Габриэле Д'Аннунцио

Собрание сочинений в 6 томах

Том 3

Франческа да Римини

Слава

Дочь Иорио

Факел под мерой

Сильнее любви

Корабль

Новеллы

Герои д’Аннунцио в истории [1]

Как известно, Франческа, дочь Гвидо Миноре да Полента, Джованни Малатеста Хромой, его братья Паоло Красивый и Малатестино Кривой, все эти герои трагедии Габриэле д’Аннунцио, — личности исторические. Можно проследить основные события их жизни по летописям XIII–XIV веков и другим документам той эпохи.

Вот что в наше время знает о них история.

Первый Малатеста, о котором сохранилась память, после родоначальника Уго (1132 г.), был Джованни, получивший в 1150 г. право гражданства в Римини. У этого Джованни был сын, тоже Джованни, человек жестокий и свирепый, который и получил от современников прозвище Malatesta В конце жизни он занимал в городе должность подеста и умер (1247 г.) властителем Пенна-Билли, Рокофреддо и Чоли (Ciola). Старший его сын, тоже Джованни, взял в жены дочь графа Солвиана, сделался родоначальником линии Сольиано — Малатеста. Второй сын — Малатеста да Веруккио, названный так потому, что жил в замке этого имени (полученном в приданое), — был отцом Джованни, Паоло и Малатестино, действующих лиц трагедии Г. д’Аннунцио.

Малатеста да Веруккио жил ровно сто лет (1212–1312 гг.), почему его называли также Столетним, и был одной из замечательных фигур своего времени. Данте упоминает о нем в своей комедии. Он стоял во главе гвельфов всей Романьи и руководил их борьбой против фамилии Парчитаде, бывшей представительницей империи. Умер он в том же Римини, где носил звания «синьора» и «народного капитана», сохранив власть до последнего вздоха и видя, что его влияние распространилось на все окрестные города. В трагедии Малатеста да Веруккио не появляется, но о нем говорится несколько раз и многие сцены как бы обвеяны его близостью.

Малатеста да Веруккио был женат трижды, и от этих браков у него было четыре сына. Старшим из них было Джованни Хромой, il Sciancato, которого звали еще Gianciotto и Lancilotto. Суровый, жестокий, желчный (может быть, по причине своего физического уродства), Джанчотто уже в двадцать лет — родился он в 1248 г. — составил себе имя как воин. Самые видные города Романьи, Марок и республик искали его услуг как народного капитана. Когда в 70-х годах равеннские Поленты, соседи Малатесты да Веруккио, просили его помощи против гибеллинских отрядов, разделявших их города и угрожавших их владениям, он послал Джанчотто. Джанчотто действительно оборонил земли Полентов от гибеллинов, и наградой ему была рука Франчески, дочери Гвидо Миноре да Полента.

Женившись на Франческе, по-видимому, в 1275 г., Джанчотто жил с ней десять лет и имел от нее ребенка, дочь Конкордию, — о чем д’Аннунцио в трагедии умалчивает. В 1285 г. Джанчотто застал жену с своим братом Паоло и убил обоих. Через два года после этого, в 1287 г., он женился вторично на Цамбразине, дочери Тибальделло де Цамбразе из Фаэнцы, вдове Тино Уголино Фантолини. От второй жены у него было пять человек детей. Умер Джанчотто в 1304 г.

Второй сын Малатесты да Веруккио, Паоло, родился в 1252 г. Даже в нотариальных актах и в папских бреве его означают прозвищем Паоло Красивый, Paolo il Bello. Его красота, видимо, поражала современников. Бенвенуто да Имола, один из ранних комментаторов Данте, говорит, что Паоло предпочитал удовольствия мира воинским трудам. Но, судя по современным хроникам, Паоло Малатеста был вполне сын своего века и красота не была его единственной доблестью. Он постоянно вмешивался в дела правления: то был занят подавлением мятежей, то завоеваниями, то начальствовал над войском, то правил как подеста. В 1280 г. он вошел как победитель в Сан-Арканджело. В 1282 г. Флоренция избрала его «народным капитаном» и «охранителем мира». Вряд ли флорентийцы XIII в. стали бы разыскивать в Романье человека изнеженного, чтобы поставить его во главе своих наемников. Впрочем, Паоло, отправившийся в Флоренцию в ноябре 1282 г., менее чем через три месяца, 1 февраля следующего года, уже просил отставки и получил «позволение отправиться домой» — lizenza di andarsene а casa.

Паоло с ранних лет был женат. В 1269 г., всего семнадцати лет от роду, он вступил в брак с Орабиле Беатриче, дочерью графа ди Гаджуоло, и имел от нее двух детей: сына Уберто и дочь Маргариту. После 1285 г., предполагаемого года его убийства, о Паоло более нет достоверных известий.

Третьим сыном Малатесты да Веруккио был Малатестино Кривой (del Occhio), которого также упоминает Данте. На вопрос Гвидо да Монтефельтро в «Аду» о судьбе Романьи, Данте дает подробный ответ, говоря между прочим: «Равенна остается тем, чем была в течение многих лет. Орел Поленты властвует в ней и еще покрывает своими крыльями Червию… Два дожа Веруккио, старый и молодой, которые так жестоко обошлись с Монтаньей, вонзают по-прежнему зубы в привычную им добычу» (Ад, XXIII). Под молодым «дожем Веруккио» Данте разумел Малатестино Кривого, и история не опровергает такого суждения. То был действительно злой пес, которого отец по временам спускал с цепи то на одного, то на другого из соседей. Позднее он присоединил к владениям Малатесты Червию и дважды вступал в Пезаро, предавая город огню и мечу.

Год рождения Малатестино точно неизвестен, д’Аннунцио изображает его моложе Паоло. Ириарте на основании неизвестных нам данных считает годом рождения Малатестино 1249-й: в таком случае он был на три года старше Паоло. Скартаццини называет Малатестино даже старшим сыном Веруккио… По смерти отца Малатестино наследовал его власть в Римини, правил пять лет и умер в 1317 г.

Его преемником был четвертый сын Малатесты да Веруккио — Пандольф, родившийся в 60-х гг. XIII в. и умерший в 1326 г.

Заметим еще, что в XIV в. власть Малатестов распространилась на большую часть Романьи и почти на всю Анкону. Но власть эта была непрочной: они постоянно должны были отстаивать свои владения с оружием в руках и нередко затевали междоусобные распри. С первых годов XV в. началось постепенное падение дома Малатесты. Понемногу Малатесты потеряли все свои города и земли, и один из последних представителей их рода, Пандольфаччо (1475–1534 гг.), почти нищий, тщетно искал помощи и поддержки у разных итальянских дворов своего времени.

Фамилия Полентов, из которой вышла Франческа, гораздо менее блестяща и оставила меньший след в истории.

Происхождение Полентов темно, имя же свое они получили от замка Поленты, стоявшего недалеко от Бертиноро. Своим богатством они обязаны торговле и разного рода промыслам, что и помогло им возвыситься в своей родной стране. Они уже были могущественны, когда в XII в. поселились в Равенне. Ревность к церкви заставила их примкнуть к партии гвельфов, и архиепископ Равеннский не раз давал членам их семейства звания своего «висконта» и «викария». Однако в Равенне, которая долгое время считалась оплотом империи, часто одерживали верх гибеллины, и тогда Полентам приходилось бежать из города.

Гвидо Миноре да Полента, по прозвищу Старик, il Vecchio, отец Франчески, также вел жизнь, полную превратностей, и несколько раз должен был спасаться бегством из Равенны. Стоя во главе гвельфов, Гвидо Миноре руководил их борьбой против фамилии Траверсари, которые в Равенне стояли во главе гибеллинов, как Парчитаде в Римини. Когда в 1275 г. гвельфы с помощью Малатесты окончательно восторжествовали в Равенне, разбив гибеллинов у Трентолы, Гвидо Миноре добился без труда, что был избран «синьором» города. Данте упоминает о гербе дома Полентов: алый орел на желтом поле.

У Гвидо Миноре да Полента было пять человек детей: три сына и две дочери; четверо из них выступают в трагедии д’Аннунцио. По смерти Гвидо Миноре (1310 г.) власть перешла к двум его сыновьям — Остазио и Ламберто, а по смерти Ламберто (1316 г.) к сыну Остазио — по имени Гвидо Новелло. Этот Гвидо Новелло, который приходился племянником Франческе, был другом и покровителем Данте в последние годы его жизни. Великий поэт нашел последнее убежище в доме Гвидо Новелло и, по одним известиям, даже скончался на его руках. Гвидо Новелло устроил Данте достойные похороны, положил его тело в мраморную гробницу и хотел воздвигнуть ему памятник, но вскоре должен был бежать из Равенны (1322 г.) и умер на чужбине.

С точностью год рождения Франчески неизвестен, но предполагают — 1260 г. Если принять эту дату, в год брака с Джанчотто ей было 15, в год смерти — 25 лет. До нас не дошло никаких современных, подлинных свидетельств о Франческе, ее наружности, характере. Все, что мы знаем о ней, сводится к рассказу «Божественной комедии» и объяснениям ее комментаторов. Но нельзя утверждать, что Данте, если он даже получил от Гвидо Новелло самые точные сведения о Франческе, не украсил их фантазией. Комментаторы же Данте свои домыслы часто основывают исключительно на стихах Комедии.

Подробнее других из комментаторов Данте на эпизоде Франчески и Паоло останавливается Боккаччо, писавший, впрочем, почти через сто лет после события (1373 г.). Вот что он рассказывает:

«Франческа была дочь мессера Гвидо Веккио да Полента, синьора Равенны и Червии. После того как была долгая и истребительная вражда между ним и синьорами Малатестами из Римини, случилось, что через верных посредников был заключен между ними мир. Этот мир, чтобы имел он больше прочности, хотелось обеим сторонам укрепить родством. Условием родства было то, что упомянутый мессер Гвидо должен был дать в супружество свою юную и прекрасную дочь, по имени мадонна Франческа, Джанни, сыну мессера Малатеста. И когда это стало известно кое-кому из друзей мессера Гвидо, один из них сказал мессеру Гвидо: „Смотрите, что вы делаете, ибо, если вы не примете никаких мер в этом сватовстве, из него выйдет нечто дурное. Вы должны знать, какова ваша дочь и какая у нее своенравная душа, и если она увидит Джанни, прежде чем брак будет совершен, ни вы, ни другие не в силах будут сделать, чтобы она согласилась взять его в мужья. Поэтому, если вам угодно, мне кажется, что вы должны держаться следующего способа: чтобы Джанни не являлся сюда сватать ее, но чтобы явился один из его братьев, который, как его заместитель, и женился бы на ней именем Джанни. Был Джанни человек очень умный, и предстояло ему по смерти отца остаться синьором; поэтому, хотя был он безобразен лицом и хром, мессер Гвидо желал его в зятья более, чем кого-либо из его братьев. Зная, что все, что его друг говорил ему, легко может случиться, мессер Гвидо приказал тайно, чтобы все совершилось так, как ему посоветовал друг“.

Поэтому в назначенное время явился в Равенну Паоло (Polo), брат Джанни, с полномочием вступить в брак с мадонной Франческой. Был Паоло красивый и привлекательный человек и в высшей степени благовоспитан. Когда он с другими благородными людьми проходил по двору в доме мессера Гвидо, одна из тамошних девушек, которая его знала, показала на него в отверстие окна мадонне Франческе, говоря ей: „Мадонна, вот тот, кто должен стать вашим мужем“. Так добрая девушка и думала; после чего мадонна Франческа тотчас отдала ему свою душу и любовь. После был заключен искусственно брачный договор, Франческа отправилась в Римини и не прежде узнала о коварстве, как когда увидела наутро после первой ночи, что встает около нее Джанни. Должно думать, что она, видя себя обманутой, возненавидела его, но поэтому она не выкинула из души уже существовавшей любви к Паоло. О том, как она после с ним сблизилась, я ничего не слышал, кроме того, что говорит поэт (Данте), и возможно, что так оно было. Но я думаю, что это скорее вымысел, образованный вокруг того, что могло случиться, ибо я не думаю, чтобы поэт мог знать, как это произошло.

Паоло и мадонна Франческа упорствовали в своей страсти и, когда Джанни отправился в одну соседнюю местность как подеста, начали проводить время вместе без всякой предосторожности. Заметив это, один из служителей Джанни отправился к нему и рассказал ему то, что знал из этого дела, пообещав ему, когда он пожелает, дать их увидеть собственными глазами. Джанни, страшно пораженный этим, тайно вернулся в Римини и тем же самым человеком, усмотревшим, что Паоло вошел в комнату мадонны Франчески, был тотчас приведен к двери в эту комнату. Он не мог войти в нее, так как она была заперта изнутри, но извне окликнул жену и стал грудью ломиться в дверь. Мадонна Франческа и Паоло узнали его, и Паоло надеялся совсем или частью скрыть свой грех, убежав немедленно через опускную дверь, через которую был проход из той комнаты в другую; он кинулся через эту опускную дверь, говоря Франческе, чтобы она пошла и отперла. Но не случилось, как он предполагал, потому что, когда он бросился вниз, пола одежды, бывшей на нем, зацепилась за железный крюк, который был в доске этого схода. Между тем Франческа уже отперла Джанни, думая, что он, не найдя Паоло, простит ее, и Джанни вошел внутрь; он вдруг заметил, что Паоло удерживает пола его одежды, и с мечом в руке бросился, чтобы убить его. А Франческа, заметив это, чтобы этого не случилось, также быстро подбежала и стала между Паоло и Джанни. Джанни уже замахнулся рукой с мечом и весь устремился с этим ударом, — и случилось то, чего он не желал бы, так как раньше меч рассек грудь Франчески, чем он приблизился к Паоло. Пораженный этим событием, Джанни, так как он любил жену больше самого себя, вырвав меч, поразил вторым ударом Паоло и убил его. Оставив, таким образом, обоих мертвыми, он немедленно уехал и вернулся к своей должности. Были потом оба любовника на следующее утро, много оплакиваемые, погребены в одной могиле».

Другие комментаторы «Божественной комедии» останавливаются несколько подробнее только на самом сближении Франчески с Паоло, пересказывая, как они читали вместе историю Ланчилотто дель Лаго. Но, в сущности, эти комментаторы только повторяют рассказ, который вложен Данте в уста самой Франчески, в «Аду»:

Однажды мы, вдвоем, для развлеченья,

Как пред любовью Ланчилотт поник,

Читали, — быв одни, без опасенья.

Не раз с моим его встречался лик,

И загорались пламенем ланиты.

Но победил нас лишь единый миг,

Когда прочли, как рыцарь знаменитый

Припал устами к радостным устам,—

Тот, с кем отныне мы навеки слиты,

К моим губам, дрожа, склонился сам.

Стал Галеотто автор книги этой…

В тот день мы дальше не читали там.[2]

Общепринято мнение, что Франческа и Паоло погибли в 1285 г. Это мнение подтверждается найденной в Пезаро каменной плитой с надписью, из которой следует, что Джанчотто Малатеста занимал в этом городе в 1285 г. должность подеста. Однако некоторые именно на основании этого свидетельства утверждают, что Франческа была убита не в Римини, а в Пезаро. Наконец, есть еще мнение, что трагедия свершилась в 1289 г. в Сан-Арканджело, где жил тогда Джанчотто.

Трагическая судьба Франчески и Паоло послужила сюжетом для длинного ряда драматических произведений (Сильвио Пеллико, Уланда, Грейфа, Марион Крауффорд, Стеферена Филипса и др.). Габриэле д’Аннунцио в отличие от своих предшественников постарался как можно ближе держаться исторических свидетельств и быть верным исторической правде. В ходе действия он почти рабски следует за рассказом Боккаччо, иногда в своих ремарках слово в слово повторяя его слова. Обстановка и вставочные эпизоды верно воспроизводят особенности жизни XIII в. Диалог полон намеками на тогдашние события и тогдашних деятелей. Даже в языке своей трагедии д’Аннунцио охотно пользуется старинными, вышедшими из употребления формами и оборотами треченто. Некоторые критики склонны даже думать, что избыток бытовых и исторических подробностей составляет главный недостаток трагедии.

«Франческа да Римини» д’Аннунцио появилась в 1902 г. и тогда же была поставлена на сцене, впрочем, без особого успеха.

На русский язык «Франческа да Римини» была переведена дважды: Г. П. Морозовым — прозой (СПб., 1903) и г-жой В. Корзухиной — подобием стихов (СПб., 1908). Оба перевода крайне неточны и совершенно не передают формы подлинника, что и оправдывает новую попытку передать эту трагедию на русский язык.[3]

Валерий Брюсов

ФРАНЧЕСКА ДА РИМИНИ

Пьеса

Перевод В. Брюсова и В. Иванова

Божественной Элеоноре Дузэ посвящает автор

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Дети Гвидо Миноре да Полента:

Остазио.

Баннино.

Франческа.

Самаритана.

Служанки при Франческе:

Бианкофиоре.

Альда.

Гарсенда.

Альтикиара.

Адонелла.

Раба.

Люди Гвидо:

Сер Тольдо Берарденго.

Аспинелло Арсенди.

Вивиано де Вивии.

Бертрандо Луро.

Стрелок.

Дети Малатесты да Веруккио:

Джованни Хромой, по прозвищу Джанчотто.

Паоло Красивый.

Малатестино Кривой.

Люди Малатесты:

Оддо далле Каминато.

Фосколо д’Юльнано.

Башенник.

Стрелки и лучники.

Купец.

Мальчик.

Врач.

Жонглер.

Астролог.

Музыканты.

Факельщики.

Действие — в Равенне, в доме Полентанов; в Римини, в доме Малатестов.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Открывается двор в доме Полентанов, смежный с садом, который сверкает сквозь отверстия мраморной ажурной ограды. К ограде наверху примыкает терраса; справа она сообщается с жилыми комнатами, а спереди она открыта на обе стороны и поддержана двумя рядами колонок. Слева с нее спускается лестница, ведущая ко входу в сад. В глубине большая дверь и низкое окно с железной решеткой; через него виден ряд арок, окружающих другой, более обширный двор. Возле лестницы византийская гробница, без крышки, наполненная землей, как ваза для цветов, в ней цветут алые розы.

Сцена I

Видны девушки, которые идут по террасе и спускаются вниз по лестнице, с любопытством указывая друг другу на жонглера, у которого на боку висит виола, а в руках старая романьуола.

Альда

Жонглер! О-э, жонглер!

Гарсенда

Адонелла, Адонелла, пришел жонглер!

Бианкофьоре,

пришел жонглер. Он на дворе.

Адонелла

А разве были отперты ворота?

Бианкофиоре

Пусть он споет нам.

Альда

Эй, скажи: ты — Джанни?

Жонглер

Любезные девицы…

Альда

Ты — тот Джанни,

что из Болоньи должен был прийти?

Джан Фиго?

Гарсенда

Иль Горделло из Феррары?

Жонглер

Мадонны…

Адонелла

По двору чего ты ищешь?

Жонглер

Иду по запаху.

Бианкофиоре

Мы из лаванды

здесь гоним масло и готовим нард.

Жонглер

Но я ведь не приказчик из аптеки.

Альтикиара

А мы дадим тебе пучок лаванды, когда ты

Нам споешь…

Гарсенда

Но посмотри, как он устал.

Жонглер

Мадонны, есть у вас…

Бианкофиоре

Есть, есть и целые корзины.

Адонелла

Больше!

мешки, лари и сундуки. Мадонна

Франческа будет красоту свою

весь год купать в лавандном чистом масле.

Жонглер

Я думал, что придется в доме Гвидо

услышать запах крови.

Альда

Запах крови

проклятых Траверсари? Ты услышишь

его на площади!

Все

Смерть Траверсари!

Жонглер

Ай-ай. Тирли-бирли. Беги кто может.

Воробушки вдруг коршунами стали.

Смех звенит на лестнице среди сверкания двурогих головных уборов.

Все

Хватайте гибеллина!

Жонглер

Тише. Тише.

Час не ровен, услышит арбалетчик,

и быстро в брюхо мне копьем уметит,

что и застрянет там по смерть мою.

Альда

И ты клянешься, что ты — гвельф.

Жонглер

Клянусь

святым Меркуриалом ди Форли

(тем самым, что стоит на колокольне

Фельтрано), я такой же точно гвельф,

как Малатеста да Веруккио.

Гарсенда

Прекрасно, ты спасен. Иди сюда.

Ты можешь нюхать.

Жонглер

Нюхать? Где ж жаркое?

Ну ладно. Коль я пес, так вы суки.

Понюхаем.

Становится на четвереньки на землю по-собачьи и делает вид, что обнюхивает девушек.

Гарсенда

Ах, скверный пес!

Альда

Негодный!

Альтикиара

Блудливый пес. Вот я тебя.

Жонглер

Ай, ай,

Вы мне попортите мою виолу,

смычок сломаете.

Адонелла

Вот мы тебя!

Гарсенда

Вот!

Бианкофиоре

Вот еще!

Жонглер

Ну, все пылают! Жаль,

не знаю, кто из вас погорячее

Все, хохоча, бьют его кулаками по спине. Так как жонглер все не встает с четверенек и продолжает нюхать, прыгая между девушек, они перестают его бить и начинают танцевать вокруг него, потрясая благоуханными одеждами.

Бианкофиоре

Давайте хороводом танцевать!

Адонелла

Веет лаванда,

Чу! замечай!

Альтикиара

Плясать отрадно

в месяц май!

Бианкофиоре

Расцвела лаванда

дикая во льну!

Альда

Что ты смотришь жадно

на цветок в саду!

Альтикиара

Расцвела лаванда,

только где же сад?

Адонелла

Чуешь ли лаванду?

Слышишь ли нард?

Все

Лававда! Лаванда! Лаванда!

Гарсенда

У меня в рубашке дикая лаванда!

Милый! Милый! Милый! Как плясать отрадно!

Все

Пляшем! Пляшем! Пляшем!

Адонелла

Милый! Милый! Милый!

Ближе! Ближе! Ближе!

Ах, как быть мне в мае?

От любви я умираю!

Все

В мае! В мае! В мае!

Жонглер

(вставая и пытаясь схватить)

Ах, тирли-бирли!

Если хоть одну поймаю…

Со смехом и визгом девушки спасаются на лестницу; потом останавливаются, задыхаясь от веселья.

Альда

(насмешливо)

Ну, ты не гончий пес.

Гарсенда

Куда! Заморыш.

Признайся, бедненький жонглер: тебе

хотелось бы поесть, а не играть.

Жонглер

(почесывая горло)

Ну, может быть. Давно я не был сыт,

а запахами голод не прогонишь.

Гарсенда

Тогда… к архиепископу ступай,

он — генуэзец и обжора первый.

А это дом Поленты.

Жонглер

Ах, желтушка с черной чемерицей!

В мире нету столько имбиря,

Боже, упаси!

сколько здесь у вас увидел я,

Боже, упаси!

Гарсенда

А ты нам хотел продать имбирь.

Думал одурачить — сам попался.

Бианкофиоре

Пляши, жонглер.

Альда

Пой, жонглер.

Жонглер

(оправляя свои лохмотья)

Порядком же меня вы потрепали!

Ну что я за несчастный в жизни! Нет ли у вас…

Гарсенда

Чего? Кусочка сала?

Жонглер

Нет,

мне б красного немного.

Адонелла

Ты шутить?

Эй, будем осторожны!

Бианкофиоре

Но ты кто?

Ты — Джанни?

Альтикиара

Ах, посмотрите на его одежду,

его кафтан дерется с сапогами!

Гарсенда

Скажи: ты тот Джан Фиго из Болоньи?

Бианкофиоре

Он из Болоньи, без монет болонских!

Альда

Наверно, он из ламбертаццев будет!

Гарсенда

Плохое племя!

Альда

И не раз срамилось!

Альтикиара

Ты, верно, потерял свои владенья?

Гарсенда

В одних штанах он спасся, Адонелла!

Жонглер

А вы и те с меня стащить хотели.

Адонелла

Да посмотрись, несчастный, в зеркало!

Ты согнут, словно лук на самостреле.

Бианкофиоре

Спой песню про падение

Болоньи, как полонили Энцо короля.

Гарсенда

А я вам говорю: он из Феррары.

Жонглер

Я из Феррары, я и из Болоньи.

Гарсенда

Не ты ли из Болоньи вез в Феррару

Гизолабеллу де Каччанимичи

к маркизу ди Опиццо?

Жонглер

Я, конечно!

Гарсенда

Не ты ль сосватал и сестру маркиза

с тем богачом, судьею из Галлуры,

который сам слабенек был немножко,

да взял в подмогу дюжего слугу?

Жонглер

(кричит нетерпеливо)

И то был я и получил в награду…

Альда

Кость?

Адонелла

Два каштана?

Бианкофиоре

Три пустых ореха?

Альтикиара

Кочерыжку?

Гарсенда

Пару раковин и желудь?

Жонглер

Ошиблись: вот одежду из ирландской саржи…

вернее — из пурпурного стамета…

иль нет — из бархатного кармазина

с опушкою из беличьего меха!

Гарсенда

(Альтикиаре)

А посмотри, что у него в руках.

Альтикиара

Что, старый плащ?

Гарсенда

Да нет, романьуола.

Альда

Так, значит, ты Горделло, а не Фиго.

Адонелла

Он — жид.

Бианкофиоре

Старьевщик от ворот Сизийских.

Альтикиара

Скажи, что продаешь: тряпье иль песни?

Адонелла

Ты что принес нам: ветошь иль сирвенты?

Жонглер

Ах я несчастный! Думал, что пришел

я в дом Поленты, а попал к нему на птичник!

Гарсенда

Ну не плачь! Мы только рады,

тебе, насмешник бравый, показав,

что девушки равеннские не промах

острить.

Жонглер

Да и пихаться.

Альда

Что такое?

Адонелла

Не хочешь ли, пихнем еще?

Бианкофиоре

Нет, Альда,

пусть он споет.

Гарсенда

Да видишь, Адонелла,

что за виола у него? как будто

большая тыква — с этой рукоятью

и этим пузом! Деки некрасивы,

подставки нет, нет ни ладов, ни баса.

И если он залает, то она

завоет! Эх! Бренчи на рибекине,

смычок не для тебя.

Бианкофиоре

Ну, Мона Берта,

не будет ли шутить? Сейчас посмотрим,

умеет ли он петь. Эй, живо! живо!

Хорошенькую песенку нам спой.

Не знаешь ли ты песен трубадура

Нотаро да Лентино? Ах, мадонна

Франческа знает из него одну,

прелестную: «Меня любовь пленила».

Ты не поешь ее?

Жонглер

Спою, когда вы

дадите мне немного красного.

Альтикиара

Да что ты хочешь с этим самым красным?

Адонелла

Вниманье! Берегитесь!

Жонглер

Мне б хотелось,

чтоб починили мне вы это платье.

Альтикиара

Вот, на тебе! Так ты намерен красным

чинить свою романьуолу?

Жонглер

Если б

угодно было вам мне оказать

такую милость! Вот дыра на груди

и вот на локте. Это все. Найдется

у вас два лоскута?

Альтикиара

Еще бы нет!

И мы починим, если будешь петь.

Но эхо новое: романьуола

и пурпур.

Жонглер

Я все новое люблю,

и сам я нов. Но на пути сюда

уж подлинно я новое увидел:

я встретил человека, мили за две;

он был с железной головой, с ногами

из дерева и говорил плечами.

Бианкофиоре

Ого! Вот это — новое взаправду!

Ну, объясни.

Адонелла

Вниманье! Берегитесь!

Жонглер

И объясню. Я встретил человека

в большом железном шлеме; шел он в лес

за шишками, и был он на ходулях,

Когда ж его спросил я, не видал ли

он спутника, ушедшего вперед,—

так он в ответ пожал плечами…

Бианкофиоре

(пренебрежительно)

Что ж,

ты прав.

Жонглер

Вот тем-то я и нов, что правду

за шутки продаю. Тирли-бирли!

Так сделайте, о чем я вас прошу!

Когда ж исполните, то очень скоро,

Узнав причину, скажете: Джан Фиго…

Гарсенда

Ага! Проговорился!

Все

Он — Джан Фиго!

Жонглер

Вы скажете: Джан Фиго столь же мудр,

как Динадам, царевич орбеландский,

что мудрым был, затем что не влюблялся.

Альтикиара

Довольно шуток, время и за песни.

Бианкофиоре

«Приходит время славе…» Ты не знаешь

стихов прекрасных Энцо короля?

Болонцами разбитый, взятый в плен,

в железную он был посажен клетку

и умер там, слагая песни скорби.

Тому теперь шесть лет, но все я помню:

«Приходит время славе и паденью,

Приходит время слову и молчанью…»

Адонелла

Нет-нет, Джан Фиго, спой нам канцонетту,

что Иоанн, король иерусалимский,

сложил: «Я за цветок страны родимой…»

Гарсенда

Нет, лучше — Федериго короля:

ту, развеселую, — ее мадонна

Франческа знает, цвет Равенны нашей.

Ее король сложил, когда влюблен был

в прелестнейшую девушку из дома

Бриеннов, ту, что из страны далекой

его супруга привезла с собой;

его ж супругой, Швабской королевой,

была дочь Иоанна короля.

Она, прожив недолго, умерла;

а Федериго, овдовев, женился

вновь, Генриха английского сестру

взяв в жены, — девушку, как и мадонна

Франческа, в музыке и в разговорах

искусную; и вот сыграли свадьбу;

и новобрачная весь этот день

и всю ту ночь лишь пела да играла;

и вот…

Бианкофиоре закрывает ей рот рукою.

Жонглер

Ну болтовня! Ах, бедный Энцо!

Здесь времени не будет помолчать.

Куда же ты свои товары денешь,

Джан Фиго, милый? Лепет, ропот, говор!

На пару слов тебе в ответ пять сотен!

Альтикиара

Послушайся меня, жонглер. Оставь

в могиле короля покойного и спой:

«Мама, мама, дай мне мужа».

«Дочечка, зачем?»

«Чтоб меня он ласково…»

Альда

Вот старина! Послушайся меня,

жонглер, и спой…

Альтикиара

И спой нам:

«Монна Лапа

наливает, наливает…»

Альда

Нет!

Альтикиара

Так эту: «Раковинка ты моя,

полюбила тебя я…»

Альда

Молчи ты!

Альтикиара

Так эту: «Семь возлюбленных у ней

для семи недельных дней!»

Альда

Молчи же!

Альтикиара

Иль эту: «Подбодритеся, мадонна!

к вам я с доброй вестью!»

Альда

Да молчи же!

Закрой ей, Бьанкофьоре, рот. Послушай

меня, жонглер. Все эти песни стары.

Адонелла

Есть новый трубадур в Болонье. Ты

его, конечно, слышал. В новом стиле

поет он песни. А зовут его

сер Гвидо… Гвидо… Гвидо… ди…

Жонглер

Ди Гвиницелло. Он бежал в Верону

за ламбертаццами — и умирает.

Альда

Пусть умирает! Он же гибеллин.

Пускай он новых рифм в аду поищет.

Послушай, друг, ты лучше расскажи нам

историю о рыцарях.

Бианкофиоре

Да! Да!

про Круглый стол! про все их приключенья!

и про любовь Изольды белокудрой!

Жонглер

Я знаю все истории о всех

великих рыцарях и приключеньях,

свершавшихся при короле Артуре,

особенно я знаю о мессере

Тристане, о мессере Ланчелоте

и о мессере Прицивалле Галльском,

попробовавшем Господа Христа

пречистой крови; также знаю я

о Галеассо, о Гальвано и

о многих и о многих — все романы!

Альда

А о Джиневре?

Адонелла

Ну, твоя удача!

Мы скажем о тебе, жонглер, мадонне

Франческе (так ведь, Альда?), а она

так любит песни, что тебя наверно

богато одарит.

Жонглер

И даст задаток

Адонелла

Какой задаток?

Жонглер

Красного сукна

два лоскута.

Адонелла

Получишь много больше:

богатые дары; она ж — невеста,

просватана отцом за Малатесту,

и мы готовим свадьбу.

Бианкофиоре

А теперь

рассказывай. Мы все — единый слух.

«Приходит время слушать», — пел король.

Все собираются и устремляются к жонглеру, который начинает вступление.

Жонглер

Как к королю Артуру послан был

Морганой щит, который предвещал

любовь Тристана к молодой Изольде.

Что совершилось меж прекрасной дамой

и рыцарем прекраснейшим на свете?

Как выпили Изольда и Тристан

напиток тот, что назначала Лотта

для Марко короля и для Изольды?

И как напиток тот непобедимый

влюбленных двух привел к единой смерти?

Девушки слушают. Жонглер играет на виоле прелюдию и поет.

«И вот, едва заря зарделась, Марко

король встает и доблестный Тристан».

Голос Остазио

(из глубины)

Скажите апулийцу,

мошеннику, что я

себе помою руки

в его крови проклятой!

Альда

Мессер Остазио…

Гарсенда

Скорей! скорей!

Группа слушательниц быстро рассеивается. Со смехом и криком они бегут по лестнице, пробегают по террасе и исчезают.

Жонглер

Ах, бедная моя романьуола!

Припомните: два красных лоскута!

Альтикиара

(наклоняясь через перила террасы)

Сюда же через час вернись: исполним.

Уходит.

Сцена II

Через большие ворота в глубине входит Остазио да Полента в сопровождении сера Тольдо Берарденго.

Остазио

(схватывая испуганного жонглера)

Ты что здесь делаешь, мошенник, а?

С кем говорил ты? С девушками?

Как

сюда попал? Да отвечай же! Ты

из свиты Малатесты? Отвечай!

Жонглер

Вы слишком давите меня, синьор.

Ай!

Остазио

Ты из свиты Паоло? Ну, живо!

Жонглер

Синьор мой, нет.

Остазио

Ты лжешь!

Жонглер

Синьор мой, нет.

Остазио

Ты с девушками говорил про что?

Про Паоло, конечно?! Отвечай.

Жонглер

Ах нет, синьор мой, — только о Тристане.

Остазио

Ты дважды надо мной не посмеешься!

Такого покажу тебе Тристана

однажды навсегда, бездельник дерзкий!

Жонглер

Ай, ай! Синьор мой, что тебе я сделал?

Я пел кантату

про Круглый стол,

а девушки просили рассказать им

историю о рыцарях. Ведь я —

жонглер, от голода пою и думал,

что голод мой получит в доме Гвидо

Великолепного не только палки,

а что-нибудь получше. Лошадей

я не имею, и пришел пешком

из замка Кальболи, где заперся

мессер Риниери с добрым кругом

из семисот молодчиков…

Остазио

Так ты

из Кальболи?

Жонглер

Конечно, мой синьор!

Остазио

А может быть, ты был и в Римини

у Малатесты?

Жонглер

Никогда, синьор мой!

Остазио

Так, значит, ты не знаешь Паоло,

По прозвищу Красавца, кто так любит

жонглеров собирать и с ними петь?

Жонглер

К несчастью, я его совсем не знаю,

но я иду к нему, — и если встречу,

так от него уж больше не отстану.

Да здравствует мессер Паоло!

Хочет бежать поспешно. Остазио снова схватывает его и зовет стрелка, стоящего на страже на втором дворе.

Остазио

Джакомелло!

Жонглер

Что ж я сделал?

Остазио

Слишком много

болтаешь.

Жонглер

Я-то — нем, а это голод

во мне болтает. Сделайте моей

темницей — кухню, стану тих, как масло.

Остазио

Молчи, болван. Ты, Джакомелло, мне

за болтуна ответишь. Рот заткни

ему получше.

Жонглер

Жирным пирожком.

Остазио

Нет, лучше кулаком.

Жонглер

(которого стрелок тащит)

Когда мадонна

Франческа все узнает, что со мной…

Я должен петь на свадьбе у нее…

Уходит.

Да здравствует мессер Паоло!

Сцена III

Гневный и подозрительный сын Гвидо влечет нотариуса к гробнице.

Остазио

Жонглеры и придворные — чума

Романьи! хуже гибеллинской дряни!

По свету ходят бабьи языки;

все знают, обо всем болтают, слухи

и сплетни переносят! вечно уши

у них подставлены ко всяким тайнам!

Откуда б знать, что наш святейший ритор

в связи с женою Лицьо да Вальбоны?

Иль то, что Риниер да Кальболи

пособие добыл от джеремеев?

Мерзавец с девушками здесь болтал…

А ну — будь он жонглером Малатесты?

Франческа все про Паоло узнала б,

и прахом стала б хитрость та, что вы

искусно так изобрели, сер Тольдо!

Сер Тольдо

Он был одет так бедно, что навряд ли

мог быть из свиты Паоло, который

с таким народом щедр. Но хорошо

вы сделали, ему заткнувши рот.

Случается нередко этим людям

бывать угадчиками, ремесло

у астрологов отбивая.

Остазио

Правда.

И кипрская рабыня, что моей

сестре так дорога, мне не по вкусу;

она гадалка тоже; мне известно,

что сны она толкует. Дня уж три

я вижу, что сестра моя тоскует,

задумчива, как будто ей приснился

какой-то сон дурной… Еще вчера

я слышал, как она вздыхала тяжко,

как будто у нее на сердце тяжесть,

а ей Самаритана говорила:

«Сестрица, что с тобой, о чем ты плачешь?»

Сер Тольдо

Мессер Остазио, теперь ведь май!

Остазио

Не будет нам покоя, прежде чем

мы свадьбы не сыграем. Я боюсь,

Сер Тольдо, чтоб не вышло дело худо.

Сер Тольдо

Должны вы знать свою сестру; она

душой строптива. Ежели Джанчотто,

хромающего, неуклюжего,

с глазами демона, она увидит

до подписанья брачного контракта,—

так ни отец, ни вы, ни я, никто

ее не приневолит признавать

его своим супругом, хоть бы мы

приставили ей прямо к горлу меч

иль за волосы потащили в церковь

ее по улицам Равенны!

Остазио

Слишком знаю,

Сер Тольдо! Мой отец в кормилицы

ей дал клинок, чудеснейшей закалки,

который выкупал в крови Чезены,

когда был подеста.

Сер Тольдо

Так если впрямь вы

хотите породниться с Малатестой,

другого способа вы не найдете,

как мой. И так как Паоло явился

к нам представителем Джанчотто с правом

вопрос решить о браке, то немедля,

мне кажется, должны вы приступить

и к свадьбе, чтоб потом дышать спокойно.

Ведь Паоло красив, изящен, это

приманка тонкая; но так легко

узнать, что он женат: давно ли вы,

боясь молвы, жонглера засадили?

Остазио

Вы правы, медлить нам нельзя, сер Тольдо.

Сегодня вечером отец вернется,

и завтра будет все готово.

Сер Тольдо

Дельно,

мессер Остазио.

Остазио

А как же… после?

Сер Тольдо

Ну, если дело повести умно

и с соблюденьем тайны, то мадонна

Франческа об обмане разузнает

не ранее как в Римини, когда

наутро после свадьбы

она увидит рядом…

Остазио

(смущенный)

Какая месть жестокая…

Сер Тольдо

…она увидит рядом

лицо Джанчотто.

Остазио

Она — прекрасна!

И мы ей отомстим за красоту?

Как будто бы за то, что оскорбила

она наш дом, родившись, как цветок

среди железа? Отдадим ее

Хромцу за помощь в сотню молодцов!

Да ведь она одна

Романьи целой стоит! Врешь, писец!

Как ты помыслил этот низкий торг

внушить отцу? Я не хочу. Ты слышишь?

Сер Тольдо

Мессер Остазио, какой тарантул

вас укусил? Во всей Романье, право,

нет лучшего родства.

Остазио

Чем Малатесты?

они к тому же да Веруккио?

Мы через брак получим пол-Романьи,

Чезену, Червию, Форли, Фаэнцу

и Чивителлу… сотню пехотинцев,

чтоб оттеснить проклятых траверсарцев…

Не велика подмога!

А Довадоля? Джелло? Монтагуто?

Кто нам их передаст? Джанчотто?

Да что такое он? Подумать только,

что старая собака, траверсарка,

по смерти папского племянника

вторично вышла замуж, за кого же?

За сына короля венгерского, Андрея!

Сер Тольдо

А вам-то что до королей венгерских?

Остазио

Да нам приходится возиться с этим

проклятым апулийцем, Гульемотто,

что заявляет, будто он законный

наследник Траверсари!

И нам не одолеть его, конечно,

той сотней пехотинцев; он вернется,

когда получит помощь от Фольяни.

На что ж нам Малатеста?

Сер Тольдо

Малатеста

теперь сильнейший гвельф во всей Романье;

он ревностнейший защитник церкви; папа

к нему благоволит; король его

викарием Флоренции назначил;

и, наконец, он ловкий полководец!

Остазио

Нотариус! да перестаньте! Гвидо

ди Монтефельтро все ж разбил его

у моста Проколо; а Гульельмино

де Пацци славно отогнал его

от Реверсано и его принудил

Чезену сдать!

Сер Тольдо

Ну а его победа

у Колле ди Вальдельса,

где он убил Сальвани Провенцана?

Иль вспомните, как он в Анконитане

взял графа Гвидо в плен со всем отрядом

и в Римини привел. Иль то, как он

перехватил письмо от Бальдуина

к Манфреду? Ах, мессер Остазио,

не гвельфская у вас как будто память!

Остазио

Ну, если дьявол мне помочь захочет,

чтоб в корне истребить рабы Паскветты

и апулийца ненавистный дух,—

нотариус, я дьяволу отдамся!

Сер Тольдо

Ага! я понял наконец:

вас укусил тарантул апулийский.

Остазио

Однажды император (Бог подаст

ему за то глоток воды в аду!)

породу эту истребил совсем,

швырнув Аику Траверсари в печь.

Но вот потом является в Равенну

с своим возлюбленным раба Паскветта

и заявляет: «Я — Аика!»

Находится такой архиепископ,

что объявил наследницей законной

бродягу и своей инвеститурой

ее синьорой сделал. И теперь

мерзавец муж ее, простой разбойник,

стал во главе всех гибеллинов против

Полентов! О, сер Тольдо, мы ведем

войну с Гульельмом, незаконным сыном

простого пастуха! Вы это знали?

Сер Тольдо

Но вы его прогнали от Равенны.

Остазио

Не с помощью ль пехоты Малатесты?

Сер Тольдо

Мессере! Право, вы неблагодарны.

В два дня Джанчотто сокрушил преграды

на всех дорогах; между Сан-Агатой

и воротами Сан-Маманте он

разбил отряды Анастаджи; между

Сан-Симоне и воротами Сан-

Витторе он балестрами разрушил

все тайные засады. Никогда

себя он не щадил, но появлялся

везде с щитом в одной руке,

в другой с большим мечом всегда бросался в сечу

на пегой лошади своей, на этом

животном диком,

врагам пощады не дававшем, так что

всегда бывало под его ногами

с десяток человек! Стефан Сибальдо,

его приближенный, мне говорил,

что любо видеть, как Хромец дерется,—

поистине великий мастер боя!

Остазио

Сер Тольдо! верно, вы с Джанчотто в доле!

Поете лучше вы, чем трубадуры

о паладинах Карла

Великого с великой бородой!

За похвалы вам сколько заплатили?

Сер Тольдо

Тарантул апулийский есть особый

род паука и чудеса свершает

с укушенными им. Итак, уж я

не тот мудрец, каким я был недавно!

Но только вспомните, что Малатесты

с позором не мирились никогда,

Джанчотто же узнал, где дверь в Равенну…

А впрочем, можете сестру вы выдать

за принца королевского

иль хоть за дожа

венецианского!

Остазио

(задумчиво)

О, как она достойна царства!

О, как она прекрасна!

Нет, то не меч, но взгляд ее очей,

когда она глядит! Вчера, я помню,

она спросила: «За кого меня

вы выдаете?» Ах, когда она

идет, и волосы ее спадают

до пояса иль до колен могучих

(она сильна, хоть и бледна лицом!)

и головой она тихонько водит,

ах, в эти минуты,

такая радость смотреть на нее,

словно видишь знамена под ветром.

когда могучее войско

идет на приступ

богатого города!

В такие минуты

кажется мне, что в руке у нее

орел Поленты

и вот-вот она его спустит,

как ястреба,

на добычу!

Она вчера спросила: «За кого

меня вы выдаете?» Ах, кто в силах

ее убить!

Сер Тольдо

Так выдайте ее

за короля венгерскаго или лучше

за императора Палеолога.

Остазио

Сер Тольдо, замолчите! Я сегодня

не очень терпелив.

Голос Баннино

Остазио!

Остазио!

Остазио

Ба! так и есть: Баннино!

Наш выблядок бежит, разинув рот

и задыхаясь. Это я и знал.

Сцена IV

В воротах в глубине появляется Баннино, с непокрытой головой, задыхающийся, как беглец, а с ним Аспинелло Арсенди, Вивиано де Вивии, Бертрандо Луро, покрытые кровью и пылью.

Баннино

Остазио! форлийцы захватили

под Червией обозы с солью; стражу

избили и разграбили припасы.

Остазио

(рычит)

Так я и знал. Но ты-то уцелел!

Аспинелло

Отряды гибеллинов из Болоньи,

Фаэнцы и Форли по всей земле

упорно рыщут, все опустошая

пожаром и мечом.

Остазио

О, Господи!

Вот вести добрые для твоего

наместника!

Вивиано

Они сожгли Валькапру,

Пьянетто, Монтевеккио. Сожгли,

у Лицьо да Вальбоны,

Бизерну, Страбатенцу.

У графа Гуго

да Черфуньяно разорили земли

Ронтаны и Кварменто.

Остазио

Боже правый!

Вот вести добрые для слуг твоих!

Бертрано

Гвидо ди Монтефельтро

с баллистами идет на Кальболи,

и крепости не устоять!

Остазио

Еще!

О, Господи! Хвала тебе еще!

Вивиано

Скарпетта дельи Орделаффи был

с форлийцами.

Баннино

Они избили стражу,

разграбили обоз и увели

быков и лошадей; они убили

немало молодцов и Мальвичино

да Лоццо, а Пагано Коффо взяли…

все прочие бежали в беспорядке

по направленью к морю…

Остазио

Ты ж — к земле,

Поводья бросив! Это я и знал!

Заранее я это знал.

А где твой меч? Его и шлем ты бросил!

«Беги кто может!» — вот твой бранный клич!

Баннино

Свой меч сломал я, нанося удары.

На нас напало триста человек,

а может быть, и больше. Аспинелло,

Бертрандо, говорите! Вивиани,

скажите, хорошо ли я сражался?

За мной гналось не меньше двадцати,

меня схватить желавших, но сквозь мясо

и кости проложил себе я путь

вот этою рукой. Да говорите ж!

Остазио

Они не могут отвечать, ты видишь,

стараясь кровь остановить и пыль

с лица стереть, а на тебе пятна нет:

и нарукавники, и панцирь твой

блестят, как новые. Твои враги,

должно быть, были не в ударе нынче.

Царапины нет на лице твоем,

о, воин несравненный на словах!

Три воина, сняв с себя остатки доспехов и отерев кровь и пыль, удаляются.

Баннино

Остазио, Остазио, довольно!

Остазио

Я это знал заранее, смеялся,

когда отец тебя назначил в стражу,

и говорил: «Пусть Червии епископ

священным посохом его хранит.

но быть равеннцам этот раз без соли!»

Ошибся ль я? Ступай, ступай, Баннино,

режь заячьи печенки — ястребам на корм.

Баннино

А ты бы лучше помолчал.

Пока я был в сраженье, ты что делал?

С нотариусом сделки заключал?

Остазио

Обозный предводитель, не забудь,

что ежели форлийцы не сумели

тебя догнать, так я-то догоню!

Баннино

Предательством, как то тебе привычно!

Остазио

Я постараюсь, чтоб на этот раз

ты с жалобой к отцу не побежал.

Сер Тольдо

Довольно. Успокойтесь.

Баннино

Я к отцу

пошел бы — рассказать ему, что знаю.

Остазио

А что ты знаешь!

Баннино

Ну, ты понял.

Сер Тольдо

Будет!

Вы — братья.

Остазио

Нет, он из гнезда другого.

Сер Тольдо

Мессер Остазио, ведь он ребенок.

Остазио

Ну говори, когда хоть языком

умеешь ты сражаться.

Баннино

Нет. Ты понял.

Я больше не скажу.

Остазио

Ну, вылей желчь.

окрасившую все лицо твое,

не то тебя я стисну, словно мякиш.

Баннино

Остазио, я не умею так

желчь выливать, как ты, рукой спокойной,

лить чистое вино.

Остазио

Вино? какое?

Баннино

Какое? чистое вино!

Остазио

Проклятый,

остерегись!

Баннино

Однажды наш отец

был болен. Сколько ласк ему

ты расточал, сыночек нежный. Понял?

Я знаю все, что ты, и да отсохнет

рука твоя!

Остазио

А бабья клевета!

А выблядок! пришел твой день последний!

Из боя бегство не спасло тебя!

Выхватывает меч и бросается на Баннино, который прыжком спасается от удара. Остазио хочет настигнуть его. Сер Тольдо его старается удержать.

Сер Тольдо

Мессер Остазио, что вы хотите

свершить? Оставьте, это брат ваш, брат!

Что делаете вы?

Раба появляется на террасе и наблюдает.

Баннино

(в ужасе)

Отец, на помощь!

Сестра! Франческа! помогите! Нет,

ты не убьешь меня! о подлый! подлый!

Остазио! пощады! не скажу…

Видя оружие у своего горла, падает на колени.

То не был яд…

Три воина прибегают без лат и без оружия.

Я не скажу! Прости!

А!

Остазио разит его в щеку. Баннино падает без чувств.

Остазио

Ничего. О, ничего.

Наклоняется и рассматривает упавшего.

Пустяк.

Я кожу ободрал ему слегка

и не в опасном месте. Не из гнева.

Я ткнул его немного, чтобы он

привык к железу, не боялся боя,

чтоб не терял меча и шлема в бегстве,

поводья бросив в час, когда ему

сражаться должно против гибеллинов.

Три воина поднимают бесчувственного Баннино.

Снести его к маэстро Габбадео,

пусть остановит жил кровотеченье

он солью из Червийских солеварен.

Глядит, как несут раненого. Запирает большие ворота, которые гремят. С террасы раба безмолвно исчезает.

Идем, Сер Тольдо.

Сер Тольдо

А мессер Гвидо

что скажет, возвратясь?

Остазио

Отец мой слишком

балует этого ублюдка.

Нахмурясь, смотрит в землю.

Он

гнезда другого, высижен сорокой,

а не орлицей. Слышали, что он

болтал здесь… о вине каком-то…

Мрачно, после молчания.

Был

у нас слуга подкуплен Анастаджи…

Да охранит Всевышний от измены

отца и дом наш.

Сер Тольдо

Также и мадонну

Франческу?

Остазио

Нет, пусть за Хромца выходит.

Сер Тольдо

Ну, в добрый час.

Остазио

Большое дело — месть!

Прольется в мире несколько слезинок,

быть может, если Бог позволит, горших,

чем соль из всех Червийских солеварен!

Идем, сер Тольдо. Паоло нас ждет.

Оба выходят.

Сцена V

Раба вновь появляется на террасе, неся ведро и губку. Безмолвно, босиком спускается с лестницы. Рассматривает пятна крови на площадке и становится на колени, чтобы смыть их. Из верхних комнат слышится пение девушек, пока раба занята своим делом.

Хор девушек

Кто полюбил, узнает

(Ах, горе! сердце все в огне),

Как сушит, как сжигает

Любовь… О, горе мне!

Видно, как из комнат выходят и идут по террасе Франческа и Самаритана, рядом, обвив руками стан одна другой. Хор девушек следует за ними, неся прялки с разноцветной пряжей. Все останавливаются на светлой террасе и стоят как бы на хорах для певцов, в то время как две сестры спускаются по лестнице ко входу в сад. Раба, вымыв пятна крови и желая скрыть следы приключения, быстро выливает на куртину роз окровавленную воду из своего ведра.

Франческа

(приостанавливаясь на лестнице)

Им петь велит любовь.

Она откидывает немного назад голову, как бы уступая веянью мелодии, легкой и трепетной.

Хор девушек

Как мучит беспощадно

Сердца на медленном огне…

Франческа

Они как бы пьяны благоуханьем.

Ты разве их не слышишь? В грустной песне

они поют о высшей радости!

Она отымает от стана сестры свою руку и несколько отстраняется от нее, как бы затем, чтобы от нее отделиться, и продолжает стоять, между тем как та спускается в сад.

Хор девушек

Удел мой безотрадный —

Любовь… О, горе мне!

Франческа

(погруженная в себя)

Как текучие воды,

что льются и льются,

неприметные взору,

так и душа моя…

Самаритана

(с неожиданным ужасом прижимаясь к сестре)

Франческа, где ты?

Кто отнял у меня тебя?

Франческа

А! Ты меня разбудила…

Пение смолкает. Девушки отвертываются в сторону, глядя на другой двор, лежащий за террасой. Они словно высматривают кого-то. Двурогие прически и высокие прялки сверкают на солнце, и от времени до времени в ясном воздухе слышен шепот уст и шуршание платьев.

Самаритана

Сестра, сестра!

Послушайся меня, еще останься

со мною там, где обе мы родились.

Не уходи! Не покидай меня!

Дай ставить мне еще

мою постель с твоею рядом,

чтоб ночью близко чувствовать тебя!

Франческа

Он пришел, сестра.

Самаритана

Кто? Тот, кто у меня тебя отымет?

Франческа

Да, он пришел.

Самаритана

Без имени, без лика! Его

ни разу не видали мы.

Франческа

Его

я видела, быть может?

Самаритана

Ты? но когда же? Я не разлучалась

с тобой, с дыханием твоим ни разу!

Вся жизнь моя была — глядеть тобой.

Так как же без меня могла ты

его увидеть?

Франческа

Жизнь моя!

Ты не могла проникнуть в тот глубокий

и одинокий храм души моей,

где сам собой, без пищи

горит огонь великий!

Самаритана

Ты отвечаешь мне загадкой,

твое лицо я вижу как сквозь тушь,

как будто мы с тобой уже расстались

и ты ушла, но вдалеке

вдруг оглянулась; я твой голос слышу

как будто ветром донесенный…

Франческа

Полно!

Моя душа! моя голубка! Полно!

Чего ты испугалась? Успокойся.

Ах, скоро ты увидишь,

что день пришел и твой, и так же

ты улетишь из гнездышка родного,

твоя постель девичья так же будет

пустой с моею рядом, и сквозь сон

я никогда поутру не услышу,

как подбегаешь ты к окну, босая,

я никогда поутру не увижу,

как ты, босая, в белом вся, бежишь

к окну, моя голубка! Никогда я

уж не услышу, как ты скажешь мне:

«Вставай, Франческа! Белая звезда

уже взошла, и скрылися Плеяды!»

Самаритана

А между тем все будет жить!

Все будет жить!

И время будет

бежать все дальше, дальше!

Франческа

И никогда ты утром мне не скажешь:

«С твоей кроватью что случилось ночью?

Она хрустела, как тростинка!» Я же

тебе уж не отвечу: «Повернулась

я, чтоб уснуть, чтоб видеть сон, и вот

во сне приснилось мне, что сплю я…» Ах!

я более тебе не буду

рассказывать, что снилось мне!

А все умрет.

все будет умирать,

и время будет

бежать все дальше, дальше!

Самаритана

Франческа, ты мне ранишь сердце!

Смотри!

Я вся дрожу от страха!

Франческа

Успокойся

Ах, успокойся…

Самаритана

Ты начала рассказывать мне сон,

что видела сегодня ночью.

Пока ты говорила,

мне показалось, будто услыхала

я гневный спор, и после крик,

и после стук затворенной двери…

Настала тишина, и не хотела

ты свой рассказ окончить…

Тут девушки свою запели песню…

Но сердце за тебя щемит тревога…

Кому, скажи, отец наш отдает тебя?

Франческа

Сестра!

Ты помнишь ли, как в августе однажды

остались мы с тобой вдвоем на башне.

Мы видели, как подымался с моря

туман, грозивший бурей,

и знойный ветер, возбуждавший жажду.

Вся тяжесть неба, спрятанного в тучах,

была над мысом, и кругом леса

до берега у Кьясси стали черны,

как море; стаями летели птицы,

пред шумом надвигавшимся…

Ты помнишь?

На башне были мы. Внезапно вкруг

настала тишина и ветер стих,

и только было слышно мне, как бьется

твое сердечко, да еще

стук молотка, которым

разбойник, где-то у большой дороги,

ковал поспешно лошадь,

спеша на промысел. Леса казались

немыми, словно на могиле тени;

угрюмою — Равенна, словно город,

разграбленный на склоне дня…

И нам казалось, обе мы погибнем

под тучею нависшею. Ты помнишь?

Но не бежали мы, не шелохнули

ресницею. Мы ждали молний. Помнишь?

Оборачивается к рабе, которая стоит неподвижно перед гробницей с розами.

Как звался тот, Смарагди,

кто в песенке народа твоего

ковал однажды на дворе коня,

под месяцем, и мать ему сказала:

«Мой сын, прошу тебя,—

щади сестру и брата, если встретишь,

и двух влюбленных, любящих друг друга!»

Но отвечал жестокий:

«Когда я встречу трех — я трех возьму,

когда же двух — я одного возьму,

когда же одного — его возьму!»

Как звался он в твоей земле, Смарагди?

Раба

Недобрым именем. К чему теперь

его произносить?

Франческа

Скажи, Смарагди,

что пред разлукой в дар тебе оставить?

Раба

Ты мне оставишь горести три чаши.

Одну я буду пить зарею ранней,

другую в полдень, третью —

когда минует вечер.

Франческа

Нет, горькие три чаши

тебе, Смарагди, не оставлю я.

Ты в город Римини со мной поедешь

и будешь там со мною вместе жить.

Ах, если б на море у нас с тобой

окно там было! стану я тебе

рассказывать все сны мои, чтоб ты

угадывать могла в них лики счастья и горя…

Я буду говорить тебе о милой

моей сестре, о маленькой голубке,

и будешь у окна стоять ты, и, смотря

на фусты и на бригантины,

петь: «Лодочка свободная, куда ты

путь правишь, где у берега пристанешь?»

«Путь к Кипру правлю, к берегу в Лимиссе пристану,—

матросов высажу для поцелуев,

а капитанов для любви!»

Ты хочешь, я возьму тебя, Смарагди,

с собой!

Раба

Чтоб только за тобой пойти,

мне будет радостно ступать на терны,

идти сквозь пламя:

мне только бы с тобою быть!

Ты — небо со звездами,

ты — море с волнами!

Франческа

Море с волнами…

Но что с ведром ты делала, Смарагди?

Скажи мне.

Раба

Я? Я — поливала розы.

Франческа

Зачем ты поливала

не вовремя? Самаритана

обидится на это.

Она всегда сама их поливает,

чуть колокол к вечерне прозвонит.

Что скажешь ты, Самаритана?

Самаритана

Пусть

погибнут розы, только б ты, Франческа,

меня не покидала!

Франческа

Погибнуть розам! Нет, они прекрасны!

А может быть, и святы,

Здесь выросши, в ковчеге этом древнем.

который был гробницею святого

иль непорочной девы…

Она обходит кругом гробницы, прикасаясь пальцем к барельефам ее четырех сторон.

Вот Спаситель,

пятою попирающий змею

и льва; а вот Елизавета

пришедшая к Марии; вот архангел,

явившийся Пречистой; вот олени

к ключу склонились, жажду утоляя…

Выпрямляется, простирая руки к пурпуровым розам.

Кровь мучеников расцветает снова

в огне и в пурпуре. Смотри, смотри,

сестра, какое пламя!

Смотри, как розы разгорелись! Здесь мы

их нашими руками посадили.

То было в октябре, и в день победы

орла Поленты алого. Ты помнишь?

Звучали трубы

меж Газскими воротами и башней

Цанканской в знак привета,

встречая знамя повое,

которое отец наш

дал сделать нам из сорока локтей

малинового шелка;

знамя с длинным древком помнишь?

Его мы украсили

золотым шитьем,

и оно победило! И эти розы

почли мы

благословенными; мы охраняли их,

как невинность;

ни разу не сорвали мы

ни одного цветка, — и трижды весною

они расцветали и отцветали нетронутыми

в этом ковчеге. Но никогда

не расцветало их столько, столько,

как этим маем! Их сотня,

их более сотни. Смотри!

Я обжигаюсь, к ним прикасаясь.

Девы святого Аполлинария

не так ярко пылают

на своих золотых небесах. Самаритана,

Самаритана, которой из них

была здесь гробница

после казни? какая из них

нашла здесь покой

после жестоких мучений?

Смотри, смотри! Это — чудо крови!

Самаритана

(испуганно привлекая к себе Франческу)

Что с тобою, что с тобою, сестра?

Ты, кажется, бредишь…

Что с тобою?

Бианкофиоре

(с террасы)

Мадонна Франческа!

Адонелла

Мадонна Франческа!

Франческа

Кто меня кличет?

Адонелла

Идите, бегите сюда!

Альда

Мадонна Франческа,

идите сюда, посмотрите!

Адонелла

Бегите! Проходит

ваш жених.

Бианкофиоре

Вот через двор идет он с вашим братом.

с мессер Остазио, и с ними вместе

Сер Тольдо Берарденго,

нотариус.

Альда

Сюда, сюда, мадонна!

спешите, вот они.

Дочь Гвидо стремительно бросается по лестнице. Самаритана хочет последовать за нею, но останавливается без сил, задыхаясь.

Адонелла

(показывая на проходящего Франческе, которая наклоняется, чтобы взглянуть)

Вот тот, кто должен

стать вашим мужем.

Гарсенда

Счастливица! счастливица! Конечно,

из рыцарей он всех прекрасней в мире!

Смотрите,

как волосы он носит.

длинные, до плеч:

по-анжуйски!

Альда

Какой прекрасный стан! как опоясан

его кафтан красиво, — с рукавами

широкими, почти что до земли!

Альтикиара

Что за застежки! Щегольские пряжки!

Бианкофиоре

Высок и строен! и походка словно

у короля.

Адонелла

А белизна зубов!

Чуть-чуть он улыбнулся, и они

вдруг засверкали. Не видали вы?

Вы не видали!

Гарсенда

О, счастлива та,

кто эти губы поцелует!

Франческа

Полно!

Молчите!

Альда

Он уходит. Он проходит

под портиком.

Раба украдкой открывает решетку и, закрыв ее за собой, исчезает в саду.

Франческа

Молчите, ах, молчите!

Она оборачивается, закрывает себе лицо обеими руками потом открывает его и кажется преображенной. Сходит вниз, первые ступени медленно, потом со стремительной быстротой, и бросается в объятия сестры, которая поджидает ее у подножия лестницы.

Альтикиара

Мессер Остазио идет назад.

Бианкофиоре

Куда бежит раба? Она бежит по саду.

Гарсенда

Да, бежит, бежит Смарагди,

как гончая собака. (Смеется.) Но куда?

Адонелла

Споемте песенку Изольды:

«О, деревцо густое!

О радость, о любовь!

Что делать мне, что делать?..»

Франческа в объятиях сестры внезапно разражается рыданиями. Хор прерывается. Девушки разговаривают между собою шепотом.

Бианкофиоре

Мадонна плачет.

Адонелла

Плачет.

Альда

Но о чем?

Альтикиара

От радости у ней страдает сердце.

Гарсенда

Поразил

ее он прямо в сердце. Ах, она

прекрасна, но и он прекрасен также!

Адонелла

Он для нее рожден! Они

родились под одной звездой!

Гарсенда

Она счастлива! И счастлив

он тоже!

Альда

Много лет

тому, кто сочетает их!

Бианкофиоре

Первый дождь весенний

на пользу пшенице!

Первый плач любовный

на радость девице!

Адонелла

Она смеется! Она смеется!

Бианкофиоре

Смотрите, все ее слезы смеются,

словно иней!

Гарсенда

Ступай, согрей воды

и приготовь гребенки.

Девушки рассыпаются по террасе в своих развевающихся платьях, словно порхающие по веткам птицы; высокие прялки с разноцветной пряжей, словно факелы, мелькают взад и вперед по голубой полосе неба. Одни из девушек входят в комнаты и опять возвращаются; другие становятся на страже. И все разговаривают шепотом, и шаги их не слышны.

Бианкофиоре

Надо разлить

по флаконам серебряным

розовой воды

и воды померанцевой.

Альда

Четыре сундука мы наполним

шелковыми простынями,

теми, с полосками!

Альтикиара

А сколько мы сделали

дивных подушек—

каких и во сне не видали

Риминийцы!

Адонелла

Ах, много нам хлопот!

Гарсенда

Сложить и покрывала из холста,

и одеяла с золотым шитьем.

Бианкофиоре

Пересчитать и сетки, и плетенки,

шнурки и золотые пояса.

Адонелла

Ах, много нам хлопот!

Гарсенда

Бьюсь об заклад,

что дочь мессера Гвидо Малатесты

приданое приносит побогаче,

чем получает дож венецианский

от Боэмунда, Сербии владыки,

за дочерью его.

Адонелла

И если морем

она поедет, то у нас лаванды

достанет, чтоб волны надушить!

Хотелось бы немного поучить

дам риминийских, слишком простоватых,

искусству делать ароматы.

Бианкофиоре

Также

искусству петь, играть и танцевать.

Альтикиара

Ах! Я совсем забыла, что Джан Фиго

я обещала платье починить.

Он через час хотел сюда вернуться.

Бианкофиоре

И должен будет досказать нам сказку

о том щите Морганы и о зелье.

Альда

Да, будет свадьба в мае! Мы

устроим пир на сто приглашенных в тридцать блюд.

Бианкофиоре

И Мадзарелло позовем, чтоб он

играл на этом пире.

Адонелла

Ах, много нам хлопот!

Гарсенда

Ну так скорей за дело!

Адонелла

Оставим прялки,

чтоб взяться за венки.

Девушки вновь возвращаются в комнаты с общим шумом, словно рой пчел в улей. Франческа подняла заплаканное лицо, озаряя неожиданной улыбкой свои слезы. И пока на террасе идет тихий и беспрерывный разговор девушек, она отирает пальцами следы слез на своем лице и на лице сестры. Потом она говорит, и ее первые слова звучат среди последних слов о свадьбе.

Франческа

Сестра! сестра!

Больше не плачь!

Я больше не плачу! Ты видишь,

я смеюсь. И смеюсь я, и плачу,

и не могу перестать. И тесным

мне кажется сердце для этого чувства,

и слезы мне кажутся чем-то ничтожным,

и смех слишком легким,

и вся моя жизнь

со всеми ее волнениями,

со всеми ее днями,

начиная с того самого времени,

слепого и немого, когда

я приникала к груди моей матери

и тебя еще не было,—

вся она дрожит предо мною

в одном содрогании

над землей!

И мне кажется, будто душа моя

разлита по разным источникам,

что смеются и плачут,

в местах, мне неведомых!

Я в воздухе слышу

страшные крики,

в лучах света я слышу

словно звуки трубы!

И этот гул, и это смятенье —

они громче, сестра, чем во дни,

когда кровью отмщенья

бывает обрызган наш дом!

Самаритана

Душа моя! Франческа! ах, Франческа!

Кого же ты увидела? кого?

Франческа

Нет, нет, не пугайся!

Что ты глядишь мне в глаза?

Чем я больна? Кого,

кого я увидела? Жизнь

утекает, словно река,

все разрушая

в пути, но не в силах

найти свое море!

Этот гул ужасает меня.

Ах, скорее, скорее!

Возьми меня, дорогая сестра!

Возьми меня, дай мне остаться с тобою!

Уведи меня в комнату и закрой окна,

дай мне немного тени,

дай мне глоток воды,

положи меня на свою маленькую постель,

покрой меня своим одеялом, заставь

замолчать этот крик, заставь замолчать

этот крик и это смятенье

в душе моей!

Дай душе моей тишину,

чтобы снова могла я услышать,

как майская пчелка

бьется в ставни, и крик

ласточки, и одно-другое

словечко твое, как вчера,

как в дальний тот час,

от меня отдаленный, не знаю каким

волшебством!

Держи меня, о, сестра,

держи меня, дай мне остаться с тобою!

И будем ждать вечера

с его молитвой и сном, о, сестра!

И будем ждать утра, когда

встает твоя золотая звезда!

Гарсенда

(стремительно выбегая на террасу)

Идет! Идет! Мадонна

Франческа, он придет сюда из сада!

Я видела его из комнаты,

где сундуки; я видела его

под кипарисами; его Смарагди

ведет сюда…

Присоединяются другие девушки, веселые и любопытные; у всех на головах, в знак радости, венки; они ведут с собою трех юношей, тоже в венках, с лютней, виолеттой и флейтой.

Франческа

(бледная от страха, взволнованная, как бы вне себя)

Нет, нет, бегите,

ах! девушки, бегите,

чтоб не пришел он! Поспешите

ему навстречу,

чтоб не пришел он! И заприте

решетку, и закройте вход, скажите,

что я его приветствую… А ты,

Самаритана, помоги мне,—

нет сил бежать,

колени подгибаются, и взор мой

мне изменяет… Но бегите ж!

Пусть он назад вернется! Поспешите

ему навстречу и ему скажите,

что я его приветствую…

Девушки

Он близко! близко!

Увлекаемая сестрой, Франческа хочет взбежать на лестницу; но внезапно она видит близко от себя, по ту сторону входа в сад, Паоло Малатесту. Она остается неподвижной, а он останавливается среди кустов, и так они стоят друг против друга, разделенные решеткой, и смотрят, не произнося и слова, не делая ни движения. Раба скрыта в зелени. Девушки на террасе расположились кругом, музыканты начинают играть.

Хор девушек

В день веселый, весенний

в лес выходит охотник

за желанной добычей.

Ах, на пире жестоком,

в крае дальнем, не нашем,

кто-то требует сердце!

Франческа отделяется от сестры и медленно идет к гробнице. Срывает большую алую розу, потом оборачивается и сквозь решетку подает ее Паоло Малатесте. Самаритана, опустив голову, идет по лестнице в слезах. Девушки в венках продолжают петь. В окне, которое в глубине, за железными перекладинами, показывается Баннино с подвязанной щекой; потом, исчезнув из окна, он начинает стучать, удар за ударом, в дверь, которую запер Остазио. Франческа дрожит.

Голос Баннино

Франческа, отопри! Франческа!..

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Открывается зала с крестовым сводом в доме Малатесты, с большими выпуклыми карнизами и мощными пилястрами. На двух из них, в глубине, покоится арка, сквозь которую, через короткий закрытый коридор между двух стен с бойницами, — проход на площадку круглой башни. Две боковые лестницы, по десяти ступеней, ведут от коридора на площадку башни; третья лестница, между двумя первыми, спускается от площадки в помещения под полом, через люк. Видны, через отверстие арки, четырехугольные зубцы стен гвельфской части, с башнями и бойницами. Громадная катапульта подымает голову своего рычага и простирает свой станок из крученых канатов. Большие арбалеты для стрел, для дротиков, для копий, баллисты, баллисты с луком и другие метательные орудия расставлены кругом с их блоками, колесами, валами, воротами, рычагами. Вершина башни Малатесты, ощетинившейся орудиями и оружием, выступает в туманном воздухе, господствуя над городом Римини, от которого в отдалении вырисовываются расщепы зубцов самой высокой из гибеллинских башен.

В правой стене зала — дверь; в левой — узкое окно с бруствером, выходящее на Адриатическое море.

Сцена I

В проходе виден Башенник, подкладывающий поленья под дымящийся котел. Он расставил у стены трубки, дула и древка дротов и фалариков и разложил вокруг разного рода изготовленные снаряды для греческого огня. На башне, близ катапульты, стоит на страже молодой Стрелок.

Башенник

Еще пустеет общинное поле?

Стрелок

Как щит мой, чисто.

Башенник

Никого?

Стрелок

Ни тени

Нет Гамбанчерро иди Омодея.

Башенник

Повымерли, которым умереть

назначено.

Стрелок

Повымерли? Когда бы

не брони на груди да не засовы

на всех дверях, ты слышал бы сердец

по Риминийской области биенье,

как стуки молотов… Бежит осел.

Башенник

Мессер Монтанья едет иль мессер

Чиньятта?

Стрелок

Эти оба, Берлинджерьо,

стоят при арбалетах наготове,

дабы по знаку вылазку начать.

Башенник

Не будет знака им. Ведь Парчитаде

ждет астролога. И подмоги ждет

он из Урбино. Но — клянусь мощами

святого Юлиана — не поспеет

явиться Гвидо, как сожжем мы город

и в тот же срок повыжжем пол-Романьи.

Да, времячко горячее, и дело

гореть должно под нашими руками.

Хромой сбирался гриву опалить

у лошади своей горючим дротом.

Знак: саламандрам разыграться время

Стрелок

Паленый волос, знать, приятней пахнет.

чем кудри ароматные жены.

О, эта равеннатка! Что огонь

в сравненье с ней и что смола и сера?

Одна ее улыбка — и пожар

охватит град со всей округой сельской.

Башенник

Но редко улыбается она.

Раздумием омрачена. Гневна.

Ей нет покоя.

Дня не пройдет, чтоб не взошла на башню.

И слова не промолвит. Все глядит

в морскую даль. Завидит ли галеру

или ладью, следит за ней очами,

черней смолы, пока ладья видна:

как будто вести с моря ждет тоскуя,

иль хочет плыть сама. Обходит башни

градские без устали. Ласточкой

перелетает с Мастры на Руббию,

с Джеманы на Таналью. На помосте

стоит вверху — мнится, раскинет

крылья и ринется вниз…

Помилуй, Боже!

Стрелок

Хромой горазд за Омодеем

брать крепости, нащупать брод в реке,

прорвать окоп, отпраздновать набег,

но не горазд возделать богоданный

свой вертоград.

Башенник

Молчи!..

Ее шагов и не заслышишь. Ходит

она бесшумней рыси.

Малатестино ровня ей: внезапно

тебе предстанет он, бог весть откуда

войдя, как призрак, — так что сердце дрогнет.

Стрелок

Сегодня лишь мужчин увидишь. Жены

все под замком.

Башенник

Но этой страха нет…

Взгляни, что там, на площади.

Стрелок

Проходят

монахи-августинцы на молитву.

Знать, гривою паленой и на них

пахнуло по ветру.

Башенник

А все замкнуты

ворота Гаттоло?

Стрелок

Как прежде. Наши,

что из Веруккьо выступили, будут

теперь уж у Маонского моста.

А мессер Паоло с его стрелками,

конечно, доступ с моря захватил.

Башенник

Готово месиво. Лопаткой с полдня

помешивал да стряпал я. Запустим

бочонками в опальные дома.

Чего же ждут? Соединенья ль Марса

с Венерою? Балдакский астролог

не кажется мне новым Валаамом.

Господь нам помощь. Глянь: на колокольне

святой Коломбы нет ли звездочета?

Он должен трижды в колокол ударить,

коль час настал.

Стрелок

Да, борода его

видна на колокольне.

Башенник

Я б смолой

его копну обмазал да баллисту

ей запалил! Сомнительный пособник

из стана гибеллинов! Странно видеть

его с мессером Малатестой.

Стрелок

Гвидо

Бонатто из Форли — вот звездочет

в бою надежный. Видел я его

на поле при Вальбоне. Не солгали гадания.

Башенник

Он ныне у Фельтрийца

проклятого! Чтоб молния глаза

и астролябию его спалила!..

Сцена II

Франческа входит через дверь справа и идет вдоль стены до пилястра, подпирающего арку. Вокруг лица Франчески темная повязка, проходящая под подбородком и соединяющаяся с родом шапочки, покрывающей волосы, но так, что видны косы, собранные на затылке.

Стрелок

Тропой от Агуцано

пыль витает.

Башенник

Не Гвидо ль с конницей

из Петрамалы?

Стрелок

Пусть пыль глаза засыплет им в

забралах.

Башенник

Кто б эти гости были?

Франческа

Берлинджерьо!

Башенник

(вскакивая)

О, мадонна Франческа!

Стрелок немеет и, пораженный, смотрит на нее, опираясь на катапульту.

Франческа

Взошел на Мастру

Мессер Джованни?

Башенник

Мадонна, нет еще. Его мы ждем.

Франческа

Еще кого?

Башенник

Мессера Малатесту,

отца; он сам в котле мешал, а после

я месиво сбивал.

Франческа

(приближаясь к нему)

Кого еще?

Башенник

Да никого, мадонна.

Франческа

Ты ж что делал?

Башенник

Я греческий огонь готовил: трубы,

фаларики, ракеты, стрелы, дроты,

горючий пир метательных снарядов,

чтоб угостить достойно Парчитаде.

Сегодня боя ждут, и гибеллинов

Заранее мы с адом познакомим!

Франческа

(глядя с удивлением на месиво, кипящее в котле)

Так вот он, греческий огонь! Ни разу

еще его я не видала. Правда ль,

что средства нет ужаснее в бою,

чем он?

Башенник

А наш, мадонна, всех

страшнее!

Его состава тайну

открыл мессеру некий старец в Пизе

который был под Дамиеттой

с крестовым воинством.

Франческа

А правда ль,

что он горит и в море,

горит и на воде,

сжигает корабли,

сжигает башни,

отравляет, душит,

и в жилах сушит

кровь, и обращает

все тело и все кости

в горсть пепла черного,

и заставляет

людей кричать от боли

таким звериным криком,

что кони бесятся

и цепенеют смельчаки?

И правда ль, что он камни

обугливает, что снедает

железо, что грызет

и адамантовые брони?

Башенник

Грызет и разрушает

он все живое и все мертвое.

Его утишить

возможно лишь песком,

а растворить —

лишь в уксусе.

Франческа

Но как же вы владеть

им смеете?

Башенник

Нам Вельзевул позволил —

князь демонов, который стал

на сторону мессера Малатесты.

Франческа

А как вы мечете огонь?

Башенник

Из трубок

и длинных дул. Иль прядево из пакли,

пропитанное им, на дрот наденем

и мечом огнедрот из арбалета!

Хорошие, мадонна, веретена,

не правда ли? То веретена гвельфов,—

они без прялки выпрядают смерть!

Он берет из ряда приготовленных дротов один и показывает его Франческе, которая, схватив его за древко, потрясает им.

Франческа

Зажги один!

Башенник

Но не было еще

сигнала.

Франческа

Я хочу, чтоб ты зажег.

Башенник

А кто потушит?

Франческа

Я хочу увидеть

ни разу мной не виденный огонь.

Зажги!

А правда ли, что он горит цветами

чудесными, как ни один огонь?

Такою смесью красок и лучей,

что глаз не может вынести? Таким

разнообразьем несказанным светов,

торжественно-слепительным, какое

живет, быть может, лишь в ретортах магов,

в вулканах, где расплавлены металлы,

на небесах в лучах планет бродячих

да в снах слепого человека?

правда ль?

Башенник

Конечно да, мадонна!

И весело смотреть и взору любо,

когда, горя, вот эти веретена

браздят ночной простор

над лагерем презренных гибеллинских

наемников! И часто этим тешит

себя мессер Джованни, ваш супруг.

Франческа

Так зажигай же, башенник! Я видеть

хочу!

Башенник

Но ведь теперь не ночь и нет

еще сигнала.

Франческа

Зажигай! Хочу.

Чтоб видеть, дрот я брошу в темноту,

туда, в проход, под лестницу, где тени!

Башенник

Так, значит, вы хотите

сжечь эту башню Мастру

со всеми в ней стрелками?

Порадовать хотите Парчитаде?

Франческа окунает в котел прядево дрота, потом зажигает его о горящую головню.

Франческа

Так я зажгу сама!

Яркое, многоцветное пламя трещит на верхушке дрота, который Франческа бесстрашно держит в руке, как простой факел.

Франческа

О, что за пламя!

Оно сильнее дня. Какая яркость!

О, как оно дрожит! А с ним дрожит

и древко, и рука моя, и сердце!

Я чувствую огонь столь близким, словно

он прямо на моей ладони. Хочешь

ты сжечь меня, огонь волшебный? Хочешь

ты мною овладеть? Теряю разум

я от тебя!

Ее голос звенит, как пение. Башенник и Стрелок смотрят на пламя и на Франческу, как на создание магии.

Но как рычит он!

Рычит, ища добычи,

ища полета!

Заброшу я его под облака!

Эй, натяните арбалет!

Ты, солнце, умерло, и вот

твой сын от смерти: греческий огонь!

Заброшу я его под облака!

Что смотрите? Я не сошла с ума!

Нет, бедный башенник, глядящий так

испуганно!

Она смеется.

Но так прекрасно пламя,

что я пьянею им, и мнится, словно

оно — во мне, я — в нем! Ты знаешь, знаешь,

несчастный сторож, как оно прекрасно?

Нет, ты не знаешь! Ест тебе глаза

несносный дым. О, если днем так ярко

оно горит, так как же будет ночью

оно сверкать?

Она приближается к сходу, в который ведет башенная лестница и опускает в темную глубину пылающий дрот.

О чудо! чудо!

Башенник

Мадонна, сохрани вас Бог, сожжете

вы башню! Ради бога,

прошу вас!

Он старается защитить от опасности падающих искр заготовленные им составы для огня, сложенные вокруг.

Франческа

(прикованная к блеску пламени)

Чудо!

Восторг очей! Желание блистать

и разрушать! Ужель в безмолвном сердце

какой-нибудь горы, замерзнув, спали

стоцветные каменья и огонь

разъединил их властно, вызвал к жизни

и обратил в чудесных духов света?

Жизнь страшная, стремительная! Прелесть

смертельная! Летит беззвездной ночью,

и в лагерь падает, и поражает

там латника, и, звонкие доспехи

его обвив, проникнув через панцирь,

сквозь кольца, — прожигает жилы,

вскрывает кости, топит мозг,

слепит, ломает, душит!

Но прежде чем ослепнет он очами,

душой кричит он исступленный гимн

сиянию, в котором сам он гибнет.

Наклонившись над сходом, она начинает внимательно прислушиваться.

По лестнице там кто-то всходит. Кто идет?

Башенник

По ярусам, на башне,

у нас расставлено не меньше сотни

стрелков и лучников.

Они набиты, как в колчане стрелы.

Им всем приказано и не дышать,—

но, может быть, завидев свет, они

встревожились.

Франческа

Один идет.

Я слышу — звенят доспехи. Кто идет?

Башенник

Мадонна,

дрот в сторону! Ведь то не враг, наверно.

Того гляди ему вы опалите

лицо. То, может быть, мессер Джованни.

Франческа

(наклоняясь над сходом)

Кто там? Кто там?

Голос Паоло.

Я — Паоло!

Франческа немеет, отдергивая факел и отступая назад, между тем как пламя, вытянувшееся длинным языком от неожиданного движения, бросает отблеск на шлем и латы Паоло Малатесты.

Сцена III

Паоло появляется по пояс в отверстии лестницы и поворачивается к невестке, которая отступила к стене и еще держит в руке железо дрота, опустив его горящим концом к полу, так что пламя опасно пылает у ее ног. Стрелок вновь становится на стражу.

Башенник

Вы впору подоспели, мессер Паоло!

Сгореть бы нам живьем и с этой башней!

Глядите: с греческим огнем мадонна

играет, как с привязанной собачкой.

Франческа, очень бледная, прислонившись к стене, смеется мучительным смехом и роняет из рук дрот на пол.

Дивлюся, как досель не очутились

в геенне адской мы. Глядите сами.

Башенник бросает несколько горстей песка на пламя, чтобы погасить его. Паоло быстро пробегает оставшиеся ступени лестницы. Когда он ставит ногу на площадку лестницы, стрелок протягивает руку к городу, чтобы показать ему, в каких местах началось сражение.

Стрелок

Смятение у Сан-Катальдо. Схватка

над рвом Патарским, где Горбатый мост.

Бой подле шерстобитни, что под башней

Москетто, вдоль Маздоньи.

Франческа удаляется, делает несколько неверных шагов среди дротов и снарядов, загромождающих проход, поворачивается к двери, из которой вышла; приостанавливается около столба, скрывающего ее от взоров Паоло.

Башенник

А мы все ждем сигнала, мессер Паоло.

Вечерня скоро; что нам делать?

Паоло словно не слышит, занятый одной мыслью и одним чувством. Не видя Франчески, он тоже покидает башню; спускается по одной из маленьких боковых лестниц, чтобы догнать ее.

Паоло

Франческа!

Франческа

Паоло, сигнал!

Давайте же сигнал!

Не бойтесь за меня! Позвольте

остаться мне на башне.

Мне хочется услышать

удар баллисты.

Мне не дают дышать! Я заперта

меж девушек дрожащих в час, когда

идет повсюду бой. Синьор мой деверь,

вам подобало б шлем мне подарить.

Паоло

Я подарю вам шлем.

Франческа

Вы из Чезены?

Паоло

Вернулся из Чезены я сегодня.

Франческа

Вы долго были там.

Паоло

Мы сорок дней

стояли станом с Гвидо де Монфорте,

пока не взяли замков и Чезены.

Франческа

Довольно потрудились вы.

Немного похудели; побледнели,

на взгляд мой, также.

Паоло

По зарослям, вдоль Савьо, лихорадкой

отравлен воздух осенью…

Франческа

Больны вы?

И оттого дрожите? Что же вас

Орабиле не лечит?

Паоло

Питается собою лихорадка.

Лекарств я не прошу, и трав целебных

я не ищу, сестра!

Франческа

Одна трава

целебная росла в дому отца,

в дому родимого отца (да будет

с ним Бог всегда!). Целебная трава

росла у нас в саду, куда однажды

вошли вы в той одежде, что зовется

людьми — обманом!

На эту травку наступили вы

нечаянно ногой, и вот она

завяла, хоть легка походка ваша,

синьор мой деверь! Да, она завяла

и не воскреснет.

Паоло

Я ее не видел,

не знал, ни где я,

ни кто меня на этот путь привел,

не говорил я и не слышал слов,

не преступил порога

и не сломил преграды;

я только розу видел:

живее губ открытой свежей раны

она, алея, раскрывалась мне;

я слышал пенье юных голосов.

потом удары яростные в дверь

и ваше имя,

что голос гневный произнес… Лишь это

я слышал.

Не потому, что я желал уйти,

я отошел. Сестра, сколь сокровенней

путей, ведущих к смерти, дорога эта,—

если с нами Бог!

Франческа

Видели

очи мои, видели,

утреннюю зарю,

что выводит золотая звезда,

кормилица небесная,

пробудясь, чтобы нас напоить молоком;

когда последний сон

сошел на мою подушку,

мои очи видели

утреннюю зарю,

со стыдом и ужасом,—

словно нечистой водой

кто-то плеснул оскорбительно

в лицо, приподнятое

к ясным лучам!

Это видели

мои очи

и будут видеть это вплоть до ночи,

которая сомкнет их, вплоть до ночи,

которой нет зари, о, брат мой!

Паоло

Пал стыд и ужас

на голову мою. В то утро спящим

свет не застал меня.

Покинул мир

грудь Паоло, и не вернулся вновь,

и не вернется больше никогда.

Душа моя и тишина — враги,

на жизнь и смерть мою.

Все, все вокруг враждебным мне предстало

с того мгновенья,

когда ногой бестрепетной ступили

вы на порог, а я влачился сзади

меж провожатых. В эту ночь целеньем

одно мне было:

насильствовать, насилия свершать.

Я Омедея Тиндара убил

и сжег его дома. И дал другую

товарищам добычу.

Франческа

Бог простит,

простит вам Бог ту кровь

и все другое,—

но не простит вам слез, которых я

пролить была не в силах, не простит

моих сухих очей в то утро! Нет,

я плакать не могла; не буду больше

я плакать, брат мой! Тот глоток воды,

который — помните? — при переправе

вброд через реку, вы мне предложили

со лживым сердцем,

исполненным коварства и обмана,

последним был, последним, утолившим

мне жажду! Больше никакой водой

я жажду утолить была не в силах.

И вот нам Римини открылись стены

и Галеанские ворота; солнце

зашло за горы; лошади у стен

паслись, и ваш безмолвный лик

предстал мне между копий

всех наших спутников. О, почему

не бросили меня вы в том потоке!

Меня бы он схватил, помчал бы к морю

и положил бы бережно на взморье

Равеннском, где какой-нибудь рыбак,

узнав мой труп, меня к отцу отнес бы,

к родимому отцу, который так

доверчиво, не мысля об обмане,

меня тому, кого он выбрал, отдал.

Храни его Господь и дай ему

все блага мира.

Паоло

Столь жесток, Франческа,

укор ваш и столь сладостен, что рвется

на части сердце, и душа моя

вся грустью разливается, — так странно

звучит мне голос ваш. О всем забыла,

вся грустью разливается душа,

и никогда я, никогда вернуть

ее не захочу… Франческа! как

я должен умереть?

Франческа

Как раб,

прикованный к веслу галеры,

чье имя Безнадежность,—

так умереть должны вы! Пусть

воспоминание о том глотке воды,

который вы мне дали

при переходе через реку вброд

пред тем, как подойти нам к этим стенам

обмана и предательства, — вас сушит и

жжет огнем. О, брат мой, брат о Боге,

клянусь я Господом и головой

святого Иоанна, лучше было

вам жизнь отдать, чем душу запятнать

такой изменой!

Слышны удары колокола с колокольни Святой Коломбы. Оба, забывшие себя, вздрагивают.

Паоло! ах, где мы?

который это час, куда зовут,

что делаете вы?

Башенник и стрелок, которые были заняты тем, что заряжали арбалеты и надевали на древки прядево, обмазанное приготовленными составами, вскакивают при звоне.

Башенник

Сигнал! сигнал!

Колокола Святой Коломбы!

Стрелок

Огонь! огонь! Во славу Малатесты!

Он зажигает фаларику и пускает ее в город. Из схода, яростной толпой, выскакивают другие стрелки, занимают площадку башни, берутся за оружие, приступают к метательным машинам.

Стрелки

Мессер Малатеста да здравствует!

Да здравствуют гвельфы!

Смерть Парчитаде! Смерть гибеллинам!

Сквозь бойницы летит множество огней, озаряющих темнеющий воздух. Паоло Малатеста снимает с головы шлем и отдает его невестке.

Паоло

Вот, я дарю вам шлем.

Франческа

Паоло! Паоло!

Паоло взбегает на башню. Его голова с пышными волосами воздымается над занятыми делом воинами. Франческа, бросив на пол дар, следит за ним и зовет его сквозь крики и гул выстрелов.

Паоло

Подайте арбалет мне!

Франческа

Паоло! Паоло!

Паоло

Эй, арбалет и стрелы!

Франческа

Паоло! Паоло!

Один из стрелков валится, пронзенный в горло вражеской стрелой.

Башенник

Мадонна, ради бога,

уйдите прочь! Становится опасно

здесь дольше быть.

Некоторые стрелки подымают большие расписанные щиты и загораживают дорогу Франческе, которая хочет приблизиться к Паоло.

Стрелки

…Башня Галасса

Ответила… Через Маздонью

Переступает

Отряд Чиньятты.

…Малатеста да здравствует! Слава

гвельфам! Веруккио! Веруккио!

Франческа пытается раздвинуть стрелков, загородивших ей проход.

Башенник

Мадонна,

Молю вас Господом! Мессер, мессер,

В себя придите! Видите — мадонна

Франческа под стрелами, ей грозит

здесь смерть.

Паоло, схватив арбалет, стоя на стене, яростно стреляет, подставив себя, как безумный, под неприятельские выстрелы.

Франческа

О, Паоло!..

Паоло оборачивается и видит Франческу среди пылания огней; хватает щит у стрелка и прикрывает ее.

Паоло

Франческа, что вы!

Безумная, сойдите!

Он заставляет ее идти к проходу, прикрывая щитом. Она из-под расписанного щита, исступленная и прекрасная, глядит на лицо деверя.

Франческа

Вы — безумец!

Паоло

Иль умереть не должен я?

Он отводит ее за арку, бросает щит, но держит арбалет.

Франческа

Не в этот час,

еще не время.

Стрелки

Малатеста! Малатеста!

…Отряд Чиньятты

под Руббией!

…Заходите отсюда!

Заходите отсюда!

Спускаются по левой боковой лестнице и вставляют арбалеты в бойницы стен. Колокола бьют в набат. Слышны звуки отдаленных труб.

…Веруккио! Смерть Парчитаде!

Смерть гибеллинам!

Да здравствуют гвельфы!

Паоло

Мне время умереть и час настал.

Последнее дыхание мое

вы приняли б, мне голову из праха

своими вы приподняли б руками.

Чего иного мне от вас желать?

Нет, не рабом, прикованным к галере,

я умереть хотел бы…

Франческа

Паоло,

перед судьбой должны в железо сердце

вы заковать и снова стать безмолвным,

как в тот ужасный день, в тот день, когда

предстал мне ваш безмолвный лик меж копий

всех наших спутников. Да через вас

своей души грехом не запятнаю!

Паоло

Играть с судьбою хочет

лживое сердце мое,

сердце предателя, сердце безумца!

Стремительным движением увлекает Франческу к закрытому ставней окну и подает ей в руки веревку от опускного затвора.

Подымите затвор,

это — дело ребенка,

дело руки невинной!

Паоло собирает пучок дротиков и бросает их к ногам Франчески. Потом натягивает арбалет.

Франческа

Дикий! ах, дикий!

Что же ты думаешь —

дрогнет рука моя?

Что же ты думаешь

тем испытать меня?

На роковую игру я готова

и не могу проиграть:

я все давно проиграла!

Ты же стоишь

на страшной меже!

Бог тебе в помощь!

Я открываю окно,

целься получше,

не промахнись,

если не хочешь,

чтоб я смеялась!

Она веревкой подымает затвор окна, и в отверстие видно открытое море, озаренное последними лучами дня.

Море! Море!

Паоло целится и спускает тетиву.

Паоло

Добрый удар! Пронизал

кольчугу и шею.

Сойди моим вестником, ворог,

в темное царство!

Франческа опускает затвор; слышны удары по нему ответных стрел. Паоло вновь заряжает оружие.

Стрелки

(на башне)

— Победа! Победа!

— Смерть Парчитаде!

Мессер Малатеста да здравствует!

Да здравствуют гвельфы!

— Победа! Победа!

На Патарском рву

гибеллин разбит.

— Шерстобитня пуста!

— Копейщики скачут

с мессером Джованни

к воротам Гаттоло. В смятенье

отряд Чиньятты.

— Глядите! наших

в свалке не бить!

— Победа за Малатестой,

Победа!

Франческа

(в большом волнении)

Я видела море,

вечное море,

знаменье Бога!

и на море парус,

Богом хранимый.

Паоло, брат мой о Боге,

если поможет нам Бог милосердный,

даю я обет…

Паоло

Подымите затвор.

Франческа

Я подыму и не закрою больше.

Да будет это Божиим судом!

Мы стрелами Его святую волю

да испытаем! Человек есть ложь,

Бог — истина. О, брат мой, брат о Боге,

да будет прощено тебе

с великою любовью

твое предательство!

Пусть Божия воля

предстанет нам явно

в смертельной стреле,

пролетающей мимо!

А иначе — лучше

погибнуть тебе

и мне с тобой!

Держа в руках конец веревки от затвора, она становится на колени и молится, со зрачками неподвижными и прикованными к непокрытой голове Паоло. Поднятый затвор позволяет видеть сверкающее море. Стрелок заряжает оружие и стреляет без перерыва. Время от времени гибеллинские дротики влетают в окно, ударяются в противоположную стену или, никого не задевая, падают на пол. Страшное волнение искажает лицо молящейся; ее побелевшие губы едва двигаются, чтобы произносить слоги слов.

Отче наш, иже еси на небесех.

да святится имя Твое,

да приидет царствие Твое,

да будет воля Твоя,

яко на небеси и на земли.

Хлеб наш насущный

даждь нам днесь…

Паоло, пустив несколько дротиков, прицеливается с напряженной внимательностью, видимо желая нанести особенно ловкий удар, и спускает тетиву. Слышен враждебный крик.

Паоло

А! Уголино!

на месте злом

ты мне попался!

Франческа

И остави нам долги наши,

яко же и мы

оставляем должником нашим.

и не введи нас

во искушение,

но избави нас от лукавого.

Аминь.

Между тем на башне среди стрелков шумное веселье. Некоторые из них несут на руках вниз по лестнице, раненых и убитых.

Стрелки

— За Малатестой победа!

— Смерть Парчитаде!

Смерть гибеллинам! Виват!

Монтанцы бегут

к воротам святого Катальдо!

Пожар занялся. Огонь

пал на дома Аккаризио.

Пламя растет.

— Победа! Малатеста! Малатеста!

— А, Уголино Чиньятта

ринулся с лошади!

Убит! Убит!

— Дротик влетел ему в рот. Кто убил его?

Гамбитта? Бартоло? Кто уложил его

Из нашего отряда? Добрый удар!

Равеннских сотню лир он стоит верно,

иль агонтанов тысячу.

— Победа!

Дротик едва не поражает Паоло, пролетает сквозь его волосы. Франческа испускает крик, бросив веревку, вскакивает на ноги, берет в руки голову деверя, думая, что он ранен, ищет среди

волос раны. Особенно пугает Франческу смертельная бледность, разливающаяся при этом по лицу Паоло. Арбалет падает на пол.

Франческа

Паоло! Паоло!

Смотрит на свои руки, чтобы увидеть, пятнает ли их кровь. Вновь ищет рану с тревогой.

Что это значит, Боже? Паоло!

Ты не в крови, и крови нет следа

на голове твоей, и все ж как будто

ты умираешь…

Паоло

Нет, не умираю,

Франческа, я. Железо

меня не тронуло…

Франческа

Спасен и здрав.

Прощен, очищен от вины. О, брат,

благодари же Господа! Колени

пред Ним склони!

Паоло

Но только ваши руки

меня коснулися — и сердце

в груди моей застыло,

хладеют жилы,

нет силы доле жить…

Ах, перед жизнью, что предстоит

мне впереди…

Франческа

Молю, склони колена!

Паоло

…страх несказанный обнял душу, и

презрение сильнее страха.

Франческа

Склони колена!

Паоло

Жить могу ль я доле,

когда однажды я так полно жил,

так окрылен был силой быстролетной,

с тобой сражаясь рядом, на вершинах

твоих молитв и в пламенной пустыне

твоих очей…

Франческа

Склони колена! Небу

воздай хвалу! Помедли!

еще помедли! гибель не зови!

Паоло

…с тобой сражаясь рядом,

с тобой вдвоем людей сражая…

Франческа

Ты был очищен. Был прощен. И вот

себя ты губишь вновь…

Паоло

…когда собрал я

все мужество в моем безумном сердце

и все замкнул в нем

могущество любви моей преступной!

Франческа

Погиб! Погиб!

Скажи, что ты безумен! Заклинаю,

скажи, что ты безумен, что твоя

несчастная душа не слышит слов,

что говорят уста! Стрелами,

что мимо пролетели, смертью,

которая тебя, перстом отметив,

не поразила, — заклинаю, скажи,

скажи, что больше никогда

твои уста тех слов не повторят!

Стрелки

Да здравствует Джованни Малатеста!

Сцена IV

Хромой показался из схода на лестнице башни Мастры, вооруженный с головы до ног, с сардинским копьем в руках. Он идет по ступеням, хромая, и, взойдя на площадку, подымает вверх свое страшное копье, а резкий его голос раздается криком.

Джанчотто

Эй, вы, негодяи,

трусливая сволочь,

всех потоплю вас,

как падаль, в реке!

Франческа

Твой брат.

Паоло поднимает арбалет.

Джанчотто

Орать горазды,

а драть гибеллинские шкуры

не ваше дело.

Черту ль потеха

Эти без жил арбалеты?

Если б не я с моей конницей,

двое ворот у Чиньятты бы было в руках.

Руки бы все обломал вам, бездельникам!

Стрелки

— Запасы все расстреляны.

— Сигнала от звездочета ждали.

— Замолчала Галасса.

— На Маздонье чья взяла?

Джанчотто

Огня метали мало. Не горят

большие домы. Дурно вы метали.

Стрелки

— А Аккаризьо подпалили кто?

— А кем убит Чиньятта?

— Ведь из наших

один Чиньятте глотку перервал.

Джанчотто

Кто был там под затвором, у окна?

Стрелки

— Так разве же Чиньятта не убит?

— За это дело мы награды ждем!

Джанчотто

Кто под затвором был в окне?

Стрелки

— Мы отощали, до пота сражаясь.

— От голода и жажды дохнем мы.

— Да здравствует Джованни Недовольный!

Паоло подымает свой шлем и, покрыв голову, идет к башне. Франческа проходит к двери, через которую вошла, отворяет ее и, нагнувшись, зовет.

Франческа

Смарагди! Смарагди!

Джанчотто

(стрелкам)

Молчите. Тс-с-с. Отсохни ваш язык.

Я гама не терплю. По нраву мне

без языка работник. Эй, бочонок

побольше! Цель я сам вам укажу.

В честь моего высокого отца

Запустим-ка подарок Парчитаде,

чтоб угостился им в недобрый час.

Где, Берлинджерьо, Паоло, мой брат?

На башне был он.

Раба показывается у входа; потом, выслушав приказание, переданное госпожою, исчезает. Франческа остается на пороге.

Паоло

Вот я здесь, Джованни.

Там у окна, под ставнем, был я сам,

и мой удар заткнул навеки глотку

тому, кто слишком широко разинул,

ругаясь над тобой, нечистый рот.

По рядам стрелков пробегает ропот.

Джанчотто

Спасибо.

Обращаясь к воинам.

Вижу руку Малатесты.

Не вам та честь, грошовые стрелки!

Раба вновь появляется с сосудом и кубком. Франческа возвращается к проходу, чтобы обратить на себя внимание. Джанчотто сходит к брату.

Я с доброй вестью, Паоло.

Он замечает свою жену. Сразу голос его обретает более нежный оттенок.

Франческа!

Франческа

Привет вам, государь, победу нам

вы принесли.

Хромой идет к ней навстречу и обнимает ее.

Джанчотто

Как, госпожа моя,

вы оказались здесь?

Она уклоняется от объятий.

Франческа

Доспехи ваши

залиты кровью.

Джанчотто

Вас я запятнал.

Франческа

И все в пыли.

Джанчотто

Мадонна, пыль — мой хлеб.

Франческа

Вы ранены?

Джанчотто

Не чувствую я ран.

Франческа

Но вы должны томиться жаждой.

Джанчотто

Да,

я пить хочу.

Франческа

Смарагди, дай вина.

Раба приближается с сосудом и кубком.

Джанчотто

(с радостным удивлением)

Мадонна, как, имели попеченье

о жажде вы моей? О, дорогая!

И за вином послали вы рабу

по знаку, что иду на башню я?

Франческа наливает вина и подает кубок мужу. Паоло стоит, молчаливый, в стороне, наблюдая, как люди приготовляют зажигательную бочку.

Франческа

Вот выпейте хиосское вино.

Джанчотто

Сама глоток отпейте

Франческа

Государь,

ваш кубок не отравлен.

Джанчотто

Вы смеетесь.

О нет, Франческа, не из подозренья

о том прошу, а из любви моей,

супруга верная!

От вас ли мне измены ожидать?

Ни разу подо мной

доныне не споткнулся конь. Глоток

отпейте, милая.

Франческа касается губами кубка.

Джанчотто

Как сладко видеть,

покончив бой, твое лицо и кубок

из рук твоих приять с вином огнистым,

чтоб разом осушить его…

Опоражнивает кубок.

…вот так

Как сердце веселится. Паоло!

О нем вы не подумали? Вернулся

он из Чезены; вы же и приветить

его забыли, брата моего.

Что, Паоло, пить хочешь? Променяем

на вина греков их огонь. А там

всех Парчитаде выжжем. Кубок полный

ему, мадонна, — но глоток себе

ему же в честь. Почтите совершенство

его стрельбы.

Франческа

Приветствовала я

Мессера Паоло.

Джанчотто

Когда?

Франческа

Когда стрелял он.

Паоло

Джованни, знаешь,

как я застал ее, взойдя на башню?

Она играла с греческим огнем.

Джанчотто

Как, неужели?

Паоло

Да, играла

зажженным дротом, башенник же в страхе

кричал мне, что сожжет она всю Мастру.

Она ж смеялась. Да, я слышал сам,

она смеялась, между тем как пламя,

укрощено,

у ног ее резвилось, как собака.

Джанчотто

Он правду говорит, Франческа?

Франческа

Мне

так скучно стало в комнатах моих,

меж девушек, всегда готовых плакать!

И, если правду молвить, государь,

приятней мне глядеть в глаза войне,

чем страхи успокаивать.

Джанчотто

Ого!

своей печатью Гвидо дочь отметил.

Лишь чадородья дай тебе Господь,

чтоб ты мне подарила львят лихих.

Франческа хмурит брови.

А ты все не пил, Паоло. Ты бледен.

Пей! Кубок полный

ему, воительница, дай, испив

глоток сама, за то, что метит зорко.

Паоло

Джованни, знаешь,

кто подымал затвор, когда стрелял я?

Франческа! Как оруженосец, ловко

веревку от окна она держала,

и тверд был взор, и верны все движенья.

Джанчотто

Тогда пойдем мы вместе воевать

И замки брать, мадонна! Подарю я

тебе из злата тонкого броню,

ты будешь скакать

с копьем и мечом,

подобно графине Альдруде,

жене Бертинора,

когда воевал он Монцу!

Как долго был в разлуке я с тобой,

супруга дорогая! С этой темной

повязкою на шее, ты мне мнишься

уже одетой в панцирь,

вся горделивой прелести полна.

Не так ли, Паоло? Но ты все не пил.

Ты бледен. Пей!

Да, потрудился ты.

Но эту ночь нам спать в своих постелях.

Наполни ж кубок деверю, жена.

Франческа

Вот, наливаю.

Джанчотто

Уж ночь совсем. Чуть видно…

Промахнуться ты мог бы…

Франческа

Пейте, государь мой деверь,

из кубка, откуда пил сейчас ваш брат. Дай Бог

удачи вам обоим, как и мне.

Паоло пьет, смотря Франческе в глаза.

Джанчотто

Удачи! Паоло, не кончил я

о доброй вести, что несу тебе я.

Пришли к отцу послы

от флорентийцев, в самый час победы,

сказать, что община и город

тебя своим избрали капитаном.

Паоло

Пришли послы!

Джанчотто

Ну да, пришли. Избраньем

ты недоволен?

Паоло

Нет. Отправлюсь я.

Франческа погружает лицо в тень и делает несколько шагов по направлению к башне. Раба отходит в сторону и остается неподвижной.

Джанчотто

Дня через три пускайся в путь. Дотоле

ты в Гаддало супругу посетишь,

привыкшую к давнишнему вдовству.

Потом и в город поезжай, где правит

веселых братьев орден, город жирных

купцов, шутов, придворных скоморохов,

где пир-беседа вечером и утром,

играют песни, пляски пляшут; там

и ты повеселишься, как горазд!

Он нахмуривается и вновь становится сердитым.

А мы здесь будем волчьи ямы рыть,

да драть ягнят, железом бить в железо,

да тешить слух бряцаньем бердышей,

щитов и копий, вечером и утром,—

пока на приступе вдруг камень новый

и это нам колено раздробит.

Тогда велит себя Хромой Джованни

веревками на спину жеребца

взбесившегося прикрутить и в ад

поскачет воевать!

Франческа ходит извилинами, взад и вперед, в тени. Сквозь отверстие арки видно вечернее небо, озаренное заревом.

Паоло

Попрек в словах твоих, Джованни?

Джанчотто

Нет,

не ты ль язык проткнул тому, кто так

ругался надо мной: «Задай ему,

хромому мужу красавицы!» —

и сзади все скакал, и в уши зычно

за мной кричал ругательства. У башни

сошлись мы с ним

с глазу на глаз,

стремя со стременем,

как вдруг твой дрот,

войдя ему сквозь рот, в затылок вышел

ругателя… Ты промахнуться мог.

Так и пахнули перья дрота ветром

в лицо мне. Да, ты промахнуться мог.

Паоло

Что из того, коль все ж не промахнулся?

Джанчотто

(кладя ему руку па плечо)

Опасности испытывать ты любишь.

Будь во Флоренции на страже.

За дело важное берешься. Острый

потребен взгляд и быстрый; но рука

должна быть осторожной.

Паоло

Ты же, брат,

меня остерегаешь. Так не лучше ль

избранье отклонить? Нужны нам силы

на родине. Не весел год для гвельфов.

Разбит Джованни д’Аппиа. Мятеж

Сицилию волнует.

Джанчотто

Надлежит

избрание принять без проволочек.

Мир охраняй в том городе богатом,

в котором наш отец великолепный

наместником был Карла короля!

Чтоб имя Малатесты прогремело

и за пределами Романьи. Каждый

своей звезде всходящей верен будь.

Так я своей дорогой

иду с мечом глазастым.

Ни разу не споткнулся подо мною

мой бранный конь.

Пока он говорит, по лестнице башни, между зажженными факелами, вносят на руках раненого Малатестино, похожего на труп. Тени густеют.

Франческа

(из глубины)

Несчастье! о, несчастье!

Не видите, не видите вы разве?

Малатестино, вот Малатестино,

его печально воины несут,

при факелах. Убит он, ах, убит!

Сцена V

Она бежит к отряду, который спускается по одной из боковых лестниц, и проходит между стрелками, которые бросают свое дело и выстраиваются по сторонам. Подбегают Джанчотто и Паоло. Оддо далле Каминате и Фосколо д’Ольнанонесут на руках юношу, залитого кровью. Четыре лучника с большими колчанами сопровождают их, неся зажженные факелы.

Франческа

(наклоняясь над юношей)

Малатестино! Боже! Выбит глаз

и почернел от крови… Как его

убили? Видел ли отец? Он знает?

Джанчотто ощупывает тело младшего брата и слушает сердце.

Джанчотто

Франческа, он не умер. Сердце бьется,

он дышит. Видишь, он в себя приходит.

Ударом он ошеломлен немного,

но зубы у него здоровые, и он

не выпустит так просто жизнь из тела!

Смелей, друзья! Кладите здесь его,

вот на веревки.

Пока его укладывают, юноша начинает приходить в себя.

Оддо, как все было?

Оддо

Попали камнем в глаз, когда мы брали

Галассу приступом.

Фосколо

Он один

Монтанью Парчитаде в плен забрал:

ремнем от пояса связав, отвел

к мессеру Малатесте и вернулся,

чтоб брать Галассу!

Оддо

В шлеме без забрала,

так, налегке! Вы знаете его!

Фосколо

И он сердился очень, что отец,

Мессере Малатеста, не позволил,

чтоб пленнику он горло перервал.

Франческа вливает в губы юноши несколько капель вина. Паоло жадными глазами следит за всеми ее жестами.

Джанчотто

(осматривая рану)

Рукой — не из пращи — был пущен камень.

И, значит, не беда! Чтоб сокрушить

такого пария, сложенного этак,

тут катапульты и баллисты нужны!

Из меди сердце, и сухая печень!

Господь его, как и меня, отметил

в бою; и, может быть, как я, и он

по ране — прозвище свое получит,

Целует его в лоб.

Малатестино!

Юноша приходит в себя и начинает дышать заметнее.

Пей, Малатестино!

Малатестино

(как человек, внезапно проснувшийся, с силой)

Он убежит, он убежит… Сумеет

он убежать, вам говорю я… Тюрьмам

довериться нельзя… Отец, дозвольте

мне горло перервать ему. Он — мой,

я захватил его. Дозвольте мне

его убить, мой дорогой отец!

Вам говорю — он убежать сумеет.

А, он хитер… Иль сами молотком

его по голове хватите! Пусть

он трижды повернется…

Франческа

Что ты видишь?

Малатестино, стой, не надо бредить!

Малатестино, что ты видишь?

Оддо

Он

все бредит о Монтанье Парчитаде.

Франческа

Меня ты узнаешь, Малатестино?

Мы все на башне Мастре, а Монтанья

в руках надежных. Будь уверен, он

не убежит.

Малатестино

Джованни, где я? А!

Невестка, вы?

Он еще раз поднимает руку к разбитому глазу.

Что с глазом у меня?

Джанчотто

Тебя хватили камнем, и жестоко.

Франческа

Что, очень больно?

Юноша вскакивает на ноги и трясет головой.

Малатестино

От камней гибеллинской дряни

не может больно быть! Эй, живо! живо!

Нет времени, чтоб дергать нитки

на корпию из тряпок. Повяжите

мне рану чем-нибудь да дайте пить!

И — на коня!

Франческа снимает с себя повязку, закрывающую ей подбородок и щеки.

Джанчотто

Ты видишь?

Малатестино

Одного

с меня довольно глаза!

Джанчотто

Сделай пробу,

погиб ли левый глаз.

Берет из рук одного из лучников факел.

Закрой свой правый.

Закройте пальцем глаз ему, Франческа,

на нем перчатки.

Франческа зажимает пальцем веко юноши. Джанчотто подносит факел ему к лицу.

Ну, смотри. Ты видишь

вот этот факел?

Малатестино

Нет.

Джанчотто

Не видишь света?

Малатестино

Нет, нет!

Берет Франческу за руки и отталкивает ее.

Но вижу так довольно!

Стрелки

(возбужденные мужеством юноши)

Виват!

Малатестино Малатеста, виват!

Малатестино

На коня! на коня!

Сегодня день удачный, но, Джованни,

жив старый Парчитаде, ждет подмоги!

Так не упустим, Оддо, Фосколо,

победы! Лучшее — все впереди!

Джанчотто

(оборачиваясь к стрелкам)

Так что же бочку? все ль у вас готово?

Он идет на башню, чтоб управлять катапультой.

Оддо

(к Малатестино)

На полдороге упадете вы.

Франческа

Малатестино, откажись от боя.

Пойдем со мною, я тебя обмою

и подкреплю. Смарагди, живо, живо

готовь воды и корпии, а также

сыщи маэстро Альмодоро.

Малатестино

Нет.

Перевяжите мне, невестка, рану

и отпустите. Я еще вернусь

и к медику, — пусть подождет меня.

Но боли я не чувствую. Невестка,

перевяжите глаз мне той повязкой,

которую с себя вы сняли.

Франческа

Это

я сделаю. Что будет — знает Бог,

но доброго не будет.

Завязывает ему глаз своей повязкой. Малатестино замечает Паоло, который не отрываясь смотрит на Франческу.

Малатестино

Что, Паоццо,

ты делаешь? мечтаешь?

Франческа

Но не будет

хорошего.

Малатестино

Ты выбран в капитаны

народом флорентийским; их послов,

послов от Красной Лилии, я видел,

когда к отцу Монтанью я втащил…

Слышны гортанные звуки, которыми сопровождают работающие свое усилие, подымая зажигательную бочку и заряжая катапульту. Над зубцами башни по небу распространяется и усиливается отблеск пожара. Колокола бьют в набат. Слышны звуки труб.

В тюрьму над морем пленника он запер,

ты поняла? А все ж тот убежит.

Я на коленях умолял отца, чтоб он

позволил с ним покончить. И послы

смеялись. Он же отказал: хотел

очам послов предстать великодушным…

Ах, ночи бы не должен пережить

Монтанья! Хочешь мне помочь? Пойдем

в тюрьму со мной! Вы кончили, невестка?

Да не дрожите так!

Франческа

(завязав повязку)

Да, да! не будет

хорошего. Твой лоб в огне. И ты

весь в лихорадке. Не ходи! Останься!

Послушайся меня, Малатестино!

Джанчотто

(на башне)

Стреляйте! эй, стреляйте!

Слышен скрип и треск катапульты, далеко мечущей заготовленную бочку с горящим составом.

Стрелки

Малатесте

победа! Виват, гвельфы! Парчитаде

и гибеллинам смерть!

Малатестино

(поворачиваясь и убегая)

Коней! коней!

Оддо, Фосколо и лучники с факелами следуют за ним. Зала погружается в темноту. Отблеск пожара озаряет красным сумрак, в котором Франческа и Паоло остались одни.

Паоло

Прощай, Франческа!

Когда он приближается к ней, она в ужасе отступает назад.

Джанчотто

(с башни)

Паоло! Паоло!

Франческа

Брат мой!

Прощай, мой брат.

Паоло идет на башню, откуда снова летят дроты и фаларики. Франческа, оставшаяся одна во мраке, делает крестное знамение, падает на землю и простирается ниц. В глубине еще более яркое зарево освещает небо.

Стрелки

Огонь! огонь! Смерть Парчитаде!

Огонь! Смерть гибеллинам. Виват, гвельфы!

Месссер Малатеста, виват!

Зажигательные стрелы летят с зубцов башни. Колокола бьют в набат. Трубы звучат среди шума на улицах пылающего и залитого кровью города.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Открывается изящная комната, стены которой разделены формеллами, где между птиц, цветов, фруктов и гербов изображена история Тристана и Изольды. Вокруг стен у потолка идет фестонами фриз, на котором написано несколько слов любовной песенки:

Услады мечтаний ночных

Желанней тревог дневных.

Направо в углу постель, скрытая за богатым занавесом; слева — дверь, завешанная тяжелой портьерой; в глубине — окно, выходящее на Адриатическое море, и на подоконнике ваза с базиликом. Около двери, на высоте двух локтей, небольшие хоры для музыкантов, с изящной решеткой. Близ окна — аналой для чтения и на нем развернутая книга истории Ланчилотто дель Лаго, состоящая из больших пергаментных листов с рисунками, включенных в прочный переплет из двух досок, покрытых алым бархатом. Возле стоит небольшое ложе, род скамьи, без спинки и ручек, с несколькими бархатными подушками, поставленное на уровне подоконника так, чтобы сидящему открывалось все Риминийское взморье. Переносный орган небольших размеров с корпусом, трубами, клавишами, мехами и регистрами тонкой работы стоит в углу; с ним рядом лютня и виола. На столике серебряное ручное зеркало между флаконами для духов, баночками, кошельками, поясами и другими предметами женского обихода. Большие железные подсвечники расставлены близ ложа и под хорами. Разнообразные скамеечки разбросаны вокруг, а на середине комнаты видно кольцо от опускной двери, через которую из этой комнаты можно спуститься в нижнюю.

Сцена I

Видна Франческа перед книгой, читающая вслух. Девушки, сидя кругом на скамеечках, вышивают края покрывала и слушают историю; у каждой к поясу привешена скляночка с мелким жемчугом и золотыми нитками. Солнце начинающегося марта ударяет в алую тафту, и рассеянный отблеск его озаряет лица, наклонившиеся к шитью. Раба стоит у подоконника и внимательно смотрит в небо.

Франческа

(читая)

И Галеотто молвит так и просит:

«Ему, мадонна, окажите милость

во имя Бога. Для меня свершите

то, как для вас свершу я все охотно».

«Какую милость оказать могу я?»

«Вы знаете, мадонна, вас он любит

превыше всех, он боле в вашу честь

свершил, чем кто из рыцарей в честь дам».

«То правда, для меня свершил он боле,

чем в силах я его вознаградить;

такого нет, что он с меня спросил бы,

в чем я могла бы отказать; но он

спросить не хочет ничего, и так

всегда он опечален, что дивлюсь я».

И Галеотто молвит: «Окажите

ему вы милость». И она в ответ:

«Ту милость, коей ждете, окажу я,

но он спросить не хочет ничего…»

Девушки смеются. Франческа, взволнованная и смущенная, бросается на бархатные подушки.

Гарсенда

Мадонна,

зачем же Ланчиллот был так стыдлив?

Альда

Меж тем царица бедная сгорала

желанием отдать ему и то,

о чем он не просил.

Бианкофиоре

Что не сказала

возлюбленному: «Рыцарь благородный,

не посердцу мне ваша грусть и робость!»

Альтикиара

Ей забавляться было по душе

да время длить; самой же лучшим в мире

казалось счастьем — пышная постель.

Адонелла

А Галеотто, хоть и князь вельможный,

знал хорошо искусство, что зовется…

Франческа

Довольно, Адонелла! я устала

спроси от вашей болтовни.

К Смарагди.

А что же сокол?

Смарагди

Мадонна, не вернулся! Заблудился.

Франческа

Не слышен и бубенчик золотой?

Смарагди

Не слышен… Вижу хорошо я вдаль,

но ничего не видно.

Высоко сокол залетел…

Франческа нагибается в окно и всматривается.

Альда

Пропал.

Зачем цепочку сняли вы, мадонна?

Горяч был он.

Гарсенда

Породы вентимильской —

свиреп и смел. Тринадцать перьев было

в его хвосту.

Альтикиара

На острове заморском

живет их соколиный род. Домой,

на остров залетел он.

Бианкофиоре

Журавлей

приучен был он бить и ловко брал.

Мадонна! Симонетто журавля

взялся достать, чтоб вам две дудки сделать

из кости журавлиных ног. Приятно

они звучат, как уверяет он,—

и сокола закличут.

Гарсенда

Не вернуть

вам сокола. Он буен был и горд,

как тот, кто подарил его — мессер

Малатестино. (Как бы не прослышал

он слов моих!) Вам надлежало ночью

намазать жиром конского пупка

клюв сокола: он к вам бы привязался

так, что с руки бы вашей не слетал.

Общество покатывается со смеху.

Адонелла

Премудрая, ученая Гарсенда!

Альтикиара

В пору ночную салом конским.

Гарсенда

Да

О том прочла я в книге об уставах

потехи соколиной, что сложил

царь Данки, всех сокольничих учитель.

Франческа

Ступай к сокольничему, Адонелла,

скажи ему, что приключилось: пусть

он выйдет со свистком, зовет и ищет

повсюду сокола; быть может, сел

на башню он. Пусть ищет всюду, всюду.

Адонелла оставляет иглу и удаляется.

Альтикиара

За ласточками первыми умчался

и заблудился сокол, о мадонна.

Альда

Кровь ласточек дождит теперь в моря.

Бианкофиоре

(как бы запевая плясовую песню)

«Вещунья дней весенних,

о ласточка, о птичка!

из стороны, где стужи не бывает…»

Франческа

О да! о да! Бианкофьоре!

музыки! музыки!

Спойте мне что-нибудь

голосом тихим.

бросьте иглу,

пойте!

Девушки встают, быстро складывая тафту.

Сходи за Симонетто, Бьанкофьоре.

Бианкофиоре

Сейчас, мадонна.

Франческа

Ты же, Альда, можешь

покликать Бьордо, Россо, Синьорелло

пусть с инструментами идут сюда

и нам сыграют здесь.

Альда

Сейчас, мадонна.

Франческа

Ты, Альтикиара, лекаря сыщи,

пошли его ко мне.

Альтикиара

Сейчас, мадонна.

Франческа

А ты, Гарсенда, если флорентийских

купцов увидишь, позови скорей.

Гарсенда

Сейчас, мадонна, разыщу их.

Франческа

Нынче

календы марта, надобно надеть

фиалковый венок.

Бианкофиоре

Его сплетем мы,

Мадонна, и красивый.

Франческа

До свиданья.

Все уходят.

Сцена II

Франческа обращается к рабе, которая еще рассматривает небо через окно.

Франческа

Не возвращается, Смарагди?

Раба

Нет,

Мадонна. Но сокольничий

его сумеет приманить. Не огорчайтесь.

Франческа

Я огорчаюсь, да! Малатестино,

наверное, рассердится, что я

так плохо берегла его подарок.

Он говорил, что мне дарит царя

всех соколов, а я не сберегла…

Он был и дик, и зол, и убежал

он от лица людского…

Франческа молчит несколько мгновений.

Франческа

Я боюсь его.

Раба

Кого боишься ты?

Франческа

Малатестино.

Раба

Тебя страшит его ослепший глаз?

Франческа

Нет, более другой — тот зрячий, страшный.

Раба

Ты сделай так, чтоб больше не смотрел он.

Франческа

Скажи, Смарагди! что нам за вино

ты подала в тот день, когда шел бой

на башне Мастры, помнишь? —

с наговором?

Раба

Ах, госпожа, что говоришь ты?

Франческа

Словно

коварного ты поднесла напитка;

внедрилось в жилы всех, кто выпил, — зло;

и жизнь моя еще печальней стала!

Раба

Зачем грустишь? Коль не вернется сокол,

вернется тот, к кому в душе твоей

горит любовь.

Франческа

(побледнев, со сдержанной яростью)

Презренная! Как смеешь!

И ты предать меня готова. Проклят

да будет час, когда его ко мне

ты привела, — о, час обмана! Разве

не ты открыла мне дорогу к смерти?

Трех горьких чаш тебе не захотела

оставить я, а ты мне каждый день

их подаешь без слез и сожаленья.

Раба, как подломленная, падает на землю.

Раба

Топчи меня, топчи! Меж жерновов

мне череп раздави!

Франческа

(как бы успокоившись)

Ну, полно! Встань.

Нет на тебе вины, моя Смарагди,

нет на тебе вины. Ты поспешила,

как дух души моей, навстречу счастью!

И на твоих глазах была повязка,

и, может быть, она же прикрывала

несправедливость моего отца!

Были мы все и бессильны, и злы,

были в неведенье все и в несчастье,

были мы все невиновны!

все мы стояли

на берегу беспощадной реки.

Всех позабыв,

я перешла на ту сторону;

мы разлучились, увы!

Мы разлучились и больше

соединиться не в силах.

Я говорю вам:

я не могу.

Вы говорите мне:

возвратись.

Я отвечаю вам:

не умею.

Последним словам она придает как бы напевность песни; потом смеется сухим и горьким смехом, словно потерявши власть над собой внезапно. Но сама пугается звука своего собственного смеха, между тем как раба, дрожа, подымается на ноги.

Разум мой, разум, цари!

Не уклоняйся в безумие!

Кто мной владеет? Не демон ли?

Дьявол во мне рассмеялся, ты слышала?

Ах, не могу я молиться!

Я разучилась молиться!..

Раба

(почти шепотом)

Ты хочешь, кликну я его.

Франческа

(дрожа)

Кого?

Она беспокойно оглядывается по сторонам, взор ее устремляется на неподвижную занавеску. Ее дыхание прерывается и делает голос хриплым.

Ты видела, сел на коня сегодня

Мессер Джованни?

Раба

Да, мессер Джованни

и старый Малатеста. Для поруки

и подписи поехали они,

чтоб договор с епископом скрепить,

и в этот час уже, наверно, будут

у Сан-Арканджело.

Франческа

Смотри, Смарагди,

будь бдительна. Все видишь ты, все слышишь,

все знаешь. Будь такой всегда.

Раба

Мадонна,

не бойся, не тревожься ни о чем,

спокойно спи. Когда б тебя могла я

так веселить, как веселит тот

камень, чье имя я ношу!

Франческа

Ты знаешь, где

Малатестино?

Раба

В Ронкофреддо послан

отцом. С ним тридцать всадников в пути.

Франческа

Боюсь его. Ты от него меня оберегай.

Раба

Зачем? Когда болел он,

не ты ль за ним ходила, как сестра,

и день, и ночь.

Франческа

Сестра! о, это слово

меня язвит! Самаритана, где ты?

О, где течет невинности твоей

святой поток, в котором дух мой грешный

не может жажды утолить. Я вижу,

везде кругом, во мраке, эти взоры,

что стерегут меня, как взоры зверя,

готового схватить добычу жадно,

и грызться за нее!

И в жилах этих глаз все та же кровь,

как и в глазах у брата,

их родила одна и та же мать!

Кто эту порчу на меня наслал?

Кто этот смертный грех повел на приступ

моей души? Ответь, земная тварь,

ты, роющая корни трав заклятых,

откуда это зло? Я помню песню:

«Когда я встречу трех, я трех возьму».

И дьявол взял всех трех в один мешок,

всех трех он взял, а с ними — и меня!

Раба

Не призывай нечистого, мадонна!

Прости, Господь, святи ей дух и плоть!

Обман застлал твой взор. Ты в тень глядишься

как в зеркало, и видишь в ней свои же

глаза горящие. Беды-злосчастья

не поминай. Господь тебя храни,

как верная раба блюдет тебя!

Франческа

Смарагди, некуда бежать! Права ты:

я в тень гляжусь, как в зеркало. Господь

моей погибели взыскал.

Я ночь и день сидела у постели

больного одиноко, чтоб найти

мечтаньям сокровенным покаянье

С молитвой я касалась страшной раны,

с молитвой омывала гной ее,

Душа ждала в ужасном — исцеленья

и мира. Но, едва закрылась рана

на лбу чудовища, — иная язва

открылась вдруг в его свирепом сердце.

Ты понимаешь? в жилах у него

зажглось желанье зверское. И я

почувствовала вдруг, что все мечты

отравлены каким-то злейшим ядом.

Мое же тело

легло на скорбь мою, как тяжесть

невыносимая;

все радости весны,

вся сладость сновидений

из мира были изгнаны;

и лик любви

окаменел от ужаса!

В холодном мраке заблудились

желание и ненависть и оба

ведут меня на смерть, как палачи

безумные и пьяные, — готовы

разить друг друга…

Раба

(тихим голосом)

О, не отчаивайся! Слушай. Стану

тебе гадать я; ужас заколдую.

Мне от прилуки ведомо питье,

забвенье наводящее. Ему

рукою левой кубок протяни,

когда с коня, устал и тощ, он спрянет.

Я заговору научу тебя…

Франческа

Мне, мне питье такое!

Сама его я выпью!

Меня освободи, Смарагди!

Но некуда бежать!.. Послушай,

вот разгадай мне сон, который

мне снится ночь за ночью.

Раба

Расскажи

его, мадонна. Я же растолкую.

Франческа

За ночью ночь мне страшная охота

все снится — тот же сон, который снился

Настаджо дель Онести, как о том

рассказывал однажды мне Баннино,

со мной бродя по Кьясси… Вижу я

ее во сне, как наяву. По лесу

густому девушка бежит, нагая,

со спутанными волосами, вся

истерзана колючками и терном,

крича о помощи; за ней два пса

огромных гонятся, ее кусая,

едва настигнут; сзади мчится рыцарь

на черной лошади, с мечом в руках.

с лицом ужасным, девушке грозя

словами беспощадными ее убить!

И вот собаки девушку хватают,

впиваются в нее зубами; рыцарь,

ее настигнув, соскочив с коня,

бежит к несчастной;

та, стоя на коленях.

кричит напрасно о пощаде!

Мечом со всею силой

ей рыцарь пробивает грудь насквозь.

Она падает

под ударом, ничком

со стоном.

Рыцарь хватает нож,

разрубает ей спину,

вырывает сердце

и все, что около,

и это бросает голодным собакам,

пожирающим жадно

кровавое мясо…

Но вот,

проходит время, девушка встает,

как будто не была убита; снова

сквозь лес бежит с печальным

криком к морю,

и гонятся за ней собаки снова,

ее кусая; сзади тот же рыцарь,

на черной лошади, с мечом в руках,

преследует и смертию грозит…

Что ж, растолкуй мне этот сон,

Смарагди, который снится мне.

Раба, слушая, по-видимому, охвачена ужасом.

Ты испугалась?

Сцена III

Входит Гарсенда и с ней купец, за которым следует мальчик, нагруженный мешком.

Гарсенда

Мадонна, вот с товарами купец.

Впустить его? Он флорентиец. Прибыл

с людьми мессера Паоло вчера.

Франческа

(лицо которой внезапно вспыхивает, отгоняет от себя мрачные мысли и, по-видимому, с усилием ищет забвения своей смертельной тоске; но какой-то мучительный отзвук сопровождает ее шутливость)

Входи, входи, перед весною платья

нам должно обновить. Входи, входи.

Хотела б выбрать я себе на платье

шелк, вытканный из нитей разноцветных,

шелк ста цветов. При каждом повороте,

при каждой перемене света будет

оно менять свой цвет. Смарагди, правда,

наряд веселый?

Купец кланяется почтительно.

Покажи товары,

любезный друг; ну, что принес ты нам?

Купец

Высокородная мадонна! Все,

что вашему под стать великолепью,

про вас найдется; тонкие фаты,

парча, и оксамит, и узорочья,

тафта, дамаск, стамет, камлот, баркан,

индийский гургуран, и этамин

с разводами и птицами, камка,

атлас, полотна, ткани для подбивок

(вкус неаполитанский), каталуффа

в сицилианском вкусе, шелк персидский,

сплошь золотом и серебром затканные,

шелка тугие с радужным отливом,

суконные материи из Лукки,

из Остии, из Брюжа, из Турнэ,

из Дондискате, из Моставольери,

Нормандские из Террамондо сукна,

из Комо шерсть, узорный шелк, расшитый

растениями, шашками, глазками,

с прошивками, с фестонами, и бархат

простой, двойной, тройной…

Гарсенда покатывается со смеху.

Франческа

Довольно! будет!

Где склад нашел ты в Римини для всех

твоих товаров?

Купец

Я, мадонна, — Джотто

да Бернардуччи Бонинсеньи; прибыл

сюда приказчиком от фирмы Пьеро

да Николайо дель Оричеллари.

Мы в Калимале и Калимаруцце держим

в обширных складах тысячи кусков.

И рассылаем мы своих людей

на запад до Ирландии, в Левант,

и на Восток далекий — до Китая.

Гарсенда смеется. Купец оборачивается и смотрит на нее.

Гарсенда

Кто вам флоринов больше должен: хан

стран вавилонских или поп Иван?

Купец развязывает мешок у ног Франчески, которая стоит на небольшой скамеечке.

Купец

Мы ездим в Армалекко получать

собольи шкуры, белок, и куниц,

и горностаев, и меха другие;

за шерстью ездим по монастырям

Британии, в Китай, и Билигвассы,

в Истикки, Кроккостранде, Джуттеби,

в Буфельтро, Корнуоль, Диолакреску…

Гарсенда смеется.

Гарсенда

Наверно, твой знакомец в Корнуолле —

царь Марк, и белокурая Изольда

купила у тебя парчи лазурной?

Иль, может быть, ты в горницу ее

однажды притащил в тюке Тристана?

Купец

В Романье, говорят, ловить дроздов

запрета нет, дрозды и улетели за По.

Гарсенда

Иль флорентийская стрела,

иль из Милана. Маху, жаль, дала

И не блеснула, и не уколола.

Франческа делает вид, словно она занята материями.

Франческа

Красива парчевая эта ткань

с гранатами из золота. Как Джотто,

попал ты в Римини?

Купец

Мадонна, жизнь

купца полна опасностей. Он случай

благоприятный ловит. Мне защиту

отряд мессера Паоло доставил

и переезд ускорил. На подводах

торговых быть бы мне еще в дороге.

С мессером Паоло все переходы

удвоены и на пути не спят.

Франческа продолжает ощупывать материи и на вид спокойна, но непобедимая радость пылает в ее глазах. Гарсенда стала на колени, чтобы лучше видеть прекрасные товары.

Франческа

Вы быстро ехали?

Купец

Что силы в конях,

без отдыха. И речки брали вброд,

не дожидаясь сроков половодья.

А конь мессера Паоло на милю

под всадником нетерпеливым свиту

опережал. Должно быть, здесь его

дела безотлагательные ждали.

Два по избранье месяца спустя

у общины он отпуск взял домой.

Весь город пожалел о том: когда

у флорентийского народоправства

столь доблестный бывал военачальник?

Франческа

Вот эту я возьму парчу.

Купец

За вами,

Мадонна! Бернардино ж делла Порте

да Парма, что мессера заместил,

и волоса его не стоит.

Франческа

Дай

еще стамет, вот этот.

Купец

Покрывало

все в блестках золотых…

Франческа

Дай и его,

оно мне нравится. А правда ль, будто

у флорентийцев праздник целый год?

И разумеете одно вы: игры,

да пляску, да веселые пиры?

Купец

Флоренция, мадонна, без сомненья,

пленительна и радостна; цветущей

недаром прозывается она.

Франческа

Еще тафты серебряной возьму.

Так ваш военачальник по душе

был рыцарям и молодежи ратной?

Купец

Наперерыв он приглашаем был

во все компании, как кавалер

веселый и речистый; только редко

бывал он на пирах, людей чуждался,

в себе был замкнут и немного горд.

В дни карнавала, за рекой, в квартале

святой Фелицитаты собралось

гостей к мессеру Бетто деи Росси

за тысячу; я слышал, все одеты

в одежды белые. Избрать хотели

Мессера Паола «любви синьором»,—

А он не согласился…

Франческа

Я беру

вот этот шелк с отливом на подкладку.

Ты, Джотто, говорил…

Гарсенда берет выбранные материи и откладывает их в сторону, ранее давая им поблестеть на солнце.

Купец

Подчас видел я

его с мессером Кавальканте

де Кавальканти, что слывет у нас

и логиком сильнейшим всех на свете,

и испытателем природы первым.

Молва идет, что средь могил он ищет

свидетельства, что Бога нет…

Франческа

Гарсенда

я этот фиолетовый стамет

тебе дарю.

Гарсенда

Признательна, мадонна!

как милостию вашей я довольна!

Купец

Приятный цвет, тончайшая окраска.

Франческа

А что тебе, Смарагди? Дальше, Джотто…

Купец

Певцы с ним часто были; особливо

Кастелли да Пистойя, музыкант,

канцонами любовными известный.

Франческа

Темно-зеленую тебе, Смарагди,

возьму я саржу. По обнове будет

и Альтикьяре с Бьянкофьоре.

Купец

В моде

цвет этот, что зовут морскою сойкой.

Как он красив под золотым дождем

из блесток! Этой ткани Мона Гвилья

дель Адимари приказала десять

локтей на той неделе. Вот еще

цвета, что пользуются предпочтеньем:

помет гусиный, ирис, голубок,

медвежье ухо, ангельские перья,

нога каплунья…

Франческа стремительно встает, словно душа ее вдруг прорвала плотину и хлынула широко.

Франческа

После на досуге

я выберу, купец. Оставь товары.

Наклоняется из окна к сверкающему морю и смотрит, заслоняя руками ресницы.

О, солнце марта, сильно ты и пьяно!

Под красным парусом плывет галера…

Над морем стаи ласточек кружат…

Гарсенда

(купцу)

Еще ты долго в Римини пробудешь?

Купец

Три дня. Потом поеду я в Барлетту,

где сяду на корабль; мой путь на Кипр.

Раба оживляется, услышав имя родины.

Гарсенда

Смарагди, слышишь?

Смарагди

(в волнении)

Ты плывешь на Кипр?

Купец

Я каждый год на Кипре побываю:

и пайщики, и склады в Фамагосте.

Там тысячи и тысячи византов

мы ежегодно выручаем. Ты

не киприянка ль?

Смарагди

Мой привет снеси

горе Кьонодесу, на чьей вершине

светлеет снег, у чьих корней — олива,

и выпей за меня глоток воды из Китрии

Франческа

(оборачиваясь)

Путь к Кипру правлю,

к берегу в Лимиссе пристану,—

матросов высажу для поцелуев,

а капитанов для любви.

Слышны звуки настраиваемых инструментов и веселые голоса, между тем как Франческа идет к ложу в полной истоме, словно желая броситься на него.

Смарагди

А кто король на Кипре? Сир Угетто?

Купец

Угетто умер юношей. А ныне

двоюродный его царюет брат,

Уго ди Лузиньяно. Совершались

преступные и темные дела,

мешали яды женщины, бароны

ковали ковы, и чума бродила

по острову, и саранча носилась,

землетрясеньем содрогались камни,

и дьявольской Венеры призрак встал.

Звуки приближаются к двери, и голоса, и смех. Франческа, приблизившаяся к ложу, отстраняется и остается между двумя половинами сдвинутого занавеса.

Сцена IV

Врываются в комнату девушки, среди них Адонелла, сопровождаемая медиком, астрологом, жонглером и музыкантами, которые пока принимаются настраивать свои инструменты и берут пробные звуки. На враче длинное одеяние, до пят, темно-коричневого цвета; на астрологе — темно-зеленый длинный кафтан и тюрбан, черный с желтыми полосами; на жонглере — ярко-алая юбка. Музыканты всходят на хоры и располагаются там в порядке.

Альтикиара

Маэстро Альмадоро здесь, мадонна.

Альда

Зазвали мы, мадонна, звездочета.

Бианкофиоре

А вот жонглер, Джан Фиго; против грусти

есть у него различные лекарства,

историйки, пилюльки, порошки,

тирли-бирли.

Альда

Вот игрецы, мадонна!

Играть нам песни плясовые станут

на флейте, лютне, цитре, монохорде.

Франческа, стоя между занавесками, смотрит, как в бреду, не улыбается и не говорит.

Бианкофиоре

(приближаясь к ней)

А вот вам и фиалковый венок.

Подает ей с поклоном венок.

Пусть с вашего чела печаль он снимет.

Франческа принимает венок, между тем как Альтикиара берет со столика зеркало и держит его поднятым перед лицом Франчески, которая надевает венок. Раба проворно исчезает в дверь.

Гарсенда

Маэстро Альмодоро — Авиценна,

Гален и Гиппократ в одном кафтане!

Что — меланхолия? Скажите нам.

Медик выходит на середину и принимает важный вид.

Медик

Сок — меланхолия. Зовется также

он желчью черной. Холоден я сух

он по своей природе. Мозг спинной

его вместилище. С землей он родствен.

и с осенью. Nec dubium est quidem

melancholicus morbus

ab impostore Diabolo.

Жонглер становится впереди, заслоняя его собою. Девушки и музыканты перешептываются и смеются.

Жонглер

Когда твой дьявол родился, мой бог

уже болтал ногами под скамейкой.

Вот меланхолия, мадонна: пить —

как немцы, петь — как франки,

спать — как англы,

плясать — как мавры,

бормотать — как греки,

гнусавя в нос, надутым быть и важным,

как мессер Феррагунце Огорченный…

Мадонна, мне благоволили вы

в задаток выдать алых два кусочка,

да поистерся с той поры атлас:

на бархат ныне милость ваша будет?

Девушки смеются. Жонглер рассматривает материи, разбросанные близ ложа.

Гарсенда

Теперь нам астролог свое расскажет.

Все ведает премудрый астролог.

Бородатый астролог принимает мрачный вид и говорит голосом, словно идущим из глубокой пустоты.

Астролог

Не всякая стрела свой путь находит,

но кто, закрыв глаза, стрелу наводит,

берет ее, откуда жизнь исходит.

Жонглер

Наш астролог в потемках колобродит.

Франческа устремляет взор на сарацина, несколько подавшись вперед.

Франческа

Что значило загадочное слово,

Маэстро Исаако? Изъясни.

Астролог

Что смотрит зреньем внутренним, не смотрит,

да сбудется, как хочет тот, кто смотрит,

Мадонна, на тебя.

Жонглер

По Фриолано,—

чего захочет женщина, того

захочет Бог. Чего же хочет Бог

Тирли-бирли! И говорится в книге

Мадамы Моджас из Египта («Фига

с мечами в сердце» — книге той заглавье):

семнадцать в женщине живут врагов.

Входит Адонелла, неся пять венков из белых нарциссов; венки надеты на золотую нить, связывающую их.

Адонелла

Сокольничему сокола закликать,

Мадонна, удалось. Немного перьев

поломано иль смято. Мягким хлопком

и теплою водой его излечат.

Астролог

Линяет сокол — клюва ты не режь.

Хоть здесь и там меж перьев будет плешь,

все хищный клюв и злые когти те ж

Франческа

Сегодня что ни слово от тебя,

то изреченье темное, маэстро!

Астролог

Кто говорит — не говорит. Молчанье

хранит почивший. И творит в молчанье

злосчастьем жизнь и правдой — предсказанье

Жонглер

Почил в мире. Принесите

скорее гроб. О сарацин Исакко,

великий астролог, силен ты, вижу,

в пророчестве, а в здравом смысле — я!

Ответь же мне, что легче знать: былое ль,

грядущее ль?

Астролог

Глупец, того ль не знать,

что видел ты перед собой очами?

Жонглер

Увидим, как ты знаешь. Что ты делал

в день первый марта, прошлою весной?

Астролог думает.

А что тому назад полгода делал?

Астролог думает. Женщины смеются.

Жонглер

(быстро)

Три месяца тому назад какая

была погода?

Астролог смотрит задумчиво. Жонглер схватывает его за одежду.

Что глаза таращишь?

Какой корабль к нам прибыл прошлый месяц?

Какой отплыл? Ты дома иль в гостях

обедал в этот день за две недели тому назад?

Астролог

Немного погоди.

Жонглер

Чего мне ждать? Что делал в этот час

и в этот день на прошлой ты неделе?

Астролог

Дай мне опомниться, сообразить.

Жонглер

О чем соображать тому, кто знает

грядущее? Что ел ты за три дня тому назад.

Астролог

Я все скажу.

Жонглер

Так что же

не говоришь?

Астролог

Торопишь ты меня.

Жонглер

Что там: торопишь! Говори, что ел ты

вчера поутру? Говори.

Астролог сердито поворачивается к нему спиной. Жонглер держит его за платье.

Стой. На меня смотри. Бьюсь об заклад

и десять ставлю против одного,

что ты не знаешь: спишь ты или в яви?

Астролог

Я знаю, что не сплю, и знаю также,

что ты глупейший из глупцов земных.

Жонглер

А я тебе скажу, что ты не знаешь

и этого. Постой. Не уходи

прямым путем на Монджибелло. Ветер

на Монджибелло. Много раз всходил

на колокольню ты святой Коломбы.

А сколько там на лестнице ступенек?

Стой, не беги же! Ты кизил едал?

А в каждой ягоде по скольку зерен?

Астролог в ярости вырывается из рук жонглера при взрывах хохота.

Когда ж и этого не знаешь ты,

как знать о небе, женщинах и прочем?

Поди к веревочнику, закажи

веревку свить из длинной бороды,

и на звезде какой-нибудь повесься!

Бианкофиоре

Мадонна рассмеялась. И мадонну

Джан Фиго рассмешил. Ступай домой,

любезный врач, с лекарствами, с латынью.

Сегодня — март. И песня хочет пляски,

а пляска — песни. Симонетто, песню!

Музыканты на помосте играют прелюдию. Присутствующие удаляются вглубь, чтобы освободить место для танцев. Адонелла развязывает золотой шнурок и раздает венки из нарциссов подругам, которые надевают венки; для себя она оставляет венок, на котором два крыла ласточки, как знак отличия. Альда вынимает из сетки четыре деревянных раскрашенных ласточки, у которых под грудью род коротенькой ручки, и раздает по одной каждой из подруг; те, готовясь к танцам, держат их в поднятой левой руке. Но Адонелле, увенчанной крылатым венком, она дает дудочку, звук которой подражает щебету ласточки. И в то время, как четыре другие девушки пляшут и поют, она в промежутки, следуя ритму, производит громкое чириканье — весть о весне.

Альда

Вещунья дней весенних,

из ясных царств заморских

к нам, ласточка, ты в гости прилетела,

в день первый марта к нам ты прилетела,

веселую нам весточку пропела.

Чу! веет ветер вешний!

Бела одежда гостьи и черна

В наш хоровод с ней заплелась весна!

Альтикиара

Февраль уходит мглистый,

а в гости март желанный.

Заменим мех пушистый

одеждой златотканой.

Мы вброд ручей сребристый,

широким половодьем.

среди кустов то черных, то зеленых,

вдоль по твоим, Весна, пройдет угодьям.

Толпой веселой, с криком, смехом, пеньем.

сбирать в лесу фиалки,

и на лугу, проснувшемся от сна,

везде, где шла босой стопой Весна!

Гарсенда

Земля сегодня утром

забыла скорбь и горе,

и как из перламутра

сегодня дали моря.

Душа, с весною споря,

зовет в леса и в поле!

Не в небо ль мчится жаворонок звонкий?

Не гнезда ль ветер разметал по воле?

О, ласточка, твой хвостик словно стрелка,

летишь ты и щебечешь,

и в этом щебете нам весть слышна,

что возвратилась светлая Весна!

Бианкофиоре

Веселое созданье,

ты про Весну пропела!

Ты в черном одеянье,

но с белой грудкой, белой!

Будь нашей гостьей смело,

тебя мы не погубим.

Здесь в комнате, где ясным днем и ночью

Изольду помним мы, Изольду любим,

здесь в комнате останься с нами, с нами!

Та светлая мадонна,

что здесь сидит, в мечты погружена,

она ведь не Франческа…

Танцующие быстрым поворотом все обращаются к Франческе, располагаясь в одну линию, держа в одной руке ласточку, а другую протягивая к ней; они поют вместе с Бианкофиорой, без интервала, последнее слово станса.

Все

…но Весна!..

В начале последней строфы песни в дверях вновь появляется раба. Когда музыканты играют заключение, она быстро приближается к Франческе и шепчет ей что-то такое, что сразу приводит ее в волнение и смущение.

Франческа

(поспешно)

Бианкофьоре, Альтикьяра, Альда,

Гарсенда, Адонелла, я на память

о празднике сегодняшнем хочу

вам платья обновить. Итак, возьмите.

Она нагибается, подымает некоторые из разбросанных материй и раздает их.

Тебе. Тебе. Тебе.

Сбоку подходит жонглер.

Возьми, Джан Фиго,

и ты себе, — не подымай лишь на смех.

Шут берет и делает шутливый поклон.

А это вот, Гарсенда, музыкантам,

пусть сделают себе они кафтаны

малиновые с желтым, полосами.

К купцу.

Доставь, любезный, саржи два куска

Маэстро Альмодоро и маэстро

Исакко… А теперь прощайте. Всем

дала подарок я в календы марта.

Ступайте, спойте на дворе ту песню

про ласточек. Ты после возвратишься

ко мне, купец, я позову тебя.

Оставь свои товары. На дворе

до сумерек гуляйте. Адонелла,

ты проводи их. Доброй вам весны!

Музыканты сходят с хоров, играя, и удаляются. Жонглер подпрыгивает сзади них. Все остальные кланяются Франческе, держа в руках подаренные материи, и идут за музыкой, перешептываясь и пересмеиваясь. Раба остается, занятая тем, что складывает раскинутые товары. Франческа отдается своей тревоге. Делает несколько шагов по комнате, растерянная. С неожиданным волнением спешит закрыть у алькова полог, который раскрыт и позволяет видеть постель. Потом прислоняется к аналою, бросает взгляд на открытую книгу; но, повернувшись, краем платья сдвигает лютню, которая с жалобным звуком падает на землю. Дрожит в ужасе.

Франческа

Смарагди… нет! Ступай, беги, скажи,

чтоб он не приходил.

Слышны удаляющиеся звуки музыки. Раба дрожит и идет к двери. Франческа делает движение по направлению к ней, как бы желая удержать ее.

Постой, Смарагди!

Раба выходит. Через несколько мгновений рука подымает портьеру и появляется Паоло Малатеста. Вход за ним закрывается.

Сцена V

Франческа и Паоло первые минуты смотрят друг на друга, не находя слов, оба побледнев. Еще слышны в замке удаляющиеся звуки музыки. Через окно комната озарена вечереющим днем.

Франческа

Добро пожаловать, синьор мой деверь.

Паоло

Вот, я пришел, я музыку услышал

и вам принес приветствие, мадонна,

мое приветствие по возвращеньи…

Франческа

Довольно скоро возвратились вы,

при первых ласточках. А это пели

здесь девушки мои — календам марта

привет. И был еще здесь флорентийский

купец, который прибыл с вашей свитой.

Мне рассказал он новости про вас…

Паоло

А мне про вас никто не говорил.

Я ничего про вас не знал со дня,

когда шел бой, когда вы кубок полный

вина мне предложили и сказали

потом: «Прощайте».

Франческа

Это я забыла,

синьоре. Я молилась много.

Паоло

Вы забыли?

Франческа

Я молилась много.

Паоло

Много

страдал я! Если правда, что страданья

в конце концов дают победу, должен

я победить!

Франческа

Кого?

Паоло

Мою судьбу!

Франческа

Зачем вернулись вы?

Паоло

Я жить хочу!

Франческа

Уже не умереть?

Паоло

Вы не забыли,

как смерти я искал и как она

меня не захотела! Это, это

вы помните?

Франческа несколько отодвигается, обращаясь к окну, как бы уклоняясь от этой плохо сдержанной страсти.

Франческа

Ах, Паоло, не мучьте

меня! Хоть час один прожить в забвенье

так хорошо, вдали от черных бурь,

что мучат душу… Нет, не вызывайте

былых теней на этот ясный свет.

который так же утоляет жажду,

как тот глоток воды,

что я когда-то выпила

при переходе через реку вброд.

Мне хочется верить,

что душа моя удалилась

с того берега в это убежище,

где надежду баюкает музыка…

Мне хочется

хоть на время забыть и ужас

вчерашнего дня,

и ужас будущих дней.

Пусть вся моя жизнь,

со всеми ее волнениями,

со всеми ее днями,

представится мне, хоть на час,

успокоенной,

как это ясное море!

Если меня не обманывают

слезы, что на ресницах дрожат и не падают,

вчера еще бурное,

оно сегодня исполнено мира,

сегодня оно улыбается!

Паоло! Паоло!

о мире прошу я, о мире

усталой душе моей, Паоло!

Паоло

Как весеннюю музыку,

я слышу ваш голос.

Когда я скакал на коне,

сюда торопясь,

она мне звучала

в ветре, свистевшем мне в уши;

она мне звучала

на всех поворотах,

в ущельях, в долинах,

на вершинах холмов,

у опушки леса, у горных потоков;

она мне звучала,

когда я склонялся к седлу,

и желанье мое зажигало огнем

гриву бешеной лошади,

и жила душа быстротой,

словно факел, который уносят,

и все ее мысли,

кроме одной! кроме одной!

сзади терялись,

как искры!

Франческа

О горе, Паоло, как искры — ваши

слова, и нет мне мира!

Еще живете вы той быстротой

и в беге за собой меня влечете!

Я вас прошу, я вас прошу, не мучьте

меня хотя бы час один, мой добрый,

мой милый друг, — чтоб я могла забыть

все прошлое, и усыпить в себе

былую скорбь, и сохранить в глазах

тот первый взгляд, что устремила я

на ваш забытый образ… Только этой

росы и жаждут высохшие очи:

тот первый взгляд глубоко затаить…

И низойдет тогда к ним благодать,

которую они когда-то знали

при приближенье утренней зари,

и, может быть, узнают утешенье

они под тенью нового венка…

Паоло

В венке фиалок мне явились вы

вчера, при остановке на лугу.

Опередив друзей, я был один.

Вблизи меня лишь конь уздечкой звякал,

и башни Мельдолы вдали за лесом

едва виднелись; все благоухало

тем ясным утром — вами, только вами!

И вы предстали мне в венке фиалок,

и с ваших уст слетели вновь слова:

«Да будет прощено тебе

с великою любовью!»

Франческа

Те слова

произнесла я. Мне казалось, радость

они нам обещают.

Взоры Паоло блуждают по комнате.

Не смотрите

на эти вещи мертвые,

они лишь кажутся счастливыми,

они не знают ни стыда, ни скорби!

Их осень не лишает жизни,

весна не оживляет!

Вот — море, море! на него смотрите.

Его поставил знаменьем сам Бог

моим словам, тогда произнесенным.

Оно сияло за пределом битвы,

безмолвно было за пределом криков,

и, грозное, лелеяло оно

такой же парус зыбкий, как вот этот,

сейчас скользящий, видите, над бездной!

И знак ужасный был нам в бое явлен.

Теперь садитесь у окна, вот здесь.

Не с арбалетом, чтоб стрелять в людей,

но с веточкой базилика, и мирно.

Франческа сламывает веточку базилика и подает Паоло, который, подходя, задевает ногой за ручку подъемной двери и останавливается.

Задели вы кольцо подъемной двери —

Здесь в нижние покои есть проход.

Паоло немного нагибается, чтоб рассмотреть дверь. Франческа подает ему веточку базилика.

Понюхайте, возьмите, он хорош.

Его Смарагди посадила здесь

(воспоминанье о родном ей Кипре),

и утром, поливая, так поет:

«Милый мой дружок,

полюби базилика цветок!

Ты его сорви,

дух его вдохни,

ты над ним усни,

и во сне — припомни обо мне!»

А правда ль, что у каждой флорентинки

всегда есть свой базилик на окне?

Но расскажите ж мне хоть что-нибудь

про вашу жизнь и про себя. Садитесь

вот здесь и говорите…

Паоло

Ах, зачем

вам надобно, чтоб вновь я вызвал

всю горесть жизни! Было мне несносно

все то, что нравилось другим, и только

мне музыка давала утешенье.

Довольно часто мне бывать случалось

у музыканта славного, Казедлы;

там собиралось много видных лиц:

меж ними Гвидо Кавальканти, рыцарь

достойный, одаренный даром рифмы,

и сер Брунетто, человек ученый,

вернувшийся недавно из Парижа,

и юноша, сын Алигьеро, Данте.

Понравился мне Данте Алигьери!

Так полон был он скорбью и любовью,

с такою страстностью он слушал пенье!

И радость неожиданную часто

в нем сердце обретало; он на звуки

любовной песни начинал нередко

рыдать без слов, и, видя это, я

рыдал с ним вместе…

Глаза Франчески наполняются слезами; ее голос дрожит.

Франческа

Паоло! ужель

вы плакали?

Паоло

Франческа!

Франческа

Ах, да будет

благословен, кто научил вас плакать!

Я буду за него молиться. Вот

я вижу вас, я снова вижу вас,

мой милый друг! таким, как прежде!

нисходит мне на очи благодать!

Франческа кажется преображенной радостным восторгом. Медленным движением она снимает с головы венок и кладет его на открытую книгу, находящуюся поблизости.

Паоло

Зачем же вы снимаете венок?

Франческа

Не вы его мне дали, как дала вам

однажды розу я с святой гробницы!

Венок мне кажется уже увядшим.

Паоло встает, подходит к аналою и касается фиалок.

Паоло

Да, правда. Помните, в тот самый вечер

огня и крови попросили вы,

чтоб шлем я подарил вам? Я исполнил

желанье ваше, дал вам шлем — закала

единственного… Золото и сталь

не вянут, как фиалки, но и шлем

вы бросили, как бросили венок…

Но шлем я подобрал, и стал мне дорог

он, как венец державный!

Едва его надену, как во мне

вся мощь моя кипит и в голове

одни лишь яркие пылают мысли!

Он наклоняется над книгой.

Что за слова мне бросились в глаза:

«…Богаче сделали б его, чем если б

вы отдали ему весь мир…»

Франческа, что за книга это?

Франческа

Это

история страданий Ланчилотто

дель Лаго.

Она встает, приближается к аналою.

Паоло

Вы ее уже прочли?

Франческа

Я дочитала до сих пор.

Паоло

До места,

где знак у вас поставлен?

Читает.

«Но он спросить не хочет ничего…»

Хотите продолжать?

Франческа

Смотрите, море

все белое!

Паоло

Хотите ли, Франческа,

прочесть со мною несколько страниц?

Франческа

Смотрите, ласточки кружат над морем

и тени их пятнают белизну.

Паоло

Прочтем, Франческа.

Франческа

Парус, ярко-алый,

как будто реет вдалеке.

Паоло

(читая)

«Увы, мадонна, — молвит Галеотто,—

не смеет он и никогда не спросит

он ничего у вас, затем что робость

ему не позволяет, за него

я вас прошу, — а если б не просил я,

должны вы были б сами догадаться,

затем что не могли бы приобресть

вы лучшего сокровища на свете».

Она в ответ…

Паоло слегка привлекает Франческу за руки.

Теперь читайте вы,

что дама отвечала. За Джиневру —

вам говорить. А слышите, как пахнет

ваш брошенный венок? Итак, читайте.

Их лица сближаются, наклоняясь к книге.

Франческа

(читая)

«Она в ответ: „Я это верно знаю,

и что вы скажете, то я исполню“.

И Галеотто молвит: „Вас, мадонна,

благодарю, и вас прошу, — даруйте

ему свою любовь…“»

Прерывает чтение.

Паоло

Читайте дальше.

Франческа

Я не могу. Я букв не различаю.

Паоло

(читает)

«То обещаю вам…»

Франческа

(читает)

«То обещаю

вам, — говорит она, — но только

чтоб он моим отныне был

и я — его и чтоб дурное все

исправилось бы…» Паоло! довольно…

Паоло

(читает голосом, который стал глухим и дрожащим)

«И Галеотто молвит: „Вас, мадонна,

благодарю и вас прошу — его

в присутствии моем вы поцелуйте

в залог любви!“» Вам, вам теперь читать!

Что ж говорит она?

Их бледные лица склонены к книге, так что щеки почти соприкасаются.

Франческа

(читая)

Она в ответе:

«О чем меня вы просите? сама

того хочу я более, чем вы».

Паоло

(задыхаясь, продолжает)

«И разошлись они, и королева

внезапно видит рыцаря, и он

у ней спросить не смеет ничего.

Его берет она за подбородок

и медленно потом целует в губы…»

Паоло делает то же самое с Франческой и целует ее. Когда губы их разъединяются, Франческа шатается и падает на подушки.

Паоло

Франческа!..

Франческа

(тихим голосом)

Нет, Паоло!..

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Открывается восьмиугольная зала из серого камня, являющая пять своих сторон. Наверху по голому камню идут украшения в виде единорогов по золотому полю. В задней стене есть большое стеклянное окно, выходящее на горы, со скамьями, устроенными в его углублении. В стене, которая образует вправо тупой угол с первой, — окованная железом дверь, ведущая в подземные темницы. У противоположной стены, слева, скамья с высокой спинкой; перед ней длинный и узкий стол, уставленный яствами и винами. В каждой из двух противоположных стен по двери; левая, ближайшая к столу, ведет в комнаты Франчески; правая — в коридор и на лестницы. Там и сям расставлены железные канделябры. По стенам на крюках развешаны перевязи, ремни, колчаны, вооружение разного рода и расставлены оружия с древками: пики, копья, дроты, боевые топоры и палицы.

Сцена I

Видна Франческа, сидящая в углублении окна, и Малатестино Кривой, стоящий перед ней.

Франческа

Ты станешь палачом, Малатестино!

Мне кажется, что спал ты в колыбели

из дуба, вырубленной топором,

который прежде снес голов немало.

Малатестино судорожно смеется.

Малатестино

Невестка, вам ужасен я. Иной

вам был бы по сердцу, чья колыбель

была на лоне лютни сладкогласной.

Франческа

Ты злой ребенок, мстящий даже птице.

Скажи, зачем ты сокола убил?

Малатестино

Его моя казнила справедливость.

Я сокола спустил на журавля.

Высоко залетел журавль; но выше

взмыл ясный сокол. Вдруг под ним — орленок.

Он на орленка ринулся, и наземь

его низверг, и насмерть закогтил.

Я подбежал, и вижу: не журавль —

орел заклеван. И ожесточился,

и голову я соколу срубил,

который своего убил владыку.

Франческа

Безумен был ты.

Малатестино

Своего владыку

он умертвил и мщенье заслужил.

Франческа

Безумство злобное тобой владело.

Малатестино

О, дай играть безумцу грезой бредной,

забавною, хоть не всегда безвредной.

Франческа

О, почему такой ты странный

и вечно, вечно жаждешь крови?

Ты постоянно строишь козни,

и всем ты враг, и в каждом

слове твоем есть тайная угроза!

Как дикий зверь, ты всех кусаешь,

кто подойдет. Где ж ты родился?

Иль мать тебя не молоком вскормила?

А так ты молод! На лице твоем

лишь первый пух чуть оттеняет щеки.

Малатестино

Меня ты дразнишь. Помысл о тебе

язвит меня бессменно. Ты — мой гнев.

Франческа встает и выходит из углубления окна как бы затем, чтобы избежать какого-то коварства. Она остается у стены, на которой блистает оружие, установленное в порядке по древкам.

Франческа

Малатестино! берегись! Сюда

того гляди войдет твой брат, стыдись.

Малатестино

(наступает на нее)

Меня ты напрягаешь,

как тетиву на луке,

что бьет без устали куда попало.

В своей руке ужасной

мою ты силу держишь

и насмерть ей разишь все то, что дышит.

Бегу — а ты за мною;

как облако, внезапно

меня ты обвиваешь.

В горах и долах, на походах ратных,

в пылу сражений я тобой дышу.

С земли, конями взрытой, в вихре праха

встает твой призрак —

живая ты дрожишь и исчезаешь,

когда свирепо конница несется,

а след копыт багряной крови полон…

Тебя сожму, сожму я наконец!

Франческа, отступая вдоль стены, доходит до железной двери, к которой прислоняется спиной.

Франческа

Ко мне не прикасайся, сумасшедший!

Иль тотчас кликну брата твоего!

Тебя жалею. Ты — ребенок. Если

не хочешь быть наказан, прочь отсюда!

Испорченный ребенок ты — и только!

Малатестино

Кого ты кликнешь?

Франческа

Брата твоего.

Малатестино

Которого?

Франческа вздрагивает, услышав крик, доносящийся из глубины сквозь ту дверь, к которой она прислонилась.

Франческа

Кто там кричит? Ты слышал?

Малатестино

Один из тех, кто обречен.

Франческа

Монтанья

де Парчитаде?

Из темницы доносится повторный вой.

Малатестино

Тебе скажу я также: берегись!

Себя ты ныне обрекла, Франческа.

Франческа

Ах, не могу я слышать этих криков!

Он даже ночью воет, словно волк,

и я от этих воплей просыпаюсь.

Что с ним ты сделал? Ты пытал его?

Малатестино

Послушай! В Пезаро Джованни едет

сегодня вечером, дабы вступить там

во власть градоправителя. Ты стол

для ужина накрыла — угостить

его перед отъездом хочешь.

Указывает на стол.

Слушай…

Я угостить его готов иначе.

Франческа

Что разумел ты?

Малатестино

Прямо мне, Франческа,

гляди в мой глаз. Один — да видит зорко.

Франческа

Что разумел ты? Мне ль грозишь? На брата ль

Злодейство и предательство умыслил?

Малатестино

Предательство? Я думал,

моя невестка, — это слово жжется…

Но ваши губы — вижу —

слегка лишь побелели… Я ошибся…

Напрасно говорил я. Но еще раз

прошу вас об одном…

Снова слышится вой узника.

Франческа

(дрожа от страха)

Как он кричит!

Да кто ж его пытает? Что за новый

вид пыток изобрел ты для него?

Замуровал живым? И будет он

стонать всю жизнь? Беги, беги скорей!

Пусть замолчит! Избавь его от мук.

Я больше слышать не могу его!

Малатестино

Послушен и иду. Спокойно ночью

вы будете, Франческа, почивать, глубоким

сном, без ужасов, — затем что

вам нынче без супруга почивать.

Он в Пезаро…

Он подходит к стене и выбирает среди расставленного оружия топор.

Франческа

Что хочешь сделать ты?

Малатестино

Я сделаться замыслил палачом,

невестка, в исполненье вашей воли.

Рассматривает стальное лезвие; потом отпирает железную дверь, за которой открывается пространство черных теней.

Франческа

Намерен ты убить его? Находишь, что

слишком долго медлил ты? ах, изверг!

Я с ночи той, когда тебя лечила,

а ты в бреду кричал отцу угрозы…

Еще я слышу все твои слова!

…И руку ту теперь кусаешь ты,

которая страданья облегчала

тебе в болезни!.. Проклят будь тот час

когда склонилась я к твоей постели.

Малатестино

Франческа, выслушай: как верно то,

что смерть — на лезвии секиры этой,

так верно, что в твоем едином слове —

и слово то еще сказать ты можешь —

услышь меня, Франческа, — жизнь сама,

жизнь полной грудью, с яркой кровью в жилах,

жизнь — буйный ветер, жизнь — победный пир.

Франческа отвечает медленно, ровным голосом, как бы получив неожиданный отдых от тревоги и ужаса.

Франческа

В моем едином слове? Кто посмеет

его сказать? Живешь ты в буйном шуме,

а я в молчании. И бедный узник,

кричащий там, не так от нас далек,

как от меня ты далеко, несчастный

палач, ударами и воплем пьяный!

Запомни лишь одно: судьба безмолвна!

Малатестино

Когда б могла ты видеть лик судьбы,

завесами сокрытый! В узел думы

в душе моей склубились, в узел молний,

разить готовых. Слушай! Пусть рука

твоя меня коснется, пусть, как прежде,

склонится над моим недугом знойным

волна твоих волос…

Слышен более долгий стон из подземелья.

Франческа

О ужас, ужас!

Она отступает в углубление окна, садится положив локти на колени, опускает голову на ладони и остается неподвижной.

Малатестино

(яростно)

Так да будет с вами!

Он выхватывает факел из канделябра. Кладет топор на землю, берет кремень и огниво, высекает искру и, продолжая говорить, зажигает факел.

Иду. Он вам не будет слышен боле.

Хочу, чтоб этой ночью без тревоги

вы глубочайшим опочили сном.

Отца я также успокою; бегства

всечасно он боится. Пусть Джованни,

когда в Градаре будет, даст надежный

залог отцу. Невестка, добрый вечер!

Франческа остается недвижной, словно она не слыхала ничего. Малатестино подымает оружие и входит в темноту своей бесшумной кошачьей походкой, держа левой рукой пылающий факел. Исчезает. Маленькая дверь остается открытой. Франческа подымается и смотрит в пустоту, как удаляется свет. Вдруг бежит к порогу и запирает дверь, вся содрогаясь. Железная дверь скрипит среди тишины. Франческа оборачивается и делает несколько медленных шагов, с опущенной головой, как бы изнемогая под каким-то великим бременем.

Франческа

(тихим голосом, про себя)

Сном глубочайшим опочить…

Сцена II

Слышен за большой правой дверью грубый голос Джанчотто. Франческа сразу останавливается.

Джанчотто

Позвать

Мессера Паоло! Чрез час сажусь

я на коня и в Пезаро поеду.

Пусть брат скорей придет.

Хромой входит, вооруженный с ног до головы. Замечает свою жену и идет к ней.

О, дорогая,

меня вы ждали? Ты дрожишь. Лицо

как полотно бледнеет.

Он берет ее за руки.

От испуга

ты вся хладеешь. Что твой ужас значит?

Франческа

Здесь был Малатестино, и внезапно

стон узника сюда донесся… (Страшно

он стонет днем и ночью в подземелье!)

Заметив мой испуг, Малатестино

воспламенился гневом, взял топор

и кинулся сквозь эту дверь в темницу.

Убить, конечно, узника он хочет.

нарушить волю вашего отца,

который так берег его… Ваш брат,

свиреп, о государь мой, и меня

не любит он…

Джанчотто

Оставьте эти страхи!

Где храбрость ваша? Меж бойцов в бою

бестрепетно стояли вы; пред вами

с пронзенным горлом падали враги,

а греческим огнем играли вы!

Ужели жизнь единого из наших

противников столь многоценна вам?

И крик, донесшийся из подземелий,

да поднятый топор вас ужасают?

Франческа

В бою открытом бьющийся прекрасен,

но тайный отвратителен палач.

Джанчотто

Прискучило Малатестино быть

тюремщиком, а старый Парчитаде

упрямится и выкупа не платит:

ведь в бегстве захватил с собою скряга

и привилегий несколько, и купчих

на область Риминийскую… Зачем

сказали вы, что брат не любит вас?

Франческа

Не знаю. Мне так кажется.

Джанчотто

Быть может,

он с вами был гневлив?

Франческа

Он отрок; хочет

кусаться он, как злой щенок. Садитесь,

синьор, за стол, откушать пред дорогой.

Джанчотто

Малатестино, может быть…

Франческа

Довольно.

Не думайте про то, что сорвалось

случайно с уст моих. Стальное сердце,

сухая печень — это ваше слово

мне вспомнилось и ночь одна… Он любит

коня, пока он крепок, и доспехи,

покуда не состарились они.

Но жаловаться я и не хотела,

мой государь! Но вечереет. Время

поужинать. Вы берегом морским

избрали путь?

Джанчотто погружен в раздумье, следуя за Франческой к накрытому столу. Он снимает с себя шлем, расстегивает латный нашейник и отдает доспехи жене, которая слагает их на скамью, разговаривая с ним и проявляя неожиданную внимательность.

Прохладно ехать будет —

приятна ночь сентябрьская. Луна

ополночь встанет. В Пезаро когда же

прибудет новый подеста?

Джанчотто

Заутра,

в час третий. Я в Градаре должен

с отцом увидеться.

Он расстегивает пояс, на котором висит меч, и Франческа принимает его.

Франческа

А долго ль ждать мне

возврата вашего?

Из подземелья вырывается ужасный крик Монтаньи. Франческа дрожит и роняет меч, который при этом обнажается из ножен.

Джанчотто

Свершилось дело.

Мадонна, не пугайтесь. Будет тихо.

Да снимет так всех недругов моих

главы Господь! Не будет больше ветра,

чтоб разносить меж камней риминийских

дурное семя. И со всей Романьи

Бог да сметет его в сей год кровавый,

коль жертва та ему была угодна,

что в день пасхальный гвельфы принесли

при Кальболи, — дар крови гибеллинской,

Альдобрандино дельи Аргольози.

Он нагибается, чтобы поднять обнаженный меч.

Злосчастье нам — смерть Карла; следом — папы

Мартина смерть. Наш ректор новый, Пьетро,

которого Онорий нам прислал,

не кажется мне другом ни Поленты,

ни вашего родителя, Франческа.

Держать теперь мне надо наготове

глазастый меч.

Делает жест, держа в руках обнаженный меч, потом смотрит на лезвие и долго останавливает взгляд на рукоятке.

И меч мой несломим!

Вкладывает его в ножны.

Франческа

Позвольте мне, не выроню я больше

его, мой государь. Пора за стол вам.

Джанчотто отдает ей меч и садится за стол на скамью.

Джанчотто

О дорогая, что ж я говорю вам

все про войну? Приходит мне на мысль:

вам никогда цветка я не принес.

Жестоки мы. Железо вам даю

держать в руках прекрасных этих. Брат

хоть сокола вам подарил. Другой

цветы, быть может, вам дарит. Начальник

народа флорентийского в науке

любезности наставлен должен быть;

жаль, воинскую доблесть он оставил в

долине Арно и досуг ему

до музыкантов; игры и беседы

милей, чем бранный труд.

Ломает хлеб, наливает вина, между тем как Франческа остается сидеть перед ним за столом, положив подбородок на рукоять меча.

И вы, Франческа,

все пеньем услаждаетесь. Усталость

певуньям вашим вовсе не знакома.

Как хор веселый стонов Парчитаде

не заглушил? Вы в рощу соловьев

преобразили замок Малатесты.

Он ест и пьет.

Франческа

Я и сестра моя, Самаритана,

привыкли жить в Равенне в царстве песен.

У матери был голос — золотой!

И с детства музыка питала нас,

как близ реки траву питают воды.

И часто мать так говорила нам:

«Напев веселый заглушает горе!»

Джанчотто

Мне говорила, помню, мать: ты знаешь,

какая женщина всего милей?

Та, что прядет — и думает о пряже;

та, что прядет — и пряжа без узлов,

та, что прядет — и в жизни не уронит

веретена; мотает пряжу ровно;

когда смоталась, знает…

Франческа

Почему

себе не взяли вы такой жены?

Слышны удары в маленькую железную дверь. Франческа встает, бросает меч на стол и поворачивается, чтобы уйти.

Франческа

Идет Малатестино. Не хочу

его я видеть.

Малатестино

Кто здесь двери запер?

Невестка, вы? Вы заперли меня?

Бьет еще сильнее в дверь ногой.

Джанчотто

Сейчас, Малатестино! Подожди.

Малатестино

Джованни, отопри! Я спелый плод

тебе несу к напутственной трапезе:

сентябрьских сборов фигу! Вес какой!

Хромой идет отпирать. Несколько мгновений Франческа следит глазами, как он хромает, потом удаляется к двери, ведущей в ее комнату, и выходит.

Скорей!

Джанчотто

Иду.

Сцена III

Джанчотто отпирает. И на узком пороге показывается Малатестино; в левой руке он держит зажженный факел, а в правой рукой подымает за петлю веревки — голову Монтаньи, завернутую в ткань.

Малатестино

(протягивая факел брату)

Держи. Туши. С тобою была жена?

Джанчотто тушит разгоревшееся пламя, наступая на факел ногой.

Джанчотто

(сурово)

Со мной. Что до нее тебе?

Малатестино

Итак, ты знаешь, что за плод

сорвал тебе к стягу!

Джанчотто

А ты не побоялся

отца ослушаться?

Малатестино

Взвесь эту тяжесть!

Подает петлю Джанчотто; тот берет ее и взвешивает рукой тяжесть свертка, но потом роняет его, и сверток, падая, производит глухой шум падения.

Возьми ее в подарок. Голова

Монтаньи дель Парчитаде — дар мой.

Ее к седлу привяжешь ты. В Градаре

отдашь великолепному отцу

и скажешь от меня: «Малатестино

залог вам шлет, чтоб вы не сомневались,

что он надежный страж. Он уверяет,

что пленник от него не убежит,

и просит он в награду вороного

с отметиною белой жеребца

в три пяди ростом — был обещан вами

тот жеребец — и с золотом седло».

Как жарко! Уф!

Отирает лоб, покрытый потом. Джанчотто вновь сел за стол.

Едва завидел факел,

что конь испуганный — он захрапел.

Дай пить.

Выпивает уже налитый кубок. Джанчотто с виду суров и, наклонив голову, жует, не глотая куска, двигая челюстями, как бык пережевывающий жвачку. Убийца Монтаньи садится там, где сидела Франческа. Окровавленный сверток неподвижен на полу. В окно видно солнце, заходящее за Апеннины, озаряя верхушки облаков.

Ты сердишься? Еще бы с год

ты выкупа прождал Пердечиттаде

и не дождался б, знаю, никогда;

как то, что желт флорин, так это верно.

Отныне и доколе зубы есть

у рода Малатесты в челюстях,

врагам от нас потворства не видать!

Два месяца назад отец в Чезене

лишь чудом шкуру спас от Монтефельтро,

а Филиппуччо, выблядок, все жив!

Спасибо брату Альбериго: он

одним ударом отделить умеет

от туловища голову. Пора,

чтоб каждый гибеллин принес свой плод,

как поучал нас кавалер Годенте.

Берет меч, лежащий поперек стола, и похлопывает ладонью по ножнам.

Малатестино

И вот плоды для трапезы согласья,

для пиршеств мира. Так не хмурься ж, брат,

тебе я верен. Ты Хромец, а я —

Кривец…

Помолчав мгновение, коварно:

А Паоло — Красавец.

Джанчотто подымает голову и вперяет взор в лицо юноши. В молчании слышен звон шпоры на его ноге, которой он постукивает по полу.

Джанчотто

Вижу

и ты, брат, празднословить научился.

Малатестино делает движение, чтобы налить себе еще вина. Брат удерживает его за кисть руки.

Не пей; ответь, что ты Франческе сделал

обидного?

Малатестино

Я? Ей? Но что сказала

тебе она?

Джанчотто

В лице ты изменился.

Малатестино

Что говорит она?

Джанчотто

Ты отвечай.

Малатестино

(притворяясь смущенным)

Я не могу тебе ответить, брат.

Джанчотто

За что ты гневен на нее?

Малатестино

(оживляясь, с пламенем в своем остром зрачке)

Так это

она тебе сказала? И в лице,

сказав, не изменилась?

Джанчотто

Перестань,

Малатестино! Прямо мне в глаза

взгляни. Я хром, но прямо путь держу.

А ты пути кривые выбираешь

и делаешь неслышимым твой шаг.

Смотри, тебя поймаю. И напрасно

ты стал бы изворачиваться. Горе

тому — тебе я говорю, — кто тронет

мою жену. И ты меня изведал,

ты знаешь, больше времени проходит

между уколом шпоры и полетом

коня берберского, чем между словом

моим и делом. Памятуй о том.

Малатестино

(глухим голосом и с опущенными ресницами)

А если видит брат, что кто-нибудь

до братниной жены коснулся, если

на то он злобится и помешать

позору хочет — разве он виновен?

И коль за то винят его, что злобу

на женщину питает он, скажи:

правдиво ли такое обвиненье?

Джанчотто, яростный, вскакивает и подымает кулаки, как бы желая размозжить голову юноши. Но сдерживается: руки его падают.

Джанчотто

Малатестино, о, исчадье ада,

коль ты не хочешь, чтобы вырвал я

твой зрячий глаз, которым Божий свет

твоя душа кривая оскорбляет,—

все говори, скажи сейчас, что видел.

Малатестино встает и идет своим бесшумным кошачьим шагом к двери, которая близ стола. Несколько мгновений прислушивается около нее; потом сразу, быстрым движением, открывает вход и всматривается. Он не находит никого. Возвращается назад на свое место против брата.

Все говори мне.

Малатестино

Без угроз! Тебя

я не боюсь. Запомни то. Забрала

надеть я не хотел: и вот — кривой.

А ты и в доме под забралом ходишь,

с наглазником железным и железным

набрадником, и все лицо железом

ты заградил — и ничего не видишь;

и ни одно не входит подозренье

в окованный железами твой мозг.

Джанчотто

Ты празднословишь. К делу! Что ты видел.

Кто — тот?..

Малатестино

Не удивился ль ты,

что некто, в декабре расставшись с нами,

к нам в феврале вернулся, бросив дело?

Слышно, как трещит серебряный кубок, раздавленный в руке Джанчотто.

Джанчотто

Что? Паоло? Нет! Нет! Неправда! Нет!

Джанчотто встает, отходит от стола и угрюмо бродит по комнате с отуманенным взором. Случайно наталкивается на ужасный сверток. Идет к окну, стекла которого озарены ярким закатом. Садится на скамью и берется руками за голову, как бы затем, чтобы собрать в одно свои мысли. Малатестино между тем играет мечом, наполовину обнажая его и опять вкладывая в ножны.

Джанчотто

Малатестино! Подойди ко мне.

Юноша подходит легко и быстро, без малейшего шума, словно ноги его обмотаны войлоком. Джанчотто обволакивает его руками, сжимает между своими одетыми в доспехи коленями, говорит уста к устам.

Джанчотто

Уверен ты? Его ты видел?

Малатестино

Да.

Джанчотто

Как и когда?

Малатестино

Входил не раз.

Джанчотто

Куда?

Малатестино

Он в горницу ее.

Джанчотто

Так что ж? Он деверь.

Беседовать. Там девушки. Ты видел,

быть может, с музыкантами его?

Малатестино

Входил он ночью. Да не жми меня

наручниками так! Мне больно.

Изгибаясь, старается освободиться.

Джанчотто

То ли

расслышал я? Сказал ты… Повтори!

Малатестино

Да, ночью, ночью видел я его.

Джанчотто

Я раздавлю тебя, когда ты лжешь.

Малатестино

Входил он ночью, уходил с рассветом.

Ты под Урбино лагерем стоял.

Джанчотто

Я разорву тебя, когда ты лжешь.

Малатестино

Ты видеть хочешь, ты коснуться хочешь?

Джанчотто

Чтоб из тисков моих тебе спастись,—

я видеть должен.

Малатестино

Хочешь — в эту ночь?

Джанчотто

Хочу.

Малатестино

Но притвориться будет нужно;

а улыбаться не умеешь ты.

Джанчотто

Пусть учит месть меня улыбкам, если

им не сумела радость научить.

Малатестино

Ты сможешь ли поцеловать обоих,

не укусив?

Джанчотто

Я буду думать: оба

уже тела холодные.

Малатестино

Ты должен

ее держать в объятьях не дрожа.

Джанчотто

Тебе забава — скорбь моя. Смотри же!

Два лезвия у острого меча.

Малатестино

Мне больно. Не сжимай меня.

Джанчотто

Скажи

свой замысел.

Малатестино

Сегодня же ты с ними

простишься, сядешь на коня, и тотчас

со свитой чрез ворота Сан-Дженезьо

на Пезарскую выедешь дорогу.

С тобой я буду. Ты же скажешь, будто

за голову Монтаньи на меня

разгневался и с жалобой отцу

меня представить хочешь — для возмездья

или пощады. И поверят все,

что мы затем с тобой уединились…

А поздно ночью мы вдвоем вернемся

и, прежде чем луна засветит, в город

через ворота Гаттоло проникнем.

Знак Рицио дадим. Мне предоставь

распорядиться остальным. Бери

ты лучшего коня да шерсти битой —

при случае копыта обвязать;

нас камень звонкий ночью выдать может.

Джанчотто

Уверен ты, что я увижу сам?

что уловлю в тенета…

Малатестино

Да не жми так!..

Пришла на мысль мне эта киприотка,

невольница, — посредница, колдунья.

Хитра она; зачует, чем потянет.

Я должен на аркан ее поймать

и рот заткнуть ей. То — моя забота.

Ты ж ни о чем не думай до мгновенья,

как у дверей ты станешь.

Джанчотто

Головой

твоей клянись: они в тенетах будут.

Малатестино

Довольно ж, ради бога. Прочь меня

пусти! Пусти! Я не твоя добыча.

Слышен, через дверь справа, голос Паоло.

Паоло

Джованни здесь?

Джанчотто выпускает Малатестино и встает весь бледный.

Малатестино

Смотри, в нем подозрений

не пробуждай.

Когда Паоло отворяет дверь, Малатестино делает вид, что гневается на Джанчотто, крича.

А, наконец меня

ты выпустил!

Он притворяется, что у него болят кисти рук.

Клянуся, счастье

твое, что старший ты. Не то бы… Впору,

брат Паоло, пришел ты.

Сцена IV

На Паоло надет длинный и богатый супервест, спускающийся ему ниже колен почти до щиколотки и перехваченный на бедрах поясом с самоцветными камнями, на котором висит красивый дамасский кинжал. Вьющиеся волосы не разделены пробором надо лбом, но, густые и спутанные, оттеняют ему лицо, как облако.

Паоло

Что случилось?

Малатестино

Как видишь, прогневил Джованни я

тем, что, терпенье потеряв, велел я

Монтанье онеметь. Устал я слышать,

его стенанья (не могла Франческа

от воплей спать), устал и от отца

одно и то же, чрез послов и лично,

выслушивать: «Надежный ли ты страж?

ты устеречь сумеешь ли? Бежит,

наверно, узник. Ты его упустишь.

Он ускользнет — кому его ловить?»

Устал я, Паоло… Вот — голова.

Паоло

Ты обезглавил сам его?

Малатестино

Я сам.

И ловко обезглавил.

Паоло смотрит на сверток, но уклоняется, чтобы не притронуться к нему, так как из ткани сочится кровь.

Отступил ты,

чтоб не запачкать платье? Я не знал,

что у меня две нежные сестрицы!

Джанчотто

Довольно шуток! Паоло, хочу я,

чтоб он со мной отправился в Градару —

с повинною к отцу за ослушанье.

Что скажешь ты?

Паоло

Мне кажется, Джованни,

что хорошо ему с тобой уехать.

Малатестино

К отцу явлюсь я, но явлюсь с залогом,

к седлу я привяжу залог кровавый.

Берет сверток за петлю.

Немилости ж отцовской не страшусь.

Обрадуется сам отец, увидя,

что от луки седельной отвяжу я.

И верно, мне в награду будет конь романский вороной для бранных дел

да для охоты — в яблоках испанский.

Джанчотто

Скорей же собирайся. Скоро вечер.

Малатестино берет сверток, чтобы уйти с ним.

Паоло

(к Джованни)

Я видел: ратники твои, Джованни,

все с головы до ног вооружились

и знака ждут садиться на коней.

Оба брата идут к окну, прямо на зарево заката, и садятся.

Малатестино

(уходя)

А вес какой! Как тяжела — без шлема!

Всегда быками были Парчитаде,

рогатый головастый скот!.. Паоццо,

где ты пройдешь, так и повеет вслед

водою померанцевой. Смотри же —

наряд свой береги: где я пройду,

там — капли крови.

Уходит.

Паоло

Выпустить готов

всегда он когти зверские и прянуть.

Говаривали прежде люди наши,

что он во сне один лишь глаз смыкает,

другой же у него всегда открыт. А ныне,

как кажется, и вовсе он не спит,

и ни на миг покоя не дает

он ярости своей! Его судьба —

стать во главе страны как государю

иль пасть на поле битвы…

Таков наш братец, Бог его храни!

А ты теперь стал в Пезаро владыкой!

Отец наш смотрит из своей Градары

на Пезарский утес как на добычу.

С твоею силой и с твоим умом

ты, может быть, весь Пезаро ему

отдашь как дар?

Джанчотто

И года не прошло,

как во Флоренцию ты капитаном

был выбран; в Пезаро теперь я еду

как подеста. На Арно жил ты мало.

Я дольше проживу; мне непристойно

от дела уклоняться. Только горько

надолго так покинуть мне Франческу.

Паоло

Ты можешь часто наезжать сюда.

До Пезаро недалеко.

Джанчотто

Закон

правителю отлучки запрещает,

пока он в должности, — ты это знаешь —

и запрещает при себе иметь

свою жену… Но я тебе, мой брат,

Франческу поручаю.

Паоло

Был всегда

я с нею, как с сестрой любимой.

Джанчотто

Знаю

я это, Паоло…

Паоло

Не беспокойся,

я охраню ее надежно.

Джанчотто

Знаю

я это, Паоло. Ты из Равенны

привез ее невинной мне на ложе,

ты от дурного охранишь ее.

Паоло

Моей жене я дам наказ приехать

Из Гьяджоло, Франческа будет с ней.

Джанчотто

И позаботься, чтоб они друг другу

понравились.

Паоло

Франческа очень часто

ей шлет подарки.

Джанчотто

Позови Франческу.

Заходит солнце. Свечерело. Я же,

наверное, замешкаюсь в Градаре,

а в Пезаро быть должен к трем часам.

Ступай, ступай и сам ее сыщи.

Она вернулась в горницу свою,

разгневавшись на злость Малатестино.

Так успокой ее, пусть не боится

она остаться без меня. Иди.

Он встает и слегка кладет руку на плечо брата, как бы толкая его. Паоло направляется к выходу. Хромой, стоя, неподвижным, убийственным взглядом следит за его красивым обликом до порога. Едва только Паоло скрывается, он протягивает ладонью вниз руку, как бы для клятвы. Потом идет к столу, берет раздавленный кубок, желая скрыть его. Оборачивается, видит маленькую железную дверь еще открытой, подходит, бросает в пустоту кубок, запирает дверь.

Сцена V

На другом пороге появляется Франческа рядом с деверем.

Франческа

Простите, государь, что я от вас

внезапно удалилась; вам известны

тому причины.

Джанчотто

Знаю я причины,

Мадонна; мне поистине печально,

что огорчил вас мой несносный брат.

Вас от него хочу освободить я,

а также наказать его. Беру

его с собой к отцу в Градару. Он

уже готовится к отъезду. Скоро

мы выступаем.

Франческа

Затаит он в сердце

гнев на меня, когда вы обвините

его перед отцом. Ведь он ребенок.

Простите же ему.

Джанчотто

Для вас же лучше,

чтоб удалился он со мой, мадонна.

Здесь Паоло останется. Ему

я поручаю вас. Его жена

приедет в Римини на много дней

и будет вам подругой. Обещал он.

Из Пезаро вам вести буду часто

я посылать и часто буду ждать

вестей от вас из Римини.

Франческа

Конечно,

мой государь, о всем я позабочусь…

Джанчотто

Тоску из сердца прогоните. Пеньем

и музыкою утешайтесь. Есть

у вас наряды, тонкие духи.

Я знаю сам, что Гвидо дочь не может

сидеть за прялкой. Если вам напомнил

я рассужденье матери моей,

то лишь затем, чтоб позабавить вас.

Ведь не обидел тем я вас, мадонна?

Франческа

Мне, государь, почудился упрек

в том рассужденьи.

Джанчотто

Старое присловье,

рожденное в стенах Веруккьо; стало

давно уж тесным мрачное гнездо

для рода Малатесты! В нашем доме

когда бы стали прясть, то разве пурпур

на прялках золотых. Позвольте ж вас

обнять, мадонна.

Франческа идет ему навстречу; он обнимает ее и целует. Паоло остается безмолвно на пороге.

А теперь — прощайте!

Сегодня вы прекрасней, чем всегда,

мне кажетесь, мадонна. Но пора.

Он ласкает рукою волосы Франчески, потом отстраняется от нее.

Брат! Паоло! храни ее, и Небо

ее с тобою да хранит. Приди

и дай мне руку — верности залог.

Паоло приближается; они обнимаются.

Где мой нашейник?

Франческа берет доспехи и подает их ему.

Франческа

Вот он.

Джанчотто

(надевая нашейник)

Паоло,

не застегнешь ли мне?

Паоло застегивает ему нагрудник. Франческа подает ему шлем.

Ты помнишь, брат,

тот вечер боя, там, на башне Мастры?

Из арбалета меткий выстрел

помнишь? Вы помните, Франческа?

Брату.

И она

была тогда на башне. Был убит

тогда Чиньятта. Ныне и Монтанья

соединился с ним. А года нет.

Сегодня тих наш дом; тогда ж победа

со всех бойниц кричала прямо в небо.

Франческа берет меч со стола и надевает на Джанчотто перевязь.

Вы помните, Франческа? Вы тогда

Хиосского вина нам дали. Снова

осушим вместе мы бокал один.

Он совершенно вооружен.

Так выпьем трое вместе!

Франческа

Не хватает

Здесь кубка одного. Их было два.

Смотрит, не упал ли кубок.

Джанчотто

Довольно одного, как и тогда!

Наливает вина в оставшийся кубок и подает его полным Франческе.

Бог помощь!

Франческа

Государь, я не могу

пить этого вина, я не привыкла.

Джанчотто

Отпейте, как тогда, один глоток.

и передайте Паоло, — пусть выпьет.

Франческа отпивает глоток и предлагает кубок Паоло, который принимает его.

Паоло

Да будет счастлив пезарский правитель!

Пьет, запрокинув свою пышноволосую голову. Через правую дверь слышен голос Малатестино, который растворяет ее и показывается уже вооруженный и готовый в путь. Тут же слышен звук трубы с отдаленного двора.

Малатестино

Джованни, торопись! Трубят к отъезду.

В седло! в седло!..

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

Вновь открывается красивая комната с занавешенным ложем, с хорами для музыкантов, с аналоем, на котором лежит закрытая книга. Четыре восковые свечи горят в одном из железных подсвечников, два канделябра пылают на столике. Окно открыто на ясную ночь. На подоконнике ваза с базиликом и возле золоченое блюдо, полное гроздьями свежего винограда.

Сцена I

Видна между раздвинутыми занавесами Франческа, которая простерта навзничь на постели, не раздетая. Девушки, в белых одеждах, с лицами, прикрытыми легкими белыми покрывалами, сидят на низких скамейках и разговаривают вполголоса, чтобы не разбудить Франческу. Около них на столике поставлено пять погашенных серебряных лампадок.

Адонелла

Сон одолел ее. Уснула.

Бианкофиоре встает и тихо подходит к ложу. Прислушивается; потом поворачивается и возвращается на свое место.

Бианкофиоре

Спит.

Ах, как она прекрасна!

Альтикиара

Этим летом

она еще похорошела.

Альда

Словно

лаванда.

Гарсенда

Словно мак.

Бианкофиоре

О лето! лето!

не покидай нас, милое!..

Становятся уж холоднее ночи.

Вы чувствуете свежесть?

Альда

Это с моря.

Какая прелесть!

Обернувшись лицом к окну, глубоко вдыхает воздух.

Адонелла

То синьора Осень

идет со смоквами и виноградом.

Бианкофиоре

Сентябрь! и смокв и винограду вдоволь.

Альтикиара

(указывая на блюдо)

Дай, Адонелла, веточку; пощиплем.

Адонелла

Ах, лакомка!

Альтикиара

А у самой не слюнки ль потекли?

Адонелла берет с блюда, стоящего на подоконнике, большую кисть винограда; возвращается к своей скамейке и держит кисть на весу между подругами, которые начинают ее ощипывать.

Бианкофиоре

Сахарный мускат!

Альда

Не бросайте зернышек.

Альтикиара

Все можно съесть — и зернышки и кожу.

Гарсенда

Немного вяжет.

Бианкофиоре

Те, что не дозрели.

Некоторое время едят молча.

Адонелла

Какая тишина.

Альда

Как хорошо.

Гарсенда

Чу! где-то якорь бросили.

Бианкофиоре

Мадонна сегодня ночью не просила спеть.

Альтикиара

Она устала.

Альда

Что-то пленник стих.

Гарсенда

Мессер Малатестино отрубил

ему сегодня голову.

Альда

Неправда!

Гарсенда

Перед вечерней, нынче.

Альда

А ты откуда знаешь?

Гарсенда

Мне сказала

Смарагди. А потом сама

я видела: мессер Джованни

привязывал к седлу мешок

и то была

мертвая голова!

Адонелла

Куда ж ее увозят?

Бианкофиоре

Они поскакали

по берегу моря

под яркими звездами

с этим мешком.

Адонелла

Куда ж они едут?

Альда

Скакали бы прямо в ад,

и там бы остались!

Гарсенда

Ах, в этом доме

только и можно дышать, когда нет

ни Хромца, ни Кривого!

Альтикиара

Тс-с-с… Тише! чтоб не слышала мадонна.

Гарсенда

Она не дышит?

Альда

Что же Паоло?

не уезжает?

Альтикиара

Тс-с-с…

Франческа стонет во сне.

Адонелла

Сейчас проснется.

Бросает виноградную кисть за окно. Бианкофиоре опять встает, идет к алькову и прислушивается.

Бианкофиоре

Нет, не проснулась. Это так, во сне.

Адонелла

Приснилось что-нибудь.

Альда

Скажи, Гарсенда,

Мадонна знает ли, что пленник стих

лишь потому…

Гарсенда

Я думаю, что знает.

Бианкофиоре

Он ей, быть может, снится.

Адонелла

Нам придется

всю ночь сидеть сегодня, до зари.

Альда

А ты устала, Адонелла?

Альтикиара

Ждет

ее под лестницею Симонетто,

флейтист.

Адонелла

Тебя кто ждет? Быть может, Суццо,

сокольничий с своим снарядом ловчим?

Альда

Разбудите мадонну.

Бианкофиоре

Много крови,

лилось, Гарсенда?

Гарсенда

Крови?

Бианкофиоре

Из мешка.

Гарсенда

Я видела лишь мельком. На дворе

уже темнело. Но потом Смарагди,

я знаю, вымыть пол пришлося в зале

единорогов.

Бианкофиоре

Близ Каттолики

они теперь.

Гарсенда

Ах, были бы подальше!

Подольше бы не возвращались!

Бианкофиоре

Кони

должны пугаться, чуя мертвеца…

Адонелла

Как пахнет сладостно базилик ночью!

Альтикиара

И как он вырос! ваза уж тесна.

Бианкофиоре

Гарсенда, ты ведь знаешь, расскажи

новеллу нам об этой Лизабетте

Мессинской, что любила юношу-

пизанца, а его убили братья;

и вот она его находит тело,

и, голову отрезав, опускает

ее в сосуд, наполненный землей,

туда цветок базилика сажает

и плачет над ростком, и поливает

его слезами, и цветок растет…

Ах, расскажи, Гарсенда, тихо, тихо,

пока мадонна не проснулась.

Франческа стонет сильнее и, задыхаясь, мечется на постели. Девушки вздрагивают.

Альда

Стонет.

и мечется. Ей снится сон дурной.

Гарсенда

Спит на спине: ей домовой на грудь

налег.

Альтикиара

Разбудим.

Бианкофиоре

Нет, нехорошо

будить во время сновиденья. Может

ей сниться вещий сон.

Адонелла

Должна Смарагди

все сны ей непременно толковать…

Сцена II

Франческа испускает крик ужаса, соскакивает с постели, пытается бежать, словно кто-то ее свирепо преследует, а руками словно отталкивает что-то охватившее ее.

Франческа

Нет, нет! Это не я! это не я!

Меня грызут, меня грызут собаки!

А! а! на помощь, Паоло, на помощь!

Мне вырывают сердце, помогите!

Она содрогается, останавливается и приходит в себя, бледная, задыхающаяся, между тем как девушки, в страхе толпясь вокруг нее, успокаивают ее.

Гарсенда

Мадонна, это мы. Мы — здесь, мадонна,

вглядитесь, это мы.

Альтикиара

Ах, успокойтесь.

Адонелла

Нет никого здесь. Только мы одни.

Не причинит никто вам зла, мадонна.

Франческа

(еще в полубреду)

Что я сказала? что кричала?

что сделала? о Боже! Боже!

Альда

Вам сон дурной привиделся, мадонна.

Гарсенда

Но вот все кончилось, и с вами — мы,

и все вокруг — спокойно.

Франческа

Что, уж поздно?

Бианкофиоре

Холодный пот у вас на лбу, мадонна.

Вытирает ей лоб.

Франческа

Должно быть, поздно? Бьянкофьоре,

Гарсенда, Альда… Вы все в белом.

Гарсенда

Мне кажется, часа четыре ночи, мадонна.

Франческа

Долго я спала. А где же

Смарагди? Неужели не вернулась?

Бианкофиоре

Нет, не вернулась.

Франческа

Почему ж?

Бианкофиоре

Мадонна

куда ее изволила послать?

Франческа

Вы все не спали? Может быть, заснули

и не видали, как пришла она?

Гарсенда

Мадонна, нет. И глаз мы не сомкнули.

Все время были мы настороже!

Адонелла

А может быть, она вернулась, только

лежит за дверью по своей привычке.

Франческа

Взгляни, она не там ли, Адонелла.

Адонелла идет, раздвигает полы занавеса, открывает выход и смотрит.

Адонелла

Смарагди! Эй, Смарагди! Нет ответа.

Нет никого. Все пусто.

Франческа

Покричи

еще.

Адонелла

Смарагди!

Франческа

Посвети себе.

Адонедла берет одну из лампад, зажигает ее у канделябра, идет к двери и с одной из подруг осматривает все.

Уже давно пора бы ей вернуться.

С ней не случилось ли чего дурного?

Бог знает, только доброго не будет.

Бианкофиоре

Еще вы под влияньем сна, мадонна.

Альтикиара

Дохните свежим воздухом, мадонна

Ночь — ясная.

Франческа

Луна уже взошла?

Альда

Она сейчас восходит за горами,

но на море еще не видно блеска…

Возвращаются Гарсенда и Адонелла. Одна из них гасит лампаду.

Франческа

(беспокойно)

Ну что же? не вернулась?

Гарсенда

Нет, мадонна,

там никого.

Адонелла

Везде темно и тихо.

Весь дом — во сне.

Гарсенда

И только одного

мы видели…

Робко останавливается.

Франческа

Вы видели? Кого?

Гарсенда

(нерешительно)

Мадонна… там стоял… там, у стены…

как статуя недвижно… у него

сверкала перевязь во мгле… Мадонна,

вы не пугайтесь…

Подходит ближе к Франческе и понижает голос.

Мессер Паоло.

Франческа

(в испуге)

Зачем он здесь?

Адонелла

Прикажете, мадонна,

вам для постели волосы убрать?

Франческа

Мне спать уже не хочется. Не надо.

Альда

Расшнуровать вам башмаки?

Бианкофиоре

Духов

не надо ли?

Франческа

Нет, ничего не надо.

Я спать не буду, подожду Смарагди.

Альтикиара

Прикажете пойти ее искать?

Гарсенда

Она, бедняжка, к вечеру всегда

так устает, что всюду засыпает…

И где-нибудь на лестнице, наверно,

она нам попадется.

Франческа

Что ж, ступайте.

Я буду здесь читать. Дай свету, Альда.

Альда берет подсвечник со стола и вставляет его в приспособленное для этой цели отверстие аналоя.

Теперь идите… Все вы в белом!

Еще не миновало лето?

На склоне дня вы видели сегодня,

как отлетали ласточки?..

Я на закате

стояла у окна,

что на гору выходит…

Но ведь не все же отлетели нынче,

и завтра полетят другие стаи…

Взойду на башню я, чтоб посмотреть…

А вы споете, как в календы марта,

мне песенку; у вас, наверно, целы

те ласточки раскрашенные, — в сетке?

Альда

Мадонна, целы…

Франческа

Так накиньте завтра

ткань черную на белые одежды

и будете на ласточек похожи,

на тех «вещуний вешних дней»…

Бианкофиоре

Мадонна,

исполним все.

Франческа

Теперь идите с миром.

Она открывает книгу. Каждая из одетых в белое девушек берет свою серебряную лампаду с изогнутой ручкой. Гарсенда первая идет к высокому канделябру и, став на цыпочки, зажигает светильню у одного из факелов, кланяется и выходит. Франческа следует за ней глазами.

Ступай, Гарсенда!

То же самое делает Адонелла.

С Богом, Адонелла!

Альтикиара делает то же самое.

Спи с миром, Альтикьяра!

Так же и Альда.

С миром, Альда!

Все выходят. Последней остается Бианкофиоре; она также хочет зажечь свою лампаду; но, так как она ниже других, то не достает до пламени факела.

О крошка Бьянкофьоре! не достать

тебе до факела! Ты ниже всех,

моя голубка, милое дитя!

Бианкофиоре оборачивается, улыбаясь.

Поди сюда.

Девушка приближается. Франческа ласкает ей волосы.

Головкой белокурой

напоминаешь ты Самаритану

немного… Помнишь ты Самаритану?

Бианкофиоре

Мадонна, как же! Можно ли забыть

ее приветливость? Храню я в сердце

ее, как ангела…

Франческа

Была ко всем

она добра, не так ли, Бьянкофьоре?

Ах, если бы со мной она была!

Ах, если бы с моей стояла рядом

ее постель девичья! Если б вновь

я услыхала утром, как, босая,

она бежит к окну! как, необутой,

она бежит, вся в белом, и кричит мне:

«Вставай, Франческа! Белая звезда

уже взошла и скрылися Плеяды!»

Бианкофиоре

Вы плачете, мадонна.

Франческа

Бьянкофьоре,

а ты дрожишь! Я помню, и она

вот так же испугалась. Было слышно,

как билось сердце у нее. Она сказала мне:

«Послушайся меня, еще останься

со мною там, где обе мы родились,

не уходи, не покидай меня!»

А я сказала ей:

«Возьми меня! Возьми! Дай быть с тобой!

Покрой меня! Дай мне немного тени!»

Бианкофиоре

Мадонна!

вы раните мне сердце!

Что за тоска вас мучит?

Франческа

Не плачь! о чем же ты? Зажги лампадку

вот здесь. Прощай.

Бианкофиоре

Хотите, я останусь?

Я буду спать у ног постели вашей!

Франческа

Нет, Бьянкофьоре. Зажигай лампадку

И с миром уходи. Самаритана,

быть может, грезит о своей сестре.

Бианкофиоре зажигает светильню у подсвечника и наклоняется, чтобы поцеловать руку Франчески.

Не надо плакать. Разгони тоску,

Ты завтра будешь петь. Ну, доброй ночи.

Девушка поворачивается к двери и идет медленно. Так как она стоит перед дверью, Франческа подчиняется предчувствию.

Ты не уходишь, Бьянкофьоре?

Бианкофиоре

Нет.

позвольте мне остаться здесь, мадонна!

Хоть подождать, пока придет Смарагди!

Франческа колеблется одно мгновение.

Франческа

Иди. Прощай.

Бианкофиоре

Храни вас Бог, мадонна.

Последняя девушка выходит.

Сцена III

Слышен стук затворяемой двери. Франческа, оставшись одна, делает несколько шагов по направлению к занавеске; останавливается, прислушиваясь.

Франческа

Но разве это не судьба моя?

Решившись, приближается к двери.

Я позову его.

Колеблется, отходит назад.

Он там еще. Стоял он у стены,

как статуя, недвижно. У него

сверкала перевязь… Кто мне сказал

все это? Кто? и как давно, давно!

Его глаза теперь блестят под шлемом.

В ее душе проносятся видения, как молнии.

Вот он стоит безмолвный между копий

всех наших спутников…

Летит стрела сквозь волосы его…

Прощен! Прощен! пятно измены смыто…

Закинув голову, он кубок пьет…

Все гибнет, гибнет!

В руке врага топор и тайна.

«Я сделаться умыслил палачом,

невестка, в исполненье воли вашей…»

Огонь пылающий нас не разделит!

Она бродит, страдающая и охваченная страстью, под молниями своей души.

Но ни железо, ни огонь не в силах

нас друг от друга оторвать!

Приблизившись к столику, берет серебряное зеркальце и смотрится в него.

Безмолвие! Глубокая вода!

лица земного бледная могила!

Кто мне шепнул, что никогда еще

я не была прекрасней, чем сегодня?

«Жил так полно,

с тобой сражаясь рядом,

в пламенной пустыне твоих очей!»

Один лишь голос в глубине души

Звучит, и кровь от сердца отливает…

А!..

Дрожит, услышав легкий стук в дверь. Кладет зеркало, задувает огонь канделябра, идет задыхаясь; тихо зовет.

Ты, Смарагди? ты, Смарагди?

Голос Паоло

Франческа!

Она отпирает дверь стремительным движением.

Сцена IV

Франческа, задыхаясь от жажды, бросается в объятия возлюбленного.

Франческа

Паоло! Паоло!

Паоло одет, как и вечером, голова непокрыта. Франческа приникла к нему на грудь.

Паоло

О, жизнь моя, ни разу так безумно

я не желал тебя! Моей душе

уже давно недоставало света,

живущего в глазах твоих. Я силы

последние терял сегодня ночью,—

казалось мне, они из сердца льются

шумящим током, словно кровь из раны;

и страх владел мной, как в тот час, когда

ты стрелами святую волю Бога

испытывала и взнесла меня

на высоту, с которой нет возврата!

Уже заря? ведь нет еще зари?

Мне кажется, все звезды закатились

во мрак твоих распущенных волос,

и я ловлю сиянье их устами!

Много раз исступленно целует ее волосы.

Франческа

Прости меня, прости меня! И ты

казался мне далеким,

далеким и безмолвным,

со взором пламенным и неподвижным,

каким ты был однажды, между копий

тех наших спутников, в тот день…

Жестокий сон потряс мне душу,

как ветер стебелек,

и мне казалось, я лежу

на камнях мертвая…

И слился с этим сном — другой,

ужасный сон, который часто

меня томит и мучит…

И вся была я ужасом полна,

и видели все девушки, как я

дрожала, плакала…

Паоло

Ты плакала!

Франческа

Прости меня, прости меня, мой нежный,

мой милый друг! Ты разбудил меня,

от всех тревог меня освободил!

Все тихо. Нет еще зари.

Не закатились звезды в море.

Не умирало лето.

Ты — мой, я — вся твоя,

и в нашей страсти —

высшая радость!

Паоло целует и вновь целует ее ненасытно.

Паоло

Ты вздрогнула?

Франческа

Открыта дверь…

За ней ты слышишь

дыханье ночи?

Безмолвный час,

когда на гривы

коней летящих

роса ложится…

Закроем дверь!

Паоло запирает дверь.

Своими ли глазами видел ты,

как рыцари отправились в дорогу?

Паоло

Конечно. Я следил за ними с башни,

пока последнее копье не скрылось

во мраке ночи… Подойди, Франческа!

Еще перед нами часы блаженные,

под песню дикую ветров осенних.

Ведь в наших душах

поток неистовый,

который не домчится к морю,

и жажды ненасытная!

Но каждый час, что убегает,

дает мне жажду жить

не раз, а тысячу и больше раз,

жить в воздухе, которым дышишь ты,

и в шуме моря,

и в буре мира,

чтоб ни одно

из всех бессчетных

твоих мгновений

мне не осталось чуждо!

чтоб я не умер,

не распахав

твоей души глубины,

не увидав заветных всходов счастья моего!

Он влечет ее к бархатному ложу близ окна.

Франческа

Целуй мне глаза,

целуй мне виски,

и щеки, и шею…

вот так… вот так…

и руки, и пальцы…

вот так…

Возьми мою душу

и верни ее мне.

Дыхание ночи

ее возвращает

к тому, чем была я!

Ночные слова

ее возвращают

к былому! к былому!

Забытое счастье

наполняет мне сердце,

я вижу тебя

таким, каким был ты,

не таким, каким будешь,

мой нежный, мой милый друг!

Паоло

Я тебя увлеку, я тебя увлеку

туда, где забвенье!

Не будет более властно

над нашим желанием время

и станет нашим рабом.

И день и ночь на земле,

как на общей постели,

сольются, сплетутся в одно;

заря разделить не сумеет

белые руки и смуглые руки,

не сумеет распутать

светлые кудри и черные волосы!

Франческа

В той самой книге,

что мы с тобой читали, я прочла:

«Единой жизнью стали мы, да будет

нам суждено и смертью стать единой!»

Паоло

Закроем книгу.

Встает, закрывает книгу на аналое и задувает канделябр.

Более не будем

ее читать. Наш общий рок записан

не здесь, — написан он в предвечных звездах,

дрожащих, как твоих висков биенья,

как эти жилы, эта шея!

Быть может, оттого, что эти звезды

сияли на тебе, как ожерелье

и как венок, когда ты шла по небу!

Где эти гроздья винограда

ты собрала? они пьянят

благоуханием вина и меда!

И эти жилки бьются наслажденьем,—

плоды ночные! Пламенной стопой

раздавит их любовь! О, дай мне, дай мне

твои уста! Еще! Еще! Еще!

Франческа, не помня себя, побежденная, опрокинулась на подушки. Вдруг в глубокой тишине мощный удар потрясает дверь, словно кто-то ударяется в нее грудью, чтобы сломать ее. Любовники, растерянные, вскакивают.

Голос Джанчотто

Франческа, отопри!

Франческа!

Франческа окаменела от ужаса. Паоло окидывает все глазами, держа в руках кинжал. Взгляд его падает на кольцо подъемной двери.

Паоло

(шепотом)

Смелей! Смелей! Я опущусь сюда,

чрез эту дверь подъемную, а ты

ступай и отопри. Но не дрожи.

Открывает сход. Дверь словно вся трясется от повторных ударов.

Голос Джанчотто

Франческа, отопри мне!

Ради жизни!

Паоло

Ступай и отопри! Ступай! А я

останусь ждать здесь, близко; если ты

мне крикнешь, если он тебя коснется,

я прибегу! Смелее! Не дрожи.

Он бросается в сход, а Франческа повинуется ему и, шатаясь, идет отпирать.

Голос Джанчотто

Франческа! Ради жизни! Отпирай!

СЦЕНА ПОСЛЕДНЯЯ

Дверь открыта, и Джанчотто, вооруженный с ног до головы и покрытый пылью, яростно устремляется в комнату, ища глазами брата. Вдруг он замечает, что Паоло, видимый до плеч во отверстии схода, старается высвободить часть своей одежды, зацепившейся за железо подъемной двери. Франческа при этом неожиданном зрелище испускает пронзительный крик, а Хромой бросается на брата и влечет его за волосы, заставляя его выйти наверх.

Джанчотто

Ага, предатель, ты попался

в мою ловушку! Крепко я держу

тебя за эту гриву!

Франческа бросается к нему с угрожающим лицом.

Франческа

Пусти его!

Рази меня! Я — здесь.

Джанчотто выпускает из рук Паоло, который перепрыгивает на другую сторону схода, и обнажает кинжал. Джанчотто поворачивается, обнажает меч и устремляется на него сзади в неистовом порыве. Франческа в одно мгновение кидается между ними. Но так как Джанчотто весь устремился с занесенным ударом, то уже не может его удержать, и меч рассекает грудь Франческе. Она шатается, поворачивается кругом, обертываясь к Паоло, который роняет кинжал и принимает ее в объятия.

Франческа

(умирая)

А! Паоло!

Джанчотто на один миг останавливается. Он видит свою жену простертой на груди ее любовника, который запечатлевает своими устами ее едва дышащие уста. Обезумев от горя и от ярости, Джанчотто наносит брату в бок другой смертельный удар. Оба тела шатаются, прежде чем упасть; не испускают ни одного стона; не разделяясь, падают на пол. Хромой в молчании склоняется; становится с трудом на одно колено; на другом переламывает окровавленный меч.

ТРАГЕДИЯ КОНЧЕНА

СЛАВА

Пьеса

Перевод Ю. Балтрушайтиса

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Руджеро Фламма.

Чезаре Бронхе.

Елена Комнена.

Джиордано Фауро.

Сиджисмондо Леони.

Витторе Коренцио.

Даниеле Стено.

Марко Аграте.

Клаудио Мессала.

Себастиано Мартелло.

Дечио Нерва.

Фульвио Бандини.

Эрколе Фиески.

Анна Комнена.

Сановники.

Приближенные.

Товарищи по оружию.

Партизаны.

Толпа.

Монахиня.

Юноша.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Большой пустынный зал с выступающим массивным каменным остовом. Середину его занимает тяжелый стол, как стол полководца, заваленный бумагами, как бы одушевленный недавно прерванным трудом — раздумьем, в котором только что наклонялись над ним, единодушным согласием собиравшихся вокруг него людей, — незыблемая опора, откуда истекает и распространяется центральная мысль, направляющая энергия.

На архитравах четырех дверей изваяно изображение разгорающегося на ветру пламени, с надписью Vim ex Vi. Между дверями, в каждой из двух противоположных стен, — по нише со следами позолоты, где стоит один лишь пьедестал без статуи. На заднем плане — балкон, обращенный к беспредельному городу, тускнеющему в сумерках, где начинают уже появляться огни, как искры пожара, готового снова вспыхнуть из-под пепла.

Явление первое

Зал наполнен то взволнованными, то задыхающимися, то ликующими партизанами, которые ожидают возвращения Руджеро Фламмы. Одни из них смотрят с балкона, другие собрались вокруг стола, третьи толпятся у двери. Среди них Витторе Коренцио, Эрколе Фиески, Дечио Нерва и Фульвио Бандини. Время от времени в воздухе раздаются неясные крики. Майский вечер насыщен народным опьянением, возбуждающим ненависть, любовь, гордость, алчность надежды, все силы человеческой природы. Чувствуя близость перемен, каждый создает свой мир по образу своего желания. Гражданская лихорадка проявляется в словах, в движениях, во всем облике каждого.

Группа партизан (на балконе). Идет! Идет!

Один из группы. С триумфом!

Другой. Толпа несет его!

Другой. Какая толпа! Какая толпа! Вся площадь почернела. Смотрите! Смотрите!

Другой. Народу тысячи четыре, тысяч пять…

Некоторые. Больше, больше, гораздо больше!

Один из группы. Все улицы кругом битком набиты. Смотрите!

Другой. Народу тысяч десять.

Другой. Больше, больше!

Другой. Город наш!

Другой. Ах, стоит ему сказать слово…

Другой. Мы все умрем за него!

Другой. Слушайте! Слушайте!

Доносятся крики.

Другой. Город наш! Если бы он захотел…

Нерва. Какой прекрасный вечер для схватки!

Коренцио. Чезаре Бронте еще силен. Остов у него — железный.

Фиески. Чем силен?

Коренцио. Власть еще в его руках. Парламент еще поддерживает его. И войско на его стороне…

Нерва. Завтра все войско будет на стороне Руджеро Фламмы…

Коренцио. Слова!

Некоторые. Правда! Правда!

Фиески. Спросите Клавдио Мессалу.

Один из группы. А кто это — Клавдио Мессала?

Коренцио. Молчальник.

Некоторые. Видите? Видите?

Другой. Из его кареты выпрягли лошадей. Видите? Видишь?

Другой. На улице уже темно.

Другой. Да, да, правда. Вижу. Ее тащат руками.

Другой. Толпа несет его!

Другой. Теперь бежит… Как вихрь.

Другой. Кажется бешеной.

Некоторые. Слушайте! Слушайте!

Доносятся крики, затем наступает внезапная тишина.

Один из группы. А теперь?

Другой. Молчание.

Другой. Паника?

Другой. Нет, он говорит…

Другой. Да, он говорит теперь. Стоит. Видите? Кажется, говорит.

Издали доносятся более сильные крики.

Другой. Как рычат!

Другой. Не этот дом Чезаре Бронте?

Другой. Да, да, теперь проходят мимо дома Чезаре.

Другой. На улице стемнело.

Другой. Ах!

Нерва (прибегая на крик). Что случилось?

Один из группы. Что-то сверкнуло…

Другой. Оружие…

Другой. Смотрите, смотрите — сверкает…

Другой. Да, да: солдаты обнажили сабли…

Другой. Дом окружен кавалерией.

Другой. Обнажили сабли!

Другой. Опять кровопролитие?

Другой. Слушайте! Слушайте!

Другой. Опять кровопролитие?

Другой. Паника?

Бандини (выбегая вперед, проталкиваясь). Что случилось?

Все столпились на балконе в волнении.

Фиески. Что случилось? Дерутся?

Снова доносятся крики.

Группа (охваченная дрожью). Да здравствует Фламма! Пойдемте вниз! Пойдемте вниз.

Нерва. Я поведу вас!

Он поворачивается, бежит к двери, некоторые следуют за ним, исчезают.

Бандини. Дерутся?

Некоторые. Да, да. Не видите?

Другие. Нет, нет. Солдаты — ни с места.

Один из них. Не решаются.

Другой. Он обращался с речью. Толпа проходит перед домом.

Другой. Больше не видно ничего. На улице темно.

Другой. Толпа несет его.

Другой. Зажигают факелы!

Другой. Слышите? Поют.

Другой. Песенку Просперо Гальбы!

Другой. Серенаду в честь императрицы!

Другой. В честь Елены Комнены, императрицы трапезундской!

Шутка вызывает у некоторых смех. Веселье передается другим. Внезапно зараза улицы овладевает более вульгарными из них.

Другой. Торговки гнилым хлебом…

Другой.…запаленными лошадьми…

Другой.…загнанными волами…

Фиески.…тупоголовыми сенаторами…

Бандини.…расслабленными генералами…

Фиески.…мнимыми князьями…

Один из группы (запевая).

Пусть зерно-то и подгнило,

Лишь бы денег много.

Другие (хором). В Трапезунде — много!

Взрывы хохота.

Фиески. Императрица-мать у окна падает в обморок в объятия мажордома.

Один из группы (запевая).

Анна Комнена

Очень быстро тает.

Другие (хором). Мешки считает.

Взрывы хохота.

Бандини. Где Просперо Гальба?

Один. Может быть, там. Выступает перед толпой.

Другой. Десять тысяч голосов!

Бандини. Майский привет супруге Цезаря!

Один из них (запевая).

Самый прочный

У его супруги трон.

Другие (хором). В Трапезунде он!

Взрывы хохота. Вдали слышно чудовищное пение толпы. Образ чарующей и ненавистной женщины овладевает смущенным воображением, разжигает чувственность насмешников.

Бандини. Скажи, со сколькими царями, со сколькими императорами, сколькими умершими князьями породнился дряхлый Бронте, женившись на Комнене? Ты знаешь, Фиески?

Фиески. С девятнадцатью царями, с восемнадцатью императорами, семьюдесятью семью владетельными князьями, с девятью десятками протосебастов, со ста пятнадцатью дворцовыми палатинами, со всей придворной гнилью Византии!

Один из группы (напевая).

Вот так веночком

Славным увенчали.

Другие (хором). Бронте повенчали!

Взрывы хохота среди грубых шуток. Дыхание пошлости проникает в комнату. Говор толпы переходит в гул.

Явление второе

Входят Джиордано Фауро и Сиджисмондо Леони.

Фауро. Не оскорбляйте Комнену в доме Руджеро Фламмы.

Некоторые. Фауро, Леони!

Другие. Почему?

Другие. Откуда вы?

Другие. Какие известия?

Фиески. Комнена — святая здесь. Поняли?

Некоторые. Почему? Почему?

Фауро. Благодаря ненависти и, может быть…

Останавливается.

Фиески. Сивилла изрекла.

Бандини. Что вы хотите сказать?

Фауро. Я уверен, что вся ваша ненависть и ненависть всей этой толпы, что воет внизу, на улице, не сравняется с ее ненавистью…

Некоторые. Ккому?

Фауро. К старику. И может быть…

Бандини. И может быть?

Фауро. Не знаю. Нужно было видеть ее сегодня на трибуне, во время речи Руджеро Фламмы. Ее глаза были устремлены на него с таким упорством, что ему не раз приходилось поворачивать лицо в ее сторону и останавливаться. Ах, великое было зрелище сегодня, великий поединок! Бронте сидел на своей скамье, неподвижный, сосредоточенный, со всей своей молчаливой силой. Виден был один его огромный череп, гладкий, как речной булыжник, и на черепе налитый кровью шрам…

Фиески. Известно, что в торжественных случаях он подновляет свой шрам румянами, как девка, занимающаяся своими веснушками.

Фауро. Не важно. Знак налицо, и глубокий знак.

Фиески. Ах, боже мой, и шут Бронте, как и Комнена, становится здесь неприкосновенным.

Некоторые. Молчи, молчи, Фиески. Дай ему сказать.

Фиески. Вон там две ниши и два пьедестала для их статуй… Разыщите глыбу девственного мрамора! Ваятель здесь.

Жестом указывает на Сиджисмондо Леони.

Некоторые. Замолчи!

Фауро. Бой насмешками и песнями! Безопасный. Но ведь сам Фламма недавно представлял врага исполином, лишь бы чувствовать его равным силе своих ударов. Когда старик поднялся отвечать, то все прониклись как бы трепетом ужаса. Даже представляя его ниспровергнутым, никто не был в состоянии измерить пространство, занятое его развалинами.

Некоторые. И что он сказал? Что же он сказал?

Фиески. По обыкновению, замямлил по-латыни?

Фауро. Замямлил! Сила, с которой он выражается, сообщает его словам такую суровость, что слушатель ощущает боль и запоминает их, как если бы они врезались в тело. Он никогда не был так груб и так искренен, как сегодня: искренен не в выборе средств отчаянной самообороны, на которую он решился, но в разъяснении духа, который его воодушевляет. В общих чертах он сказал: «Вы чувствуете, как юная народная душа стонет и бьется под игом лжи, в которую заковали ее мы, люди вчерашнего дня, мнимые освободители. И вы хотите дать ей развернуться, восстановить подавленную силу, углубить ее дыхание, вернуть ей мощь ее гения, вы, люди завтрашнего дня, истинные освободители. Разве не эта тема предложена вашими ораторами? Но не такова действительность, и вы это знаете. Под этой личиной сегодня нет ничего, кроме красок смерти, закваски разложения. Поэтому мы делаем дело оздоровления, отчаянное, стараясь всеми силами поддержать ее в целости, заделать трещины, оказать сопротивление вашему беспорядочному натиску…»

Он придает своим словам жесткий оттенок подлинной речи, забываясь, как если бы он сам был оратором в собрании.

Фиески (взбешенный, перебивая). Ах, значит, у него хватает бесстыдства объявлять себя хранителем народной гнили, у этого морганатического мужа покровительницы мошенников? Он хвастает тем, что занялся бальзамированием трупа родины, этот разрыватель могил?

Некоторые. А Фламма? А Фламма?

Крики продолжают раздаваться, как отдаленный гул.

Фауро. В него-то он направил свой последний удар, открыто, лицом к лицу, не сводя своих глаз с его глаз. Удивительная минута спокойной и сознательной свирепости. Свирепости старца и мастера, который знает, где на молодом теле самое больное место, который знает, куда нанести самую жестокую рану. Вся гордость Руджеро Фламмы (разве мы не знаем его и не любим его даже за это?), вся эта алчная гордость была там обнаженная, вся — трепет. И на этом-то ужасном живом лице старец запечатлел с рассчитанной медлительностью следующие слова, (кажется, ни одно из них не ускользнуло из моей памяти): «Молча лег бы преждевременно в яму, которую вы мне роете, если бы я видел среди вас настоящего человека, созданного для великой необходимости, — широкое и свободное человеческое сердце, сына земли, возникшего из недр нашей почвы. Но час еще не пробил. Новый человек еще не родился, и у нас еще нет охоты умирать. Если текущая жизнь пуста и бесплодна, то не вам суждено оплодотворить ее. В глубине ваших глаз я не вижу великой судьбы, но один лишь бред. Вы не принадлежите к племени созидателей».

Фиески. Ах, вот оно старческое бешеное бессилие, отказывающее другим в силе и мужестве! Но для вас, по-видимому, это великие слова, Фауро…

Фауро. Я верю в вождя, которого избрал: я верю, что Руджеро Фламма способен опровергнуть эти слова, на деле, завтра же. Но всюду, на каком угодно поприще, всякое проявление мужской энергии, мужской и спокойной воли, грубой искренности, воодушевляет меня: тем более что в эпоху пустословия и метаний подобное проявление редко. Я и мои товарищи, бросив уединение наших студий и наших лабораторий, пошли на борьбу с предчувствием близкого появления главенствующей и созидательной идеи, у которой мы хотели быть послушным и светлым орудием, для восстановления города, отчизны и латинского могущества. Мы не решимся повторять двусмысленные припевы улицы вокруг этого стола, над которым столько раз на наших глазах наклонялось чело того, кто нас ведет.

Бандини. Теперь — время разрушения и всякое оружие хорошо. Возвращайтесь к вашим книгам и к вашим колбам!

Фауро. У каждого свое оружие! Я, со своей стороны, не стану бросать грязью в эту последнюю неподвижную колонну мира, которая должна рухнуть. Сила ее сопротивления так упорна, а грохот ее падения будет так ужасен, что, пораздумав, я далеко не склонен предаваться шуткам. А все остальное мне кажется слишком малым и не стоящим внимания в этот час.

Фиески. Не стоящим внимания? А мотовство, мошенничество, нечистая на руку торговля, весь этот позор…

Один из группы (выкрикивая). Долой эту колонну, в грязь и в кровь!

Издали доносятся непрерывные, как гул океана, крики.

Нерва (неожиданно возвращаясь, задыхаясь). Войска загородили улицу. Толпа отброшена к площади. Фламма теперь в доме Даниэле Стено, говорит из окна. Идемте! Идемте! Кто со мной?

Вся толпа в беспорядке бросается к выходу.

Явление третье

Витторе Коренцио, Сиджисмондо Леони и Джиордано Фауро остаются.

Фауро. Любой громкий голос может бросить их на препятствие. Нам они не доверяют. Громкие крики опьяняют их, а мысль пугает. Но это — пылкий народ. Разрушитель может рассчитывать на эти груди и на эти руки. Между ними найдется не один хороший кабацкий трибун: взять хотя бы Фиески…

Они идут к балкону и несколько мгновений всматриваются в гибельный освещенный город, отблеск огней которого, как фосфорическое сияние, стелется по сумрачному, фиалкового цвета небу, где зажигаются звезды.

Коренцио. Крики удаляются, толпа рассыпается. Час великой резни еще не пробил.

Фауро. Ты обратил внимание на Дечио Нерву, когда он появился? В кулаке у него были молнии сражения. «Фламма обратился с речью из окна. Пойдем умереть у него на глазах!» Ослепление. Когда мы вошли сюда, я и Сиджисмондо, мы шли как раз из дома Даниэле Стено, куда мы унесли Фламму почти на руках, чтобы спасти его от жестокой пытки этого торжества и этого позорного хора. Был бледен, как раненый, и делал сверхчеловеческое усилие не поддаться одному из этих ужасных судорожных кризисов, которые время от времени надрывают постоянное напряжение его нервной системы. Я слышал, как он скрежетал зубами…

Леони. Странно: он никогда не мог преодолеть физического отвращения к толпе, инстинктивного ужаса, который овладевает им при соприкосновении с этим чудовищем. Чтобы владеть собой и властвовать, ему физически необходимо находиться гораздо выше — свободно дышать.

Фауро. Только тогда он и может обнаружить всю полноту своего могущества. Сегодня, Коренцио, ты упустил удивительный час жизни! Он дважды был таким, каким мы представляли его и заклинали в своих мечтах. Ему никогда не удавалось выразить с такой силой идей драму рода. Дыхание его красноречия никогда не было таким горячим и таким сильным. Сама душа родины трепетала перед нами, со всеми своими невзгодами и со всеми своими надеждами. По одному слову все стало великим. Враг вырастал в силу самой чудовищности своего заблуждения и своей вины. На совести Чезаре Бронте лежало такое бремя, что, когда старик поднялся — я уже сказал, — всеми нами овладела дрожь…

Коренцио. А потом? После этого резкого отрицания, после меткой раны?

Фауро. Непредвиденный взрыв самой жестокой иронии, какая когда-либо разъедала живое тело, веселая месть, ясный и ледяной голос с примесью какого-то исступления и какой-то угрозы в глубине; неожиданное появление разрушителя, оказавшегося не тем, какого мы знали, — более стремительного, более изворотливого, непостоянного, неуловимого, безжалостного, внезапное вторжение убийственной способности, радостной и неистовой, в одно и то же время дикой и укрощенной. Не умею сказать: зрелище — невыразимое. Какая-то новая человеческая глубина открылась в нем. Мы стояли там пораженные, пораженным и взбешенным казался и Бронте, почувствовав такую боль в этой своей старой бычьей коже, которая не поддавалась ни дубине, ни молоту. Когда я увидел Руджеро Фламму, покидающего свою скамью, я подумал: «Вот человек, который сегодня вечером мог бы сжечь весь мир».

Коренцио. Он мог бы сжечь дом диктатора и обагрить кровью весь Рим.

Леони. Но он этого не сделал. У него достаточно мужества, чтобы дерзать, и зрения, чтобы видеть. Умеет выжидать. Будем верить в него! Он однажды сказал своему демону: «Охраняй меня от маленьких побед. Дай мне только одну, но великую».

Фауро. Ах, там была еще и женщина, способная бросить в огонь весь мир: это Комнена!

Коренцио (смеясь). Вижу, ты очарован, Фауро!

Фауро. Не я один. Ты видел, Леони, как она тянулась из трибуны? Какое-то страшное и блестящее оружие, ищущее несокрушимого кулака. Разве эти два металлических крылышка, которые у нее на шляпе, не напоминали тебе секиры о двух лезвиях?

Леони. Нет сомнения, всякий, кто смотрит на нее, тотчас же проникается силой, которая неизбежно должна стремиться к какой-нибудь цели. Два или три раза я видел, как она неожиданно поднималась. В позвонках у нее змеиная гибкость.

Фауро. В своей одежде она как в ножнах. Она создана для борьбы, в этом своем шлеме из густых волос, с этим вызывающим, нераскрывающимся ртом, со всем этим твердым, как алмаз, отчаянным лицом. Если бы у смелости был облик, у нее было бы именно это лицо.

Коренцио. Трапезундская императрица!

Фауро. Неоспоримое происхождение, друг мой, от этого Давида Комнена, последнего императора трапезундского, убитого по приказанию Магомета II, происхождение, которое выяснилось из посланий Людовика XVI к Димитрию Комнену — прадеду этой Елены, — когда после перехода Корсики к Франции было уничтожено владычество, которое генуэзцы предоставили одному из Комненов, не владевших землей, и отряду его греческих переселенцев.

Коренцио. Ты силен в этой области!

Фауро. Хоть куда. На досуге, который останется от латинского возрождения, после великой бури — если голова останется еще цела и рука будет служить — я напишу прекрасную книгу: «Последняя из Комненов».

Леони. Византия и Рим!

Фауро. Представь себе живой призрак владычества черни под этой лютой конвульсией агонии, эту вероломную тень Византии над третьим Римом…

Леони. И судьбу этой затерянной наследницы великого императорского рода, связанной с судьбой дряхлого Бронхе, «сына земли», как он себя величает…

Коренцио. А эта зловещая фигура матери, этой Анны Комнен, которая похожа на главного евнуха в юбке, намазанного румянами, отпрыск, кто знает, каких выродившихся рас, с этим сонным глазом, скрывающим бездну коварства и алчности…

Леони. А этот Алексей, отец, герой-авантюрист, отчаявшийся претендент, настоящий человек добычи, который воистину был бы способен — в другие времена — вернуть себе престол и умерший такой прекрасной смертью во время своей безумной греческой экспедиции, — на земле, где царствовали его предки…

Фауро. А об оставшихся в живых — о вдове, о дочери, — о годах их безвестной нищеты, об их полном тревог скитании по свету, об их прибытии в Рим, о тысяче интриг, о старческой страсти Чезаре Бронте, о попытках, о переговорах, о свадьбе, о странном дворе, окружавшем их, и вообще обо всей этой истории я знаю вещи, которые не могла бы придумать никакая сила человеческой изобретательности…

Коренцио. Последняя из Комненов!

Фауро. А ведь история только начинается, подумайте! Каков удел такого существа, охваченного страстной жаждой самой большой добычи? Подумайте! Еще немного, и все законы будут отменены во имя ее дерзости. Куда заведет ее судьба, если ей удастся не быть выброшенной на мостовую или посаженной на острие какого-нибудь копья?

Трое юношей на несколько мгновений погружаются в раздумье. Дуновение ветра от поры до времени поднимает карты, колеблет пламя свеч, пылающих на заваленном столе. Изредка доносится подобный океану гул удаляющейся толпы.

Леони. Она уже чувствует запах трупа в старике.

Коренцио. Ее глаза устремлены на Руджеро Фламму, как ты сказал, Фауро.

Фауро. И как устремлены!

Коренцио. Ты думаешь?

Фауро. Непостижимо!

Коренцио. Ты думаешь, Фламма смущен этим?

Леони. Чистый сердцем человек!

Фауро. Больше чем смущен — зачарован.

Коренцио. Ты уже придумываешь фабулу для своей книги…

Фауро. Не придумываю. Предугадываю. Его душа до того переполнена, что брызжет во все стороны. А до сегодняшнего дня у него была трудная и одинокая жизнь.

Коренцио. Боже, избавь его от опасности!

Фауро. Почему? Чтобы чувствовать себя непобедимым, он должен подвергаться опасности!

Коренцио. Ему еще нужно быть одиноким со своей задачей.

Фауро. Что ты знаешь? Что мы знаем? Довольно и того, что он еще жив. Сегодня, когда он говорил там, со своей скамьи, а императрица вытянулась из трибуны и устремила на него глаза, среди больших волн вдруг воцарилось короткое молчание: одно из тех коротких сумрачных затиший, которые вызывает Судьба, раскрывая и смыкая свои руки. Кто знает! Кто знает!

Коренцио. Да хранит его Бог от опасности, говорю.

Фауро. А я говорю наоборот: пусть жизнь пошлет ему навстречу самую великую опасность!

Леони. А вот и Фламма.

Явление четвертое

Входит Руджеро Фламма в сопровождении Даниэле Стено, Марко Аграте, Себастиано Мартелло, Клавдио Мессалы.

Фламма. Самую великую опасность, Фауро? Что вы сказали?

Голос у него отрывистый и резкий. Его глаза горят лихорадочным блеском на землистом, бледном лице. Мятежная внутренняя полнота сказывается в егоо беспокойной походке, в его потребности двигаться. Кажется, что он ищет перед собой простор, по ту сторону тесных стен, как узник.

Фауро. Высказывал пожелание.

Фламма. Кому?

Фауро. Вам.

Фламма. Какое пожелание?

Фауро. Чтобы ваша сила подвергалась испытанию самой великой из опасностей всегда.

Фламма. Да будет так!

Он бродит взад и вперед по комнате, опустив голову. Остальные безмолвно стоят. Он вдруг останавливается перед ними.

Вы верите в меня? В правоту и могущество моей идеи?

Аграте. Никто не сомневается. Наша вера — безусловная.

Остальные утвердительно кивают головой, в то время как Руджеро Фламма устремляет на каждого из них свой пылающий взгляд.

Фламма. Отлично, великая опасность уже грозит, Фауро. Я выхожу ей навстречу. Прерываю замедление. Считаю эту ночь кануном. Завтра мое слово будет произнесено и сообщено. Вы сегодня слышали слово диктатора. Не дадимся ему в железные руки, но постараемся отрубить у него обе одним ударом.

Мартелло. Каждый из нас готов.

Фламма. На решительное действие? На уличную борьбу?

Мартелло. На все! С вами, теперь и всегда.

Фламма. Во имя жизни, понимаете? Во имя существования! Необходимость насилия принуждает нас, гонит. Ни одно жизненное дело не может быть совершено, не обагрив народа кровью. Нам уже нельзя остановить начатый натиск. Необходимо ускорить его, сделать его стремительным, коротким, единодушным, победоносным, сосредоточить его в том испытании во имя другого, более великого испытания, которое, однако, близко. Понимаете? Час пробил даже для того, кто отказывается: для умирающего, который не хочет умирать.

Он умеряет свой голос и свои движения, но как в первом, так и в последних дрожит какое-то сдержанное бешенство. Во время молчания он ходит по комнате, затем останавливается снова. Слова, что срываются с его уст, кажутся продолжением тех, которые он говорит в своей душе, более пылких и более гордых слов. Для него в числе этих семи человек стоит незримый исполин: Чезаре Бронте.

Мы уже прикоснулись к земле, спросили землю, припадали к ней, слышали клокотание ее источников под ее высохшей поверхностью, в ее глубине… Она хочет быть взрытой, разрыхленной, потревоженной, обработанной. Она еще так богата, что может вскормить семена самой возвышенной надежды. И если бы мы извлекли из нее только это, разве наше дело не было бы плодотворным, делом сеятелей? Наша земля надеется. Разве вы не чувствуете томления божественной надежды в этой толпе, которая мычит там, внизу, как заблудившееся стадо? Если бы мы разбудили в ней только это томление, мы уже доказали бы жизнеспособность. Это не голод, не один голод повсеместно стонет и протягивает руки, это — восстание против невыносимой лживости, которая вторгается во все области нашего существования, искажает его, отравляет, грозит смертью. Во имя жизни, во имя существования необходимо уничтожить эту ложь. «Докажи, что у тебя есть право и сила, — сказал сегодня один человек. — Докажи, что ты — новая сила и новое право».

Затаенный гнев ожесточает его голос. Он делает несколько шагов, затем возвращается назад, останавливается. Мужественное волнение воодушевляет его речь.

Годы и годы я жил один, в своей пустынной комнате, наедине с властной думой, один с невыраженной истиной. В одиночестве и в безмолвии я дышал дымом своей гордости, который заставлял меня задыхаться, пока не почувствовал наконец, что он превратился внутри меня в живое упорное пламя, в вихрь страстей. Тогда я бросился в самый разгар битвы. Мой дух не знал больше отдыха. Я больше не стремился к благу дня, а только к исполнению своего дела. Кое-кто из вас был со мной с самого начала, он — свидетель. Эта истина, рожденная во мне при соприкосновении с землей, распространяется всюду, проникает внутрь, смущает, волнует, окрыляет. Ее благородство — в ее происхождении, доказательство ее прочности — в просторе ее пути. Разве во все века не вытекает из всякой новой истины право на человеческую жертву, которая необходима ей для самоутверждения? Сама моя вера делает меня предъявителем и провозгласителем этого сурового права. Вы тому свидетели. Во имя существования!

Он делает движение, как бы для того, чтобы слить их воли в одну.

Итак, все решено. Каждый готов.

Аграте. Каждый по мере своих сил и сверх своих сил.

Фламма. И сверх сил! Прекрасное слово, Марко Аграте: единственное, которое соответствует нашему рвению. Каждый сверх своих сил. Нужно совершить чудеса. Уличная схватка должна быть коротка, крайне стремительна, почти молниеносна, должна разыграться на всех пунктах в одно и то же время, единодушно, решительно. Наше спасение — в неудержимом движении деревни. Отряды поселян составляют основу нашего наступления. После первого сопротивления войско распадется, останется небольшое ядро. Когда центральная власть очутится в наших руках, за уличной резней последует война на границе и на море: более широкая попытка. Целое племя снова борется за существование, за самосохранение, будит и приводит наконец в движение свои наиболее глубокие инстинкты, извлекает из глубины своей сущности скрытую первородную энергию, на свободе закаляет ее в огне событий, воодушевляет ее всем своим дружным порывом, вооружает ее всей своей жизненной необходимостью, воспламеняет ее своим гением, ожесточает ее, возвеличивает, приравнивает Судьбы и Природу… Вы, Марко Аграте, являетесь из деревни. Неужели там одна смерть и непоправимое разложение? Разве плуги без сошников? Серп без лезвия? Разве мать сыра земля не дает больше колосьев? Тяжелых колосьев и грубых людей для голода и для войны она еще произведет… Вокруг наших бессонных глаз круги от лихорадки, Клавдио Мессала. Вы открыли во время нашего бодрствования тайну, благодаря которой Протектор, вербуя свои ополчения, делал их вдруг более грозными, нежели какое угодно закаленное в боях войско? И мы еще посмотрим, есть ли у вас другое сходство с Корсиканцем, кроме формы подбородка…

Мессала. Каждый сверх своих сил!

Фламма. А вам, Себастиано Мартелло, — море. Вы снова примете командование, которого вас лишили, — увеличите число кораблей, создадите флот, стянете со всех сторон святое ополчение, возобновите подвиги и славу. Чего не может воля героя! В начале войны за независимость флот северян насчитывал сорок два корабля, к концу войны — почти шестьсот. Арсеналы станут адом. Какая великая задача у вас! Весь организм родины дышит морем, может жить, только дыша морем…

Мартелло. Каждый сверх своих сил!

Фламма. В дни латинского мира, Сиджисмондо Леони, когда настанет для нас время праздновать новые судьбы на Средиземном море, вы, без сомнения, ощутите в своей крови более могучий ритм искусства, как Микеланджело после сооружения плотины, тогда вы изваяете колоссальную статую Родины, наподобие древней Победы, — на носу корабля, который будет иметь форму сошника. Иначе мы не сумеем почтить ее. А вы, Коренцио, и вы, Фауро, откроете тогда черты красоты в деле жизни, которое мы совершим, а ваши ученики будут повторять их. Я знаю, я знаю, какое подтверждение сообщает ваше единомыслие и единодушие равных вам истин, во имя которых я восстал…

Он протягивает руку этим людям, в каждом из которых возвысил мечту.

До свидания! Завтра предстоит трудовой день. Пусть все будут здесь пораньше. Я буду на своем посту. Так помните. Каждый сверх своих сил! Слава ждет всех вас. До свидания!

Все крепко жмут ему руку. Их соединяет мужественное братство, обещание верности потрясает ими. Порыв единодушной воли освящает пустынную комнату. Время от времени издалека ветер приносит неясные крики толпы.

До свидания!

Люди уходят. Он смотрит, как они удаляются. В то время как Даниэле Стено готов перешагнуть через порог, он вдруг окликает его. Его голос изменился, подернулся каким-то покровом.

Останься, Стено, на минуту.

Даниэле Стено поворачивается и возвращается к Фламме, последний опускается на сиденье близ стола, поддерживая чело рукой.

Стено (наклоняясь к нему, с почти сострадательной нежностью). Устал?

Фламма (поднимаясь). Нет. Но мне нужно вздохнуть… Какой удушливый вечер! Не чувствуешь? Может быть, у меня лихорадка?

Протягивает другу руки.

Стено. Ты взволнован от усталости. Ты тысячу раз отдавал себя сегодня. Жил, как тысяча людей.

Фламма. Я волнуюсь, словно силы жизни покидают меня, словно крови в моих венах недостаточно для наполнения моего сердца! Жизнью тысячи людей, может быть, уже исчерпывается вся полнота жизни?

Стено. И вся жизнь будет твоя.

Фламма. Когда?

Стено. Когда будешь менее алчен.

Фламма. Менее алчен?

Стено. Чаша, которую ты подставляешь под слишком бурную струю, не может наполниться.

Фламма. Ах, Даниэле, необходимо, чтобы я превзошел других даже в алчности, мне даже необходимо быть самым сильным и самым алчным, — чтобы из моих рук не ускользнуло, чтобы не было отнято у меня все это, что должно быть моим. Мучительное ожидание, бешенство, торопливость, заставляющая задыхаться…

Стено. Но умел же ты ожидать в безмолвии! Фламма. Ах, ты вспоминаешь время, когда эта комната была погружена в безмолвие? Великий океан невыраженных мыслей вокруг меня, изо дня в день, изо дня в день… Теперь я — «Тот, кто выражает», и «Тот, кто вызывает человеческий крик». Мне нельзя безмолвствовать. Мой дом под защитой народа. Мое имя — в движении ветра. Слушай,

Доносятся крики, уносящиеся в глубь города. Фламма выходит на балкон и смотрит.

Рим!

Глубоко вздыхает.

А там, по ту сторону стен, безмолвие римских полей, с их пахучей высокой травой…

Друг приближается к нему и встает возле него. Молчание.

Итак, все решено. Погрузим руки в кровь и в грязь, по самый локоть.

Молчание.

Чем-то занят, над чем-то задумался в данную минуту Чезаре Бронте? Спокоен? Уверен?

Молчание. Он поднимает глаза к звездному небу.

Смотри, как сверкает Медведица сегодня вечером! Мой знак над моей кровлей в продолжение стольких лет: семь немых звезд. Только что вас было здесь семеро: семь лучистых сердец. Хорошая примета, Даниэле Стено!

Оттенок его голоса исключительно двойственен, смесь горечи, печали и жара. Он поворачивается и ходит по комнате, охваченный непреодолимым беспокойством.

Некто сказал: «Можешь заставить звезды вращаться вокруг тебя?»

Смотрит другу в лицо.

Ты думаешь, что у меня бред? Ты печален.

Протягивает ему руки.

До свидания, Даниэле. Оставь меня. Буду работать. Бессонная ночь. Завтра встань пораньше.

Стено. Отдохни, спи. Ты — тоже человек. Усни, чтобы подняться с зарей.

Фламма. На заре ты застанешь меня на ногах. До свидания.

Он провожает друга печальными глазами. Оставшись наедине, он выходит на балкон с видом человека, который чувствует, что задыхается. Тяжело дышит вечерним воздухом. Поворачивается, делает несколько шагов, подходит к заваленному картами столу, перелистывает их. Прислушивается, как если бы за дверью ему послышался шум или голос. Отходит от стола. Останавливается посредине комнаты, остается несколько мгновений неподвижным, устремив вдаль глаза, средь колеблющихся теней, которые бросают зажженные свечи. Услышав вдруг женский голос за запертой дверью, вздрагивает.

Голос. Он ждет меня, ждет меня. Я вам говорю, что он ждет меня. Откройте дверь!

Явление пятое

Входит Комнена. Она закутана в густое покрывало, сквозь которое просвечивает металлическая чешуя шляпы, похожей на маленький шлем с крыльями. Под темной одеждой, которой обтянута ее необыкновенно гибкая и сильная фигура, всякое движение порождает как бы длинные лучистые волны, вплетенные в нее. Она не носит других украшений, кроме маленькой головы Медузы, сверкающей на груди, как на кольчуге.

Комнена (открывая лицо, несколько задыхаясь). Вы меня ждали…

Повелительный оттенок в ее голосе перешел в неуловимую мелодичную ноту, которая, обрываясь, как бы проникает в глубочайшую тайну существа, в слепой природный сумрак, где таятся первородные законы, по которым судьбы людей перед лицом жизни и смерти сплетаются в тысячи извивов ненависти и любви. Ее голос кажется как бы вопрошающим, и в то же время бесстрашная уверенность, непогрешимая убежденность делают его утверждающим, как если бы она говорила: «Вы принадлежите мне, вы — мой». Она стоит там, у двери, уже без покрывала, со своими глазами, — глазами судьбы, со своими руками, полными обещания, лицом к лицу с тем, кто жаждет вселенной. Она улыбается, и вот ее улыбка останавливает время, уничтожает мир. А он смотрит на нее, как безумный, смотрит на видение своего бреда, не произнося ни слова, с каким-то колеблющимся ужасом, не веря в действительность этого появления.

Вот, пришла.

Фламма остается безмолвным, смущен и колеблется.

Пришла к вам, Руджеро Фламма!

Слоги этого имени отчетливо и громко звучат в тишине, как если бы она высекала их из кристалла.

Фламма (растерянно, тихим голосом). Пришла ко мне? Пришла ко мне? И это — вы, живая, подлинная… Моя лихорадка не вводит меня в заблуждение… Я думал, что мне никогда не придется говорить с вами на земле… Слишком далеко, чтобы звать вас… А теперь… пришла ко мне! Вы это сказали. Я слышал свое имя… Но это могло бы и не быть правдой… Может быть, это и неправда… Я только что был подавлен, как в лихорадке, или, может быть, опьянел: видел, слышал… Боялся закрыть глаза, боялся отдохнуть… Вы были там, как теперь.

Женщина улыбается, чувствуя трепет этого глубокого сердца; она оперлась о пьедестал, стоящий между двумя дверьми, приподняв и несколько откинув назад свою голову. Ее лицо залито улыбкой, как трепещущей и нежной водой, и все черты как бы погружаются в нее и теряют свою алмазную твердость.

Комнена. Это — я, живая. Хотите коснуться моих рук?

Она улыбается и говорит тихо, в тени, как если бы он уже приблизился к ее губам, как если бы их обоих уже замыкал некий таинственный круг.

Фламма (не приближаясь). Я думал, что мне не придется говорить с вами никогда… Я видел вас сквозь дым сражения, — вы то появлялись, то исчезали. У вас было такое лицо, какое должно быть у женщины, которой я мог бы сказать слова, не срывавшиеся до сих пор с моих уст… Когда ваши глаза встречались с моими, я думал: «Она любит игры, в которые люди играют со смертью и в которых смерть могла бы победить». Среди волнения борьбы мое враждебное сердце приветствовало вас издалека…

Комнена. Ах, иногда мне казалось, что я чувствую в моих руках биение вашего неистового сердца, что в крови, нахлынувшей вдруг к вашему челу, я чувствую пламя, жар! Когда шум заглушал ваш голос и разгорались все разнузданные страсти этих людей, и гнев метал свои угрозы, и ненависть пыталась поразить вас в спину, когда исступленные рукоплескания ваших сторонников раздавались вокруг вас, как удары камней о кремни, и каждый из них казался способным на дикое насилие, когда громадная зала была наполнена электрическим вихрем бури, — я думала: «Кто же теперь удвоит его силу? Из какого тайника он извлечет слово, которое порабощает, движение, которое укрощает?» Я видела ваше торжество, и с дрожью, пробегавшей по моим жилам и по моему телу, я думала: «Он знает, что мой взгляд устремлен на него одного!»

Фламма. Далекой-далекой вы были, бесконечно отдаленной, где-то там, потерянной для меня, недоступной, в кругу ненависти и позора, за стенами вражеской твердыни… И я был там для вас как бы в замкнутом поле. Беспрерывная борьба, открытый бой или неожиданное предательство, стремительное нападение, холодное оскорбление, злорадный смех, жар, отвращение, презрение, жестокость, бешенство, все движения войны, время от времени, в мрачном перерыве, внезапное молчание, исчезновение всего ближайшего, душа, отрешенная от всякой реальной действительности, неожиданный окутывающий сон, видение далеких дней, безмолвие цирка вокруг человека, который убил и пережил нечто необычное и торжественное; а там, высоко-высоко, ваша безмолвная фигура, ваше склоненное лицо, невыразимо бледное и омраченное царственным прошлым: вы, вы, одинокая, там наверху, вся еще облеченная могуществом, и одинокая, и безутешная…

Комнена. Безутешная, безутешная! Ненависть, и позор, и ложь, и дикая старческая живучесть, ужасное бремя дряхлости, оболочка отравленных и умирающих вещей между моей душой и вашей… Ах, почему вы не появились на моем пути скорби и гибели, когда ваше слово еще не было произнесено, когда плод моей жизни был еще в моих руках? Я увидела бы в глубине ваших глаз отблеск наших судеб, вы, быть может, почувствовали бы в моей крови гордость тех, кто умеет жить и увенчать себя. Один и тот же дух радости, одна и та же жажда стяжания, — моя душа и ваша!

Фламма. Что пользы, какое имеет значение оборачиваться назад, сожалеть, оплакивать растраченные силы, несовершенное, бесполезные дни? Где теперь ваши царственные годы? Разве помогут вам мертвецы, от которых вы произошли? Чтобы насытить гордым зрелищем свою вспоминающую душу, вы склонились над человеком, который борется без перерыва, окруженный наиболее дикой стихией, желая жить, только обещав своей жизни великую победу. И теперь он знает, что вам, одной вам он обещал ее, что вы пришли ускорить ее, перешагнув через ненависть, позор, развалины… Правда? Правда? Или искушать, погубить меня вы пришли, смутить мою волю, поколебать мою энергию вы пришли по наущению врага… Вы слышали сегодня. Он посылает мне «головокружение»?

Женщина сделала порывистый шаг к нему в темноте, затем она остановилась в жестоком сомнении. Теперь она остается там, безмолвная, неподвижная и твердая, как внезапно застывшая волна. Молчание. Время от времени все еще доносятся отдаленные крики.

Ваше присутствие здесь в этот час невероятно, если только все это — не игра с жизнью или смертью.

Комнена (с горечью и крайним презрением). Да, да, знаю: в ваших ушах еще звучит гнусная песня, которую напевала толпа, увлекая вас мимо моих окон. В вашей душе еще звучит этот припев… Ваша душа уже принадлежит толпе.

Фламма (необузданно). Ах, ужасное мучение! Я перестал слышать, я перестал что-либо понимать, кроме резких толчков сердца в моей груди, которые отзывались у меня в глотке, в затылке… Я весь был сжат, насильственно сведен, как бывает сведен кулак… Стоявшие возле меня слышали скрежет моих зубов… А в моем мозгу, как молнии, пробегали безумные мысли, возникшие из наиболее смутных инстинктов, которые будит во мне и ожесточает это желание дотянуться до вас, взять вас, обладать вами, как военной добычей. Толпа была опьянена, готова на какую угодно крайность. Я мог бы бросить ее на дом врага, подстрекнуть ее на пожар, на резню, иметь вас в своих руках живой…

Комнена (с каким-то необузданным ликованием, почти с криком). Таким-то образом, таким-то именно образом мне хотелось бы стать вашей! Те же мысли мелькали и в моей голове: я чувствовала себя вашей добычей, трепетной и бесстрашной в ваших объятиях, добытой сквозь огонь. Освободителем, освободителем я называла вас, — позора моей продажности, унижения моего рабства, отвращения к вечно алчной дряхлости, от необходимости лгать, уступать, развращаться, от всех этих гнусных, горьких и двусмысленных вещей, от которых погибли мои годы и мои мечты, освободителем для радости, для глубокого вздоха, для долгого полета, для жажды, открывшей источник, для голода, выбирающего свой плод, для отваги, ищущей опасности, для прекрасной жизни!

Она произносит последние слова, как бы опьяняясь ими, откинув голову назад, полузакрыв глаза, с резким блеском обнаженных зубов, с искушающей страстью, выраженной всей ее гибкой фигурой.

Фламма (дрожа от ужаса, задыхаясь). Вы, стало быть, пришли ко мне, пришли ко мне навсегда, сквозь огонь, сквозь опасность в тысячу раз ужаснее огня! Все виды гнева восстанут против вас, чтобы растерзать вас… Но я защищу вас. Будьте спокойны! Я буду неутомим, непобедим… Но как вы пришли? Что вы оставили за собой? В том доме никто не знает о вашем поступке? Вы бежали?

Комнена (овладевая собой, решительно). Это не бегство. Я не знаю, что значит бежать. Я пришла, только чтобы принести вам свою весть. Вернусь, чтобы принести вам дар, достойный вас и вашей борьбы. У меня свой план.

Фламма. И вы вернетесь в тот дом! Уйдете отсюда, чтобы вернуться в тот дом! Неужели вы думаете, что пробрались сюда незамеченной? За моим порогом следят каждое мгновение.

Комнена. Разве вы сейчас не сказали, что мое присутствие здесь невероятно? Высшая дерзость невероятна даже для глаз, которые следят, даже для ушей, которые подслушивают. У меня свой план.

Фламма. Но таким-то образом вы вешаете чудовищную тяжесть, всю полноту будущего на нитку, на нитку! Разве я могу потерять вас теперь? Все, что расторгнуто, погибло, потому что между нами — одно лишь наше дыхание, наши руки свободны и могут сомкнуться. Самая высокая вершина не столь изъята из власти человеческих притеснений, как то мгновение, когда воля и желание встретились с волей и желанием, чтобы узнать друг друга. Разве я могу снова отдать вас во власть такой слепой и грубой судьбы?

Комнена. А где же тогда ваша вера в эти силы человека? Я не сомневаюсь, я уверена, чувствую себя неуязвимой. Не бойтесь за меня: не сожрут. Опасность мне привычна: это — дворняжка, которая питалась из моих рук. Вернусь, вернусь. У меня свой замысел.

Фламма. Нет, я вас не пущу, я не хочу потерять вас. Игра слишком отчаянная. Я вижу железное долото там, готовое сорваться. Он там, еще жив…

Смертельная ненависть ожесточает его слова.

Комнена. Да, еще жив…

Она останавливается, молния сверкает в ее черных глазах, острый холод надрывает ее чистый голос.

Вы убьете его? Старика!

Фламма смотрит на нее, смущенный, не отвечая.

Все-таки, сегодня, при последнем нападении, казалось, я чувствовала в вас какую-то убийственную волю, разрушительное бешенство, направленное на живую и цепкую помеху, на единственного врага, который все еще способен помериться с вами силами, принудить вас отступить. На старика!

Фламма (слушает молча, опустив голову). Он, конечно, способен сопротивляться еще долгое время с этими своими костями, крепкими как камень, с этой бычьей шеей, с этим черепом, отведавшим свинца, с этим хриплым дыханием. Он сказал, вы сами слышали: не хочет умирать. Он там, на ногах, угрожает всегда, преграждает дорогу.

Кажется, что перед ними вражеский образ гиганта встает в темном углу комнаты и угрожает безмолвно. Они молчат, охваченные мучением разъедающей их думы. Руджеро Фламма вдруг поднимает голову и упорно устремляет свой взгляд в глаза Комнены. Она протягивает ему руки, он берет их наконец с судорожной жадностью, сжимает их и дрожит. В таком положении они продолжают несколько мгновений смотреть друг на друга, углубленные и молчаливые. Изредка доносится с ветром океанический гул гибельного Города.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Строгая комната, обитая Дамаском темно-красного цвета, украшенная римскими бюстами, которые в виде герм стоят на консолях из фиолетового мрамора. С обеих сторон длинные и тяжелые портьеры скрывают двери, оставляя темное отверстие одной из них открытым. Одно окно в глубине открыто, но с опущенной занавеской, между ее колеблющимися на ночном ветру краями видно звездное небо. Одинокая лампада горит в одном из углов, на бронзовой подставке, тусклым и тихим светом.

Явление первое

Сановники, приближенные, воины собрались в комнате, смежной с той, где лежит больной Чезаре Бронте, одни приходят, другие уходят. Тревожное бдение последней ночи, потому что великий конец, по-видимому, неизбежен. Присутствующие почти все или старцы, или пожилые, преданные властелину, готовому уже исчезнуть, свидетели его судеб или участники его подвигов. Ужас во всех сердцах, на всех лицах. Тихие голоса, нерешительные движения, взгляды обращены на темную дверь, из которой время от времени появляется белая повязка монахини, молчаливая серая маска. В воздухе — торжественное ожидание словно какой-то чудовищной катастрофы.

Один из входящих (в беспокойстве). Ну, как? Агония началась?

Другой. Никакой надежды!

Другой. До зари доживет?

Некоторые. Мы хотим видеть его! Хотим видеть его!

Один из группы. Тише! Не возвышайте голоса!

Другой. В комнату никто не входит.

Другой. Никого не хочет видеть.

Другой. Больше не хочет видеть никого, даже врачей.

Другой. Прогнал врачей. Одна только сестра и осталась там при нем сидеть.

Другой. С ним был припадок бешенства. Всех прогнал. Кричал, чтобы его оставили одного.

Другой. «Одного! Одного! — кричал. — Оставьте меня одного! Я хочу умереть наедине!»

Другой. Бредил.

Другой. Нет, не бредил.

Другой. Да, к вечеру лежал в бреду. Я был там. Бредил. То и дело повторял: «Бронте, змея ужалила тебя, змея тебя убивает…»

Другой. Говорите тише! Говорите тише!

Другой. Хотел, чтобы четверо солдат унесли его на носилках в открытое поле и оставили там в покое, чтобы он мог испустить дух. «На землю, на землю, положите меня на землю! Хочу чувствовать под собой землю перед смертью, как тогда!»

Другой. Вспоминал о своей ране, с которой он лежал в поле при смерти долгие часы.

Другой. В течение жизни он всегда вспоминал об этих часах.

Другой. Всегда, правда.

Другой. Не бредил.

Молчание.

Другой. Сказал врачам: «Вы не знаете моей болезни. А я знаю. Я должен умереть», — и отказался от всяких лекарств. Не захотел больше, чтобы кто-нибудь оставался в комнате. Пьет одну воду, которую просит у монахини. У него ужасная жажда.

Другой. Какая странная болезнь! Врачи не поняли. Его терзает какое-то подозрение…

Другой. Какое подозрение?

Другой. Да, у него должно быть подозрение.

Другой. Что-то ужасное в его глазах, в его молчании.

Другой. Говорите тише! Говорите тише!

Другой. Монахиня в дверях.

Другой. Что с ним? Заснул?

Другой. В постели его больше нет, не захотел лежать на подушках. Приказал одеть себя.

Другой. Теперь сидит вон там. Не двигается.

Другой. Дыхание у него тяжелое, но сильное.

Другой. Приказал потушить свет у себя в комнате и открыть окна.

Другой. Все окна открыты настежь.

Другой. До зари доживет?

Другой. Вон сидит, опустив голову, точно задремал.

Другой. Должно быть, задремал, отдыхает.

Другой. Дыхание сильное.

Другой. Его, пожалуй, можно даже слышать на улице. Улица полна народу, люди ждут, онемев.

Другой. Но говора не слышно!

Другой. Все ждут молча.

Другой. Больше никто не кричит.

Другой. Последнее затишье.

Другой. Каждый чувствует, что нечто великое должно совершиться.

Другой. Родина!

Молчание.

Другой. Что-то будет завтра?

Другой. Все потеряно, все потеряно! С его смертью все рушится. Нет спасения!

Другой. Что будет с нами?

Другой. Такая великая жертва, чтобы дойти до подобного!

Другой. Этот Фламма способен на какую угодно выходку. Кто удержит его теперь? Он — господин толпы.

Другой. Пойдет до конца.

Другой. Все провинции уже поднялись. Мятеж подавляется слабо. Дух мятежа охватил войска. Дисциплина уже расшатана…

Другой. Два полка уже возмутились.

Другой. Ужасный пример. Я не стану удивляться, если завтра не окажется ни одного ружья…

Другой. Говорите тише! Говорите тише!

Другой. Монахиня в дверях.

Другой. Что он делает? Не двигается?

Другой. Исповедуется перед Господом.

Другой. Кто знает, в каких мыслях!

Другой. Ночь тиха, небо все в звездах.

Другой. Кто плачет? Кто здесь плачет?

Какой-то старик всхлипывает в углу. Молчание.

Другой. Уведите его.

Другой. Да. Чтоб не услышал!

Другой. Монахиня делает какой-то знак.

Другой. Должно быть, поздно, очень поздно.

Другой. Уже полночь пробило.

Другой. Мы останемся здесь?

Другой. Доживет до зари?

Другой. Теперь попросил пить.

Другой. Монахиня подает ему воду.

Другой. А если преодолеет болезнь? Если вдруг поднимется? У него такая воля, что может победить даже смерть.

Другой. Какая закалка! Под самой ужасной тяжестью я не видел, чтобы он поколебался. Разве он не один держал в своих руках все нити?

Другой. Сколько дней прошло с тех пор, как его голос еще наводил страх?

Другой. Казалось, он решился жить, как в другое время решался умереть.

Другой. И в несколько дней…

Другой. Развалины! Дуб, срубленный под корень.

Другой. Кем?

Другой. Говорите тише!

Другой. Поистине загадочный конец.

Другой. Он сказал врачам: «Вы не знаете моей болезни. Я знаю».

Другой. «Я знаю!»

Другой. С ним одна только монахиня.

Другой. Дом точно вымер.

Другой. Говорите тише! Вот она.

Некоторые. Кто? Кто?

Один из них. Молчите!

На пороге одной из дверей, из-за складок тяжелой портьеры, появляется Комнена. Она делает шаг по комнате, но при виде собравшихся останавливается, последние молча расступаются перед ней. Ее бескровное лицо сковано неподвижностью маски. Она медленно пересекает комнату и направляется к темной двери. В тишине слышен шорох ее платья. На пороге показывается монахиня и говорит с ней тихим голосом.

Комнена (обращаясь к собравшимся). Отдыхает. Ему нужна тишина.

Все удаляются без шума. Она идет к окну, раздвигает занавеску, всматривается в ночь.

Явление второе

В той же двери, в которую она вошла, показывается Анна Комнена, оставаясь почти скрытой в складках дамаска, не двигаясь вперед, крадучись.

Анна (тихо окликая дочь, которая, по-видимому, ушла в свои мысли). Елена! Елена!

Из-за красных складок виднеется только громадное, опухлое, искаженное лицо в чем-то вроде беловатого парика, из-за складок видна только одна жирная и бледная рука, на которой блестят кольца.

Елена!

Дочь оборачивается.

Все? Еще ничего?

Дочь отрицательно качает головой, не раскрывая рта.

Там есть кто-нибудь?

Дочь отрицательно качает головой.

А сколько, как ты думаешь…

Слово замирает у нее в глотке, лицо у нее бледнеет, ее устремленные на темную дверь глаза расширяются от страха. Пораженная внезапным ужасом, который замечает на лице матери, Комнена поворачивается в ту же сторону. Мать исчезает.

Явление третье

Чезаре Бронте стоит на пороге, пошатываясь, держась на ногах одним последним усилием своей воли, пораженный неодолимой дрожью. Под его большими выступающими бровями, в глубине впалых от страдания глазниц, горят угрюмые глаза. Комната как бы наполняется суровой тревогой. Комнена остается твердой, неподвижной, приготовленной.

Бронте. Нет еще… Еще не умер… Не зарыт… Еще вижу, понимаю.

Он идет вперед, пошатываясь на каждом шагу, держась за стулья, дикой энергией удерживая на ногах свой скелет.

О чем спрашивала тебя твоя матушка? Была неуверена? Ошиблась в определении часа? Скажи: в какую сумму оценена моя жизнь?

По мере того как он продолжает приближаться с угрозой, женщина отступает назад.

Боишься?

Комнена. Да, безумия, которое ослепляет вас.

Бронте. Страх! Страх! Мою жизнь оцепил страх. Я еще заставил дрожать чье-то сердце. Я еще был способен кой-кого раздавить, сделать его пустым пузырем, бросить его гнить в овраг… Страх нашел оружие в лице женщины. Посмотри-ка мне в глаза!

Комнена увидела на пороге двери, в полосе темноты, свидетельницу: монахиню, которая горячо молится. На повелительный крик она поднимает голову и смотрит на умирающего, не моргнув глазом.

Значит, ты не отрицаешь.

Как бы в припадке удушья, он падает на скамейку. Непрерывная дрожь овладела всем его истощенным телом.

Комнена (с какой-то глухой и деланой мягкостью). Ваш мозг расстроен, ваши слова безумны. Вон там одна душа молится, чтобы Господь сжалился над вами и избавил вас от волнующих мыслей.

Бронте. Ты не отрицаешь. Ты еще раз продала себя, ты еще раз сделалась в руках своей матушки заразным товаром, орудием заработка, орудием обмана и смерти. Я видел ее лицо… Ах, прежде чем закрыться, мои глаза должны были еще раз увидеть эту отвратительную злую улыбку, эту чудовищную маску зверства и жадности и эту руку, которая копалась во всех гадостях мира, которая держит тебя, как держат раскаленное железо, или поддельный ключ, или ядовитый плод, или зелье для возбуждения похоти…

Комнена (стой же зловещей мягкостью). Вон там совершают молитву, чтобы Господь сжалился над вами и вернул свет вашему разуму в этот час скорби.

Бронте. Сколько же вы получили? Уже снарядились в путь? Вам выдан даже пропускной билет, чтобы вы могли безнаказанно пройти с сокровищами и позором сквозь угрожающий сброд? Или ты останешься и выставишь свое ложе на площади?

Кажется, что сумрачный огонь старческой страсти снова разжигает его, сушит рот.

Комнена (в прежнем положении, прежним голосом). Вон там молятся: да сжалится Господь над вами и да ниспошлет мир душе вашей.

Бронте. Подойди ко мне!

Комнена Да простит вас Господь и да успокоит вас на рубеже, который надвигается.

Бронте. Подойди ко мне!

Он протягивает к женщине свои дрожащие руки, как бы для того, чтобы в бешенстве схватить ее.

Комнена. О вас молятся, просят вам мира в тишине.

Бронте. Ты остаешься? Скажи: ты остаешься без места? Ты бросаешься наудачу? Чья ты будешь завтра? Будешь принадлежать тому, кому отдаешь мою жизнь, чтобы вылечить его от страха? Тебя видели входящей к нему в дом… Правда? Правда? Отвечай!

Он как бы одержим грубым чувственным образом. Голос у него прерывается в высохшем горле, руки у него сведены судорогой.

Комнена (продолжая владеть собой, но уже с нетерпением). Да сжалится Господь над вашим несчастьем!

Бронте. (в исступлении). Ты, ты была ужасным несчастьем моих последних лет, невыразимой язвой, тайным мучением, позором и угрызением моей старости, пятном моей сильной жизни… Ты влачилась по всем лужам порока, как приманка, пропитывалась пеной всевозможного разврата. Не осталось ничего гнусного и отчаянного, чего бы ты не изведала в ежедневной борьбе с нуждой, в притворстве нищеты, в ожидании крупной добычи, ты там — припоминаю! — бледная, нечистая, пагубная, ненасытная, спаленная гордостью, исполненная мести, алчная к могуществу и золоту… Века роскоши, вероломства и грабежа погибли в тебе, кровь предателей и узурпаторов, целое племя убийц. Чего бы ты ни коснулась, к чему бы ты ни пристала своим адским телом, всюду, казалось, должно было появляться несмываемое пятно. Ты была карой, верной гибелью…

Комнена (в нетерпении, взбешенная). Ни слова больше! Ни слова! Я больше не хочу слушать.

Бронте. А я-то, слепец, я-то, безумец, сделался добычей! Какой позор! Какой позор! Я дал разжечь подобной мешаниной этот свой старый мужицкий мозг…

Комнена. Ни слова больше! Я не хочу больше слушать! Пусть Господь заглушит на ваших устах эту ругань! Вам пора думать о другом, а не о пустой горячности… Вам нужно приготовиться к принятию успокоения. В постель! В постель!

Ужасным усилием старец поднимается на ноги, посинев, с искаженным лицом, вне себя от дикого бешенства.

Бронте. Ах, но у меня еще хватит сил задушить тебя собственными руками!

Протянув руки к Комнене, он хочет броситься на нас, но, изворотливая и осторожная, она отскакивает назад, ускользает, намечает себе преграды, за которыми она могла бы укрыться. Монахиня, остававшаяся в сумраке за дверью беспокойной и неподвижной свидетельницей, поддерживая своей молитвой этот резкий контраст, вбегает с криком ужаса.

Монахиня. Бог — свидетель! Бог с нами! Он — Единственный Судья!

Старец пошатывается, готовый грохнуться. Монахиня поддерживает его, обнимая его своими серыми руками.

Бронте. Живи! Живи! Другой погибнет от тебя!

Монахиня (смиренно). Господь — Единый Судья. Один Господь — властитель жизни и смерти. Помолимся Всевышнему, да будет милосерден к нам, брат.

Она поддерживает немощного и задыхающегося Бронте, помогает ему сесть, вытирает у него пот на висках, в которых у него стучит кровь, она точно обвевает этот жар кротким веяньем больших белоснежных крыльев своей повязки. Комнена, ускользая от угрозы, добралась до стены, прислонилась к одной из высоких мраморных консолей, на которых стоят римские бюсты. Вне поля зрения старика, повернувшегося к ней затылком, она остается в этом положении, как бы окаменев, неподвижная, как кариатида.

Будем молиться, брат, Создателю, — да освободит нашу душу, прикованную к праху! Его благость в вечности, Его истина — в вечности.

Больной делает усилие дышать, чувствуя недостаток воздуха в своей сдавленной груди.

Бронте. Пить, хочу пить.

Монахиня уходит в темную комнату и возвращается с водой.

Монахиня (смиренно). Скажем Всевышнему: я питался пеплом, как хлебом, и смешивал свое питье со слезами.

Больной выпивает воду залпом, он, по-видимому, почувствовал облегчение.

Бронте. Да благословит вас Бог!

Монахиня (смиренно). Блажен Всевышний, посылающий воду всякой жажде, ибо Его благость в вечности.

Бронте (задыхаясь). Поднимите эти занавески, прошу вас. Дайте доступ свежему воздуху, дайте мне еще раз взглянуть на него.

Монахиня поднимает занавески, в отверстие окон виднеется беспредельное звездное небо.

Ах, звезды, как тогда.

Монахиня (смиренно). Свет ниспослан душе, которая верует.

Легкий говор доносится в окно. Больной снова волнуется и ожесточается.

Бронте. Не ждут ли моей смерти там, на улице?

Прислушивается.

Ах, и тут человеческое дыхание оскверняет воздух моих последних вздохов! Со слишком многими людьми я водился… Ф-фу! Одиноко, одиноко, почему мне нельзя умереть одиноко? Я просил, умолял унести меня на пастбище, на край какого-нибудь рва, куда-нибудь в рощу, куда-нибудь подальше, умолял бросить меня там, как старый ненужный остов. Я ждал бы смерти в безмолвии, лежа на земле на спине, как тогда!

Монахиня (смиренно). Оставь гнев, брат, не раздражайся. Доверься Творцу. Он ниспошлет нам необходимое. Успокойся, успокойся!

Бронте (успокаиваясь, отдаваясь своему видению, медленно). Тогда, после сражения… Мне не нужно вспоминать о другом, сестра, чтобы быть спокойным… После сражения, брошенный в поле весенним вечером… Прихожу в себя, открываю глаза: великое безмолвие кругом, надо мной звездное небо, подо мной — земля, напоенная моей кровью, с побегами хлебов, и больше ничего, больше ничего, часы, что проходят, бесконечное время, что убегает, и биение моего сердца, которое кажется сердцем самой земли, и там смерть, что смотрит на меня и не трогает меня, убегающие часы, исчезающие звезды, роса, что падает на меня, как на пень, заря, что занимается, и мое сердце, что кажется сердцем земли, глубокое, ах, глубокое… Слышали? Вы слышали, сестра? Слышали?

Монахиня (смиренно). И свет восходит в темноте для тех, кто приник к земле.

Бронте (повышая голос, все больше и больше раздражаясь). Сын земли, отдавший матери свою лучшую кровь… Я — крестьянин, я — настоящий человек пашни, сплоченная сила, крепкая голова… Мои братья рыли, пахали, сеяли, собирали жатву, отдали матери свою жизнь в поте лица, в святом здоровом поте… Я ходил за плугом. Я следовал за своей судьбой с мозолистыми руками, с обожженным солнцем лицом, с зубами, отполированными черным хлебом…

Его раздражение растет. Кажется, что он видит перед собой вражеские полчища. У него выражение лица и движения вызывающего на бой, беспокойное дыхание, мутные глаза.

Сын земли, который исполнил свой долг гордо, искренно, со своим сильным сердцем, со своими руками землепашца… Я, я, вот я — здесь, последний, одинокий, лицом к лицу с вашим страхом, который выбирает своим оружием женщину, одинокий, еще на ногах…

Сверхчеловеческим усилием ему удается еще раз приподнять свое громадное костлявое тело, которое словно трещит от напряжения, как дуб, готовый сломаться.

…да… способный умереть на ногах… как и следует… наводит ужас самим своим падением…

Страшный, он покачнулся, как дуб, готовый рухнуть.

…я… сын земли… последний… одинокий…

Вдруг он валится на пол с грохотом обрыва.

Монахиня (падая на колени). Вечный покой даруй им, Господи…

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Расписанная фресками галерея. В глубоких отверстиях окон — небольшие порфировые бассейны в виде чаш, где дрожат короткие струи. Солнце проникает сквозь стекла и играет зыбью воды. Солнечные блики отражаются на языческих фигурах, на потолке, на стенах, как на висячем саде. Неуловимая солнечная сеть неизменно окутывает присутствующих. Позднее утро.

Явление первое

Джиордано Фауро, Сиджисмондо Леони и Витторе Коренцио.

Фауро. Видели, как удалялся Клавдио Мессала?

Леони. Молодое чудовище.

Фауро. Обратили внимание? Он прошел мимо нас не спеша и в то же время произвел на меня впечатление человека, который неистово устремился куда-то. В нем был признак действия, молния в напряженной туче.

Коренцио. Необыкновенный человек этот Мессала!

Фауро. Да, без сомнения, человек исключительный. Взгляд… Ты заметил, Коренцио, особенность его взгляда? Я никогда не видел более пристальных и более наблюдательных глаз, неутомимый исследователь! Но он смотрит на всякое человеческое существо как на вещь или факт. Кажется, что «ближнего» для него не существует. Он положительно из ряда опасных. Вот уж действительно человек, созданный творить не из бумаги, а из живого вещества, из крови и плоти. Я уверен, что у Фламмы подрастает опаснейший соперник.

Леони. И я уверен. Рано или поздно он сделается вожаком одной из тех победоносных шаек, которые не замедлят образоваться среди разложения.

Коренцио. И Комнена им не брезгает.

Леони. Соперник даже в этом?

Фауро. Нет. Мессала, по-моему, не подвержен никакому обольщению. Женскому дыханию не удастся заставить потускнеть его сталь. Он не боится ржавчины.

Коренцио. И все-таки…

Фауро. Нет. Ты ошибаешься. Комнена прибегает к нему, как к жалу, против Фламмы, чтобы волновать им и возбуждать колеблющуюся волю… Ах, с каким удивительным искусством она распоряжается человеческими страстями!

Коренцио. Одним словом, посредница судеб теперь — Комнена! Уму непостижимо!

Леони. Она провозглашает господство сабли.

Коренцио. В петлю ее, в петлю!

Фауро. Она уже сказала, что для своей шеи ищет только тетивы лука в воспоминание об этом своем развратном Алексее III, которого удавили в пятнадцать лет. «Но у кого же лук? У кого лук?» — сказала она с этим смехом, которым она обдает как градом.

Коренцио. Каким образом она ухитрилась после смерти Чезаре Бронте перевернуть так быстро свое счастье, — непостижимо!

Фауро. Нет ничего, на что она не решилась бы, чего бы не вынесла, вот и весь секрет. Всякий порыв в ней стремится превратиться в решительное и законченное действие. В ней, по-моему, постоянное состояние бури, откуда то и дело исходят электрические разряды крайней энергии, которые бьют прямо в цель, возбуждая в нас — ранее всякого другого чувства — изумление.

Коренцио. Которым она и пользуется.

Фауро. Мастерски. Способ, к которому она прибегала для своего появления на новой сцене, имея за собой трагическую тайну этой смерти, обнаруживает великое и редкое искусство, Коренцио, какого уже не было с незапамятных времен. Никто, конечно, не знает лучше, чем она, «как снискивать и как терять людей». Макиавелли ничто в сравнении с этой византийской принцессой, уверяю тебя.

Коренцио. Ты ее слишком любишь как свое собственное создание, Фауро. Ты внушаешь подозрение. Ее изобретательность и ее способности восхищают тебя. Но это не мешает ее влиянию на Фламму быть самым пагубным, как не мешает ей знать лучше, чем что бы то ни было, как губить людей.

Фауро. Не знаю, не знаю, дорогой.

Коренцио. А что ты, Сиджисмондо, думаешь об этом?

Леони. У человека, который гибнет, не было силы достигнуть своей цели. У кого есть эта сила, тот дойдет до глубины наперекор всяким козням и всяким препятствиям. На мой взгляд, Коренцио, у тебя вид опекуна.

Фауро. Опекун огня, опекун ветра!

Коренцио. Ну, мы это еще увидим.

Фауро. Увидим, как раскроется сущность человека, то, что есть в нем истинного, искреннего, неизменного: наиболее глубокий инстинкт, наиболее деятельное свойство, наиболее могучая страсть. Кто-кто, а Комнена не поддается ни заблуждению, ни обману. Не придает никакой цены словам, а также вещам. Человек замаскированный не выдержит столкновения с ней. Она надрезает, обшаривает, обнажает самое сердце.

Коренцио. Действительно, у Фламмы вид человека, которого пытают.

Фауро. Не которого пытают, а который колеблется. Он на распутье.

Леони. Минута исключительной важности. Какое-то неожиданное затишье. По-видимому, все ошеломлены той легкостью и той быстротой, с которой старая крепкая машина приведена в негодность. Во многих заговорило как бы смутное невольное сожаление из привычки к движениям, которым эта старая машина подчинила общественную жизнь.

Коренцио. Встряска была недостаточно сильна.

Фауро. Тут-то Фламма и увидел спасение в необходимости войны, борьбы за существование.

Леони. Но гвельфы медлят. Вавилонскому-то пленению еще и конца не видно. Строители республики отстраивают Авиньонский дворец!

Коренцио. Ты увидишь, что Комнена предложит посадить антипапу в Ватикане, чтобы повторить раскол с Запада.

Фауро. А почему бы и не так? Великолепная идея, но найдите мне наместника нового Бога. Найдите мне дух, «способный заставить звезды вращаться вокруг себя», как выразился бы Фламма. Все существо человека, дорогой Леони, никогда не было так похоже на твою глину, как теперь. Оно взывает: «Лепите меня по образу Счастья». А те, к кому оно взывало, снова втискивают его в рамки формул.

Коренцио. А кто ухитрится раз навсегда освободиться от власти формул? Это — власть волшебная, как власть кругов, очерченных палочкой Мерлина.

Фауро. Именно — волшебная. Живой пример — Фламма, который заявил себя человеком жизни, а вот уже близок сделаться человеком формул!

Леони. По-видимому, он позволяет навязать их себе и успокаивается, однако я думаю, что он намерен воспользоваться ими как орудием отрешения, а не устрашения, как орудием оздоровления, а не правления. Глина, о которой ты говоришь, еще нуждается в обработке, чтобы твердые и упорные зерна окончательно размягчились. С другой стороны, было невозможно, не подвергаясь опасности, отказать людям пашни в обещанных преобразованиях. Все восстание деревень произошло по кличу Марко Аграте: «Земля принадлежит землепашцам». Депутаты сельских союзов собираются выработать нечто вроде Семпрониева закона, а Марко Аграте — их Гракх.

Коренцио. Впрочем, Фауро, главенство деревни было бы теперь справедливо. Среди упадка всех классов крестьянин — сильный, грубый, трезвый, выносливый, здоровый — разве не он теперь лучший? А будучи лучшим, он должен теперь царствовать, было бы справедливо, чтобы он царствовал. Такова мысль Фламмы.

Фауро. Эх, загорелые на солнце цари, оздоровляйте чумное болото!..

Леони. Торжество завтрашнего утра будет отличаться духом древней торжественности, величественным оттенком римского духа. Следует прославлять Фламму за эту его любовь к человеческим празднествам.

Фауро. Ах, без сомнения, он мог бы облагородить жизнь. Этот государственный человек не забыл, что итальянская жизнь была украшением мира! У него есть чувство латинского достоинства, чутье нашего самобытного гения. Разве не это влекло нас к нему? Слава его основана на попытке всюду пробуждать подобное чувство, подобное чутье… Ведь немыслимо же, не правда ли, чтобы столь великий переворот мог совершиться без варварского искажения прекрасных городов. Вот мы в зале упраздненного дворца, где мифологические фрески остались нетронутыми на древних стенах и вода поет в сосудах из порфира, как во времена Павла III. Еще можно жить в радости… Ах, если бы у него хватило мудрости следовать руководству самих вещей, выше всякого подражания, наперекор чуждым формулам!

Леони. Он доискивается, пробует, делает опыты. Ты думаешь, легко снова привести к ритму радости жизнь, омраченную однообразным господством принуждений и лжи?

Коренцио. «Пусть снова повеет духом древней общественной свободы над единой и разнородной Италией», — сказал он.

Фауро. Именно: вы помните эту его речь о процветании общин? И другую, о республиках? Когда же деятельные силы народа, разнообразие труда, мудрость учреждений, первенство оптиматов, пыл гражданской страсти, влияние человека на вещь, орудие, ставшее живым, камни, соединенные повелением славы, общественная мощь, выраженная зданием, город, изваянный, как статуя, все это великое, многогласное единство, составлявшее свободное государство, — когда же все это находило своего более сильного и более горячего истолкователя?

Леони. Если он провидел, то будет действовать согласно своему видению. Ты требуешь чуда!

Фауро. Повторяю, я требую одного: чтобы он служил жизни, — истинной, великой жизни, понимаешь? — в каком угодно виде, и, если так и нужно, даже при условии продолжения этой диктатуры, которая была бы ему предоставлена на шесть месяцев народным собранием, в римском духе, для восстановления республики.

Коренцио. В том же, конечно, духе он будет говорить и завтра в Капитолии, передавая власть над землей депутатам сельских союзов. Послушаем.

Фауро. Пора бы и закрыть потоки красноречия, друзья мои.

Леони. Зрелище будет не лишено величия, Фауро. Депутатов около двух тысяч от всех областей, всякой крови, избранных из числа самых мощных образцов нашего племени. Я видел их вчера в термах Каракаллы, на собрании. Марко Аграте говорил перед ними речь. Они показались мне удивительными в этом месте, с этим их невозмутимым и открытым спокойствием, среди этих исполинских стен. У них был вид довольных завоевателей, пришедших взять власть над землей, уверенных, доверчивых, — во имя Рима. Ты их увидишь. В глазах у каждого отразились то родная гора, то родная речка, то родные леса.

Коренцио. Среди них есть и такие, что сеяли рожь на склонах Альп, и такие, что жали хлеба в золотой котловине, и такие, что сажали виноград вокруг Везувия, и такие, что пололи коноплю в долине По, и такие, что собирали маслины на Тосканских холмах, среди них есть такие, что…

Перечисление земледельцев прерывается внезапным приходом лиц, которые приносят печальную новость.

Явление второе

Дечио Нерва, Фульвио Бандини, группа партизан, громко говоря, в беспорядке.

Некоторые. Где Фламма? Где Фламма? Фауро, Леони, вы его видели? Где он? Вы видели, как он ушел? Или он еще здесь? Да где же он? Мы его ищем. Необходимо разыскать его.

Леони. Что случилось?

Коренцио. Что вам от него нужно?

Фауро. Мы сами ждем его. Да что же такое случилось? Говорите!

Нерва. Завязалась драка между частью народа и поселянами в термах. По-видимому, драка вызвана намеренно. Клавдио Мессала прибег к хитрости. Его сторонники стреляют в этих людей… Окружили термы, некоторые взобрались на стены и открыли огонь по толпе без разбора. Похоже, что Марко Аграте пал. Теперь уже, быть может, никого не осталось в живых.

Бандини. У этих людей не было оружия. При первых неожиданных выстрелах ими овладела паника. У выхода они натыкались на ружейные дула. Страшные крики. Бешенство быков. Тела загромоздили мозаичный пол…

Один. Некоторые из них прятались под эти груды тел. Я видел, как какой-то человек спрятался под одной грудой — скрылся, как в нору.

Другой. Другой, прислонившись к стене, поставил перед собой труп, как щит от пуль.

Другой. Какая-то кучка теснилась на развалинах и в отчаянии швыряла кусками мрамора, как булыжниками.

Другой. Я видел, как один из них поднял капитель, как связку листьев.

Другой. А колосс?

Другой. А колосс? Геркулес из Умбрии?

Другой. Из Беттоны.

Другой. Что был на целых три пяди выше всех двух тысяч.

Другой. Красавец, цвета бронзы, с зелеными глазами.

Другой. Что одним ударом валил на землю быка, схватив за рога.

Другой. Что поднимал жернова.

Другой. Что должен был нести плуг на плечах в Капитолий.

Другой. Геркулес из Умбрии.

Другой. Который все улыбался, все улыбался на улицах.

Другой. С веткой маслины за ухом.

Другой. Что вечно улыбался…

Леони. Да, да, я его видел, вижу. Ну и что же?

Нерва. Он один умер, отомстив.

Бандини. Он нашел себе дубину.

Нерва. Руку статуи среди обломков.

Бандини. Руку императора!

Нерва. Ужасное оружие в его кулаке.

Бандини. И бросился в самый огонь с такой быстротой, что ему удалось проникнуть в круг, разорвав его, выбраться наружу, в толпу, раздавив не одного…

Нерва. Паника перед ним!

Бандини. Несколько мгновений вокруг него — ширь, пустота.

Один из группы. Все кричали, а он молчал.

Другой. Заливаясь кровью, раненный в нескольких местах…

Другой. Пуля в затылок свалила его.

Другой. Грохнулся на землю ничком.

Другой. За ухом у него все еще была веточка маслины…

Другой. Рука статуи разбилась.

Нерва. Вся в крови после того, как ею убито…

Один. Пожалуй, с десяток народу.

Другой. А то и больше.

Другой. Даже какая-то женщина.

Бандини. Тогда народ снова пришел в бешенство, завладел трупом и потащил его по Аппиевой дороге.

Нерва. Одобряет резню, рукоплещет Клавдио Мессале, ругает мужиков, грозит мщением… Еще мгновение — и весь город взбунтуется.

Бандини. Разумеется, кто-нибудь да разжигает изменническим образом ревность и страсти. «Мужик, который становится господином, который присваивает себе лучшую часть, который завтра уморит нас голодом…» Праздник переходит в посрамление. Все виды ненависти закипают снова. Осадок снова всплывает на поверхность.

Нерва. Чье же это дело?

Некоторые. Чья тут вина? Чья вина?

Бандини. Мессалы?

Нерва. Он поставил на ставку свою голову?

Фауро. Но он был еще там? Вы его видели?

Бандини. Нет, никто не видел его.

Фауро. Мы видели, как он приходил. Ушел вот в эту дверь. Не остановился. Ни слова не сказал.

Нерва. Вот в эту дверь. Значит…

Фиески (быстро входя). Где Фламма? Пожалуй, взят в плен? Измена в его собственном доме. Комнена орудует сообща с Клавдио Мессалой. Нападение было сделано по взаимному уговору. Было задумано заранее. Известно о раздаче оружия, состоявшейся ночью. Другая кровь еще прольется, быть может наша…

Фауро. Тише! Тише!

Леони. Подождем Фламму.

Некоторые. Насилие за насилие!

Другой. Императрицу в Тибр!

Явление третье

Одна из дверей открывается, и вдруг появляется Комнена, бесстрашная. На груди у нее сверкает маленькая голова Медузы, как на панцире, иссиня-черный шлем из густых волос придает ее лицу вестницы воинственную грацию.

Комнена (вызывающе). Кто здесь кричит?

Несколько мгновений все поражены и инстинктивным движением отступают немного назад, сближаются, собираются в толпу. Джиордано Фауро, Сиджисмондо Леони и Витторе Коренцио отходят в сторону, в углубление окна, к маленькому бассейну, где искрится и лепечет вода.

Я слышала свое имя.

Мгновение молчания и колебания.

Если кто имеет, что сказать, пусть говорит. Я разрешаю.

Фиески (бледный, изменившимся голосом). Это я произнес ваше имя, чтобы обвинить вас.

Комнена (с видом крайнего презрения). Обвинить меня? В чем? Вы? Фауро, кто этот человек?

Глухой ропот пробегает по толпе.

Фиески. Неважно, кто я. Я — свободный голос и обвиняю вас в преступлении, которое уже совершено, — в позорном предательстве, жертвой которого сделались безоружные гости, не знаю, с какой уже зловещей целью…

Комнена хочет повернуться спиной. Взрыв гнева. Все эти люди тянутся к презирающей их женщине, дают волю долго скрываемой ненависти, разражаются бранью, бледные, косясь на нее, хриплыми голосами.

Один из них. Кровь пусть падет на вас!

Другой. Кровь пусть задушит вас!

Некоторые. Позор! Стыд!

Другие. Все виды бесчестия!

Один. Вспомните о войне.

Другой. О прибыльной войне.

Нерва. Вы торговали жизнью солдат, которые шли на резню!

Бандини. Отнимали хлеб у того, кто умирал от голода в палатке!

Фауро (бросаясь вперед). Молчите! Молчите! Против женщины!

Один из толпы. Вы извлекали пользу из поражения, из бегства, из паники.

Другой. Из мучения раненых.

Нерва. Из печали болезней, из ужасов далекой смерти.

Бандини. Из нашего беспокойства, из слез родины!

Фиески. Добывали золото из походных больничных палаток, из глубины зараженных лазаретов!

Один из группы. Покровительствовали мошенничеству и воровству!

Другой. Скрывали всевозможные подлоги!

Другой. Протянули руку фальсификаторам!

Другой. Путались с разбойниками!

Некоторые. Верно! Верно! Позор!

Другие. Вспомните! Вспомните!

Фауро. Назад! Молчать! То, что вы делаете, подло! Подло!

Нерва. Корабли, наполненные гнилью для отчаявшегося народа, который умирал на прибрежных песках!

Некоторые. Вспомните-ка!

Фиески. Расцвет нашей силы, принесенный в жертву, чтобы открыть сбыт всем испорченным товарам, которыми были завалены лавки ваших приверженцев…

Некоторые. Вспомните! Верно! Верно!

Другие. Позор!

Фиески.…чтобы вызолотить себе трон и альков, чтобы вознаградить себя за годы нищеты, чтобы расплатиться за румяна, за примочки, за мушки, чтобы расплатиться с любовниками развалившейся гарпии!

Фауро. То, что вы говорите, Фиески, низко!

Некоторые. Верно! Верно!

Другие. В Византию! В Византию!

Другие. В Трапезунд!

Другие. В Тибр!

Один. Пусть кровь задушит вас!

Другой. Прежняя и сегодняшняя!

Некоторые. Вон, вон отсюда! Метлой ее! Метлой!

Другие. Вон отсюда! Пора!

Один. В клоаку!

Другой. Обольстительница старичков!

Другой. Отравительница старичков!

Толпа кричит и подступает к женщине, рассвирепев, как стая собак.

Фауро. Назад, назад, звери!

Комнена стоит там, где была, без малейшего движения, молчаливая и строгая, подняв голову, с неизменным выражением презрения и вызова на устах и во взгляде.

Явление четвертое

Вдруг входит Руджеро Фламма. Толпа отступает назад и умолкает. В продолжение нескольких мгновений в неожиданном безмолвии слышно только тяжелое дыхание подавленного гнева и легкое журчание струй.

Фламма (крайне холодным голосом, окинув этих людей крайне резким взглядом). Что это?

Комнена. Возмущение рабов.

Фламма (резко). Хорошо, я вас выгоняю.

Присутствующие не двигаются, скованные тем видом оцепенения, которое следует за взрывом животного насилия.

Я вас выгоняю.

При вторичном толчке этой воли, которой они всегда повиновались, они очнулись. Ближайшие к двери, молчаливые и угрюмые, поворачиваются к выходу.

Фиески. Подумай, что ты делаешь, Руджеро Фламма, чтоб не раскаяться. Берегись!

Фламма. Я вас выгоняю.

Фиески вытягивает по направлению к нему руку, как бы в знак обещания, затем поворачивается к выходу, молча, как и остальные. Фауро в стороне, а Коренцио и Леони все еще в углублении окна, колеблются. Фламма кланяется в знак прощания.

Прощайте, друзья. Жребий брошен.

Фауро. Теперь полдень, Фламма: прекрасная пора для проявления мужества человека.

Уходит со своими товарищами. Комнена озаряется мимолетной, но бесконечно глубокой улыбкой, сосредоточив в своем сердце всю роковую радость мгновения, в которое решилась судьба.

Комнена (дико, пылая). Ах, теперь-то я довольна! Ты показал мне наконец каков ты на деле: повелитель. Ты видел, как они молчали, когда ты смотрел на них? Эта воображаемая сила покинула их, как дым покидает головешку, когда она гаснет. Они оказались просто рабами перед тобой. Могли только повиноваться. И повиновались.

Руджеро Фламма погружен в новую необходимость, которая стоит перед ним, он — во власти кровавого предприятия, которое на него возложили. Напряжение его духа так велико, что мышцы его лица начинают дрожать.

Фламма. Ты насилуешь мою судьбу, ты неумолима, ты не даешь покоя. Ты идешь навстречу неизвестности и всем ужасам, как если бы все это было знакомо тебе. Действительно, опасность — дворняжка, вскормленная твоими руками. Ты так и сказала. Ты не боишься быть растерзанной…

Комнена. Да, помню. А что и ты помнишь, мне тоже нравится. Когда я говорила это, нас окружала тень, чувствовалось дыхание лихорадки. Там, в твоем доме, в громадной пустынной комнате, наших лиц касалось дыхание Рима, ты не мог больше ждать, и моя воля принадлежала тебе, как принадлежит тебе твоя рука для удара, для удара… Ты не поколебался.

Фламма (сумрачно). Ты вооружаешься призраком, чтобы подгонять меня!

Комнена. Я вооружаюсь своей любовью. Я — стрела для твоего лука. Направь меня в цель.

Фламма. Если бы я натянул свой лук даже до того, что он сломался бы, я все же не попал бы в цель, к которой ты стремишься. Твое желание рвется все дальше, за все грани…

Комнена. А у твоего желания, быть может, есть грань? Разве ты отказался бы от чего-нибудь? Скажи, чтобы я знала, что ты начинаешь гаснуть.

Фламма. Я не гасну.

Комнена. Я знаю. Тебе нужно все. Ты готов на все для самого себя и для меня. Ты не раб своей победы.

У нее сверкающее лицо прекрасного демона, что так волнует и разжигает гордость мужчины.

Фламма. Ты внушаешь мне готовность на новое разрушение.

Комнена. Нет, на утверждение.

Фламма. Но кровь снова заливает развалины, и это — здоровая кровь, насыщенная солнцем, очищенная ветром…

Комнена. Сыны земли!

Фламма. Лучшие, лучшие!

Комнена. Твой враг ходил за плугом.

Фламма. Я не презирал его никогда.

Комнена. Он тебя презирал. Считал тебя существом другого порядка.

Фламма (пораженный в душе). Разве победителей презирают?

Комнена (беспощадно). Ты его еще не победил.

Фламма. Был готов ниспровергнуть, чтобы уничтожить его.

Комнена. Твои силы его не ниспровергли.

Фламма. Ты вырыла его из земли?

Комнена. Нет, я тебе напоминаю, что твоя победа далась тебе легко и что ввиду этого ты должен одержать для себя и меня другую, большую. Вперед! Вперед! Я не умею ждать.

Фламма. Но, быть может, я иду назад?

Комнена. Назад-то не идешь, но останавливаешься. А кто остановился — погиб.

Фламма. Поле свободно и принадлежит мне.

Комнена. Ошибаешься. Неужели твои глаза меркнут, не ищут, не обнаруживают врага? Тебе следует вечно искать врага.

Фламма. Я его вижу, потому что сегодня ты сама создала его.

Комнена. Не я создала его. Он уже был там со своей затаенной местью. Я бросаю ему вызов, чтобы ты напал на него. Самая ужасная борьба предпочтительнее этого рода осмотрительной и нерешительной остановки, в которой ты ослабевал.

Фламма. Остановки человека, который обдумывает, размышляет, готовится к перестроению…

Комнена. На грязи, на туче, на вихре?

Фламма. Нет, на твердой почве.

Комнена. При помощи колдовства?

Фламма. При помощи веры.

Комнена. В кого?

Фламма. В истину и могущество моей идеи.

Комнена. «В самого себя», — ты должен был ответить. В самого себя ты должен верить: в свои нервы, в свои кости, в свои артерии, в свое мужество, в свою страсть, в свою твердость, в свою алчность, во всю свою сущность, во все оружия, которые природа дала тебе, чтобы бороться, чтобы превзойти остальных, не иметь равных, быть первым, быть властелином, быть одиноким. Ты — властелин?

Фламма. Может быть.

Комнена. Слово, которого тебе следовало бы не знать. Ты одинок? Как ты хочешь созидать, если ты не одинок? Одинокий, с двумя своими руками и со своим дыханием, на вершине, куда не взобраться обезьянам, чтобы вмешаться в твое дело. Завоюй вершину, чтобы созидать или пасть от удара молнии.

Фламма. Завоюю.

Комнена. Всей силой порыва, без остановки, не оглядываясь назад. Позади тебя больше нет спасения. Ты стоишь перед своей последней вершиной. Или поднимись на нее, или погибнешь.

Фламма (прерывая). Ты подгоняешь меня острием в спину, ты внушаешь мне волнение, от которого я задыхаюсь… У меня крепкие ноги для подъема, и ты бесполезно проливаешь кровь под моими ногами, даже ту, которая для меня наиболее священна, кровь человека, которого я любил.

Комнена. Чью?

Фламма. Кровь Марко Аграте. Разве он не пал в свалке?

Комнена. Соперник, а не брат.

Фламма. Соперник?

Комнена. И могучий. Сила деревень была в его кулаке, как и сила войска.

Фламма. Чтобы служить моему замыслу.

Комнена. А завтра — своему.

Фламма. Он был чист и верен. Я любил его.

Комнена. Ты не должен любить никого, кроме одной меня. Я одна люблю тебя. Никто больше не любит тебя из тех, кто приближается к тебе. Ты виновен в их глазах, потому что слишком превышаешь их меру. Они не прощают, они не простят. Их приниженность восстает против тебя в виде затаенной мести. Ты видел их, когда они были вынуждены повиноваться тебе: у них были лица рабов и хищников.

Фламма. Завтра я верну их и снова увлеку их за своей судьбой.

Комнена. Да, но подчиняя их не любовью, а подчиняя их грубыми страстями, наиболее резкими инстинктами, их алчностью, завистью, страхом, обрушиваясь на более трусливых и схватывая их за глотку, напаивая других поддельным вином, разжигающим их. Ты это знаешь, ты это знаешь. Они легковерны, тщеславны, жестоки, жадны, исполнены жажды. Кто раздражает их аппетиты и умеет обмануть их, тот может бросать их стремглав куда хочет. Ты это знаешь. Но твоя идея — твое орудие. Бывают великие мысли, чья двигательная сила не более действия дыма или бурдюка с вином. Силы, с которыми ты должен играть и бороться, не что иное, как человеческие страсти, которые ты освободил, уничтожая орудие, обуздывавшее их. Не щади их, пока не создашь другого орудия, которое будет работать еще грубее.

Фламма. Ах, ты молода, Елена, но твоя душа стара как мир! Вся старость мира чувствуется в твоих мыслях. Я мечтал о более новой славе.

Комнена. Но ты не знаешь моей самой глубокой мысли. Она такого веса, что не тебе снести, потому что даже ты — один из тех, кто колеблется в своих мечтах…

Фламма. Не говори так! Разве я поколебался недавно, когда ты вдруг взвалила на меня бремя всей этой крови и всей этой ненависти?

Комнена. Может быть, есть человек…

Она предусмотрительно останавливается.

Фламма. Есть человек?

Комнена. Среди тех, кого ты завтра встретишь на своем пути, среди зверей, которые придут оспаривать у тебя добычу, среди соперников, которые готовятся, может быть, есть человек, который не знает, что значит колебаться…

Фламма. Кто?

Он дрожит, как струна, которую натягивают, и ревнивая гордость углубляет и заполняет тенью морщину, которая образовалась у него на переносице.

Комнена. Клавдио Мессала.

Фламма (с презрением). Он никогда не смотрит мне в глаза.

Комнена. Он взглянет тебе в глаза в тот день, когда у него будет возможность подойти к тебе и сказать: «Ты или я».

Фламма (уступая первому порыву). До этого дня его глаза ослепнут.

Комнена. Если он согласился на удар, то лишь потому, что знал настроение черни и был уверен, что этим шагом может снискать себе всеобщее расположение. Его встречали ликующими криками на улицах. Он пользуется всем. Он — как молния. Любое завтра может стать его достоянием.

Фламма. Он сделал промах. И поплатится.

Комнена. Я должна защитить его за это.

Фламма. Ты хочешь защитить его?

Комнена. Он двинулся, зная, что моя смелость покроет его смелость. Я дала ему слово.

Фламма. Против меня?

Комнена. Ты найдешь другой предлог сразить его, другое время.

Фламма (сгорая ревнивой гордостью). Моя воля всегда сама выбирала свое время и не знает исключений. Даже ты не осмелилась бы перечить ей. Шагает через все…

Комнена (сияя, торжествуя). Ах, все вот же ты властелин, каким и должен быть! Это меня восхищает! «Шагает через все». Ты — мне чета. Мы создадим себе владычество вне всех пределов, мы, двое, одинокие. Нашим будет все запретное, самое трудное и самое далекое. Узнаешь теперь свою судьбу? Полдень: часть великого света. Узнаешь его?

Фламма (страстно). Да, я готов. Ты получишь все, что я обещал тебе, и еще больше получишь, чтобы — насытиться. Каждый день я буду направлять для тебя свою жизнь к целям, к которым не стремилась еще ни одна надежда. Каждый день мой будет отмечен для тебя могучим деянием, в котором ты узнаешь образ моей души, как на царскую печать. Ты насытишься, твоя радость разразится криком и смехом. Я увижу тебя ликующей, всю, с головы до ног, в треволнениях моей борьбы. Твоя великая бессострадательная любовь будет солнцем над моей головой. У меня больше не будет тени. Я не буду думать о смерти…

Женщина положила ему на плечи свои убийственные руки, нежно наклоняется к нему. Вдруг страстным движением она погружает свои пальцы в его волосы на висках, как бы желая поцеловать его; он бледнеет, закидывая голову назад.

Комнена (почти опьяненная, тихо, медленно). Ах, твое мужество, что поет оно! Твоя кровь полна пения… Разве не в тебе теперь вся мелодия мира? Нет вещи, в которой было бы заключено столько музыки, сколько в возрастающем мужестве. Я ее слышу, я ее слышу…

Она поддерживает его голову и обдает его своим дыханием. Молчание.

Ты дрожишь?

Фламма (надорванным голосом). От жажды тебя…

Вдруг с улицы доносится громкий голос.

Голос. Фламма!

Фламма вздрагивает, освобождается от женщины, дрожа.

Фламма. Кто зовет меня?

Голос. Фламма!

Комнена. С улицы.

Фламма (подходя к окну, чтобы выглянуть). Как будто голос Эрколе Фиески.

Открывает, выглядывает. Комнена у него за спиной. Солнце заливает их, вода искрится между ними.

Голос. Фламма!

Фламма. Кто зовет меня?

Голос. Труп Марко Аграте лежит у твоей двери.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Комната созерцателя, стены ее заняты высокими дубовыми книжными шкафами, отделенными друг от друга полосами эмблематических обоев, над шкафами, в виде рамки, тянется украшение из фестонов и бычьих голов. В стене на заднем плане — четырехугольное отверстие, ведущее в коридор, составленный из широких стекол, как стенки аквариума, обращенный к солнечной террасе. Снаружи, за стеклами, раскинулся большой розовый куст, весь усыпанный бесчисленным количеством пурпурных роз. Вечерний свет проникает сквозь завесу из листьев и цветов, четко выделяя эту просвечивающую ткань до мельчайших шипов, до тончайших прожилок, раскрывая в них естественную гармонию с такой полнотой, что этот пылающий куст — в противоположность внутренним формам глубокой комнаты — принимает почти сверхъестественную красоту, вид чуда или видения.

Явление первое

Руджеро Фламма стоит, облокотившись о заваленный бумагами стол. Даниэле Стено сидит несколько в стороне. Юноша, вошедший через коридор, стоит в освещенном отверстии выхода, выделяясь на фоне пылающего розового куста. Он пристально смотрит на диктатора.

Фламма (улыбаясь). Так ты пришел издалека, открыть мне тайну…

Юноша. Да, одному тебе.

Фламма (улыбаясь). Ужасную тайну?

Юноша. Увидишь.

Фламма (улыбаясь). Там составляется заговор против чудовища? Ну, рассказывай, вестник ветра!

Юноша. Тебе одному.

Фламма (улыбаясь). Ты видишь меня? Кажется, что ты смотришь на меня и не видишь. У тебя ослепленные глаза.

Юноша. Я тебя вижу.

Фламма. Так скажи свое слово, безбородый гонец.

Юноша. Тебе одному.

Фламма (оборачиваясь). Стено, хочешь оставить меня наедине с этим таинственным мальчиком?

Юноша, воспользовавшись минутой, когда диктатор оборачивается, вдруг выхватывает из-под платья кинжал и бросается на Фламму. Даниэле Стено, который был настороже, прыжком наскакивает на него, останавливает его руку, обезоруживает, отталкивает. Фламма остается на прежнем месте, спокойный.

Ты хотел убить меня?

Юноша (тяжело дыша). Убить.

Фламма. Почему?

Юноша. Потому что какой-то голос кричал мне: «Иди и убей».

Фламма. Хриплый голос, с запахом вина?

Юноша. Нет, чистый.

Фламма (улыбаясь). Доносившийся из-под земли или с высоты?

Юноша. Со всех сторон.

Фламма (улыбаясь). Значит, ты орудие Бога! Хочешь пить? У тебя должна быть жажда. Лихорадка сжигает тебя.

Юноша. Я не пью твоей воды.

Фламма подходит к нему и несколько мгновений всматривается в него напряженно.

Фламма. Взгляни на него, Стено. Львенок. У него крепкий рот. Он, должно быть, привык пить из истоков рек.

Он хочет положить руку на плечо неизвестному, но последний, вздрогнув, отступает назад, чтобы не дать прикоснуться к себе.

Ступай, я тебя не трону. Ты свободен. Никто не удерживает тебя. Ступай куда глаза глядят. Проводи его до выхода, Даниэле, пожалуйста.

Юноша быстро исчезает, убегает вдоль стеклянной стены. Даниэле Стено следует за ним. Фламма остается несколько мгновений сосредоточенным, устремив глаза в сторону ушедшего; розовый куст, с уменьшением вечернего сияния, начинает менять цвет. Затем Фламма идет, останавливается, замечает сверкающее острое оружие на столе, куда положил его друг, берет кинжал, осматривает. Даниэле Стено возвращается в комнату.

Стено. Он убежал. Был вне себя. «Другой придет», — сказал он мне, уходя. «У меня тысяча братьев». Он — безумный…

Фламма. У него бред возмужалости: безумие, которое вызывается диким медом. Каким видели меня его глаза? Он казался ослепленным. А все эти огненные розы, что сверкали за его головой? Он видел их? Если бы он заколол меня, я унес бы с собой в темноту пророческое видение. Ты лишил меня прекрасной смерти, Даниэле. Я думаю, что он нанес бы мне меткий удар, если бы ты не удержал его. Благодарить ли мне тебя?

Стено. Ты должен еще жить.

Фламма. Да, но не продолжать жить, начать жить, на что я и способен. Ты думаешь, что от ужасного труда моя душа стала сумрачной и тупой? Я чувствовал какое-то очарование в этом юном носителе смерти. Я не раз встречал на своем пути эти глаза, полные бессознательности и бесконечной фатальности. Он бродил здесь в округе в последние дни. Я дал ему пробраться прямо ко мне… Ты поймешь, Даниэле, если я тебе скажу, что я чувствовал в нем что-то братское, отдаленное? Мне приходилось улыбаться и почти хохотать недавно, чтобы не поддаться влечению своего сердца. Ах, он достоин был радости убить меня, так как открыл мне в одно мгновение, что наиболее глубокий корень моей жизни еще не тронут и что я мог бы начать жить снова: я, каким ты меня видишь, я, кто уже дал свой плод, кто уже весь раскрыт, кто уже, по-видимому, исчерпан, окончательно опустел и полон отчаяния!

Он бродит по комнате в глубоком душевном волнении.

Понимаешь? Благородство природы, снова сверкнувшее вдруг перед неизвестным ребенком… Одна геройская душа способна начать жить снова. Ведь даже ты подумал про меня: «Не велик, но добивался величия». Даже ты умолял меня.

Стено. Твои приверженцы думали о тебе: «Велик, но хотел облечь свое величие в лоскутья старой порфиры и вооружить его старым оружием».

Фламма (поглощенный своим видением). Где он теперь? Куда он идет? Если бы я мог следовать за ним… Он все идет по улицам, по площадям, к возвышенности. Все камни Рима насыщены светом в этот час. Весь город сияет своим собственным светом и озаряет небо. По склонам холмов шествует слава… Он все идет, идет, свободный, одинокий, может быть, со звоном моего голоса в своих ушах, если только шум его крови еще позволяет ему слышать какой бы то ни было звук. Идет к возвышенности, чтобы перевести дух… К Яникулу? К Авентину? Ты помнишь, Даниэле, помнишь? Мы поднимались, бегом, задыхаясь, тяжело дыша, как если бы, потеряв это мгновение высшего света, мы потеряли царство. Я увлекал тебя. Я был весь — порыв. Помнишь? Как мы его любили! Какой нежной и ужасной казалась нам красота Рима!

Он зажимает рукой свои глаза и остается напряженным, словно старается вызвать в себе лучезарное видение.

Стено. Рим! Мы волнуемся, меняемся, исчезаем, а он — неподвижен, несокрушим, вечен, родившись одиноким, в апрельский день, не имея в веках ни сестер, ни братьев. Ужасная любовница! Питается мозгом сильных людей. Объятия этой любовницы жестоки, как страдание. Она ревнива. Мстит тому, кто, отдав ей всю свою любовь, дерзает возобновить ее.

Фламма. Правда, правда. Я думал, что я обнял эту любовницу, сжал, что боролся с ней, что слился с ней, что у меня нашлась сила оплодотворить ее, что я стал новым биением ее замедлившейся жизни. Но вот я уже — могила среди тысяч ее могил.

Стено. Рим мстит за себя. Только в него ты должен был верить. В тот самый вечер, когда дело было решено, там, в твоем пустынном доме, ты стоял со мной на балконе и всматривался в него, он лежал там, пылая под звездами, со своим великим океаническим гулом, и ты повторял его имя, опьяняющее мир. В оттенке твоего голоса я почувствовал, что уже тогда ты изменил ему, что же тогда нашел этой любовнице соперницу… Ты помнишь?

Фламма. В тот вечер… Ах нет, я не думал, не верил, не знал… Великая жажда славы, великая тревога, безмерное желание изведать всю полноту жизни… Я не думал, я не знал, что убийственная искусительница явится ко мне со своими могильными дарами. Когда она появилась на пороге, лишенная всякой реальности, несуществующая, как образ моего лихорадочного бреда, поистине нежданная и неприкосновенная, я содрогнулся, как спящий, говорил с ней, как осененный видением, но не произнес слова, которое мог бы произнести человек, чья душа в одно мгновение низвергается в бездну.

Стено. Ах, орудие рабства и смерти, вложенное в две мужественные руки, которые были способны совсем на другое дело!

Фламма. Я хотел насытить ее древнюю душу преступлениями отживших времен, и я служил ее тираническому желанию, как если бы оно было моим, потому что ее воля запечатлелась на моей воле — понимаешь? — и моя жизнь объята ее жизнью, как костер своим собственным пламенем.

Стено. Все еще?

Фламма. Все еще. Сколько существ я не привлек к себе, не проник в них, не завладел, не пользовался ими на тысячи ладов, какие только открывает созерцание среди бесконечного разнообразия идей и страстей? Ведь я жил не в лесах, а среди людей. И что же, нет ничего столь отличного, столь непохожего на все эти общения, как чувство этой жизни, скованной с моей… Не знаю, не знаю, не сумею сказать тебе никогда… Нечто человеческое и чудовищное, грубая действительность, строго определенная, несомненная, потому что действует, убивает, пожирает, опустошает, и наряду с этим нечто — ложное, искусственное, мнимое, ослепляющее, воздух, которым нельзя дышать и в то же время необходимый для существования, беспрерывный свист незримого бича, который проносится и не проносится никогда, движения, слова, в которых кипит страшная сложность, как все движение океана — в маленькой волне, что набегает на тебя, сегодня — ужас при ощущении, что мало-помалу начинаешь каменеть перед лицом горгоны, завтра — дикая радость человека, который плотским актом нарушает закон, святой завет, право народа, Божью заповедь, какой-нибудь страшный запрет, и еще завтра — мучения и бешенство того, кого заперли в раскаленном чреве бронзового быка, чтобы он оживил своим ревом металл… Ты не поймешь никогда, ты думаешь, что я в бреду, считаешь меня больным.

У него вспышка гнева. В нем — в его движениях, в его голосе — безумие смешалось с ясностью сознания, как если бы его душа проходила через последовательный ряд потрясений и озарений.

Стено. А разве ты не болен?

Фламма. Слушай, слушай. Если бы она ушла из этой сутолоки, из этой борьбы, от этих неистовств, из этого человеческого омута, от этих жестоких и бесплодных вещей, от всей этой удушливой бури, ушла и стала бродить по какому-нибудь лугу, вдоль изгороди или по берегу тихого моря… Это было бы возможно? В каком виде она представилась бы мне? Я узнал бы ее? Я не перестаю думать об этом. Если бы я положил ее на лугу и стал сравнивать ее лицо, ее руки, весь мир, скрытый под ее ресницами, стал сравнивать с травами, с цветами, с насекомыми, с каплями росы… Какая странная вещь! Какая невероятная вещь! Представляешь?

Его глаза устремлены в одну точку. Мимолетная тень безумия пробегает по его челу.

Среди самого далекого племени она не могла бы быть более чужой, чем на этом лугу: чужой, каким не было ни одно существо в мире нигде и никогда. И что же тогда произошло бы? Ей нельзя было бы жить. Травы убили бы ее… Я об этом думаю непрерывно, как маньяк.

Стено (тюсо). Значит, ты уже нагляделся на нее живую вдоволь!

Фламма. Но она жива, ужасно жива: человеческая сущность, всесильная, как отрава, которая поражает при булавочном уколе…

Он стоит у стола в синеватом сумраке, который мало-помалу проникает в комнату сквозь стекла. Его взгляд все время обращен внутрь, на образы, которые возникают в его измученной душе.

Она гонит меня в пасть зверя.

Молния ужаса покрывает его бледностью.

Стено (тихо). А если бы ее больше не было, если бы ее глаза больше не могли видеть и повелевать…

Фламма (встревоженный). Как же это? Как?

Стено (тихо). Ты пролил столько крови не колеблясь, и ты бы остановился…

Непреодолимая дрожь овладевает Фламмой. Молчание.

Подумай: свободный, чтобы начать жить снова.

Фламма охвачен крайним напряжением, он чувствует, как в тайниках его существа трепещет инстинкт самосохранения и убийственная воля. Он повторяет про себя, с неуловимым ударением, боевой лозунг, слышанный им когда-то из уст опустошительницы.

Фламма. «Ты или я!»

Наступает молчание. Услышав, как открывают дверь, Стено внезапно поднимается.

Стено. Прощай.

Он исчезает в коридоре быстрым и осторожным шагом.

Явление второе

Входят Комнена, останавливается, озирается кругом своим бдительным и ищущим взглядом.

Комнена. Кто это был с тобой?

Фламма. Даниэле Стено.

Комнена. Почему он бежал, услышав, что я иду?

Фламма. Он уже простился, спешил.

Комнена. Вот уж кто не любит меня.

Фламма. Не любит?

Он не в силах совладать со своим волнением. Голос у него еще дрожит.

Комнена. Что с тобой? Дрожишь?

Подходит к нему, замечает блестящий острый кинжал на столе, берет его.

Что это? Как он попал сюда?

Фламма. Предназначался моему сердцу.

Комнена. Что ты говоришь?

Фламма. Да, вот сейчас здесь какой-то неизвестный, которого я допустил к себе, неожиданно бросился на меня, хотел заколоть.

Комнена. Да что ты? Правда?

Фламма. Вон там был Стено, удержал его.

Комнена. Правда? Поэтому ты все еще дрожишь?

Фламма (вдруг овладевая собой, медленным, ровным и враждебным голосом). Не поэтому. Я стоял здесь, прислонившись. Стено был там, сидел. Сцена разыгралась в какое-нибудь мгновение. Я не пошевельнулся, глазом не моргнул. Улыбался. Мой голос не изменился. Я отпустил этого незнакомца на свободу, он был почти мальчик Я еще не лишен известного хладнокровия.

Комнена (смотрит на него, прищурив глаза, хищная, словно почуяв борьбу). Но, по-видимому, сталь проникла в твой голос.

Фламма. Ты это почувствовала?

Комнена. Это мне нравится. Ты знаешь.

Она рассматривает кинжал, приблизив его к лицу, потому что в комнате слишком мало света.

Ужасно острый, как шпилька. Ты отдашь его мне?

Фламма. Он опасен.

Комнена. Отдай мне его — на счастье! Я его буду носить всегда. Он предназначался твоему сердцу.

Фламма. Он опасен.

Комнена. Я сделаю для него ножны. Не отказывай мне в этом подарке! Пока я буду носить его, ты будешь неуязвим!

Фламма. Возьми.

Комнена. Спасибо!

Она еще раз подносит его к лицу, чтобы рассмотреть, затем не выпускает его из своих рук.

Фламма. Ну, вот видишь, мы дошли до крайности. Завтра придет другой, затем еще другой, потом придут все бешеной толпой… И тогда?

Комнена (смеясь). Третья волна! Ты плывешь навстречу третьей волне.

Фламма. Пловцу трудно разбить или преодолеть ее.

Комнена. Так говорят потерпевшие крушение. А тут — испытание для великого пловца. Уже был некто, кто чувствовал, как его злорадное сердце переполнялось ликованием при виде того, как пенился грозный гребень третьей волны.

Фламма. Он был одинок.

Комнена. Ты боишься за меня?

Напряженно смотрят друг на друга: она, поняв настоящий смысл его слов, он — сарказм, скрытый в ее словах. Комната кажется сумрачнее.

Фламма (становясь кротким). Боюсь за тебя.

Комнена. Мне трудно утонуть, я — легкая.

Фламма. Не играй так с этим оружием. Ты можешь ранить себя. Оставь его.

Она кладет кинжал на стол, затем неожиданным прыжком своего гибкого и сильного тела приближается к мужчине, обнимает его, сжимает, завладевает им.

Комнена. Ты ошибаешься. Этот человек, вот сейчас, говорил с тобой и ввел тебя в заблуждение. Я тебе сказала, я сказала тебе: ты не должен любить никого, кроме меня. Я одна люблю тебя. Больше никто не любит тебя. Я — в тебе, как биение крови в твоих висках, как дыхание в твоем горле. Тебе нельзя вырвать меня из себя, не превратившись в мертвеца, не став чем-то пустым, безжизненным, жалким. Нельзя, нельзя. Если мои руки касаются тебя, если мои руки обнимают, если мои уста зовут тебя, разве мир не исчезает для тебя, как тучка? Вот теперь, теперь, когда я держу тебя, разве вдруг не исчезло из твоей души все, что мучило, что ожесточало тебя? Разве ты не побледнел, как человек, который приближается к граням жизни и боится, что не успеет оглянуться назад? И ты не мог бы оглянуться, если бы я не захотела, если бы я не позвала тебя назад. Ты боишься этого и надеешься на это… Я знаю. Скажи мне!

Фламма (почти умоляюще). Да, да, ты знаешь. Но не зови меня назад, устрой, чтобы мне не слышать больше из твоих уст этого неумолимого крика, помоги мне забыть его, помоги мне немного уснуть в тебе и думать, что я умер. Ни одной ночи — ах, вспомни! — не было ни одной ночи без того, чтобы ты не клала у своей постели раскаленного железа, чтобы будить меня, гнать вперед, вечно вперед, без перерыва, в ад людей…

Она выпускает его, отходит.

Послушай, послушай. Если ты одна любишь меня, будь со мной одна, далеко!

Комнена (изумленная). Далеко?

Фламма. Да, где бы то ни было, лишь бы подальше от этой животной усталости, на которую ты меня обрекаешь. Ни один раб еще не пылал такой ненавистью к своей галере, как я к этой слепой борьбе, насильственно проводя жизнь в насилии над людьми. А к чему? Какая цель? Я не этот обет давал себе, не этот отпечаток я хотел наложить на искупленный народ.

Комнена (издеваясь над ним). Ах! Ах! В таком случае ты предпочитаешь оставить свой последний отпечаток на перьях, на мягких подушках? Ах, ах! Так я сделаю тебе то, что сделала женщина из Габадонии Алексею Комнену, когда он явился, весь залитый кровью: подарю тебе зеркало! Но ты в своем уме, да? Ты говоришь в полном сознании? Что же ты предлагаешь? Говори.

Фламма. Отречение.

Комнена. А потом?

Фламма. Дорогу изгнания.

Комнена. Куда?

Фламма. Разве на найдется какой-нибудь островок, затерянный где-нибудь в свободном море?

Комнена. Остров Эльба? Ах, ты не похож на первого консула! Его желание дробило и подтачивало скалы сильнее, чем море, в ожидании новой зари. А ты просишь для себя только постели! Но тебе не дадут даже этого. Слушай. Когда-то, в моем детстве, мне с одной моей подругой попалась навстречу злая молосская собака. Я остановилась и неподвижно смотрела на нее. Она не тронула меня. А та чуть-чуть подвинулась назад. И собака накинулась на нее.

Фламма. Кто ищет для себя только тишины, тот найдет тайную дорогу.

Комнена (с громким хохотом). Ах, ах, ах, бежать? Как голубки?

Резко смеясь, она бросается на диван и лежит почти на спине, в вызывающей и насмешливой позе. Оставшись позади нее, вне поля ее зрения, Руджеро Фламма делает несколько шагов в темноте, идет к столу, протягивает руку к кинжалу, который еще блестит. Но им овладевает непреодолимая дрожь. Он останавливается, оборачивается к лежащей женщине, которая все еще смеется и говорит.

Ах, ты отвернулся, когда я почувствовала твою дрожь, но сознайся, что ты не можешь оторвать глаза от маленького острия…

Он снова колеблется, делает снова шаг к столу, снова протягивает руку. Не в силах подавить свою дрожь.

Разговор в темноте! Да ну же! Немного света!

Она выпрямляется быстрым и сильным движением своих выпуклых бедер, как если бы ее позвонки были из стали и шевельнулись все вместе.

Здесь больше не видать ничего. Вели принести лампы.

Фламма (разбитым голосом). Нет, нет, нет еще… Останься там еще минуту… Так хорошо… Я буду говорить с тобой… Останься!

Комнена. Да что с тобой? Ты болен?

Она берет его за руку в темноте.

Руки у тебя — как лед.

Фламма. Подожди… Сиди там, где сидела…

Комнена. Но зачем? Чего ты хочешь?

Фламма. Послушай… Я говорил в шутку, чтобы рассмешить тебя… чтобы рассмешить… Ты смеешься всеми своими зубами… Почему ты не смеешься еще? Я поцелую тебя в зубы…

Он берет ее за руки как бы для того, чтобы увлечь ее к дивану.

Комнена. Твои зубы стучат… От тебя веет холодом… Нет, нет…

Она ускользает от него, бежит к коридору.

Лампы!

Мужчина еще раз подходит к столу, протягивает руку, нащупывает кинжал, хватает его. Свет ламп разливается по коридору, бросает полосу света в темную комнату, освещает вдруг человека, который дрожит у стола. Комнена видит его.

Что ты делаешь? Это оружие — мое. Ты мне отдал его. Не трогай!

Она без труда отнимает у него кинжал.

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

Большая зала, где произошло первое действие, в доме, долгое время остававшемся необитаемым. Благодаря отсутствию стола, что стоял посередине, пространство кажется шире, обстановка кажется более печальной и более суровой. Через открытый балкон видно вечернее небо, где густые тучи создают образ горящего леса, который гаснет, дымясь. Под этим морем тусклого пламени виднеется огромный город в резком контрасте огней и теней; видоизменяя здания и улицы, эти огни и эти тени делают его похожим на собрание утесов, в которых вырыт лабиринт бездн.

Руджеро Фламма сидит на ступеньке, отделяющей балкон от пола. Все его тело приняло ту позу, которая делает его приниженным, у него испуганные и блуждающие глаза, его слух напряжен вниманием, руки у него дрожат непреодолимой дрожью. Комнена, стоя у одного из косяков, всматривается в мятежный город, осматривает окрестные улицы, все еще держась прямо в своей незримой алмазной броне, все еще готовая играть жизнью и смертью. Толпа время от времени оглашает воздух своими океаническими криками.

Комнена. Слушай! Слушай! Твое имя… Твое имя и смерть… Толпа устремляется с этой стороны, бешеная… Стекается со всех улиц, со всех улиц, черная, сплошная, громадная… Громадная толпа, бесконечная масса — та самая, которой ты управлял своим голосом, которую ты обуздывал своей волей, та самая, та самая… Иди сюда, встань, смотри! Вся, сплошной массой, бросается на тебя! Тысячи, тысячи и тысячи на одного человека! Встань, смотри! На одного тебя — весь Рим. Посмотри, и твое сердце наполнится мужеством и надеждой. Ты отчаялся? Считаешь себя погибшим? Но ты еще жив, у тебя еще есть душа в теле, голос в глотке. Последнее слово еще не произнесено. Твоя судьба еще не свершилась. Встань! Решись, встреть, говори, пусть услышат крик твоей силы, защищай свою могучую жизнь от слепых зверей… В одно мгновение это бешенство может измениться… Ты знаешь, ты знаешь. Разве не достаточно было одного твоего слова, одного твоего движения, чтобы устремлять ее на какое угодно препятствие или остановить ее натиск? А эта толпа — та же самая… Твой голос был для нее как вино. Она еще могла бы пить его и опьянеть… Судьба еще не свершилась. Пока бьется кровь, пока сердце цело, победа может быть вызвана человеком. Встань! Встань! Послушай! Твое имя и смерть… Что же в сравнении с этим тот первый час, когда я пришла к тебе? Толпа торжественно несла тебя на своих руках, ты был смущен… Здесь, на том же самом месте, в твоем пустынном доме, где ты закалял свою волю, где ты ждал своего часа, ты теперь очутился одиноким, и против одного себя ты имеешь тысячи, тысячи и тысячи… Ах, судьба готовит столь великие обстоятельства лишь для того, чтобы возвеличить чью-либо жизнь, чтобы раздвинуть мужество за все человеческие пределы. Все вокруг тебя величаво. Встань! Встань! Твое имя и смерть…

Более сильные и более близкие крики раздаются в воздухе, испещренном огнями и дымом. Руджеро Фламма вздрагивает на своей ступеньке, бледная молния страха пробегает по его посиневшему лицу. Комнена хватает его за руку и старается приподнять.

Встань! Они хотят схватить тебя живым: потащат тебя по камням, вырвут у тебя глаза, покроют твое лицо царапинами, будут топтать тебя, разорвут…

Она насильно приподнимает его. Весь дрожа, он стоит перед ней, охваченный ужасом, бессильный преодолеть инстинкт своего жалкого тела.

Боишься?

Голос у нее неузнаваем. Она несколько мгновений смотрит на человека, окоченевшего от панического страха.

Боишься?

Фламма не отвечает, не в силах разжать свои челюсти. В его глазах появляется отчаянное усилие воли побороть свой животный инстинкт.

Ах, трус, трус, трус! Так правда, правда, что сказал старик. Я слышу его предсмертные слова… «Страх! Страх!» Так это правда, что он видел его в твоих глазах: старик, старик — он говорил это, кричал, все еще способный раздавить тебя, сделать тебя пустым, как пузырь, сгноить тебя в овраге… И для тебя-то я убила его, чтобы очистить тебе дорогу! Действительно сильный человек, титан, что дрожал только от гнева, с каменным челом, с львиным сердцем, что умер на ногах, рухнул как башня… Я еще слышу грохот. И перед самой смертью его руки пытались задушить меня… Из-за тебя, криводушного, из-за призрака без позвонков, из-за мнимого героя, у кого в глубине сердца был один лишь страх, страх! Вот где я, вот каков мой жребий: видеть, как ты дрожишь, бледнеешь, стучишь зубами… Ах, трус, трус!

Беспощадная, она бросает ему в лицо смертельное оскорбление. Он приподнимается, пытается победить инстинктивный ужас, сопротивление своих нервов, принимает вид вдумчивого спокойствия. Крики приближаются и растут.

Фламма. Нет ничего подлее этой твоей крайней лютости, этого твоего ожесточения против человека, который уходит из твоих рук погибшим… Не страх смерти содрогает меня. Я не раз смотрел в лицо смерти, не закрывая глаз. Ты знаешь. Но меня победил ужас моего тела, отвращение моих мышц, всей моей крови под угрозой позорной пытки, унизительной казни, издевательства черни, ударов, царапин, грязи, позорного конца. Я знаю дыхание зверя, его вонь, жестокость его прикосновения, чудовищность его мщения… Убей меня!

Он делает шаг к женщине, решительно всматриваясь в ее зрачки.

У тебя нет оружия, которое я тебе отдал?

Комнена. Есть.

Фламма. Убей меня! Будь в последнее мгновение моей освободительницей, продержав меня рабом на своей цепи, и я умру без ненависти к тебе.

Комнена. Даю тебе слово. Но раз ты поборол отвращение своего тела, раз перестал дрожать, то почему бы тебе не решиться? Последнее слово еще не произнесено. Твоя судьба еще не свершилась. Иди, дерзни, явись пред ней, покажись, говори!

Фламма. Вечно та же, вечно та же! Еще подгоняешь меня, еще толкаешь.

Комнена. Дерзни! Дерзни! Испробуй последний удар, поставь свою жизнь на последнюю карту. Ты мог бы еще победить. Я буду держать смерть за твоей спиной. Будь уверен. Даю тебе слово. Рука моя не дрогнет. Брось свой крик на их крик! Их инстинкт, может быть, еще узнает в тебе властелина вчерашнего дня… Дерзни! Дерзни! Судьба еще раз позволяет тебе попытать счастье в ударе. Попробуй!

Фламма. Если бы я и дерзнул, то тебя первую мне следовало бы бросить на съедение зверю, туда, за перила, с криком: «Вот моя язва!»

Комнена. Неужели в твоих руках так-таки найдется сила поднять меня?

Фламма. И если бы в моих руках была теперь сила, способная поднять даже целый мир, я и то не шевельнул бы пальцем. Теперь все неподвижно во мне. Моя судьба свершается. Я — уже по ту сторону. Мои уста замыкаются. Безмолвие! Безмолвие!

Он делает шаг к женщине.

Убей меня. Мне суждено умереть от этого оружия, от твоей руки. Не медли! Не отказывай мне в этом благодеянии после такого ужасного зла.

Комнена пристально всматривается в высокую жертву, и как бы тень скорби омрачает это алмазное лицо.

Комнена. Неужели никому не дано торжествовать всю свою жизнь?

Фламма. Никому.

Комнена. Ты мог быть таким…

Фламма. Без тебя — пожалуй.

Комнена. Я любила тебя.

Фламма. Ты растоптала мою жизнь своими ногами из бронзы.

Комнена. Любила твою силу, твою гордость, твою ярость борца. Мне хотелось бы иметь от тебя сына…

Фламма. Ты бесплодна.

Комнена. Сына, рожденного моей кровью…

Фламма. Ты бесплодна.

Комнена.…с великой судьбой.

Фламма. Ты — бесплодна. Вся дряхлость мира — в твоем чреве. Ты можешь рождать только смерть. И все-таки я желал тебя все мгновения неутомимым желанием. Жил в огненном вихре. Моя жажда не уступала засухе, которая в тебе. Я любил тебя, любил тебя! Чтобы уснуть на твоем сердце, я насытил тебя преступлениями.

Комнена. Ты мне только отдал то, что раньше взял у меня.

Фламма. Хищная искусительница!

Комнена. Ты не отверг моего первого дара.

Фламма. Ты принесла мне головокружение.

Комнена. Там, на этом пороге. Помнишь?

Фламма. Помню.

Комнена. Ты ждал меня?

Фламма. Я ждал славы.

Комнена. Я — образ Славы.

Фламма. На твою личину похоже все, что есть страшного и неизвестного. Но кто ты? Кто? Я не знал тебя никогда. Умру из-за тебя, не узнав тебя. Ты живая? Вне меня? Ты дышишь своим собственным дыханием? Или я сам создал тебя и ты во мне? Как в тот вечер, когда ты явилась, так и теперь ты мне не кажешься созданной из человеческого вещества. Кто же ты? Прежде чем убить меня, открой мне свою тайну.

Угрожающие крики раздаются на прилегающей улице, доносятся через стены дома, гремят под обнаженными сводами.

Толпа. Смерть Фламме! Смерть Фламме!

Комнена. Слушай! Слушай! Значит, не хочешь дерзнуть? Иди, покажись, говори! Испробуй последний удар, будь смелым в последний раз!

Фламма. Все кончено. Убей меня!

Толпа. Смерть Фламме! Ломай двери! Ломай двери!

Слышны среди криков многократные удары, как бы удары тарана.

Комнена. Ступай, покажись! Скажи свое последнее слово!

Фламма. Слова, которые теперь во мне, нельзя произносить. Убей меня. Не медли!

Толпа. Смерть Фламме! Поджигай двери! Поджигай двери! Жги! Жги!

В воздухе задвигалось сверкание факелов. В отдалении более высокие холмы города все еще краснеют сквозь дымные тучи.

Комнена. До последнего издыхания игра жизни со смертью. Ты — не чета мне.

Фламма. Кто ты? Кто?

Комнена. Подожди!

Она поднимается на ступеньку, несколько нагибается к перилам, всматривается в ревущую толпу, в темнеющий город, в движения туч, в темный горизонт. Она ищет на груди спрятанное оружие.

Толпа. Императрица! Императрица!

Чудовищный гром раздается у ног неустрашимой женщины. Она поворачивается, подходит к Фламме, который стоит неподвижный. Она крепко обнимает его левой рукой, прижимается к его телу всем своим телом, прижимается устами к его устам, касается своими ресницами его ресниц, почти закрывает это посиневшее лицо своим сияющим лицом. Обхватив его таким образом, она незаметно пронзает ему сердце. Фламма издает слабый крик и поникает. Она оставляет кинжал в ране, держит убитого обеими руками, опускает его на землю и кладет на спину.

Толпа. Смерть Фламме! Поджигай двери! Жги! Жги! Жги! Вешай!

Комнена нагнулась над трупом, извлекает оружие из раны, порывисто бросается на балкон. Зарево падает на нее, ветер бури бьется о ее черный шлем.

Комнена (крича). Слушайте! Слушайте!

Толпа. Императрица! Императрица! Вешай! Вешай!

Комнена. Слушайте! Руджеро Фламма умер.

В ближайших волнах воцаряется минутное молчание. Издали продолжает доноситься неясный гул.

Руджеро Фламма умер. Я убила его, я сама убила его.

Снова вырывается гром из бесчисленных грудей.

Толпа. Голову! Голову его! Брось нам его голову!

Комнена порывисто оборачивается, все еще сжимая в руке острое оружие. Она смотрит на распростертый у ее ног труп Руджеро Фламмы расширенными глазами. Головокружительная жизнь ее трагической души как бы проявляется в виде некоторой электрической дрожи, потрясающей все ее тело. За ее головой дымятся мрачные сумерки, священный город погружается в темноту, чудовищный прибой ревет и бушует.

Голову! Голову! Брось нам его голову!

ДОЧЬ ИОРИО

Пьеса

Перевод А. Воротникова

Земле Абруццкой, моей матери, моим сестрам, моему брату на чужбине, моему отцу погребенному, всем моим умершим, всем людям моей земли, между горами и морем, эту песнь древней крови посвящаю.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Ладзаро ди Роио.

Кандиа делла Леонесса.

Алиджи.

Сплендоре.

Фаветта.

Орнелла.

Мариа ди Джаве.

Виенда.

Теодула ди Чинцио.

Чинерелла.

Моника делла Конья.

Анна ди Бова.

Фелавиа Сезара.

Каталана.

Мариа Кора.

Мила ди Кодра.

Фемо ди Нерфа.

Иенне дель Эта.

Иона ди Мидиа.

Анна Онна.

Мальде, искатель кладов.

Косма.

Бесноватый.

Пастух.

Второй пастух.

Жнец.

Второй жнец.

Толпа.

Родственницы.

Жнецы.

Плакальщицы.

В Абруццах много лет тому назад.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Комната в нижнем этаже сельского дома. Входная дверь открыта на гумно, залитое солнцем. Перед дверью протянута, чтобы преградить вход, полоса шерстяной ткани, по краям ее висит веретено с пряжей и вилы, а над дверью — восковая фигура против наваждений. В правой стене запертая дверь, архитрав которой убран ветками черники. С той же стороны у стены три деревянных сундука. Слева в толщине стены большой очаг с высоким навесом. Рядом, в глубине, маленькая дверь и возле нее ткацкий станок. В комнате находятся разная утварь и предметы домашнего обихода: шкафы, полки, подставки, мотовила, веретена, мотки ниток и шерсти, висящие на веревке, протянутой между двумя гвоздями, ступки, стаканы, миски, чашки, сосуды из тыквы, очень старая квашня с вырезанным на ней изображением Мадонны, большой глиняный сосуд с водой, стол. Под потолком привешена на веревках длинная доска с лежащими на ней кругами сыра. Два окна с железными решетками, отступающие от земли на четыре или пять локтей; по бокам входной двери у каждого из окон связки кукурузы против колдовства.

Сцена I

Сплендоре, Фаветта и Орнелла, три сестры, стоят на коленях перед тремя сундуками с приданым и, наклонясь, выбирают платье для новобрачной. Их живой говор напоминает утреннее пение птиц.

Сплендоре. Что желаешь ты надеть, Виенда наша?

Фаветта. Что желаешь ты, невеста дорогая?

Сплендоре. Наденешь ты шерстяное платье? Или шелковое с красными и желтыми цветами?

Орнелла (напевает). В зеленое хочу одеться! В зеленое, ко Дню святого Иоанна, чтоб в зелени меня застал он. Ойли, ойли, ойля!

Сплендоре. Вот корсет с красивой вышивкой и к нему нагрудник с серебром, юбка из двенадцати полотнищ, ожерелье с сотнею кораллов, все тебе приготовила новая твоя мать.

Орнелла (напевает). В зелени комната и платье зеленое. Ойли, ойли, ойля!

Фаветта. Чего желаешь ты, наша Виенда?

Сплендоре. Чего желаешь ты, невестка дорогая?

Орнелла. Есть ожерелье, и серьги, и пурпурная лента… Слышишь, уже звонят колокола, колокола к полудню…

Сплендоре. Сейчас придет родня, принесут корзины с трехмесячным зерном, а ты все еще не встала!

Орнелла.

Овцы, рано, по горам,

волки по равнинам —

промышляют себе пищу,

пищу слаще, повкуснее,

спозаранку, на заре.

Вот и наша молодая

просыпается так рано, рано,

словно крот подземный или сурок,

спозаранку, на заре!..

Слышишь, слышишь звон колоколов?

Быстро щебечет свою песенку, потом прерывает ее громким смехом, другие тоже смеются.

Три сестры. Эй, Алиджи! Эй, Алиджи!

Сплендоре. Оденешься ты в бархат?

Фаветта. Или будешь спать семь веков вместе с твоей сонливой женой?

Сплендоре. Твой отец давно на жатве, братец дорогой! Утренняя звезда видела его на поле.

Фаветта. А мать твоя уже влила сладкий сок в вино, а в воду положила анис, а в сыр — теплый тмин.

Сплендоре. И барана закололи годовалого, жирного, того, что с черными пятнами на голове… Все для молодой и молодого…

Фаветта. Только левую лопатку отложили мы для старого Усторджио, что прорицает в Фаре…

Орнелла. Завтра День святого Иоанна, братец дорогой! Буду я по берегу ходить, чтоб увидеть среди солнечного круга отсеченную голову, чтоб увидеть струящуюся кровь на золотом блюде.

Фаветта. Слушай, Виенда! Слушай, головка золотая! Глазки — цветочки голубые! Проснись! Теперь в поле уже косят колосья, золотые, как твои волосы.

Сплендоре. Мать сказала нам: «Были у меня три оливковых деревца, а теперь есть еще деревце сливы. У меня три дочери и еще одна дочь».

Орнелла. Ты, Виенда, светлая слива в нашем саду. Напиши скорее солнцу лазоревое письмецо, спроси солнце, зачем оно еще не заходит.

Смеется и ее сестры смеются вместе с ней.

Сцена II

Из маленькой двери слева выходит их мать Кандиа делла Леонесса.

Кандиа. Ах, стрекозы вы мои! Стрекозы! А эта все напевает без умолку и от смеха дрожит, как лист на верхушке тополя. Петухи утренние не разбудили тех, кто крепко спит, и перестали петь. А теперь поют полуденные стрекозы. Верно, мои стрекозы приняли за листву дерева эту зелень над запертой дверью. А невестка ничего не слышит. Алиджи! Алиджи! Сын!

Отворяется правая дверь. Входит новобрачный, безбородый юноша, произносит свое приветствие, устремив взгляд перед собой важно и благоговейно.

Алиджи. Хвала Господу Христу и Марии! Будь благословенна ты, мать, давшая мне тело окрещенное. Благословенны и вы, сестры, цветы одной со мной крови. За вас и за себя осеняю себя знамением. Чтобы не проник к нам лукавый враг ни мертвый, ни живой, — ни огонь, ни пламя, ни отрава, ни наваждение, ни злая истома, ни слезы!

Сестры, выслушав, уходят в правую дверь, унося с собой одежды. Алиджи подходит близко к матери, как будто не сознавая того, что происходит.

Кандиа. О, моя плоть и кровь! Касаюсь твоей головы этим хлебом из самой чистой муки, замесила я его в нашей старой квашне столетней, была она уже и до меня, и до тебя. Распластала я тесто на столетней доске моими руками, на которых тебя носила. Касаюсь этим хлебом твоего чела, чтоб было оно ясно, касаюсь твоей груди, чтобы не было на ней тягости, касаюсь твоего плеча и другого плеча, чтобы твои руки не знали усталости и чтобы твоя жена на плечо к тебе клала свою голову. И да говорит тебе Христос и да слышишь ты Его!

Маленьким хлебом мать прикасается к Алиджи, который опустился перед ней на колени.

Алиджи. Я спал и видел сон. Христос сказал мне: «Не страшись». А святой Иоанн сказал мне: «Будь спокоен, без свечи в руках ты не умрешь». Сказал он: «Не умрешь злой смертью…» Ты, мать, определила мне мою долю, выбрала сыну супругу для твоего дома. Мать, ты привела ее сюда, чтобы спала она на одной подушке со мной… Я пас стадо в горах, и в горы мне надо вернуться.

Мать касается рукой его лба, как бы для того, чтоб отогнать мрачные мысли.

Кандиа. Встань, сын! Как ты странно говоришь! Твоя речь меняет свой цвет, точно листья оливы на ветру.

Сын встает, как будто бессознательно.

Алиджи. А где мой отец? Не вижу его.

Кандиа. Он на жатве, вместе с рабочими собирает жатву.

Алиджи. Я жал серпом на жатве в тени моего отца… еще до моего помазания на челе, тогда я был головой ему до пояса. И в первый раз я серпом разрезал себе жилу, вот здесь, где знак. Смятыми листьями остановили мне кровь… «Сын Алиджи, — сказал он мне, — сын Алиджи, оставь серп и возьми посох, будь пастухом и иди в горы». И была исполнена его воля.

Кандиа. Сын, какое горе гнетет тебя? Или тебя душил тревожный сон? Твои слова похожи вот на что: наступает ночь, человек сел на краю рва и не продолжает свой путь, потому что знает: не пройти ему туда, где его сердце, потому что наступает ночь и Ave Maria уже не слышно больше.

Алиджи. Надо мне вернуться в горы… Мать, а где же посох пастуха, посох, что днем и ночью знает тропинки, где есть травы? Я хочу держать в руке мой посох, когда придет родня, пусть видят, как я его изукрасил.

Мать берет посох в углу возле очага.

Кандиа. Вот он, сын! Посмотри, твои сестры для Дня святого Иоанна убрали его цветами красной гвоздики и нардом.

Алиджи (показывает ей рисунки на посохе). Он из кизилового дерева, всегда со мной он, под рукой у меня, и всегда со мной три сестры на тех тропинках, где травы. Посмотри, мать: вот три девы, и над ними летают три ангела, три звезды и три голубя. И для каждой из них я вырезал по цветку. А вот солнце и луна в половине. Вот планета, а вот чаша таинства. Это колокольня Сан-Бадьяжа, это река, а это дом мой… Но кто же та, что стоит у дверей?

Кандиа. Алиджи, Алиджи, или ты хочешь, чтоб я стала плакать?

Алиджи. Здесь в мире, рядом с железом, которое режет землю, есть овцы и пастух, овцы, пастух и горы. На гору я должен вернуться, если бы даже ты и стала плакать и если бы я стал плакать, мать!

Он опирается обеими руками на свой посох и опускает голову, погруженный в думы.

Кандиа. А Надежда? Ты где ее изобразил?

Алиджи. Ее лицо не мог я изучить и не могу изобразить ее правдиво, мать!..

Вдали слышатся дикие крики.

Алиджи. Мать, что это за крики?

Кандиа. Жнецы, верно, затеяли ссору. Храни их, Боже, чтобы не обезумели от солнечного зноя! От крови да охранит их Креститель!

Алиджи. А кто протянул красную полосу у дверей дома и повесил веретено и вилы?.. Ах, для того, чтобы не проникло сюда ничто злое, поставьте у порога и плуг, и повозку с быками, свалите к дверям все камни и комья земли, и известь из всех печей, и скалу Самсона, и гору Маиелла со всеми ее снегами!

Кандиа. Сын! Что происходит в твоей душе? Было сказано тебе во сне: «Не страшись…» Пробудился ли ты?.. Наш дом охраняет крест, освященный в день Вознесения. Петли у дверей окроплены святой водой. Ничто дурное сюда не проникнет. Твои сестры протянули у дверей твой пояс, тот самый, что ты получил еще раньше, чем стал пастухом, в награду на состязании в беге, ты помнишь, сын? А протянули пояс у дверей потому, что придет к нам родня и заплатит за пропуск. Сам знаешь, зачем же спрашивать?

Алиджи. Мать, мать! Я спал семь веков, семь веков, и вернулся издалека. И не помню моей колыбели.

Кандиа. Сын, что с тобой? Говоришь, словно безумный. Или твоя жена налила тебе черного вина и до дна ты его выпил? И потерял сознание? Помилуй меня, Дева Мария!

Голос Орнеллы (в комнате новобрачных). В зеленое, ко Дню святого Иоанна! Чтобы меня в зелени застал он! Ойли, ойли, ойля!

Сцена III

Новобрачная появляется в дверях в сопровождении трех сестер.

Сплендоре. Вот молодая. Мы ее одели по-весеннему, в веселый цвет.

Фаветта. На нагруднике золото и серебро, а платье — как свежая трава.

Орнелла. Ты обними ее, мать дорогая, утешь ее!

Сплендоре. Мы ее застали в слезах, сидела на краю постели и жалобно плакала, точно покинутая.

Орнелла. Словно цветок гвоздики, тоскующий на окне одиноко. Обними ее!

Кандиа. Невестка! Этим хлебом благословила я дитя мое кровное, теперь ломаю надвое хлеб над твоей светлой головой. Наполняй дом изобилием, как добрая закваска, что поднимает тесто в квашне. Принеси мне мир и не принеси мне раздора.

Три сестры. Да будет так, мать! Целуем землю.

Склоняются к земле, касаются ее правой рукой и затем прикасаются пальцами к губам. Алиджи в стороне, безучастный ко всему, как будто погруженный в молитву.

Кандиа. Невестка моя! Для твоего нового дома будь то же, что челнок для ткацкого станка.

Три сестры. Да будет так, мать! Целуем землю.

Кандиа. Невестка моя, Виенда! Для твоей души вот я помещаю тебя среди двух половин этого чистого хлеба. Вот четыре стены дома, четыре угла, там встает солнце Божие, а там заходит, тут север, а тут юг… Вот сток для воды, вот подставки и цепи очага, вот ступка для белой соли, сосуд, чтобы хранить ее… Невестка моя, все в доме я показываю тебе и называю. Как поместила я тебя в середину чистого хлеба, так беру тебя в середину моего сердца для этой жизни и для жизни вечной.

Три сестры. Да будет так, мать! Целуем землю.

Виенда опускает свое заплаканное лицо на грудь свекрови, которая обнимает ее, продолжая держать в пальцах две половинки хлеба. Слышны издали крики жнецов. Алиджи вздрагивает и идет к входной двери. Сестры подбегают к входу.

Фаветта. От солнечного зноя обезумели жнецы, точно собаки, лающие на прохожих.

Сплендоре. Затеяли жнецы ссору… В красное вино они никогда не подливают воды.

Орнелла. После каждой травки глоток вина, после каждого снопа — бутыль.

Фаветта. Господи Иисусе! Какая жара! Словно пышет огнем из ада, где кумушка-змея себе кусает хвост.

Орнелла. Ай, ай! Бедные колосья и солома! Серп сперва их обожжет, а потом срежет.

Сплендоре. Ай, ай! Бедные руки отцовские в труде!

Орнелла. Эй, Алиджи, Алиджи, что затуманился, новобрачный? Или сон еще сидит в тебе?

Сплендоре. Вот идут женщины! Идут! Эй, послушай, Виенда! Вытри слезы. Мать, что ты там делаешь? Идут! Расшевели ее! Слушай, золотая головка, вытри слезы! Если будешь много плакать, испортятся твои глазки.

Виенда вытирает глаза своим длинным передником, потом, держа его за края, принимает в него от свекрови хлеб, разломанный на две части.

Кандиа. Кровью и молоком должна ты заплатить мне за этот хлеб. А теперь садись. Садись на стул. И ты, Алиджи. Иди же! Пробудись! Она сядет здесь, а ты там. Садитесь, дети, перед дверью вашей комнаты. Откроем ее настежь, чтобы у всех была на виду ваша кровать большая. Столько соломы набила я в тюфяк, что опустел весь сеновал.

Вместе с Сплендоре она приносит два стула и на них усаживает новобрачных, они посматривают друг на друга, неподвижные, сосредоточенные. Фаветта и Орнелла смотрят за дверь, стоя у порога в горячем солнечном свете.

Фаветта. Вот идут они по тропинке, все, одна за другой: Теодула ди Чинцио, Чинерелла, Моника, Фелазиа и Каталана, и Анна ди Бова, Мариа Кора… А кто идет последней?

Кандиа. Пойдем, Сплендоре, помоги мне оправить покрывало на постели. Из двойного шелка сшила я его для тебя, невестка дорогая. Так и зеленеет оно, точно трава на лужайке, ты на нем как утренняя пчелка.

Входит вместе с Сплендоре в брачную комнату.

Орнелла. Ты не знаешь, Виенда, кто идет последней? У нее на корзине блестит что-то золотое. Кто бы это мог быть? Под платком волосы на висках серебрятся и вьются…

Фаветта. Это твоя мать, Виенда!

Виенда встает, чтобы бежать навстречу, но при этом движении роняет из передника хлеб. Останавливается в испуге. Из смежной комнаты слышно, как взбивают руками тюфяк на кровати.

Орнелла (глухо). Спаси нас, Господи! Подними хлеб, подними и поцелуй его! Чтобы мама не увидела!

Виенда, точно онемевшая от суеверного страха, не наклоняется, чтобы поднять хлеб, но смотрит испуганными глазами на его куски, упавшие на землю. Алиджи встает и становится перед дверью комнаты, чтобы не увидела мать.

Фаветта. Подними и поцелуй хлеб, потому что ангел плачет о тебе. В мыслях дай обет Богу, самый великий обет, какой можешь. Призови святого Систа, если почудится тебе смерть.

Доносятся, постепенно приближаясь, крики жнецов.

Орнелла.

Святой Сист, святой Сист!

И печаль, и тоску,

и насильную смерть

отгони, отгони от нее и от нас!

Уничтожь, растопчи

всякий вражеский глаз!

Произнося заклинание, быстро поднимает две половинки хлеба, подносит их одну за другой к губам Виенды, потом кладет их к ней в передник, делая над ними крестообразное движение пальцем. Затем усаживает новобрачных. В это время перед открытой дверью появляется первая из женщин, несущих пшеницу в подарок, и останавливается перед протянутым у двери поясом.

Сцена IV

Женщины несут на головах украшенные разными лентами корзины с зерном, сверху которого положен в каждой корзине небольшой хлеб с цветком. Орнелла и Фаветта берутся за концы красной полосы, по краям которой висят вилы и веретено с пряжей, и держат концы, чтобы преградить вход.

Теодула ди Чинцио. Оэ! Кто охраняет мост?

Фаветта и Орнелла. Согласие и любовь.

Теодула. Хочу я пройти через мост.

Фаветта. Хотенье еще не есть веленье.

Теодула. Прошла я через горы, прошла и через долы…

Орнелла. Разлив разрушил мост. Поток разлился широко.

Теодула. Перевези меня в лодке.

Фаветта. Течет лодка.

Теодула. Я дам тебе смолы и пакли.

Орнелла. В лодке семь ран.

Теодула. Так перенеси меня на плечах. Я дам тебе семь тосканских монет.

Фаветта. Нет, это не по мне! Боюсь воды.

Теодула. Ты только замочишь себе колени, а я тебе за то дам золотой дукат.

Она дает монету Орнелле, которая принимает ее на ладонь правой руки, в это время другие женщины с корзинами на головах собрались перед дверью. Новобрачные сидят в молчаливом ожидании. Кандиа и Сплендоре выходят из комнаты новобрачных.

Орнелла и Фаветта (женщинам). Входите, милые, со своими провожатыми.

Орнелла прячет на груди золотую монету и снимает веретено, Фаветта снимает вилы, и они обе ставят по краям двери эти земледельческие эмблемы. Орнелла дергает за конец красного пояса, который извивается в воздухе как змея. Женщины с приношениями входят вереницей, одна за другой, с корзинами на головах.

Теодула. Мир тебе, Кандиа делла Леонесса! Мир сыну Ладзаро и его супруге, что дал ему Христос.

Ставит свою корзину у ног новобрачной, берет горсть пшеницы и сыплет на ее голову. Берет другую горсть и сыплет на голову юноши.

Теодула. Мир вам посылает Небо! И пусть на одной подушке побелеют ваши волосы в великой старости. И да не будет у вас ни вины, ни наказания, да не будет лжи, ни ссоры, ни вражды, так день за днем до часа кончины!

Следующая из женщин, Чинерелла, повторяет тот же обряд, другие ожидают своей очереди, стоя с корзинами на головах. Последняя, мать новобрачной, остановилась у дверей и концом своего передника отирает на лице капли пота и слезы. Крики жнецов усиливаются, как бы приближаясь. Слышится временами звук колоколов.

Чинерелла. Вот мир ваш и вот изобилие.

Внезапно раздается женский крик на площадке у дома.

Женский голос. Помогите, ради Господа нашего! Помогите, люди Божьи! Люди Божьи, спасите!

Сцена V

В открытую дверь вбегает женщина, задыхаясь от утомления и страха, покрытая пылью и репейниками, точно добыча, гонимая на охоте стаей собак, на лицо ее опущен платок. Она бросается в угол, ища убежище.

Неизвестная. Люди Божьи, спасите меня! Двери! Заприте двери! Задвиньте засов! Много их, все с серпами в руках! Обезумели они, обезумели от солнца, и от вина, и от злых желаний бесстыдных… Хотят схватить меня, Божье создание, меня, несчастную! Я никому не делала зла… Шла я по дороге, одна. Вдруг крики, брань, бросают комья земли, бегут за мной! Словно бешеные псы! Хотят взять меня… надругаться надо мной, несчастной! Ищут меня. Люди Божьи, спасите! Двери! Заприте двери! Обезумели они! Войдут сюда. Повлекут меня от вашего очага… Бог этого не простит!.. От вашего очага благословенного… Бог все простит, только не это! Помогите, ради святого Иоанна, ради матери семи скорбей! Ради моей души, ради души вашей!

Она остается одна у очага. Все женщины — с противоположной стороны. Виенда прижалась к матери и к крестной, Тэодуле ди Чинцио. Алиджи стоит в стороне от женщин и, оперевшись на посох, смотрит на вошедшую, не сводя с нее глаз. Внезапно Орнелла бросается к двери, запирает ее и задвигает засов. Враждебный ропот пробегает среди родственниц.

Неизвестная. О, скажи мне, как зовут тебя, чтобы могла я прославлять твое имя, когда я пойду по земле! Первая ты пожалела меня, ты… самая юная!

Подавленная, падает на камень очага, сгибается, почти прячет лицо между колен и рыдает. Но женщины стоят, столпившись как стадо, недоверчиво. Только Орнелла делает шаг к неизвестной.

Анна ди Бова. Дева Святая!.. Кто это?

Мариа Кора. Можно ли так входить в дом к людям Божьим и пугать всех!

Моника делла Конья. А ты, Кандиа, ты что скажешь?

Чинерелла. И ты позволишь запереть двери?

Анна ди Бова. Или твои дети уже стали хозяевами в доме?

Каталана. Принесет тебе несчастье бродячая собака. Наверное!

Фелавиа Сезара. Ты видела? Она вбежала как раз в то время, как Чинерелла сыпала пшеницу на Виенду, а на Алиджи не успела.

Орнелла делает еще шаг к тоскующей у очага. Фаветта отделяется от других и следует за сестрой.

Моника. А что же мы? Или нам ждать с нашими корзинами на головах?

Мариа Кора. Дурной будет знак, если мы поставим на землю корзины, не осыпав зерном новобрачных!

Мариа ди Джаве (обнимая новобрачную). Дочь моя, да хранят тебя все святые! Успокой свое сердце и трижды прочитай молитву Ave…

Сплендоре также отделяется от группы женщин и следует за сестрами. Три девушки приближаются к Неизвестной, которая сидит на камне очага, опустив голову.

Орнелла. Ты в горести, дитя Божье? Вся ты в пыли и дрожишь. Не плачь. Теперь ты в безопасности. Ты горишь от жажды… глотаешь свои слезы… Хочешь глоток воды с вином? Хочешь освежить себе лицо?

Берет чашу, наливает в нее воду из кувшина и вина из бутылки.

Фаветта. Ты из нашего края или из другой страны? Издалека ты шла? И куда ты шла, дитя? Шла одна по дорогам?

Сплендоре. Может быть, у тебя горе? И в тоске дала ты обет? Может быть, ты шла к Царице Увенчанной? Или же к Марии Всесильной?

Неизвестная постепенно приподнимает платок с лица, но все еще закрыта им.

Орнелла (подает ей пить). Пей, дитя Божье!

За домом на гумне слышны шаги босых ног и неясный говор. Неизвестная в страхе, не пьет поданного ей питья, но ставит чашу на камень очага. Вскакивает и снова бросается в угол.

Неизвестная. Вот они! Вот они! Идут! Они меня ищут! Хотят взять меня! Не говорите! Не отвечайте им, ради Господа! Они подумают, что никого нет в доме, и уйдут, и не обидят никого. А если услышат они говор, если им ответите, так они войдут! Выломают двери! Опьянели они от солнца и от вина, стали бешеными псами. Здесь в доме один только мужчина, а их много: у них серпы в руках!.. Ради Бога!.. Ради этих невинных девушек! Ради всех вас, рабыни Божьи, праведные женщины!

Жнецы (под дверью). Это дом Ладзаро. Наверное, сюда вошла женщина.

— Заперли дверь, заперли! — Ищите в снопах! Ищите в соломе!.. — Ищи там, на сеновале, Гонзельво! — Ха, ха! Она в доме Ладзаро, в пасти у волка! Ха, ха, ха! — Эй, Кандиа делла Леонесса!.. — Эй, послушайте, христиане!.. Или все вы умерли?

Стук в дверь.

Эй, Кандиа! Так ты приняла ее к себе? Ты хочешь угостить своего мужа? Хочешь, чтобы он всласть насытился? — Если здесь она, у вас, так отворите, христиане!.. — Отдайте ее нам! Мы хотим увести ее с собой!.. Выведите ее к нам!.. — Сюда, к нам!

Стучат в дверь с дикими криками и визгом. Алиджи делает движение, чтобы направиться к двери.

Неизвестная (останавливает его с мольбой). Юноша! Сжалься! Пожалей меня! Не отпирай двери! Не ради меня, но ради всех! Они уведут не одну меня. Озверели они. Слышишь ты их голоса? Демон ими овладел, демон полудня! Опьяненье солнечного зноя… Если войдут, что ты станешь делать?

Родственницы негодуют, но сдерживают себя.

Каталана. Видите, каково нам приходится ради вот этой… что закрывает себе лицо!..

Анна ди Бова. Отопри дверь, Алиджи! Отопри! Пусть она уйдет! Возьми ее, выгони ее за дверь! А потом запри накрепко. Нам покров Господень, а колдуньям шабаш!

Алиджи оборачивается к неизвестной в нерешительности. Орнелла удерживает его, делает знак молчать и идет к двери.

Орнелла. Кто это стучит в дверь?

Жнецы. Тише! Тише! — Кто-то говорит… — Это ты, Кандиа делла Леонесса? Отопри нам! Отопри! — Мы жнецы из Норки, работники Катальдо.

Орнелла. Я не Кандиа. Кандиа ушла по делу, ушла утром из дому.

Голос. А ты кто такая?

Орнелла. Я дочь Ладзаро, Орнелла. Отец мой Ладзаро ди Роио. А вы зачем пришли?

Голос. Отопри нам. Мы сами хотим видеть.

Орнелла. Не могу отпереть. Мать, уходя, заперла меня. И ушла вместе с родными. Потому что у нас свадьба. Брат мой, Алиджи, пастух, взял себе жену, взял Виенду ди Джаве.

Голос. А ты не впустила ли в дом женщину, которая прибежала в страхе?

Орнелла. Женщину?.. Идите с миром, жнецы! Ищите в другом месте. А мне пора за станок сесть, а то потеряешь нитку, так трудно будет ее найти… Да хранит вас Бог от греха, жнецы! И да пошлет Бог силу вам жать на ниве до ее края и так до самого вечера, а мне, бедненькой, ткать холст на станке до последней нитки.

Неожиданно появляются в левом окне две косматых руки, схватившихся за решетку, и затем грубое, животное лицо одного из жнецов.

Жнец (рычит). Ага! Чертова голова!.. А женщина-то здесь! Здесь, в доме! Девочка думала нас обмануть, хотела поднять нас на смех девочка! Здесь женщина, в углу! Я ее вижу, вижу!.. А вон и молодые, и родня с подарками! Сколько нанесли зерна!.. У! Чертова голова! Стадо индюшек!

Другие жнецы (за дверью). Если женщина у вас, так отоприте двери! Стыдно вам держать ее у себя! — Ведите ее к нам, ведите! Мы ей дадим вина. Откройте, откройте двери! И отдайте нам ее.

Стучат в дверь с воплями. Женщины испуганы и волнуются. Неизвестная остается в тени, как будто хочет слиться со стеной.

Родственницы. Спаси нас, Дева Святая! — Помоги нам, святой Иоанн, в канун твоего праздника! Такая беда, такой позор нам в этот день! — Кандиа! Или ты лишилась рассудка? — Кандиа! Чего ты ждешь? — Ты потеряла разум, Орнелла? И твои сестры тоже? — Вы все обезумели? — Да отдайте же ее! Отдайте ее этой своре!

Жнец (уцепившись за решетку). Эй, пастух! Пастух Алиджи! Тебе по сердцу держать в доме в день свадьбы скверную овцу? Смотри, чтобы не принесла она с собой беды. Оберегай свою жену!.. Кандиа! Знаешь ли, кого ты приютила у себя вместе с твоей молодой невесткой? Дочь Иорио, дочь колдуна из Конды в Фарне! Это бродяга полей и лесов!.. Это Мила ди Кодра! Все жнецы ее знают. Выведите ее к нам! Выведите ее!

Алиджи, совсем бледный, подходит к ней сзади, сбрасывает платок, закрывающий ее лицо.

Мила ди Кодра. Нет, нет! Неправда! Ложь!.. Не верьте! Не верьте этому псу! Проклятое вино переполнило его горло. Оно обратится в черную кровь и его задушит! Неправда! Нет! Все ложь!

Три сестры закрывают себе уши руками, как только жнец начинает снова говорить.

Жнец. Стыда нет у тебя! Хорошо тебя знают все канавы на полях. Сколько раз из-за тебя дрались мужчины серпами и вилами!.. Подожди, подожди вот, Кандиа, твоего мужа! Сама увидишь! Наверное, придет к тебе перевязанный. Сегодня утром на поле Миспы Ладзаро поссорился с Райнеро дель Орно. Из-за кого? Из-за дочери Иорио. А ты держи ее в своем доме, пусть застанет ее здесь твой муж. Уложи их вместе. Алиджи! Виенда! Отдайте вашу комнату и ложе! А вы, родня, осыпьте их вашей пшеницей. Мы вернемся позже, чтобы распить у вас бутыль вина!

Жнец скрывается, спрыгивает на землю под крики его товарищей.

Жнецы. Дайте нам сейчас вина! Вина! Следует по обычаю. И отдайте нам женщину!

Алиджи стоит, устремив взгляд на землю, и продолжает держать в руке покрывало, которое он сорвал.

Мила ди Кодра. Невинность, невинность девичья! Ты не слышала их постыдные речи! Ах, скажи мне хоть ты, Орнелла, что не слышала! Хоть ты, желавшая меня спасти!

Анна ди Бова. Не подходи к ней, Орнелла! Или хочешь погубить себя? Это дочь колдуна, всякому она приносит несчастье.

Мила. Она ко мне подходит, потому что видит возле меня ангела безмолвного, хранителя моей души.

Алиджи быстро к ней оборачивается и пристально на нее смотрит.

Мариа Кора. Что осмелилась она сказать!

Чинерелла. Дерзкую хулу говорит она про ангела райского!

Фелавиа. Ты осквернишь твой очаг, Кандиа, если ее не прогонишь.

Анна ди Бова. Прочь! Вон отсюда!.. Пора! Возьми ее и брось собакам.

Каталана. Я тебя знаю, Мила ди Кодра! Ты бич всего края в Фарне. Хорошо я тебя знаю. Из-за тебя умерла Джованна Камаетра и сын Панфило делле Марне. Ты отняла рассудок у Афузо и причинила злую болезнь Тиллуре. Из-за тебя же умер и твой отец. И сам он был проклятый и тебе передал проклятие.

Мила. Да примет Бог его душу! Да упокоит ее в мире! Ты произнесла хулу на душу почившего. Да обратится твое слово на твою голову перед смертью.

Кандиа, которая сидела молча и горестно на одном из сундуков, встает, проходит среди раздраженных женщин и приближается к Миле медленно, без гнева.

Жнецы (под дверью). Эй, вы! Эй! Долго ли нам ждать? Кончили вы ваш совет? Эй, пастух! Пастух! Видно, ты хочешь ее оставить в доме? — Кандиа! А если Ладзаро вернется? — Она не хочет уйти? Так вы только откройте двери, а мы вам поможем! — И дайте нам вина! Вина! Так следует по обычаю!

Второй жнец взбирается к решетке правого окна и смотрит через нее.

Второй жнец. Мила ди Кодра! Лучше тебе выйти! Сегодня тебе не скрыться от нас!.. Мы пока сядем под дубом, будем играть в кости… Из-за тебя мы не будем ссориться, как Ладзаро с Райнеро. Нашу кровь мы тебе не отдадим… А потом, когда последний из нас бросит кости и если ты не выйдешь из дому, так мы выломаем двери! И уж тогда станем хозяйничать широкой рукой… Мы тебя предупредили, помни это, Кандиа делла Леонесса.

Исчезает, спрыгнув на землю. Шум и крики продолжаются еще недолго. Время от времени слышатся в отдалении колокола разных церквей.

Кандиа. Дитя! Я мать этих трех девушек и новобрачного. Мы в мире по милости Божьей справляли в нашем доме свадьбу. Сама видишь корзины с зерном, хлеб и цветы. Вошла ты к нам внезапно и принесла тревогу и раздор. Посещение родных ты прервала и во всех сердцах поселила печальное предчувствие. Все внутри меня плачет, душа моя плачет! Боюсь, будет нам еще хуже… Надо тебе уйти. Иди с Богом! Он тебе поможет, если отдашься на Его милость! Дитя, для всякого зла есть причина… Было здесь желание спасти тебя… Теперь же иди отсюда твоими быстрыми ногами, никто из нас тебя не тронет. Сын мой тебе откроет дверь.

Жертва слушает смиренно, опустив голову, бледная, содрогаясь. Алиджи идет открыть дверь. По временам он точно в тоске и горести.

Мила. Мать христианская! Я буду целовать на земле твои следы. Прости мне, умоляю, прости! Вся моя душа перед тобой как на ладони!.. Прости, что причинила горе, я, несчастная! Не искала я твой дом. Слепа была я, слепа от страха. На пути спасения меня вел Господь, который видит… И у твоего очага нашла я, гонимая, милосердие ради святого дня. Пожалей меня, мать христианская, пожалей меня! И за каждое зерно пшеницы в этих корзинах Бог воздаст тебе в тысячу крат.

Каталана (тихо). Не слушай ее! Кто ее слушает, тот себя губит. Это лукавый враг. Я знаю, для того, чтобы у нее был нежный голос, отец ей давал есть волшебный корень.

Анна. Смотри, как Алиджи на нее глядит!

Мариа Кора. Берегись! Берегись, чтобы не схватила его злая лихорадка, оборони боже!

Фелавиа. Ты не слышала разве, что жнец говорил про Ладзаро?

Моника. Не оставаться же нам здесь до самой вечерни с корзинами на головах! Свою сейчас я брошу на землю.

Кандиа смотрит на сына. Внезапно ею овладевают страх и негодование. Она громко вскрикивает.

Кандиа. Иди! Иди отсюда, дочь колдуна! Иди к собакам! Не хочу я, чтобы ты оставалась в моем доме. Алиджи! Алиджи! Открой двери!

Мила. Мать Орнеллы! Мать любимая! Бог все простит, только не это. Если станешь ногами топтать меня, Бог тебе простит. Если вырвешь мне глаза и язык, если мне отрубишь руки, что считаешь зловредными, Бог простит тебе. Задуши меня, изруби меня на части, и Бог тебе простит!.. Но если ты… Слышишь ли, слышишь ли, как колокола звонят во славу святого Иоанна?.. Если ты меня, горькую, меня, крещенную во имя Божие, выбросишь из дому перед глазами твоих дочерей на позор, отдашь меня зверству тех людей, злых и нечистых… О, мать Орнеллы! Мать невинности!.. За это Бог тебя осудит!

Каталана. Нет! Она вовсе не была окрещена. И отец ее похоронен не в освященной земле, а под грудой камней. Я верно знаю.

Мила. Демон стоит за твоей спиной, женщина, и рот твой почернел от лжи!

Каталана. Ты слышишь, Кандиа? Она еще оскорбляет нас. Скоро она выгонит тебя из твоего дома, и тогда случится то, о чем говорил тебе жнец.

Анна ди Бова. Эй, Алиджи, уведи ее отсюда вон!

Мариа Кора. Или не видишь? Виенда, твоя жена, чуть не умирает.

Чинерелла. Какой же ты мужчина? Или из твоих костей ушла вся сила и твой язык высох? Почему не веришь нам?

Фелавиа. Ты точно обомлел… Лишился и чувства, и рассудка?

Моника. Видишь? Все еще у него в руке платок, что он сорвал с нее. Точно прирос к его пальцам.

Каталана. Стал безумным твой сын, Кандиа, помоги тебе Боже!

Кандиа. Алиджи, Алиджи! Или ты не слышишь? Что ты делаешь? Где ты?.. Ты не в себе? Что родится в твоей душе?

Вырывает у него платок и бросает на землю в сторону гонимой.

Я открою дверь, а ты выведи ее и выгони отсюда… Алиджи, тебе говорю! Или не слышишь? Да, поистине спал ты семь веков, семь веков!.. И уже не знаешь нас… Ах, родные мои, если бы Бог послал мне смерть! А я надеялась, что эти два дня Бог’ даст мне отдохнуть, чтобы не глотать мне горькую слюну… Дочери! Достаньте из сундука мой черный плащ и покройте мне им голову, и буду я плакать о моей душе!

Алиджи встряхивает головой. Его лицо искажается как будто бредом и безумием. Он говорит, точно бредит.

Алиджи. Чего ты хочешь от меня, мать?.. Я ведь сказал: поставьте у дверей плуг и повозку с быками, свалите и камни, и комья земли, придвиньте гору с ее снегами… Это я сказал тебе, и что ты мне сказала? Наш дом охраняет крест, освященный в день Вознесения, святой водой окроплены петли у дверей… Мать, что же велишь мне?.. Была ночь перед зарей, была ночь… Глубок, глубок был сон, о мать! А ты ведь не сыпала мак в мое вино… И не оправдалось мое сновидение. Знаю, откуда это все, но замкну мои уста… Женщины, что вы хотите от меня? Чтобы схватил я ее за волосы? Чтобы вытащил ее на гумно? Чтобы бросил ее жадным псам? Я это сделаю…

Он приближается к Миле, она бросается к очагу.

Мила. Не прикасайся ко мне! Ты совершишь грех против святого очага. Совершишь смертный грех против твоих родных, против закона твоего народа, твоих старцев. Я вылью на камни очага то вино, что дала мне твоя сестра кровная. Если ко мне прикоснешься, если оскорбишь меня, то все прадеды твои, все мертвые забытых годов, самых далеких-далеких, зарытые на семьдесят локтей под землей, все отвернутся с ужасом от тебя навеки!

Она выливает вино из чаши на неприкосновенный камень очага. Женщины громко вскрикивают.

Родственницы. О! О! Она осквернила очаг! — Она что-то бросила в вино, я это видела, видела на один миг. — Возьми ее, Алиджи, оторви от очага! За волосы ее тащи! — Не бойся, Алиджи, ее заклинания не имеют силы! — Оттолкни ее оттуда и разбей чашу, разбей о цепи у очага! — Возьми цепи, накинь ей на шею и обведи ее вокруг три раза! Осквернила, осквернила она очаг! — Ай, ай! Дом может от этого разрушиться. — О, сколько слез здесь будет! Сколько слез!

Жнецы (под дверью). О, о! Вы, должно быть, сговорились? Мы здесь, здесь, ждем!.. Мы уже окончили игру. Пастух, веди ее сюда! Эй, слушай ты! А то мы выломаем двери!

Стук и крики.

Анна ди Бова. Вот, вот, сейчас! Подождите, добрые люди! Алиджи выведет ее. Сейчас она у вас будет.

Словно обезумевший, Алиджи берет жертву за кисть руки, она с криком вырывается от него.

Мила. Нет! Нет! Нет! Ты себя осуждаешь на проклятие! Лучше разбей мне голову железом и брось меня мертвую за дверь!.. Нет, нет!.. Гнев Божий над тобой! От твоей жены тебе родятся змеи!.. Ты никогда, никогда не будешь спать… Не будешь знать отдыха, и кровь потечет из твоих век!.. Орнелла! Орнелла! Помоги мне! Защити меня! Еще раз пожалей меня! Сестры во Христе, защитите меня!

Она вырывается и бросается к трем сестрам, которые готовы защищать ее. Точно ослепленный яростью и отвращением, Алиджи замахивается своим посохом над ее головой. Сестры жалобно вскрикивают. Он останавливается, роняет посох на землю и падает на колени с распростертыми руками.

Алиджи. Будь милосерден ко мне, Боже!.. Прощенье мне!.. Безмолвного ангела увидел я, плачущего. Он плакал вместе с вами, сестры! Плакал и на меня смотрел… Я его увижу в час моей кончины и еще увижу в другом мире… Согрешил я против святого очага, против умерших и против моей земли, не захочет она носить меня, не захочет она принять мой прах…

Сестры, чтобы смыть позор мой, я семь дней и еще семь дней буду прикасаться к праху земли моими губами столько раз, сколько слез пролили ваши глаза… Ангел сосчитал их и запечатлел в моем сердце…

Хочу я просить у Господа прощенья, сестры, а вы молитесь, молитесь за брата вашего Алиджи, когда он уйдет к себе в горы. И утешьте ту, что испытала здесь тоску и стыд. Дайте ей пить, отряхните с нее пыль, водой и уксусом омойте ее ноги утомленные. Я не хотел ее позора. Меня побуждали голоса вокруг… И кто меня толкал на злое дело, тому будет скорбь великая во все дни…

Мила ди Кодра, сестра моя во Христе! Прости мне обиду! Эти цветы снимаю с посоха и кладу к твоим ногам. Не смотрю я тебе в глаза, потому что мне стыдно. Возле тебя стоит скорбящий ангел. А эту руку, оскорбившую тебя… горящей головней сожгу я эту руку!

Влачась на коленях, приближается он к очагу, наклонясь, отыскивает там горящую головню, берет ее левой рукой и подносить к ладони правой руки.

Мила. Ты прощен! Нет, не жги себя! Я тебя простила, и Бог примет раскаяние! Един есть Бог, вразумляющий людей, и Он дал тебе руку, чтобы пасти твоих овец на пастбище. А как будешь ты пасти стадо, если изувечишь свою руку, Алиджи? Смиренно простила я тебя. Твое имя буду всегда вспоминать в час полудня, и утром, и вечером, когда ты будешь пасти стадо в горах…

Жнецы. Эй, вы, там! Что же это такое? Вы хотите обмануть нас? Так мы разобьем вам двери!.. — Эй, вы! Мы возьмем бревна! Или вот этот плуг!.. — Пастух, ты нас не обманешь!.. — Вот сломанный жернов! Ударим им в двери! Эй, пастух Алиджи! Отвечай же!.. — Раз, два и три! Теперь берегись!

Слышны дикие крики, с которыми жнецы стараются поднять тяжесть.

Алиджи. За тебя, за себя, за всех моих осеняю я себя знамением спасения и говорю: помоги мне, Боже! Да будет так!

Встает, идет к двери.

Алиджи. Жнецы из Норки! Я открываю дверь.

В ответ раздается дружный крик мужских голосов. Звуки колоколов доносятся ветром. Алиджи отодвигает засов у двери, снимает со стены восковую фигуру и прикасается к ней губами.

Алиджи. Молитесь, рабыни Божии.

Женщины (становятся на колени и шепчут). Господи, помилуй! Христос, услышь нас! Христос, внемли гласу нашему!

Алиджи кладет восковую фигуру на порог между веретеном и вилами. Потом распахивает дверь. Горячее солнце ярко освещает группу жнецов в белых холщовых одеждах.

Алиджи. Христиане! Вот крест, освященный в день Вознесения. Положил я его перед вами на пороге, чтобы не совершили вы греха против рабыни Божией, что искала убежища у нашего очага.

Жнецы опешили и снимают шляпы.

За ее плечами я увидел ангела безмолвного, ее хранителя. Моими смертными глазами видел я, что он плакал. И твердо в это верю я, христиане Божии, и свидетельствую перед вами! Возвращайтесь на ниву жать пшеницу. Не делайте зла тому, кто сам зла не делает. И да не смутит вас в другой раз лукавый враг своим вином! Небо да поможет вам, жнецы, и да будут обильны колосья в ваших руках! И да явит вам святой Иоанн Обезглавленный в восходящем солнце свою главу, если вы пойдете ночью на равнину. И не гневайтесь на меня, пастуха Алиджи, бедного раба Христова!

Женщины, все еще на коленях, продолжают вполголоса свои молитвы. Кандиа начинает фразу, а прочие заканчивают.

Кандиа и Женщины.

Матерь непорочная, молись о нас…

Матерь пренепорочная, молись о нас…

Мать неуязвимая, молись о нас…

Жнецы склоняются к земле. Потом молча удаляются по опаленной солнцем равнине. Облокотясь о край стены у двери, Алиджи следит за ними взглядом. Среди тишины раздаются голоса на тропинке.

Голос. Ладзаро ди Роио, иди домой!

Другой голос. Не ходи, Ладзаро! Не ходи!

Алиджи вздрагивает, выпрямляется и, закрываясь рукой от солнца, смотрит вдаль, сквозь яркий полуденный свет.

Кандиа и Женщины.

Дева благоразумная, молись о нас!..

Дева названная, молись о нас!..

Дева могущественная, молись о нас!..

Алиджи. Отец! Отец! Что с тобой? Почему ты в повязке? Кровь у тебя течет, отец?.. Послушайте, скажите, люди Божий! Кто его ранил?

Ладзаро ди Роио появляется у входной двери с перевязанной головой, его поддерживают два человека, одетых так же, как и прочие жнецы. Кандиа вскрикивает, встает с колен и смотрит на мужа.

Алиджи. Остановись, отец! Видишь ли на пороге знак нашего спасения? Нельзя тебе войти, не склонив колен. Если кровь эта неправедна, не можешь ты войти.

Двое провожатых поддерживают раненого, который, шатаясь, склоняет колена.

Кандиа. О, дочери, дочери мои! Все было правда! Будем плакать! Горе над нами!

Дочери обнимают Кандиа. Женщины, державшие на головах корзины, снимают их и кладут на землю, прежде чем встать с колен. Мила ди Кодра, все еще подавленная, поднимает с земли свой платок и закрывает им свою голову. Потом, точно скользя по земле, идет к двери. Быстро и безмолвно выпрямляется у стены, прислонясь к ней. И, неподвижная с покрытой головой, ждет момента, чтобы скрыться.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Пещера в горах с широким выходом на каменистую тропинку. С одной стороны пол пещеры частью закрыт досками и брусками дерева. В широкую арку в глубине пещеры видны зеленые луга и далекие снежные вершины гор, по которым бродят облака. В пещере — покрытые овчинами ложа, грубые деревянные столы, мешки, мехи для вина, полные и пустые, станок для токарной и резной работы и на нем разные инструменты: нож пила, резак; возле — изделия из дерева, веретена, большие и малые ложки, ступки, пестики, подсвечники, свирели. Справа большой ствол орехового дерева, внизу еще покрытый корой, а в верхней части обработанный в виде человеческой фигуры с крыльями, до пояса она еще едва отделана резцом, но крылья почти закончены. С левой стороны, в углублении скалы вроде ниши, горит лампада. Возле висит корнемуза. Вдали слышится изредка звон колокольчиков на животных в стадах среди тишины горного уединения, под вечер, вскоре после осеннего равноденствия.

Сцена I

Мальде, искатель кладов, и Анна Онна, собирательница трав, старуха, спят в своих рубищах, вытянувшись на овчинных шкурах. Косма, отшельник, в темной длинной одежде, также спит, но сидя, обняв колени руками и положив подбородок на колени. Алиджи работает своими инструментами над изваянием из орехового ствола. Против Алиджи сидит Мила ди Кодра и смотрит на него.

Мила ди Кодра.

Безмолвный стоит Покровитель,

искусно изваян из древа,

не внемлет речам изваянье,

усердной мольбе нет ответа.

Тут третья дева сказала

(милость да будет над нами!),

Прекрасная дева сказала:

Вот мое сердце готово!

Если кровь вам нужна для лекарства,

то в моем сердце возьмите!..

Не внемлет речам изваянье,

усердной мольбе нет ответа,

только вдруг все покрылось ветвями!

Зеленая ветвь на устах распустилась,

пальцы стали живыми ветвями…

Изваянье цветет, зеленеет!

Она наклоняется и собирает возле ствола щепки и стружки.

Алиджи. И это изваянье тоже из дерева, Мила. И оно зазеленеет?

Мила (наклонясь к земле).

Если кровь вам нужна для лекарства,

то в моем сердце возьмите!..

Алиджи. И мое изваянье зазеленеет, Мила?

Мила. «Усердной мольбе нет ответа…»

Алиджи. Мила! Мила! Чудо даст нам свободу. Безмолвный ангел еще нас охраняет. Потому что ради него я работаю не моей сталью, а всей моей душой… А ты что делаешь там?.. Потеряла что-нибудь?

Мила. Я собираю стружки. Мы их сожжем и на каждой из них сожжем по зерну фимиама… Спеши с работой, Алиджи! Уходит время. Осенняя луна уже на ущербе, и пастухи начинают расходиться по разным краям: кто идет в Апулию, кто к Риму. А куда пойдет любовь моя?.. Всюду, куда пойдет Алиджи, пусть будут перед ним луга и водные источники и да не будет бури!.. И пусть вспоминает он меня, когда наступает ночь.

Алиджи. В Рим пойдет Алиджи. Туда, куда ведут все дороги. Пойдет со своим стадом к Риму великому, чтобы о милости молить наместника Господа нашего. Он пастырь всех пастырей… В Апулию не пойдет теперь Алиджи, а прежде всего к Госпоже нашей Богоматери Славянской и через Алаи д’Аверна пошлет в дар два этих подсвечника кипарисовых и с ними две восковые свечи, да не забудет о нем Святая Дева, покровительница путешествующих! А потом, когда изваян будет этот ангел, положит Алиджи изваяние на мула, который шаг за шагом повезет его.

Мила. Спеши с работой, спеши! Уходит время. До пояса он еще скрыт в стволе древесном, ноги еще связаны, руки без перстов, и очи не смотрят. Постарался ты сработать крылья, перо к перу, но летать он еще не может.

Алиджи. Пособит мне Костанцо-живописец, Костанцо ди Бизенья, что пишет картины на повозках. Я с ним договорился, и он мне покроет изваянье лучшими красками. А еще, может быть, в обмен на барашка дадут мне братья в аббатстве немного золота в листах, чтобы украсить крылья и ворот одежды.

Мила. Спеши, спеши! Уходит время. И ночь уже длиннее дня. Мрак поднимается с равнины, когда еще не ждешь его, глаз перестает управлять рукой, и слепая сталь не помогает художнику.

Косма вздрагивает во сне и жалобно вскрикивает. Издали доносится пение пилигримов.

Мила. Грезит Косма праведный. И кто знает, о чем он грезит?.. Слушай! Слушай! В горах поют паломники, верно, идут ко святой Марии Всесильной, Алиджи, в твой край, где дом твой, где твоя мать! И, может быть, пройдут близко-близко, и мать услышит их, услышит и Орнелла, и они скажут: «Эти богомольцы пришли с гор, где пастухи со стадами, а Алиджи нам не прислал привета».

Алиджи, наклонившись, работал топором в нижней части ствола. Пораженный ее словами, он выпускает из рук топор и, взволнованный, поднимает голову.

Алиджи. Ах, зачем ты коснулась там, где сердцу больно!.. Мила! Я побегу за ними, догоню их на дороге и буду просить их крестоносца, что идет впереди, передать привет мой… Но что же я скажу?..

Мила. Ты скажешь: «Добрый человек, прошу тебя, если пойдешь долиной Сан-Бьяджо, мимо деревни Акваргова, вызови там из дому женщину по имени Кандиа делла Леонесса… И остановись там на отдых, потому что принесет она тебе чашу вина, чтобы освежиться, и еще что-нибудь, наверное… Остановись там и скажи ей: „Твой сын Алиджи приветствует тебя, а вместе с тобой и сестер… и Виенду, супругу… И обещает он тебе спуститься с гор, чтобы снова принять от тебя благословенье в мире. И еще извещает он тебя, что был избавлен от всякого зла и опасности и от лукавого врага… и что никогда больше не принесет он ни раздора, ни слез матери, супруге, сестрам…“»

Алиджи. Мила, Мила! Какая буря потрясает твою душу и ее покоряет? Буря внезапная, буря страха! И голос угасает на твоих губах, и кровь уходит с твоего лица… Зачем ты хочешь, чтобы лживый привет послал я моей матери?

Мила. Правду, правду говорю я тебе, брат мой дорогой! Такую же правду, как то, что не согрешила я с тобой ни в чем, а как свеча, зажженная пред твоей верой, горела я чистой любовью. Правду, правду говорю я тебе. Иди, иди! Беги на дорогу к богомольцам, и пусть их крестоносец передаст послание мира в Акванову… Для дочери Иорио настал час разлуки. И да будет так!

Алиджи. Верно, ты съела дикого меду, и он помутил твой разум. И куда пойдешь ты?

Мила. Пойду туда, куда ведут все дороги.

Алиджи. Так ты пойдешь со мной! Ты пойдешь со мной! Долгий путь. Но я посажу тебя на моего мула. И с надеждой пойдем к Риму великому.

Мила. Надо мне идти в другую сторону, моими быстрыми ногами… и без надежды…

Алиджи (к спящей старухе). Анна Онна! Слушай! Проснись!.. Встань! Пойди и отыщи мне черный корень, чтобы он возвратил разум этой девушке!

Мила. Не гневайся, Алиджи! Если и ты будешь в гневе на меня, то не дожить мне до вечера. Под твоей пятой умрет мое сердце.

Алиджи. В мой дом я возвращусь только с тобой, с тобой, дочь Иорио, когда ты станешь моей в святом браке.

Мила. Алиджи, как перейду я тот порог, где ты положил знак нашего спасения? Появился тогда человек окровавленный, и его сын сказал: «Если кровь эта неправедна, ты не перейдешь через порог…» Было то в полдень, в канун святого Иоанна. Было тогда время жатвы… Теперь мирно отдыхает серп, висящий на стене, в житнице лежит зерно, а горе, посеянное людьми, растет.

Косма делает во сне тревожные движения и стонет.

Алиджи. Знаешь ли ты, Мила, кто поведет тебя за руку?

Косма (вскрикивает). Не развязывайте его уз! Нет, нет! Не развязывайте!

Сцена II

Косма опускает руки с колеи и поднимает голову, пробуждаясь.

Мила. Косма! Косма! Что ты видел во сне? Скажи, что видел?

Косма встает.

Алиджи. Что ты видел? Скажи, что ты видел?

Косма. Ужасы восстали против меня. Я видел… Но не все я должен говорить. Всякий сон, посланный от Бога, да очистится огнем, прежде чем поведан будет людям. Я видел сон и расскажу его. Но да не произнесу я недостойно имя Божие в рассуждениях моих, пока над головой моей еще туман.

Алиджи. О, Косма! Ты святой и праведный человек. Много лет ты омывал себя водами снегов. Водами, бегущими с гор, ты утолял свою жажду пред небом. Сегодня ты спал в моей пещере на руне овечьем, очищенном серой для того, чтобы бежал от нас инкуб, дух наваждения. Во сне видел ты видения. Око Божие над тобой. Помоги мне твоим разумением. Я буду говорить, а ты мне дай ответ.

Косма. Не научен я премудрости, юноша. И разума у меня не более, чем у камней на дороге твоей пастушеской.

Алиджи. О, Божий человек, выслушай меня! Прошу тебя во имя того ангела, что скрыт еще в дереве и, не имея ушей, все слышит.

Косма. Говори правдивые слова, пастух! И доверие имей не ко мне, но к святой истине.

Алиджи. Косма, вот святая истина. С равнин Апулии возвращался я в горы с моим стадом в праздник Тела Божия. Выбрал я место, где поставить овец, и пошел к себе домой на три дня. Застал я дома мать, и она сказала мне: «Сын, хочу я тебе дать жену». Я ей ответил: «Мать, всегда я исполняю твою волю…» Она мне говорит: «Хорошо, вот твоя жена…» Была свадьба. Пришла родня и проводила новобрачную в дом ко мне. Я был точно человек, что все видит с другого берега реки, а пред ним на его пути бежит вода, бежит вечно. Косма! Это было воскресенье. В вине я не пил сок мака, так почему же лег мне на сердце крепкий сон и сердце позабыло обо всем? Будто проспал я семь веков… В понедельник мы проснулись в поздний час. Мать разломила надвое хлеб над головой девы плачущей… Я к ней не прикасался… Родные пришли с корзинами пшеницы. Я же сидел как немой, в великой тоске, будто надо мной была тень смерти…

И вдруг вбегает к нам в страхе эта девушка. Жнецы за ней гнались, злые псы! Хотели взять ее! У нас просила она защиты. И никто из нас не сделал шага, Косма! Только младшая моя сестра бросилась к двери и заперла ее. И вот на нашу дверь кидаются скверные псы со всякими угрозами. С их языков сыплются постыдные слова против этого бедного создания. А родные хотят ее бросить злому стаду! Она в тоске, у очага, молит спасти ее от позора!.. А я… я под властью гневных слов женских схватываю ее руку и влеку ее… И точно я вырываю рукой мое сердце из груди! Она кричит и плачет, а я поднимаю мой посох над ее головой… И мои сестры плачут… И вот за ней я вижу, Косма, моими глазами вижу ангела в слезах! Праведный человек, я его видел! Ангел смотрит на меня, и плачет, и молчит… Упал я на колени, умоляю о прощении. И чтобы наказать за грех вот эту мою руку, беру я огонь из очага… «Нет, не жги себя!» — кричит мне девушка. И еще говорит мне…

О, Косма, о, праведный человек, снеговыми водами ты омывал свое лицо на зорях утренних!.. И ты, старая Анна. Знаешь ты все травы, исцеляющие тело христианское… И ты, Мальде, твоей веткой умеешь ты отыскивать сокровища, зарытые у ног умерших тысячи лет тому назад. Так ведь? А недра гор глубоки… Вас всех спрашиваю я… Вам слышно далекое-далекое… Скажите, почему я, Алиджи, услышал далекий голос, точно из иного мира? Скажите мне!..

И говорит она: «Как будешь ты пасти свое стадо, если изувечишь свою руку, Алиджи?..» И этими словами вырвала она душу из моих костей, вот как ты, старая, вырываешь из земли лечебную траву!

Мила молча плачет.

Анна Онна. Есть одна красная трава, зовется вайда, а другая трава белая, зовется эгуза. Обе растут врозь, далеко, а корни их сходятся в слепой земле и там сплетаются. Тонкие, что не нашла бы их сама святая Лючия. Разная у них листва, а цветы дают одинаковые каждые семь лет. И об этом написано даже в книгах. Косма знает силы Господа.

Алиджи. Слушай, Косма! Сон забвения кем был послан к моему изголовью?.. Невинная рука заперла дверь для спасения, и мне явился ангел для вразумления. И одно лишь слово на устах стало мне заветом навеки. Так что мне та жена с доброй пшеницей, и с чистыми хлебами, и цветами?

Косма. Пастух Алиджи! Верные весы только у Бога. Ищи вразумления у того, кто охранил тебя от греха. От него прими завет оберегать чужестранку. Но та, к которой ты не прикасался, где она?

Алиджи. Я ушел из дома на пастбище после вечерни, в канун святого Иоанна. Перед зарей я уже был в горах выше Капрачинты и ждал восхода солнца. И в его кровавом круге увидел я лик Обезглавленного… Потом пришел я на пастбище, и снова начал пасти стада, и был в горести. И казалось мне, что все еще длится сон… и что мое стадо поедает мою жизнь, как траву… Кто тогда взвешивал мое сердце? А здесь, Косма, здесь у входа увидел я сперва тень, а потом человека. Было то в День святого Теобальдо. На камне сидела эта девушка и не могла встать, потому что ее ноги были изранены. Сказала она: «Алиджи, узнаешь меня?..» Я ей ответил: «Ты Мила…» И больше мы не говорили. И ни в тот день мы себя не запятнали грехом, ни после того. Говорю я истину.

Косма. Пастух Алиджи! В твоей ночи ты зажег светоч чистоты, ты его поставил выше того древнего предела, что еще не переходили твои отцы. Поколебал ты тот заветный предел. А если твой светоч угаснет?.. Разуменье скрыто в сердце человека, как вода на дне глубокого колодца. Смиренный зачерпнет ее.

Алиджи. Я молю Бога, чтобы наложил он на нас печать вечного таинства. Видишь ли, душа работает моими руками над этим деревом, чтобы дать ему подобие того, кто мне явился. Начал я в день Успения, а хочу кончить ко Дню Розарио. И вот мое намерение. Пойду я с моим стадом к Риму и повезу с собой это изваяние на муле. Пойду я к святому отцу, к пастырю всех пастырей, с моим приношением. И буду умолять его, чтобы дал он разрешение: пусть та, которой я не коснулся, вернется к своей матери, свободная от союза, а к моей матери приведу я эту чужестранку, что плачет молча и неслышно. И вот прошу я твоего наставленья, Косма: будет ли дарована мне милость?

Косма. Пути человека всегда кажутся прямыми человеку. Но Господь взвешивает сердца. Высоки стены, высоки стены города и велика в нем дверь железная, а вокруг, вокруг него — могилы, поросшие травой. Твой агнец, Алиджи, не пасется на той траве… Спроси твою мать…

Голос (издали кричит). Косма! Косма! Если ты в пещере, выйди к нам!

Косма. Кто звал меня? Вы слышали голос?

Голос. Выйди, Косма, ради крови Иисусовой! О, христиане, осените себя крестным знамением!

Косма. Здесь я. Кто зовет меня? Что надо?

Сцена III

У входа в пещеру появляются два пастуха в одеждах из овчины, они крепко держат юношу, очень худого, с лицом зеленоватого, точно саранча, цвета. У него руки связаны вдоль тела веревками, которые опоясывают его открытый торс.

Пастух. Христиане, осените себя знамением! Да спасет вас Господь от врага! Чтобы охранить свои уста, прочтите Pater…

Второй пастух. О, Косма! В этом юноше демоны. Вот уже три дня, как они овладели им. Посмотри, посмотри, как они его терзают! Пена изо рта, корчится и весь позеленел. Чтобы привести к тебе, связали мы его веревками. Ты уже освободил от злой пасти Бартоломео делль Чонко в Петраре. Милосердный человек, освободи и его! Изгони из него демонов, исцели его!

Косма. Как его имя и как имя его отца?

Первый пастух. Сальвестро, сын Маттиа, сын Симеона.

Косма. Сальвестро, хочешь ли исцелиться? Мужайся сердцем, сын! Имей веру. Говорю тебе: не бойся! А вы зачем его связали? Развяжите!

Второй пастух. Пойди с нами в капеллу, Косма! Там мы его развяжем. Он мечется и в бешенстве может упасть со скалы. Иди вместе с нами!

Косма. Иду с Богом. Мужайся сердцем, сын!

Пастухи увлекают бесноватого. Мальде и Анна Онна следуют за ними на некотором расстоянии, по временам останавливаясь и глядя им вслед. Искатель кладов, поглощенный мыслью о скрытом в земле, держит в руке оливковую ветку без листьев, раздвоенную на конце и с восковым шаром на более толстом конце. Собирательница трав опирается на костыль, через плечо у нее перекинут висящий спереди мешок с лечебными травами. Вскоре скрываются. Косма у входа оборачивается.

Косма. Пастух Алиджи! Да воздастся тебе за отдых мой под твоим кровом! Меня позвали, и я иду… Прежде чем вступить на новый путь, исследуй, узнай закон. Кто извращает путь свой, тот будет низвержен. Будь послушен приказанию отцовскому. Следуй наставлениям твоей матери. Сохраняй их всегда в своем сердце. И пусть направит Бог твои стопы! Да не впадешь ты в сети и в огне да не погибнешь!

Алиджи. Косма! Слышал ли ты меня? Я чист! Не запятнал я себя грехом, но сохранил веру. Слышал ли ты от меня о знамениях, что мне послал Всевышний? Я жду того, что справедливо, и налагаю на себя воздержание.

Косма. Говорю тебе, спроси твою мать кровную, прежде чем привести с собой в дом чужестранку…

Голос (издали кричит). Не медли, Косма! Демон его убьет.

Косма (обращаясь к Миле). Мир тебе, женщина! И если с тобой будет благо, то да распространяется оно от тебя, как твоя жалоба безмолвная! Может быть, еще вернусь я сюда…

Алиджи. Ия иду, и я пойду с тобой, потому что не все еще сказал я…

Мила. Правда, Алиджи! Не все еще сказал ты! Иди на дорогу, отыщи крестоносца, чтобы передал матери твое слово.

Косма уходит вдаль по пастбищу. По временам доносится пение пилигримов.

Мила. Алиджи, Алиджи! Не все сказали мы. Легче мне взять в рот горсть пепла или камень, чтобы замкнуть его! Ты один, выслушай меня, Алиджи! Не делала я тебе зла и никогда не сделаю. Теперь здоровы мои ноги и знают путь. Настал час разлуки для дочери Иорио. И да будет так!

Алиджи. Ия не знаю, и ты не знаешь, какой час настанет… Налей масла в нашу лампаду. Налей масла из кувшина, там есть еще. И жди меня, пока схожу я к паломникам. Обдумаю дорогой все, что им сказать.

Направляется к выходу. Мила, внезапно охваченная страхом, зовет его.

Мила. Алиджи, брат мой! Дай мне руку!

Алиджи. Мила, дорога отсюда недалеко…

Мила. Дай мне твою руку! Хочу поцеловать ее. Хочу утолить я мою жажду.

Алиджи (приближаясь к ней). Мила, эту руку хотел я сжечь, несчастную руку, оскорбившую тебя…

Мила. Не помню я. Ты здесь меня впервые встретил, застал сидящую на камне… пришла я бог весть с каких дорог.

Алиджи (подходит еще ближе). На твоем лице не высыхают слезы. Еще одна слеза дрожит на твоих ресницах, когда ты говоришь, дрожит и не падает…

Мила. Стало совсем тихо… Алиджи, слушай! Они перестали петь… Среди трав и среди снегов одни мы с тобой, брат мой! Одни мы!

Алиджи. Ты сидишь теперь на камне, как и тогда… Тогда ты улыбалась, хотя твои ноги были в крови.

Мила. А ты, Алиджи, ты тот самый, что стал на колени в тот день и цветочки святого Иоанна положил передо мной на землю. Я подняла один из них и всегда ношу его с собой в моем плаще.

Алиджи. Мила! Твой голос и утешает меня, и печалит. Вот то же я чувствую, когда в октябре брожу со стадом по морскому берегу.

Мила. Бродить с тобой по берегам и горам… О, если бы таков был мой путь!

Алиджи. Готовься в путь, подруга! Долог путь, но любовь сильна.

Мила. Алиджи! За тобой я радостно пошла бы по горящим угольям, хотя бы не было конца пути!

Алиджи. В горах я буду сбирать травы, а у берегов морские звезды. А когда настанет ночь, на отдыхе твое изголовье будет из мяты и тимьяна.

Мила. Нет мысли у меня об отдыхе. Нет, нет!.. Но эту ночь еще дозволь мне прожить там, где ты дышишь. Еще раз слышать твое дыхание во сне. Еще раз хочу оберегать тебя вместе с твоими собаками сторожевыми!

Алиджи. Ты знаешь, знаешь, что будет. С тобой я делил и хлеб мой и соль. И буду делить с тобой ночлег до конца жизни. Дай мне твои руки!

Они берут друг друга за руки, глядя в глаза.

Мила. Ах, я дрожу! Дрожу!.. Ты похолодел, Алиджи? Ты бледнеешь! Кровь уходит с твоего лица.

Она отирает руками капли пота на его лице.

Алиджи. Мила, Мила! Мне слышится какой-то звук. И вся гора рушится… Где ты? Где ты?.. Все исчезает…

Он протягивает к ней руку, как бы ища опоры. Они целуются. Потом падают на колени друг против друга.

Мила. Помилуй нас, Дева Святая! Алиджи. Помилуй нас, Христе Иисусе!

Глубокое молчание.

Голос (извне, зовет). Эй, пастух, тебя ищут!

Алиджи встает и шатаясь идет на зов.

Голос. Черная овца упала и разбилась… Зовет тебя хозяин фермы. Иди скорей! Говорит, пришла женщина с корзиной. Неизвестно, кто она… Тебя ищет.

Алиджи оборачивается и смотрит на Милу, которая все еще на коленях, потом он окидывает взглядом все вокруг.

Алиджи (тихо). Мила, налей масла в светильник, чтобы не погас. Смотри, едва теплится. Налей масла из кувшина: там есть еще. И дождись меня. Я до ночи вернусь. Не страшись. Бог прощает. Зачем нам трепетать? Простит нам Мария… Налей масла в лампаду и моли ее о милости.

Уходит по пастбищу.

Мила. Даруй мне твою милость, Дева Святая! Пусть найдут меня здесь мертвую и отсюда пусть снесут меня в могилу. Не было греха перед Твоими очами! Не было греха! Уста не согрешили. Готова умереть я пред Твоими очами. Но нет силы у меня уйти. А жить с ним вместе не суждено мне…

Мать милосердная! Злого умысла не бывало у меня. Лишь замутился чистый источник. И стыдно было мне пред Небом. Но ты изгнала из моей памяти тот стыд, о, Мария! Родилась я снова на свете в тот день, как родилась моя любовь. На то была твоя воля, Дева милосердная!

Вся моя кровь во мне от той, кто далеко, далеко покоится под землей, от той, кто прожила на свете без вины. О, пусть она меня видит в этот миг!.. Нет, не согрешили уста… Ты это ведаешь!.. Не согрешили уста! И если содрогалась я, то это был уже трепет смерти в моих костях. Своими пальцами я себе закрою глаза.

Двумя пальцами каждой руки закрывает веки и наклоняется лицом к земле.

Я слышу смерть! Близко ко мне слышу смерть! Трепет растет во мне. Сердце не знает покоя!..

Порывисто встает.

О, я несчастная! Он мне сказал, три раза сказал, а я еще не исполнила… «Налей масла», — сказал он мне. И вот огонь угасает…

Подбегает к глиняному сосуду, прислоненному к доске, смотрит на дрожащий и угасающий огонек, который она хотела бы поддержать своей молитвой.

Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою…

Схватывает глиняный сосуд, который скользит из ее рук, ищет стеклянный графин, чтобы перелить в него масло, но в опустевшем сосуде находит только несколько капель.

Опустел, опустел! О, Дева! Даруй мне только три капли масла, три святые капли, что предназначены мне для последнего помазания! Две для рук, одна для губ моих, все три для моей души! Если буду я жива, когда вернется он, что я ему скажу? Прежде чем меня увидеть, он увидит, что погасла наша лампада. И если любовь моя не имела даже силы поддержать в ней свет, то на что ему моя любовь?

Она еще раз заглядывает в глиняный сосуд, поспешно ищет масло в других кружках, шепчет про себя молитву.

О! Пусть не угаснет еще недолго, недолго, сколько нужно, чтобы прочитать Ave Maria, прочитать Salve Regina!..

В тревожных поисках идет к выходу из пещеры, слышит шаги, замечает тень женщины, начинает звать и кричать.

Добрая женщина! Христианка! Пойди сюда! Да благословит тебя Бог! Пойди ко мне, сам Бог тебя прислал! Что у тебя в корзине? Нет ли немного масла для лампады? Дай мне немного, ради бога! А потом войди сюда и выбери себе что хочешь… ложки, веретена, прялки — все, что хочешь! Мне надо масла, чтобы не погас огонь. Если погаснет, то навсегда закрыта для меня дорога в рай. Сделай для меня дело милосердия!

Сцена IV

У входа пещеры появляется женщина под черным покрывалом, снимает с головы деревянный короб, молча ставит его на землю, снимает с него кусок холста, закрывавший его, отыскивает маленький сосуд, полный масла, и подает его Миле.

Мила. О, будь благословенна! Будь благословенна! Бог воздаст тебе и на земле, и в небе. Я вижу, ты одета в черное. За твое доброе дело Святая Дева даст тебе увидеть лицо того, кто умер у тебя.

Она берет сосуд с маслом и тревожно оборачивается к лампаде.

О! Погибель надо мной! Погасла!

Сосуд падает из ее рук на землю и разбивается. Она стоит неподвижно, охваченная ужасом предчувствия. Женщина под покрывалом быстро наклоняется молча к пролитому маслу, берет его на концы пальцев правой руки и касается ими своего лба. Мила смотрит с грустью на пришедшую, отчаяние и покорность слышатся в глухом звуке ее голоса.

Мила. Прости мне, путница Христова! Не помогло мне твое милосердие. Разлилось масло, и сосуд разбился. Злая судьба надо мной… Скажи мне, что желаешь взять. Все это — работа пастуха… Хочешь новое веретено и прялку? Скажи, что желаешь? Сама я не знаю… Я уже в другом мире…

Женщина (под покрывалам, дрожащим голосом). Дочь Иорио! Пришла я к тебе и принесла эту корзину для тебя. И хочу просить тебя об одной милости…

Мила. О, голос небесный! В глубине души всегда я слышала его.

Женщина. К тебе пришла я из Аквановы…

Мила. Орнелла! Орнелла! Это ты!

Орнелла (снимает покрывало с лица). Да, я сестра Алиджи… дочь Ладзаро.

Мила. Целую смиренно твои ноги, пришедшие ко мне. Снова увидела я твое лицо в час смертной тоски. В сострадании ко мне ты была первой и теперь будешь последней, Орнелла!

Орнелла. В том, что была тогда я первой, горько раскаивалась я. Говорю тебе истину, Мила ди Кодра. И раскаяние мое еще доныне длится.

Мила. Дрожит голос твой нежный… Если нож дрожит в ране, то больше от него страдания, много больше! Ты этого не знаешь, юная душа!

Орнелла. Если бы знала ты, сколько горя! Если бы знала, сколько горя принесла ты мне за то малое добро, что сделала я для тебя! Я пришла теперь из моего дома опустевшего, где слезы и погибель.

Мила. Почему ты одета в черное? Кто умер у тебя? Ты не отвечаешь. Может быть… может быть… твоя невестка?

Орнелла. Ах, ее смерти ты бы желала!

Мила. Нет, нет! Видит Бог! Я страшилась этого, трепетала в душе. Скажи, скажи: кто же? Ответь мне, ради бога! Ради твоей души!

Орнелла. Никто не умер. Но мы все в печали из-за того, кто ушел от нас на погибель своей головы. Если бы видела ты мою мать, то содрогнулась бы поистине! Для нас настала черная пора, горькая осень, какой не бывало ни в один несчастный год!.. В тот день, когда я заперла дверь дома, чтобы спасти тебя на погибель моей семьи, я не считала тебя безбожной. Ты спросила тогда мое имя, чтобы прославлять меня. А теперь моему имени срам и стыд в доме с утра до вечера. Меня позорят и гонят прочь, кричат все: «Она заперла дверь для того, чтобы злое наваждение осталось в доме, у очага…» Нет сил вынести! И говорю я: «Лучше возьмите нож и на куски меня разрежьте!» Вот награда мне, Мила ди Кодра!

Мила. Заслуженно, заслуженно наносишь ты мне удары! Заслуженно даешь мне пить желчь!.. Но возмездие за мою вину настигло меня уже в другом мире… Может быть, за меня будут говорить и эти камни, и солома эта, и дерево… И тот безмолвный ангел, живой для брата твоего… и Дева, пред которой угасла лампада, будут говорить за меня. Не я буду говорить о себе.

Орнелла. Дитя Божие! Кажется мне, будто твоя душа служит тебе одеждой и что могу я ее коснуться, если протяну к тебе руку верующего. Но как могла ты оставить после себя столько зла людям Божьим? Если бы ты видела нашу Виенду! Скоро кожа иссохнет на ее костях, а ее десны стали белее ее зубов. Когда выпал первый дождь, в субботу, мать нам сказала со слезами: «Вот-вот она покинет нас. Повеяло прохладой, и она гнется и тает…» Не плачет только мой отец. Страдание он переносит молча. Но его рана словно отравлена, от воспаления и день и ночь он стонет. Какой-то огонь охватил его голову. И, как безумный, произносит он такие великие хулы, что могут разрушиться стены дома, и все мы в ужасе дрожим… Что с тобой, дитя? У тебя лихорадка? Зуб на зуб не попадет…

Мила. Всегда после захода солнца меня пронизывает холод. Я не привыкла к ночам в горах. В этот час гасят все огни… Но говори, говори без сожаления.

Орнелла. Вчера по одному его слову я поняла, что он задумал идти в горы, к стадам. Вчера вечером он не пришел домой, и вся кровь во мне остановилась. Тогда я собрала вот эту корзину. Сестры помогали мне, мы, рожденные одной матерью, теперь связаны одной печалью… И в этот вечер ушла я из Аквановы, переплыла реку в челноке и поднялась на гору… Ах, дитя Божие! Не вынести мне такого горя!.. И для тебя что могу я сделать? Теперь еще сильней твой страх, чем когда гнались за тобой жнецы.

Мила. Ты его не встречала? Ты знаешь, что ушел он к стаду? Ты в том уверена, Орнелла? Да?

Орнелла. Я не видела его. И не знаю, в горы ли ушел он. Может быть, не придет. Не пугайся! Но слушай, слушай меня: Чтобы спасти свою душу, Мила ди Кодра, покайся и удали от нас злое горе. Отдай нам Алиджи. И иди с Богом. Он помилует тебя.

Мила. Ты сестра Алиджи, и рада я всегда послушаться тебя. И справедливо наносишь ты удары мне, злой женщине, дочери волшебника, колдунье бесстыдной, которая молила тщетно о трех каплях масла, чтобы лампада святая не погасла. Может быть, заплачет обо мне ангел и, может быть, камни будут говорить за меня, но я не стану говорить. Только как сестре скажу тебе… И если это неправда, то пусть встанет из могилы мать моя любимая вот здесь, перед нами, и за волосы повлечет меня в черные недра Земли и проклянет лживую дочь!.. Скажу тебе: у ложа твоего брата я чиста.

Орнелла. Бог всемогущий творит чудеса!

Мила. И вот такова любовь Милы! Такова любовь моя, дитя! Об ином не буду говорить. Рада я послушаться тебя. Знает свои пути дочь Иорио. И уже направилась в путь моя душа еще прежде, чем ты пришла ко мне, невинное дитя. И не сомневайся, сестра, в нем, в Алиджи. Нет на то причины.

Орнелла. Теперь моя вера в тебя крепче камня. Между твоих ресниц прочла я истину. Все остальное — туман. А я, бедная, теряю силы… Смиренно целую твои ноги, знающие путь. Пойду я проводить тебя в дорогу с состраданием. Буду молиться, чтобы зачтен был тебе в подвиг каждый шаг твой в пути и чтобы отстранилось от тебя всякое горе. И в тех страданиях, что испытали мы, не буду винить тебя. Не буду осуждать твою любовь. Нет вины на тебе и на моем брате, и потому мое сердце назовет тебя сестрой… Моей сестрой в изгнанье. И в моих сновидениях на заре я буду тебя видеть.

Мила. Ах, я уже простерта под землей, под черной землей, и уже закрыты мои глаза… И последний завет мира слышала я от тебя.

Орнелла. Для твоей жизни я все тебе сказала. Тебе в дорогу я собрала немного пищи, чтобы было на первое время. Для тебя уложила я в корзину и пищу, и питье… Вот только масло пролилось. Но цветок не положила я в корзину, прости мне, не знала я!..

Мила. Голубой цветок, ядовитый аконит, не положила ты для меня. И еще не положила ты для меня саван из холста, сотканного на станке вашем, что видела я между очагом и дверью.

Орнелла. Мила, дождись часа Христова! Где же брат мой? Возле стада не было его. Где он?

Мила. К ночи он, наверное, вернется! Надо спешить мне, надо!

Орнелла. Ты не хочешь еще раз его увидеть? Говорить с ним? Куда пойдешь ты ночью? Останься здесь. И я останусь, и втроем мы будем делить горе. А потом, на заре, ты пойдешь своей дорогой, а мы своей.

Мила. Теперь еще недолги ночи. Надо мне спешить. Ты не знаешь: есть у меня от него напутствие, какое два раза не дается. Прощай! Иди к нему навстречу, найди его. Наверное, он возле стада, удержи его, говори ему о тех, кто страдает там. И пусть он за мной не следует. Буду я скрываться в пути… Благословенна, благословенна будь навеки! К его скорби будь нежна, как была к моей. Прощай, Орнелла, Орнелла, Орнелла!

Говоря это, она постепенно отступает в тень, в глубину пещеры, в то время как Орнелла с подавленным рыданием убегает вдаль. Издали еще раз доносится пение пилигримов уже из долины.

Сцена V

Входит Анна Онна, прихрамывая, со своим мешком лечебных трав и опираясь на костыль.

Анна Онна (взволнованно). Он освободил его от бесов! Слышишь ли, женщина равнины? Он исцелил бесноватого, выгнал из него демонов, он, Косма! Он праведный… Громко заревел юноша, как бык, и упал, будто пораженный в грудь ударом… Разве тебе не слышно было здесь? А теперь на траве спит крепко, а пастухи стоят вокруг и смотрят. Пойди, пойди, посмотри и ты! Да где же ты? Что с тобой?

Мила. Анна Онна, дай уснуть мне! Старая моя! Я отдам тебе вот эту полную корзину с едой и питьем.

Анна Онна. Что за женщина отсюда убежала? Или похитила она у тебя сердце из груди, что ты звала ее так громко?

Мила. Слушай, старая моя! Я отдам тебе вот эту полную корзину, если ты мне дашь черных семян белены, чтобы уснуть мне… А потом иди ешь и пей.

Анна Онна. Нет их у меня, нет их больше у меня в мешке.

Мила. А в придачу я дам тебе овчину, ты на ней спала сегодня… и дам еще тебе те красные сочные плоды. Потом иди насыщайся и пей вволю.

Анна Онна. Нет у меня, нет больше у меня в мешке. Потише, потише, женщина равнины! Не торопись. Подумай день, и месяц, и год.

Мила. Старая моя, в придачу я тебе дам большой платок и еще три локтя сукна… Если только ты дашь мне тех кореньев, что покупают у тебя пастухи, чтобы сразу умерщвлять волков… Корень волчьей травы. А потом иди и расправь свои кости на отдыхе.

Анна Онна. Нет у меня, нет у меня в мешке. Потише, женщина равнины! Время всегда помогает человеку. Подумай день, и месяц, и год. Травами матери-горы исцеляются болезни и всякое зло.

Мила. Не хочешь? Так я отниму у тебя твой мешок, обыщу его, и что мне понравится, то и возьму.

Она пытается отнять мешок у старухи, которая нетвердо держится на ногах.

Анна Онна. Нет, нет! Ты отнимаешь у меня, старухи! Силой ты берешь!.. Да мне выколет глаза пастух! На части разорвет меня!

Слышны шаги, и у входа видна тень человека.

Ах, это ты, Алиджи! Это ты? Смотри, что делает эта безумная!

Сцена VI

Мила ди Кодра роняет на землю мешок, отнятый ею у старухи, и смотрит на пришедшего, высокая фигура которого обрисовывается в освещенном пространстве входа. Узнав его, она вскрикивает и бросается в темный угол пещеры. Ладзаро ди Роио входит молча, с веревкой, обмотанной вокруг его руки, точно у хозяина, выбирающего быков. Слышны на каменистой тропинке поспешные шаги Анны Онны, спасающейся бегством.

Ладзаро ди Роио. Женщина, не бойся. Ладзаро ди Роио пришел, но без серпа. Потому что понуждать тебя угрозой смерти он не хочет. Много крови потерял он там, на поле в Миспе, и ты знаешь, из-за кого ссора началась и чем кончилась. Но он не требует от тебя платы кровью за кровь… Хотя и жжет ему голову та рана… Черные перья и оливковые листья, масло и сажа из очага, чтобы лечить проклятое воспаление, и так каждое утро и каждый вечер, утро и вечер!

Смеется коротким и жестким смехом.

Когда зашло солнце, услышал Ладзаро, что женщины плачут и стонут не о нем, а о пастухе, которого одна колдунья испортила и держит далеко, на горе… По правде, ты плохо выбрала, женщина!.. Услышал я плач и стоны, и кровь свернулась в моих жилах, не сказал я много слов, как уже высох мой язык! И всегда так, из-за того же самого!.. А теперь ты пойдешь со мной без лишних слов, дочь Иорио! Тут есть у меня и ослица, и вьюк, и веревка пеньковая, и еще другая, слава богу!

Мила стоит неподвижно, прислонясь к стене пещеры, и не отвечает.

Ты слышала, Мила ди Кодра? Или стала ты нема и глуха? Говорю тебе я мирно. Я знаю хорошо, как было тогда дело со жнецами из Норки. Если надеешься против меня найти защиту, так ошибаешься! Здесь нет ни очага, ни родственниц, здесь не звонят колокола в День святого Иоанна… Всего три шага, и я тебя возьму. А еще со мной здесь два добрых кума. И потому говорю я тебе мирно: лучше тебе добровольно покориться!

Мила. Что тебе надо от меня? Раньше тебя уже пришла сюда смерть. Она отступила в сторону, чтобы дать тебе дорогу, а сама осталась здесь. Добыла я себе вот этот мешок, есть в нем коренья такие, что убьют хоть десять волков. Своей рукой положи мне их на зубы, и я их съем… Вот увидишь!.. Съем, как голодный конь траву. А потом возьми меня, похолодевшую, свяжи твоими веревками, положи на твою ослицу, отвези к старшине и скажи: «Вот колдунья бесстыдная…» И сожгут мое тело, а твои женщины придут смотреть и порадуются. Может быть, одна из них протянет свою руку в пламя, и не сожжет ее, и возьмет мое сердце.

Ладзаро сперва берет мешок с травами, смотрит внутрь, потом бросает позади себя с недоверием и презрением.

Ладзаро. A-а! Ты хочешь мне расставить сети. Кто знает, какую порчу хочешь ты навести на меня! По твоему голосу чую западню. Но я тебя возьму.

Он делает петлю на своей веревке.

Не мертвой, не похолодевшей желает тебя взять Ладзаро, слава богу! Желает он с тобой, Мила ди Кодра, собирать виноград в этом месяце, в октябре. Уже готова у него виноградная давильня. Хочет Ладзаро вместе с тобой давить виноград!

Подходит к женщине с наглым смехом. Мила пытается убежать. Он преследует ее. Она бросается то в ту, то в другую сторону.

Мила. Не прикасайся ко мне… Стыдись! За тобой твой сын!

Сцена VII

Алиджи появляется у входа. Увидев отца, он смертельно бледнеет. Ладзаро останавливается и оборачивается. Оба пристально смотрят друг на друга.

Ладзаро. Кто это? Алиджи?

Алиджи. Отец, зачем вы пришли?

Ладзаро. Кровь твоя высохла, что ли, пастух, что ты так побелел от страха?

Алиджи. Отец, что вы хотите сделать?

Ладзаро. Что хочу сделать? Мне подобает спрашивать, а не тебе. Но я тебе скажу: хочу связать этой веревкой овечку и отвести ее, куда мне угодно. А потом распоряжусь и с пастухом.

Алиджи. Отец, вы так не сделаете.

Ладзаро. Как ты смел поднять твое лицо передо мной? Смотри, чтобы я тебе не сделал его совсем красным. Слушай, ты иди к стаду, оставайся там с твоими овцами внутри загона, пока не приду я за тобой. Если жизнь тебе дорога, слушайся меня!

Алиджи. Пусть Бог отвратится от меня, если я не буду вас слушаться, отец! Вы можете распорядиться вашим сыном, но эту девушку оставьте! Оставьте ее плакать одну. Не оскорбляйте ее! Грешно!

Ладзаро. Ах ты нищий Божий! О какой это праведнице говоришь ты? Или сам ничего не видишь? Ослепли, что ли, твои глаза? Или не видишь на ее ресницах и на ее шее все семь смертных грехов? Наверное, если ее увидят твои бараны, то станут ее бодать. А ты мне посмел сказать, чтобы я не оскорблял ее! Говорю тебе: колеи дорожные чище, чем ее совесть.

Алиджи. Если бы не было греха пред Богом, если бы не было вины пред человеком, я бы вам сказал, отец, что вы лжете.

Делает несколько шагов в сторону и быстро становится между отцом и женщиной, закрывая ее.

Ладзаро. Что ты сказал? Чтобы твой язык отсох! Стань на колени, и проси прощенья лицом к земле, и не смей передо мной подняться! Ползком отсюда убирайся и оставайся там с собаками!

Алиджи. Пусть Бог рассудит, отец, но не могу я оставить ее здесь вашему гневу, пока я жив. Пусть Бог рассудит.

Ладзаро. Я тебе судья. Кто я тебе по крови?

Алиджи. Вы отец мне дорогой.

Ладзаро. Я твой отец. И могу я с тобой сделать все, что мне угодно. Ты для меня все равно, что быки в моем стойле, все равно, что кирка и лопата. Захочу я пройти плугом через тебя и сломать тебе спину — хорошо! Благое дело! Если мне понадобится ручка для ножа и захочу я ее сделать из твоей кости — хорошо! Благое дело! Потому что ты — сын, а я — отец и господин тебе, слышишь ли? И мне принадлежит всякая власть над тобой до конца веков, превыше всех законов. И как я был во власти моего отца, так и ты — моей, до тех пор пока меня не зароют в землю. Слышишь ли? И если все это ушло из твоей головы, так я верну тебе память. Становись на колени, целуй землю, и ползком уходи отсюда, и не оглядывайся!

Алиджи. Пройдите плугом через меня, но не трогайте эту женщину!

Ладзаро подходит к нему, не в силах сдержать свою ярость, поднимает над ним веревку и бьет его по плечам.

Ладзаро. Эй, ты! Собака! На землю!

Алиджи падает на колени.

Алиджи. Отец мой! Вот я на коленях перед вами и целую землю. И во имя Бога живого и истинного прошу вас… Ради первого моего крика, когда я родился у вас, когда в пеленках брали вы меня на руки и подносили к святому лику Христа, умоляю, умоляю вас, отец! Не топчите ногами сердце мое горькое, не позорьте его! Прошу вас, не отнимайте света у моего сердца, не отдавайте его в когти лукавому врагу, что бродит близко. Прошу вас во имя ангела безмолвного, что все видит и слышит.

Ладзаро. Уйди, уйди! Ступай вон! Уходи отсюда! Потом я рассужу тебя. Уйди отсюда, говорю тебе! Уйди вон!

С жестокостью ударяет его по плечам веревкой.

Алиджи. Пусть Бог все видит и рассудит меня с вами. Но не подниму я на вас руку.

Ладзаро. Проклятье! Вот я возьму тебя в петлю!..

Бросает на него веревку, чтобы накинуть на него петлю. Но Алиджи хватает веревку и вырывает ее с неожиданной силой.

Алиджи. Спаси меня, Господи!.. Чтобы не поднять мне руку на него!..

Ладзаро в ярости бросается к выходу и зовет.

Ладзаро. Эй! Иенне! И ты, Фемо! Идите! Идите вы сюда!.. Смотрите-ка, что этот делает, удави его змея!.. Веревку дайте! Обезумел он! Грозит мне!

Вбегают два здоровых работника с веревками, Иенне и Фемо.

Он на меня восстал! Злой дух в него вселился. Посмотрите на него! У него ни кровинки нет в лице. Иенне, бери его! Фемо, у тебя веревка, вяжи его! Вяжите его! И уведите прочь. Не хочу я сам марать себе руки. И бегите, позовите еще кого-нибудь.

Два работника бросаются на Алиджи, чтобы связать его.

Алиджи. Братья мои! Не обижайте так меня!.. Не губи свою душу, Иенне! Я узнал тебя! Я тебя помню с детства. Я приходил сбирать оливки на твоем поле, Иенне дель Эта! Помню я… Не срами, не обижай меня!

Работники крепко его схватили и стараются связать, увлекая с собой из пещеры, он отбивается от них.

А! Собаки! Погибнуть вам от чумы! Нет! Нет! Нет! Мила, Мила! Беги! Возьми там топор! Мила! Мила!

Слышится его хриплый и отчаянный голос. Ладзаро загораживает дорогу Миле.

Мила. Алиджи! Алиджи! Да поможет тебе Бог! Воздаст он за тебя!.. Не приходи в отчаяние! Нет у меня силы! Нет силы! Но пока есть во мне дыхание — я твоя! Я за тебя! Верь, Алиджи, придет помощь! Мужайся! Бог тебе поможет!..

Сцена VIII

Мила стоит, устремив взгляд все в ту же сторону и прислушиваясь к удаляющимся голосам. Короткое молчание. Ладзаро в это время внимательно оглядывает пещеру. Издали доносится пение другой группы пилигримов, идущих по долине.

Ладзаро. Теперь ты видишь, женщина, что хозяин — это я. От меня закон. Осталась ты одна со мной. Настает вечер, а в пещере почти ночь. Не бойся, Мила ди Кодра! Не пугайся моего рубца от раны, он покраснел, потому что меня бьет лихорадка. Подойди же! На мой взгляд, ты похудела. У пастуха, наверное, не было хорошего корма для тебя. А у меня там, на равнине, тебе будет всего вдоволь, если пожелаешь. Потому что Ладзаро ди Роио — голова хоть куда!.. Чего ты туда смотришь? Чего ты ждешь?

Мила. Ничего не жду. Никто не идет.

Она зорко смотрит вдаль в надежде, что Орнелла придет ее спасти. Скрывая это и успокаивая Ладзаро, она пытается обмануть его.

Ладзаро. Ты одна со мной… Не надо меня бояться… Сама теперь видишь?

Мила. Я думаю, Ладзаро ди Роио… Думаю о твоих обещаниях… Я думаю… Но кто мне поручится?..

Ладзаро. Не уходи от меня. Держу я свои обещания, говорю я тебе. Пойди сюда!

Мила. А Кандиа делла Леонесса?

Ладзаро. Горькой слюной смачивает она нить пеньки и прядет.

Мила. Три дочери у тебя в доме и невестка. Не верю я тебе.

Ладзаро. Пойди сюда! Не уходи же! Слушай: вот У меня двадцать дукатов защиты в поясе. Хочешь?

Снимает с себя кожаный пояс и бросает его к ногам женщины.

Держи! Слышишь, как звенят? Там двадцать серебряных дукатов.

Мила. Раньше хочу их видеть, хочу раньше сосчитать их, Ладзаро ди Роио… Возьму ножницы и срежу их.

Ладзаро. Что ты туда смотришь? Ах, лиходейка! Наверное, что-то замыслила ты против меня и хочешь держать меня в страхе.

Он бросается к ней, чтобы ее схватить. Она ускользает от него в полутьме и хочет скрыться за изваянием из древесного ствола.

Мила. Нет, нет, нет! Оставь меня! Оставь меня! Не трогай! Вот идет!.. Идет сюда твоя дочь… Орнелла идет…

Она в отчаянии прислоняется к столу, чтобы защищаться от нападения.

Нет, нет!.. Орнелла! Помоги мне!..

Внезапно у входа в пещеру появляется Алиджи, которому удалось освободиться. Он видит в полутьме борьбу, замечает блестящую сталь топора, оставшегося воткнутым в ствол. Бросается и хватает его, потрясает им, обезумев от гнева и отчаяния.

Алиджи. Ради твоей жизни, оставь ее!

Ладзаро падает, пораженный насмерть. Орнелла, которая вбежала в это время в пещеру, склоняется над телом, упавшим у подножия ангела.

Орнелла. О! Ия развязала тебя! И я развязала тебя!

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Обширная площадка гумна, в глубине которой возвышается почтенный старый дуб. За ним видна равнина, идущая к горам и пересеченная рекой. С левой стороны дом Ладзаро с открытой дверью. В портике дома сложены разные земледельческие орудия. Справа — овин, давильня для оливкового масла, стоги сена.

Сцена I

Внутри дома лежит тело Ладзаро на земле со связкой виноградных лоз под головой, по обычаю. Плакальщицы возле него на коленях. Одна из них начинает плач, а другие хором подхватывают и в это время наклоняются одна к другой, лицом к лицу. Под портиком дома родственницы, среди них Сплендоре и Фаветта. Виенда сидит на камне, ее утешают мать и крестная. Орнелла отдельно от других, одна, под дубом, устремив взгляд вправо на тропинку, вдаль.

Плакальщицы. Господи Иисусе! Принял он страдание. Какой смертью злою умер Ладзаро! Видели, все видели, как от вершины до низу вся гора устрашилась! Видели, все видели, как в небе солнце ясное лицо свое закрыло!

Увы! Увы! О, Ладзаро! Ладзаро! Какой великий плач, все плачут по тебе!

Покой ему дай вечный, Господи!

Орнелла. Вот идет! Идет! Видно черное знамя… Пыльно на дороге. Сестры, сестры! Подумайте о матери, чтобы приготовилась она… Чтобы ее сердце не разорвалось от горести… Скоро придет он. Там, возле поворота, видно черное знамя.

Сплендоре. Дева Милосердная, во имя Сына распятого!.. Ты одна можешь поведать матери… Скажи ее душе!

Иные из женщин выходят из портика и смотрят вдаль.

Анна ди Бова. Нет, это кипарисы на поле Фиуморбо.

Фелавиа Сезара. Это на земле тень от тучи.

Орнелла. Нет, это не кипарис и не тень от тучи, женщины. Я вижу, то не кипарис и не туча, увы! Это знамя злодеяния… Идет он для предсмертного прощенья, чтобы принять от матери чашу утешенья и уйти к Богу. Ах, зачем и мы не умрем, все мы вместе с ним!.. Сестры, сестры!

Сестры оборачиваются к двери дома и смотрят внутрь.

Плакальщицы. О, Господи Иисусе! Лучше бы на нас обрушилась крыша дома этого! Увы! Какая скорбь великая тебе, Кандиа делла Леонесса! Муж твой лежит, простертый на земле, и под головой нет у него подушки, а только связка виноградных лоз положена.

Увы, увы, Ладзаро, Ладзаро! Плач великий о тебе!

Покой ему дай вечный, Господи!

Сплендоре. Иди, Фаветта! Иди ты! Скажи ей… Иди, дотронься до ее плеча, чтобы она обернулась к тебе… Сидит она на камнях очага, и смотрит перед собой, и ресницей не шевельнет, ничего не слышит и не видит. И сама точно из камня… Дева Милосердная! Не отнимай разум у несчастной!.. Пусть она взглянет на нас и по глазам нашим поймет… Нет у меня силы прикоснуться к ней! А кто решится ей все сказать!.. Сестра, пойди к ней и скажи только: «Вот идет».

Фаветта. И у меня нет сил. Ужас меня берет. Я уже не помню, какая была она раньше, не помню, какой был голос у нее прежде, чем нас постигло горе. Поседела она, с каждым часом все белее и белее ее волосы. Кажется, будто она уже не с нами, далеко от нас, будто сидит она уже сто лет там на камне, и так останется еще сто лет, и о нас не вспомнит. Смотри, как сжаты ее губы! Теснее сжаты, чем губы того, кто лежит там, на земле, немой… Как мне заговорить с ней? Я не смею до нее дотронуться, сказать ей: «Вот идет…» А если она покачнется, упадет и разобьется?.. Боюсь я!

Сплендоре. Ах, зачем мы родились, сестра! Зачем родила нас мать! Лучше бы смерть взяла нас всех в охапку и унесла с собой!

Родственницы. О, как жаль вас, дети! Как жаль вас! — Мужайтесь! Бог поддержит вас. — Печальный у вас теперь сбор винограда, но будет радостнее сбор оливок. Надейтесь, дети! — Есть среди вас одна несчастней всех. Вошла она в дом, приняла благословенье хлебом, а наутро проснулась для горькой жизни, не знает радости и умирает Виенда! — Она уже в ином мире. — И она не плачет и не стонет. — Ах, как жалко тела нашего христианского и всей нашей жизни! Горе всем людям, родившимся на свет.

Орнелла. Идет сюда Фемо ди Нерфа, бежит! А знамя остановилось у белого креста. Сестры, вы хотите, чтобы я пошла к ней и сказала? Может быть, она уже не помнит… А если, боже упаси, ее не приготовить, а он придет и позовет ее, и внезапно мать услышит, то разорвется ее сердце!

Анна ди Бова. Наверняка разорвется ее сердце, если ты, Орнелла, подойдешь и прикоснешься к ней. Ты приносишь несчастье. Ты заперла дверь, ты развязала Алиджи.

Плакальщицы. Кому, Ладзаро, оставил ты свой плуг? Кому? Кто твое поле обработает, кто будет пасти стадо? Отца и его сына враждебного одна петля связала. Смерть злая, позорная: топор, веревка и мешок!

Увы, увы! Ладзаро, Ладзаро, Ладзаро!

Покой ему дай вечный, Господи!

Вбегает Фемо ди Нерфа, работник.

Фемо ди Нерфа. Где Кандиа? Дочери умершего, свершился суд! Целуйте землю, берите пепел! Судья злодеяния дал свой приговор. И народ будет казнить убийцу, и уже взял его в свои руки, Теперь сюда ведут брата вашего, чтобы испросил он прощения у матери своей и чтобы мать дала ему чашу утешения… прежде чем ему отрубят руку, прежде чем зашьют его в мешок вместе со злым псом и бросят в реку там, где водоворот. Дочери умершего! Целуйте землю, берите пепел! Да сжалится Господь наш над кровью невинной!

Три сестры бросаются одна к другой, крепко обнимаются и остаются так, головами близко друг к другу. Время от времени слышится мрачный звук барабана.

Мариа Кора. Зачем, Фемо, ты сказал?

Фемо. А где же Кандиа? Ее не видно.

Чинерелла. Сидит там, у очага, без движения, как немая.

Анна ди Бова. И никто не смеет прикоснуться к ней.

Чинерелла. И дочери боятся.

Каталана. А Алиджи ты видел близко? Что он говорил судье?

Моника делла Конья. Что он говорит? Что делает? Наверное, рычит и беснуется, жалкий человек!

Фемо. Все время стоял он на коленях и глядел на свою руку. И постоянно говорил: «Моя вина!..» И целовал землю перед собой. И его лицо было кротко и смиренно, точно у безвинного. А древесный ствол с изображением ангела был там же, со следами крови. И многие плакали вокруг, а иные говорили: «Он невинен…»

Анна ди Бова. А та злодейка. Мила ди Кодра? Не нашли ее?

Каталана. Где же дочь Иорио? Нет о ней слуха? Кто о ней знает?

Фемо. Долго искали ее в горах, но нет и следа. Пастухи ее не видели. Только Косма, праведник, говорит, что ее видел и что ушла она в какую-нибудь долину сложить там свои кости.

Каталана. Пусть еще живую найдут ее там вороны и выклюют глаза ей! Пусть волки найдут ее живой и разорвут на части!

Фелавиа Сезара. И пусть бы вечно оживало ее тело проклятое, чтобы волки его рвали на части!

Мариа Кора. Молчи, молчи, Фелавиа! Тише! Встала Кандиа, идет. Вот подошла к порогу, выходит… Дети, дети, помогите ей идти!

Сестры размыкают свои объятия и идут к дверям дома.

Плакальщицы. Куда идешь ты, Кандиа? Кто звал тебя? Печать молчания на твоих губах, и ноги твои скованы. Смерть твоя позади себя оставила, и к греху идешь теперь навстречу! Куда ты ни пойдешь, куда ни обернешься, везде отчаяние на пути.

Увы, увы! Прах горести! Увы! Вдова и мать несчастная! Иисусе, Иисусе, помилуй!

Из глубины к тебе взываю, Господи!

Мать появляется на пороге дома.

Сцена II

Дочери, содрогаясь, поддерживают ее, она смотрит на них с изумлением.

Сплендоре. Мать дорогая, вот ты вышла! Может быть, ты выпьешь хоть глоток мускатного вина?.. Или немного лекарства?

Фаветта. Засохли твои губы дорогие. Хочешь смочить их?

Орнелла. Мужайся, мама! Мы здесь, с тобой… Для испытания более тяжкого Бог тебя зовет.

Кандиа. От одного холста идет столько нитей, от одного источника — столько рек, от одного дуба — столько ветвей, от одной матери — столько детей!

Орнелла. Мама, горит у тебя голова. Жарко сегодня. Тяжело для тебя это покрывало. Пот на твоем дорогом лице.

Мариа Кора. Боже мой! Только бы не сошла она с ума!

Чинерелла. Дева Милосердная! Хоть бы бред ее прошел!

Кандиа. И столько времени не пела ее! Не знаю, вспомню ли я голос песни… Но сегодня пятница и петь нельзя: день скорби Господа.

Сплендоре. О, мать моя! Где ты с твоими мыслями? Ты смотришь и не узнаешь нас. Какая дума тебя сокрушает? Помилуй нас, Боже! Что с ней?

Кандиа. Вот это — звезда, а это — чаша таинства, а это — колокольня Сан-Бьяджо, это — река, а это — дом мой… Но кто она, что стоит у дверей?

Страх овладевает девушками, они отступают от матери и смотрят на нее, жалобно вздыхая по временам.

Орнелла. Ах, сестры! Погибла она для нас! И матери лишились. Сошла она с ума, вы видите!

Сплендоре. Горе нам! Бог от нас отступился. Одни мы остались на земле!

Фаветта. Женщины, ройте еще другую могилу рядом с той. И схороните в ней нас трех живыми.

Фелавиа Сезара. Нет, не пугайтесь, дети! Горе потрясло ее душу, это отголосок прежнего. Оставьте ее, пусть говорит. Потом придет в рассудок.

Кандиа делает несколько шагов.

Орнелла. Мать, ты меня слышишь? Куда хочешь ты идти?

Кандиа. Потеряла я сердце дорогого сына тридцать три дня тому назад и не нахожу! Видела ли ты его? Встречала ли его? На горе Кальварии я покинула его, на горе далекой, в крови и слезах.

Мариа Кора. Говорит она стих страстей.

Фелавиа Сезара. Оставьте ее, оставьте, пусть говорит!

Чинерелла. Оставьте ее! Пусть иссякнет ее сердце!

Моника делла Конья. О, Мадонна святой пятницы, смилуйся над ней!

Родственницы с молитвой опускаются на колени.

Кандиа. И вот мать идет в путь. Вот она видит своего сына дорогого. — О, мать, мать! Зачем пришла ты? Среди народа иудейского мне нет спасения. — Принесла я тебе кусок холста, чтобы покрыть твое израненное тело… — Увы, лучше принесла бы мне глоток воды! — Сын мой, не знаю я ни дороги, ни источника. Но если можешь ты склонить ко мне голову, каплю молока я дам тебе. А если нет его во мне, я сдавлю грудь мою с такой силой, что уйдет из нее вся жизнь моя… — О, мать, говори тихо, тихо!

Она прерывает свою мерную речь и вдруг отчаянно вскрикивает.

Мать, мать! Я спал семь веков, семь веков и пришел издалека. И уже не помню моей колыбели.

Пораженная своим криком, она испуганно осматривается, как будто внезапно разбуженная. Дочери подбегают к ней, чтобы поддержать ее. Женщины встают с колен. Слышится ближе звук барабана, постепенно затихающий.

Орнелла. О, как она дрожит! Вся дрожит! Уже душа не владеет ею. Два дня не ела, чувств лишается.

Сплендоре. Мать, кто говорит в тебе? Чей голос слышишь ты в себе?

Фаветта. Выслушай нас! О нас подумай! Взгляни нам в лицо, мы здесь, с тобой.

Фемо. Женщины, женщины! Он теперь близко, вместе с толпой. Знамя уже пронесли мимо цистерны. Несут и ангела покрытого.

Женщины собираются у дуба и смотрят вдаль на дорогу.

Орнелла. Мать! Вот идет Алиджи! Идет Алиджи, чтобы просить прощенья у твоего сердца и чтобы выпить чашу утешения из твоих рук. Пробудись и мужайся! Не проклят он!.. Он покается и будет искуплен святою кровью.

Кандиа. Правда!.. Листьями смятыми остановили кровь… «Сын Алиджи, — сказал он, — сын Алиджи! Оставь серп и возьми посох, будь пастухом и иди на гору…» И была исполнена его воля…

Сплендоре. Слышала ли ты? Твой сын Алиджи идет.

Кандиа. А потом уйдет опять в горы. Что делать мне? Еще я не дошила его новые рубахи, Орнелла!

Орнелла. Идем, мать! Обернись сюда. Перед домом надо ждать его. Простись с ним, он от нас уходит… А потом, вечером, мы ляжем спать все вместе, рядом.

Девушки отводят мать к портику дома.

Кандиа (вполголоса). Спал я и видел сон… Христос сказал мне: «Не страшись…» А святой Иоанн сказал мне: «Будь спокоен…»

Родственницы. Какая толпа за знаменем идет! Вся деревня идет! — Иона ди Мидиа несет знамя. И как тихо идут, точно шествие! — О, какая жалость!.. На голове его черное покрывало. — Деревянные колодки на руках, тяжелые, как ярмо! — В серой одежде, босоногий! — Я положу голову на землю и глаза закрою, не хочу видеть. — Леонардо делла Рошиа несет кожаный мешок, Бьяджо Гудо ведет собаку. — Положите в вино ему дурману, чтобы потерял сознание. — Положите в вино черную траву, чтобы память у него отняло, чтобы ничего не сознавал! — Пойди ты, Мария Кора, ты знаешь всякие лекарства, помоги Орнелле приготовить питье. — Тяжкое злодеяние, но и наказание тяжко! — О, какая жалость!.. Смотрите, все молчат. Идет вся деревня. Покинули виноградники. — Сегодня нет сбора винограда. Сама земля в печали. И кто не заплачет? Кто не заплачет? — Смотрите, Виенда точно близка к смерти. Лучше для нее не видеть и не слышать. О, горькая судьба! Всего три месяца прошло, как приходили мы сюда с корзинами… — Кто измерит все несчастья, что ждут впереди? — Не хватит у нас слез, чтобы их оплакать!

Фемо. Тише, женщины! Молчите! Вот Иона.

Женщины отступают к портику. Глубокое молчание.

Голос Ионы. О, вдова Ладзаро ди Роио! О, люди несчастного дома! Вот идет к вам кающийся.

Появляется высокая фигура Ионы с черным знаменем в руке. Позади его Алиджи в длинной серой рубахе с черным покрывалом на голове, обе его руки в тяжелой деревянной колодке. Возле него человек несет его пастушеский посох, украшенный изображениями, другой несет топор, затем вносят на носилках изваяние ангела, покрытое черным, и ставят на землю. Толпа собирается на свободном месте между деревом и стогами. Плакальщицы на коленях у порога дома поднимают громкий вопль перед умершим.

Плакальщицы. О, сын! О, Алиджи! Что сделал ты, несчастный? Что сделал ты? Кто лежит здесь окровавленный? Кем повержен он на камни?.. Настал час твой. Черное вино смерти ждет тебя. Руку долой, и смерть постыдная! Руку долой, веревка и мешок!

Увы, увы! Сын Ладзаро! Он умер, Ладзаро! Увы, увы! Он умер от твоей руки!

Дай покой. Господи, душе раба твоего!

Иона ди Мидиа. Печаль тебе, Кандиа делла Леонесса! Виенда ди Джаве, печаль тебе! Печаль вам, дочери усопшего, и вам, родственницы! Господь да сжалится над вами, женщины! В руки народа Алиджи, сын Ладзаро, отдан Судьей Злодеяния, дабы руками нашими наказано было то преступление, что обрушилось на нас, подобного ему не запомнят наши старики, и память о таком злом деле погибла среди нас из рода в род, благодарение Богу! И вот привели мы кающегося, чтобы принял он чашу утешения от тебя, Кандиа делла Леонесса. Вышел он из лона твоего, и тебе дозволено покрывало поднять с его лица и поднести питье к его губам, ибо горька будет его смерть… Спаси, Господи, народ твой!

Толпа. Господи, помилуй!

Иона кладет руку на плечо Алиджи и подвигает его вперед. Кающийся делает шаг к матери, потом падает на колени бессильно.

Алиджи. Благослови Господь Иисус и Мария дева! Но тебя, мать моя, не смею я благословлять, не смею назвать, потому что аду преданы мои губы, питавшиеся твоим молоком, от тебя научившиеся произносить святые молитвы в страхе Божьем! Как мог я принести столько зла тебе? В моем сердце есть желание сказать тебе, но замкну я мои уста… О, самая несчастная из женщин, вскормивших сына, певших песню над его колыбелью, держа его в объятиях!

О нет, не поднимай покрывала, чтобы не увидеть лицо трепетного греха! Не поднимай черного покрывала. Я не прошу от тебя питья, потому что малое страдание мне назначено, его мало, чтобы искупить мою вину! Гоните меня прочь! Палками, камнями гоните меня прочь! Гоните, как злого пса, который будет со мной вместе в час смерти… и вонзит свои зубы в мое горло, среди крови моей отрубленной руки, в глубине позорного мешка… а моя душа в тоске будет взывать к тебе: мать, мать!..

Толпа (сдержанно). О, бедная, бедная! Смотрите, смотрите. Вся побелела за две ночи! — Не плачет, не может плакать! — Точно помешанная! — Не движется! Как будто изваяние скорбящей! О, какая жалость! — Помилуй ее, Боже! Милосердна будь к ней, о, Дева! Помилуй ее, Господи Иисусе!

Алиджи. И вас, дети, не дано мне больше звать сестрами и называть вас именами вашими крещеными! Ваши имена были для меня как листья мяты ароматные, что освежают и радуют сердце в часы трудов пастушеских. Но не дано мне больше называть вас! И поблекнут прекрасные имена, и не будет петь о них любовь под окном в ясный час вечера. Никто не пожелает сестер Алиджи… Мед стал отравой…

Гоните меня прочь, как пса! И вы меня гоните! Бейте, бросайте в меня камни! Но прежде дозвольте мне оставить вам, неутешным, две вещи, какими я еще владею, принесли их сюда христиане: посох мой, на нем я вырезал трех дев, схожих с вами, чтобы вместе с вами быть всегда на пастбище… Этот посох и еще изображение безмолвного ангела… его работал я всем моим сердцем!.. Увы! На нем остался кровавый след. Но некогда исчезнет пятно и безмолвный заговорит. И вы увидите и услышите! Я же хочу страдать, страдать, и этого страдания мало для моего раскаяния.

Толпа. О, бедные, бедные! Смотрите, смотрите! в какой он тоске! И они не плачут. — Слез больше нет у них, сгорели у них слезы! — Смерть косит и бросает на землю! — Косит, но к себе не берет! Пожалей их, благой Господи! Дети невинные! Помилуй их, Господи Иисусе! Помилуй!

Алиджи. И ты, дева и вдова! Из сундуков с твоим приданым взяла ты только черную одежду… Досталось тебе только ожерелье из терний и саван, сотканный из дикого льна. Ты плакала и в первую ночь, и после, вечно. В рай ты придешь как невеста новая! Утешит тебя Мария навеки!

Толпа. Бедная, не дожить ей и до вечера! Точно при последнем издыхании! — Густы ее волосы, но тела уже нет у нее… только золотые волосы. — Но побледнело ее золото. — Стала она точно скала, покрытая льном. — Точно трава святого четверга. — О, Виенда, дева и вдова, будешь ты в раю! — Если не для нее рай, то для кого же? — Мадонна, унеси ее на небо! Среди белых ангелов посели ее!

Иона ди Мидиа. Алиджи! Ты сказал твое слово. Встань и пойдем. Уже поздно. Скоро зайдет солнце. А ты не должен услышать Ave Maria, ни увидеть звезды… Кандиа делла Леонесса! Если хочешь быть милосердной, если хочешь дать ему чашу утешения, то не медли. Ты мать ему, дозволено тебе.

Толпа. Кандиа! Кандиа! Подними с него покрывало! — Кандиа, дай ему чашу! Дай ему питье, чтобы смелее перенес он казнь… — Слушай, Кандиа! — Пожалей твоего сына! Ты одна можешь… Тебе дозволено. Пожалей его! Пожалей!

Орнелла подает матери чашку с вином, смешанным с травами. Фаветта и Сплендоре ведут ее, поддерживая. Алиджи влачится на коленях к дверям дома и громко взывает к умершему.

Алиджи. Отец! Отец! Отец мой Ладзаро! Услышь меня!.. Однажды переплывал ты реку в лодке, и была тяжело нагружена твоя лодка, и сбросил ты камень в реку и переплыл ее. Отец! Отец! Отец мой Ладзаро! Услышь меня! Иду я теперь к реке, но не переплыву ее. Иду, чтобы найти на дне ее тот камень, а потом приду к тебе. А ты пройди через меня плугом и навеки растерзай меня! Отец мой! Скоро буду я с тобой!..

Мать приближается к нему с отчаянием и ужасом, склоняется к нему, поднимает с его лица покрывало, левой рукой прижимает щеку сына к своей груди, а правой берет у Орнеллы чашку и подносит ее к губам обреченного на смерть. Слышатся смутные голоса людей, стоящих дальше, на тропинке.

Иона ди Мидиа. Прими, Господи, раба твоего!

Толпа. Боже, будь милостив! — Смотрите, смотрите, какое лицо! — И это на земле видится, Господи! — Кто это кричит? Что такое? — Тише, тише! Кто зовет? — Дочь Иорио! Дочь Иорио! Мила ди Кодра!.. Чудеса Божии! Идет дочь Иорио! — Или она воскресла? — Дайте место! Дайте ей пройти! — Она еще жива! — Так это ты, адская колдунья? — Лиходейка, злая ведьма! Дайте место ей! Пустите ее! — Иди, иди, женщина! — Эй, дайте же пройти! Пропустите во имя Божье!

Сцена III

Алиджи вскакивает с покрывалом на лице, поворачивает голову в сторону криков. Раздвигая толпу, быстро входит Мила ди Кодра.

Мила. Мать Алиджи!.. И сестры Алиджи! Супруга! Вся родня!.. Знаменосец злодеяния!.. Народ справедливый!.. Правда Божия!.. Я Мила ди Кодра!.. Каюсь я! Выслушайте меня! Послал меня Косма, праведник. Спустилась я с гор, пришла сюда, чтобы покаяться перед всеми. Слушайте меня!

Иона ди Мидиа. Тише, тише! Дайте говорить ей, во имя Божье! Кайся, Мила ди Кодра. Народ справедливый тебя рассудит.

Мила. Алиджи, сын Ладзаро, невиновен! Он не совершил убийства! Да, да, его отца убила я, я, топором.

Алиджи. Мила, не лги пред Богом!

Иона. Он сам сознался. Ты солгала. Он виновен, но и ты виновна вместе с ним.

Толпа. В огонь ее! В огонь! Слушай, Иона! Отдай нам ее, мы ее сожжем! — На костер колдунью! Пусть оба погибнут в одно время! Нет, нет! — Я говорил, он невиновен! — Он сам сознался! Сознался! Женщина его подстрекала, а он убил. — Виновны оба! В огонь ее!

Мила. Люди Божьи! Выслушайте меня, а потом меня убейте! Готова я на смерть. Затем я и пришла.

Иона. Молчите, дайте ей сказать!

Мила. Алиджи, сын Ладзаро, ни в чем не виновен. Но он сам о том не знает.

Алиджи. Мила! Перед Богом не лги! Орнелла… прости, что посмел я назвать твое имя… Ты свидетельница, что обманывает она народ справедливый!

Мила. Он сам не знает! О том, что было, не помнит он! Он был околдован. Я помутила его разум. Я дочь колдуна. Нет такого колдовства, которого бы я не знала, которого я бы не делала! Если здесь, среди родни, есть женщина, обвинявшая меня тогда, в канун святого Иоанна, когда вошла я в дверь дома, то пусть она выйдет и повторит обвинение.

Каталана. Это я. Здесь я.

Мила. Свидетельствуй же обо мне, назови тех, кому я болезни причинила, кого я умертвила, кого лишила я рассудка.

Каталана. Я знаю: Джованна Каметра. И нищий из Марано, и Афузо, и Тиллура. Я знаю. Знаю, что ты извела их.

Мила. Народ справедливый! Все вы слышали, что говорит эта раба Божья? Правда это! Каюсь я! Косма праведный растрогал мою темную душу… Сознаюсь во всем и каюсь! Не хочу я, чтобы погиб невинный. Жажду наказанья, и будет оно тяжкое! За все за то, что я приносила бедствия, расторгала узы, разрушала радость, уничтожала жизнь, за то, что в день брака переступила я этот порог, завладела очагом священным и его осквернила… Вино гостеприимства я испортила, не выпила его, а пролила для колдовства. Любовь между отцом и сыном обратила во вражду и ненависть, горем задушила молодую супругу… И волшебством вызвала дорогие слезы сестер себе в защиту. Скажите, скажите, женщины, если только вы знаете Бога, скажите, каковы все мои злодеяния!

Родственницы. Правда, все правда! — Ворвалась она как скверная собака в дом как раз в то время, когда Чинерэлла осыпала зерном Виенду! — И сразу колдовать начала!.. И сразу наслала злую лихорадку на новобрачного. — Мы все тогда кричали против нее, и тщетно! Она сумела всех заворожить. — Да, да, теперь она сказала правду! Слава Господу, теперь все разъясняется.

Алиджи стоит, опустив голову на грудь под покрывалом, в глубоком душевном волнении, и уже начинает чувствовать в крови действие напитка.

Алиджи (порывисто, с силой). Нет! нет! Неправда! Она обманывает вас! Не слушай ее, народ справедливый! Все против нее восстали и позорили ее тогда. А я увидел безмолвного ангела возле нее. Моими смертными очами, что не должны увидеть звезды вечера, я его видел… Смотрел он на меня и плакал! О, Иона! То был чудесный знак, что она от Бога!

Мила. Бедный Алиджи! Бедный юноша, доверчивый и неведущий! То был ангел-отступник!

Все в испуге делают крестное знамение, кроме Алиджи, руки которого в колодках, и Орнеллы, которая отошла от портика и устремила взгляд на жертву добровольную.

Явился тебе ангел-отступник… Не простит мне того Бог. Не простишь и ты вовеки. Явился он твоим очам по наваждению. То был дух нечестивый, обманчивый!

Мариа Кора. Я это говорила тогда, говорила! Я кричала про ее богохульство.

Чинерелла. Ия тоже говорила и кричала. Когда осмелилась она сказать про своего хранителя, я закричала: «Говорит она хулу!..»

Мила. Алиджи, ты не простишь меня, хотя бы и Бог меня простил! Но должна я открыть мое преступление… Орнелла, не смотри так на меня!.. Пусть я одна… Алиджи, когда пришла я на пастбища, когда ты застал меня сидящей на камне в молчании, тогда началась твоя гибель. Ты стал создавать из дерева изображение того ангела… того, что закрыт покрывалом. А я, и утром и вечером, ворожила моим нечестивым искусством.

Ты помнишь, какая у меня была любовь к тебе, какое было смирение в моих речах и во всех поступках перед тобой? Ты помнишь, что не запятнали мы себя грехом, что чистой осталась я у твоего ложа? Откуда же такая чистота и робость у той колдуньи зловредной, что жнецы из Норки называли бесстыдной перед твоей матерью? Так хорошо умела я ворожить нечестивым моим искусством! Разве ты не видел, как я собирала возле ствола стружки дерева и сжигала их, произнося слова? Готовила я тогда кровавый час для Ладзаро из старой вражды, старой злобы на него… Ты оставил топор возле ствола…

Теперь слушайте меня, люди Божьи! Великая власть пришла ко мне над ним, над тем связанным… Почти настала ночь в том недобром месте… Озверел его отец, и взял меня за волосы, и в ярости повлек меня… А он вырвался, чтобы защищать меня… Быстро схватила я топор и ударила с силой, ударила до смерти. И закричала: «Я его убила!..» Сыну я закричала: «Убила я его, убила!» Великая сила была во мне. И мой крик сделал его убийцей в его душе, в рабстве у меня была его душа… «Я убил», — сказал он, когда увидел кровь, лишился чувств и больше ничего не знал.

Кандиа, потрясенная почти животным содроганием, обнимает возвращенного ей сына. Потом отрывается от него и с дикой силой бросается к Миле, как к врагу. Дочери ее удерживают.

Родственницы. Оставьте ее! Оставь, Орнелла! Пусть она вырвет ей сердце! Пусть она съест ее сердце! — Пусть она бросит ее себе под ноги, пусть бьет ее ногами! Пятками пусть бьет по вискам, пусть выбьет зубы! — Оставьте ее! Оставь твою мать, Орнелла! Пусть душа вернется исцеленной в ее грудь!.. — Иона! Иона! Невиновен Алиджи! — Освободи его от колодок! Сними с него покрывало! Отдай нам его! — Теперь народ будет судить! — Рассуди ты, народ справедливый! Вели его освободить!

Мила отступает к закрытому изваянию ангела и смотрит на Алиджи, который уже охвачен опьянением от вина, смешанного с травами.

Толпа. Хвала Богу! Слава Богу! Слава отцу! — Бесчестье отошло от нас. — Клейма позорного нет на нас! — Не из наших людей убийца! Слава Богу! — Убила Ладзаро чужестранка, из Кодры в Фарне. — Говорил я, говорил: Алиджи невиновен! Развяжите его, освободите его! — Матери его отдайте! — Иона! Иона! Освободи его! Судья злодеяния дал тебе сегодня власть над головой человека. Сними голову с колдуньи! — В огонь, в огонь волшебницу! — На костер колдунью! — Исполни волю народа, Иона ди Мидиа! Отпусти невинного! Эй, Иона! — На костер дочь Иорио, дочь Иорио!

Мила. Так, так, народ справедливый! Так, народ Божий! Отомсти мне! И ангела-отступника со мной поставьте на костер, чтобы пламенем он сжег меня, чтобы сгорел со мной!

Алиджи. О, голос обманчивых обещаний! Вырвите этот голос из моей души!.. Он мне казался таким дивным, был так дорог мне! Задушите этот голос в моей душе, как будто никогда не слышал я его, не радовался ему!.. Я был во власти обманчивых слов, исцелите же во мне все раны, что мне нанесла любовь, избороздившая мою душу, точно гору ручья снеговых вод… Изгоните из моей души всякий след!.. Как бы никогда не слышал я этот голос и не верил ему!..

А если вы не в силах это сделать и если я тот, кто слушал, верил и надеялся, если я тот, кто поклонялся ангелу-отступнику, так отрубите мне обе руки, зашейте меня в мешок и бросьте в реку, чтобы я заснул там на семь веков… чтобы заснул я в пучине еще на семь веков и забыл бы о том, что свет Божий видели мои глаза!..

Орнелла. Мила, Мила! Это опьянение от вина смешанного, от чаши утешения, что мать дала ему выпить!..

Толпа. Отпусти его, Иона! Он бредит. — Он выпил зелья в вине… — Пусть мать его уложит спать! — Пусть он заснет, пусть спит! — Да помилует его Господь!

Иона передает знамя одному из своих людей и подходит к Алиджи, чтобы освободить его.

Алиджи. Да, Иона, освободи мне немного руки, чтобы я мог поднять их против нее… Нет, нет! Не сжигайте ее: так прекрасно пламя!.. А хотел бы я призвать умерших, всех умерших моей земли, забытых годов, самых далеких-далеких, что на семьдесят локтей зарыты под землей… Чтобы они прокляли, прокляли ее!

Мила (с криком отчаяния). Алиджи, Алиджи! Ты не можешь!.. Ты не должен!..

Орнелла. Мила! Это опьянение!..

Освобожденный от колодок на руках и от черного покрывала, Алиджи падает без сознания на руки матери. Две старшие сестры и родственницы возле него.

Родственницы. Не страшитесь, это от того вина… у него закружилась голова… Он теряет сознание. — Теперь наступит крепкий сон. — Пусть Бог его успокоит! — Уложите его, пусть спит. — Виенда, Виенда, он возвращается к тебе! — И он, и она возвращаются из другого мира! Слава Господу! Слава Господу! Слава Отцу!

Иона надевает колодки Миле на руки, которые она протянула ему. На голову ей он кладет черное покрывало. Потом берет в руку знамя злодеяния и толкает жертву к толпе.

Иона. Народ справедливый! В твои руки отдаю дочь Иорио. Над многими делала злые волшебства Мила ди Кодра. Казни ее и прах развей по ветру! Спаси народ твой, Господи!

Толпа. В огонь дочь Иорио! В пламя ее! Дочь Иорио и ангела-отступника с ней вместе! На костер! В пламя! На дно Ада!

Орнелла (громким голосом). Мила! Мила! Сестра моя в Господе Иисусе! Целую твои ноги, идущие на смерть! Рай открыт перед тобой!

Мила (среди толпы). Так прекрасно пламя! Прекрасно пламя!

ФАКЕЛ ПОД МЕРОЙ

Пьеса

Перевод Н. Бронштейна

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Тибальдо де Сангро.

Симонетто и Джильола, дети Тибальдо от первого брака.

Бертрандо Акклодзамора, сводный брат Тибальдо.

Донна Альдегрина.

Анджиция Фура, женщина из Луко — вторая жена Тибальдо.

Аннабелла и Бенедетта, две кормилицы.

Заклинатель змей.

Рабочие.

В стране Пелигнов, в округе Анверсы, близ ущелий Саджитарио, в канун Троицына дня, в царствование короля Бурбона Фердинанда I.

АКТ ПЕРВЫЙ

Сцена представляет необычайно обширную залу в старинном доме Сангров, построенном на выступе горного склона. На несокрушимом остове первобытной нормандской архитектуры оставили свои следы из камней и кирпичей все эпохи, от Анжуйской династии до Бурбонов. Вокруг залы тянется над глубокими аркадами галерея, украшенная богатой скульптурой, одни из аркад закрыты, другие — открыты, многие поддерживаются подпорками. Из трех виднеющихся прямо в глубине аркад сводов средний ведет в роскошный сад, позади железной решетки которого виднеются кипарисы, статуи и цветники, правая аркада заканчивается витой лестницей, которая скрывается в тени, левая, украшенная боковыми мавзолеями, образует свод над дверью фамильной капеллы, откуда сквозь узорчатые оконца струится свет лампад. С правой стороны, за арками, более легкими, поддерживаемыми колоннами, виден балкон в стиле Возрождения, к нему примыкает спускающаяся во двор лестница. Слева в одной из каменных арок проделана маленькая дверь, возле нее — шкафы и полки, со свитками и старинными рукописями. Груды старых пергаментов лежат также на покоробившихся плитках пола и на массивном столе, вокруг которого стоят кресла и стулья. Бюсты знаменитых людей на высоких пьедесталах, большие канделябры из кованого железа, украшенные резьбой скамьи, расписанный портшез, несколько мраморных обломков дополняют обстановку. Фонтан изящной работы, украшенный женской фигурой, высится среди залы со своим опустевшим бассейном. И все вокруг обветшало, повреждено, испорчено, сломано, покрыто пылью, обречено на гибель.

Сцена I

Донна Альдегрина сидит за столом, внимательно рассматривая архивные пергаменты. Бенедетта у веретена сучит нить, Аннабелла вертит мотовило. Через балконную дверь струится свет полуденного солнца.

Донна Альдегрина

Аннабелла, Аннабелла,

Ты слышишь, как дрожат, трясутся стены?

Что значит этот гул?

Не рушится ли дом?

Аннабелла

То Пробо ди Гоннари

Огонь подносит к мине,

Взрывает скалы Пикко — той горы,

Где сходятся границы трех усадеб

В Большом ущелье.

Донна Альдегрина

Вплоть до основанья

Дрожит весь дом. Разрушат мне его!

Ты видишь, Бенедетта, как зияет

Расщелина вон там, среди этих балок?

Ее еще цепями не стянули!

А где же этот Мастро Доменико

Ди Паче? Неужели

Он хочет нашей смерти?

Бенедетта

Он с двадцатью рабочими, синьора,

Работает со стороны балконов,

Он ставит балки, жерди и подпорки

И говорит, что предстоит ему

Всю эту ночь при факелах работать,

Что эта сторона

Вся в трещинах и накренилась так,

Что страшно посмотреть.

Едва камней коснешься,

Как вместо них — песок, а кирпичи

Сырого теста мягче.

Аннабелла

В это утро

Из ниши статуя упала королевы

Джованны, а король Роберто в нише

Чуть держится, синьора.

Бенедетта

Упал орел, что украшал гробницу

Епископа Берардо.

Аннабелла

Внезапно замолчал фонтан Джойеты,

Забито щебнем все, а три трубы

Иссякли: в них воды как не бывало.

Встает, подходит к фонтану и поднимает круглую каменную плиту с пола. Пробует пустить воду.

Замок исправен, ключ верчу свободно,

А все не бьет вода!

Опускает плиту, смотрит на фонтан.

Лишь из одной трубы

За каплей капля медленно сочится.

Как жаль! Фонтан так весело журчал.

Бенедетта

Грозит паденьем потолок в покоях

Графини Лоретеллы. Зеркала

Поблекли, дали трещины с боков

(Так тихо, как не рвется даже нитка),

Оставив в пятнах след былых времен,

Забытых лиц, забытых происшествий.

Аннабелла

Запечатлелось в них

Лицо графини и ее дыханье,

Как будто за стеклом

Окна, когда стоят

И ждут кого-нибудь, но вот глаза

Застывшим застилаются дыханьем

(Останови-ка прялку, нитка рвется),

Туманный флер стоит перед глазами,

А гостя жданного все нет и нет…

Бенедетта

Свалились на пол балки, черепицы,

А в дождь или в град — как под открытым небом

В тех комнатах, и через щели крыши

Нередко залетает много птичек…

О чем ты думаешь?

Донна Альдегрина

Где может быть Джильола?

Ведь завтра Духов день. Канун сегодня.

Аннабелла

Сегодня годовщина.

Бенедетта

Да, вечером сегодня.

Аннабелла

Она не захотела, чтобы утром

Служили панихиду по покойной.

Все просит, чтоб служили послезавтра.

Кто знает, почему?

Донна Альдегрина

Но где ж Джильола?

Бенедетта

Наверное, в саду плетет венки.

Аннабелла

И для венков срывает дикий мак?

Но алый мак не годен для венков:

Быстрее вянет он, чем засыхает

Струя политой крови. О, синьора,

Запущен весь твой сад и стал печален,

Как полоса заброшенного поля.

Донна Альдегрина

Что делает Джильола? Где она?

Аннабелла

По комнатам все бродит опустелым,

Сегодня, как вчера, и вечно будет

Она с тяжелым сердцем там бродить.

К земле ее пригнула тяжесть горя,

Лишив ее покоя навсегда.

Идет из двери в дверь,

Откроет дверь, закроет за собою,

Взойдет на лестницу, сойдет с другой,

Задумчиво пройдет по коридору,

К балкону подойдет,

Перебежит чрез двор,

Исчезнет за калиткой,

Опять взойдет, чтоб после вновь вернуться.

И ищет, ищет все и не находит…

Ах, этот дом! И кто его построил?

Он так велик, и столько в нем дверей,

Как будто всем несчастьям на земле

Приют хотел строитель предоставить!

Смутно слышатся отдаленные усталые голоса. Доносится припев, сопровождающий тяжелый труд.

Бенедетта

Рабочие поют.

Донна Альдегрина

Ты слышишь, Аннабелла?

Под нами шум глухой,

Как будто бы внизу

Упало что-то… Сбегай, посмотри.

Аннабелла

Оставь свой страх, синьора. То поток

Ревет. Растаяли снега в Террат

И в Аргатоне. Из ручья внезапно

Стал Саджиттарио стремниной бурной.

В то время, как Аннабелла говорит, возле решетки, в глубине средней аркады, мелькает тень человека — появляется и исчезает.

Бенедетта

Какой-то человек! Мужчина! За решеткой!

Я видела его, на нас смотрел он…

Донна Альдегрина

Кто это может быть?

Аннабелла подбегает к решетке и смотрит.

Бенедетта

Стоял у входа

И вдруг исчез. Прошел

Через пролом стены

И скрылся за фонтаном

Джиневры. Аннабелла, может быть,

Его ты знаешь?

Донна Альдегрина

Кто он?

Бенедетта

Я вечером вчера

Заметила, что бродит

Мужчина возле дома.

Он — заклинатель змей, из козьей шкуры

У пояса мешочки носит он.

Есть у него свирель для заклинанья,

А на руках видны следы подков.

Ты слышала, синьора,

Вчера его свирель,

Когда он змей под окнами сзывал?

Аннабелла

Да, я заметила его: на землю

Он бросился и тотчас скрылся где-то

Под буксами, внизу,

У самого пруда.

Донна Альдегрина

Зачем он здесь? Он голоден, быть может,

И хочет змей своих плясать заставить

Пред нами? Передайте Симонетто,

Что это пляска развлечет его.

Бенедетта

Не для того, синьора, он пришел.

Я расспросить его успела. Ищет

Он женщину из Луко.

Донна Альдегрина

Анджинию?

Бенедетта

Пришел он из Фучино,

Из Марсианской рощи…

Донна Альдегрина

Дальше!

Бенедетта

Говорит,

Что он ей родственник. Отец, быть может.

Глаза — ее.

Донна Альдегрина

Ах, сын безумный мой!..

Аннабелла

(с балкона)

Синьора, дон Тибальдо во дворе

Со сводным братом. Видно, дон Бертрандо

Разгневан. Между ними спор горячий.

Сцена II

Джильола спускается с лестницы и появляется в тени свода, она одета в траур, кажется, будто она неотступно следует за кем-то, кто убегает от нее. Она бледна, тяжело дышит, глаза блуждают. Останавливается и шатается. Говорит разбитым голосом.

Джильола

Где бабушка?.. Ты здесь?

Донна Альдегрина

Джильола!

Джильола

Мамка,

Ты здесь? Ах, Аннабелла, Бенедетта!

Донна Альдегрина

В чем дело? Что с тобой?

Аннабелла

Ты вся дрожишь.

Бенедетта

Кто испугал тебя?

Джильола

Ты не видела

Ее? Скажи, скажи мне!

Донна Альдегрина

Кого, родная?

Джильола

Впереди меня

Не шла она?

Донна Альдегрина

Кто шел?

Аннабелла

(тихо)

Оставь расспросы,

Синьора. Знаешь ведь… Ты ей взгляни

В глаза.

Джильола

(внезапно преодолевает волнение, по мере того как, видение гаснет в ее взоре)

Безумна я. Не это ль хочешь

Ты, мамка, мне сказать?

Безумие в глазах?

Быть может, перешло

Оно ко мне от этой бедной тетки

Джованны, что внизу в темнице стонет,

Ее никто не слышит.

Еще лишь день, лишь день один, а после…

Да, бабушка, ведь завтра — Духов день.

Сегодня ночью — праздник

Пылающих костров.

А если Дух сойдет и на меня

И я заговорю, прерву молчанье.

Садится возле фонтана.

Донна Альдегрина

Не мучь себя! Не раздирай души

Безумными словами.

Ты молода. О новом доме лучше

Подумай — о гнезде, где снова будешь

Петь радостные песни.

Джильола

О, что ты говоришь? Какое слово

Жестокое? И ужас

Звучит в устах твоих. Ты ран моих

Коснулась. Неужели

Не знаешь, что гортань

Моя вся в страшных ранах,

Распухла, посинела

И высохла, умолкнув?

На теле грешном стигмат нет Христа,

Его священного страданья знаков.

Но стигматы на мне

Той женщины, что родила меня,

И раны те горят.

Не может исцелить меня молчанье.

Сегодня год, как мать моя погибла

В ужасной западне, внезапно став

Невинной жертвой козней и лукавства

Коварного, что к смерти

Ее жестокой привели. Но завтра

Я словом разрешу свои сомненья.

Встает взволнованная.

Донна Альдегрина

О, Джильола, терний и отрада

Души моей скорбящей,

Родная Джильола,

Малютка ты моя!

О, не пугай меня,

Голубка, ради бога!

Ты словно вся охвачена огнем,

И скрытая тревога пробудила

Тебя от сна и грез,

Ты вся пылаешь, голос твой дрожит.

Исчезли чары все,

Что были для меня цветком весенним

И сладкой пищей, долго подкреплявшей

Меня среди тоски.

Я более не знаю, та ли ты,

Что голову склоняла на колени

Мои и слушала,

Ресницами не дрогнув,

Волшебные рассказы.

Джильола

Тебя я огорчила? Чем? Не знаю.

Мутится разум мой,

И путаются мысли.

За днями дни проходят.

Там мрак, и пусть никто

Туда не смотрит. Они

Равны, как наша жизнь.

Да, правда: можно жить

И радоваться травке,

Что на окне трепещет,

Волнуемая ветром,

Пришедшим, неизвестно

Откуда. Можно жить

И наслаждаться, видя,

Как падает на землю

Перо летящей птички…

Да, помню… Часто вижу по утрам

Ассунту делла Тэве:

Сидит она на стуле у окна,

Шьет полотно спокойно, равнодушно

И коротает дни.

Встает она, когда отец приходит,

И сердце у нее не замирает

От жалости, что скорбная улыбка

Блуждает на безжизненных устах

Отца, когда по телу пробегает

Позора холод…

Донна Альдегрина

О, зачем, родная,

Терзаешь ты меня? Глаза твои

Без слез. Но словно через море

Рыданий речь твоя ко мне струится.

Садись.

Джильола

Ну, хорошо. Сижу. Теперь

Спокойна. Как бывало, на колени

Твои склоню я голову. Ну, полно,

Страдать не нужно. Шить

Я буду, как Ассунта делла Тэве,

Усевшись у окна. Когда ж придет

Жена отца, тогда я поднимусь

Пред нею, как пред госпожой моей

Законной. Да, я знаю,

Родная, что для всех

Приходит свой черед служить. И та,

Другая, подметала пол,

Работала, не покладая рук,

И ветер встречный часто

Вокруг нее вздымал всю грязь и пыль

И ей в лицо бросал. Я помню все

И вижу, как сейчас.

Донна Альдегрина

Как бронза, голова твоя отяжелела,

А так легка была!

Джильола

Как бронза?.. Почему,

Скажи мне, сотни мыслей

Не весят столько, сколько мысль одна,

Единая? Ну, что ж, ее стряхну я,

Ведь можно жить спокойно.

Ведь не случилось ничего. И дни

Равны, как наша жизнь.

Мой брат еще в постели, и лицо

Свое он повернул к стене. Он вечно

Усталый, вечно преисполнен страха,

И все ж живет… Ты слышишь,

Как мечется Джованна

Там, в верхнем этаже,

В той комнате, что заперта на ключ?

Она кричит и топает ногами,

Пытаясь убежать

И скрыться от кого-то,

Кто заперт вместе с нею,

От страшного и злого

Чудовища, исчадья

Болезни, столько лет ее терзавшей.

Чудовище окрепло и теперь

Является врагом,

Хозяином и стражем,

Оно живет и дышит

Сильнее, чем она,

Ведет беседу с ней,

Не сводит глаз с нее,

Подходит к ней и дышит

В лицо ей, но она

Одна лишь может видеть

И осязать его…

Донна Альдегрина

Нет, нет! Молчи!

Касается своими исхудалыми руками губ Джильолы.

Молчи!

Страданьем жгучим вся насквозь душа

Твоя пропитана до корня. Все,

Что горечи полно, тоски, обиды,

Погибели и смерти,

Твоими говорит устами. Ты —

Пророк крушений наших,

Крушений без надежды и спасенья.

О, бедное созданье,

Бедняжечка моя.

Малютка милая,

Дитя мое родное,

Кто, кто тебя утешит?

Кто увлажнит глаза твои сухие

Слезами облегченья? Горе! Горе!

Глаза твои без слез, как камень, сухи,

Пылают точно жниво.

Что в силах сделать для тебя старуха?

Кто может чем-нибудь помочь тебе?

Одна ты, одинока в целом мире.

Джильола

Да, да, исполню я. Должна исполнить.

Должна подняться я

И стойкой быть, пока не грянет час

Моей судьбы. Ну, поцелуй меня,

А вечером вторично поцелуешь.

Вот так… В груди я чувствую отвагу.

Рабочие всю ночь

При свете факелов работать будут.

Всю эту ночь. Я знаю:

Там, где-то в мрачном подземелье

Скрыт красный факел мой.

Тот факел скрыт под мерой,

Прикрыт он мерой, очень старой мерой,

Такой, что ею мерить невозможно

Ни хлеба, ни овса.

И обручи из ржавого железа

Едва скрепляют клепки.

Тем факелом я буду освещать

Работу тех, кто ночью

Все превратит в руины.

И пусть разрушат дом,

А все ж я твердо верю, что одна

Гробница уцелеет.

Я в том клянусь!

Донна Альдегрина

Куда идешь, Джильола?

Джильола

Дать клятву.

Идет под аркаду, украшенную мавзолеями, исчезает за дверью капеллы.

Донна Альдегрина

Аннабелла, ты должна

За нею вслед идти.

Не оставляй ее.

Боюсь я за нее.

Аннабелла

Синьора, я не смею.

Она всегда желает быть одна

В капелле, где колени преклоняет

Перед одной гробницей:

А я могу остаться лишь за дверью.

Донна Альдегрина

Иди за ней!.. Взгляни-ка, Бенедетта,

Кто там внизу на лестнице стоит.

Бенедетта

(прислушиваясь)

То голос дон Бертрандо. Вместе с братом

Идет он. Также дон Тибальдо голос

Я слышу.

Донна Альдегрина

Симонетто встал? Пора

Ему вставать. Скажи,

Который час.

Бенедетта

Синьора, скоро девять.

Донна Альдегрина

Ступай наверх. Взгляни,

Не встал ли он. Но если спит еще,

То не буди. А если

Уже встал, пусть примет он

Лекарство.

Бенедетта

Но, синьора… ведь сестра

Его желает, чтобы Симонетто

Лекарство принимал

Всегда из рук ее.

Донна Альдегрина

Зачем?

Бенедетта

Не знаю.

Так хочет.

Донна Альдегрина

Аннабелла, вскоре я

К больному поднимусь.

Старуха исчезает в тени аркады, тихо зовет кормилицу. Входит вместе с ней в капеллу. Бенедетта, вздыхая, поднимается по лестнице.

Сцена III

Всходят по лестнице, ведущей к балкону, под лесами скрепленных канатами балок, сводные братья Тибальдо де Сангро и Бертрандо Акклодзамора.

Бертрандо

Так, значит, окончательный отказ?

Тибальдо

Нет денег у меня.

Не знаю, как мне быть

С рабочими сегодня.

А если я не заплачу, то Мастро

Доменико ди Паче

Велит подпорки снять, и вся постройка

Погибнет. Слышишь?

Бертрандо

Лжешь! Не может быть.

Тибальдо

Ты видишь: мать моя

Обшарила шкафы,

Архив весь перерыла, перечла

Все старые бумаги. Но напрасно

Она трудилась так…

Ах, если бы найти нам договор

И завещанье для того процесса,

Который мы ведем теперь с Мормиле.

Бертрандо

Не уклоняйся, отвечай мне прямо.

В последний раз: дашь денег мне иль нет?

Тибальдо

Ведь я сказал, что у меня нет денег!

Поверь же мне.

Бертрандо

Ты лжешь.

Не получил ли ты

Вчера лишь от Крешенцо

Кастольдо сто дукатов за зерно,

Которое ему поставить должен

Лишь после жатвы?

Тибальдо

Нет.

Неправда.

Бертрандо

Как ты смеешь отрицать?!

Я вижу, у тебя

Застыла кровь на этой желтой роже,

Как сало застывает

В мешке из пузыря.

Тибальдо

Ты, видно, хочешь

Меня донять обидными словами.

Ведь пашня — не моя, она досталась

В наследство сыну, перейдя к нему

От матери.

Бертрандо

Но урожай ведь твой.

Тибальдо

Его не в праве трогать я.

Бертрандо

Не ты ли

Как хищник грабишь всех

И всех грызешь как червь,

Точивший на Кресте Святое Тело

Христа, но гвоздь Его не пожелавший

Точить. Все Сангро таковы.

Тибальдо

А кто,

Кто кровь мою сосет,

Кто тянет из меня упорно жилы

Уж двадцать лет?

Бертрандо

Всем, что имел я раньше,

Ты завладел с лихвой.

Тибальдо

Что за богатства

Могли в руках Акклодзаморов быть?

Бертрандо

Еще отец твой начал

Нас грабить.

Тибальдо

Грабить? Что?

Не между ль Серра Курти

И округом Сиренте

Землей владели вы?!

Не ваши ль там стада

Овец и коз?

Бертрандо

Владели мы Челано,

Патерно нашим был,

Айэлли…

Тибальдо

Было то давно, Бертрандо,

При короле Альфонсо Арагонском,

Тебя с женой отец мой приютил

В дому своем, когда

У вас лишь оставалось

Овец с полсотни, да еще корзины

Плетеные и формочки для сыра.

Бертрандо

Ты смеешь попрекать

Меня благодеянием отца!

Его благодеяньем!.. Должен был

Отец твой все вернуть мне, что награбил

Он у меня. Была его опека

Законным грабежом.

Пусть скажет та, что дважды овдовела…

Тибальдо

Твой рот цепной собаки

Одну лишь брань способен изрыгать.

И ты всегда готов

Зубами в тело до костей вцепиться,

Чтоб получить подачку.

Бертрандо

Тибальдо, не дразни цепного пса!

Тибальдо

Ты хочешь по рукам и по ногам

Связать меня? Ты хочешь

Судьбы Джованны для меня? Живьем

Похоронить меня?

И ликовать потом со всею сворой

Своей распутной банды

Среди развалин Сангров?

Заткни же покрепче рот

Той жертве, чтоб так громко не кричала…

Бертрандо

Смотри в глаза мне прямо, брат Тибальдо:

Ты говоришь о жертвах.

Одна в зрачках твоих

Уже запечатлелась,

О, Моники вдовец и муж служанки,

Марсийского отродья!

Тибальдо

Ого! Неужто видишь

Ту жертву ты в моих зрачках? Конечно,

Ты видел, как преступник побледнел?!

Смеется язвительным смехом.

Бертрандо

Мешок из пузыря с застывшим салом

Бледнеть не может.

Тибальдо

Все же.

Ты видишь, я дрожу.

Смотри, какая дрожь

В руках! Не паралич ли у меня?

Бертрандо

Болезнь тебя грызет,

И близок твой конец.

Тибальдо

О, судья

Премудрый! Чтоб ты сделал

При виде бледности и дрожи палача,

Которому сказали, что ты видел

Бычачью селезенку,

Висящую у самой двери бойни?

Бертрандо

Не смейся! Берегись! Не смейся так,

Не то во рту твоем я задушу

Твой смех.

Тибальдо

И чтоб ты сделал,

Когда бы убийца каждый вечер гнал

Из-под постели старым башмаком

Докучливую совесть?

Да… старым башмаком…

Как прогоняют мышь.

Бертрандо

Ты все смеешься,

Хотя в глазах твоих сверкает ужас,

И смех твой так скрипит,

Как старая доска, что сорвалась

С верхушки сгнившей крыши,

И над окном повисла,

Концом за ржавый желоб зацепившись,

Со скрипом ветер трет ее о желоб.

Пусть свалится она тебе на шею!

Смотри ж, твой смех к тебе

Вернется в виде слез.

Тибальдо

Я берегусь и так

И не хожу по темным галереям

И узким лестницам, когда я знаю,

Что в доме ты.

Бертрандо

Тебя

Я ненавижу каждой каплей крови.

Ты слышишь? Давишь ты

Меня. Твое дыханье

Отравой насыщает

Тот воздух, что вдыхает грудь моя.

Еще во чреве ты

Стал на моем пути: ты родился

От старика презренным

Бескостным слизняком. Твое рожденье

Было нежданным, и его не может

Простить тебе Бертрандо. Слышишь ты?..

Не знаю, почему никто другой

Мне не противен так, как ты. И слепо,

Как дикий зверь, душою всей и телом

Тебя я ненавижу!

Твои шаги, движенья, смех, дыханье,

Все, все противно мне,

И этот белый пузырек слюны,

Что образуется во рту твоем,

В углах, во время речи,

Меня выводит из себя. Смертельно

Я ненавижу пот твоих ручищ,

Точнейший показатель

Болезни сердца!..

Тибальдо внезапно изменяет тон.

Тибальдо

Горе мне! Ты прав.

Ужасными отеками водянки

Мои покрылись руки. Знаю я,

Что ждет меня внезапная кончина:

Убьет меня недуг сердечный. Ты ж

Возьми и брось в навоз

То сердце, словно гниль,

И курица, копаяся в навозе,

Его найдет, поднимет и с собой

В курятник в клюве унесет… Бертрандо,

Я отказал тебе

В деньгах, а между тем

Я должен умереть!..

Ну, хорошо: я дам.

Бертрандо подходит к нему.

Бертрандо

Ты болен, брат? Прости,

Я причинить страданий не хотел.

Но знаешь ты, как вспышкам гнева я

Подвержен… Болен ты?

Тибальдо

Я дам… Но у меня здесь нет их. Нужно

Тебе пойти со мной.

Бертрандо

Куда?

Тибальдо

Туда,

Где я храню их.

Бертрандо

Где же?

Тибальдо

Ах, если бы довериться хоть раз

Я мог тебе, как брату!..

Бертрандо

Не брат ли я тебе?

Тибальдо

Ведь ты сказал, что каждой каплей крови

Меня ты ненавидишь.

Бертрандо

Вспыльчив я,

Тебе же раздражать меня приятно,—

А после сам смеешься

Над бешенством моим.

Тибальдо

Так, значит, я довериться могу

Тебе?

Бертрандо

Скажи же.

Тибальдо

Деньги…

Бертрандо

Где? Где?.. Скажи. Я слушаю. Не бойся.

Тибальдо

Ты знаешь слух, что держится упорно

Средь жителей Анверсы,

В долине Саджитарьо,

От Форка д’Ора до Терраты?

Бертрандо

Да,

Я знаю.

Тибальдо

Сангров дом

Старинный, ветхий, с сотнями покоев,

Весь в трещинах и паутине. Рухнуть

Он может каждый день,

И все же никто тех трещин не замажет

Хоть горстью извести, чтоб поддержать

Наш дом.

Бертрандо

Да, знаю.

Тибальдо

И семья влачит

Полуголодное существованье.

Меж тем в стене слепой

Сокровища хранятся дон Симонэ.

И тайна, как и скупость, переходит

В наследство старшим в доме Сангров.

Бертрандо

Ну,

И что же?

Тибальдо

Милый мой,

Как ты нетерпелив!

Так хочешь, расскажу

Тебе, как ржавчиной ключи покрылись,

Как двери все скрипят?

Я расскажу, как все

Покрылось плесенью, трещит по швам,

Гниет и разрушается?

Бертрандо

(мрачно)

Тибальдо,

Не уклоняйся!

Тибальдо

(притворно тяжело дышит)

Слушай терпеливо.

Ты знаешь, Симонетто,

Мой бедный сын, мой первенец несчастный,

Увы… недолговечен, и, возможно,

Что я лишусь его…

Ах, если б не был ты

Моим врагом!..

Бертрандо

Я враг? О, нет!

Тибальдо

Всегда

Готов ты оскорблять меня.

Бертрандо

Но, право,

Без мыслей злобных:

Ты знаешь, вспыльчив я.

Одна нас мать носила. Если ж ты

Меня не отвергаешь, я — твой брат

С открытым сердцем. Бранные слова

Забудь, Тибальдо. Вот рука моя.

Тибальдо

(обрывает свое притворство, с язвительным смехом)

Возьми дукат, один дукат! Дороже

Любовь такого брата

Не стоит. За один

Дукат ее могу купить!..

Бертрандо

Скотина!

Тибальдо

Возьми ж его из влажных рук моих.

Мое больное сердце

От смеха разорвется,

Но это мне приятнее лекарства.

Бертрандо

Не издевайся, или растопчу

Ногой своею спину арлекина!

Клянусь, на этот раз

Ты не уйдешь! Заставлю я тебя,

Ей-ей, грызть мусор твой!

Тибальдо

Оставь меня, животное!

Бертрандо

К земле

Башкой! Акклодзамора

Бьет Сангро!

Тибальдо

Нет!.. Оставь меня!.. Убийца!

Бертрандо

Кусаешься как женщина!

Тибальдо

Убийца!

Сцена IV

Мать выбегает из капеллы. За нею выходит Джильола, сопровождаемая Аннабеллой. Останавливается в стороне.

Донна Альдегрина

Бертрандо!.. Сыновья!

Позор! Позор!.. Вы озверели, что ли?!

Не стыдно вам? Хотите, чтоб от страха

Я умерла? Что ж, киньтесь на меня,

Разбейте грудь мою!

Что ж, рвите волосы мои, седые

Скорей от горя, чем

от старости, седые — из-за вас,

Рожденных мной. Тлетворным молоком

Я, видно, вас вскормила,

И каждый день его вы отдаете

Мне в виде слез и яда.

Бертрандо, что с тобой?

Ты вечно гневен, вечно ты враждуешь,

И где бы ни ступил,

Ты оставляешь след когтей своих.

Ты всем готов вредить.

Что ж, руку подними и на меня!

Бертрандо

Молчи! Я знаю, мать,

Что ты меня не любишь с той поры,

Как забеременела, до могилы

Другому верная. И с юных лет

Я чувствовал себя рабом презренным,

И имя древнее мое звучало

В твоих ушах болезненным укором.

Донна Альдегрина

Стыдись! Ведь ты уже не в первый раз

Кусаешь грудь, вскормившую тебя.

Бертрандо

На этот раз мой брат

С зубами кролика хотел отгрызть

Мне пальцы. Ты ж его всегда готова

Взять под свою защиту.

Что ж, защищай его:

Он бледен как мертвец

И дышит тяжело: ему нужна

Защита. Что ж, уговори его

Залезть в постель, прикрыться одеялом

И тихо там лежать.

Донна Альдегрина

Дикарь, не видишь ты,

Здесь дочь его? Лицо

Ее покрыто тайной.

Бертрандо

Скажи ей: если взглянет

Она в зрачки вдовца,

Женившегося снова, то увидит…

Донна Альдегрина

Бертрандо! О, Бертрандо!..

Бертрандо

Умолкаю.

Прощай. Вот твой дукат,

Тибальдо, вот, смотри:

Лежит он на полу

Решеткой кверху. Знак

Плохой. Будь осторожен,

Толкает ногой монету в сторону брата, потом открывает левую дверь, чтобы уйти.

Прощай же, мать.

Донна Альдегрина

(следуя за ним)

Бертрандо, подожди!

Не уноси с собой раздора. Руку

Ты брату протяни.

Бертрандо

За тот дукат?

Донна Альдегрина

Постой!

Послушай мать свою.

Прошу тебя…

Бросается вслед за сыном. Тот не оборачивается.

Сцена V

Тибальдо де Сангро продолжает сидеть среди груд пергаментов, опустив голову, еще тяжело дыша после борьбы. Он очень бледен. Джильола поднимает голову, смотрит на отца и направляется к нему. Издали слышатся усталые голоса.

Джильола

Оставь нас, Аннабелла.

Останавливается и следит взглядом за кормилицей, которая молча удаляется, скрываясь в тени лестницы. Потом подходит к отцу, голос ее дрожит.

Отец, я здесь одна с тобой, и больше

Нет никого.

Он робко поднимается, слегка шатаясь, не смея взглянуть в лицо дочери.

Тибальдо

Джильола!

Джильола

Нет, не должен

Ты улыбаться так. Мне было б легче.

Терпеть удары, чем твою улыбку.

Тибальдо

Нельзя мне улыбаться?.. Почему же?

Страдаешь ты… Не знаю… О, позволь

Мне преклонить колени пред тобою.

Не знаю, в силах ли теперь свершить

Я что-нибудь иное. Осчастливь же

Меня ударом. За удар готов я

Благословить тебя.

Джильола

Нет, нет!.. Не надо на коленях… Встань.

Пауза. Хмурит брови.

Кто голову твою дерзнул пригнуть

К земле?

Тибальдо

О, сжалься над отцом своим:

Сейчас ты видела его позор.

Джильола

Ты весь дрожишь. Ты стал белей своей

Рубахи.

Тибальдо

Я… Я не совсем здоров.

Джильола

Скажи… конечно, ты дрожишь… не правда ли,

Дрожишь… не потому…

Тибальдо

А почему?

Пауза.

Джильола

Отец!

Тибальдо

Да что с тобою?

Скажи мне, дочь.

Джильола

Ты не боишься, правда?

Тибальдо

Кого?

Пауза.

Джильола

Ты укусил его?

Тибальдо

Джильола!

Джильола

И сильно?

Тибальдо

Странные расспросы.

Джильола

Сильно!

Конечно, сильно. Правда, ведь его

Ты не боишься?

Тибальдо

(запинаясь)

Что с тобой, Джильола?

О чем ты спрашиваешь? Если ты

Видала то, на что не надо было

Тебе смотреть, — прости, прости меня.

Джильола

Все видела и вижу.

Ресниц и век нет больше у меня.

И глаз своих не в силах я сомкнуть.

Теперь я вижу все,

Все ужасы я вижу.

Тибальдо

Джильола, ты ли это?

Скажи, кто дал тебе

Такую силу? Кто,

Кто так кричит в тебе?

Джильола

Забыл ты голос мой,

Стон раненого горла.

Тибальдо

Была ты для меня

Прикрыта пеленой

Своей печали тайной.

Джильола

Возможно ли? Мой голос

Так незнаком тебе?

Ведь целый год носила

Бескровную я рану,

Что мне нанесена

В том месте, где еще

Не смолкли вздохи. Знаешь?

Тибальдо

Как мог тебя я видеть?

Я из души твоей

Был изгнан навсегда

И долго я один бродил по саду,

Куда никто не входит.

Джильола

Сгорело все. Ты не сумел найти

Слов нежности для бедного созданья,

Повергнутого в мрак уединения,

На дно ужасной бездны

И в холод ледников.

Смотри же прямо на меня. Смотри,

Вот дочь твоя, теперь

Она уж не дитя,

Не кроткое созданье…

Покинуло меня навеки детство,

Промчалась в год один моя весна.

И в миг созрела я, но не на солнце,

В тени гробницы я

Созрела. Посмотри же мне в глаза.

Тебя спросить мне нужно.

Спешу. Не терпит время.

Со скорбным усилием отец поднимает глаза, останавливая их на ней.

Тибальдо

О, ужас на лице

Твоем, глаза без век и без ресниц.

Меня ты ненавидишь?

Кто в камень сердце превратил твое?

Джильола

Ты помнишь?.. Скоро вечер,

Наступит этот час…

Тот час, когда позвали мать мою.

Несчастная вошла

В ту комнату. Оттуда,

Спустя немного, вышла со страшным криком

Служанка наша, женщина из Луко.

А жертва уж лежала неподвижно…

Тибальдо

Нет, нет, не продолжай!..

Джильола

Нет, выслушай меня,

Ты должен мне ответить.

Вступил ты в брак с другой.

Ее ты госпожой моею сделал.

Лишили матери меня и дали

Взамен мне госпожу,

Что раньше мыла в нашем доме пол.

Взгляни же на меня: ведь это правда?

Тибальдо

Я не могу… Нет больше сил.

Джильола

И все же

Ты должен мне ответить

Лицом к лицу, глаза

В глаза.

Тибальдо

Скажи скорее,

Скажи, чего ты хочешь.

Я на тебя смотрю.

Джильола

Ты знаешь правду?

Тибальдо

Какую?

Джильола

Нет, отец, не уклоняйся,

Будь тверд душой, как я тверда, и взоров

Ты в землю не клони.

Кто умертвил ее?..

Но — правду! Правду!

Тибальдо

Разве не был то

Удар слепой судьбы, несчастный случай?

Джильола

Молю тебя, отец!

Не лги мне. Говори

Со мной, как будто пред моею смертью,

Как если б я должна

Закрыть навеки уши и уста.

Не знаешь?.. Может быть, подозреваешь?

Быть может, это та,

Что выбежала с криком…

Тибальдо

Нет!

Джильола

Ты бледен

Как смерть.

Тибальдо

О, горе! Дочь моя, и ты

Меня подозреваешь в злодеянье?

Ты думаешь, что я подверг тебя

Такому ужасу в том самом доме,

Где родилась ты, думаешь, что я

Способен был связать ужасной связью

Кровавое злодейство

И чистоту твою

Под кровлей, где была ты стражем той,

Что здесь погребена?..

Джильола

Погребена была

В молчании она, среди молчанья,

И лица всех вокруг

Подобны были плитам, что скрывают

Могилы тайну. А твое лицо…

Тибальдо

Мое лицо…

Джильола

Казалось,

На нем — пятно стыда.

О, как мне жаль тебя, отец. Но все я

Должна сказать. Казалось,

Лицо твое искажено уж было

Той скрытностью, что видела потом

Я много раз, той судорожной маской,

Что на тебя та женщина надела.

Ее тебе не сбросить…

Тибальдо

Как? Ты видишь?

Ее ты видишь здесь? Когда я плачу,

Она не сходит?.. Кто ожесточил

Тебя? Кто разум твой

Смутил и так расстроил?

Ты больше не Джильола.

Джильола

Я больше не Джильола. Я созрела.

Не только тень гробницы яд мне в душу

Влила, но и нечистое дыханье,

Что над гробницею ее витает,

И эта жалкая твоя улыбка

Стыда, что служит целый год мне знаком

Твоей святой отеческой любви!

Тибальдо

Страдал я от любви

И без конца грустил я по тебе,

Души твоей изгнанник,

Всех радостей лишенный,

Была ты для меня

Чарующим цветком,

На дереве увядшем;

Джильола

Зачем, зачем ты бросил

Цветочек свой под ноги,

Привыкшие тонуть

В грязи?

Тибальдо

Могла б ли ты

Понять мое отчаянье, мою

Тоску, все зло, которого нельзя

Исправить?

Джильола

Как мне жаль тебя! Жестокость

Мне чужда.

Тибальдо

Я уйду от вас, исчезну…

Ты хочешь, я уйду?

Джильола

Ты прогони ее.

Тибальдо

Меня понять

Не можешь…

Джильола

Прогони ее.

Тибальдо

Уйду я.

Джильола

Нет, прогони ее. Петля связала

Тебя. Ты слеп. Я вижу…

Тибальдо

Я слышу ненависть в твоих словах.

Скажи: что видишь ты?

Джильола

Позор вокруг, повсюду ложь, измену.

Мои глаза оскорблены, и я

Закрыть их не могу.

Тибальдо

Слова твои как когти

Вонзаются мне в сердце,

Его сжимая как в тисках. Скажи

Мне все.

Джильола

Да, да, я все должна сказать,

Как будто перед смертью,

И тем себя очистить от всего.

Пауза.

Ты прогони ее. Тот человек

Хотел затылок твой пригнуть к земле,

И укусил его

Ты в руку… О, позор!..

Закрывает лицо.

Тибальдо

Нет, нет!.. Что знаешь ты? Как можешь знать?

Ты видеть не могла… Нет… Овладел

Тобою гнев слепой…

Голос Анджиции

(в тени лестницы)

Тибальдо! Эй, Тибальдо!

Сцена VI

Входит женщина.

Анджиция

Молчишь ты? Что с тобой?

Ты каменный? Так правда,

Что ты повздорил с братом?

И правда, будто бы у вас дошло

До драки?

Замечает Джильолу.

А, ты был

Здесь со своим отродьем…

Тибальдо

Здесь дочь моя Джильола.

Я с нею говорил, и нужно нам

Еще поговорить…

Анджиция

О чем? Нельзя ли

Послушать мне?

Тибальдо

Пойдем

Со мною, дочь, в другое место.

Анджиция

Нет!

Останься здесь. Она же пусть уйдет.

Тибальдо

Анджиция, молчи!

Не ты повелеваешь

В старинном доме Сангров.

Анджиция

Цыпленок скалит зубы?

Вот новость! Смех и только.

Все же я — твоя жена,

И падчерица мне

Должна повиноваться.

Уйди, Джильола, нужно

Поговорить мне с мужем.

Джильола

Служанка! Хоть теперь

В твоем распоряженьи все ключи,

И можешь ты свободно, без утайки,

Пить вина в кладовых

Из всех графинов, все же

Остерегись являться

Ты пьяной перед нами,

Чтоб запахом вина и буйным видом

Не обнаружить своего порока.

Анджиция

Тибальдо, ты не дашь ей оплеухи,

Хоть рядом с ней стоишь? Ты позволяешь

Бранить меня? Эй, берегись, тарантул,

Чтоб я тебя пятой не раздавила!

Тибальдо

Молчи и убирайся прочь отсюда!

Знай: я не потерплю

Насмешек над Джильолой. Недостойна

Ты пыль с ее одежды отряхнуть.

Анджиция

В своем ли ты уме? Иль ты считаешь

Себя еще хозяином моим?

Скажи, о чем вы речь вели? Конечно,

Она, как и всегда,

Тебя против меня восстановляла.

Но против яда есть противоядье.

Джильола

Служанка, яд тебе знаком прекрасно.

Я знаю: ты из рода Марсов. Носишь

Ты имя горечи. Вчера под вечер

Заметила я твоего отца.

Он звал тебя напевами свирели.

Он — заклинатель змей.

Анджиция

Так вот о чем

Вы говорили. Нет, неправда это,

Тибальдо. Нет, он не отец мне, нет!

Его не знаю я.

То человек из Луки.

Просил он подаянья у меня.

Джильола

Уйди и бесноваться перестань.

Увидим после. Этот человек

Недалеко, тебя он всюду ищет,

Но не о нем шла речь.

Анджиция

Ну, так о чем же?

Джильола

Сегодня годовщина.

Анджиция

Ну, да. Чего ж ты смотришь на меня?

Джильола

Смотрю.

Анджиция

Ну, что ж, смотри. Тебя нисколько

Я не боюсь.

Джильола

Смотрю.

Анджиция

Что хочешь мне сказать? Скажи же все.

Ну, говори. Я глаз не опущу.

Нет, нет, не опущу. Поверь, я знаю,

Что говорят всегда твои глаза,

Уставясь на меня:

«Ты это! Ты! Ты! Ты!..» Так что же? Да!

То правда!

Тибальдо

Нет, Джильола,

Не слушай ты ее:

Она совсем безумна

Как дикий зверь, от гнева

И ненависти разума лишилась

И слов своих сама не понимает.

Не слушай ты ее. Ступай, Джильола!

Нарочно лжет она, назло тебе.

Анджиция

Нет, нет, не лгу я. Это правда, правда!

Я глаз перед тобой не опускаю.

Вот я — перед тобой. Без содроганья

Даю тебе ответ: да, это я!

Тибальдо

Неправда, нет! Она безумна стала

Как разъяренный зверь.

Джильола

О, мать, душа святая! Час настал.

Дала обет я. Поддержи меня!

Мне хватит сил исполнить.

Анджиция

Что исполнить?

Что можешь сделать ты?

Защита мне — отец. Мы вместе были

И будем.

Тибальдо

Замолчи,

Собака! Убирайся прочь отсюда,

Не то тебя я выволоку вон

За волосы и об пол расшибу!

Анджиция

Бессилен ты: дрожат твои колени,

И ты едва стоишь.

А ты, назвавшая меня служанкой,

Знай: были вместе мы и вместе будем,

И, чтоб меня коснуться,

Переступить должна ты

Чрез своего отца.

Тибальдо

(опускаясь на колени, склоняясь до земли)

Не верь, не верь ей!

Она тебе из мести солгала.

В ней злоба говорит. Клянусь тебе,

Клянусь! Переступи ж через меня…

АКТ ВТОРОЙ

Та же декорация. На склоне дня.

Сцена I

Симонетто сидит возле бабушки, две кормилицы заняты выделкой пряжи.

Донна Альдегрина

Пойди-ка, Симонетто, с Аннабеллой

До вечера немного погуляй:

Тебе развлечься нужно.

Симонетто

Нет, бабушка не хочется: устал я.

Донна Альдегрина

Ты лишь недавно встал.

Симонетто

Уже не видно солнца.

Как ласточки кричат!

Должно быть, дождь пойдет.

Аннабелла

Не бойся летних тучек

Симонетто

Гром гремит.

Аннабелла

То Саджитарио поток ревет.

Донна Альдегрина

Пройдись до эспланады,

Взгляни на Саджитарио. Увидишь,

Как дивно радуга сверкает в брызгах.

Симонетто

Ну, хорошо. Вели

Меня туда в портшезе отнести.

Донна Альдегрина

Ах ты, ленивый мальчик!

Что это за капризы?

Портшез изломан весь,

Не держится сиденье на носилках.

Портшез старей меня:

Еще когда сюда

К нам Моника приехала невестой

И я отправилась навстречу ей

С носильщиками, уж тогда бесцветным

Брокатель красный был.

Симонетто

Как кровь моя бесцветна. Посмотри.

Как долго у меня

На пальце язвочка не заживает!

Еще не затянулась ранка, кровь

Сочится из нее,

Как жемчуг серебристый.

Ах, бабушка, я болен…

Донна Альдегрина

О, нет! Тебе ведь лучше. Ты сегодня

Не бледен так

Симонетто

Скажи,

Чем болен я?

Донна Альдегрина

То юных лет недуг.

Ты так растешь. Тебе ведь не минуло

Еще семнадцати.

Симонетто

Ты мне сказала:

«Оправишься весной».

Но вот уж лето. Ах, как видно, мне

Недолго жить. Но умереть теперь

Я не хочу. И почему, скажи,

Меня не исцелишь ты? Бенедетта,

Вскормила ты меня,

Ты так сильна, и ничего не можешь

Ты сделать для меня. Все — шерсть да нитки!

Ты, видно, ткешь мне саван.

Бенедетта

Дитя мое! Я с каждой новой ниткой

К Всевышнему с молитвой обращаюсь,

Вправляю ль нитку я, кручу ли пряжу,

Всегда со мною мысль о Симонетто.

Симонетто

Ах, сколько плесени гнилой и пыли

На всех пергаментах! Ты слышишь запах

Гнилой? А что Джойэтта?

Недоставало мне чего-то здесь,

И я не знал, чего,

Как видно, голоса ее.

Аннабелла

Воды

В ней больше нет. Канал забит.

Симонетто

Замкнулась

И жизнь Джойэтты. Смолк

Ее веселый смех

И зыбкий плач трех маленьких отверстий.

Остались лишь истлевшие бумаги:

Пергаменты, пергаменты — и только!

При каждом легком дуновеньи ветра

Шуршат листы — то воля мертвецов…

Разбогатеем снова мы! Тогда

Отправите в Неаполь

Вы Симонетто Сангро на портшезе.

И созовете сотни

Врачей вокруг, чтоб вылечить его…

Ах, воздуха мне дайте!

Донна Альдегрина

Не волнуйся.

Ты так устал. Пот выступил на лбу

И на руках.

Симонетто

К Костанце, в Каппадочу!

Хочу я ехать к тете. Посадите

Меня на мула. Знает

Дорогу он… Как дышится легко

В каштановых садах!.. Еще хочу,

Чтоб дали снова мне мое ружье

И псов моих пятнистых, белых с черным,

С прекрасными глазами

И мягкими ушами…

Хочу вернуться к родникам прохладным,

Куда брать воду женщины приходят

С кувшинами на головах… Верните

Мне комнату мою,

Где спал я между шкафом и комодом

Здоровым, крепким, непробудным сном:

Где аромат лаванды…

Туда хочу вернуться!..

Донна Альдегрина

Ты вернешься,

Когда захочешь.

Симонетто

Год тому назад

Я был там. В этот самый день был там,

И я не знал, что умерла…

Донна Альдегрина

Когда

Ты хочешь ехать? Завтра?

Симонетто

И ты со мной поедешь, и Джильола,

И Бенедетта с Аннабеллой. Все

Туда поедем!

Пауза.

Не позвал меня

Никто, когда внезапно черной оспой

Здесь заболела мама…

Донна Альдегрина

Ведь зараза

Была опасна для тебя.

Симонетто

Я мог бы

Поехать, а потом…

Бенедетта

Но донна Моника просила нас:

«Нет, ради бога, нет! Приедет он

И заразится… Пусть подальше будет».

Симонетто

О, горе мне! Ты помнишь, Аннабелла,

То было летом. Мама предложила:

«Мы вечером сегодня

На свежем воздухе накроем стол».

На скатерть с гор спустилася прохлада,

И бабочки летали вкруг огней,

И миндали мы свежие бросали

В павлинов на насестах…

Внезапно встает.

Аннабелла,

Пойдем!

Аннабелла

Куда? Зачем поднялся ты?

Симонетто

Какой-то шум на лестнице я слышу.

Та женщина идет.

Донна Альдегрина

Нет, то Джильола.

Смотри.

Сцена II

Симонетто бежит навстречу сестре.

Симонетто

Ах, это ты, сестра! Откуда

Идешь? Ты в комнате моей была

Все время?

Джильола

Да.

Симонетто

(вполголоса)

И до сих пор все слышен

Тот крик?

Донна Альдегрина

Джильола, знаешь, Симонетто

Поедет в Каппадочу.

Симонетто

И ты со мною?

Джильола

Да, мой милый.

Симонетто

Завтра?

Джильола

Но раньше надо бы тебе окрепнуть:

Дорога утомляет.

Симонетто

Спокойно мул идет.

Джильола

Теперь непроходимы все ручьи.

Симонетто

Возьми ж меня к себе на эти ночи.

Ты комнату свою мне обещала.

Возьмешь?

Джильола

Да, да, родной.

Обнимает его за шею и целует.

Симонетто

Как лед застыли руки. Берегись,

Не заболей и ты со мною.

Джильола

Нет,

Сейчас лишь мыла я

Водой холодной руки.

Симонетто

(смотря ей на руки)

У тебя

На пальцах пятна и не сходят… Значит,

Все — правда? За окно

Ты выбросила эти порошки

И все микстуры?.. Бабушка, ты знаешь,

Джильола выбросила все лекарства,

Чтоб я не принимал их больше.

Джильола

Слишком

Противные…

Симонетто

О, да!..

Джильола

И нет в них пользы.

Донна Альдегрина

Джильола, это правда?

Джильола

Все лекарства

Испортились. Их выбросить пришлось.

Симонетто

Она смотрела пузырьки на свет,

И взбалтывала их,

И на ладонь себе

По капле наливала,

Все, все до одного…

Смеется слабым смехом.

Ах, бабушка, тебе бы посмотреть!

Джильола понимает все и знает

Все дозы, все микстуры.

Джильола

Это правда,

Я знаю все.

Симонетто

Ты вылечишь меня?

Не оставляй меня!

Джильола

Нет, нет, родной!

Прижимает его к себе с почти материнской нежностью.

Симонетто

Найди мне, Бенедетта,

Те ширмочки китайские, на них

Прелестные рисунки: лодки, джонки

С знаменами и парусами. Помнишь,

Сестра? Как часто, прежде чем уснуть,

Мы путешествовали в этих джонках

По гаваням и морю!

Найди их, Бенедетта,

И ими раздели постели наши

В зеленой комнате. Джильола, хочешь?

Сцена III

Из левой двери выходит Тибальдо. Симонетто перестает говорить. Женщины молчат.

Тибальдо

(встревоженный и расстроенный)

Никто не говорит… Умолкли все.

Иль тень вошла? Иль призрак показался?

Все превратились в камень

Ты, Симонетто, что-то говорил…

Ты встал?.. Ну, как твое здоровье? Правда,

Ведь лучше?

Симонетто

Как всегда.

Тибальдо

Сегодня тоже

Припадок лихорадки у тебя?

Симонетто

Еще не время. Позже будет снова.

Отец подходит к нему и хочет приласкать его. Тот инстинктивным движением отстраняет руку, склоняя голову на плечо сестры.

Тибальдо

Тебе противны ласки?

Донна Альдегрина

Он нервен, беспокоен

И вздрагивает при малейшем звуке.

Позволь ему уйти, Тибальдо. Он

Хотел пройтись немного. Аннабелла

Его проводит. Ну,

Иди себе, дитя, пока не поздно.

Симонетто

Пойдем со мной, Джильола.

Джильола

Постараюсь

Поспеть к тебе. Я вместе с Бенедеттой

Пойду, устрою комнату тебе.

Мы все перенесем туда…

Симонетто

Да, да…

Джильола

Когда вернешься, будет все готово.

Симонетто

Да, да…

Джильола

Ты быстро не ходи, родной,

Чтоб не устать и чтоб не простудиться.

Сырой травы и пыли избегай.

Кормилица, смотри за ним. Пойдем

Со мною, Бенедетта.

Бенедетта

Я сейчас,

Лишь пряжу соберу.

Поднимаются по лестнице и скрываются в ее тени.

Сцена IV

Остаются мать и сын друг против друга.

Тибальдо

Ты не уходишь, мама?

Как от проказы, не бежишь и ты?

Не закрываешь рта,

Боясь вдохнуть в себя

Заразу?

Донна Альдегрина

Сын, не должен

Ты сетовать. Ты растоптал сердца,

Любившие тебя.

Тибальдо

И больше нет надежды?

Нет жалости?

Донна Альдегрина

Зачем позволил ты

Их грязными ногами попирать?

Тибальдо

Я сам облит был грязью…

Донна Альдегрина

Другие невиновны.

Тибальдо

Так, значит, я убийца?

Встает, дрожа, в ужасе от обвинения.

Ты веришь этому? Со слов Джильолы

Меня ты обвиняешь?

Донна Альдегрина

Тибальдо! Сын! Как этот день печален!

Он — точно черный сон, что душит нас.

Мы все дрожим пред мрачною угрозой.

По всем углам таится подозренье:

И пред тобой и за спиной твоей,

И ты его не можешь отогнать.

Ты сам себя боишься,

Кричишь невозвратимые слова…

Тибальдо

Кричал я?.. Что кричал я, мать?

Нет голоса во мне.

Я в зеркало взглянул и не узнал

В нем своего лица. Тогда ударом

Одним разбил я зеркало. Душа

На тысячу кусков

Разбилась и рассыпалась по полу,

Я в них себя увидел

И не узнал. И так не узнаю,

Где правда, о которой

Меня все спрашивают. Мать, ее

Не узнаю я… Мать, ты душу мне

Дала, так ты мне помоги собрать

И вновь соединить ее куски.

Подумай: день рожденья моего

Утратил ценность. Все же

День настоящий с вечностью сравнится,

Коль ты поможешь мне.

Донна Альдегрина

Как мне помочь тебе?

Мы говорим, чтоб скрыть

Тот трепет, что таится в нашем сердце.

И ты и я — мы оба знать хотим

Лишь то, чего другой не произнес.

И в скорби видим только лик обмана…

Тибальдо

Допрашивай меня, зови к ответу,

В душе моей копайся

И истину схвати, что ускользает

От близоруких глаз.

Они сомкнулись, чтоб не видеть правды.

Что видишь ты в печали,

Которая трепещет пред тобой?

Донна Альдегрина

О, горе! Нет печали

Сильнее той, которой

Страдает мать, бессильная утешить!

Пауза.

Тибальдо

Так значит… веришь ты?

Донна Альдегрина

Чему должна я верить?

Тибальдо

Джильола… говорила…

Донна Альдегрина

Когда? Сейчас?.. Так это, значит, правда?

Нет, нет… Я не хотела

Понять.

Тибальдо

Но как она

Тебе сказала?

Донна Альдегрина

Вышла

Из комнаты больного и сказала,

Что выбросила вон

Лекарства Симонетто.

Тибальдо

Ну?

Донна Альдегрина

И подозренье

Ужасное я угадала в ней,

Но не из слов ее:

Здесь Симонетто был,

В его присутствии она сдержалась.

Но, видя нежность страстную, с которой

Она к груди скорбящей прижимала

Больного Симонетто,

Я угадала все.

Возможно ли? Нет, нет!

Не может быть… О, ужас, о, позор!

Тибальдо

О, о!.. Зачем живу я?

Зачем ты родила меня на свет?

Зачем ты охраняла

Меня с тех пор, как первым криком я

О помощи взывал?

Открой свои глаза,

И на лице моем увидишь ужас.

Отнимает ее руки от лица.

Да, да, конечно. Существует то,

Чего не может быть.

Я был в неведеньи: и ты, не зная,

Сама открыла все.

Да, существует то,

Чего не может быть. Теперь я знаю:

Об этом кости тела говорят,

Об этом шепчет мне

Вся кровь моя, которая клокочет

В моем разбитом сердце.

Зверь ядовитый взялся

За дело смерти и не может он

Насытиться.

Донна Альдегрина

Позор!.. И ты, ты сам

Мне это говоришь? Но что ж тогда?..

Тибальдо

Так выслушай меня:

Спаси меня в душе моей Джильолы,

И я свершу вот этими руками

То, от чего вся низость

На дне моей души

И вся ее порочность отшатнется,

Я совершить готов освобожденье,

Неслыханное дело,

Которого еще никто на свете

Не знал… Ты понимаешь?

Донна Альдегрина

Ах, нет, не понимаю! Тьма вокруг.

Неумолимый бич во мраке держит

Оставшихся в живых.

Как счастлива уснувшая навеки!

Тибальдо

Мать, выслушай меня. Я не хотел

Читать в твоих глазах, боясь ответа

На мой вопрос жестокий.

Та, что почила в гробе… Чья рука

Ее свела нежданно в царство смерти?

Мать снова закрывает себе лицо.

И снова ты скрываешь

Свое сомненье или убежденность!..

Недавно та, кого зовет Джильола

Служанкою, чей голос

Как кнут лицо бичует,

Та женщина из Луко,

Законная жена

Моя, в порыве гнева,

В припадке яростной, безумной злости

Лицом к лицу кричала ей: «Да, да,

Все это — правда. Это я свершила!»

Мать делает попытку подняться, чтобы уйти.

Нет, нет! Останься. Не беги. Не все,

Еще не все тебе твой сын поведал.

То обвиненье в воздухе висело,

Струилося со стен,

Скрывалось в мрачных сводах, рисовалось

В изломах, словно на живых губах.

Крик бешеного зверя

Ответом был на долгое молчанье,

Которое упорно ей твердило:

«Да, это ты». И дочь снесла удар.

Как острый меч, она, казалось, сжала

Своими сильными руками душу…

Мать, мать! И перед этой обнаженной

Душой моей Джильолы…

Лоб, подбородок, очи —

Печать моя, подобие мое

И крови след моей

На облике дочернем —

Открылись мне, как никогда доселе,

В движеньи вековечном

С неведомою силой,

С какой-то глубиной проникновенной,

К груди моей разбитой прижимаясь

Неизгладимою печатью жизни…

О, мать и враг мой указал

Рукою на меня…

Сломленный отчаянием, опускается на колени у ног старухи.

О, мать, молю тебя,

Открой лицо свое, чтоб видел я

Всю скорбь твою! Вот я — перед тобою,

Трепещущий и слабый,

Нуждаюсь больше в помощи твоей,

Чем в день, когда ты родила меня,

Кричащего младенца. Я хочу

Увидеть, есть ли для меня спасенье,

Иль для тебя погиб я.

Мать смотрит на него.

Да, погиб…

Колеблется одно мгновение.

Указывая на меня рукою,

Она сказала: «Что ты можешь сделать?

Защита мне — отец. Мы вместе были

И будем».

Старуха снова пытается встать.

Мать моя,

Не оставляй меня. Простри мне руки!..

Поверила! О, горе!..

В отчаяньи лица увидел я,

Что лжи ты веришь!.. Мать моя, и ты?..

В саду слышится голос Анджиции.

Голос Анджиции

Не знаю я тебя. Уйди, бродяга!

Не знаю, кто ты. Вон! Не то начну

Швырять каменьями иль пса цепного

Спущу я на тебя. Прочь! Вон отсюда!

Иль крикну, что ты вор.

Вон! Я тебя не знаю.

Ты ждешь, чтоб бросила в тебя я камень?

Из-за решетки видно, как женщина нагибается, чтобы поднять камень.

Донна Альдегрина

Идет… Ах, уведи меня отсюда.

Сын, поддержи меня: не в силах я

Держаться на ногах. Я не могу

Подняться с места, не могу идти.

Как быть мне? Поддержи меня, Тибальдо,

Тащи, неси меня

Отсюда к двери… Вот, идет она.

Тибальдо

Мать, то — судьба. Останься!

Приди в себя и будь

Свидетелем моей борьбы смертельной,

На жизнь и смерть. Будь мне судьею ты.

Нет более за мною никого.

Я одинок. Весь род мой

Исчез со всей своей слепою мощью.

И сильные, родившие меня,

Мне не помогут больше. Эти груды

Развалин не хотят меня расплющить:

Так я ничтожен перед их величьем.

Мать, даже ты уж не моя. Тобою

Два отрока враждебных рождены,

Твое двоится сердце. Будь судьею:

Не ошибешься ты.

Останься. Ты должна. Здесь будет суд,

Последний суд моей судьбы!

Сцена V

Анджиция захлопывает за собой железную калитку, и стук этот гулко отдается под сводами.

Анджиция

Тибальдо,

Ты слышал? Он был там!

Вернулся вновь сюда бродяга этот.

Ты знаешь? Этот заклинатель змей!

Ты слышал? Я в него швырнула камнем.

А если он осмелится вернуться,

Его придется вытурить метлой…

Не ты: ты еле дышишь.

За это мы с Бертрандо

Возьмемся, ты увидишь…

Ах, ах, синьора!.. Что с тобой, свекровь?

Ты испугалась?

Тибальдо

Выгоню тебя,

Как грязную свинью,

Поленом…

Анджиция

(оборачивается, рассвирепев)

А, ты снова начинаешь?

Тибальдо

Зови отца, чтоб я ему тебя

Вернул, чтоб он швырнул в тебя тем камнем,

Которым запустила ты в него.

Анджиция

Ты не пришел в себя? Тебя опять

Тарантул укусил?

Он не отец мне. Не имею я

Отца.

Тибальдо

Да, правда. Рождена ты гнилью

Без имени.

Анджиция

Ты поднял сам меня.

Тибальдо

Чтоб отпихнуть тебя ногою в грязь,—

И я остался грязным.

Анджиция

Не ты ль меня связал с собой навеки?

Тибальдо

Не может быть союза между зверем

И человеком. Я свершил кощунство,

Людской утратил облик.

Анджиция

Ты молил

Меня, рыдал и на земле валялся,

Когда хотела я уйти. Ты обнял

Мои колени, в пыль

Лицо зарыл, чтоб придавила я

Пятой затылок твой.

Тибальдо

Что ж, обнажай мой стыд, напоминай

О низости моей. Мне все равно:

Ты видишь?

Я снова поднял голову.

Анджиция

Да, вижу: ненадолго!

Ты вздумал похвалиться перед теми,

Кто мне враги. Недавно

Ты на себя личину смельчака

Надел пред дочерью своей. Теперь

Пред матерью ее надел ты снова.

Не проведешь! Я вижу

Твое лицо бескровное под маской.

Тибальдо

Ну вот, вернула ты

Мне вновь обычный облик мой. Да, правда!

Столь страшным быть не подобает мне.

Теперь же — прочь личину

И грозный голос! Что должно свершиться,

Пусть будет сделано сию минуту,

Одним движением и молчаливо.

Анджиция

Когда ты снова будешь

Один со мной, опять

Ты склонишься к земле

И будешь слезно умолять меня.

Твоя бесплодна ярость:

Со мною ты соединен навеки,

И связаны мы дважды.

Связь эта — тайная, и никогда

Ее открыть не смогут,

Ни ты, ни кто другой

Меня не смеют тронуть.

Тибальдо

Повторяешь

Ты ложь бесцельную.

Анджиция

Ее здесь слышал

Не только ты.

Тибальдо

Клянусь своим позором.

Анджиция

Так убеди же дочь,

Что ложь твердит служанка,

Когда тебя союзником зовет…

Взгляни-ка на старуху.

Тибальдо

Она от отвращенья

К тебе окаменела.

Анджиция

О, Тибальдо,

Не знала я, что можешь ты бледнеть

Еще сильней.

Тибальдо

А если мать моя

Потребует, чтоб доказала ты?

Ты можешь доказать?

Анджиция

А были ль доказательства, когда

Мне повторяла дочь твоя: «Смотри!»

Так и теперь мать смотрит на тебя,

И нет уж больше жизни

В тебе и ни кровинки,

Не ставшей льдинкой в охлажденном сердце.

Отчаянные муки терпишь ты,

Чтоб не стучать зубами,

Но выдает тебя дрожанье скул,

Как год тому назад, в ту ночь, когда

Вошел ты в комнату мою босой,

И, скрытый мраком, трепетно искал

Там ощупью меня, тебе хотелось

Прильнуть ко мне: не мог

Остаться ты один.

И знала я, что втайне ты согласен,

И знал ты, что рука моя готова

Тебе ответить лаской.

И мы сплели тела.

Вдвоем мы были для вдовства и брака.

Ты помнишь? Убежден?.. Теперь довольно.

Я это все должна была сказать,

Чтоб закрепить молчанье:

Его могли нарушить.

Тибальдо

Мать, слышала? И ты…

Ты недвижима?

Мать не может говорить.

Веришь?..

Поверила?

Мать остается неподвижна.

Я — сын твой,

Безумный и погибший. А она

Сплела мою вину с моим безумьем,

Чтоб душу я не мог от них очистить

И чтоб не мог спастись перед тобой.

Да, знаю: я погиб.

Но та, что обвиняет

Меня и преступленьем

Своим меня клеймит

И давит всею тяжестью лукавства

И всяким мерзким звуком

Своей преступной лжи…

Так знай же, что она

Подмешивает яд

В лекарства…

Анджиция

Нет, неправда! Как ты знаешь?

Кто мог тебе сказать?

Тибальдо

И все замки

Поддельными ключами отпирает…

Анджиция

Неправда! Нет!

Тибальдо

Она в отца бросает

Камни…

Анджиция

Нет, он не отец мне, нет!

Его не знаю я.

Тибальдо

И отдается

В укромных уголках

Бертрандо, моему врагу…

Анджиция

Неправда!

Скажи ему в лицо,

Взгляни ему в глаза…

Тибальдо

И загрязняет

Весь дом, гноит и отравляет все

Заразою…

Анджиция

Вчера еще цеплялся

За юбку ты мою, как годовалый

Ребеночек…

Тибальдо

Она

Как дикий зверь без имени все губит

И разрушает все крутом. И нужно

Ее убить!..

Бросается на женщину, как бы для того, чтобы задушить ее.

Анджиция

Ах! Ты сошел с ума!

Что делаешь?.. Раскаешься, безумец!..

Я позову Бертрандо… Ах, старуха,

Прикрикни на него!

Старуха нарушает неподвижность ужаса и с криком встает. Тибальдо выпускает жертву.

Донна Альдегрина

Нет, нет, Тибальдо!..

Тибальдо

(отступая)

Нет, мать!.. Я не убью… Не пред тобою!..

АКТ ТРЕТИЙ

Та же декорация. Час захода солнца.

Сцена I

Заклинатель змей входит через решетку под аркадой, за ним, ободряя его, идет Джильола.

Джильола

Не бойся. Никого здесь нет. Останься.

Ты чересчур опаслив.

Заклинатель

Дитя, не обмани меня.

Джильола

Нет, нет,

Не обману. Поверь мне и не бойся,

Чего ты смотришь?

Заклинатель

Право, этот дом

Гораздо больше, нежели аббатство

Графини Доды. Можно

Здесь заблудиться… Дальше не пойду,

Уже заходит солнце. Мне пора.

Джильола

Устал? Страдаешь?

Заклинатель

Сердце

В моей груди готово

На части разорваться.

Дай мне платок, перевяжу я руку:

В крови она.

Джильола

Ужалила змея?

Заклинатель

Да.

Джильола

Яд впустила свой?

Заклинатель

Да.

Джильола

Можешь умереть?

Заклинатель

До смерти далеко.

«Спросил мертвец у гроба: „Правда ль то,

Что дочь моя от горя умирает?“

Ответил гроб: „Дочь сладко ест, и пьет,

И новые наряды покупает“».

Дитя мое, ты знаешь эту песню?

Джильола

Присядь-ка здесь. Ты еле-еле ходишь,

И дай свою мне руку:

Перевяжу ее платком.

Заклинатель

Дитя,

Когда ты плакала, тебя не брал

Я на руки, тебя

Я не баюкал, из зубов своих

Не вырывал я для тебя куска,

Не отнимал глотка питья от губ,

Когда росла и хорошела ты:

И ты каменьями меня не гонишь,

А исцеляешь раны.

Джильола

Ах, сколько горечи в твоей душе!

Поражена она

Ударом камня.

Хочет смочить платок в бассейне фонтана.

Больше не дает

Фонтан воды. Едва

Могла смочить платок

Не больно ли? Не слишком туго? Так?

Заклинатель

Дитя! Ты — дочь барона.

Скажи свое мне имя,

Скажи мне, как зовут тебя.

Джильола

Джильола.

Заклинатель

Ах, милая! Так мачеха тебе

Та женщина, что бросила три камня

В меня? Один попал мне в спину, в бок —

Другой, а третий — в руку. Приготовь

Ей головы трех змей:

Пусть съест их и издохнет.

Джильола

Значит, ты

Ее отец?

Заклинатель

Я — Эдиа из Луко,

Сын Форко Фура, до меня отец

Служил в святилище. А до него

Служил Капрессо, нашего же рода,

Устроил он священную цистерну.

И в округе Луконском,

Среди племен марсийских нет числа

Побегам дуба Форко.

У всех из рода нашего с рожденья

Видны следы подковы на руках.

(Патрон нас предназначил

Со дня рожденья к этому искусству.)

Змеиное отродье с нашей властью

Считается и не кусает нас.

Не знаю, сколько лет

Хранится в нашей хижине свирель

Для заклинаний, найденная кем-то

Из наших предков в насыпи могильной

(Их высится немало

На Via di Trasacco.)

Наш корень столь же древний,

Как род барона.

Джильола

Ты пришел из Луко,

Но как узнал ты новость?

Заклинатель

Какая-то торговка из Анверсы

Пришла с посудой в вербную субботу

И говорит моей жене: «Ты знаешь,

Ведь дочь твоя с бароном обвенчалась».

Тогда жена сказала: «Вот так счастье!

Не правда ли? Ушла от нас к чужим

И нас совсем забыла.

Когда ты понесешь

В святилище свой короб,

Спустись с хребтов Пецнаны и Казалэ

В Анверсу, постарайся повидать

Ее и расспросить

И передай поклон забывшей нас».

И я пошел, попутно

Свой наполняя короб,

Чрез Вадо, через Прадо, чрез луга

Анджоры и по красной почве Анье

И Венерэ, и пересек долину

Джувенко аль Лупоро…

Да! Через сколько гор я перешел,

Чрез сколько рек я перебрался вброд,

Чтоб повстречаться с бешеной собакой!

Джильола

Скажи, чего ж ты хочешь?

Заклинатель

Ничего

Не хочет Эдиа. Не просит он

Ни хлеба, ни воды, он у порогов

Стоять не любит. Он похож на ветер:

Он мало говорит,

Умеет помолчать. И налетает

Он, словно коршун с острыми когтями

И зорким оком. Крошечной мишени

Ему довольно. Знает, почему

Дрожит былинка. Гонится за тем

Зверьем, что убегает без следа.

Все, что другим не слышно, слышит он

Чутьем врожденным. Все одно и то же

Играет на свирели, но никто

Той музыки не знает.

Лишь знает Эдиа, как знали предки,

Из рода в род ее передавая.

Все ж прочее его интересует

Не больше кожи, сброшенной змеей.

Развязывает один из мешков и шарит внутри рукой.

Джильола

Что хочешь ты достать

Из этого мешка?

Заклинатель

Не аспидов. Не бойся,

В мешке не аспиды.

Джильола

Я не боюсь.

А если б аспиды и в самом деле

Там были, и засунуть

В мешочек этот руку

И подержать с минуту…

Укусят?

Заклинатель

Разумеется, укусят:

Вопьются в жилы острыми зубами,

И тот погибнуть должен,

Кто из цистерны Форко

Не пил воды священной.

Джильола

Почему?

Заклинатель

Лишь тот, кого заворожили, может

Укусы перенесть.

Не может быть иного исцеленья.

Ужасна сила яда:

Он быстро разливается в крови

И, достигая сердца, убивает

Как черная гангрена.

Джильола

А нет ли у тебя

Такой породы змей?

Иль собираешь ты

Одних ужей безвредных?

Заклинатель

Не смейся зло. Есть и такие змеи

В мешке: три аспида и две гадюки.

Джильола

Но без зубов они?

Заклинатель

Не смейся зло. Самец гадюки будет,

Пожалуй, толще, чем твоя рука.

Весь пепельного цвета,

На коже лента черная и крестик.

Такой гадюки злой я никогда

Еще не видел. До сих пор она

Не слушает свирели.

Джильола

Ты правду говоришь?

Заклинатель

(кладет руку на один из мешочков)

Я выпущу ее сейчас, а с нею

Всех прочих.

Джильола

(не пугаясь)

Покажи.

Заклинатель

Ты не боишься?

Джильола

Нисколько не боюсь.

А тот мешок с самцом

Гадюки смертоносной, тот, что связан

Зеленой лентой, как его открыть?

Заклинатель

Не тронь! Мешочек этот

Не для тебя. Я покажу тебе

Сирену, коронеллу и других

Безвредных змеек

Джильола

Если кто-нибудь

Развяжет ленту и в мешок засунет

Отважно руку, — можешь мне сказать.

Чрез сколько времени умрет он?

Заклинатель

Скоро,

Довольно скоро.

Джильола

Не сейчас же?

Заклинатель

Нет.

Джильола

Когда же?

Заклинатель

Через час, а может быть,

Скорее…

Джильола

А успеет

Он совершить задуманное дело?

Заклинатель

Какое дело? Что сказать ты хочешь?

Джильола

Успеет ли работник

Распрячь и накормить своих быков?

Заклинатель

Успеет.

Джильола

Там, где руку держишь ты,

Какой породы змеи?

Заклинатель

Нет, не змеи,

Гостинцы тут.

Джильола

Гостинцы? Чьи?

Заклинатель

Мои.

Я говорил тебе,

Что Эдиа не хочет ничего.

Дает он, а не просит.

Для новобрачной я принес в подарок

Вот этот гребень. Видишь?

Джильола

Что за прелесть!

Заклинатель

Пусть ветер волосы растреплет ей!

Джильола

Двойные зубья. На ребре — олени.

И львы искусно вырезаны.

Заклинатель

Вот,

Взгляни на ожерелье.

Джильола

О, как мало

В нем весу!

Заклинатель

Пусть на шее у нее

Ярмо из бронзы будет!

Джильола

Золотые

В нем зерна, камни — как вода морская.

Заклинатель

Взгляни: вот это — длинная булавка.

Джильола

Булавка для волос,

Похожа на кинжал.

Заклинатель

Пускай насквозь она проткнет ей горло!

Джильола

Что говоришь ты, Эдиа?

Заклинатель

Пустые

Слова я говорю.

Взгляни на эту вазочку: блестит

Она совсем как кожа змейки в полдень.

Джильола

Сосуд для мазей. Где

Достал ты эти вещи?

Заклинатель

Над Луко высится гора крутая,

Там много змей. Как мачеха твоя,

Анджицией она зовется. Там

Я собираю змей. Когда-то был

Там город вещего царя. Остались

Лишь каменные стены и гробницы.

И там, в одной пещере,

Я возле человеческих костей

Нашел три черных вазы.

В одной нашел я полбу, а в другой

Сушеный виноград и горсть бобов,

А в третьей — эти вещи.

Возьми: я их дарю тебе.

Джильола

Даешь

Их мне?

Заклинатель

Тебе. Ведь больше у меня

Нет ничего.

Джильола

Возьму я лишь булавку

С кабаньей головой.

Она красива… Эдиа, ты мне

Родной.

Заклинатель

Возьми же все.

Джильола

Одну булавку.

В обмен тебе я дам кольцо с рубином.

Заклинатель

Нет, для меня мало оно. Оставь

Взамен платочек свой, которым ты

Мне руку повязала.

Джильола

О, Эдиа!..

Смеется нервным смехом.

Заклинатель

Что хочешь мне сказать?

Так странно ты смеешься.

Джильола

Оставь на этот вечер мне мешок

С зеленой лентой. Брата я хочу

Внезапно напугать,

Когда вернется он домой, а после —

Смеяться вместе с ним…

Заклинатель

Какая мысль

Тебе на ум приходит? Ты смеешься

И вся бледнеешь…

Джильола

Тише! Дочь твоя

Идет!

Прячет булавку в платье, в то время как заклинатель встает и оборачивается, она хватает мешочек и, прислонившись к колонне, прикрывает его складками одежды.

Сцена II

В левую дверь входит Анджиция в сопровождении Бертрандо Акклодзамора.

Анджиция

(кричит)

Ах, вечно этот человек!

Кто он? Джильола, ты зачем пускаешь

В наш дом с большой дороги проходимцев

И нищих?

Заклинатель

Не кричи,

Сударыня, и, если муж твой это…

Анджиция

Нет, это деверь мой. Чего ж ты хочешь?

Заклинатель

Мне ничего не нужно. Если это

Твой деверь, то не бойся: не скажу

Ему, что заклинатель змей из Луко —

Отец тебе.

Анджиция

Бертрандо, этот дурень

Болтает вздор. Да, вот…

Теперь припоминаю: там у нас

Над ним всегда мальчишки потешались.

Бертрандо

Уйди отсюда прочь!

Возьми свои поганые котомки

И марш без болтовни!

И не хочу встречать тебя вторично

Ни здесь, ни по соседству.

Заклинатель

Синьор! Нехорошо

Ты поступаешь в собственном владенье.

Нельзя грозить тому,

Кто не вредит тебе,

Пред этой девушкой гостеприимной.

Уйду и не вернусь.

И, выйдя за порог, разуюсь я

И брошу башмаки свои в поток.

Ты ж, женщина, которой я обязан

Пятном кровавым, что на этой ткани,—

Ты выслушай меня: как верно то,

Что скоро ночь настанет,

Так решена твоя судьба. Готовься!

Тот, от кого ты отреклась, сожжет

Ту колыбель твою

Дубовую, где он качал тебя,

Привязана еще

Она к кровати длинною веревкой,

И в ней еще хранятся зерна хлеба,

Крупинки соли и кусочек воска.

Но не в огне сожжет он колыбель,

А на распутье, где гуляет ветер

И где бездомные собаки лают.

Да будешь ты как этот серый пепел

Развеяна! Да будет над тобой

Лишь трепет да рыданье ночи!

Женщина, устрашенная отцовским проклятьем, наклоняет голову, повернувшись спиной к отцу. Удручена.

Бертрандо

Прочь!

Уйди!

Хочет взять его за руку.

Заклинатель

Не тронь меня.

Уйду и не вернусь.

Джильоле.

Прощай, будь счастлива, святая дева,

Лечившая меня!

Направляется к решетке.

Бертрандо

Куда? Куда идешь?

Заклинатель

Не тронь! Я ухожу.

Бертрандо

Чтобы снова спрятаться в густой траве.

Иди по лестнице, сюда, сюда!

Не лезь чрез стены сада как грабитель.

Заклинатель

Синьор! Позволь уйти! Нехорошо

Ты поступаешь. На порог ногой

Я не ступлю. Уйду через пролом.

Бертрандо

Мошенник! Повторяю:

Иди чрез двери!

Заклинатель

Дурно

В своем дому ты поступаешь.

Бертрандо

Слышишь?

Иль вышвырну тебя!

Заклинатель

Эй, берегись, не тронь!

Бертрандо хватает его за плечи, тот одним движением освобождается и удаляется. Бертрандо с угрозами преследует его.

Бертрандо

Ну, погоди, собака!..

Оба исчезают за кипарисами, ярко освещенными лучами солнца.

Сцена III

Джильола все время стоит, прислонившись спиной к колонне, заложив руки за спину и прикрывая мешочек из козьей шкуры. Анджиция отрешается от своей мрачной сосредоточенности, поднимает голову, оборачивается, проходит через залу, словно среди тумана. Замечает Джильолу, еще прислонившуюся к колонне, и останавливается.

Анджиция

А, ты? Ты что тут делаешь?

Приближается к ней.

Все — ты!

Повсюду ты!.. Не движешься? Молчишь?

О чем ты думаешь?

Джильола

Ведь знаешь ты: все об одном и том же.

Анджиция

Ты хочешь воевать? Пусть будет так.

Чтоб осрамить меня,

Ты призвала сюда того бродягу.

Ему бы надо было

Схватить тебя и в короб посадить

Со змеями, подругами твоими,

И унести тебя с собой.

За то, что осрамила ты меня,

Я отомщу тебе,

Ты так и знай.

Джильола

Служанка,

Теперь не время ссоры. Ты подумай

О том, что предсказал

Тот человек «с погаными мешками».

Остерегайся ночью!

Анджиция

Знаю я,

В чем обвиняла ты

Меня перед отцом.

Твой дядя тоже знает.

Раскаешься!..

Джильола

Остерегайся ночью!..

Анджиция

Ты думаешь, что я не буду спать?

Здорова я, и с аппетитом ем,

И буду спать как камень.

Джильола

Час близок.

Водворяется молчание. Анджиция прислушивается. Она не в силах победить подавляющую ее тяжесть.

Анджиция

Почему не возвратился

Бертрандо?

Смотрит из-под аркады в сад.

Может быть,

Назад идет он по террасе Львиной.

Продолжает тревожно прислушиваться, потом круто поворачивается.

Ты остаешься?

Джильола

Остаюсь.

Анджиция

А после?

Джильола

Увидим.

Анджиция

Что же будешь делать ты?

Джильола не отвечает.

Зачем отправила ты в Каппадочу

Гонца?

Джильола не отвечает. Женщина смотрит на нее пытливым взглядом.

Не отвечаешь?

Ты вся позеленела. И лицо

Твое все сжалось как кулак.

Продолжает пристально на нее смотреть. Джильола остается неподвижной и непроницаемой.

Иду.

Увидимся.

Джильола

Наверное. Ступай.

Анджиция поднимается по лестнице. Джильола отходит от колонны. Быстро направляется к груде бумаг и прячет там взятый у заклинателя мешочек. Среди тишины слышатся отдаленные голоса рабочих. Потом внизу, над нижним пролетом лестницы, слышится испуганный голос Симонетто.

Голос Симонетто

Джильола!

Сцена IV

Симонетто вбегает и в страхе бросается в объятия сестры.

Джильола

Здесь я. Что ты? Что с тобою?

Симонетто

Джильола! Джильола!

Джильола

Что с тобою? Что случилось?

Как страшно бьется сердце,

Пот выступил на лбу.

А где же Аннабелла?

Симонетто

Ничего…

Со мною ничего… Но вдруг тревога…

Какая-то тревога…

Волненье… Беспокойство за тебя!

Джильола

О, милый, дорогой! Садись. Я здесь.

Входит кормилица.

Аннабелла

Дитя мое, не выйду с Симонетто

Я больше без тебя.

Он напугал меня: сорвался вдруг

И бросился бежать

Как сумасшедший.

Джильола

Что с тобой случилось?

Симонетто

Не знаю… Успокойся.

Теперь мне хорошо.

Джильола

Утри себе лицо.

Симонетто

Ты мне сказала, что придешь за мною.

Джильола

Я не могла: я комнату тебе

Приготовляла.

Симонетто

Правда?

Джильола

Гонца я снарядила в Каппадочу,

Чтоб за тобою тетя

Немедленно приехала сама…

Симонетто

А как же ты? А бабушка?

Джильола

Она

Немного нездорова.

Аннабелла

Что говоришь ты?

Джильола

Да, легла в постель.

Она зовет тебя, иди к ней, мамка,

Скорей!

Аннабелла

Но как же быть?..

Обе женщины смотрят друг на друга. Потом Аннабелла выходит в левую дверь.

Симонетто

Я подожду, пока она не встанет,

И буду спать с тобой.

Джильола

Ты лучше чувствуешь себя?

Симонетто

К тебе

Та женщина никак войти не смеет:

Ты запираешь дверь…

Джильола

Конечно. Будь покоен:

Она никак войти не может к нам.

Симонетто

С той ночи, как увидел я ее,

Внезапно пробудившись,

И не успев прийти в себя от страха…

С той ночи, как увидел

Ее вблизи себя,

Над самым изголовьем.

У моего дыханья…

Она выслеживала, сплю ли я…

Лицо как бронзовая маска было

И как эмаль глаза ее белели…

Она была ужасна как кошмар…

Ах, Джильола, с этих пор всегда

Я в страхе засыпаю. Я боюсь

Ее опять увидеть…

Джильола

Не увидишь.

Ну, как теперь тебе?

Симонетто

Немного лучше.

Джильола

Ты чувствуешь себя сильнее?

Симонетто

Да.

Джильола

Ты все ходил. Но мог бы и побегать.

Симонетто

Прекрасен Саджитарио. Бурлит

И пенится, свергался по скалам,

Ревет, стволы уносит, кадки, кровли,

И даже увлекает с гор стада

Овец и их несет в долину. Знаешь,

Прекрасен он.

Джильола

Ты оживился весь.

Симонетто

Все окна в Кастровальвэ

Пылали на горе огнем багровым.

Джильола

Ты видел солнце?

Симонетто

Факелы зажгли

И бочки со смолой под галереей

Рабочие. В железные подставки

Те факелы они

Искусно вставили среди подпорок

И группами, нагнувшись,

Стояли и смотрели

На озаренного огнем Роберто,

Сорвался с ниши он и так лежал

С разбитой головой, вооруженный…

Джильола в волнении поднимается и начинает ходить взад и вперед.

Куда идешь ты?

Джильола

Симонетто…

Симонетто

Хочешь

Ты что-то мне сказать?

Ты побледнела.

Джильола

Рушится наш дом.

Ты чувствуешь упадок

Величия? Его увидел ты

При свете факелов.

Твой умирает дом. Ведь ты не любишь

Развалин этих. Ты у нас последний

Из Сангров: ты — наследник.

Симонетто

Джильола! И наследник умирает:

В бумагах этих слышен запах смерти.

Мне холодно. Устал я.

Сестра опускается перед ним на колени.

Джильола

Прости мне, брат! С тобой я говорила

Как с маленьким ребенком.

Ты помнишь? В нашей комнате под вечер

Я как-то башмаки тебе снимала

И, как теперь, стояла на коленях.

И долго я с тобою говорила.

Когда ж хотела встать,

Ты все удерживал меня, просил:

«Постой еще немного!»

Настала ночь, и наша мать, услышав,

Что мы не спим, вошла и закричала:

«Ложитесь спать!» А ты ответил ей:

«Еще, еще немного!»

Ты помнишь?

Симонетто

Да.

Джильола

Тогда она спросила:

«О чем тебе Джильола повествует?

О короле и о семи принцессах?» —

И скрыла за дверьми

Прелестную головку

На тонкой шее, голубой от жилок…

Голос ее срывается.

Ты помнишь?

Симонетто

Да.

Джильола

Прости мне, дорогой!

Ты для меня еще — любимое дитя,

Я, как тогда, опять у ног твоих

И говорю с тобою.

Симонетто

Говори!

Джильола

Меня ты должен слушать,

Собрав все силы духа.

И нужно, чтобы ты

Призвал все мужество из глубины

Своей священной крови.

Симонетто

(тревожно)

Что?.. Бабушка больна?.. Грозит ей смерть?..

Джильола

Нет, нет, не то… Ходил ли ты сегодня

В капеллу помолиться?

Симонетто

Ты ведь знаешь,

Что без тебя я не хожу, пойдем

Сейчас.

Джильола

Скажи, ты думал

О ней сегодня?

Симонетто

Да, сестра.

Джильола

И видел

Ее?..

Симонетто

Скажи, как надо

Закрыть глаза, чтоб видеть мне ее?

Джильола

Всегда ее я вижу.

Симонетто

Во сне — ее я очень часто вижу.

Джильола

А я — с открытыми глазами.

Симонетто

Где?

Джильола

Везде. Она не знает

Покоя никогда.

Плита гробницы придавить не может

Ее во мраке. И молитвы наши

Ей не дают успокоенья. В мире

Почить она не может и заснуть

Мне не даст. О, брат мой,

Я в этот год печали и позора

Увидела, что все

Здесь в доме умирает,

И лишь она одна

Живет с такою силой,

Как чувствуется пульс

Руки воспламененной,

Как чувствуется дрожь

Костей больного тела…

И знаешь, кто живет? Ее гробница!

Симонетто

Джильола дорогая! Не уеду

Отсюда я, мы не должны уехать.

Теперь ее нельзя оставить нам:

К нам женщина чужая ворвалась

И место заняла ее. Ведь правда?

Что ж делать нам? Кто выгонит ее?

Я слишком слаб, сестра, а наш отец

Внезапно превратился

В раба своей служанки.

Джильола

Подозреваешь ты

Кого-нибудь?

Симонетто

Кого же?

Джильола

Симонетто…

Симонетто

Джильола, говори же!

Ты вся дрожишь…

Джильола

Когда ты жил у тети в Каппадоче,

Мы дали знать тебе,

Что заболела мама,

Из жалости к невинной

Душе твоей… То ложь была!

Симонетто

Скажи,

Скажи мне все. Убей мою тоску.

Джильола

Прости же мне, прости мне, дорогой,

За то, что наношу тебе я рану.

Симонетто

Скажи!

Джильола

Была убита наша мать.

Симонетто встает, объятый ужасом, дрожа всем телом, потом шатается и снова падает в кресло, чуть слышно бормочет.

Симонетто

Сказала ты… Сказала ты…

Джильола

Убита

Была… Но ты мужайся, стисни зубы.

Симонетто

Да. Говори, сестра.

Джильола

Убьет тебя волненье. Подожди.

Симонетто

Нет, говори мне все. Я знать хочу.

Джильола

Приди в себя.

Симонетто

Я знать хочу.

Джильола

Ты весь —

Огонь и лед. Пойдем

К нам в комнату скорее:

Пойдем же, Симонетто.

Я понесу тебя.

Симонетто

(с неожиданной силой)

Я знать хочу!

Джильола

Вот в этот самый вечер. В этот час…

Пауза.

То было в верхней комнате. Служанка

Искала платья в сундуке, казалось,

Найти их не могла. Тогда она

Пошла к дверям засады, закричала…

Сундук был отперт. Крышка

Приподнята была…

Орудие готово

Для смертного удара…

То западня была.

На зов ее явилась наша мать,

Вошла без подозрения, нагнулась

И начала искать…

Злодейка тотчас опустила крышку,

Ей шею придавила

И заглушила крик предсмертный…

Снова встает Симонетто с ужасной дрожью, с искаженным лицом.

Симонетто

Смерть! Смерть!.. О, дай мне, дай мне что-нибудь.

Дай, чтоб ударить, чтоб убить ее…

Джильола! Я иду, сейчас бегу…

Пусти!.. Я вновь силен…

И ты… ты знала все…

И ты… ты мне лгала…

И ты меня держала в лжи ужасной…

И целый год (а для твоей души

Мучений и позора — целый век)

Ты с нею жить могла!

И заставляла жить меня в руках,

Свершивших злодеянье… О! О! О!

И мой отец… отец мой…

О, дай мне что-нибудь… Я побегу,

Найду ее… Где? Где она?.. Схвачу

Ее за волосы, поволоку

К гробнице, буду наносить удары,

Убью ее…

Бешенство душит его. Шатается, почти теряя сознание.

Ах, что со мной, Джильола?

Джильола, что со мной?

Джильола, эти муки…

Нет сил!.. Я умираю!.. Помоги!

Я не могу… Джильола!

Я не могу… Дай силы мне, Джильола…

Рыдания сотрясают его грудь.

О! О! О! О! Несчастный я больной… О! О! О! О!

Могу лишь умереть…

Падает на руки сестры, разражаясь рыданиями отчаяния.

АКТ ЧЕТВЕРТЫЙ

Та же декорация. После заката.

Сцена I

Из левой двери выходит Бенедетта и несет зажженную лампу. Джильола выходит из капеллы. Всецело поглощенная ужасной мыслью, охваченная необычайной силой последней воли, направляется во мраке прямо к груде пергаментов, где спрятан мешок с аспидами. Заметив при колеблющемся свете женщину, внезапно останавливается с подавленным криком.

Джильола

Ах!.. Кто тут? Кто тут?

Бенедетта

Я, я… Бенедетта.

Джильола

Ах, Бенедетта? Ты зачем сюда

Пришла?

Бенедетта

Я лампу принесла. Темно.

Уж скоро ночь наступит.

Ставит лампу на стол, заваленный бумагами.

Джильола

Что с братом? Успокоился?

Бенедетта

О, нет!

Все бредит. Горе! Горе!

Тебя он хочет видеть. Все зовет.

Озноб усилился.

Джильола

Он там один?

Бенедетта

Нет, Аннабелла у его постели.

Подходит к Джильоле и смотрит на нее.

Дитя! Тебе-то хуже,

Чем брату твоему!

Горишь ты. Лихорадка

Твои глаза сжигает.

Джильола

И в этот самый час был полон дом

Рыданий, воплей, стонов. Помнишь?

Бенедетта

Дочь,

Меня пугаешь ты. Приди в себя.

Джильола

И в этот самый час

Лежала там бедняжка

В постели белоснежной…

Бенедетта

Дочь моя,

Возмездие придет. Не падай духом!

Джильола

И в этот самый час

Уста зашевелились,

Чуть слышно прошептав слова немые,

Безвестные слова,

Как будто оторвав

От сердца их… Ты помнишь?

Она обезображена была

И стала страшной от мучений. Дурно

Ее перевязали.

Я не могла следить,

Хоть в целом мире видела ее

Одну…

Бенедетта

О, дочь моя!

Как смотришь ты! Боюсь

Я взгляда твоего.

Джильола

Она меня зовет,

Зовет… Ты, мамка, тоже

Ей дорога была,

Так обними ж меня ты за нее

И будь верна несчастному ребенку…

Бенедетта

Он ждет тебя. Иди.

Он без тебя опомниться не может.

Джильола

Иду. Но ты должна

Помочь мне.

Бенедетта

Что же делать?

Джильола

Зажги в капелле свечи в канделябрах

И все лампады. Я хочу застать

Там свет, когда вернусь.

Бенедетта

Все будет, как ты хочешь.

Застанешь всюду свет.

Храни тебя Господь!

Джильола

Иди! Иди!

Порывисто увлекает ее к двери, останавливается и смотрит на нее. Потом, когда женщина скрывается, она оборачивается, направляется к груде пергаментов, опускается на колени, шарит руками, находит смертоносный мешок, произнося в это время, словно молитву, едва слышные слова, но с героическим возбуждением, которое озаряет ее.

Мать! Все лампады эти,

Все факелы, все свечи —

Для жертвы в этот час,

Которому не будет

Подобного. Узнала

Я медленную гибель,

Крупица за крупицей

Вдыхая тленный прах

Разрушенных вещей.

И угасанье было

Весь год моим отцом.

Да, звали «Разрушеньем»

Отца. А тот, другой,

Моим, ты знаешь, не был:

Их двое, и вдвоем

Они свершили зло…

С тех пор как ты исчезла,

Я слышала одна

И днем, и в мраке ночи

Истлевшие слова,

Отрывистые звуки,

Могущие наполнить

Мой мозг и целый мир…

Мать, дай теперь мне силы

Прийти к тебе, усопшей,

К тебе, почившей в мире,

К тебе, в душе моей

Оставившей стон смерти…

И на пути к возмездию,

Хочу я привязать

Ту смерть к своим стопам,

Чтоб не было возврата,

Задержки и сомненья…

О, мать! Ужасной смертью

Погибла ты, и я

Хочу такой же смерти:

За то, что не сумела

Я оградить тебя

И вовремя спасти…

И чем ужасней будут

Мучения кончины,

Тем ближе буду я

К тебе и тем скорее

С тобою встречусь я,

Соединюсь с тобою

В единое созданье,

Как в дни, когда меня

Носила ты в своем

Безмолвии святом…

Полузакрытая грудой бумаг, почти застывшая от нечеловеческого усилия победить ужас, она развязывает зеленую ленту, опускает обе руки в смертоносный мешок Судорожный трепет искажает черты ее бескровного лица, но она сдерживает зубами крик мятежного инстинкта.

Свершилось!..

У нее хватает сил закрыть мешок и завязать его.

Мать, ты мужество дала мне!

Встает, делает несколько шагов, поднимает за брозовое кольцо плиту фонтана Джиневры, прячет в глубину мешок, опускает каменную плиту. Ищет в складках платья булавку.

Мать! Дай еще мне силы!

За левой дверью слышен голос Аннабеллы.

Голос Аннабеллы

Бенедетта!

Где Бенедетта?

Обреченная на смерть с решимостью бросается к темной лестнице, исчезает.

Сцена II

В левую дверь входит Аннабелла.

Аннабелла

Никого здесь нет.

Эй, Бенедетта, где ты?

Бенедетта подбегает к порогу освещенной капеллы.

Бенедетта

Здесь я, здесь!

Чего тебе?

Аннабелла

Джильола там, в капелле?

Зови ее скорей:

Все бредит Симонетто.

Я выбилась из сил.

Бенедетта

Она недавно здесь

Была, вот только что

Велела мне зажечь

Лампады и ушла.

Аннабелла

Я в комнате ее сейчас была,

Ее там нет.

Бенедетта

Как? Разве в коридоре

Не встретилась ты с ней?

Аннабелла

Нет, нет… Какие муки!

Скорей бы наступил

Конец печальной ночи!

Бенедетта

Куда ж она пошла?

Быть может, к бабушке?

Аннабелла

Сейчас была

Я в комнате старухи:

И там Джильолы нет.

А в коридоре дон Тибальдо был,

Стоял пред дверью матери своей,

Я страшно испугалась:

Стоит он неподвижно,

Безмолвно и не входит. Никогда

Подобного лица у дона Тибальдо

Я не видала…

Бенедетта

Ах, судьба, судьба!

Так умирает этот дом великий,

Но столько горя он вместить не может.

Ах, кажется, что не наступит больше

Заря!

Аннабелла

А дон Бертрандо не вернулся,

И неизвестно, почему. Какой-то

Рабочий говорит, что пред заходом солнца

Его под кипарисами он видел

С тем самым человеком

Из Луко, и, судя по жестам грозным,

Казалось, он хотел

Его ударить… Вечно затевает

Акколодзамора ссору. Но у Марсов

Не мало силы. Трудно

Сказать, кто победил.

Бенедетта

Не будут плакать

По дон Бертрандо в доме Сангров.

Аннабелла

Смотри, смотри-ка факелы в саду!

Бенедетта

Где? Где?

Аннабелла

Под кипарисами, ты видишь?

Не ищут ли его

Рабочие?

Останавливается под средней аркадой перед решеткой и смотрит, потом, снова охваченная тревогой, оборачивается.

Где может быть Джильола?

Я поднимусь наверх.

Бенедетта

Ты слышишь крик?

Аннабелла

То на работе

Сигналы подают,

А вот и смолкло все.

Ты слышишь шум реки?

И капельки воды

Со звоном падают в фонтан Джойэты.

Так тускло светит новый диск луны.

Тоска! Тоска!

Бенедетта

Как замирает сердце!

Все этот крик преследует меня.

Аннабелла

Крик донны Джиованны?.. Но оттуда

Не слышно ничего.

Бенедетта

Ах, если ты уйдешь,

И я с тобой…

Аннабелла

Молчи!

Сцена III

Аннабелла услышала шум внизу на лестнице. Обе вздрагивают. Внезапно появляется Джильола. Она неузнаваема. Испуганные женщины испускают крик.

Бенедетта

Ах, что с тобою, дочь?

Джильола

Послушай, Аннабелла,

Где Симонетто? Где он? Где его

Оставила ты?

Аннабелла

В комнате.

Джильола

Когда?

Аннабелла

Сейчас лишь. Я пришла тебя искать.

Тебя он видеть хочет.

Джильола

Не вставал

С постели он?

Аннабелла

Ни разу.

Не отходила я от изголовья.

А до меня была там Бенедетта.

Джильола

А после?

Аннабелла

Что с тобою?

Бенедетта

О, Боже, Боже!.. Руки!

Что сделала с руками ты своими?

Джильола

Где, где отец мой?..

Кто убил ее?

Аннабелла

Кого?.. Святую душу?

Джильола

Нет, женщину, она мертва, убита!

Бенедетта

Она больна и бредит!

Джильола

Я на постели труп ее нашла.

Аннабелла

Что с нею? На руках

Зияют раны… Горе!

Джильола

Нет, не в бреду я, не в бреду еще.

Нашла я труп.

В левой двери появляется отец. Увидя его, она в одно мгновение понимает все.

Ты… вижу кровь ее

Я на руках!

Отец смертельно бледен. Его голос звучит тихо, но твердо.

Тибальдо

Да, я ее убил,

И кровь ее на мне. Я отомстил.

Джильола

Но ты не мог, не мог!.. Лишь я одна

Дала обет святой: за жертву жертва!

Ты отнял месть святую у меня.

Тибальдо

Да! Чтоб не запятнать

В крови руки твоей,

Я это сделал, дочь.

Джильола

Твоя рука

Для этой жертвы не была чиста.

Тибальдо

Но этой жертвой я

Смыл свой позор.

Джильола

Запечатлел ты тайну

На обвиняющих тебя устах.

Тибальдо

Тебе в приливе ненависти лгали

Ее уста, чтоб погубить меня

В твоей душе…

Джильола шатается, побежденная терзающей ее болью. Внезапно лицо ее искажается как при наступлении агонии. Женщины поддерживают ее.

Аннабелла

О, Боже, Боже! Что с ней?

Тибальдо

Джильола!

Бенедетта

Боже! Руки посинели!

Чернеют…

Тибальдо

Джильола.

Аннабелла

Опухают

Все выше, выше… Что с тобой, Джильола?

Приходит в себя, побеждает страдания, отстраняет от себя обеих женщин.

Джильола

Не трогайте меня!

Бенедетта

О, горе, горе нам!

Аннабелла

Да говори же!

Тибальдо

О, сжалься, дочь!

Джильола говорит как человек, впадающий в бред.

Джильола

Не трогайте меня!..

Я знаю все, я знаю…

Помочь мне невозможно…

Бессильны все лекарства…

Решилась… Не хотела

Вернуться я назад…

Звала меня… Зовет…

Иду на ложе смерти…

Должна идти… Гробница

Должна вмещать двоих…

Тибальдо

О, выслушай меня!

Мое разбито сердце,

И мне недолго жить,

Я говорю из мрака…

Джильола

Зачем зажгли лампады?

Тушите их, тушите!

Да будет мрак над той,

Кто выполнить не в силах

Обета!

Поворачивается к решетке, за которой видны факелы, пылающие в руках рабочих.

Погасите

Все факелы! Тушите,

Гасите их в траве,

О, люди! Факел мой

Держать я не могла

В руках… Напрасно все…

Направляется к капелле.

Прощай, прощай, прощай!

Отец преграждает ей путь, шатаясь, как бы готовый рухнуть на пол.

Тибальдо

Джильола!..

Дочь останавливается, чтобы не упасть на него.

Джильола

Нет, никто

За мной идти не должен.

Прощай!

Тибальдо

(падая замертво на землю)

Переступи ж через меня!..

СИЛЬНЕЕ ЛЮБВИ

Пьеса

Перевод А. Владимировой

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Мария и Вирджинио Веста.

Коррадо Брандо.

Марко Далио.

Джиованни Конти.

Руду.

Место действия — Третий Рим. Время действия — начало весны, в промежуток между двумя вечерами.

ПЕРВЫЙ ЭПИЗОД

Большая белая комната в доме инженера Вирджинио Веста, на берегу Тибра, у Мармораты, между Авентином и Тестаччио. Направо — окно, налево — дверь, в глубине — другая. По стенам висят таблицы с формулами, чертежи, большие карты с изображением на них течения рек, водопадов, каналов, схем фонтанов, разрезы цистерн, водопроводов, проекты резервуаров, шлюзов, плотин, мостов, рисунки различных новых машин для передачи силы падения воды. Вдоль стен низкие шкафы, наполненные книгами. Большой массивный стол у окна, на нем большие листы бумаги для черчения, линейки, угольники, циркули, карандаши, чернила, тут же металлическая модель гидравлической машины, деревянная модель моста с тремя арками и в стеклянной вазе — букет фиалок Кроме этих цветов строгую простоту обстановки нарушают также несколько знаменитых произведений искусства: бюст Данте, сделанный Леонардо в старости, «Голова раба» Микеланджело, маска Людвига Бетховена, снятая в 1812 году Францем Клейном, обломок статуи с западного фронтона Парфенона, изображающий древнегреческого бога рек Илисса. Мартовский день, после полудня: погода переменная: то дождь, то яркое солнце. В окно видны дубы, сосны и кипарисы Авентина Санта-Мария дель Приорато, вилла рыцарей Мальтийского ордена, на зеленом склоне горы — миндальные деревья и полуразрушенные, покрытые плющом стены.

Вирджинио Веста стоит у рабочего стола и готовится начать чертеж Коррадо Брандо нервно шагает по комнате. Во время разговора он останавливается или возле своего друга, опираясь при этом о край стола, или неподалеку от маски знаменитого композитора, иногда же он бросается на стул, потом вдруг вскакивает и вновь начинает бегать взад и вперед как лев в клетке. Его движения несдержанны и порывисты, а голос прерывается бушующей в его груди страстью.

Коррадо. Прямая линия, которую ты собираешься нанести с помощью этой металлической линейки, это символ надежной цели. И пусть путь к ней преграждают возможность крушения всех надежд, непредотвратимая катастрофа, даже перелом обеих рук и ног — все-таки: или да, или нет. Знаешь, чего мне хочется от жизни?

Вирджинио кладет линейку и рейсфедер и поднимает голову.

Вирджинио. Разве жизнь не дала еще тебе ответа на это?

Коррадо. Каким образом?

Вирджинио. Тебе всего еще около тридцати лет, а ты уже участвовал в огромном деле.

Глаза беспокойного Коррадо загораются злобным блеском, губы вздрагивают.

Коррадо. Без славы, на пользу другим.

Вирджинио. Ну, так что же? Разве ты из породы тех людей, которых только трубные звуки могут заставить броситься в битву и сражаться за деньги?

Коррадо (стремительно). Я из тех людей, в которых сидит дикий зверь: вдали от пустыни, среди людской толпы для него нет иного выбора, как между алчностью и убийством, между праздностью и преступлением. (Останавливается и смотрит на маску.)

Вирджинио. Всмотрись хорошенько в эту маску глухого Бетховена. Она научит тебя и мужеству, и одиночеству, и терпению, и молчаливой борьбе с самим собой. Чем уже жизнь, тем она возвышеннее, чем круче она поднимается кверху, тем более тернистым становится ее путь.

Коррадо. Чему может научить меня она? Она рождает во мне безумие и беспокойство. Когда твоя сестра играет какое-нибудь из его произведений, в глубинах моей души начинает бушевать буря, она крутит в безумном вихре все мои силы, опрокидывает их и вдребезги разбивает их о гранит скал. А после этого, как ты и сам хорошо знаешь, какая-то когтистая лапа начинает свою работу, она скребет в глубине твоего сердца и откапывает там корни самых сокровенных идеалов для того, чтобы затем растерзать их. Тогда ты весь холодеешь…

Вирджинио. Потому что я тогда чувствую, что во мне пробуждается моя настоящая жизнь вместо того будничного прозябания, которое изо дня в день подтачивает и засасывает меня.

Коррадо. Что ты называешь своей истинной жизнью?

Вирджинио. Силу, сокрытую в самодовлеющей красоте.

Коррадо. Сила без действий, без власти?

Вирджинио. Она преображает действия, нет границ ее власти. Меня, скромного инженера, пропитанного логарифмическими таблицами, тригонометрическими формулами и общими уравнениями, она превращает в двигатель неукротимой стихии, которая течет во всех живых существах, начиная с растений и кончая человеком, делает господином воды — посредницы и двигательницы, необходимой всему живому, входящей в состав нашего тела и волокна дерева, одинаково присущей нашему сердцу и виноградному зернышку, облаку и слезинке. Мне случается невольно повторять в уме своем начало трактата Леонардо, как молитву детства, так как вода действительно не что иное, как кровь и лимфа вселенной. И чем больше я ее изучаю, тем больше люблю, следуя заветам этого великого учителя, а чем больше ее люблю, тем больше учусь над ней господствовать, так как любовь превращает мое знание в искусство, а оно сливает меня с предметом моей любви, так что иногда предположение предшествует расчетам, как будто во мне родилось новое чувство и как будто все мои чувства и мысли приобрели особую остроту.

Коррадо. Из твоих слов выходит, что истинная твоя жизнь — поэзия.

Вирджинио. Но поэзия ведь — полная реальность, она — сущность вселенной, и ее я нахожу здесь, в этих сухих таблицах точно так же, как там, в линиях прекрасного Илисса. Всякая наука, поставленная в жизненные условия, становится искусством. Вот почему, приступая к черчению рек с плотинами, со шлюзами и каналами, я дерзаю ставить рядом с ватерпасом обломок речной статуи, украшавшей фасад Парфенона. Когда я укрощаю поток запрудами и отводами, когда прорезаю долину ирригационными каналами, когда запираю горный ключ в трубы и переношу его воды по отдаленному городу, когда пользуюсь громадной силой течения и водопада для колес и турбин, мне кажется, что вода бьет в моем пульсе и вечная пульсация стихии поддерживает и оживляет мои точные расчеты. Когда я определяю угол устья, сечение минимального сопротивления, давление в водопроводной трубе, откос резервуара, внутренний изгиб лопатки, ее наклон в колесе, — я чувствую, как зарождается во мне сознание стихийных сил, которое одушевляло греческого ваятеля, когда он старался изобразить в прекрасной статуе космический миф. Это древнее чувство становится во мне современным, еще более глубоким и высоким. Наука, открывая мне законы природы, еще глубже посвятила меня в весь цикл таинственных сил. Когда я провожу основную линию для своих расчетов, линию не менее трудную и тонкую, чем та, которая образует контур этого прекрасного торса, то чувствую, как инстинктивно я отдаюсь созерцанию новой красоты, потому что моя линия не передает в образе человеческом естественную энергию, а дает по моей воле толчок и ведет ее к обширному и разнообразному делу, предназначенному не для созерцания, но для действия, не для украшения мира, но для завоевания его. И вот бешеные потоки водопада сведены в русло, орошенная земля производит в изобилии хлеб, безводный город утоляет свою жажду, омывается, освещается, украшается, вооружается, облагодетельствованный расточительницей, неустанно сыплющей свои милости. И созерцая сделанное, не мертвое, как эта статуя, а живое, как мое сердце, я действительно чувствую, что «вода рождает душу», как сказано было в древности, и что благодаря ей моя жажда связана с жаждой всех остальных людей, что благодаря ей произошло чудесное образование нашей костной системы, что она — спутница человеческого труда и страданий, едкая в виде нашего пота и горькая в нашем плаче.

Коррадо. Для того чтобы утешить себя, ты ищешь в своей болезненной душе вдохновенные грезы.

Вирджинио. Нет, нет, мои грезы неизменны, и они направляют мою деятельность. Это ступени, по которым я поднимаюсь, чтобы приблизиться к моим мечтам.

Коррадо. Я не знаю, что может быть более тесно связано с действием, чем луч света с источником света. Моя самая пылкая мечта — продукт моей жизни. Я припоминаю одну мартовскую ночь, проведенную мной вдали от родины у подножия горы, увенчанной огнями костров, до нашего маленького лагеря доносились воинственные крики, оглашавшие высоты вдоль берега неизвестной нам реки, глаза мои внимательно смотрели в темную даль, ружье я держал в руках, вся моя энергия была в эту минуту напряжена, я видел вокруг себя громаду черного материка и чувствовал этот особый воздух Африки, который уже никогда не оставляет того, кто однажды вдохнул его. Улеглись, я чувствовал, как бок мой вдавливается в мягкую землю, образуя яму, которая могла бы постепенно стать моей могилой, при этой мысли все итальянские могилы, разбросанные вдоль темных дорог, блеснули в моем воображении ярче, чем огни на окружавших меня высотах, когда вражеские крики на время прерывались, я слышал дыхание моих суданцев и сомалийцев, скрытых в засаде, в листьях молочая. Ясно помню: это было 31 марта, в день весеннего равноденствия. Третьего дня минула вторая годовщина.

Вирджинио. Что же, ты отпраздновал ее?

Коррадо. Я провел ночь в игорном доме, пробуя в последний раз счастье с засаленной кредиткой в руках.

Вирджинио. Почему же ты оскорбляешь живущего в тебе героя, с таким ожесточением вытравливаешь его?

Коррадо. Живущего во мне? Следовательно, он невольник. А всякий, лишенный свободы, делается хитрым и умным или лишается разума и в безумии вновь обретает свою свободу. Живительный воздух, близость опасности, сердце, полное веселой отваги, — вот что нужно герою.

Вирджинио. Неужели ты не можешь подождать?

Коррадо. Чего ждать? Когда дерево выросло, чего же ему еще ожидать? Молнии? Но и молния опаздывает, а иногда не приходит и вовсе.

Вирджинио. Ждать, когда пробьет твой час, а пока дисциплинировать свои силы.

Коррадо. Ах, неподвижная сила в ожидании взрыва! Знакомо мне это положение. Это теперь удел многих наших современников. Они постоянно держат в руках зажженный фитиль и глядят, как он сгорает, пока не обожгут себе пальцы. Более ловкие вместо фитиля зажигают бенгальский огонь национальных цветов и кричат время от времени: «Пора! Время близко!» Какое время?

Вирджинио. Когда целое поколение стремится к новому идеалу, это признак того, что среди людской породы должны явиться великие люди.

Коррадо. Ах, Вирджинио! Идеал вне жизни, это зеркало для тщеславных и трусов. Идеал великого народа не предшествует его деяниям, он отражение его деяний в отдаленности времени. А народ тоже, что и отдельный человек. Мне стыдно, что я стал актером моего идеала, актером, на которого на улицах указывают пальцем. «Человек с широкими плечами, говорят, это Коррадо Брандо, герой Джубы. Начальник экспедиции много хвалил его за умение жарить мясо гиппопотама и зашивать неграм раны. Он хочет во что бы то ни стало вернуться в Африку. Хороша страсть! А пока он обивает пороги министерства и географического общества, а ночи проводит в игорных домах, надеясь выиграть какую-нибудь тысячу лир, в которой отказывает ему неблагодарная родина и которая ему необходима для снаряжения экспедиции. Однако почему бы ему не показывать лучше прирученных маленьких львов?» (Он горько смеется.)

Вирджинио. Нет! Не смейся так зло. Ты говоришь, что самыми действительными стимулами к жизни и любви к ней являются для тебя борьба и война. А между тем всякое препятствие тебя возмущает, оно тебе отвратительно! Но ведь нет геройства без препятствий: то и другое нераздельны так же, как рождение и страдание.

Коррадо. Я понимаю огромное препятствие, которое надо уничтожить или преодолеть, но не мелкие неприятности, не интриги.

Вирджинио. Бедность, домашние невзгоды, ежедневные неприятности, унизительные и утомительные обязанности, болезнь, несправедливость, неблагодарность, насмешки — не составляет ли все это тучек в жизни стольких известных нам выдающихся людей, у которых мы ежедневно просим хоть какого-нибудь луча света, чтобы при его помощи идти вперед?

Коррадо. Я готов взять на свою долю то, что есть на земле худшего, я способен на всякие доступные человеку жертвы. Пошли меня туда, где я оставил свою доблесть, и дай мне возможность совершить самое трудное и ужасное — я совершу это, не оглянувшись ни разу назад и не отдыхая. Пошли и скажи, что я иду на смерть, что я найду свою могилу в стране, куда никогда не ступала нога белого. Пойду, не колеблясь, с песнями. В тот вечер, когда в Риме получено было известие о смерти Евгения Русполи, чувство зависти во мне пересилило все остальные и волновало мое сердце. В Бурги, по дороге к Дауа, которую он первый проложил, вместо надгробного памятника ему воткнута в курган сухая ветвь, подобным образом племя Амарр хоронит своих начальников. Я хочу на этой дороге отыскать его следы, но пойти дальше, гораздо дальше, подняться по Дауа, постараться открыть тайну реки Омо… А потом… У меня есть своя цель, а также путь: сделать итальянским старинное латинское изречение: «Teneo te, Africa». Ах, если бы ты мог понять! Если бы ты хоть раз испытал то, что испытывал я, когда мы перешли Ими и вступили в неведомую страну, когда наши итальянские следы запечатлелись на девственной земле! Как сейчас вижу, как ястребы и аисты стаями поднялись над Уэби, слышу свист орла-рыболова…

Вирджинио. Понимаю тебя. Понимаю твою страсть и твою тоску и не знаю, почему мне вдруг вспомнился случай из дней нашего юношества, помню вечер на дороге Кассиа, когда мы заплутались и с наступлением ночи очутились на Арроне, ты непременно хотел подняться по вулканической скалистой возвышенности и войти в развалины Галеры, всю ночь блуждал по густым колючим кустарникам, а когда на заре окровавленный и мокрый от росы ты прилег на землю… Помнишь?

Коррадо. Помню. Я схватил лихорадку. В то время речка Арроне могла утолить мою жажду… Ты только что говорил о воде: ты властвуешь над нею, управляешь ею и, несмотря на это, любишь ее, ты к ней относишься как к божественной рабыне… Но разве есть еще реки в нашей стране? Разве не все они высохли? Ах, да! Есть Тибр, полный грязи и исторических преданий, а ты один из тех, которые усмиряют его между двух гладких и прямых стен. Будь он немного меньше, вы бы еще, пожалуй, запрятали его в музей… (Он иронически смеется, потом продолжает с жаром.) Ты только что говорил о каком-то экстазе. Вообрази же себе воодушевление Энрико Стэнли, которому с высоты горы открылась одна из самых больших земных артерий — Лаулабу, имеющая в ширину тысячу четыреста ярдов, это громадная свинцового цвета масса, которая не стала еще достоянием истории человечества, но в которой погребена тайна целых тысячелетий безгласных и безыменных. Глаза путешественника были от рождения серого цвета. Не кажется ли тебе, что они неминуемо должны были при первом же взгляде воспринять цвет воды? Он прервал молчание, чтобы сказать реке: «Теперь моя цель проследить тебя до самого океана». Эти простые слова соперничают в величии с течением реки. Дай мне подобную цель — и клянусь, я не осрамлю себя. Я итальянец из рода Кабото, и эта родина моей доблести носит название Страны первого взгляда.

Вирджинио. Подожди. Страсть и сила воли ускоряют иногда события.

Коррадо. Больше ждать не могу. Страсть, когда она не удовлетворена делами и поступками, гнетет нас как самое ужасное скотское чувство или отравляет ненавистью, все во мне возмущается теперь против угнетающего меня порядка вещей. Я говорю: «Дайте мне дело. Пошлите меня на живую работу». Мне отвечают запутанными речами с приторно-сладкой улыбкой, за этими пустыми обещаниями, за этими политичными отсрочками я чувствую зависть бывшего начальника, ставшего моим неумолимым соперником. Ты, присматриваясь так много к воде, быть может, мало глядел на жизнь и не видел никогда вблизи руку, наносящую исподтишка смертельный удар. Я мог бы во время оно избавиться от него, если бы в стране Гурро, когда он в полном беспамятстве умирал от местной лихорадки, оставил бы его лежать в грязи под проливным дождем, вместо того чтобы влить ему в горло порядочную дозу хины и взвалить его к себе на осла… Должен сознаться, что глубоко сожалею об этом.

Вирджинио. Нет! Нет! Не клевещи на себя. Не вливай себе в сердце горечи. Я знаю тебя как самого великодушного человека.

Коррадо. Разве я жаловался? Разве я не стискивал зубы, чтобы сдерживать язык? Я хвастаться предоставлял другим, а сам только гордо молчал. Но скажи мне: кто истинный начальник? Не тот ли, кто сильней? Когда на переходе между Ауата и Дауа люди съедали последнюю порцию и лихорадка, дизентерия, голод, все ужасы обрушились на наш отряд, уже и без того изнуренный, когда негры, изнемогая от усталости, голода и болезней, промокшие, падали на землю и, немедленно покрываясь тучами мух, умирали в грязи, когда из жалких больных уст вырывались лишь одни предсмертные слова: «Калас, довольно», — кто тогда один не переставал кричать другое слово: «Вперед! Вперед!» — и имел до конца силу воли влачить к цели свое тоже больное изнуренное тело?

Вирджинио. Чего же ты боишься, если у тебя еще сохранилось столько силы воли?

Коррадо. Я боюсь потерять ее в этой постыдной жизни. Ночью, когда я возвращаюсь домой, надышавшись в течение многих часов зараженным воздухом, разве я не чувствую себя расслабленным, никуда негодной старой тряпкой? Уверяю тебя, я часто кажусь себе таким. Сидя у карточного стола, я не только чувствую прикосновение чужого локтя к своему, я сознаю, что зараза развращает меня. Наблюдая отвратительные взгляды окружающих меня игроков, я сознаю, что в моих глазах такое же ужасное выражение.

Вирджинио. Безумец! Безумец! Ты уже стоишь перед вершиной и, потеряв терпение, опускаешься все ниже и ниже. А ведь ты знаешь, когда повиснешь над бездной — она поглотит тебя.

Коррадо. Так что же, разве мне после этого опять удастся взобраться в высь, разве я оттуда увижу звезды?

Вирджинио. А если не удастся оттуда выйти. Что тебе останется? То, что ты презираешь в других: пораженный сильный мозг, усталое, бесстыдное сердце, слабая воля, неспособные к полету крылья…

Коррадо. Нет. Потому-то я и ускоряю свое падение, что желаю подняться высоко.

Вирджинио. Сибиллины слова.

Коррадо. Быть может. Я уже говорил тебе: я не колеблясь принимаю на себя все самое худшее.

Вирджинио. С твоей стороны было бы достойнее в период ожидания приняться за дело: не играть, а действовать, не рисковать всем, а созидать.

Коррадо. Дело! Действовать! Созидать! Ты вечный мечтатель. Ты, инженер, воображаешь себе, что управляешь кровью и лимфой вселенной. А в действительности ты теперь уничтожаешь красоту, созданную геологическими наносами, вековыми изменениями почвы, в действительности ты стираешь почтенную летопись, чтобы заменить ее грубой беловатой стеной, ничего не выражающей и не напоминающей. А я? Что мог бы я сделать? Опять вернуться в Сардинию, на Монтеферро, и опять исследовать истощенный рудник? Или поступить на службу к жулику-подрядчику, сооружать ему на шатких фундаментах громадные дома, в которых только развиваются худосочие и болезни бедноты?

Вирджинио. Новый материал — железо, стекло, цемент — должен получить широкое применение в современной архитектуре.

Коррадо. Народ имеет ту архитектуру, которую заслужил крепостью своих мускулов и благородством чела. Разве ты не чувствуешь в римских арках разлета консульских бровей? Если бы тебя поддерживала и возбуждала полнота жизни твоих рабочих, то твоя тибрская стена не была бы лишена всякого стиля, подобно тому как талант сразу создает чудную мелодию, под рукой твоих свободных мастеров проявлялся бы великий смысл в линиях, в рельефе, в отделке камня. Рим еще раз выразил бы в языке камня, единственно ему свойственном, свое желание соединиться с морем, которое одно его достойно.

Вирджинио. Это верно. В настоящее время всякое высокое стремление остается одиноким, всякая гармония нарушена бесплодным беспокойством.

Коррадо. О, Вирджинио! Вместо того чтобы выклянчивать у полусонных бюрократов позволения жертвовать собой, я бы мог, пожалуй, сделаться создателем городов на завоеванных землях и вновь развить колониальную архитектуру, которую создали в Африке римляне времен Сципионов. Посмотри на термы Харкелла, на форум Тимгада, на преторий Ламбези. Рядом с лагерем, защищенным окопами от нашествий кочевников, вдруг вырастает сильный город, сооруженный толпой ветеранов! Я скромен: я пока удовольствуюсь тем, что рискну собой для того лишь, чтобы узнать, принадлежит ли река Омо к системе реки Нила или впадает в озеро Рудольфа. Мне никого и ничего не нужно. Отправлюсь один.

Вирджинио. Ты действительно собираешься ехать?

Коррадо. Еду.

Вирджинио. Когда?

Коррадо. Немедленно.

Вирджинио. Куда?

Коррадо. В Браву, на восточный берег, где ожидает меня Уго Ферранди. Я могу утолить свою жажду лишь у колодцев Авбакара.

Вирджинио. Ты, значит, получил все необходимое?

Коррадо. Ничего.

Вирджинио. Так как же?

Коррадо. Гаэтано Казати отправился к Ромоло Джесси со средствами, необходимыми только для путешествия до Картума.

Вирджинио. Ты выиграл в карты?

Коррадо возбужден, некоторое время молчит, отходит от друга, затем вновь подходит и смотрит в пространство мутным взглядом.

Коррадо. В прошлую ночь, в ночь годовщины экспедиции, на зеленом столе было достаточно денег, чтобы набрать, вооружить и экипировать конвой в двести человек с необходимым количеством мулов, ослов, верблюдов, дорожными припасами и товарами для обмена. Враждебная мне судьба с каждой ставкой прижимала меня все больше к стене, а я тем временем уносился воображением к готовящейся экспедиции: я видел на унылом песчаном берегу свои ящики, сундуки, палатки, своих людей, своих животных, вьючных и убойных. В ушах у меня шумело, как будто я принял десять граммов хины. По временам мои видения прерывались и тогда я видел своих партнеров, смешных и жалких, как бы находящихся в полубреду, малокровных и полнокровных, бледных и раскрасневшихся, одних бритых, как актеры, других выхоленных и нафабренных, отвратительный запах помады и нездоровых испарений смешивался в моем воображении с запахом моего каравана и дыханием Индийского океана. Человек, державший банк, был страшен, его обнаженный череп с одиноким пучком волос посредине напоминал мне верблюжьего вожака встреченного когда-то мной, а толстая отвислая губа — злую старуху, продавщицу масла, которую я видел на базаре в Бербере. Деньги скоплялись перед ним, он, не торопясь, собирал их рукой, похожей на обезьянью лапу, наполовину скрытой под накрахмаленной манжеткой. В одну сторону он складывал бумажки, в другую — золото. У других оставалось мало, у меня была всего маленькая горсточка золота. Всякий сознавал, что на столе изменчивое счастье было целиком на стороне того человека и что остальные уже не спасутся. Мне пришел на память случай с одним из моих суданцев, человеком колоссального роста, он свалился с высоты горы в пропасть, несколько раз перевернулся в воздухе как легкая банановая скорлупка и в одно мгновение исчез в глубине. Мне показалось, что медовый напиток Галла вдруг ударил мне в голову или что ко мне внезапно вернулся приступ африканской лихорадки, мукунгуру. Я чувствовал глухую боль в спине, кровь стучала в висках, в глазах было темно. Собрав оставшееся у меня золото, чтобы сделать ставку, я вдруг вспомнил бог весть почему способ, которым сомалийцы убили Пиетро Саккони во время переговоров: один из них бросил ему в глаза щепотку песку, а другой в это время вонзил в бок копье. Воспоминание это так сильно подействовало на меня, что я невольно сделал движение рукой, однако, придя в себя, я успел удержать руку, готовую уже бросить пригоршню монет в лицо лысого человека, но не настолько быстро, чтобы движение не было замечено. Человек поднял на меня выцветшие глаза, и я видел, что губы его прошептали какие-то слова, которых он вслух не произнес. Он встретился взглядом со мной и не посмел сказать ни слова. Не могу сказать, каково было в это время поведение присутствующих, потому что в глазах у меня было темно, как в ту знаменательную ночь, два года тому назад в ущелье слонов. Что-то животное поднялось во мне. Я чувствовал в этом человеке физический страх передо мной и сознавал, что могу его уничтожить. Я знал, что мог бы схватить его за шиворот и что он упал бы, не оказав даже сопротивления, подобно собакам, которые покорно падают на землю, когда их наказывает хозяин. Мне хотелось трясти его, приговаривая: «Оставь эти деньги, они чужие, постыдное животное, они могут служить мне, моей идее, моей страсти, они помогут мне умереть в стране, тобой не зачумленной». Но я упустил момент. И вдруг при совершенной тишине я услышал отчетливо свой собственный голос: «Я хочу уплатить свой долг монетой, которая носит мое изображение». Я вздрогнул, и мороз пробежал у меня по коже. Придя в себя, я оглянулся: все сидевшие за столом были поглощены азартом, и никто ничего ни слышал. Голос мой оказался услышанным только мной.

В продолжение этого рассказа кровожадный инстинкт понемногу овладевает им, и он переживает весь ужас той ночи. Он останавливается в состоянии, близком к обмороку, но быстро приходит в себя и с иронией смотрит на ошеломленного товарища.

Вирджинио. Коррадо!

Коррадо. Что с тобой? Ты взволнован.

Вирджинио. Да. Мне жаль тебя.

Коррадо. Тебе показалось, что я мог стать вором. Что за мысль? Ты ждешь теперь страшного признания?

Смех искажает его губы.

Вирджинио. Мне кажется, ты нездоров.

Коррадо. Это потому, что я рассказал тебе бесовский сон?

Вирджинио. В тебе что-то странное.

Коррадо. Что именно?

Вирджинио. Не знаю. Но ты все говоришь, говоришь, а я чувствую, что слова твои вертятся вокруг невысказанной мысли.

Коррадо. Одно дело мысль, другое — действие, и третье — представление о действии. Вокруг чего же я верчусь?

Вирджинио. Коррадо, умоляю тебя, прекрати эту иронию по отношению к другу, чувствующему в тебе скрытый ужас и желающему приблизиться к твоему сердцу.

Коррадо. Признайся, ты заподозрил меня?

Вирджинио. Заподозрил? В чем?

Коррадо. В том, что я ознаменовал годовщину на манер сомалийцев.

Вирджинио. Что ты говоришь? Почему ты упорствуешь и скрываешься за этим лживым смехом? Ты страдаешь.

Коррадо. Ты видишь, что не можешь скрыть своего волнения.

Вирджинио. Я уже много лет твой друг и брат. Я чувствую, что ты в опасности.

Коррадо. В какой опасности?

Вирджинио. Я вспоминаю то, что ты говорил о заключенном: что он озлобляется или в безумии приобретает свободу.

Коррадо. Действительно, я ищу свободы. Я порвал с прошлым, я решительно сорвал прежнюю маску точно так же, как ударом ружейного ложа обращают в бесформенную массу лицо пленника. Теперь начинается мое полное одиночество. Я уже не могу быть твоим другом.

Вирджинио. Почему же ты отрекаешься от меня?

Коррадо. Потому что, если ты хочешь иметь друга, ты должен бороться за него.

Вирджинио. Когда я борюсь против тебя, то чувствую себя ближе к твоему сердцу.

Коррадо. Ты борешься против моего взгляда на смысл жизни. Для тебя жизнь — обязанность, так? Для других это — предопределение, для третьих — обман. Для меня же она испытание, предмет исследований, это ряд рисков и побед. То, что ты называешь моей жизненной задачей, требует воинственного духа и самой грубой внешней оболочки. Во имя этого я буду исследовать ту область, куда никто еще не проникал, и чувствую себя способным сделать даже зло, уничтожить все преграды, стать вне закона. И вот ты подавлен до глубины души оттого только, что я обнаружил перед тобой первое движение дикого, бесовского инстинкта.

Вирджинио. И что же, разве я не воюю за тебя против этого инстинкта? Если хочешь стать героем, не должен ли ты его побороть? Я сужу о героях по их душе. Они тем более велики, чем более сила их связана с добротой.

Коррадо. Доброта жаждет оков, моя же участь в постоянном отречении, в необходимости вечно что-нибудь предоставлять кому-нибудь: идею, берег, дорогое существо. Отправляясь в предприятие, я не столько ищу славы, сколько уединения. Ах, Вирджинио, чтобы понять, что значит одиночество, надо стать ногой на клочок неисследованной страны, где человеку кажется, что он чувствует под собой всю землю! Достаточно взглянуть на эту маску титана. Это духовное одиночество и кругом него одна лишь буря.

Вирджинио. Однако он сказал: «Нет другого преимущества у человека, кроме доброты». Вот одно из его изречений.

Коррадо. Это он сказал? С этим же лбом, выражающим жестокость, с этими скулами, способными перетереть кремень, с этими устами, сомкнутыми, чтобы не дать вырваться огню, с этим коротким и широким носом, напоминающим собою львиную пасть!

Вирджинио. Однако кто хоть раз видел его улыбку, тот уже никогда не видел на свете ничего более привлекательного. Сестра моя где-то читала, что Релльштаб с трудом сдерживал слезы при виде этих грустных глаз.

Коррадо. Ужасные глаза! Полные горя, но и озлобления, они так сильно сверкают, что никто не мог сказать точно, какого они были цвета. Люди, встречаясь на улице с ним, оглядывались, пораженные его огненным взором. Ты знаешь, каков был его внешний вид? Он был коренаст, ширококост, мускулист, с раскрасневшимся лицом, с впадиной на подбородке вроде шрама, с косматой гривой, заставляющей невольно вспомнить горгону. Кто-то, увидев его, сравнил его с королем Лиром во время урагана. В одном из его писем мы читаем следующий дикий возглас: «Я хочу схватить за горло судьбу!» И действительно, в его симфониях есть сила, которая всегда будет хватать людей за горло.

Вирджинио. Это верно. Но вспомни божественную чистоту его любви к Джульетте Гвиччарди! Вспомни его скрытую, но преданную страсть к Терезе ди Брунсвик.

Коррадо. Одна довела его до желания покончить жизнь самоубийством, другая нанесла ему неизлечимую рану. И та и другая в конце концов оставили его в одиночестве после того, как причинили ему массу страданий. У него осталась лишь вечная слава.

Он опустил голову под гнетом тяжелой думы. Наступило молчание. Вирджинио не решается возобновить разговор. Какая-то робость сковывает его уста.

Вирджинио. Ты, значит, защищаешься от… любви? Ты никого не любишь?

Снова молчание. Какой-то ужас давит обоих мужчин.

Коррадо. Почему… ты спрашиваешь об этом?

Вирджинио. Чувствую, что задел в тебе… что-то живое?

Коррадо. Вирджинио, ты внутренне дрожишь. Я тоже, признаюсь, испытываю душевный ужас. Жить не значит только страдать, но также и заставлять страдать других.

Вирджинио. Неужели ты, перестав быть по-прежнему моим другом, стал моим врагом?

Коррадо. Не придавай значения тому, что я говорил. Иногда я прямо не знаю, что за чудовище рождается во мне, несколько различных жизней борются во мне между собой, чтобы разойтись и порознь поглотить что-нибудь живое или по крайней мере разбить какой-нибудь идол!.. Не знаю. Но прости меня. Молчание. Вот твой дом. Когда я вошел сюда, ты спокойно работал. Ты выводил свои линии. Все было просто. Тебе достаточно было света этого окна. Эти четыре стены охраняли тебя.

Вирджинио. Коррадо, ты помнишь комнату, которую мы занимали с тобой, когда учились по соседству с техническим институтом на улице Сан-Пиетро?

Коррадо. Помню. Такая ли она теперь, как в наше время? Кто там живет? Кто спит на наших кроватях? Все помню хорошо. Иногда мы бывали голодны.

Вирджинио. Этот бюст Данте стоял там между твоей и моей кроватью. Мы как-то купили его у ваятеля. Как раз в этот день мы были голодны, но побороли голод, и, когда принесли бюст, комната показалась нам больше и светлей. Помнишь?

Коррадо. Да.

Вирджинио. В нескольких шагах от нас, в базилике, в глубине правого придела находился предмет нашего особого почитания.

Коррадо. Моисей.

Вирджинио. Помнишь? Почти каждый вечер, перед тем как запирали церковь, мы ходили любоваться им. Он представлялся нам в полумраке чуть ли не хищным зверем, чуть ли не богом, великим олицетворением силы воли и гордости, готовым воспрянуть, более могущественным, чем все пророки Сикстинской капеллы!

Коррадо. Ведь он прожил почти тридцать лет лицом к лицу с Микеланджело и уже не мог от него отделиться.

Вирджинио. Это верно. Помню, как в один прекрасный вечер кто-то из нас сказал: «У Микеланджело было маленькое сутулое тело, которое не в силах было удержать на своих позвонках тяжести и волнений горя, заблуждений, презрения, притеснений, возмущений и тревог стольких человеческих душ. И вот он создал себе другое тело из камня и в него влил и вдохнул все бури и волнения за тридцать лет. И его он сделал способным ударить и разбить…» Мы уверовали в этот образ и с того вечера глядели на колосса со священным трепетом.

Коррадо. Ах, кто возвратит нам те вечера, полные грусти и волнения, когда мы слагали всю нашу будущность к этим каменным коленям и когда, вернувшись в нашу убогую комнату, находили свою нищету прекрасной?

Вирджинио. Буонарроти выразил твою мысль так: «Я должен любить себя больше, чем других». К этим словам прибавляю для тебя же: «У меня нет друзей, и я их не хочу». Ты верен этому изречению.

Коррадо откинул назад голову, как бы желая скрыть свое нетерпение, но в его голосе звучит тоска и раздражение.

Коррадо. Я хотел бы уже быть погребенным там, у устья реки, под курганом. Ничего другого мне не надо.

Вирджинио. Смерть очищает нас, а жизнь оскверняет. Правда ведь? Недавно, проходя по улице, я старался отыскать наш старый дом. Он стоял полуразрушенный. Я поднял глаза к верхнему этажу — крыши не было. Я узнал внутренность нашей комнаты по клочку грязной карты, висевшему еще на уцелевших стенах. И единственным следом человеческой жизни среди отбросов и мусора было это отвратительное пятно.

Коррадо. И ты настроен грустно! Ты говоришь об этом, как о каком-то тяжелом предзнаменовании.

Вирджинио. Та же судьба ожидает и дом, где мы с тобой встретились теперь и где ожила наша дружба: он тоже предназначен к разрушению. Не пройдет и нескольких месяцев, как и он превратится в груду развалин и мусора. Ты чувствовал себя здесь в безопасности. Мы действительно в полной безопасности, и свет этого окна нам достаточно светит. Но весьма возможно, что рок уже невидимо витает вокруг нас или скрывается где-нибудь и предстанет сразу, зловещий, как само разрушение.

Коррадо. Впервые слышу я, что ты говоришь о несчастии.

Вирджинио. За себя я не боюсь. Рядом со мной есть существо, которое не только до сего дня жило моей жизнью, но которое создало мою жизнь. Как ты думаешь, откуда было мне взять сил, необходимых для воплощения моей фантазии и иллюзий? Когда я чувствую, как в тебе поднимаются твои инстинкты и болезненные стремления и как они ищут свободы, когда я вижу, что ты хотел бы раскрыть все тюрьмы, когда я замечаю во всем твоем существе ухватку хищного зверя, который отступает и подкрадывается, чтобы броситься на свою добычу, я спорю и борюсь с тобой, но я понимаю тебя, потому что ты постоянно видел столкновения и раздор среди людей, видел такую злобу и жестокость, которой трудно подыскать подходящее название, и тень лесов Дауа тебе кажется менее страшной, чем мрачные законы твоей родины. И я благодаря тебе мог бы познакомиться со всем злом и жестокостью, но природе угодно было поставить рядом со мной существо, которому доступно все более нежное и возвышенное, эти качества проявляются у него в малейшем движении и незаметно направляют меня к поэзии… Ах, она, в сущности, своим личиком, похожим на гладкую поверхность ручья, — родная сестра роды!.. Может быть, я говорил о ней, когда думал, что говорю о горных потоках.

Он замолкает, затем почти шепотом произносит имя, которое как бы само слетело с его уст и озарило ярким светом все его лицо.

Мария!

Приятель все это время сидел молча, опустив голову на руки, как бы скрывая свое волнение. Теперь он решается робко обратиться к другу с вопросом.

Коррадо. Ты был счастлив? Ты теперь счастлив?

Вирджинио. Что такое счастье? И какая ему цена? Ты думаешь, что счастье открыло мне на нее глаза? Рожденные одной матерью, мы друг друга долго не знали, робели и стеснялись один другого. И вдруг в один прекрасный день две жизни соприкоснулись, и от этого родилось неслыханное счастье! Тебе знакомо это? Пробовал ли ты когда-нибудь входить ощупью в темную комнату и искать какой-нибудь знакомый предмет, оставленный тобою тут, на столе, в шкафу, в знакомом месте? Ты ищешь, ищешь, и вдруг рука твоя касается неожиданно чего-то живого, трепещущего! Переживал ли ты что-нибудь подобное? Среди ужаса, отчаяния, стоя лицом к лицу с агонией, мы встретились, соединились и обрели наше счастье: это было у смертного одра отца, мы ясно слышали кипение воды, в которой должны были стерилизовать инструменты хирурга; гангрена, как дикий зверь, въелась в это бедное родное нам тело… Мы шептали в один голос: «Мы здесь, мы здесь…», но нам казалось, что слова эти доносились откуда-то издалека! Лицо отца было цвета соломы, уносимой ветром. Началось хлороформирование. Мы видели лишь губы, сведенные судорогой и выкрикивающие несвязные слова человека, борющегося со смертью, худая рука его имела еще достаточно сил, чтобы держать наши руки и сжимать их… Потом расставание с жизнью, последняя судорога, затем мрак, тишина, печать вечности и смерть, похожая как две капли воды на настоящую смерть, наступившую поздней, после ненужной резни… «Мы здесь! Мы здесь! Проснись!» Но он не проснулся и остался лежать бездыханным трупом.

Волнение душит его. Друг сидит недвижимо, опустив голову и закрыв лицо руками. Вирджинио снова начинает быстро говорить, слова словно жгут ему губы.

Матери нашей там не было. Она была далеко, на чужой стороне, в другом доме, связанная другими узами, потерянная для него, для нас и несчастная.

Наступило молчание. Снова меняется его голос, и дрожь пробегает по его лицу.

Вот какая ужасная действительность породила нашу верную и преданную дружбу. Я видел, как моя подруга по несчастью понемногу возвращалась к жизни и оживала как трава, затоптанная ногами. С той минуты она стала для меня воплощением всего, что есть на земле прекрасного. И произошло это не во время мира душевного, не в радости, а в горе…

Снова молчание. Он то колеблется, то торопится, то останавливается.

Она ушла недавно, чтобы исполнить печальную обязанность, как раз тогда, когда пошел первый сильный весенний дождь. В тот чужой нам дом, в далекой стране, где страдала та, которой не было с нами у смертного одра отца, вошли болезнь и нищета… Нам известно, сколько она выстрадала от человека, не стоящего ее, который даровал нам неведомого, чужого брата, вскормленного той же, что и мы, больной грудью… Ему теперь пятнадцать лет… он юноша… Сейчас он очень серьезно болен… Мария пошла отправить ему немного денег.

После последних слов, произнесенных почти шепотом, снова наступило молчание. Грусть, видимо, легла на него всей своей тяжестью. Вдруг Вирджинио встрепенулся и насторожился.

Она, вероятно, вернулась. Я слышу ее шаги.

Коррадо (внезапно вставая с места). Прощай, Вирджинио.

Вирджинио. Ты уходишь?

Коррадо. Я еще вернусь.

Вирджинио. Не хочешь поздороваться с ней?

За левой дверью слышен голос сестры.

Голос сестры. Вирджинио, ты дома? Ты один?

Вирджинио. Войди, войди, Мария. Это Коррадо.

Входит Мария. На ней суконное платье — простое, но сидящее изящно. На голове шляпа. В руках столько фиалок, сколько возможно захватить обеими руками. На ее молодом лице румянец. Дождевые капли еще сверкают на плечах, на рукавах, на юбке.

Мария. Я принесла дождь. Видишь?

Она стряхивает дождевые капли и слабо улыбается. Желая протянуть Коррадо руку, она освобождает ее, прижимая к груди букет цветов, так что они закрывают ее до подбородка.

Возьми, Вирджинио. Помоги мне. Эти фиалки я принесла тебе. Твои уже увяли.

Брат берет цветы обеими руками. Он наклоняет голову, чтобы вдохнуть аромат цветов, в это время Мария целует его в лоб.

Вирджинио. Ах какие свежие! Понюхай, Коррадо!

Он подходит к другу и подносит ему цветы.

Коррадо. Что за прелесть!

Он опускает глаза. Голос его звучит глухо, но необыкновенно возбужденно.

Где вы их нашли, Мария?

Мария. У Боргезского родника. Я сюда дошла пешком от Сан-Сильвестра. Когда я вышла, было яркое солнце. Ливень настиг меня у Понте-Систо. Я не останавливалась. Потом немного переждала дождь под портиком Санта-Марии. Там находились и рабочие, счищавшие штукатурку с фасада. Среди них был и Марко Далио, который, увидев меня, замахал руками от радости и потащил меня во внутрь храма, чтобы показать фрески, которые он сегодня открыл, сбив покрывавшую их штукатурку. В настоящую минуту он живет только своей базиликой! Он сказал мне, что, быть может, зайдет повидаться с тобой.

Она говорила быстро, оживленно, снимая с рук мокрые перчатки. Вдруг замолчала и взглянула на обоих мужчин.

Но отчего вы так бледны?

Коррадо. Мы бледны?

Мария. Да. Что случилось?

Вирджинио. Ничего. Коррадо сидел со мной, а я работал.

Коррадо. Когда вы постучали в дверь, я вставал, чтобы уходить. Дольше оставаться я уже не могу. Извините, Мария.

Мария. Не останетесь у нас пообедать?

Коррадо. Не могу. Но постараюсь зайти поздней, вечерком.

Мария. Придете непременно?

Коррадо. Да, если не очень устану.

Мария. Нет, обещайте! У нас будет и Франческо Чези. Мы сыграем вам в четыре руки Седьмую симфонию и «Кориолана».

Вирджинио. Приходи, если можешь.

Коррадо. До свидания.

Мария. Подождите, когда пройдет дождь.

Коррадо. Дождя уже нет. Смотрите: на Приорато-ди-Мальта уже солнце.

Вирджинио. Я выйду с тобой. Я провожу тебя немного до форума.

Мария. Ты уходишь?

Вирджинио. Хочешь, чтобы я остался?

Мария. Какие вы странные! Что-нибудь случилось?

Вирджинио. Да нет же, Мария.

Коррадо. Мне необходимо идти. У меня в шесть назначена встреча. До свидания.

Мария. Коррадо! Возьмите с собой вот это и вечером возвращайтесь.

Она дает ему букетик фиалок.

Коррадо. Благодарю. Прощай, Вирджинио.

Вирджинио стоит у окна, спиной к комнате. Мария делает по направлению Коррадо умоляющий и нежный жест, Коррадо уходит.

Вирджинио глядит в окно, стараясь скрыть свою скорбь, а Мария, задумчиво стоя посреди комнаты, вынимает поддерживающие ее шляпу булавки.

Вирджинио. Как красиво легла над Авентином тучка! Взгляни на Санта-Марию дель Приорато: церковь, окруженная этой золотистой вуалью, кажется сделанной из алебастра. Смотри, как ожили эти вековые дубы и кипарисы. Миндальные деревья уже отцвели, появились плоды. А вон там старички из богадельни Сан-Микеле, — несчастные, выглядывают из окон.

Сняв шляпу, Мария поправляет спустившиеся на лоб волосы, на мгновение закрывает лицо руками, потом быстрыми и легкими шагами приближается к брату и останавливается возле него, кладет руки ему на плечи и смотрит в даль.

Ты вся пропахла фиалками.

Он говорит с ней ласково как с ребенком.

Там у Албанских гор, вероятно, еще идет дождь. Видишь? Эта барка везет вино из Гаэты в главный порт. Ты помнишь, как мы провели день в Фиумичино? Как должно быть море ясно в этот час! Знаю, знаю: сестренке взгрустнулось!.. Мне надо было бы свезти ее на недельку в Анцио, погулять по берегу… Там ты скоро пришла бы в себя. Мне знакома эта тихая грусть, навеваемая переменной погодой с ее быстрой сменой дождя и солнца: после грозы яснее видно, что было в наших силах сделать и чего мы уже не сделаем никогда… Никогда…

Молодая девушка склонила к нему на плечо голову и тихо плачет. Он оглядывается и в испуге берет ее голову в руки.

Мария!

Она старается принять прежнее положение и скрыть слезы.

Мария! Ты плачешь? Что с тобой?

Мария. Ничего. Не знаю. Вот, все и прошло.

Вирджинио. Пойди. Сядь сюда.

Мария. Все прошло. Я уже не плачу.

Вирджинио. Что-то есть у тебя на сердце. Я знаю. Не время ли открыться мне? Или хочешь еще подождать? (Он ласково наклоняется к сестре) Неужели я ничем не могу помочь тебе?

Мария. Мне было очень, очень тяжело писать это письмо… Бедная мама! Мы почти примирились с мыслью, что она не наша… Теперь рана снова раскрылась. Сердце разрывается.

Вирджинио. Может быть, ты хотела бы повидаться с ней?

Мария. Где? В том доме?

Вирджинио. Хочешь я провожу тебя до Перуджи?

Мария. Ах как тяжело! Ужасно тяжело! После стольких лет! Опять увидеть, узнать ее и снова немедленно потерять…

Вирджинио. Хочешь, мы предложим ей переехать к нам жить?

Мария. Может ли она это сделать?

Вирджинио. Пусть возьмет с собой и Лоренцино.

Мария. Но… а тот, другой?

Вирджинио. Может быть, он согласится отпустить ее, если она захочет от него уйти.

Мария. Ты думаешь?

Вирджинио. Я только высказываю предположение.

Молчание.

Мария. Конечно, Вирджинио, я хотела бы, я должна была бы повидаться с ней, так как…

Она останавливается, до боли сжимает себе руки, и снова слезы брызжут из ее глаз.

Вирджинио. Мария! Что ты хочешь этим сказать? Почему ты не договариваешь всего? Ты уже не веришь старому другу. Я это вижу. Ты понемногу отдаляешься от меня.

Мария. Нет! Нет! Это неправда!

Вирджинио. Или ты слышишь в моих словах упрек и думаешь, что я не сумею с полной любовью выслушать твою исповедь?

Мария. Какую?

Она вздрагивает. Оба с трудом скрывают охватившее их волнение.

Вирджинио. Не пугайся. Ты думаешь, что, когда мы остались с тобой вдвоем и ты стала моей радостью, я, всецело отдаваясь братской любви, не предвидел втайне того, что должно было когда-нибудь случиться? Я отлично знал, что судьба не могла навсегда связать нас. Я знал, что наступит час, когда ты выберешь себе друга и я останусь в стороне…

Мария. Твой голос, однако, дрожит, и на лице у тебя страдание…

Вирджинио. Нет, Мария. Ты ошибаешься.

Он некоторое время колеблется, затем, наклоняясь к сестре, продолжает, стараясь придать твердость прерывающемуся голосу.

Ведь мне ты можешь сказать, что любишь его.

Мария. Я слышу биение твоего сердца. Не печалься! Я тебя не брошу! Я никогда с тобой не расстанусь.

Вирджинио. Что ты говоришь? Ведь я не ребенок. (Он старается улыбнуться.) Это я только могу иногда говорить с тобой как с пятилетней сестренкой. (Он ласково гладит ее по голове.) Не думай, что моя привязанность к тебе легла бы бременем на тебя. Я не хочу держать тебя в клетке или обрезать тебе крылья, ведь ты не уйдешь от меня или, по крайней мере, далеко не уйдешь… Да, конечно, я несколько волнуюсь. И ты это понимаешь. Исчезает вся прелесть моей жизни, как же мне быть равнодушным? Ты, быть может, Мария, не вполне сознаешь, чем ты стала для меня.

Мария. Я знаю только, чем ты стал для твоей Марии.

Вирджинио. Ты для меня — чистота.

Мария. Ах, не возвеличивай меня чересчур! Я начинаю робеть!

Вирджинио. Ты для меня — гармония. Мелодия, изливающаяся из-под твоих пальчиков, ничего не стоит в сравнении с той, которую производят вокруг тебя твои мысли. Ты с каждым днем расширяешь мой кругозор. Когда ты со мной, я чувствую обаяние, которое исцеляет все: тело и душу.

Мария. Ты ошибаешься, приписывая мне то, чего во мне нет. Я жалкое существо, полное заблуждений, которому суждено обмануть твои светлые надежды.

Вирджинио. Ты думаешь, что я жду от тебя жертвы? Если зовет тебя любовь — иди!

Мария. Как торжественно сказано!

Вирджинио. Скажи же мне, что ты его любишь. Ведь он мой самый дорогой друг.

Мария. Не опускай своих глаз. Я уже прочла в тайниках твоих мыслей что-то тяжелое.

Вирджинио. Ты любишь его? Всей душой?

Мария. Ты боишься моего ответа, как какого-то несчастья.

Вирджинио. Доверься мне.

Мария. Не страдай. Никто меня у тебя не отнимет. Если он твой самый близкий друг, то он такой же друг и мне. В нем нет ничего неизменного. Нам обоим хочется найти способ даровать мир этой великой мятущейся душе или по крайней мере успокоить ее на время, чтобы она не растратила всех своих сил в этой тревоге.

Вирджинио. А что же именно нам для него сделать?

Мария. Он тут сегодня долго пробыл с тобой?

Вирджинио. Да, дольше обыкновенного.

Мария. Когда я вошла, я сразу поняла, что между вами что-то произошло.

Вирджинио. Речь шла о его больном месте.

Мария. Он говорил тебе… обо мне?

Вирджинио. Нет, Мария!

Мария. Вы оба были бледны.

Вирджинио. Да, разлука для нас — острый нож.

Мария. Какая разлука?

Вирджинио. Ты не знаешь? Коррадо покидает нас.

Мария вскакивает, как бы желая оградить себя от смертельного удара.

Мария. Нет, я не знала. Это неправда.

Вирджинио. Он уезжает.

Мария. Куда?

Вирджинио. Далеко, куда его тянет давно.

Мария. Когда?

Вирджинио. Теперь же.

Потеряв самообладание, Мария волнуется и кричит в охватившем ее ужасе.

Мария. Неправда! Этого не может быть! Ты сказал это, чтобы испытать меня, чтобы все узнать! Ты хочешь узнать, люблю ли я его? Хочешь, чтобы я тебе это крикнула изо всей силы? Да! Мне жаль тебя, жаль себя. Но я люблю его, люблю всей силой души и чувств, люблю близкого, далекого, живого, мертвого — выше всего, глубже всего!.. Взгляни на меня! Теперь, когда ты все узнал, скажи, что это неправда. Не разрывай моего сердца. Помоги мне.

Так обреченный на пытку раскрывает свою душу, лишь бы палач приостановил мучения.

Вирджинио. Да! Да! Пусть будет так, как ты хочешь… Это не может быть правдой… Этого не будет… Ты сама его об этом спросишь. Он тебе ответит. Ты скоро снова увидишь его и поговоришь с ним. Это не правда, не должно быть правдой.

Мария опускается на стул.

Мария. Прости меня, мой бедный, дорогой!

Вирджинио. Мария! Мария! Обо мне не заботься и меня не жалей. Видишь, я спокойно готов на все. Готов даже встретить вместе новое горе? Я не забуду, что узнал тебя у смертного одра.

Сестра вздрагивает.

Мария. Что, смерть опять возле нас? Мороз пробежал по всему моему телу. Ты сказал: смерть.

Вирджинио. Но что мы за безумцы? И почему у нас на душе так тяжко? Подойди к окну. Солнце еще светит. Почему же мы с тобой в таком состоянии? Не потому ли, что в наш дом вошло самое драгоценное благо жизни! Ты любишь — значит ты цветешь. Я же буду любоваться твоим расцветом. Ты сильна и чиста. Ты можешь стать подругой героя. Я в целости сохранил тебя для достойного тебя.

Мария подняла к нему прояснившиеся взоры.

Мария. Ах! Твой милый голос! Он прямо вырывается из сердца. Я уже думала было, что больше не услышу его таким, до этого ты говорил совсем не своим голосом.

Вирджинио. Подойди к окну. Солнце ради тебя замедлило свой путь. Посмотри.

Мария. И быть может… быть может, я этот голос слышу в последний раз.

Вирджинио. Ты опять бредишь?

Опять какая-то тень ложится на ее лицо.

Мария. Слова твои проникли в самую глубь моей души, и я сохраню их на память о том, что была Мария, с которой ты говорил так тепло и ласково.

Вирджинио. Ты бредишь.

Мария. Прости, прости меня. Тяжело вырвать у себя из сердца собственными руками брата. Я не все сказала тебе и теперь уже не могу молчать.

Вирджинио. Одного ты мне еще не сказала, и это я хочу знать. Скажи, он любит тебя?

Мария. Да, да, он любит… Ты этого не знаешь? Не замечал? Скажи!

За дверью слышен голос пришедшего приятеля.

Голос Марко Далио. Вирджинио! Вирджинио! Можно войти?

Мария встает, потом снова садится. Вирджинио смотрит на нее, берет ее руку и ласково пожимает, затем направляется к двери.

Вирджинио. Войди! Войди, Марко.

Входят архитектор Марко Далио и врач Джиованни Конти.

Марко Далио. Мы на минутку заглянули к тебе. Ты еще не кончил заниматься?

Вирджинио. Нет, кончил.

Джиованни Конти. Как поживаете, Мария?

Мария. Неважно, доктор.

Джиованни. У вас руки холодные и нет обычного хорошего вида.

Мария. Я, кажется, сегодня немного утомилась.

Марко. Она пешком пришла от Сан-Сильвестро. Я видел ее в Космедине: она бежала под проливным дождем с руками, полными фиалок.

Джиованни. Действительно, какой у вас от этих фиалок чудесный запах, в особенности после госпиталя!

Мария. Только что вспомнила, что я еще не сняла с себя мокрого платья.

Марко. Нет! Не убегайте от нас!

Джиованни. Что это за новая мода бродить с утра до вечера?

Мария. Совсем не новая. Спросите у брата. В Анцио мы делали десятки миль каждый день.

Джиованни. Не по каменным ли мостовым?

Мария. Конечно!

Марко. Вирджинио, а рассказала тебе сестра о моих открытиях?

Вирджинио. Да! Я вижу, что ты сияешь.

Марко. Теперь мне известно, что церковь папы Калликста вся покрыта живописью: это прямо «библия бедных». Я докажу теперь существование в двенадцатом столетии римской школы.

Мария. Прошу простить. Мне становится холодно от мокрого платья, пойду переоденусь, но обещаю вернуться.

Джиованни. Наверное?

Мария. Да, через несколько минут.

Марко. Мы долго не пробудем. Уже поздно.

Джиованни. У меня для вас есть кое-что.

Мария. Что такое?

Джиованни. Книжечка сестры Цецилии.

Мария. Дайте.

Джиованни. Дам, когда вернетесь.

Она улыбается и рукой приветствует остающихся.

Мария. Вернусь! Обещаю!

Она берет со стола шляпу, перчатки и выходит в дверь налево. Мужчины все трое провожают ее взорами.

Марко. Какое обаяние она производит на тех, кто ее знает! Понимаю, Вирджинио, твою нежность к ней, вечную заботу! Видя ее красоту, ее нежную женственность, невольно боишься, чтобы что-нибудь или кто-нибудь не причинил ей огорчения. Мы с Джиованни твои соперники в братской любви к ней.

Джиованни. Что с ней? Почему она так мрачна?

Вирджинио. Мы получили дурные вести из Перуджии. Мысль о матери снова волнует ее. Ей тяжело думать, что она несчастна. Хотелось бы помочь ей, а чувствуешь себя чужим.

Джиованни. Ах! Чем больше горя мы видим от родного, близкого нам существа, тем дороже оно нам.

Марко. Это верно. Я весь день работаю над тем, чтобы вдохнуть жизнь в мертвый камень, доктор целые часы проводит в госпитале, стараясь лечить неизлечимые недуги старости, а что заставляет нас каждый вечер после наших занятий взбираться на твою лестницу? Желание отогреть душу у дружеского очага, помогающего нам переносить тяжесть домашней жизни. Мы можем иногда и надоесть. Но мы здесь находим отдых и сердца наши оживают здесь. Мы тут встречаем, ты это знаешь, идеальную сестру. Мы с каждым днем сходимся с тобой ближе, чтобы иметь право больше и больше любить ее. Мы тут отогреваемся, вдыхаем в себя иллюзию семейной чистоты, которой не знаем у себя дома.

Вирджинио. Друг мой, ты очень добр.

Наступило молчание. Каждый из друзей поглощен своими думами. Надвигаются сумерки. В комнате темнеет.

Марко. Я встретил Коррадо Брандо, он шел отсюда?

Вирджинио. Да.

Марко. Он не заметил меня, он весь был погружен в свои мысли. Он шел быстрыми, большими шагами. Я даже не пытался остановить его, только подумал: «Кто же его остановит?» Потом мне пришли вдруг в голову слова, которые могли бы быть его ответом: «Куда бегу? Я бегу за богом, тенью которого я являюсь».

Вирджинио. Он страдает религиозной манией.

Марко. Затем я увидел паром, который перевозил через Тибр доктора из госпиталя св. Михаила в убежище на противоположный берег. Признаюсь, что эти две встречи заставили меня позабыть об римской гладкой кладке в храме Цереры. Твой Харон, дорогой Джиованни, не знает символического значения монеты в десять сантимов, которую ты каждый вечер даешь ему за переправу.

Джиованни. Странный человек этот старый Патрика.

Марко. Его зовут Патрика?

Джиованни. Так все зовут его по ту сторону Тибра, но может быть, у него и нет имени, как нет возраста. Он говорит, что родился в Лунгарстаге, но, с тех пор как я себя помню, я не помню того времени, когда бы на мой зов он не катил с противоположного берега точно сорвавшаяся глыба земли. Ты его хорошо разглядел? Лица у него нет: вместо лица у него полусгнившая от сырости маска. Глаза его выцвели, они, вероятно, видели, как воздвигался мост Эмилио и сооружался Большой канал. Сколько он перевез жалких человеческих тел теми же движениями, за ту же плату! Меня он сегодня перевез в обитель, а одного моего коллегу в тюрьму.

Марко. Кого?

Джиованни. Хирурга Симоне Сутри. Он тоже стал клиентом Харона.

Марко. Каким образом?

Джиованни. Его арестовали сегодня после полудня.

Марко. За что?

Джиованни. Его обвиняют в том, что он убил своего дядю, того деревенского торгаша, ростовщика и картежника Сутри, который на днях был найден мертвым дома на улице Грегориана…

Вирджинио, сидевший до этого времени задумчивым, вздрагивает и поднимает голову.

Марко. Во время оно я знавал его тоже — увы! — слишком хорошо.

Джиованни. Так как у него была болезнь сердца, сначала предположили, что он умер внезапно естественной смертью. Но при дальнейшем расследовании некоторые знаки насилия на теле покойного и обнаруженная у него кража привели к заключению об убийстве, исполненном весьма ловко.

Вирджинио, бледный, делает несколько шагов по направлению к окошку, потом поворачивается.

Вирджинио. Как было совершено убийство?

Джиованни. Путем сжатия сонной артерии железными пальцами.

Наступило молчание. В голосе Вирджинио чувствуется внутреннее волнение.

Вирджинио. Ты знал его, Марко?

Марко. Немного.

Вирджинио. Кажется и я… вспоминаю его… Я, вероятно, видел его… Лысый, с большой отвисшей губой…

Марко. Да, отталкивающий рот, который не забудешь никогда.

Вирджинио старается побороть свое волнение.

Вирджинио. А Симоне Сутри…

Джиованни. Он рыжий, веснушчатый, с жесткими усами, торчащими как щетка, высокий, костлявый, в прошлый четверг он возле Сан-Галликанской часовни разговаривал со мной… Не помнишь?

Вирджинио. Да. Помню… И ты думаешь…

Джиованни. Он таил смертельную ненависть к дядюшке. Это я знаю. Ростовщик не только никогда не хотел помочь ему, не только поставил в необходимость зарабатывать себе пропитание трудом, но даже, по его рассказам, надул его при помощи какого-то подвоха в завещании…

Марко. Ну, оставим в покое этого пассажира Патрика. Пойдем. Сегодня что-то спокойный приют лишен мира и тишины. Вирджинио, может быть, желает остаться один.

Вирджинио несколько еще взволнован, но понемногу приходит в себя.

Вирджинио. Нет. Почему?

Джиованни. Сестрица обещала вернуться… Подождем ее еще немного.

Вирджинио. Я позову ее.

Он быстрыми шагами направляется к двери налево.

Джиованни. А если ей нездоровится…

Марко. Оставь ей книжку и пойдем.

Вирджинио. Она сейчас придет.

Пока он выходит, остававшиеся вдвоем приятели переглядываются. Доктор вынул из кармана маленькую книжку, переплетенную в кожу бурого цвета. Марко Далио заговорил, понизив голос.

Марко. Джиованни, что случилось? Что это за книга?

Джиованни. Письма Фео Белкари дочери-монашке: «Духовное поле» и «Благовещение Пресвятой Девы» — книги религиозного содержания.

Марко. Позволь взглянуть.

Джиованни. Я принес сочинение, которое ей понравится. Я взял его у сестры.

Марко раскрыл книжку и читает надпись на первой странице.

Марко. «Эта книга принадлежит сестре Цецилии из Костасоле. Кто возьмет ее для чтения, должен вернуть».

Джиованни. Там есть и рецепт для исцеления души.

Марко. Увы, я боюсь, что все это ни к чему… Джиованни! Разве ты не чувствуешь, что что-то для нас приходит к концу? Мы можем уже с грустью сказать: «Помнишь? Покойная, тихая комната, Сабина приносит зеленую лампу, с улицы не доносится ни малейшего шума, только временами с Авентина слышится пение соловья, а иногда шум проходящего по Тибру пароходика, плечи играющей временами вздрагивают, молчание вокруг, когда раздается Бетховен…»

В дверях появляется молодая девушка в длинном капоте, делающем ее еще выше и стройнее. На лице — болезненная улыбка, веки часто поднимаются и опускаются, в глазах горит скорбь.

Мария. Вот и я. Разве я не скоро пришла? А вы уже уходите?

Джиованни. Да. Поздно, но хотели дождаться вас, чтобы проститься.

Она говорит голосом, полным теплой нежности. Оба приятеля глядят на нее с выражением робкого обожания.

Мария. Что говорил Далио о Бетховене?

Марко. Я вспоминал чудные вечера минувшей весны.

Мария. Я вам опять предоставлю возможность послушать музыку, но не ту, что тогда. А где книга?

Джиованни. Вот она.

Мария берет ее почти с детской поспешностью и сжимает в руках.

Мария. Какие живые слова! Увядшие, но живые. Сестра Цецилия всегда носит ее с собой?

Джиованни. Есть помеченная страница.

Он указывает страницу.

Мария. Это? (Она читает, уже не улыбаясь, а с выражением серьезности.) «…так как за много лет до смерти она все плакала, ее спросили, почему она плачет, она отвечала: „Плачу потому, что не оценила любви и перестала любить ее“».

Марко. Глубокие слова для неба и для земли.

Вирджинио во время чтения снова вошел в комнату.

Мария. Вы мне ее на один вечер оставляете?

Джиованни. Да. Завтра я возьму ее у вас.

Мария. Благодарю.

Джиованни. Будьте здоровы. Покойной ночи.

Мария. Прощайте. (Она обоим приятелям жмет руки.) Прощайте, Далио.

Марко. Если завтра утром вам случится быть возле Санта-Марии, не забудьте взглянуть на брата Марко.

Вирджинио, стоя на пороге, зовет служанку.

Вирджинио. Сабина!

Джиованни. Завтра увидимся, Вирджинио. Если я тебе понадоблюсь, ты знаешь, где меня искать.

Оба приятеля уходят. Брат и сестра остаются одни. Выражение скрытности и сдержанности понемногу тает. Их черты во всей наготе выражают их душевное волнение.

Вирджинио. Почему ты простилась с нашими бедными друзьями таким тоном, как будто это было в последний раз?

Мария. Потому что добрая, честная подруга, которую они во мне любили, та Мария, которая их утешала, существо невинное, которое они по твоему примеру называли сестренкой, в последний раз пожала им руки и в последний раз, полная грусти, принимала их братскую ласку.

Вирджинио. Мария! Мария! Я перестаю понимать, что случилось и что ты говоришь. Вдруг ночь окутала меня, мне кажется, что я снова ребенок и боюсь воображаемых чудовищ, обитающих во мраке ночи… Потерпи. Дай опомниться, убедиться, что я твердо стою на полу моей комнаты, окруженный этими четырьмя стенами… Да, я вот… здесь. Я попытаюсь понять тебя. Ты простилась, ты упомянула о последнем прощании. Так скажи же, кто должен исчезнуть, умереть? Что значат твои слова? Объясни мне.

Мария. Да! Что-то во мне умирает или, вернее, уже умерло.

Вирджинио. Что же именно?

Мария. Что-то, что ты ставил выше своей жизни и что твои друзья любили во мне…

Вирджинио. Говори же!

Мария. Моя чистота.

Она выговорила это вполголоса, опустив глаза. Брат глядит на нее недоумевающе.

Вирджинио. Бедная Мария! Ты все мучаешься! Но ведь никто не винит тебя в том, что ты поддалась расцвету своей молодости, все равно как никому в голову не придет обвинять распускающуюся весну и зацветающее дерево. Понятно, в этих преданных друзьях, которые догадываются, есть некоторое чувство грусти. Но ты не можешь не понять этого и не простить им. Ты была вроде утреннего воздуха: всякий пил из источника бодрости. Теперь ты вся для одного, а остальным кажется несправедливым, что тебя отняли у них. Это свойственно людям, сестра. Да, почему же ты смотришь на меня такими страдальческими глазами?

Мария. Ты не понял. Ах, как ты далек от истины! Я знаю, что я сама убиваю себя в твоем сердце, но упорство твоей веры в меня увеличивает мое мучение. Недостаточно одного удара! Приходится его повторять! Ах, братец, сколько мужества надо мне.

Вирджинио. Ты хочешь сказать…

Мария. Один только раз, но… я вся… отдалась ему.

Вирджинио. Ты! Ты! Мария!

Кажется, что сразу все на свете для него изменилось. Он говорит про себя, как будто из далекой пустыни.

Значит, больше ничего нет! Все кончено! Все рушится! Никто не может спастись от ужаса и позора. (Его лицо выражает скорбь.) Я отдавал все, что во мне было лучшего, всегда, не щадя себя, веруя… надеясь. А в результате в руках у меня фальшивая монета! Так платит мне самый дорогой друг! А потом?

Он не ждет ответа. Он ищет поддержки в себе самом. Но сестра после признания замкнулась в гордой грусти. Кажется, что она готова принять на себя защиту чего-то наперекор всему.

Мария. Я знала, я знаю. Я погубила тебя и себя. Все сразу изменилось. Ты в одно мгновение отнимаешь у меня то, что в продолжение десяти лет дарил мне. Ты отрекаешься от меня…

Вирджинио. О, нет!

Мария. Ты уже в тайниках души изменил мне. Я уже стала для тебя другой: я маленькая, ничтожная вещь.

Вирджинио. О, нет! Видишь, я не могу возмущаться. Если я шатаюсь под тяжестью навалившегося на меня горя и если из моих уст вырвалось недоброе слово — прости меня. Ты, может быть, более меня несчастна.

Мария. Это правда. Но я себя не оправдываю и не хочу смягчать того, что я сделала. Надо, чтобы ты знал также, что тут не было ни тени насилия, ни низости… Он чист перед тобой. Тут только — безграничная любовь и свободный дар.

Вирджинио борется с народившейся у него мыслью, он колеблется, ему стыдно, наконец, из побледневших губ вырвалось слово.

Вирджинио. Когда? (Он сожалеет о сказанном, видя, как вспыхнула несчастная сестра.) Ах, прости меня! Теперь мой голос, даже если он дрожит, если он еле слышен, может показаться жестким твоему бедному сердцу. Я не могу задать вопрос, не причиняя боли. Ты не можешь отвечать мне, не отвернувшись. Только один человек должен был бы теперь быть возле тебя, сжимать тебя в своих объятиях, шептать тебе, знать все твое горе, но он далеко — это твоя мать. Позови ее.

Мария. Да, я ее позову!

Он опять колеблется, но непреодолимая потребность знать все возбуждает его, чтобы возродилось в нем новое чувство, он должен заглушить в душе своей последний остаток сомнения.

Вирджинио. Прости меня, Мария, если мое сердце жаждет света среди наступившего мрака. Я ничего не спрошу у тебя такого, что могло бы оскорбить тебя. Ты только скажи мне: в тот день в феврале, в тот чудный солнечный день, когда мы с тобой взбирались на Челио, увидели в цвету первое миндальное дерево и остановились в Сан-Саба, потом вышли в сад, сели под апельсинные деревья и ничего не говорили, потому что нам достаточно было сидеть так вдвоем, чтобы чувствовать себя счастливыми, когда мне казалось, что твоя жизнь сливается с моей, скажи, в тот день… это уже произошло?

Мария. Да.

Видимо, он еще надеется, потому что искренний и твердый ответ так поразил его.

Вирджинио. Неужели? Однако, когда я в то время глядел прямо в зрачки твоих глаз, мне казалось, что я вижу тебя насквозь. Какую чистоту я видел в тебе! Ты всегда была кристальной чистоты. Я всегда с гордостью называл тебя в душе своей: «Товарищ, мой добрый товарищ…» Я сознавал, сколько в тебе было честности, прямоты, верности, видел мужество в форме твоего рта, в обрисовке твоего белого лба, увенчанного густыми волосами.

Мария. Сколько во мне силы, что я могу еще переносить твои страдания! Смотри, мои глаза сухи.

Вирджинио. Я не оттого страдаю, что ты обманула меня, а оттого, что я потерял веру в тебя.

Мария. Ты так скоро осудил меня!

Вирджинио. Нет! Нет! Я не обвиняю. Прости, что я не умел заглушить в себе криков моего горя. Ты даешь мне пример. Твои глаза сухи. Не бойся: ты не потеряешь меня. Я останусь твоим другом. Я не хочу дальше рыться в прошлом, с меня довольно узнать, что ты в опасности, чтобы моя нежность к тебе проявилась вновь, чтобы с новой силой разгорелась моя любовь к тебе, ставшей для меня иной и новой. Ты нуждаешься в помощи. Рассчитывай на меня теперь и всегда. Я готов защищать тебя.

Мария. Против кого? Разве я кого-нибудь боюсь?

Вирджинио. Ты нуждаешься в защите, бедное одинокое существо, я думаю, что ты слепа и одинока…

Мария. Я не одинока и не слепа. Я люблю.

Вирджинио. А что же он с тобой сделал? Только что здесь у меня он горел лишь одной горячкой, был взволнован лишь одним бредом: думал только о том, чтобы уехать далеко и все, все кинуть.

Мария. Нет! Не верь ему. Это неправда. Ты его не знаешь. Он был в состоянии невменяемости, когда его неудовлетворенная сила делает его почти безумным…

Вирджинио. О, бедная! Бедная! Ты заблуждаешься. Его безумие таково, что не мешает ему все ясно сознавать. Для него ничто не свято, все дозволено. Он переступит через тебя, через меня, через всех. Мы для него — препятствие, не стоящее тюка сушеного мяса, навьюченного на спину верблюда.

Мария. Ты оскорбляешь, уродуешь, уничтожаешь его. А он был твоим лучшим другом…

Она встает. Голос ее звучит сильно и жестоко.

Вирджинио. Если бы ты знала, какая мысль недавно вдруг промелькнула у меня при свете солнца!

Мария. Что такое? Ты дрожишь от злобы. Мы уже не можем быть к нему справедливыми. Ты уже словами мстишь ему, стараешься уязвить его… Скажи, чтобы я уходила, прогони меня отсюда, но не заставляй меня выслушивать то, чего я не хочу слушать… Ты заблуждаешься, обида ослепляет тебя. Его рука надежна — это рука доброго друга: я это испытала и уверена, что, пока будет необходимо, он останется со мной…

Вирджинио. О, бедная!

Мария. Да, да, Вирджинио! Когда он узнает…

Она остановилась, и бледное лицо ее темнеет, из груди вырывается глубокий вздох.

Вирджинио. Когда узнает — что?

Мария. Что я уже ношу в себе новую жизнь…

ВТОРОЙ ЭПИЗОД

Комната, обитая грубым холстом, в доме Коррадо Брандо, расположенном между стеной Сервия и форумом Траяна. По стенам вокруг черепов слонов и антилоп висит в виде трофеев оружие негритянских народов, разбросанных вдоль малоисследованных рек, орошающих земли от долины Чэби Гурар Ганана, большие изогнутые ножи сидамов, копья боранов с наконечниками в форме лаврового листа, щиты гурров из кожи жирафов, луки губаинов с тройным изгибом, колчаны, наполненные стрелами с подвижными наконечниками, банановые шнуры для связывания пленных, трубы из ориксовых рогов, колокольчики: из раковин — для козлят и из дерева — для верблюдов, полукруглые подставки для поддерживания жирных затылков лежащих воинов, водоносы из пальмового дерева, хлысты из кожи гиппопотамов, до крови бичевавшие спины рабов. В средней стене закрытая дверь, налево — окно. На низком диване раскинута львиная шкура, вместо подушек на нем лежат мешки племени Булулта, сделанные из растительной ткани и окрашенные в черный и желтый цвета. На столе разложены охотничьи винтовки, револьверы большого калибра в кобурах, сумки с патронами — словом, целая батарея, уже испробованная по дороге между Перберой и Бардеру, теперь вычищенная и приведенная в порядок Посреди комнаты на ковре рядом с кучкой книг стоит окованный железом сундук, перевязанный веревкой и сохранивший на себе следы перенесенных трудностей, сколько раз, бывало, его спускали в трюм, подвергали всем неприятностям морской качки, бросали безжалостно в люк, привязывали веревками на спины вьючных животных, таскали по чужой, неведомой стране, вносили на временные квартиры и выносили оттуда, несмотря на это, он все-таки вернулся на родину, хотя и со следами далеких скитаний, с впитавшимся в него ароматом юга.

Мария Веста вошла, по-видимому, недавно, она стоит, не сняв еще шляпки, с опущенной на лицо вуалью. Держа в руках распечатанное письмо, она говорит со стоящим перед ней возле стола с оружием Коррадо Брандо. Сначала она говорит нерешительно, робко, с покорной кротостью, с трудом, скрывая волнение страсти. Он не глядит на нее.

Мария. Друг мой, я не поняла! Друг мой дорогой, простите меня! Я пришла сюда не плакать и жаловаться, нет… Но, право, я не могла ничего понять, что здесь написано… Вы писали это? Ваша рука? Еще раньше сердце мое отказалось поверить этому, а потом не поверили и глаза… Зачем вам нужно было писать мне, когда вы могли переговорить со мной лично? О, милый друг, быть может, это оттого, что я иногда не слушалась вас? Оттого что не всегда вы могли убедить меня? Но когда? Скажите, я такого случая не помню. Если вы скажете, я, как всегда, во всем вам поверю, всего послушаюсь. Но я не понимаю, что должны означать написанные здесь слова… Мне надо слышать об этом из дорогих для меня уст… Письмо я кладу сюда. Допустим, что оно не распечатано. (Она иногда прерывает свою речь, как бы ожидая, что он что-нибудь скажет.) Но ты не крикнул, что это письмо не твое. В таком случае… (Она подавляет вздох, и голос ее становится мягче.) В таком случае, раньше чем ставить его здесь, рядом с твоим оружием, я поцелую его. Вот так. (Она целует письмо и кладет его на приклад штуцера.) Я готова. Говори, что мне делать. Жить? Умереть? Вот я. (При этих словах она поднимает вуаль. Он взглядывает на нее, ее лицо заливает краска.)

Коррадо. Надо быть твердой, Мария. Я писал тебе, потому что боялся, что не хватит сил высказать.

Мария. Ты хочешь, чтобы я была твердой? Я буду, я буду тверже мира и судьбы, если ты требуешь этого от меня во имя моей любви. За себя не бойся. Какая страшная в тебе сила, если ты мог сделать то, что сделал!

Коррадо. Я повинуюсь необходимости, которой никогда от тебя не скрывал.

Мария. Да, это верно. И разве не за то я любила тебя и люблю теперь? Я принадлежу тебе, но не ты мне. Таково было условие. Я это знаю. И принимаю. Но не хорошо, что ты несправедлив ко мне.

Коррадо. Несправедлив?

Мария. В более счастливые времена мне было ужасно трудно стать лучше: мне не под силу было подняться до тебя! Я постоянно твердила себе: если есть способ принадлежать ему более полно, я найду его. Когда твоя страсть к далеким странствованиям сильней смущала мою нежную любовь к тебе, я говорила себе: «Есть ли способ любить его так, чтобы разлука с ним не была для меня медленной смертью!» Я перевернула всю свою жизнь от начала и до конца, с каждым днем стараясь дать тебе нечто более значительное, лучшее. А ты теперь так оскорбительно прощаешься со мной!

Коррадо. Мария! Мария! Перед всем на свете я могу устоять, только не перед твоим голосом и слезами.

Мария. Я не плачу.

Коррадо. Я не могу устоять перед твоей скорбью, которая дрожит на твоем лице, перед твоими устами, на которые я не могу глядеть без того, чтобы не поколебалось мое решение. Я должен уехать. На этот раз меня понуждает уехать не только мое всегдашнее влечение, но необходимость, граничащая с неизбежностью, я сжег все свои корабли, и часы той моей жизни, которая тебе знакома, остановились, — я не знаю, пробьют ли они вновь. Но если ты цепляешься за меня, если связываешь мне руки…

Мария. Нет! Нет! Я не цепляюсь за тебя, я не становлюсь тебе поперек дороги, не заслоню тебе жизнь… Взгляни на меня. Я дрожу не от подавленных рыданий, а от стыда за нанесенную мне обиду. Ах, как смертельно больно то, что никакая, даже самая сильная любовь не может избавить нас от подозрений и презрения мужчины и что то, что для нас всегда бывает результатом опьянения страсти или страданием, в конце концов становится бременем и гибелью! Я прочла в твоих глазах выражение отчаянной обороны.

Коррадо. Нет! Ты ошибаешься!

Мария. Ты как-то рассказывал мне о нападении на тебя львицы, как она после твоего неудачного выстрела хотела броситься на тебя. Позади тебя стоял твой слуга Руду, который дал тебе заряженный штуцер для второго выстрела, и ты убил ее. Так тебе должно быть понятно поведение возлюбленной после первой угрозы. Борьба сердец жестока не менее, чем охота. Ты ранил меня этим письмом, которое лежит тут, на оружии, и вот я уже насторожилась и встала перед тобой. Ах, Коррадо, когда ты поднял глаза, я увидела в них что-то решительное и неумолимое. Ты в это мгновение подумал: «Надо нанести ей вторичный удар, но уже без промаху, чтобы перешагнуть через нее».

Коррадо. Молчи! Молчи! Ты с ума сошла!

Мария. Да, сошла с ума. Я ранена, но не хочу нападать. Говорю тебе о любви, потому что еще никогда не договаривала до конца. До сего дня мне не удавалось вложить в свой голос всей своей любви, сложить к ногам твоим всю свою жизнь. Сегодня я больше, чем просто возлюбленная, сегодня я такая, какой ты желал видеть меня. Когда я впервые увидела тебя, ты меня не заметил. Ты был погружен в свои мысли, и я прочла на твоем лице заботу и задумчивость, которых не могу забыть. С той минуты я полюбила тебя, одинокого и далекого от действительности. Когда-то ты приучил себя, свою команду к голоду и жажде, так приучил ты мое сердце к вечной угрозе. Не проходило вечера в самую счастливую для меня пору, чтобы я не предостерегала себя от несчастья, которого я не могла не ждать от тебя в будущем. В конце каждого самого сладкого для меня дня я твердила себе: «Готовься!» Прощаясь со мной, ты обыкновенно целовал меня крепче, чем когда здоровался. И я каждый раз думала: «О, как крепко он поцелует меня, когда ему придется уехать, или когда я буду умирать!» Ах как сильна та любовь, которая не ждет ничего, кроме такого поцелуя, и которая никогда его не забывает! Разве я могла приготовиться больше. Заслужила же я наконец того, чтобы ты сказал: «Час пробил», глядя мне прямо в глаза. Горе мое стало бы моей гордостью, и я твердым шагом, с сухими глазами проводила бы тебя до самого мола. А ты… прости, прости меня, но дай хоть раз высказаться сердцу… ты почти предательски выпускаешь свой заряд в мои крылья! Ты видишь во мне только грубое тело с руками, готовыми схватить и задержать тебя…

Коррадо делает шаг по направлению к ней, как бы желая помешать ей продолжать.

Коррадо. Мария! Мария!

Мария. Ты отстраняешь меня этим второпях написанным и непонятным письмом, кажется, что ты собираешься бежать куда-то.

Он побледнел, сильное волнение отражается на его лице.

Коррадо. Что ты сказала? Я собираюсь бежать!

Ужас охватывает молодую женщину при виде его бледности. Она протягивает к нему руки. Поток слов душит ее.

Мария. Нет, нет, Коррадо! Я не знаю, что говорю! Я с ума сошла! Я малодушна! Делай со мной, что хочешь. Это письмо, ведь я целовала его. Оно твое, оно для меня святое.

Коррадо. Нет, ты права. Да это верно, кажется, будто я действительно собираюсь бежать. Я слишком тороплюсь. Не думаешь ли ты, что мне необходимо очиститься в море? Может быть, я хочу обратить позорный поступок в славный подвиг? Ты ничего не знаешь?

Мария. Не говори так со мной! Если я оскорбила тебя, не наказывай меня. Умоляю, прости меня. Вот я опять так же покорна, как когда я вошла. Я хочу только служить тебе, помочь твоему слуге. Все ли готово? Не надо ли чего-нибудь сделать для тебя? Нет ли для меня какого-нибудь дела? Вот не закрыт еще ящик, вот книги.

Она наклоняется к книгам, готовая приняться за дело. Он на мгновение задумывается и приходит в себя. Голос его снова тверд.

Коррадо. Оставь. Не утомляй, не утруждай себя. Встань. Время еще есть.

Мария. Ах! Позволь мне хоть уложить твои книги, перебрать их одну за другой, чтобы ты вспоминал про это, когда будешь раскрывать их. Дела и подвиги Александра Великого, Данте, Геродота, Одиссея, стихотворения и письма Микеланджело.

Желая скрыть волнение, она нагибается, берет книги и вполголоса читает названия на корешках.

Коррадо. Оставь, Мария. Встань. Поспею, поди, сядь со мной.

Он склоняется к ней и берет ее за руку, желая поднять ее. Она оставляет книги, оборачивается, берет руку друга и страстно прижимается к ней губами. Она встает.

Мария. Ах! Почему ты вдруг стал так нежен?

Она глядит ему прямо в глаза и вдруг начинает плакать.

Коррадо. Мария!

Слезы сразу прекратились.

Мария. Что ты сделал?

Коррадо. О чем ты спрашиваешь? Почему?

Мария. Я никогда не видала на лице мужчины столько скорби. Ах, я никогда не видала тебя таким! Ты как будто опустился в пропасть и снова вышел из нее. В твоей голове промелькнула какая-то мысль и омрачила тебя. Что за мысль? Я что-то чувствую, но не вполне понимаю. Скажи мне!

Коррадо. Не мучься, дорогая моя. Я прогоню с твоих утомленных глаз зловещие грезы.

Он привлекает ее к себе и касается ее век губами, пытаясь улыбнуться.

Мария. Когда ты опускаешь мои веки, я лучше вижу в глубине моей души.

Коррадо. Что ты видишь?

Мария. Это началось вчера.

Коррадо. Что именно?

Она прижимается к его груди и говорит ему с таинственным волнением в голосе.

Мария. Когда я вчера выходила, я почувствовала, что наступила весна. В руках моих были первые фиалки, я вся промокла от мартовского дождя и не знаю, почему, мое сердце билось как-то особенно. А когда я, войдя в комнату, увидела, что ты прощаешься с братом, я сразу почувствовала, что день обрывается и падает, как что-то тяжелое, что падает глубоко и уже никогда больше не вернется. Каждый день уходит, знаю, но этот уходит как-то особенно. И ты, и брат показались мне, как бы сказать, старше. Казалось, что сразу как будто из-под земли выползла какая-то осень. И когда я протянула тебе букетик фиалок, я видела, как его брала твоя рука, а не сам ты, ты уже погрузился во мрак И когда брат заговорил со мной о солнце на Авентине, я не могла удержаться от слез.

Он, взволнованный, прижимает ее к груди.

Коррадо. Ты плакала? А что тогда сказал тебе брат?

Она прижимается головой к нему.

Не отвечаешь?

Мария. Я прислушиваюсь к биению твоего сердца. Оно сильно бьется.

Коррадо. Что он сказал тебе?

Мария. Разве мой брат не брат также и тебе?

Коррадо. Да, Мария.

Мария. Разве ты ему не дороже всего на свете?

Коррадо. Он мне дорог.

Мария. С раннего детства, наяву и во сне, один для другого, один достойный другого. Разве не правда?

Коррадо. Ну, так что же?

Мария. Разве он не должен знать всю правду?

Коррадо. Ты сказала ему?

Она прячет свое лицо на его груди.

Мария. Да.

Коррадо. Все?

Мария. Все. (Она чувствует слабое движение, как будто он хочет оттолкнуть ее.) Нет, не отталкивай меня!

Коррадо. Я не отталкиваю.

Мария. Я почувствовала, как ты невольно сделал это. Ты опять не доверяешь мне!

Коррадо. Нет, Мария.

Мария. Не оскорбляй меня больше! Не думай, что я хочу быть тебе в тягость! Я открылась брату, потому что не могла дальше жить во лжи. Это была исповедь свободного сердца свободному сердцу, я не склоняла головы, я говорила это не для того, чтобы искать помощи или совета, но чтобы приготовить для своей любви большее одиночество, чтобы принести для тебя высшую жертву, чтобы пожертвовать ради тебя своим тихим очагом. Ты понимаешь меня? И сразу пятно вины показалось мне чистой невинностью. Все стало просто и легко. Я теперь стою с тобой на грани пустыни, вся моя прежняя жизнь представляется мне пылинкой и покрытой пеплом дорогой, по которой я шла, заплутавшись, блуждая, пока не встретилась с тобой. Мой дух будет витать в твоей походной палатке. Я могу взирать на открытые тобой звезды. Я узнаю в себе твой род. Как ты, я буду петь среди мучений. Все, чего ты ни потребуешь от меня, я буду исполнять, кроме одного: любить тебя сильнее — этого я не умею.

Он горячо прижимает ее к сердцу.

Коррадо. О! Ты моя, моя! Слишком поздно я узнал тебя! Слишком поздно полюбил! Из каких глубин вознеслась до твоих уст эта песнь? Я искал в ее мелодии тот образ, который сейчас вижу перед собой. Что мне дано было так ясно услышать и понять ее, это, пожалуй, последний дар судьбы. Я думал, что уже никогда ничего не услышу, кроме какого-то зловещего гула. Такое наслаждение выпадает лишь на долю того, кто уходит безвозвратно.

Она все плотнее прижимается к нему.

Мария. Любовь моя, единственная моя любовь, почему ты говоришь о смерти, говоря о победе?

Коррадо. Я не знаю, дорогая, не знаю, к чему я ближе — к смерти или к победе, но я чувствую над собой тень какого-то крыла — и, несомненно, чем бы это ни оказалось, это конец моему опьянению. Перед глазами у меня всегда стояла беспредельная ширь океана, и мне всегда чудилось, что я стану героем. Вдруг все это исчезло. Ты, кажется, стала для меня последней далекой страной. Шел я к тебе с головокружительной, одуряющей быстротой. Разве могут ноги уйти дальше цели, поставленной душой. Мария, Мария! Ты одна понимаешь меня. Ты знаешь, что если я и ищу неизведанных путей, то делаю это, чтобы с себя же самого сорвать завесу тайны. Для меня преодоление препятствия имеет смысл постольку, поскольку этим я преодолеваю самого себя. Самые большие пройденные мною пространства — во мне самом. Открытие неисследованных земель и истоков рек для меня не имело бы значения, если бы оно не освещалось в моей душе радостью более возвышенных вершин. Сейчас ты даешь мне дышать этим воздухом, который я искал. Ты ускоряешь биение моей жизни, подобно любимому мною сильному ветру, пропитанному поднятым им песком и морской тиной. В тебе я черпаю свое вдохновение, подобно тому как когда-то в силе воли черпал победу над физической болью и мог заставить отступить назад даже смерть. И в моей судьбе ты открываешь еще один светлый луч, пожалуй, самый светлый. Собою ты указываешь мне ту высоту, к которой я был предназначен с самого рождения. Между тем твое же собственное предчувствие повергает меня во мрак ночи.

Мария. Нет! Нет! То было не предчувствие! То была мимолетная тень, приступ меланхолии, следствие усталости. Что может уничтожить твою силу? Один лишь небесный огонь. Тебе суждено жить и побеждать, мне жить и ждать. Я сохраню свою любовь вдали от всех, там, где никто не услышит ее биения. Если ты через много лет вернешься из глубины самых далеких, покрытых мраком неизвестных стран, ты найдешь меня такой же, какой оставляешь. Мне кажется, что неподвижность души погруженной всецело в ожидание, должно будет остановить даже время, прекратить всякое изменение, сохранить даже черты лица для будущей улыбки. Ты найдешь меня более прекрасной, пожалуй, даже более прежнего… Или ты не хочешь, чтобы я жила?

Коррадо. Мария, Мария! Что заставляет тебя говорить такие слова? Что говорит в тебе? Ты полна жизни. Смерть одна, а дорог в жизни тысячи.

Мария. Смерть я уже видела близко. Рассказать тебе? (Она вместе с Коррадо, не выпускающим ее из объятий, опускается на стоящий вблизи диван.) В эту ночь я лежала на спине, в постели. Никогда еще я не страдала так от тяжести своего тела, никогда так сильно не чувствовала себя вещью, жалкой вещью, которую стоит только бросить и забыть… Ах, если бы ты мог понять меня!.. Я как-то грубо чувствовала себя твоей со всеми костями, кровью, всей этой ужасной тяжестью, во мне осталась лишь маленькая частица души, вроде струйки воды под скалой. И эта маленькая частица по временам повторяла одно и то же слово, не свое собственное, а сказанное однажды какой-то бедной женщиной, которую я встретила на переполненной народом площади, на базаре, она говорила: «За что? За что?» Она шла с лицом мокрым от слез и рыдала (я как сейчас вижу ее). Она никого не знала. Толпа молча давала ей дорогу, а она все твердила: «За что?» И никто не мог ответить ей или остановить ее… Как явилось во мне это чувство беспричинного и неутолимого горя? Я не знаю. Чтобы меньше страдать, я думала: «Вот в его глазах я упала, и больше уже не поднимусь». И я старалась принять то же положение, какое принимаешь ты во время сна: я клала руки под голову, как ты когда-то иногда засыпал, лежа на голой земле, и так оставался, но страдала не меньше и продолжала думать. «Но разве это страдание, которое он причинил мне и которое уже составляет часть моего тела, разве оно не связывает меня с ним неразрывно?..» Ах, зачем я рассказываю тебе эти глупые мысли? Я хочу, чтобы ты знал, после какой ночи зажглась заря этого дня. Ты слушаешь меня?

Коррадо. Слушаю. Говори. Скажи мне все.

Мария. Вдруг я услышала странный шум, испугавший меня, потому что в первую минуту я не могла сообразить, близко он или далеко? Кровь ли моя так шумит или что-нибудь другое? Но шум был настолько ровен и однообразен, что успел понемногу слиться с моим страданием, прежде чем я поняла, что это было. Оказалось, что это проходило стадо вдоль Тибра под моими окнами. Высунувшись из окна, я долго смотрела за пробегавшими мимо меня беловатыми волами, гонимыми ночью, без отдыха, куда-то в неизвестную даль. Оттого, что я долго глядела вниз на эту движущуюся массу, у меня слегка закружилась голова, и я вдруг почувствовала, что мне ничего не стоит броситься вниз. И внезапно в сердце моем родилось страстное желание, которое тебе покажется, может быть, печальным, но мне оно доставило радостное волнение: мне захотелось умереть, чтобы своей смертью принести тебе счастье. Однако мне ясно представилась пыльная дорога, которую только что топтало ногами жалкое стадо, и меня охватил ужас. «Лучше, — подумала я, — погибнуть, не проливая крови. Река близка. Я пройду по дому босиком, спущусь по лестнице, отворю дверь, дойду до плотины…» Я невольно нагнулась и тут только заметила, что мои ноги не обуты и застыли. Затем, выглянув в окно еще раз и проводив взглядом пастуха, исчезнувшего за Сан-Паоло, я заметила, на небе ослепительный блеск зари и почувствовала, что из глубины моего тела в эту минуту вырвался какой-то беззвучный крик… Ты простишь мне, что я осталась жить? Ты простишь, что я твоя… еще больше прежнего?

Коррадо. Мария, Мария! Что заставляет тебя произносить эти речи? И почему ты сегодня вся во мне, даже больше, чем мое собственное сердце? Когда я впервые сжимал тебя в своих объятиях, ты не сливалась со мной так, как сегодня. Я чувствую, что в тебе родилась какая-то сила…

Мария. Ты чувствуешь?

Коррадо. Впервые я страдаю и наслаждаюсь в другом существе, отрываюсь от своей личной печали, отказываюсь от своего одиночества.

Мария. Ты чувствуешь?

Она повторяет этот вопрос более взволнованным голосом.

Коррадо. Я чувствую, что корни моей жизни уже не во мне и что бесконечное для меня — в тебе. Мария. Ты чувствуешь?

Она отклоняется несколько от него и поднимает к нему лицо.

Коррадо. Я потерял уже всякую надежду, а ты трепещешь, как будто не в силах одна нести надежду, больше той, которая когда-либо была во мне.

Она закрывает глаза, и внезапная краска бросается ей в лицо.

Мария. Любовь моя, любовь моя! Значит, ты догадался?

Он вздрогнул от внезапно мелькнувшей у него мысли.

Коррадо. Ты думаешь, что…

Мария. Сказать тебе? Ты побледнел, ты мне простишь? Ты простишь?

Коррадо. Ты хочешь сказать, что…

Она приближает свои уста к его уху.

Мария. Мы не одни.

Склонившись к его уху, она не замечает, как сильно внутреннее душевное волнение может исказить лицо человека.

Коррадо. Это правда? Ты уверена?

Мария. Я уверена.

Отстранив от себя молодую девушку, он вскакивает с дивана, не в силах скрыть свое волнение. Она глядит на него, сидя на диване, как со дна пропасти, в которую она брошена и в которой должна погибнуть.

Тебе это кажется несчастьем? Тебе отвратительны священные узы? Ты хочешь, чтобы я извергла из себя твою кровь, уже бьющуюся во мне? Брось мне хоть одно слово. Исполнение твоего желания может быть отсрочено лишь на один день. Ночь уже близка.

Она говорит тихо, но тяжело дыша. Он быстро оборачивается к ней и падает перед ней на колени, словно в молитвенном экстазе.

Коррадо. Безумная! Божественная! Целую твои колени, обожаю каждую жилку твоих рук, стараюсь не дышать перед тобой, чтобы не нарушить спокойствия плода, который ты питаешь. В этот миг я чувствую на своих глазах твои глаза, твой ясный взгляд, и вижу дивный проблеск твоего расцвета. Я едва могу решиться прикоснуться к тебе. Я желал бы использовать остаток моих сил, чтобы создать вокруг твоего таинственного чуда мир и красоту. Пусть природа в другом осуществит мой героический замысел. И пусть в твоей памяти я буду оправдан!

Мария. Оправдан, в чем? В чем же твоя вина? И какая память? Все, что касается тебя, всегда при мне. Вчера, сегодня освещены одним и тем же светом. То, что касается тебя, не требует, кажется, новых испытаний. Одно лишь слово любовь говорит моему сердцу: «Дальше!» А ведь это твое собственное слово.

С новым воодушевлением она берет в руки его голову. Он пристально смотрит в даль.

Коррадо. Но страстное стремление к свободе, пылкая храбрость, житейские столкновения с обстоятельствами и людьми — все это исчезает перед действительностью, перед тем, что не может быть уничтожено.

Мария. О чем ты думаешь? В глубине твоих глаз я вижу какой-то ужас.

Коррадо. Вчера вечером брат твой спросил у меня: «Ты стал моим врагом?»

Мария. Ты думаешь о нем?

Коррадо. Ты призналась ему… и в этом?

Мария. Да.

Коррадо. Бедное и любящее сердце!

Мария. Он также способен идти дальше. Знай это.

Коррадо. Что же будет он делать?

Мария. Поборет свою печаль.

Коррадо. Он потерян для меня!

Мария. Он сильнее полюбит тебя.

Коррадо. Что он, в отчаянии?

Мария. Нет. Он бодр.

Коррадо. Где ты оставила его?

Мария. Не знаю, где он сейчас. Сегодня вечером мы ожидаем мать.

Коррадо. Твою мать?

Мария. Да, она приезжает ненадолго. Приедет и скоро уедет. Ей также послано испытание.

Коррадо. Ты просила ее приехать?

Мария. Вирджинио позвал ее, думал, что мне нужна ее помощь.

Коррадо. А что она может сделать для тебя?

Мария. Если моя мать после такого продолжительного отсутствия в этот момент моей жизни снова прижмет меня к своей груди, хотя бы на несколько мгновений, — это будет необычайно сладостный момент. Ей также знакома страсть, но, кроме того, она чуткая женщина. Она возродит меня к новой жизни, и я вновь буду готова принадлежать тебе!

Коррадо. Еще испытание для тебя!

Мария. Не бойся.

Коррадо. Когда она приедет?

Мария. Скоро. Уже поздно. Солнце садится. Мне надо идти, сердце мое.

Коррадо. Ты уходишь?

Он обнимает ее, как бы желая удержать.

Мария. Ты не хочешь, чтобы я уходила?

Она решительно высвобождается из его объятий.

Коррадо. Да, ты должна идти.

Мария. Ты все решил и обдумал?

Коррадо. Я еще увижу тебя.

Мария. Когда?

Коррадо. Часа через два у тебя дома.

Мария. Ты придешь?

Коррадо. Приду.

Мария. Моя мать, быть может, еще будет у нас.

Коррадо. Что же мне сказать ей?

Мария. В самом деле, что? Разве она может сделать так, чтобы я была еще больше твоя? Я ничего не прошу. Помни это. Я свободна и свободно отдалась: это не оковы, а дар.

Коррадо. Это символ.

Мария. Хочешь, чтобы я к тебе пришла?

Коррадо. Нет. Я приду, приду.

Мария. Только одно обещай мне.

Коррадо. Говори.

Мария. Что ты разрешишь мне проводить тебя.

Коррадо. Куда?

Мария. До моря, до парохода. (Голос ее дрожит. Он безумно обнимает ее и целует в губы. Она вздрагивает и, готовая участь, кричит не своим голосом.) Это прощанье! Это прощанье! Это смерть!

Коррадо. Что с тобой? Мария! Мария!

Мария. Ты никогда так не целовал меня! Это тот ужасный поцелуй, о котором я всегда думала. Я теряю тебя!

Коррадо. Нет, нет! Не приходи в ужас. Ты очень впечатлительна, все тебя волнует. Я хотел лишь, чтобы ты почувствовала, насколько я весь твой.

Мария. Ты не обманываешь меня? Это верно? Не обманываешь, жалея меня?

Коррадо. Я еще увижу тебя. Прижму тебя к своему сердцу. Умоляю тебя.

Мария. Мне кажется, что у меня не хватит сил переступить порог.

Коррадо. Иди, Мария, и жди меня. И пусть свидание с матерью доставит тебе радость.

Она в полном отчаянии обводит глазами комнату, глаза ее полны слез.

Мария. Ты не забудешь?

Чтобы скрыть слезы, которые ее душат, она отворачивается от него, открывает дверь, переступает порог и исчезает.

Коррадо. Мария!

Он делает движение, как будто хочет остановить ее, но голос остается в груди и ноги не повинуются. Не сходя с места, он крепко сжимает себе руками виски, как бы желая сдавить бушующее в нем волнение. При звуке захлопнувшейся внизу на лестнице двери он вздрагивает, бросается к окну, выглядывает на улицу, перегнувшись через подоконник и снова, отойдя от окна, кричит.

Руду! Руду!

Прибегает слуга.

Иди вниз, позови ее. Скажи, чтобы она вернулась, что мне надо еще поговорить с ней. Иди.

Слуга повинуется, но он останавливает его на пороге.

Нет! нет! Оставь! Останься здесь.

Наступившее молчание похоже на затишье перед бурей. Коррадо Брандо подходит к столу, на котором разложено оружие, берет штуцер и осматривает его. Слуга Руду стоит в ожидании. Стройный, сухой, мускулистый, он похож на гончую собаку, кожа у него темная, как у уроженцев Верхнего Египта, черные волосы коротко острижены, черные как смоль живые глаза прикрыты длинными, густыми ресницами.

Коррадо. Оружейный мастер принес патроны со стальными пулями?

Руду. Да, господин.

Коррадо. Заряженные восемнадцатью граммами пороха?

Руду. Да, господин.

Коррадо. А заряды с разрывными пулями?

Руду. Тоже. Все готово, можно ехать хоть сейчас.

Коррадо. Посмотри, вон еще не вложен кусочек слоновой кости.

Руду. Прости, господин. Ведь это штуцер Арказы, я думал, что ты пожелаешь вспомнить случай с ливанцем, когда ты выстрелил ему прямо в рот, спрятавшись за изгородь.

Коррадо. Ты прав, Руду. Тропическое солнце не спалит мне глаза! Ты оба винчестера осмотрел и револьвер Кольта?

Руду. Не беспокойся. Все готово.

Коррадо. Положи мне в патронташ патроны.

Руду. Уже, господин.

Коррадо. Хочу надеть на себя оружие.

Сардинец с покорной улыбкой скрывает свое беспокойство.

Руду. Мы точно уже в Сигале посреди леса.

Он подходит к столу и исполняет приказание.

Коррадо. Ах, Руду! Не слуга, а товарищ, дорогой товарищ! Чего бы я не дал, чтобы уже сегодня испытать с тобой жаркий огонь сражения. Ты помнишь блаженство того вечера, когда мы впервые остались с тобой одни с небольшим отрядом, еще до прихода в Мильмиль, среди целого моря густой травы, где паслись антилопы и дикие ослицы? Вдруг мы увидели льва, который, стоя от нас на некотором расстоянии, в упор глядел на нас. Это был первый лев, которого я видел. Он исчез в чаще прежде, чем я успел прицелиться. Мы приблизились к месту, где он стоял. Он оставил там половину газели, которую мы затем изжарили по своему сардинскому способу. Мы никогда так весело не ужинали. Помнишь?

Руду. Как же, господин.

Коррадо. Потом ты взял свою лаунедду и сыграл что-то на трех разных бамбуковых дудках, затем спел еще песню Веги, рожденную, по-видимому, не среди апельсиновых деревьев твоего грустного острова, а в той самой земле, на которой мы так привольно раскинулись. Арабы из Массауа, асаортины, уроженцы Бени Амер, сев в кружок, неподвижно внимали твоему пению, как будто оно было им не чужое, а напоминало их раннее детство. Родина наша в то время была уже не за нами, а впереди нас, за высокой травой, в темноте, насыщенной львиным запахом и опасностью. (С сухим треском он открывает затвор штуцера и вкладывает в него патрон.) Ах, Боже мой! Неужели ты думаешь, что бескровное сражение может воодушевить сражающегося? Ты толковый малый: ты принадлежишь к тому суровому, храброму племени, которое имело обыкновение ускорять смерть обреченных на нее тем, что душило их. Ведь тот разбойник из Дуалхи, который говорил: «Мертвых я погребаю в своей храбрости», — твой предок? Так скажи же мне, можно ли сравнить с целой свободной жизнью какое-нибудь одно пустое движение.

Он закрывает затвор штуцера и кладет его на пол.

Руду. Что ты хочешь услышать от меня, господин? Я не понимаю тебя, но вижу, что ты чем-то мучаешься. Если я могу вынуть у тебя занозу — только прикажи. Ради тебя я сделаю все. В Ольде во время пытки ты просил меня петь, и я повиновался.

Коррадо. А какое-нибудь пустячное препятствие разве остановит того, кто может петь во время пытки?

Руду. Нет.

Коррадо. Ты напомнил мне тот день, когда мы хотели быть не людьми, а чем-то больше. Мы побеждали тогда не только животных, но и судьбу.

Руду. Ты всегда побеждаешь, moti[4].

Коррадо. Всегда, но в пустыне, помнишь, как мы совещались перед тем, как с закрытыми глазами пойти навстречу опасности. Воды нет, с нами только небольшой запас сушеного мяса, одежда изодрана, обувь изношена, почти все животные и вьюки брошены среди непроходимых лесов, проводники разбежались, впереди вооруженное селение, с нами только два верных сердца — наши собственные, все остальные — одна мертвечина. «Свернуть в сторону, перебравшись через реку, или идти прямо в Ольду?» Вот монета, которую ты нашел в римской колонии Монтарву, когда мы исследовали жилу железной руды. Я не расстаюсь с ней. (Он вынимает ее из кармана и показывает слуге) Тогда мы гадали по ней. Если выйдет голова — свернуть в сторону, если плуг — идти прямо. Мы шесть раз упорно бросали монету, и шесть раз выходила голова. Ты глядел мне прямо в глаза и говорил: «Иди прямо. Будь, что будет!»

Руду. Монета говорила одно, а твои глаза другое, moti. Твои глаза для меня закон.

Коррадо. И мы пошли на казнь! Сегодня, Руду, мне хуже, чем перед Ольдой. Я хочу снова испытать судьбу. Ехать или оставаться? Возьми, брось монету. (Он передает ему римскую монету) Если голова — ехать, если плуг — оставаться.

Слуга колеблется и вопрошающе смотрит на господина.

Что ты глядишь?

Руду. К чему игра, если ты хочешь.

Коррадо. Ты читаешь в моих глазах.

Руду. На этот раз нет.

Коррадо. Ну, так бросай же. Подожди. Не на этом противном ковре. Вот возьми ту львиную шкуру и расстели ее. Помнишь? Тогда мы находились на тропе, протоптанной гиппопотамами, которая через поломанные тростники вела к броду.

Слуга берет с дивана шкуру и расстилает ее.

Так, отлично. Бросай.

Слуга не может скрыть своего волнения. Он бросает вверх римскую монету, которая падает на звериную шкуру, он наклоняется, почти ложится на пол, чтобы лучше рассмотреть ответ.

Руду. Плуг.

Коррадо. Оставаться! Попробуй еще раз.

Слуга повторяет то же самое и снова наклоняется.

Руду. Плуг.

Коррадо. Еще в последний раз.

Слуга повторяет гаданье.

Руду. Голова! Значит, идем?

Но Коррадо, весь охваченный таинственным волнением, не слышит его.

Коррадо. Представь себе, Руду, что я уже в гавани, стою уже на палубе парохода, готового сняться. И вдруг является незнакомец и кладет мне на плечо руку. Что ты делаешь?

Слуга внимательно слушает слова господина, потом вдруг вскакивает с порывом дикого зверя и делает жест, обычный для людей его племени, когда они острым камнем разбивают череп опрокинутого ими врага. Коррадо сдвигает брови, затем, встряхнув головой, подходит к окну и глядит на освещенную солнцем весеннюю тучку.

Коррадо. Слышишь, как каркают вороны на крепостной башне? Они всегда в этот час садятся на нее. Скоро вечер. Слышишь, как жужжат люди? Точно рой пчел! Раз нет передо мной сейчас африканской изгороди, с меня довольно было бы этой башни, которую я зажег бы в честь моей свободы, моей гордости и моей идеи. А это жалкая клетка, чтобы поджечь ее довольно серной спички. (Он говорит в порыве какой-то дикой радости, затем снова хмурится.) Не обращай внимания, Руду, на мои слова. Вообрази, что я выпил меду и что ко мне вернулся воинственный дух. С сегодняшнего дня, перед тем как отворять дверь, посматривай в щелку, как смотрят у тебя на родине в слуховое окно.

Руду. У тебя есть враг, moti?

Коррадо. Я сам себе враг.

Руду. Говори ясней, если хочешь, чтобы я слушался тебя.

Коррадо. Все равно.

Слуга, наклонив голову, что-то шепчет на своем наречии.

Может быть, мне следует расстаться с тобой, мой верный друг.

Руду. Что ты говоришь, господин?

Коррадо. Разве тебя не тянет вернуться в Сант-Луссурджу, к твоему мрачному вулкану, возле которого нашел я тебя? Ты родился внутри потухшего кратера, который когда-нибудь зажжется вновь. Что за великолепная колыбель, Руду! Тебе не скучно вдали от тех краев, от родины? Среди громадных кладбищ древнейших племен, замкнутая как в стенах базальтового монастыря, она открыта лишь на запад, давая доступ знойному дыханию Африки. Эта страна кажется выразительницей самого жестокого рока. Помнишь, как я сказал тебе в одно августовское утро: «Иди со мной, дитя пустыни». Мы бросили исследовать истощенный рудник на Монтеферру и отправились искать счастья за морем. Теперь вернись туда. И каждой весной жги в память обо мне костер из мастикового дерева на каком-нибудь памятнике сардинцев и не забывай меня в своих песнях.

Выражение строгой печали облагородило лицо сардинца.

Руду. За что ты гонишь меня? Что я тебе сделал, господин?

Коррадо. Я не гоню тебя. Я прощаюсь с тобой.

Руду. Значит, ты решил ехать?

Коррадо. Не знаю только куда.

Руду. Этого и не спрашивает твой слуга. Я всюду пойду за тобой.

Коррадо. А если бы я должен был умереть?

Руду. Умереть!

Коррадо. Это удивляет тебя? Ты веришь в меня с Ольды? Но уверяю тебя, я не знаю смерти только в пустыне.

Руду. Не говори, со мной так туманно.

Коррадо. Говоря с тобой, сын вулкана, я в то же время говорю и со своей печалью. Посмотри, как краснеют кедры Альдобрандина! Подумай только, что ты вновь почуешь запах апельсиновых рощ, увидишь своих сестер, которые будут шить тебе одежду из местной ткани, мать, которая будет сгребать для тебя золу, чтобы ты, ложась спать, мог протянуть свои ноги к очагу.

Руду. Ведь ты сам же закалил мое сердце в каменоломнях Монтеферру, ты знаешь это. Зачем же теперь ты хочешь его разбить? Когда я пошел за тобой, я забыл про домашний очаг и про обратный путь. Я порвал все связи, чтобы завязать лишь одну-единственную, и сумел завязать ее в такой крепкий узел, что, прости меня, даже ты не можешь его разорвать.

Коррадо. Еще признание! Еще биение крыльев на краю бездны! (Лицо его сияет радостью.) О, Руду! Ты способен петь еще более твердым голосом среди более жестоких мук, если я от тебя этого потребую. В твоем лице я пробужу все твое племя, со всеми его спящими героями. Сколько бесцельно потерянной силы и мужества! Но разве может стена, сооруженная смелыми рабами, скрыть горизонт от зрячих людей? Только что в двери ко мне постучалась вечность. Зародыш моей грядущей силы будет охраняться Сфинксом, раскрывшим мне загадочную тайну, и думаю, что в самой отдаленной пустыне я почувствую, как он появится на свете в центре вселенной и обратится ко мне. Ах, верный друг! Как прав твой крик: я не могу умереть! Мои смертельные раны зарубцевались. Я и на этот раз схвачу судьбу за горло и насмеюсь над ее ответом. Плуг! Он создан для того, чтобы бороздить, как нос корабля. Эта монета взята из могилы: ее место — в зубах мертвеца. Не поднимай ее! Но готовься. Ты видишь, мой лоб весь в холодном поту, а я не умираю. Завтра северо-западный ветер прогонит мою горячку. Однако, повторяю, жажду мою можно утолить только у колодцев Авбакара… Ну, Руду, за дело! Я помогу тебе.

Слуга прислушивается у двери.

Что же ты не двигаешься? К чему ты прислушиваешься?

Руду. Кто-то позвонил.

Коррадо. Ты слышал?

Руду. Уже второй раз.

Коррадо. Посмотри, кто там, а потом возвращайся.

Он прислоняется к столу с оружием, устремив взор на дверь, в которую вышел и снова вошел слуга. Лицо его выражает решимость.

Руду. Это твой друг, господин.

Коррадо. Кто?

Целая волна чувств пробегает по его лицу. Наступает минутное колебание. Голос глух.

Коррадо. Пусть войдет.

Слуга отходит в сторону и пропускает посетителя, Коррадо отходит от стола и делает шаг к двери. Входит Вирджинио Веста, дверь за ним закрывается. Кажется, что за один день он прожил двадцать лет, полных борьбы, но задумчивые глаза его светятся диким, безудержным желанием спастись. Приятели стоят один против другого и несколько мгновений молча глядят друг на друга. В первое мгновение душевный трепет глушит голоса в их пересохших горлах. У заговорившего первым голос похож на шепот.

Коррадо. Зачем ты пришел, Вирджинио? Со вчерашнего дня и до этого момента мне казалось, что я не в силах вынести лишь одного: это твоего кроткого взгляда. Зачем же ты заставляешь меня переживать этот ужас? И что ты мне скажешь? Что я тебе скажу? Ты видишь, что я еле говорю. Я чувствую, что уже один звук моего голоса заставляет тебя невыразимо страдать.

Вирджинио. Нет. Большей боли ты мне причинить уже не можешь, я даже не спрашиваю, за что ты причинил мне такую боль.

Коррадо. Я зверь, и ты пришел осуждать меня.

Вирджинио. Нет, не осуждать. Я сам в пучине, в которую ты неожиданно бросил нас. Можно реветь от боли и бешенства, но не судить. И теперь во мне говорят лишь инстинкты. Первое усилие для крика, проклятие для того, чтобы удержать спинной хребет, готовые рассыпаться позвонки, усилие в борьбе за существование я уже сделал. Видите, я еще держусь на ногах. Но теперь я, как в огне пожара, вижу, слышу точно в тумане, я не осуждаю: я только берегу всю силу своей руки, чтобы вынести человека и спасти его.

Коррадо. Человека, мой бедный Вирджинио, уже нельзя спасти, а остальное недоступно никакому оскорблению и никакому несчастью. Если бы я начал говорить тебе, ты не понял бы меня.

Вирджинио. Однако ты должен говорить, и я должен знать.

Коррадо. Что ты хочешь знать? Мария только что была здесь.

Вирджинио. Я видел, как она выходила.

Коррадо. Ты ее встретил? Она видела тебя?

Вирджинио. Нет, я не посмел. Она шла быстро, и как будто не шла, а неслась по ветру, как будто она была бестелесна. Я понимал, что, если бы она остановилась, она упала бы и так бы и осталась, только руками матери, может быть, и возможно прикоснуться к ней, не причиняя смерти.

Коррадо. Смерть! А что ты знаешь? Что тебе о ней известно? Ты говорил о ней, как об источнике или о растении. Но ни я со всем своим страстным влечением к борьбе, ни ты со стремлением к добру, мы оба не можем сравниться с ней по силе. Она несла свою ношу при леденящем душу холоде смерти, с окном как бы открытым на востоке, с босыми ногами, как человек, желающий перейти на другой берег. И она перешла туда и теперь идет с полной невинностью к скорбящей матери, чтобы затем воспрянуть и возродиться к новой жизни. Ты понимаешь эти слова? Ветер развеял очаг, но вместе с тем создал широкое поприще для более могучего дыхания. Она является предвестником свободы, как бы прелюдией неслыханной доселе песни. Я преклонил перед ней колени, чтобы поблагодарить ее за обещание, данное не мне, близкому, пожалуй, к исчезновению, а всему моему роду, который вечен. Божественный труд, который тяжким бременем ложится на темную человеческую массу, вдруг коснулся этого сердца, чтобы таким образом проявить себя. Самые далекие жилки затрепетали во мне, как никогда. Мне показалось, что в слепой еще зародыш нового существа вошла самая яркая искра моего духа. «Значит, настанет такой день, когда презренная и злосчастная раба будет подругой и охранительницей душевного мира на всю жизнь, до самой смерти и даже за ее пределами?» — «Да!» — отвечала она, она уже не считается более ни с обычаями, ни с нравами, ни с какими-либо преградами, а, сравнявшись с самой жизнью, чувствует себя в силах перенести все невзгоды. Ах! Даже ты при всей своей братской любви вряд ли произносил когда-либо ее имя так, как я произнес его сегодня.

Из глубины сердца пораженного брата вырывается крик радости.

Вирджинио. Ты любишь ее?

Он глядит на него, как будто не узнает в его. Лицо Коррадо выражает глубокую скорбь.

Коррадо. Вирджинио, я узнаю, какую тревогу и ужас отражает твой голос. (После некоторого молчания он, неожиданно задает вопрос, отчеканивая каждое слово.) Кто я теперь?

Волнение душит Вирджинио, который не может выговорить ни слова.

Не отвечаешь? Глядишь на меня? Осторожно ищешь ответа на моем лице?

Вирджинио. Со вчерашнего дня, с того часа, когда ты сказал мне, что больше не можешь быть моим другом, мне все представляется твое лицо, когда ты спал там, в той голой комнате рядом со мной.

Дрожь в голосе выдает его волнение. На лице Коррадо заметна глубокая печаль.

Коррадо. И мой вид не пугает тебя? Ты не видишь в друге врага?

Вирджинио. Ты всегда спал без подушки, положив под голову руку, спокойно и легко, как будто поддерживала тебя земля, а охраняли звезды.

Коррадо. Если судьба захочет, чтобы ты склонился над моим телом, свободным от сжигающего его дыхания, ты снова увидишь это спокойное выражение. Теперь ты ищешь на мне отражение другого, быть может, позорное клеймо, и ты его не находишь.

Вирджинио. Коррадо!

Коррадо. В глубине твоей души у тебя еще теплится надежда. Я вижу тебя насквозь.

Вирджинио. Коррадо!

Коррадо. Вчера в это самое время я покаялся тебе в своем необдуманном искушении. Хочешь, сегодня откроюсь в остальном? Ты пришел для этого? Пойди ближе, чтобы я мог говорить тихо. Скажи, что ты знаешь?

Вирджинио. Я не судья тебе, я твой брат отвергнутый и уязвленный, но преданный неизменно. Я не допрашивал тебя. Я только говорю, что умираю под страшной тяжестью. Положи конец моей агонии. Разве ты не видишь, как стремительно несется жизнь? Кажется, что с каждым мгновением раскрывается новая полоса мира.

Коррадо. Спеши. Что ты знаешь?

Вирджинио. Того человека в игорном доме, которому ты хотел заплатить свой долг монетой со своим изображением, звали Паоло Сутри.

Коррадо. Ну?

Вирджинио. На следующее утро он был найден в своей постели мертвым. Ты говорил мне о руке, наносящей смерть с предосторожностью. С ним покончила опытная и осторожная рука.

Коррадо. Чья рука?

Вирджинио. Сначала покончила, а потом ограбила. Целью убийства был грабеж. Подозрение пало на Симоне Сутри, его племянника, бывшего им недовольным. Вчера его арестовали, но уже сегодня освободили, так как признали невиновным.

Коррадо. Ну, дальше? (Злая усмешка сверкнула на его лице, и в глазах промелькнула угроза. Он зашагал по комнате взад и вперед, стараясь подавить в себе желание борьбы. Вдруг он быстро, вне себя от волнения, оборачивается к Вирджинио.) О, ты, старающийся скрыть от меня свой ужас, знакомо ли тебе следующее гордое изречение: некий бесплотный дух парит над трупом и ограбленной добычей и восклицает: «Если это называется преступлением, я хочу, чтобы мои добродетели пали ниц перед моим преступлением».

Вирджинио, приблизившись к нему и содрогаясь всем телом, старается криком отогнать беспощадную правду.

Вирджинио. Ты совершил это? Ты утверждаешь?

Коррадо начинает говорить более спокойно, скрывая свою злобу под тоном презрения.

Коррадо. Я утверждаю лишь то, что сказал рискованные слова. Ты вчера слышал повесть о ночном покушении. Много ли нужно для того, чтобы минутное побуждение превратилось в непоправимое дело? Пустяки. Я был не в лесу, в одной руке не было у меня копья, в другой — пригоршни песку. Кроме того, могли бы помешать свидетели. И удар не пошел дальше некоторого напряжения мускулов. Однако ты счел меня способным совершить преступление. Какое тебе дело до остального? Но кто стоял у игорного стола, весельчак или суровый аскет? Что там проявилось: низкая алчность? Или геройская фатальность? Ты говорил об убийстве и ограблении. Знаешь ты, знаешь теперь, какие названия мне подходят? Вчера они еще не выходили у тебя из головы, сегодня они неуместны.

Слушая эту страшную игру насмешки и издевательства, Вирджинио еще цепляется за оставшееся в нем слабое, не вполне покинувшее его сомнение.

Вирджинио. Ты опять оставляешь меня в сомнении, подвергаешь страданию и заставляешь колебаться между разумными доводами с одной стороны и бредом с другой. Но ведь ты мог бы одним словом рассеять ужас, сгустившийся вокруг нас.

Коррадо. Значит, теперь для тебя вся прелесть идеального мира сосредоточена около трупа шулера! Если имело место то преступление, в котором не пролилось ни капли крови, — то все рушится, гибнет и становится мерзким в силу человеческих законов! Жизнь того человека не стоила жизни волка, потому что волчья порода с каждым днем редеет на земном шаре, а порода таких людей, погрязающих в мерзости, все множится, заражая собою все, к чему они прикасаются, загрязняя все, что становится их жертвой. Разве нам в нашем насущном хлебе нужны черви? Если ты раздавил одного из них, разве это не есть уже благое дело, хотя бы только потому, что он перестал размножаться? Сознание требует для него отмщения и кары. А что тогда делается с виновником? Он становится навеки связанным со своим деянием! Он может быть воодушевлен необузданным желанием, не умеющим ждать, в нем может жить живой и неусыпный дух, высокое стремление, направленное к заветной цели, которая сильнее, чем сама смерть. Он может прожить всю свою жизнь, укрепляя и умножая силу своей воли железной дисциплиной. Держась в отдалении от проявления обычного кричащего о себе героизма, о котором любят трубить в трубы и который способен воспламенять только старческие умы и сердца, он может употребить страшное насилие над самим собой, чтобы иметь право обещать, чтобы выполнить самое, быть может, безумное обещание, данное им своему «я», духовному и телесному. И вот он созрел, чтобы стать главой борцов невидимой жизни, исследователем новых звезд. Способный ежедневно отдавать всю свою жизнь своему делу, способный ежедневно (безразлично где и как) все больше приближаться к достижению своей мечты, он достоин самой великой победы. Любовь снова посещает его. Доказательством его величия является невидимое чудо. Он почувствовал, что рядом с ним, в чистом, дивном сердце, как бы на вершине самой будущности, развилось геройское вдохновение. Он получил идущую дальше намеченной им цели весть, что у него появится наследник его владычества, живой памятник его победы. Как же может не казаться ему священным закат его дней? А ты хочешь бросить ему под ноги какую-то нечисть, чтобы он погряз в тине позора! И думаешь, что жалкий бескровный труп остановит того, кто предал огню и мечу целые племена для того, чтобы пробить себе дорогу на далекой земле! Вы желаете наказать его? И потому, что вы не в силах принудить его жить в бездействии, хотите отрубить ему дерзнувшие ускорить судьбу руки! Каждый, кто ценою работы над собой стал своим господином, каждый считает своей личной привилегией право карать или миловать себя и не уступает этого права другим. Если круг сужается, он готов на костре своей свободы принести по крайней мере последнюю человеческую жертву, чтобы хоть рабы на площади оглянулись на него и вспомнили о нем…

Вирджинио. Кого же ты защищаешь?

Коррадо. Себя самого.

Вирджинио склоняет голову и закрывает лицо руками. Коррадо не унимается, напротив, скорбь его как бы растет. Он близко подходит к склонившемуся Вирджинио и глядит на него. В глубине комнаты уже темно, хотя трофеи блестят по стенам.

Ты плачешь обо мне? Я заслуживаю более мужественного прощания.

Вирджинио открывает побледневшее лицо.

Вирджинио. Я не плачу. Я закрываю глаза, чтобы увидеть свет хоть внутри себя.

Коррадо. Свет спасенья? Не ищи его! Раскаяния? Искупления? Твой свет не светит мне. Уже вчера я говорил тебе это. Я больше не могу быть твоим другом, не могу стать ближе тебе. Если я тебе отвратителен, следуй своему чувству. Отвернись от меня. Оставь меня одного. Считай меня разбойником. Мое последнее право заключено в заряженном оружии.

Вирджинио. Я не осуждаю тебя, я предлагаю свои услуги.

Коррадо. Все твое существо изобличает твое отношение ко мне. Ты не можешь не считать позорным мой поступок.

Вирджинио. Не я считаю его позорным, но его последствия могут унизить его, лишить всякого смысла. Подумай-ка!

Коррадо. Унизить в твоих глазах? Ты хочешь нарушить мою безмолвную тишину шумом улицы? Этот шум уже не доходит до меня, и я больше не могу слушать его. Я боялся лишь одного, и в этом виноват ты, так как ты, твоя близость вселили в меня эту боязнь: я боялся совершить подлость по отношению к своей страсти, не признать и обезобразить, унизить. Вчера, когда я вышел из твоего дома, ужас неожиданно охватил и парализовал меня. Образ, бывший мне чужим, овладел моим сознанием, я словно оцепенел и не мог прогнать его, несмотря на то, что он был мне невыносим. Разве же не ты старался обезличить меня и исковеркать мне душу?

Вирджинио. Я только старался побороть в тебе те инстинкты, которые ты сам называешь своими дикими собаками, лающими под землей, когда твой дух стремится разрушить все преграды. Оказывается, напрасно вчера ты упрекал меня в том, что я не хочу бороться за тебя, а сегодня обвиняешь в том, что я отворачиваюсь от тебя и оставляю тебя одного. Но вчера, приблизительно в это время, я стоял у своего рабочего стола между другом детства и единственной сестрой. Сегодня стою между пришедшей в отчаяние любовью и скрытым преступлением. Я пришел не для того, чтобы упрекать тебя, и не для того, чтобы требовать раскаяния и искупления. Мне знакомо бешенство потоков, от которого рушатся мосты. Я не плачу над жестокостью жизни, но пришел предложить свои услуги. Может быть, я не понимаю тебя, но зато и не осуждаю. Я все-таки остаюсь при том убеждении, что в твоей душе еще жив герой, и признаю положительно необходимым лишь одно: надо, чтобы причина твоего поступка стала ясной, чтобы ты имел возможность превратить безумие в героизм, искупить твое преступление чудом храбрости и отваги. Чтобы очиститься, тебе необходимы океан и пустыня. Я не кричу тебе: «Оставайся!», а — «Уезжай, иди, покрой себя славой, победи смерть!»

Сердце Коррадо как бы раскрылось, кажется, будто от него убежали все недобрые чувства и осталась лишь тихая скорбь.

Коррадо. О Вирджинио! И в тебе течет кровь дорогого мне существа. Прости мне мое яростное нетерпение, это лишь глубокое море. Ты ведь помнишь весенние вечера, подобные сегодняшнему, когда мы вместе входили в полутемный храм, я клал свою руку тебе на плечо, и мы вместе восхищались каменным колоссом «полузверем, полубогом». Отнеси ему в память обо мне кипарисовый венок и положи его на громадные колени, к которым мы слагали мечты о нашей будущности.

Вирджинио. Что за смертельная тоска объяла тебя? Время бежит, Коррадо. Надо на что-нибудь решаться. Торопись!

Коррадо. А если преступление повлечет за собою позорный конец?

Вирджинио. Какой?

Коррадо. Если меня найдут раньше, чем я успею оказаться вне опасности? Если им удастся забрать меня живым?

Вирджинио. Ты боишься розыска?

Коррадо. Я ничего не боюсь, кроме позорного конца.

Вирджинио. Ты думаешь, что подозрение может пасть на тебя? Ты оставил на месте какие-нибудь следы?

Он наклонился к нему и со страхом вполголоса расспрашивает его.

Коррадо. Не знаю. Никто не может знать…

Вирджинио. Постарайся припомнить! Неужели у тебя ничего не осталось в памяти о том часе?

Коррадо. Нет. Все это как камень кануло в бездну. Ничего не знаю.

Вирджинио. Ты в то время был невменяем, как тогда у карточного стола, когда тот поднял к тебе свои выцветшие глаза?

Коррадо. Не знаю… Какой-то глухой и судорожный смех, похожий на тревожный смутный сон…

Вирджинио. Поройся в памяти. Загляни в себя. Ты проиграл последнюю ставку, затем играл на честное слово, играл безумно и все проигрывал… Ты первый ушел? Который мог быть час?

Он настойчиво все восстанавливает в памяти Коррадо, и ужасная ночь оживает перед ним с поразительной ясностью.

Коррадо. На дворе еще ночь. Дует сирокко, душно, жарко, при выходе из игорного дома, пропитанного табачным дымом, и человеческими испарениями, и потом, не чувствуется никакого облегчения. Улицы, площади кажутся вымершими. Чудовищный город! Ужасная ночь отчаяния! По улицам бродят лишь мусорщики. А с моих уст, как с уст идиота, не сходят слова: «Баста! Довольно! Довольно этих скитаний обозленного нищего!» Довольно этого рабства! Довольно погрязать в этом несвойственном мне пороке! Уйти! Всякий способ хорош. Уйти навстречу ранам, которые излечиваются лишь воздухом, навстречу жажде, которая утоляется всегда светлой водой, навстречу мучениям, которые смеются и поют во мне. Я снова вижу в хвосте каравана молодых верблюдов, как они резвятся и прыгают, подбрасывая в воздух вьюки. Я останавливаюсь перед чем-то блестящим, сверкающим в темноте, злобный смех дрожит в моем горле и уже не оставляет меня. Что-то странное как будто внушает мне мысль проделать ужасную шутку. Я отыскиваю у себя в карманах смету планируемой экспедиции. Приближаюсь к котлу с кипящим в нем асфальтом и при дымном свете читаю написанные на листочке бумаги цифры: наем проводников, верблюды, ослы, мулы, вьюки, ящики, палатки… Сердце бьется сильно… Мне вновь представилась мель Брава, Дантовский берег моего проклятия. Ничто на свете не может быть лучше того дикого сна, которому я предался на морском песке после причала. Ненависть! О моя ненависть! Тебе я доверяю обещание этого сына! И вновь передо мной встало лицо банкомета с его желтой кожей, отвислая губа, затылок, который безумно хочется схватить и трясти, я шепчу себе: «Оставь добычу!» И продолжаю также шепотом: «Нет, не я должник твой». И чувствую, что первое движение, от которого я удержался, живо во мне, оно подавлено, но неизбежно должно исполниться. Тогда в меня вселилась вдруг своего рода хитрость дикого зверя, обостряясь все более и более, как в дни большой охоты, своего рода магнетическое предчувствие, которое, предотвращает ошибки, предугадывает препятствие, помогает попадать в цель. Бегом бегу к церкви Тринита деи Монти, как будто взбираюсь на гору Булулты! Во всех членах чувствую эластичную силу, не требующую оружия. Вот улица — она пустынна, вот дверь — она заперта. Жду, как в засаде, за африканской изгородью. Не знаю, что делать, не знаю, в каком виде предстанет добыча. Все мысли, опьянявшие мое воображение, исчезают. Упорно остается одна глухая демоническая усмешка. Доносится чей-то хриплый крик, потом шум экипажа. Он приближается, едет по улице, останавливается у двери. Я узнаю его, слышу его глухой голос, как он велит подождать извозчику, пока не отворят дверь, потом грубую брань извозчика за мизерную до смешного плату, слышу, как он стегнул лошадь, как экипаж свернул на Сикстинскую улицу и исчез. Выскакиваю из темноты как раз в то время, когда человек, нагнувшись к замочной скважине, ощупью старался вставить в нее ключ. Хватаю его за руку и говорю: «Это я. Я хочу сейчас же заплатить свой долг». Небольшого усилия руки было достаточно, чтобы сразу овладеть им и превратить его в тряпку. Его панический ужас напоминает мне осла, привязанного к изгороди, когда к нему приближается враг. Я вырываю у него ключ, вместо него отпираю дверь, вталкиваю его, освещаю переднюю. Знаю, что семьи у него нет. Но, быть может, его ждет слуга? Неужели надо будет убить его? У меня вдруг явилось проникновенность работорговца, который одним взглядом может оценить качество человеческого тела, даже когда оно скрыто под одеждой. Поднимаясь по лестнице, дышит тяжело, следовательно сердце слабое, дряблое… Веки вздуты, как шейные жилы. Все тот же беззвучный смех вызывает в моем воображении самые странные образы. Он точно лишился голоса. Говорю с ним отрывистыми сухими фразами. Конечно, звать на помощь он не будет, кричать не будет. Все складывается так просто, как во сне. Борьба предстоит уже не с человеком, а с обстоятельствами. Входит в комнату. Никто не ждет. Мною руководит предвидение того, что случится. Сверху винтовой лестницы доносится сонный голос, спрашивающий: «Синьор Паоло?» Я отвечаю за него нечленораздельным звуком. Все последующее превратилось затем, не знаю, в долгий час или в несколько мгновений. Он сопит, шатается, с посиневшими губами, ноздрями, когтями, ужасный и отвратительный. Я сую ему под нос смету и улыбаюсь. Говорю ему вполголоса и заставляю отдать мне весь выигрыш. «Расходы серьезные, — шепчу я, — но, быть может, мне удастся за полцены завербовать нужный комплект людей». Шум в ушах, несомненно, мешает ему расслышать мои слова. А может быть, ему все это кажется сном, кошмаром. «Ну-ка, указательный и большой пальцы, исправьте-ка ошибки судьбы… Ну-ка, указательный и большой…» Ах! Этот раскрытый рот, с выражением тупоумия! Эта фиолетовая отвислая губа! Этот блеск золота в почерневших зубах. Когда наступил последний момент, мне вдруг с быстротой молнии представилось раскрасневшееся лицо разбойника с рядом крепких белых зубов, который перед смертью старался перегрызть ложе моего штуцера. Я отскакиваю, бросаю безжизненную массу на кровать, сдавливаю обе сонные артерии и вижу, как бьются веки глаз, словно жабры вынутой из воды рыбы…

Вскакивает на ноги, зубы его сжаты, глаза горят безумным блеском. Вирджинио, которого душит волнение, не перестает расспрашивать его.

Вирджинио. А потом? Когда ты уходил, тебя никто не заметил?

Коррадо. Потом… опять тот же сонный голос сверху, я ухожу… пустынная улица, по которой как-то особенно гулко раздаются мои шаги… опять чей-то крик… звон к заутреней… грохот ломового извозчика. С вершины горы Тринита Рим имеет вид флотилии, потерпевшей крушение среди седых вод моря… мною с новой силой овладевает желание уплыть на одном из этих кораблей в неведомые страны.

«Ты, вероятно, ознаменовал эту годовщину», — сказал ты мне вчера. Ознаменовал ли я ее? Два года тому назад я видел Факес, весь покрытый щетиной копий, а вот теперь передо мной площадь, улица, запертые дома, грязь сонного города. Разве не ты предсказывал мне возрождение новых людей? Я не понимаю, что за дикий бред кричал во мне: «Новые эринии! Новые эринии!» Может быть, меня угнетали награбленные деньги? Конечно, угнетали, но внутренний голос твердил: «Это не для себя, не для себя! С меня довольно горсти жареного ячменя, куска ястребиного мяса, воды из бочки или из лужи и вместо соли — необходимости ежедневного обуздания себя. Конец животному прозябанию, за бремя, которое легло на меня, я сулил себе полное обновление во всем там, за океаном, на горизонте мне рисовалась истинная жизнь, из сердца моего вырывались и понеслись по всему свету ледяные и огненные демоны. „Новые эринии!“»

Потом какая-то тупость… потребность скрыться в берлогу… беспробудный сон, как на вьюках каравана, аромат юга…

Его охватил какой-то бред, и он обессиленный опустился на ящик Вирджинио, испугавшись, пробует его лоб.

Вирджинио. У тебя жар.

Коррадо. Дай мне чего-нибудь выпить. Вот… фляжка. (Жадно пьет, затем вскакивает на ноги.) Теперь уходи. Прости меня, если я и в твою жизнь вошел разрушителем. Прощай. А может быть, еще увидимся.

Вирджинио. Ты что будешь делать?

Коррадо. Не знаю. В твоем присутствии я не умею глядеть внутрь себя. Я должен остаться один, чтобы почувствовать всего себя, чтобы прислушаться к моему демону. Ты мне мешаешь.

Тот некоторое время колеблется.

Вирджинио. Коррадо!

Коррадо. Что тебе?

Вирджинио. Тебе нужно уехать немедленно. Трудно рассчитывать на безнаказанность. Мудрено надолго скрыть следы преступления. Все узнается. И я и ты — мы оба не знаем, не сделал ли ты какой-нибудь неосторожности…

Коррадо. Весьма возможно.

Вирджинио. Правда, Симоне Сутри освобожден, но все-таки следствие можно направить по ложному пути, затянуть, чтобы у тебя было время достигнуть безопасного места…

Коррадо. Как же?

Вирджинио. Обещай мне уехать, я попытаюсь.

Коррадо. Сделать ложный оговор?

Вирджинио. Здесь рассуждать нечего.

Коррадо. Ты оговоришь себя?

Вирджинио. Я рискую немного. Жертва моя, увы, невелика!

Коррадо. Ты явишься и скажешь: «Я убийца и вор!» Ты! Вирджинио Веста!

Вирджинио. Если я в точности расскажу подробности этого убийства, если представлю какое-нибудь доказательство.

Коррадо. Какое?

Вирджинио. Не можешь ли ты меня чем-нибудь снабдить? Что-нибудь из похищенного…

Коррадо. О, мой добрый мальчик! Всякое доказательство послужило бы только моему изобличению. Руки, протянутые тобой, не достанут меня. Мы стоим на противоположных берегах. Тебе не дано сделать неожиданный скачок. Тебе несвойственны безумные поступки. Задача твоей жизни определенная, ты ограничен во всем. На тебе лежит печать порядка, стремления твои непогрешимы. Ты ремесленник. Для процветания города ты покоряешь реки и заключаешь в неволю потоки. Ты не способен разбивать шлюзы и разрушать водопроводы. Если бы ты стал обвинять себя, судьи улыбнулись бы твоей невинности.

Вирджинио. Ты опять отвергаешь меня!

Коррадо. Разве ты не понимаешь, что мое согласие сделало бы только то, что я попал бы в руки, которых хочу избежать?

Вирджинио. Может быть, ты ошибаешься?

Коррадо. Нет. Но я по неосторожности сделал ужасную оплошность.

Вирджинио. А именно?

Коррадо. Я не могу найти у себя свою смету.

Вирджинио несколько мгновений не может выговорить ни слова.

Вирджинио. Ты оставил ее там?

Коррадо. Боюсь, что да.

Вирджинио. Ты в этом уверен?

Коррадо. Не уверен, но…

Вирджинио. А это может послужить уликой?

Коррадо. О, довольно! Почему бы уж не привести тебе сюда еще юриста, чтобы посоветоваться по всем правилам? Довольно уже твоего допроса, страха и тому подобного. Разве ты можешь заставить меня исправить неисправимое? Одно лишь мне необходимо, только одно: это остаться лицом к лицу с опасностью, быть единственным хозяином своей жизни и смерти.

Вирджинио. Вместе со своей ты разбиваешь и другие жизни.

Коррадо. На своих руках я возношу их в своей самой горячей молитве вдаль от постороннего взора, вдаль от твоего взора! Я покажусь тебе неблагодарным, но, прощаясь с тобой, я не поручаю тебе предмета моей любви. Странная потребность одиночества лежит и в ней. Отныне и она выгнана из стада, изгнана из общества. Да будет ей хвалой и славой позор и презрение людей! Да благословенна будет ее злосчастная мать, если узнает ее, если в слезах ее снова увидит в ней чистую лилию, которую, истерзанная житейскими бурями, она покинула, если хоть на один час примет ее в свои объятия, если опустит на нее свои дрожащие руки, поцелует и скажет: «Неси и ты свое бремя!» Пусть сегодня одна «грешница» обратится к другой с неслыханными доселе словами! Я не поручаю тебе существо одной с тобой крови, оно — мое с зари и до этого заката и будет моим вечно! Люби ее, но не затмевай блеска ее собственного солнца. И пусть среди самого грубого презрения она охраняет и защищает жизнь нашей жизни, пусть вскармливает ее звуками своей музыки и пеленает в свои надежды! Отныне она может все, она сама сказала мне это. Она крикнула мне: «Я, как и ты, могу петь среди мучений!»

Вирджинио. Ты сделал любовь нечеловеческой.

Коррадо. Я избавил ее от страданий и от цепей. Но мог ли ты понять этот ее крик? Развращаясь прикосновением к скоморохам, я иногда чувствовал в себе влечение к такого рода славе, которая своим трубным гласом разжигает огонь в сердцах простонародья. Разве ты не помнишь? Вчера у меня вырвалось недостойное проклятие, и ты дал мне достойную отповедь. Но я знавал прелесть и опьянение другой славы, создаваемой в стороне, в тиши, в присутствии самого себя и пустыни. И я намерен вернуться к ней, чтобы ею добыть себе прощение в твоих глазах, видящих меня ныне покрытым пятном позора, хоть у тебя и не хватает сил сознаться в своем отвращении ко мне.

Вирджинио. Я в тебе оплакиваю героя, прижатого к глухой стене!

Коррадо. Стена сзади, лицом же я по-прежнему обращен к судьбе.

Вирджинио. И судьба любит тебя.

Коррадо. Потому что я люблю ее и своей суровостью равен ей.

Вирджинио. А я еще не хочу прощаться с тобой.

Коррадо. Я уже прощаюсь с тобой, увенчанный этой гордой в своем молчании славой, не забудь же, во имя нее возложи на каменные колени кипарисовый венок. О, потерянный для меня брат! Почти же в убийстве непобедимую силу! В Ольде, подавленный численностью врагов, повергнутый на землю, обезоруженный, я восстал из черной кучки убитых (я чувствовал, как под тысячью ужасных, бешеных взглядов мое бледное лицо приняло сверхъестественное выражение и как во мне зажегся луч бессмертия), восстал и спокойно через переводчика сказал: «Я демон, и вы не в силах заставить меня ни страдать, ни умереть!» Сказал и застыл в своей позе. Мой добрый сардинец стоял рядом со мной и, чтобы не отставать от меня, сумел уподобиться мне. «Ни страдать, ни умереть!» Мы пели и смеялись среди мучений. Мы видели, как текла наша кровь, слышали, как хрустели наши кости, но все пели и смеялись, упорно глядя на наших победителей, но все пели и смеялись, упорно глядя на наших палачей, которые в ужасе не могли выдержать наших взглядов. «Ни страдать, ни умереть!» Судьба возлюбила меня! Панический страх вдруг потушил жестокость, пытку прекратили, все племя покорилось демону, возбужденное мужеством, победившим страдания и смерть, бледное лицо казалось им бессмертным.

Вирджинио. О, брат мой, любимый брат! Страдай, но не умирай!

Коррадо. «Да осуществит природа в другом геройский замысел моей жизни», — я уже высказал эту мольбу к той, которая носит в себе моего сына.

Вирджинио. Ты назвал своего сына!

При последних словах Коррадо Брандо дверь приоткрывается, и в ней показывается лицо сардинца. Оно мрачно и выражает тревогу. Коррадо, обернувшись к нему, кажется, сразу понял, в чем дело. Страсть, которая слышалась в его голосе, сразу утихла. Теперь голос его выражает полное спокойствие.

Коррадо. Что случилось, Руду?

Руду. У дверей три человека… они не внушают мне доверия.

Последние слова он шепчет сквозь зубы. Вирджинио вздрагивает всем телом и бледнеет.

Коррадо. Хорошо. Что же они хотят?

Руду. Один, который, по-видимому, важнее других, спрашивает тебя, господин, он говорит, что должен войти, что откроет дверь даже силой.

Коррадо. Он сказал это? (Смеется каким-то хриплым странным смехом, идущим откуда-то из глубины. Подходит к окну, глядит вдаль, потом глядит вверх на горящее в небе весеннее облако.) Вот и осада. Какой чудесный вечер! Иди, Вирджинио. Все уже сказано: «Новые эринии».

Направляется к своему оружию. Взволнованный друг его пытается загородить ему дорогу.

Вирджинио. Что ты хочешь делать?

Второе приказание настолько энергично, что делает излишним всякий спор, отклоняет всякую попытку вмешательства.

Коррадо. Иди! Руду откроет тебе.

Бледный и дрожащий свидетель происходящего, Вирджинио делает вид, что проходит в смежную комнату, но в дверях останавливается. Коррадо Брандо быстро говорит что-то слуге, который, кажется, пожирает его своими глазами и так волнуется, что как бы даже превращается в эту минуту в сардинскую собаку-ищейку, ожидающую нападения на зверя или на человека.

Впусти его. А сам стой сзади и затвори дверь. Будь, что будет!

Чувствуется какая-то магнетическая сила в этом приказании, сделанном вполголоса, но твердо, что-то демоническое превращает эту полутемную, увешанную трофеями комнату в шатер кочевника. Одним движением век «сын кратера» отвечает, что он понял и что готов на все. Победитель при Ольде с хищным взглядом льва подходит к столу и хватает оружие, более пригодное для борьбы на короткой дистанции.

КОРАБЛЬ

Пьеса

Перевод Н. Бронштейна

ПРОЛОГ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА ПРОЛОГА

Марко Гратико.

Серджо Гратико.

Диакониса Эма.

Орсо Фаледро.

Четыре сына Орсо.

Базилиола, дочь Орсо.

Орио Дэдо, начальник вод.

Лучо Поло, лоцман.

Гауро, каменотес.

Надсмотрщик рабов.

Изопо, органный мастер.

Бэнно, мельник.

Симон д’Армарио, кормчий.

Агрикола, придверник.

Зосима, заклинатель.

Эузебио, чтец.

Саба, отрок.

Начальник галер.

Акколиты.

Скончавшийся епископ.

Хор Катехуменов.

Хор участников процессии.

Хор Наумахов.

Матросы.

Цеховые мастера.

Швеи.

Сторонники Гратиков.

Сторонники греков.

Народ.

Остров Венецианского залива. 552-й год от спасительного воплощения Сына Божия.

Сцена представляет людную площадь Аренго, рабочий центр, сердце нового города, воздвигаемого свободным народом-скитальцем, избежавшим огня и меча варваров и не подчиняющимся законам славной отчизны. Город построен на песчаных и илистых отмелях и сваях из лесных деревьев и обломков руин. С одной стороны возвышается незаконченная базилика, обращенная фасадом на восток, со своим внешним нартексом на шести колоннах, среди которых стоит множество гробниц. С другой стороны на фоне огненно-багрового неба чернеют балки и колеса мельницы, изгиб моста, крытые камышом кровли домов, навесы, укрепленные на сосновых столбах, огороды, почва которых покрыта слоем смолистого ила, остовы судов на открытых пристанях. В глубине, за густыми рядами лиственницы и ольхи, скрыта широкая бухта, откуда, из-за деревьев, поднимаются высокие кормы стоящих на якоре судов, виднеются большие разрисованные паруса и сплетающиеся сети снастей и рей; на верхней части высокого дерева укреплена сторожевая будка наподобие корабельного марса, в ней стоит на наблюдательном посту начальник вод. Он предостерегает от опасности лоцманов и подает сигналы фонарщикам. На самом краю отмели возвышается трибуна, внешний вид которой напоминает корабельный квартер-дек, трибуна устроена так, чтобы речи ораторов были слышны и на берегу, и на судах. Посредине аренго — кресло, грубо высеченное из каменной глыбы.

Везде кипит работа цеховых мастеров: вокруг базилики, вдоль густых рядов деревьев, под навесами, в открытых местах стоянки судов. Там и сям мелькают синие венетские кафтаны. Каменотес обтесывает каменную плиту еще неосвященного алтаря органный мастер прикрепляет к своим мехам ослиную кожу; мельник понукает своих рабов вертеть жернов; плотник распиливает на доски стволы вяза, ясеня и дуба; токарь выделывает из тополя формы для сосудов; парусники, канатчики, конопатчики, чесальщики шерсти, прядильщицы, швеи и всякого рода мастеровые трудятся надо льном, коноплей, паклей, шерстью, смолой, салом, дроком. Вот один корабль снимается с якоря и собирается отчаливать. Среди плеска волн слышатся крик начальника галер и громкие голоса сидящих на мачтах матросов.

Конец весны. Воды тающих горных снегов и разлившиеся ручьи неудержимо несутся к заливу, размывая его берега. Голоса людей, вынужденных насаждать здесь своими первобытными инструментами и орудиями новую жизнь, звучат мольбою и проклятием, не пробуждая эха среди этого непрерывного гула, в котором, кажется, смешиваются угрозы и ужасные знамения Стихии, Нужды и Смерти.

Голос начальника галер. Подымай якорь! Снимайся! Тащи канат! Держи шпиль! Эй! Тащи наверх! Отдай! Якорь прочь! Ворочай!

Матросы. Тащи! Подымай! Тащи! Подымай!

Мельник. Джорджо Магадизо отчаливает в Равенну. Он везет соль грекам.

Голос начальника галер. Ворочай! Вперед! Вперед! Поворачивай! Ставь паруса, с помощью Господа нашего Иисуса Христа и покровителя нашего святого Эрмагоры.

Матросы. Тащи! Подымай! Тащи! Подымай!

Мельник. Напирайте! Напирайте! Сильней мелите, рабы, чтобы получить к обеду ячменных отрубей, приправленных жирным маслом.

Лоцман Лучо Поло. Мастер Бэнно! Тебе повезло: едва только бешеный напор воды испортил колеса водяной мельницы, как ты успел приспособить эти ручные жернова. И плотины на солеварнях тоже размыты. Настанет нужда в муке и соли. А не мешало бы использовать и воду.

Голос начальника галер. На кран ката! Надевай! Найтов! Рустов на лапы и стержень!

Матросы. Наверх! Нажимай!

Мельник. Теперь ты, лоцман всех морей, сведущий в звездах, очутился на суше, а не среди водной стихии; нечего учить мельника и солевара.

Лоцман. Не ставь мельницы на песке, построй ее на барке.

Мельник. Разве это когда-либо видано?

Голос начальника галер. Распусти маработт! Отчаливай! Ставь паруса!

Начальник вод. Начальник галер, Джорджо Магадизо!

Мельник. Отвечай мне, старик.

Лоцман. В Риме, на Тибре, возле моста Валентиниана я видел эти сооружения на барках, воздвигнутые по приказу Велизария Византийского, когда Рим был осажден Витихом с готами. Я на судне Исавров вошел в порт, а в Остию прибыл Джованни Сангвинария, который привез из Калабрии запряженный быками обоз со съестными припасами и спас всю страну от голода.

Мельник. Как же все-таки они приводили в движение жернова?

Лоцман. Связали несколько барок канатами и установили на них жернова; между каменными быками моста была устроена запруда, так что колеса приводились в движение напором воды. Но осаждающие, желая помешать работе и испортить сооруженные мельницы, стали бросать в воду бревна и трупы убитых греков. Тогда Велизарий приказал всю реку загородить цепями, и у нас ни было недостатка в муке.

Мельник. Если Бог поможет мне, да и ты, лоцман, не откажешь мне в своей помощи, то я свои мельницы тоже перенесу на барки и установлю их в месте встречи прилива и отлива. Ну-ка, лентяи-рабы! Сильнее налетайте на шест жернова! Мелите во всю, чтобы завтра вечером Николай Белиньо нагрузил полные мешки для евнуха.

Голос начальника галер. Поставь кормовой и галерный паруса! Ворочай! Двигай с помощью Владычицы нашей Святой Марии!

Матросы. Ставь паруса! Подымай! Ставь! Подымай!

Каменотес. А где сейчас евнух императора?

Лоцман. Он отправился сухим путем, по совету Джованни Фаледро.

Каменотес. А сын Орсо, советник императора?

Лоцман. Он уже миновал Изонцо и плывет вдоль берега Анфоры к Тальяменто; быть может, он уже миновал Капруланскую рощу и Ливенцо и будет все время держаться берега, пока не достигнет Сермиды на По. У него много войска, но мало судов.

Мельник. Мы снабдим его судами и провиантом. Ну, сильнее на шест!

Органный мастер. Его зовут Нарсесом. Он — благочестивый человек. Послы говорят, будто он обещает выстроить на островах церкви и капеллы святым мученикам, а также и монастыри для святой жизни.

Мельник. А ты, мастер Изопо, сделаешь самые большие органы для «Аллилуйя».

Органный мастер. Oremus omnes in hac domo hodie.

Каменотес. Да хранит нас Бог от благочестия греков, проникнутых до мозга костей ересью.

Мельник. В обмен за эту заслугу мы получим торговые льготы и привилегии.

Лоцман. В лагунах вас будут защищать императорские гарнизоны.

Мельник. Наша безопасность — в священном имени Юстиниана.

Лоцман. Пусть этот добрый византийский каноник высасывает из вас последние соки и обдирает вас до костей.

Каменотес. Чтобы сделать плиту для нового алтаря, я с этой надгробной крыши счищаю имя какого-нибудь Декуриона. Так племя венетов попирает свою свободу!

Органный мастер. Мастер Гауро, в мире служи нашему Господу Иисусу Христу, Его кроткой Матери Марии и всем нашим святым, для которых ты построил такие прекрасные алтари!

Каменотес. Изопо, приладь к двум доскам ослиную кожу, а я займусь обтесыванием твердых каменных глыб для постройки башен и заострю резцом камни для метательных орудий.

Лоцман. Лучше бы заострить носы кораблей. Да постарайтесь, чтобы благочестивый евнух прошел мимо и не останавливался здесь. Довольно вас грабили. Еще дымятся пожарища городов могучей страны, и бич Божий со свистом переходит из рук в руки, оглашая руины. Вы еще не разыскали костей ваших мучеников и патриархов в кровавых курганах. Уже сто лет прошло с тех пор, как умер Аттила, а вы все еще стиснуты кольцом огня и меча. На горе укрепились франки, на равнине — готы, на маремме — греки. Пусть же ради Венетов Господь защитит своей дланью хоть море!

Мельник. Ах, лоцман, море в руках грабителей-славян!

Каменотес. Кроатские волки со всяким попутным ветром плывут сюда за добычей.

Лоцман. А вы снарядите суда, чтобы истребить их.

Мельник. Но ведь торговые суда не вооружены.

Лоцман. Снабдите их таранами и абордажем.

Органный мастер. Astringe pacis foedera, rex regum!

Голос начальника галер. Ставь паруса! Крест — на корму, Евангелие — на нос и образ св. Девы на мачту, дабы ветер дул в самую середину двух шкотов.

Матросы. Ставь паруса! Одерживай! Эй!

Начальник вод. Начальник Джорджо, тебе придется плыть устьем Альбензе. Остерегайся мелей Плеаги. Луна пурпурного цвета, и воды сильно бушуют. Иди под ветром.

Голос начальника галер. Вперед! Иди в бейдевинд!

Матросы. Святой Эрмагора!

Начальник вод. Все реки выходят из берегов и угрожают гибелью. На Альпах тают снега. Скоро равноденствие. Берегись, моряки! Солнце входит в созвездие Рака, и поверхность вод становится неустойчивой. Где было море, там будет суша, а вместо суши будет море. Такова воля Бога, Который Своей рукой направляет наши суда.

На высоких кормах, стоящих на якоре судов, из-за ольховой чащи показываются матросы.

Первый матрос. Орио Дэдо, разъясни невежественным фонарщикам их обязанности, ведь ты — начальник порта.

Второй. Если тебе известны новые мели, ты поставь на этих местах столбы.

Третий. И вдоль каналов поставь вехи, чтобы нам было виднее.

Четвертый. Для караульщиков порта вели поставить башенки на плотах.

Пятый. Сколько земли залито реками!

Кормчий Симон д’Армарио. Орио! Пиава и Ливенца залили все пастбища. Табунам лошадей нет спасения. У епископа пропали стада овец. В ущельях Сан-Зенонэ погибли монегарские быки. Роща Вольпего вся затоплена. На восточной стороне Порто Эрмело один берег повысился, а перед Тальяменто появился новый остров. Семь рек со всеми своими притоками, семь больших рек и двадцать малых вышли из берегов. Поверхность земли изменилась. И не знаешь теперь, где вода, где песок и где тина. Где обрести нам новую отчизну?

Внезапно слышится голос с высоты базилики.

Голос. На корабле!

Толпа, как будто пораженная неожиданным чудом, начинает волноваться, бросает работы и со страхом смотрит в ту сторону, откуда послышался повелительный голос.

Матросы и ремесленники.

— Кто это ответил?

— Вы слышали? Слышали?

— Голос из пространства! Кто это говорил?

— Голос чуда, голос с небес, из уст ангелов!

— Слышали?

— Это тот самый голос, который некогда услышал наш епископ, — тот самый, что привел народ к морю и указал скитальцам необитаемые острова.

Сторонники Гратиков.

— Орио Дэдо, ты тоже слышал?

— Ведь к тебе кормчий обращался с вопросом.

— Кто это ответил, Симон д’Армарио?

— Ты — наш избранник. Пусть Марко Гратико, которого мы поднимем на рулевой доске и провозгласим морским трибуном, сделает тебя кормчим большего корабля.

— Сними же эту доску с крюков и держи наготове, так как провозглашен будет сын Эмы.

— Мы посадим сына Эмы на кресло трибуна.

Мельник. Что ж, посадите на кресло еще мальчишку, грудного младенца!

Сторонники греков. Дайте молокососу власть судьи!

Каменотес. Нас ведет Тот, Кто смотрит вперед, а не назад. Мы возродились вновь. Наш Бог вновь окрестит нас в море. Он даст новому городу вместо колыбели корабль. Он дал нам знамение.

Матросы и ремесленники. Слушайте! Слушайте!

Из школы Катехуменов, позади базилики, доносится вечернее пение.

Хор Катехуменов.

Veni navigantium

sidus

nautragantium

portus,

Maris stella!

Мастера.

— Поют Катехумены.

— Неужели голос донесся и до них?

— Пусть идет гонец к епископу!

— Зовите его!

Лоцман. Молитесь, женщины, преклонив колени на парусе.

Швеи.

Ave, Матерь Божья,

Звезда морей златая,

Приснодева, Неба

сладкое Преддверье!

Лоцман. Молитесь, преклонив колени на парусе, но не выпускайте из рук ваших игл и ниток А затем начните шить, оставляя большой запас и кайму, и прочно обшейте кругом ликтрос. Ветер дует к востоку. Мастера.

— Пусть епископ даст нам совет!

— Позовите епископа!

— Он при смерти.

— Узнайте его мнение!

— Смерть уже витает над ним.

— Три дня тому назад он лишился речи.

— Он уже помазан святым муром.

— Гратики заперли его в епископии и никого не впускают туда.

— Пресвитер Серджо добивается мантии.

— Он хочет скрепить базилику кровью!

— Серджо — мантия, а Марко — власть судьи!

Начальник вод. В Белую гавань плывет полным ходом либурна.

Мастера.

— Трубите в букцину, чтобы собрался народ!

— Позовите диаконису, пусть и она придет!

— Пусть придет диакониса!

— Где она?

— В базилике.

— Никто не видел ее. Двери на запоре.

— Сверху раздался голос. Она не слышала его.

— Зовите ее! Стучите в двери!

— В ней пророческий дух.

— Она молится за сына, который должен вернуться с реликвиями.

— Если только не оставит своих костей в общем кургане.

— Кресло трибуна свободно, но тень диаконисы уже стережет его для сына.

Лоцман. Могуч Марко Гратико: он львиного племени, он смел и горяч на великое дело. Я утверждаю, что он вернется целым и невредимым со святыми мощами.

Сторонники Гратиков.

— Пусть он будет трибуном!

— Пусть сядет в кресло!

— Он не опозорит себя сношениями с греками, как Фаледры.

Мельник. Орсо Фаледро лишили зрения, и его четыре сына ослеплены вместе с ним, но жив еще Джованни, его первенец.

Сторонники Гратиков.

— Да постигнет его та же участь!

— Разве он не пошел в лагерь евнуха?

— Разве он не отправился с коварными замыслами в Салун, куда стянулись императорские войска?

— И взял с собою свою сестру Базилиолу на дурное дело.

— Оскопленный воин целомудрен. Он предоставил ее в распоряжение своих солдат.

Каменотес. Он продавал ее всякому солдату.

Мельник. Молчи, каменотес!

Каменотес. Когда ты понесешь свою муку в лагерь, то, наверное, увидишь Базилиолу вместе с блудницами на телегах, что со скрипом катятся за сбродом болгар, гуннов и аланнов.

Мельник. Смотри, каменотес, как бы не вернулся Джованни Фаледро и не вырвал тебе язык.

Каменотес. Венеты готовят ему ту же участь, какая постигла его отца и четырех братьев. Да сгинут все сторонники греков!

Мельник. Разве ты не знаешь, что Нарсес миновал Изонцо и идет через болота? А кто всегда показывает ему дорогу, как не Джованни? Он может легко отомстить, если пожелает.

Каменотес. Не посмеет.

Мельник. Живее, рабы! Ну-ка, сильнее нажимайте на шест!

Начальник вод. Либурна полным ходом плывет в нашу сторону. Передняя часть ее ярко освещена, и более двадцати весел на каждой стороне.

Матросы.

— Не судно ли пиратов?

— Не судно ли грабителей? Идет из Наренты!

— Нет, нет. Палатка на корме завешена пологом, а на дрейдвуде — икона. Быть может, это греческое посольство.

— Смотрите! Возле Доццы фонарщик подает сигнал.

— А фонарщик у Бедойи поджигает хворост.

— Это сигнал! Они заметили судно Марко Гратико.

— Орио, ты видишь судно?

— В Порто Пило! В Порто Пило идет судно! Спереди прикреплена ветка акации, а сзади — целая флотилия лодок.

Мастера.

— Аллилуйя! Все небо стало багровым.

— Аллилуйя! На небе пылает кровь мучеников.

— Закипела святая кровь на небе и в море.

— Христос царит.

— Per saecola alleluia.

Ослепленный трибун Орсо Фаледро появляется на ступенях моста. Его ведет отрок. Четыре сына, подвергнутые той же пытке, следуют по пятам отца.

Орсо Фаледро. Вопи без удержу во все свое собачье горло, безземельная чернь! Вой, пока глотки твоей еще не коснулся нож, который ты сама оттачиваешь на своем проклятом оселке! Возноси к Богу твой ликующий вой, чтобы заключить сделку со смертью! (Шум внезапно стихает. Молчание.) Не кричите больше?.. Никто больше не славит Христа?.. Как внезапно вы онемели!.. Мое лицо заставило вас умолкнуть?.. Не наступила ли ночь?.. А, это мрак моих глазниц давит вас. Чувствуете, как он тяжел? Отрок, веди меня за руку, чтобы я не натолкнулся на какой-нибудь труп. Когда они воздают хвалу Богу мира, это значит, что они обагрили свои кафтаны кровью.

Сходит со ступеней. Его осторожно ведет отрок. Сыновья следуют за ним тесной группой, прижавшись друг к другу.

Кто предо мной?.. Кто позади?.. Сожаление?.. Ужас?.. И тогда молчание не было более зловещим… — помните, палачи мои? — дикое дыхание ваше не задерживалось за вашими зубами с большей жестокостью и тогда, когда вы терзали мое тело, захватив его щипцами между челюстями и затылком, когда вы стали вырывать у меня веки, выдавливать мои глаза, словно сочную виноградную кисть, когда ослепитель коснулся раскаленной медью обнаженных и изуродованных глазниц… Вы слышали, как зашипела осушаемая влага на моем уже ослепленном челе?.. Вы помните об этом?.. И четыре раза, четыре раза в глубокой вечности — это не будет забыто: ты вспомнишь об этом, Христос! — мне казалось, что душа моя превращалась в жидкость, подобную капле воды, и вливалась в зрачки моих четырех сыновей, более живых во мне, чем моя скорбь, более близких мне, чем шум крови в моем мозге, кипящем под убийственной раскаленной медью… О, Димитрий, о, Теодато, и ты, Витторе, где вы?.. Я дал вам мускулистые руки и непокорную шею. Где ты, Марино? О, прекрасная ветвь без цветов! Ближе, еще ближе подойди, чтобы я коснулся тебя… Все — без надежды… Видите ли вы их, люди, живущие среди песков и тины?.. Пусть поглотит вас песок! Пусть погребет вас грязная тина!.. Слышите, слышите шум великих вод? Против вас ополчился Тот, Кто повелевает морем и реками, Кто превратит населенную землю в безлюдные солончаки, в вечную пустыню. Не для того ли, чтобы не слышать Его голоса, вы подняли крик?

Открываются двери священного атриума, и на пороге появляется диакониса Эма в своей строгой тунике и мантии, она опирается на длинное древко монограммического креста.

Диакониса. Долго ли ты будешь еще кричать, Орсо Фаледро? Долго ли?

Орсо Фаледро. Кто теперь лает на слепого? Я знаю этот голос, который швыряет в меня словами, чтобы забросать меня ими как каменьями. Я хорошо знаю его. Это — вдова Стефано Гратико, которая обручилась с Христом, чтобы сойтись со своими сыновьями в храме Господнем.

Диакониса. Замолчи, слепой! Ты совершаешь кощунство, позоря священную особу. Твоим карателям не следовало оставлять тебе язык, после того как они отрезали его у твоих щенят, ты способен вывести из себя самого кроткого и сострадательного. Они хотели бросить тебя в Темную Яму и оставить тебя в этой темнице, в гнилой воде, доходящей до пояса, чтобы ты вымок в ней как конопля, пока не коснулась бы тебя рука смерти. Но я избавила тебя от этой пытки. А ты теперь у самых священных дверей осыпаешь меня бранью.

Орсо Фаледро. Слышали ли вы, дети мои, какой благодетельницей она была для нас? Я должен пасть перед ней ниц и умолять ее, чтобы она своей священной пятой наступила мне на шею.

Диакониса. Тот, Кто выше меня, придавит пятой твой затылок и не даст тебе более подняться. Горе тому, кто упал и остается поверженным в прах.

Орсо Фаледро. Люди, стоящие вокруг, видите ли вы ее? Не из бронзы ли ее лицо? Не подобна ли грудь ее каменной стене? Смотрите, разве та, что стоит на пороге, не уподобилась дверным косякам?

Диакониса. Да, я тверда и непреклонна, я бодрствую и не двигаюсь с места и я знаю, что Господь — за меня.

Орсо Фаледро. Он за тебя и на путях насилий? Он за тебя в твоих лживых видениях? Ты знаешь, что мне суждено было перенести; ты знаешь, как я вернул то, чего не похищал. И хочешь, чтобы я молчал. Но если я умолкну, то будут вопить деревья этой рощи, и врытые в землю бревна будут свидетельствовать против тебя.

Диакониса. Слушайте его! Тот, кто окутан позором, говорит, что он чист и невинен. Тот, кто наводнил острова грабежом и обманом, прикидывается угнетенным. Слушайте же его!

Орсо Фаледро. Вас подстрекает эта ведьма.

Каменотес. Берегись, нечестивец! Она у священных дверей, и в руках у нее крест.

Орсо Фаледро. Крест в ее руках, словно острое жало.

Сторонники Гратиков.

— Берегись, Фаледро! И береги свое отродье! Ни от кого не будет пощады.

— Руки твои запятнаны вымогательством, а пальцы грабежом.

— Ты был поставлен над нами не как трибун, а как комиссар-притеснитель, чтобы выжать наши жилы и мозг.

— Каждый день ты покушался на что-нибудь чужое.

— Ты захватил себе Кампальто, Тессару, Сан-Микеле-дель-Кварто в долине Силе, долину Рибуги.

— По всему берегу Ливенцы и в Пинето хозяйничают твои рабы и вольноотпущенники.

— Ты стал хозяином всех болот до самой Пиавы.

— Для своих собственных нужд ты истребил чужие леса и ввел налоги на солеварни и огороды.

— А хищнический захват куньего меха?

— А десятину на срубленные деревья, лен и испанский дрок?

— И еще, и еще многое другое. Ты покушался на свободу островов.

— Ты обещал подкупившим тебя грекам сделать нас их подданными.

— Ты не прочь был торговать даже людьми и от супруга Истрионессы получить звание ипата над нами.

— В наказанье же за все это ты, по византийскому обычаю, лишен был зрения.

— И теперь ты снова посылаешь гонцов к грекам, чтобы они взяли тебя на свое судно и отвезли в Пропонтиду.

— Ты можешь продать себя в рабы на мельницу: ведь тебе не нужна повязка на глаза.

— Продай себя маслоделу и сбивай молоко в кадке.

— Сделайся монахом секты «Бессонных» и проповедуй ересь.

Орсо Фаледро. О, мой Димитрий, я чувствую, что ты едва сдерживаешься и дрожишь, как тетива натянутого лука. Не вспоминается ли тебе, когда ты слышишь во мраке завывания этой своры псов, как ты охотился вдоль побережья Капрулы? Знай же, что один из Фаледров, самый старший, на том же самом берегу затевает теперь иную охоту, и что черный конь, на котором он скачет, носит имя Мести. Око за око!

Сторонники Гратиков.

— Ты грозишь нам расправой?

— Греки лишены возможности воевать на островах.

— У евнуха нет кораблей.

— Эма, Эма, ты слышала голос?

— Во время прилива лоцману был дан ответ с вышины небес.

Орсо Фаледро. Ты подделываешь чудеса, личина неба, лжепророчица!

Каменотес. С высоты небес был ответ Симону д’Армарио. Ты слышала?

Хор Катехуменов.

Славься, ясная звезда моря, Мария,

Божественно рожденная

Для просветления народов…

Дева, украшение мира.

Лоцман Лучо Поло. Отчизна — на корабле!

Матросы.

— На корабле!

— Эма, сын твой Марко плывет через Порто Пило.

— Орио Дэдо увидел судно.

Орсо Фаледро. Орио Дэдо! (Охваченный внезапной тревогой, слепой громким голосом зовет человека из сторожевой будки) К морю обрати меня, Саба, к наблюдательному посту.

Мастера.

— Эма, плита для алтаря готова.

— Каменотес отполировал ее.

— Мы несем ее к тебе, чтобы ты окропила ее.

— А также и четыре колонки и гробницу для святых мощей. (Более ревностные поднимают на руках плиту, колонки и гробницу.)

— На подмогу! На помощь! Дай нам твоих рабов, Бэнно. Помогите же!

Орсо Фаледро. Орио Дэдо! Мастер Дэдо, выслушай меня! Разве не ты на наблюдательном посту? Молю тебя именем истинного Бога, скажи мне, видел ли ты, что с восточной стороны показалась либурна? Сегодня третий день, и она уже должна показаться. Разве теперь не вечер? Орио, видишь ее?

Начальник вод. Да, она вошла в Белую гавань; гребет в нашу сторону. Сейчас причалит. Уже слышны удары весел.

Орсо Фаледро. Не издеваешься ли ты над слепым, Орио Дэдо?

Начальник вод. Если ты еще не оглох, то должен слышать крики надсмотрщика рабов. Двадцать четыре весла с каждой стороны, и гребут изо всех сил.

Сторонники Гратиков.

— Кто едет?

— Кого ты ждешь?

— Он подкупил сторожа порта, чтобы тот пропустил судно.

— Нужно помешать причалить судну чужеземцев!

— Говори! Говори! Кто в либурне?

— Кого ты ждешь?

— Быть может, Джованни?

— С вооруженным отрядом?

— Говори! Признавайся!

Орсо Фаледро. Нет, это не Джованни.

Сторонники Гратиков.

— Лжешь! Признавайся!

— Не с эпирскими ли воинами?

— Горе ему! Горе тебе!

— Будет бой!

— Острова станут пурпурными.

— Кровавый вечер.

— Вот их настигает Гратико. Его судно мчится полным ходом.

— Дэдо, дай сигнал «на помощь»!

— На абордаж! На абордаж, Гратико!

Орсо Фаледро. Нет, нет, это не Джованни. Это моя дочь Базилиола. Едет моя дочь, Базилиола — душа души моей, чье имя — Базилиола! Ах, люди, не вопите так! Дети, вот едет сестра к вам, возвращается ваша любимая сестра, и вы не увидите ее… Покройте же, покройте лица ваши краем одежды, чтобы она не испугалась, внезапно увидев вас… Слышен крик надсмотрщика рабов, слышны удары весел… Орио, ведь ты сказал это, правда?.. Безумцы, перестаньте вопить! Хоть на миг сдержите гнев, чтобы среди тишины, прерывающей град насмешек, я мог слышать, как по морю спешит ко мне та, которой больше не увидят мои глаза!

Среди водворившейся тишины слышится в раскаленном воздухе хриплый крик, сопровождающий удары весел. Четыре брата прикрывают головы и, прислонившись к креслу трибуна, остаются недвижимы. Матросы и мастера несколько мгновений молча прислушиваются. Старый лоцман, взойдя на деревянный помост, смотрит, как причаливает судно. Его мрачный, предостерегающий голос заглушает голоса более отдаленных приказаний.

Лоцман. На море сирена!

Голос начальника галер. Киль! Лево киль!

Голос надсмотрщика рабов. Одерживай!

Лоцман. На море сирена! Корабль может погибнуть!

Голос начальника галер. Ближе!

Голос надсмотрщика рабов. Вниз! Копай!

Лоцман. Берегитесь, моряки!

Несколько человек вскакивают на трибуну, цепляются друг за друга, вытягиваются, чтобы лучше видеть.

Орсо Фаледро. Саба, Саба, возьми меня за руку. Идем, идем. Уже приехала?.. Дети, где вы?

Матросы.

— Сейчас причалит. Смотри, смотри! Сходит с квартер-дека с рабынями.

— Правда, это Фаледра.

— Превосходная гребля, так и режут воду, быстроходное судно.

— Заново осмоленное.

— Как несется! Мастера эти славяне строить узкие суда.

— Недурно построено: и быстроходно и устойчиво.

— Весла с двойными уключинами, лопасть длинная, почти в двадцать римских локтей.

— Это Фаледра. Смотри, смотри!

Голос Орсо. Базилиола!

Сторонники Гратиков.

— Столкните в море эту византиянку!

— Долой гречанку!

Матросы.

— Как она прекрасна! Как прекрасна! И движения ее быстры, как ее судно.

— Скользит по палубе.

— Стала еще прекраснее.

— Она в диадеме.

— Нет, это алеет лента из золотистого пурпура.

— Ее волосы словно пламя.

— Сирена! Сирена!

— Лоцман, на острове сирена. Смотри!

Органный мастер. Вы снова стали язычниками?

Голос Орсо. Базилиола!

Матросы.

— Смотри, сколько корзин!

— Рабы несут ящики и ларцы.

— Жирная добыча из салунского лагеря!

Начальник пристани. Судно Гратиков со всей флотилией барок вошло в канал Фаннио; плывет сюда.

Мастера.

— Слушайте, слушайте звуки букцин!

— Слушайте, слушайте гимны!

Среди шума причаливающего судна слышно победное пение хора.

Хор Наумахов.

Ave, Матерь Божья,

Звезда морей златая,

Приснодева, Неба

Сладкое Преддерье.

Мастера.

— Помогите же, помогите! Нужно нести алтарь!

— Сейчас придут со святыми мощами, а куда нам положить их?

— Слушайте, слушайте победный гимн!

— Э-э-эх! Ну, и тяжелая гробница. Помогите же, помогите!

— Где же диакониса?

— Акколиты, зажгите лампады и свечи!

— Где святая вдова?

— Она вернулась в епископию к умирающему епископу.

— Заклинатель Зосима, неужели он в агонии?

Заклинатель. Наш Господь не пошлет ему смерти до тех пор, пока он не примет реликвий и не освятит нового алтаря. Клирики облачают его и несут на носилках. Laus trino Domino semper et uno.

Мастера.

— Заклинатель, готов ли у тебя цемент со святой водой, чтобы закрепить плиту?

— Придверник, открой также и другую половинку дверей, чтобы могла пройти гробница.

— Мастер Изопо, закончил ли ты свою работу? Можешь ли извлекать из органа звуки?

— Эй! Ну-ка, понесем мехи! Сделай так, чтобы и без отделки из них можно было извлекать звуки.

Органный мастер. И во веки веков, славься Тебе, Христе.

Сторонники Гратиков.

— Акколиты, зажгите тысячи свечей!

— А вы, Фаледры, освободите кресло, ведь это не обломки, за которые цепляются потерпевшие кораблекрушение.

— Что вы, окаменели? Не превратились ли вы в надгробные статуи? Ступайте отсюда вон!

Слышен крик Базилиолы. Четыре брата, закрывшие себе лица, содрогаются и в отчаянии сжимают руки. Шум прекращается. В раскаленном воздухе все ближе и ближе слышится хвалебная песнь.

Хор Наумахов.

Tu mons justitiae

Turris fortitudinis.

Alleluia

Голос Базилиолы. Марино! Теодато! Где вы?.. Димитрий! Витторе! Братья мои!..

Из-за угла базилики, между стеной портика и палисадом, появляется молодая женщина, ведя за руку своего отца. Озирается вокруг с тревожной нерешительностью. Выпускает руку отца. Смертельно бледнеет от ужаса. Зловещая тишина, после которой сила ее воли перевешивает ужас.

Базилиола. Люди, отвечайте мне… Я вернулась из-за моря… Люди, строящие дом Божий, отвечайте мне! Кто те, печальные, с закрытыми лицами? Кто эти тени без взгляда и голоса возле того места, где восседает морской трибун, чтобы чинить суд?.. Отвечайте мне. Это сыновья Орсо Фаледро, мои братья?..

Каменотес. Это сыновья подвергшегося каре, твои братья, и ты знаешь это.

Женщина быстро поворачивается.

Базилиола. Ты, произнесший эти слова, — Гауро, каменотес. Я знаю, кто ты. Я помню тебя. Ты говоришь побледневшими губами. Жизнь как будто убегает от тебя, когда я смотрю на тебя. Почему, люди, меня всю пожирают ваши дикие взоры? Всю, от головы до пят… Ваши дыхания обжигают меня… Не готовитесь ли вы к бою?.. Но руки не сжимают эфесов. У вас нет мечей. Не собираетесь ли вы сражаться топорами? Что за страшная сила вдруг вселилась в вас?

Нет, не говорите так тихо, что я не слышу бранных слов… Кричите свою брань… Изрыгайте хулу… Я согнусь под тяжестью унижений… Сделайте меня рабыней… Дайте мне буковую лейку, чтобы я целые дни выливала воду из стоков ваших кораблей. Дайте мне дрок, чтобы взять тетиву для кривых луков. Женщины, принесите прялку, чтобы вить веревки, иглу, чтобы сшивать полотнища — дайте все это мне, Фаледре.

Орсо Фаледро. Дочь моя, где витает твоя душа? Каким голосом ты говоришь? Его не узнает твой отец.

Швеи.

— Она безумна.

— Помешалась.

— Заговаривается.

— Говорит, словно в бреду.

Орсо Фаледро. Базилиола!

Базилиола. Не бойся, отец, если услышишь, как бушуют огненные вихри. Из-за моря я принесла с собой безумие, еще невиданное на водах.

Органный мастер. Женщины, сжальтесь над нею, уведите ее куда-нибудь отсюда.

Базилиола. Сжальтесь?.. Вы хотите плакать над той, которая не плачет?.. Скажи, отец, этой черни, что источник слез высох навеки в нашей мощи. То отверстие, где проходит якорная цепь, менее сухо, чем мои глаза… И я буду смотреть на потухшие лица, не моргнув глазом, своими обнаженными руками я подниму края одежд, скрывающие это немое мясо. Я увижу, как четыре раза отразится в этом ужасе мое собственное лицо.

Орсо Фаледро. Ах, нет, Базилиола!

Четыре брата выходят из немой неподвижности, каждый из них с выражением стыда и печали еще ниже надвигает край одежды и крепче прижимает его к лицу. Базилиола внезапно утрачивает свое лихорадочное возбуждение. Порыв ее гнева падает, с внезапной нежностью она обращается к братьям. Кажется, будто лицо ее смягчается, голос становится робким и тихим.

Базилиола. Ах, не дрожите так, не бойтесь!.. Это я, это ваша Базилиола. Не отступайте от меня в таком ужасе… Я не прикоснусь к вам, если вы не хотите, чтобы я дотронулась до вас. Как бледны ваши руки, дорогие братья! Раньше я мало смотрела на них, ведь я не знала, что они могут так говорить со мною на расстоянии. Крик отчаяния не так пронзает сердце, как молчание хотя бы одной жилки этих рук, куда перешла разбитая душа, над которой веки оказались сомкнутыми, но не сном, смягчающим горе, и не исцеляющей смертью.

Один из несчастных, подобно человеку, лишающемуся чувств, опускает руки и склоняет покрытую голову.

Марино!

Бросается к нему и сжимает его в своих объятиях.

Да, это ты, это ты… Я ощущаю тебя по твоей нежней душе, которая сгибается под тяжестью слез. Это ты, Марино, ты, младший брат, наша любовь, самый прекрасный, самый прямой, который был окрещен именем могучего моря и вместо кормилицы имел владычицу всех событий — Фортуну, пришедшую наградить твоего отца. Безжизненный, как твоя одежда, слабее былинки, — иди ко мне, в мои объятья! Ах, дай мне взглянуть на тебя… Нет, нет, не так!.. Нет, не скрежещи зубами… Ах, не умирай!..

Колени юноши подгибаются, он почти припадает к земле, запрокинув голову. Сестра судорожным движением руки открывает его бледное изуродованное лицо. Наклонившись над истерзанным, она несколько мгновений пристально смотрит на него.

Хор Наумахов.

Regi regum

decantet fidelis chorus.

Alleluia

Начальник вод. Иди фордевинд на восток! Фионко, крикни Гратико, чтобы он причаливал к Баицце, пусть остерегается прилива. На восток! Фордевинд!.. Фордевинд! Прилив особенно бурный между Чентрагой и Морго. Брадила занесена песком.

Голос начальника галер.

— Парус на гитовы! Убери кормовой парус! Внизу мель!

— Парус прочь! Убирай! Сворачивай! Спускай! Стопор к канату!

Сторонники Гратиков.

— К берегу! К берегу! Причаливает Марко Гратико! Причаливает к Баицце!

— К Баицце!

Базилиола снова закрывает лицо ослепленного, который приседает к земле. Она поднимается, оставаясь среди криков на несколько мгновений словно в оцепенении. Потом вдруг приходит в себя, собирается с духом и становится лицом к лицу со своей судьбой.

— Дорогу! Дорогу! Пусть освободят кресло! Фаледра, пора, пора!

— Едет победитель! Причаливает Марко Гратико! Он добыл нам святые мощи.

— Слава! Зажигайте смоляные костры! Зажигаете сосновые факелы!

— Базилиола, возьми с собой своих родных и веди их к себе домой. Так будет лучше, так лучше!

— Удались! Скрой побежденных! Схорони мертвых.

— Дорогу! Дорогу! Едет новый избранник!

— Трибуном моря будет провозглашен Марко Гратико.

— Зажигаете факелы! Аллилуйя!

— На небе сияет кровь мучеников. Слава!

— Зажигаете смоляные костры!

— Фаледра, уходи же, уходи!

Базилиола. Нет, нет, люди! Я не буду скрывать побежденных и не стану хоронить мертвых. Люди, если идет победитель, если Господь наш увенчал его, то да будет воля Его! Если резня, пытки и казни и беспощадный бой нужны спасенному народу, то я готова воздавать хвалу вечному среди потоков крови. Да будет так, как Он судил! Если ему угодно унизить нас, то мы украсим триумфальное шествие нового избранника. Пусть пройдет он через наш позор!.. Плотники, канатчики, конопатчики, торговцы солью, вы еще слишком грубы и недостаточно украсили кресло избранника… Каменотес, это четырехугольное сиденье грубо обтесано. Для победителя нужно разукрасить его. И я украшу его четырьмя статуями у ножек… Теодато, Димитрий, Витторе, — к земле, к земле! Сядьте на корточки как ваш младший брат. Сядьте на корточки у четырех углов, вы, отпрыски римской Аквилеи, согните спины, обнимите колени руками, уткнитесь подбородками в колени и будьте неподвижны как скала, чтобы придать великолепие креслу Марко Гратико.

Шепотом уговаривает братьев исполнить все это.

Орсо Фаледро. Базилиола, дочь моя, где ты? Куда идешь? Я потерял тебя. Ты единственный светоч в моей тьме. Куда тащишь ты своих братьев?

Базилиола. Не бойся, отец. Из-за моря я принесла с собой безумие, еще не виданное на водах.

Орсо Фаледро. Я потерял тебя.

В дверях атриума снова появляется диакониса, опираясь на свой длинный жезл.

Мастера.

— Диакониса!

— Эма, смотри: из-за моря вернулась дочь Орсо, она, видимо, не в своем уме. Что нам делать с нею?

— Эма, она безумна.

— Святая вдова, произнеси заклятие над одержимой демоном.

— Она безумна, безумна.

Каменотес. Нет, не безумна.

Базилиола. Я унижаюсь, святая вдова.

Каменотес. Нет, она не безумна. Когда она говорит, вы умолкаете, а когда она молчит, вы следите за каждым ее движением. Как мудро было предостережение лоцмана. Диакониса, наблюдай за нею.

Базилиола. Я унижаюсь, святая вдова. Из твоих непорочных уст хочу услышать я суд Бога, Который отдалился от нас из-за нашей неправедной жизни. (Склонившись, говорит тихо, со странной покорностью.) Ты столп базилики, лампада, подвешенная к своду, завеса, протянутая между колоннами. О, блаженная Эма, невеста Христова, радуйся!

Диакониса. Дочь слепца, уста твои нежны, как твое имя, хвала твоя — неведомый мне опьяняющий напиток. Но кто же научил тебя словам священных гимнов? Не духовенство ли Герулов, Гепидов и Сарматов? Не Лонгобард ли с бритым затылком учил тебя им ради своего пострижения? Отвечай, благочестивая Базилиола. Не болгарин ли, для которого елеем служил бараний жир?

Фаледра выпрямляется со змеиной гибкостью. Глаза ее сверкают. Но она сдерживает бешенство и снова произносит унизительные слова.

Базилиола. Митрополит Салунский, кроткая вдова, корень справедливости.

Диакониса. Знаю: тот, кто устраивает пышные пиры и, как отец Авраам, приглашает к столу ангелов.

Базилиола. Мать непорочная, о, мед без воска, выслушай: я возложу на алтарь заветную склянку с изображением святого Марка, молящегося среди верблюдов; склянку, полную масла, что горит над его гробницей на берегу египетском. Слышали ли вы, люди?

Диакониса. Ты его подделала.

Базилиола. Вот она, во имя Господне.

Мастера. Покажи ее! Покажи ее!

Базилиола. Я приношу ее в дар алтарю.

Мастера.

— Pax tibi, Marce!

— Муро святого евангелиста из Аквилеи!..

— Молитесь! Молитесь!

— Те rogamus, miles Christi praecelse.

— Вернись на острова твоего народа, вернись из Александрии, святой Марк!

— Те rogamus… Те laudamus.

— Аллилуйя.

— Боже, отпусти грехи Фаледре!

— Позволь ей пройти, вдова.

— Если она не умерла, прикоснувшись к миру, значит, она чиста.

— Эма, позволь ей пройти со своим вечным даром.

— Иди, Базилиола!

Базилиола. Слушайте, люди! Я приношу вам в дар серебряный лист, чтобы покрыть им крышу скинии. Ита, Чириака, принесите самый тяжелый сундук! Иди сюда, отец, иди и сложи свой гнев и горе перед Богом, который принизил нас, чтобы возвысить над нами праведных.

Матросы.

— Идут! Идут!

— Причалили пресвитер Серджо и Марко Гратико.

— Идут со святыми мощами.

— Зажигайте смоляные костры! Зажигайте факелы!

— Идут сюда с народом.

— Огромное количество судов покрывает поверхность вод до самой Бедойи.

Хор Катехуменов.

In deum exultet jubilando

caro et cor nostrum.

O, Christe, splendor patris,

eleison.

Хор участников процессии.

Hi sunt candelabra

ante Deum lucentia

hi sal terrae,

hi lux mundi.

Alleluia.

Хор Наумахов.

О salus navigantium

virgo semper Maria,

stella Maris praelucida,

tibi laus et gloria

Из храма, с берега и с моря раздается пение трех хоров; пение разливается по воздуху, заглушая шум стихии и людей. Сторонники Гратиков толпятся под портиком, заполняя атриум. Раздаются отдельные возгласы.

Сторонники Гратиков.

— Пусть выйдет на порог епископ!

— Он скончался.

— Нет! Нет! Еще дышит.

— Не движется в своем кресле.

— Жив, жив.

— Акколиты, несите его к порогу.

— Без сознания и не говорит больше.

— Лицо восковое. Как неподвижны взоры!

— Страшные глаза, они видят вечность.

— Видят судьбу Гратиков.

Придверник. Молчание! Gloria et laus Trino Domino et Uno semper. Amen.

Придверник закрывает двери. От берега движется процессия со святыми мощами. Пресвитер Серджо, в доспехах под плащом, с покрытой капюшоном головой и защищенной металлическим панцирем шее, несет в руках серебряный ковчег. Рядом с ним три начальника галер в больших кожаных капюшонах несут ковчеги меньшей величины. Марко Гратико идет один; на груди у него кольчуга, сбоку — нож, в руке — длинный абордажный крюк, на голове — маленький шлем с гребнями и складками, похожими на плавники дельфина. За ним следует группа рабов, которые тащат на канатах четыре коринфских колонны. Дальше — сторонники Гратиков: моряки, пастухи, укротители коней, лесничие, охотники на волков, с баграми, крюками, садовыми ножами, рогатинами, топорами, копьями, плетьми, пращами. Народ размахивает сосновыми факелами и поет песнь славы; ему отвечают невидимые хоры Катехуменов и Наумахов; первый — из епископии, второй — с судов, сгруппировавшихся за деревьями. Три торжественных хора оглашают бухту среди шума и рокота весенних потоков. Последние сумеречные лучи озаряют легионы херувимов и множество эмблем, которыми разрисованы паруса, на пурпурном небе. Когда несущие ковчеги останавливаются перед закрытыми дверями, народ прекращает пение гимнов. Из сосудов с угольями поднимается смолистый дым. Марко Гратико выступает вперед и трижды стучит в двери вместо своего брата, несущего тяжелый серебряный ковчег.

Пресвитер Серджо. Поднимите врата, верхи ваши, и поднимитесь двери вечности, и воидет Царь Соломон! Кто сей Царь славы?

Торжественно-религиозная тишина. Все время слышится хор Катехуменов и моряков. Более ревностные приверженцы Гратиков занимают портик и толпятся среди гробниц.

Народ.

— Ответа нет!

— Никто не открывает дверей.

— Епископ не ответил.

— Он умер.

— Открой, придверник!

— Он жив, он жив!

— Откройте!

Пресвитер Серджо. Поднимите врата.

Двери раскрываются, и на пороге в дыму фимиама показывается бледное тело епископа, облаченное в священные одежды; его несут и поддерживают акколиты. Высокая фигура диаконисы и длинный крест видны позади желтого как воск лица пастыря.

Народ.

— Епископ! Он стоит! Он жив!

— Не отвечает.

— Говори! Говори!

— Назначь преемника!

— Слушайте! Слушайте!

Марко Гратико. О, пастырь людей! Если ты еще жив, отправляйся в путь. Иди через Кону, Дубу и Стробил, чтобы увидеть там кровь, чтобы увидеть там трупы. Города — в прахе, крепости — в развалинах; наши владения стали оплотами варваров; наши алтари раскрошены как глыбы извести. Враги захватили Опитерджио, завладели также Альтино и полонили славную Аквилею. О, пастырь народа, мы отправились отыскивать среди развалин священные останки. Но прежде чем добраться до развалин, мы вступили в бой. Букцины на кормах дали сигнал к битве. Мы взяли неприятельские суда на абордаж баграми и крюками и стали сражаться; море наше обагрилось кровью этих грабителей. Если ты еще жив, отправляйся через Кону, Дубу и Стробил и увидишь все. Мы сошли на берег, и было решено, что придется сражаться также и на суше. И вот этот человек, мой брат Серджо, вышел вперед с Телом Христовым. Он шел впереди других, так что каждый видел его. И он был виден всем. И вместо того, чтобы приобщиться Святой Тайне, все нагнулись, взяли по горсти родной земли и во имя Христа прикоснулись к ней губами. Слышишь меня, пастырь народа? И мы победили. Отправляйся туда, чтобы видеть там тела убитых. В течение трех дней мы производили тщательные раскопки среди пыли, пепла и развилин; три дня мы искали и лишь на третий день нашли тела наших покровителей. Мы захватили с собой также колонны для Скинии, кроме того, мы нагрузили корабли большим количеством гробниц для наших покойников, которым мы не могли вырыть сухих могил в отчизне, залитой водой. И вот этот человек, мой брат Серджо, несет в руках ковчег. На правой руке у него недостает большего пальца — его отсек вражеский удар. У него недостает большего пальца как у смиренного святого Марка, как будто этим знаком евангелист хотел уподобить его себе. Ты видишь этот знак, пастырь народов, говори же.

Сторонники Гратиков.

— Говори! Говори!

— Назначь себе преемника!

— Прежде чем вознестись к Богу, произнеся имя преемника.

— Нет, он умер.

— Говори, передав мантию достойному ее.

— Имя! Имя!

Группы людей из различных партий тянутся к трупу, желая услышать имя. Заклинатель наклоняет ухо к бездыханным устам.

Заклинатель. Серджо!.. Он назвал имя Серджо и скончался.

Сторонники Гратиков. Мантия — Серджо Гратико!

Враждебный голос. Ложь! Он уже был мертв.

Сторонники Гратиков. Мантия — Серджо!

Заклинатель. Он сказал. Клянусь в том.

Голос. Ты клятвопреступник!

Марко Гратико. Пусть народ рассудит!

Народ. Мантия — Серджо! Мантия — Серджо. Гратико!

Голос. Он не может быть рукоположен. У него нет большего пальца. Он не может преломлять священный хлеб.

Заклинатель. Так хочет святой Марк.

Придверник. Ведь апостол Петр рукоположил Евангелиста.

Голос. Анафема тебе! Пусть первосвященник предаст тебя анафеме. Тело епископа осквернено. Все это затеяла диакониса ради своего сына.

Каменотес. Кто это кричит? Кто кричит? Не сторонник ли Фаледров? Долой его! Долой греков!

Группа гратиканцев бросается по направлению к враждебному голосу и производит беспорядок.

Народ.

— Мантия — Серджо! Да будет он избран!

— Судьей пусть будет Марко Гратико!

— К алтарю! Несите к алтарю останки!

Чтец. Кто сей Царь славы?

Пресвитер Серджо. Червь, а не человек.

Хор участников процессии. Ingredimini in domum Domini.

Серджо и его волнующиеся сторонники входят в базилику. Марко Гратико подхватывает восторженная толпа и теснит его к трибуне.

Народ.

— Марко, ты трибун! Будь трибуном! Ведь ты руководил боем.

— Ты добыл нам останки покровителей.

— Господь направил тебя на подвиг…

— Твоя мощь засияла для нас ярким блеском.

— Построй великий корабль!

— Воздвигни нам стены среди моря.

— Был слышен голос с небес.

— Господь сподобил тебя!

— Господь отметил тебя, когда ты был еще в чреве матери.

— Вы, живущие над великими водами, возьмите этого человека, что среди нас, и поднимите его на трибуну.

— Будь трибуном, трибуном моря!

— К трибуне! К трибуне!

— Все суда в сборе. Собрался весь Аренго.

— Аренго — на суше и на воде.

— Говори ко всему морю!

— Дуйте в букцины! Дайте сигнал молчания!

— Пусть говорит! Пусть говорит!

Резкий звук морских труб водворяет тишину.

— Слушайте!

Марко Гратико. О, люди новой отчизны! Не меня слушайте, не меня, который служить Богу парусом, веслом, багром и крюком, который по огненным путям принес прах предков к сердцу пустынных вод. Не меня, не меня… Внимайте весенним рекам, плеску прилива, с шумом заливающего берег и смывающего пески вдоль побережья; слушайте грозный голос великих вод, что растет, как растет тень. О, люди, у которых реки похищают землю, без страха внимайте этому грозному голосу, без предсмертной тоски и без трепета; напротив, радуйтесь и веселитесь, так как Бог пошлет вам еще невиданные дни не разрушения, а власти, если только квартер-дек будет вашей крепостью, а борта — вашими стенами.

Народ.

— Мы не хотим других крепостей!

— Мы не хотим других стен для нас и сыновей наших!

— Мы даем клятву Богу: Крест — на корме и Евангелие — на носу!

— Будь трибуном! Будь трибуном и адмиралом!

— Снимите с петель руль! Поднимите его на рулевой доске!

Марко Гратико. Нет, не меня поднимайте на доске, снятой с петель, не меня, а вашу вольную юность и вечную Свободу Венетов! Не бушует ли в вас кровь предков? Могучая Аквилея была некогда римской; римскими были и гробницы, куда мы положим наших покойников; римскими были и эти колонны, которые мы утвердим у четырех углов нашего алтаря, а на них — дарохранильницу. Разве во время разразившейся бури вы не спешите перерезать якорный канат, оставляя якорь в глубине вод, чтобы легче было бороться с бурей? Такова же в глубине тяжесть древней отчизны, возврат к которой отрезан. Теперь вас ждет новый удел. Враги — со всех сторон, от Равенны до Истрии, от Изонцо до разлившегося По, от Каварджиле до покрытого водою Лупанио. Население всей страны порабощено. Священный Рим лишен своего могущества, обесславлен, уподоблен голой скале в царстве теней. О, моряки, вы молоды и свободны! У самого моря, среди половодья, юность и свобода поднимают гордый крик. И Господь возвестил Юности: «К тебе придет слава моих морей; для твоих кораблей — лен, сосна, смола, дуб и железо; для твоих базилик — камень, серебро и золото. Строй корабль и плыви к Миру!»

Фаледра выходит из базилики; она ходит взад и вперед под портиком между саркофагами. Подходит к рабыням, стерегущим ее вещи, и тихо говорит им что-то. При последних словах новоизбранного, оглушительный крик потрясает Аренго и распространяется до пределов бухты.

Народ.

— Мир! Мир! Строй великий Корабль!

— Назови его «Весь Мир»! Totus Mundus!

— Пусть будет он больше всех!

— Мы срубим деревья для тысячи кораблей. Дадим тебе железа для тысячи ростр.

— Строй корабль и плыви!

— Отыщи мощи евангелиста!

— Верни их народу островов.

— Плыви к Египетскому морю, к Александрии!

— Ты один можешь сделать это, ты один.

— Проси! Требуй! Дерева и льна, канатов и металла, смолы, сала, дрока. Требуй, и все получишь…

— Мы нарубим дубов, сосен, буков.

— Все плотники, канатчики, парусники и конопатчики — все мы возьмемся за работу.

— Требуй! Приказывай!

— О, владыка моря!

— Начальник кораблей!

— Будь трибуном!

— Подымите его на доске! Понесите его к креслу!

— Ты избран всем Аренго.

— Сын Эмы, будь трибуном и начальником.

— Руль! Руль!

— Поднимите его!

— Тимон д’Армарио, дай нам твой руль.

— Ты будешь кормчим великого корабля, так как на тебя сошел голос небес.

— Пусть рулевые поднимут его на доске. Таков обычай.

— На кресло! На кресло!

— Трубите в букцины!

— Бейте веслами по воде!

— Размахивайте факелами!

— Растяните новый парус перед креслом!

— Весь мир! Слава! Слава!

Группа рулевых усаживает Гратико на гладкую поверхность руля, поднимает его вверх и несет к трибунскому креслу. Резкие звуки морских труб заглушают возгласы моряков и мастеров. Смоляные факелы и сосуды со смолой с треском вспыхивают и горят ярко-красным пламенем среди синеватой тени, падающей на волнующееся море. Весь Аренго между песчаной отмелью и водой, весь народ, стоящий у деревьев и на судах, громко ликует, предчувствуя величие, предсказанное героем, строителем кораблей и базилик. Среди смешанного гула слышны переливы органа, пение невидимого хора Катехуменов, антифоны, ектении и ритуальные литании.

Хор Катехуменов.

Salve crux santa,

Christi vexillum,

virga potentiae,

signum victoriae,

Alleluia

Когда новоизбранного трибуна собираются посадить на кресло, Фаледра внезапно выбегает из антипортика. Сойдя с доски, Гратико усаживается на каменное кресло. Он неподвижно сидит, еще держа в руках корабельный крюк. Стремительно, подобно порыву ветра, подбегает к нему женщина и останавливается среди крика народа и гудения труб.

Базилиола. Перестаньте кричать, люди, перестаньте кричать! Я говорю, я пою. Мой голос должен заглушить гудение букцин, он должен донестись до самого сердца моря. И ты слушай меня, Гратико, новоизбранный трибун. Слушай меня, владыка моря. Поистине, был бы не полон твой триумф, если бы я не украсила его собою, не прославила его своим голосом. Знаешь ли ты меня? Я из рода Фаледров, из Аквилеи, дочь Орсо, твоего предшественника. Ты хорошо знаешь меня. Не раз твои хищные глаза впивались в меня. Мой отец звал меня Базилиолой. Для тебя я буду называться Разрушением. О, Гратико, для тебя протанцую я победную пляску перед этими плотниками и канатчиками; я протанцую тебе священный танец перед этими твоими пастухами лошадей и охотниками на волков.

Народ.

— Танцуй! Танцуй!

— Эта гречанка училась искусству плясать у императрицы.

— Танцуй, танцуй, Фаледра!

— В Квадривиях Византии, в цирке!

— Как она прекрасна! Как прекрасна!

— Базилиола!

Она приближается к толпе и смотрит на нее. Останавливается перед одним из Венетов; он огромного роста, на целую голову выше всех прочих.

Базилиола. Великан, ты назвал меня по имени. Взгляни же на меня. Кто ты? У тебя пестрая льняная одежда. Не пасешь ли ты быстрых, как волки, кобылиц вдоль Тимава, в долине Семи Источников? Когда ты вернешься к своим пастбищам, сын язычников, принеси в жертву красоте Базилиолы молодую белоснежную кобылу, на бедре которой остался след от волчьих зубов.

Народ.

— Загадочная речь.

— Она безумна.

Матросы.

— О, сирена!

— О, сирена!

Народ.

— Ну, танцуй, пляши под звуки кротолы!

— Танцуй, о, дочь Орсо!

— Базилиола!

Базилиола на миг наклоняется к братьям, сидящим в тени на корточках с покрытыми лицами. Поднимается снова, выпрямляется и обращается к избраннику.

Базилиола. Гратико, что прибавляют к твоему триумфу эти крикуны? Ростральную группу или острый багор?.. Это грубые люди. А дочь Орсо украсила тебе кресло по-царски. Глаза твои, подернутые дымкой опьянения, ничего не видят! Видишь ли там, в тени, четыре немые статуи? Не принимаешь ли ты их за рабов-носильщиков, за вьючный скот? Это четыре сына Фаледро, и ты знаешь их. Они были равны тебе, могучи, как и ты, стройны, как сосны Эрмела. И глаза их вспыхивали молнией, и голоса их звучали как ясный зефир. Как и ты, могли они стрелять из лука в цель, править кораблем, укрощать диких коней, строить величественные планы, убивать зверя и человека, смеясь радостным смехом. И если б тогда они услышали, как ликует народ на площади в ожидании величественного зрелища, в предчувствии власти, они вскочили бы со стремительностью, равной тысяче готовых на все душ, как бурные летние ветры несутся к пределам моря. Вот они, Гратико, вот эти пленники молчания и мрака. Я приношу их твоему триумфу. И себя, и себя, столь прекрасную. Смотри, смотри, какими страшными взорами пожирают меня конопатчики! Аромат моих волос сильнее запаха смолы, и одна жилка, трепещущая на моей шее, гораздо сильнее морского прибоя — себя тоже я приношу победителю. Пусть я буду розой среди твоих трофеев.

Голос Орсо. Базилиола!

Базилиола. Рабыни, принесите мне мой ларец. Кордула, Сима, дайте мне мой золотой гребень и пояс весь из блесток, которые переливаются и звенят! И покрывало, змеевидное покрывало! И ароматы.

Она наряжается, льет ароматную жидкость в вазу с горящими углями; всю ее окутывает благоухающее облако.

Вот, чувствуешь этот аромат? Он богаче запаха факелов и смолы, владыка моря. Я протанцую тебе победную пляску. Кордула, расстели ковер у подножия кресла, чтобы я танцевала на пурпуре. А ты Сима, поищи-ка в ларце: на самом дне его, под прекрасными одеждами, должен быть чудный меч. Вот он. Этот самый.

Она сама достает из-под нарядов обнаженный меч и взмахивает им в воздухе.

О, Гратико, этот меч будет твоим. Видишь, как он сверкает? Он будет твоим. Он обоюдоострый. Дай мне факел! Танец победы исполняют с мечом и факелом. Ну, бейте в кротолу, трубите в букцины!

Ослепленный ощупью выходит из базилики, вне себя спешит по направлению голоса дочери.

Орсо Фаледро. Базилиола!

На пороге появляется диакониса, опираясь на длинное древко монограммического креста.

Народ. Слава Марко Гратико, новоизбранному трибуну.

Трибун, молчаливый и бледный, поднимается и стоит на ступенях кресла. В то же время его сторонники потрясают факелами и оружием, вблизи и вдали все пространство оглашается звуками букцин.

Базилиола. Войте, люди, войте сильнее! Я буду танцевать до смерти!

Запрокинув голову, широко раскрыв устремленные на Гратико глаза, она разражается безумным хохотом. Сверкающий меч выпадает у нее из рук, она падает на ковер. Смех ее переходит в судорожные рыдания. Четыре брата в тени кресла испуганно вскакивают, их теснит и толкает опьяненная толпа, которая окружает трибуна, чтобы поднять его и нести к освященному алтарю.

Народ.

— Бог лишил ее рассудка! В яму, в яму всех Фаледров!

— Да будет он посвящен, помазан миром! Поднимайте его!

— К алтарю, к алтарю вернувшего святые мощи!

— Пусть он приставит колонны Скинии!

— Пусть совершит помазание епископ Серджо!

— Диакониса, пой псалом!

— Аллилуйя! Аллилуйя!

— Христос царит!

— Господь с Гратиками!

— Слава трибуну!

— Слава владыке моря!

ПЕРВЫЙ ЭПИЗОД

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА ПЕРВОГО ЭПИЗОДА

Базилиола.

Марко Гратико.

Гауро, каменотес.

Траба, монах.

Симоне Флока.

Стрелки из лука.

Заключенные.

Сцена представляет возвышенный лесистый берег, скрепленный корнями деревьев, за ним скрыта поверхность вод. Летнее небо загромождено вершинами приморских сосен; между их стволами, ровными и прямыми, как мачты кораблей, стоящих в гавани, видны грозовые тучи, еще молчаливые, но уже готовые послать свои молнии к пределам залива. Под кручей зияет Темная Яма, края которой укреплены большими каменными плитами, образующими род вала.

Направо — галерея, выложенная плитками змеевика; своды поддерживаются желобчатыми и гладкими римскими колоннами, обломками архитравов, фресок, карнизов, орнаменты которых указывают на их славное происхождение. Галерея примыкает к деревянному зданию, с крытой камышом крышей. Внутри, в глубине, видно какое-то темное отверстие, как будто вход в более уединенную часть здания, между двумя столбами, украшенными грубо высеченным дельфином, плывущим вокруг трезубой остроги. Над фронтоном галереи, подобно вывескам, висят: якорь с двумя лапами, сделанный из дерева и окованный толстым пластом железа, бронзовая ростра, похожая на орлиный клюв, весло и абордажный крюк. В середине, на квадратном цоколе, возвышается путсал в виде четырехугольника, на сторонах которого в сплетениях ветвей вербы высечены резцом попеременно то рыба, то утка. У входа, недалеко от первых двух столбов, на двух корабельных прицепах в виде козел, висит изогнутый руль, на котором в вечер славы рулевые подняли новоизбранного трибуна.

С противоположной стороны, в тесной ограде огромных дубов, между тремя красными колоннами фиванского мрамора, наподобие треугольной палатки, протянут латинский парус с изображениями херувимов и серафимов; там высится языческий алтарь, на барельефе которого стоит статуя Победы, подобная той, которая вычеканена на тетрадрахме Димитрия Полиоркета; статуя стоит на носу трехвесельного судна, с распростертыми крыльями, с трубой в правой руке и с каким-то орудием в виде длинного креста — в левой; быть может, это принадлежность трофея или, скорее, какое-нибудь украшение кормовой части судна. Вокруг Темной Ямы стоит на страже небольшой отряд стрелков из лука, с железными касками на головах, в коротких туниках, голубых штанах, туго обмотанных кожаными ремнями до самых бедер. У одних луки за плечами, другие, ослабив тетиву, опираются на луки, третьи, держа их наготове, угрожают ими. Стража караулит заключенных, которыми битком набито это позорное место. Из глубины ямы подымается крик среди зловещей тишины, сопровождающей ожидание грозы.

Заключенные.

— Хлеба! Хлеба!

— Дай нам наш паек хлеба, Флока, наш паек хлеба! Пора! Пора!

— Спусти мехи с водой! Мы хотим пить.

— Неужели ты хочешь, чтобы мы сосали грязь?

— И это невозможно! Грязь тоже высохла. Видишь?

— Под ногами — раскаленные уголья.

— Неужели солнце остановилось и больше не склонится к западу?

— Будь проклят, сын Эмы!

Стрелки, наклоняясь с каменного вала, натягивают тетивы длинных луков и прицеливаются в проклинающих.

Стрелок Флока. Молчи, Фаннио, или я пущу стрелу.

Заключенные.

— Скажи нам, должны ли мы все умереть в Темной Яме?

— Хлеба! Хлеба!

— Флока, неужели ты допустишь, чтобы тело Марцелла начало разлагаться среди нас?

— Оно уже гниет. Разве у тебя нет ноздрей?

— Взгляни: он весь позеленел.

— Разве ты не дал знать матери, чтобы она пришла забрать его?

— Брось веревку, чтобы вытащить его!

— Спусти мехи с водой! Мы хотим пить. Дайте нам хлеба! Пора!

Хриплые крики переходят во взрыв дикой ярости.

— Будь проклят, сын Эмы!

— Проклятие Гратико!

— Палач! Палач!

— Пусть поразит его проказа!

— Палач!

— Пусть заберет его чума!

— Пусть весь он будет покрыт язвами и ранами!

— Пусть его отравит наложница!

Слышно, как идущая по сосновому лесу Базилиола поет любовный антифон на стих царя Соломона.

Пение Базилиолы.

Fulcite me floribus,

stipate me malis:

quia amore langueo.

Стрелок Флока. Молчать, собаки, илия пущу стрелу!

Другие стрелки. Молчание или стреляю!

Голос из Темной Ямы. Убей меня!

Стрелки.

— Тише!

— Вот, сейчас стреляю.

Голос. Убей меня!

Крики смолкают под угрозой натянутых луков, слышно, как из глубины долетает тот же голос, звуча как в бреду. За деревьями сгущается туча, красноватый пар, подобно отблеску из кузницы, проходит по эмали небес, темной как лазурь, покрывающая купол над алтарем.

Стрелки.

— Ты бредишь, Гауро?

— Это каменотес.

— Его терзает лихорадка.

Голос Гауро. Убей меня, но будь ближе ко мне!.. Не луком, не дротиком, а порази меня тем дивным мечом, который ты достала из-под своих чудных одежд, когда танцевала для Гратико.

Стрелки.

— Он безумен.

— В нем говорит лихорадка.

— Он одержим.

Голос Гауро. Базилиола, приди! Я обнажил грудь, открыл горло. Приди, возьми обоюдоострый меч и нанеси мне удар. Сюда ударь меня, между этим ребром и этим. Я — Гауро, который ненавидит тебя и любит… Погрузи лезвие до золотого эфеса… Я — каменотес, тот самый человек, что называл тебя блудницей, маркитанткой и побелевшими губами посылал тебе позорную брань… Ударь же меня, погрузи в мое тело все лезвие до драгоценных камней рукоятки!

Вот, ступая тихим и легким шагом пантеры, Фаледра показывается вблизи алтаря. На ней — зеленая, как морская трава, мягкая туника, которая спускается до самых ног; туника обшита длинной бахромой греческой работы, изображающей метаморфозы растений и животных; из рукавов, сотканных из решетчатой ткани, которая отливает как шея дикого селезня, высовываются белые руки. Длинные волосы, по ярко-красному цвету которых матросы издали заметили ее на палубе, спускаются гораздо ниже богатого пояса и ниже роскошной талии; они спускаются до самых колен; царственный лоб опоясан пурпурной лентой. Она останавливается возле одной из трех колонн в тени паруса, над ней свешивается миртовая гирлянда. Когда стрелки замечают ее, она удерживает их жестом и заставляет умолкнуть. Обняв рукой мраморную колонну, она наклоняется вперед, чтобы слышать вопли заключенных.

Но ты не идешь и не наносишь мне раны. Слышишь ли ты меня?.. О, Фаледра, Фаледра, я приказываю тебе убить меня! Будь безжалостна. О, львица, я еще помню твое лицо, полное блеска, в тот момент, когда перед твоими ослепленными и изувеченными братьями было произнесено слово сожаления… Ты сказала тогда, что отверстие, где проходит якорная цепь, менее сухо, чем твои глаза… Что мне сказать, чтобы разгневать тебя? Что сделать мне, чтобы заставить тебя дать мне единственное благо, которого ждет от тебя тот, кто любит тебя? Я — Гауро, твой враг. Я хочу, чтобы ты была жестока ко мне, чтобы ты была такой, какой умеешь быть… Ты слышишь меня? Или вся жестокость твоя, блудница, осталась в волчьих шкурах, где ты подчинилась воле того, кто поступил с твоими родными так, как с псами, которым отрезают уши и хвост и останавливают кровь раскаленный железом?

Фаледра оставляет колонну и устремляется вперед. Потом останавливается возле камней у отверстия Ямы и слегка изгибается, чтобы ее не видно было; в такой позе, с распущенными волосами, стоит эта прекрасная женщина — зверь. Недвижимо стоят стрелки и смотрят на нее.

Я смеюсь над тобой, оскорбляю тебя, изобличаю твой позор, а ты не пронзаешь мне сердца! Быть может, ты не узнаешь своего врага? У меня уже не человеческое лицо, и нет больше мяса на острых костях; ты отделила жилу от жилы, нерв — от нерва, как рука чесальщика отделяет одну прядь льна от другой. Веки мои царапают глаза. Мое дыхание отравлено твоим ядом. Я весь — лихорадка, жажда, сухость. Я весь безжалостно изувечен… Но имя мое — Гауро. Ты знаешь меня. Это я. Я хочу, чтобы ты убила меня. Заклинаю, умоляю тебя ради этой пурпурной ленточки и этих огненных волос, что дважды венчают твое чело.

Фаледра медленно поднимается и перегибается всем телом вперед, опираясь на каменный вал. Заключенные замечают ее. Из отверстия Ямы вырывается крик, подобный вспыхнувшему пламени горна.

Заключенные.

— Базилиола!

— Это ты! Это ты!

— Явилась!

— О, ведьма!

— О, львица!

— Она пришла колдовать.

— Бред Гауро создал ее.

— Не родилась ли ты от огня лихорадки?

— О, злой дух, злой дух!

— Твои волосы закрывают тебя.

— Покажи нам лицо!

— Открой свое лицо!

— Базилиола!

Фаледра одним сильным движением головы отбрасывает назад свои густые волосы, открытое лицо ее опьяняет несчастных.

— Дивная, дивная, дивная!

— Умираем из-за тебя!

— Насыться нами!

— Мы за тебя умираем!

— О, злой дух!

— Насыться нашей кровью!

— Дай нам умереть на твоих глазах! Всем нам — один конец.

— Взгляни на этот труп!

— Разве запах смерти не касается твоих ноздрей?

— Преврати эту яму в свою виноградную кадку.

— Придави нас как виноградную кисть своими ногами зверя.

— Мы запенимся как молодое вино.

— Мы погасим в себе жажду.

— Хочешь, чтобы мы сразились на твоих глазах?

— Грудь с грудью сразимся мы ногтями и зубами!

— И тот, кто последний останется в живых, кто уцелеет, пусть взберется на гору трупов и получит твой поцелуй.

— Говори! Говори!

— Опусти над нами свою руку!

— Брось наш жребий!

— Говори! Говори!

Фаледра склоняет над бездной свое лицо, подобное лицу идола, не знающего храмов, в котором возбуждение и стоны погибающих людей, казалось, зажгли невыразимую жизнь. Ее голос — туча горизонта, приближение молнии.

Базилиола. Готовы ли вы биться? Я еще не метала великого жребия, не выбрала дня. К тому же тесна эта Яма. Я предоставлю вам большое поле для битвы, любовники, и устрою вам более грандиозное побоище. Что иное можете вы сделать для меня, если не умереть? Я хочу насытиться вашей кровавой резней. У кого из вас окажутся более острые ногти, чтобы содрать с противника кожу и завладеть этой добычей? И кожа победителя будет лучшей одеждой для Фаледры. Я говорю вам: блажен тот, кто любит укол крюка, удар секиры, толчок корабельного носа, падение абордажа, жужжание пращи и свист стрелы, так как не будет недостатка в живом мясе и в супах, чтобы окрасить морские волны. Пусть никому не будет пощады.

Заключенные.

— Освободи нас!

— Вытащи нас из этой могилы!

— О, Фаледра, верни нам нашу силу и оружие!

— Мы жаждем!

— Мы голодны!

— Ты хорошо знаешь, что мы были храбрыми.

— Мы сразимся во имя твоей красоты!

— Мы отомстим за глаза твоего отца, о, дочь Орсо!

— Мы сделаем тебя царицей островов, владычицей кораблей!

— Мы отчеканим твой лик на римском золоте.

— Очертания берегов будут походить на края твоего покрывала.

— Мы назовем моря твоим именем.

— Мы по водам проложим тебе путь для триумфа.

— Прекрасная! Сделай лишь повелительный жест рукой и пошли нас на битву!

— Прекрасная! Прекрасная!

— Слава тебе!

— Слава!

Убийственный смех озаряет сивиллино лицо Фаледры. Резко звучит ее голос, потом становится мрачным. Каждое слово, каждый оттенок ее речи рождает демонический ужас.

Базилиола. О, любовники! Как ревет огненный гимн в моей геенне! Мученики, что лежат в гробницах, пробудились, и их объял трепет. Небеса не чисты. Вы видите над моей головой это странное небо, которое пылает и жжет? А там, внизу, у самых берегов, первый клубок туч срывает с тяжело дышащих уст моря едкую пену… Кто из вас вспомнил об Идоле? Вас бросили туда, где некогда было море, а теперь липкая грязь, соль, водоросли, нечистоты и отбросы… Кто из вас знает имя той, что родилась из пенистой, соленой влаги и была венцом и бичом жизни? Кто осмелится назвать ее?

Вдруг слышится безумный крик каменотеса.

Голос Гауро. Мстительница! Ты соединилась с Идолом. Ты вернулась из-за моря, которое скрывает мертвых и их богов. Ты взывала к нему. Я помню…

Базилиола. Ты очнулся, Гауро!

Голос Гауро. Ты назвала меня по имени!

Базилиола. Ты еще жив, а казалось, уже растворился в грязи, так как я совсем не заметила тебя.

Голос Гауро. Ты произнесла мое имя!.. Ты узнала меня!.. Ты повернула ко мне свое лицо!.. Снова низвергни меня во мрак, где я уже находился.

Базилиола. Твоя жизнь не стоит того, чтобы я взяла ее. Я прикажу, чтобы тебе бросили хлеба.

Голос Гауро. Сбереги твой хлеб для отца и братьев, которых твой любовник сделал нищими. Хлеб этот вырос на закваске твоего любострастия.

Оскорбленная гневно встряхивает волосами, и ответ ее еще безжалостнее гнева.

Базилиола. Нет, я не убью тебя.

Голос Гауро. Сбереги свой хлеб для себя, когда палач, изувечивший Фаледров, пресытится тобой, почувствует к тебе отвращение, завернет тебе на голову одежды и покажет весь позор твой ограбленному народу; и он будет хлестать твое тело бичами со свинцовыми наконечниками, и зачирикаешь ты как журавль.

Она встряхивает волосами и со скрежетом сжимает губы, сдерживая бешенство.

Базилиола. Нет, я не убью тебя.

Безумный наносит ей еще более жгучие обиды.

Голос Гауро. И с исполосованной спиной ты пойдешь развратничать в другие места: ты пойдешь за море, чтобы отыскать своего сводника, брата Джованни, который уже продавал тебя каждому солдату; пойдешь отыскивать пятерых слепцов, которых ты украла в изгнании. И будешь ты еще сопровождать войска, сидя на телеге с блудницами. А четверо твоих изуродованных братьев сделаются фиглярами и будут мычать перед прохожими, чтобы добыть себе хлеба.

Базилиола. Нет, я не убью тебя.

Подобно реву, в третий раз звучат эти слова. Вне себя от ярости, она дважды порывается к стрелку Флоке, чтобы вырвать у него лук, но дважды сдерживается с бешеным стоном.

Голос Гауро. Марино, самого прекрасного, твоего любимца… Это был я, Фаледра, и я кричу тебе об этом! Это я во время пытки крепко держал его, чтобы он не извивался как лошадь, которую кастрируют. И тщетно кусал он острия ножниц и обрубком языка продолжал взывать к тебе: и было это на следующий день после Светлого Воскресения…

Женщина выхватывает у стрелка лук, вынимает из его колчана стрелу и накладывает ее на тетиву.

И ты, для увеличения своих доходов, сделаешь своего Марино солдатским наложником.

Слова прерываются протяжным стоном раненого, так как женщина спустила тетиву и попала в цель. Она дико издевается.

Базилиола. Держись! Ты поражен. Но не в сердце, не в сердце, нет: в сухую печень…

Гауро. Люблю тебя!

Базилиола. Стрела вонзилась до самых перьев…

Гауро. Твоя рука священна.

Базилиола.…пусть будет у тебя тяжелая смерть!

Гауро. Ты — божество! Сила, с которой кровь моя стремится к тебе, превышает твою мощь.

Страстные стоны умирающего заглушают умоляющие вопли заключенных, зараженных смертельным безумием.

Заключенные.

— В меня! В меня!

— Пусти стрелу и в меня!

— Метни другую стрелу!

— Отомсти так же и нам!

— Отомсти за изувеченных братьев!

— Я связал Теодато руки.

— Выстрели и в нас!

— Возьми лук!

— У тебя верная рука.

— Стрелу! Еще одну стрелу!

— В меня!

— В меня!

Она выслушивает возгласы безумных, после чего ее всю обуревает жажда видеть, как течет кровь; в ней как будто просыпается инстинктивная жестокость женщин, которые, как бы в силу закона возмездия, хотели бы искупить то, что они теряют каждый месяц. Она накладывает стрелу, натягивает лук и спускает тетиву. Изгиб ее спины и линии губ похожи на гибкие полукруги. Ее зрачки делаются острыми как концы стрел; все лицо ее, окутанное распущенными волосами, горит воинственным пылом. В волосах, смягчающих биение оглушающего уши пульса, то и дело зацепляются перышки стрелы, когда она, натянув тетиву, прицеливается, прикладывая лук к правому виску. Иногда стрела уносит с собой золотистый волосок; тогда она встряхивает головой и запрокидывает ее назад, чтобы отбросить волосы, после чего возобновляет свою игру. Залив оглашается громовыми ударами; облака пьют воду, сбегая длинными полосами к потемневшим соснам. Тучи низко нависают над землей; запах морской травы и смолы усиливает духоту; кажется, будто безумие жажды удваивается и, словно невидимое отражение, вырастает в воздухе над Темной Ямой. В промежутках молчания в воздухе, между выстрелами из лука и стонами казнимых, доносятся со стороны далеких каналов неясные голоса матросов, убирающих паруса под первым напором шквала; портовых сторожей, возвещающих наступление опасности; фонарщиков, зажигающих влажный хворост для сигнализации дымом. Крики этих жителей моря сменяются стоном раненого, которого покидают жизнь и страсть. Порою слышится треск буковой кротолы, созывающей христиан на молитву; еле-еле слышны обрывки хорового пения в базилике, хора Катехуменов и хора в Ораториях, построенных за оградой вокруг гробницы Мученика, защищенной парусом, образующим род палатки. Мужской хор славит царство Христа в вечности.

Regnum tuum

regnum omnium

sasculorum,

domine, rex regun.

Хор отроков поет гимн Амвросия, в котором славит рыбаря Иоанна, чинившего сети и окрестностях Галилеи.

Hamum proiundo merserat,

piscatus est verbum deiz

jactavit undis retia,

vitam levavit omnium.

Женский хор славит ныне и вовеки Владычицу вод.

Ave, Maris stella,

dei mater alma,

atque semper virgo

felix coeli porta

К этим благочестивым хорам с противоположным ветром присоединяется иное пение женской свиты Базилиолы, находящейся в палатке, разрисованной лазурью и золотом: женщины выжимают соки из корней для составления ароматичных эссенций или выкладывают свои одежды из кипарисовых сундуков.

Domine, es potens et almus

Sed compta diva mire est.

Omnes trahit Diona

В кратковременном перерыве после молитвы верующих и криков казнимых нечестивая песнь усиливается и заглушает другие звуки.

Domuit Diona fortes,

fregit Diona vires.

Omnes trahit Diona

Вот снова слышны крики безумного соревнования. Гауро в последний раз говорит о радости смерти; вопль, вырывающийся из чьего-то еще не пронзенного горла, заглушает предсмертные крики, утверждая победу Идола и переиначивая слова Отступника. Позднее звучат гневные речи Праведника Божьего, направленные против дочери Орсо, как против дочери Эгбаала в Самарии.

Базилиола. Вот тебе! (Накладывает стрелу, натягивает лук, спускает тетиву.) Это тебе, Фаннио, за Теодато! А это тебе, Трасмондо!

Голос Гауро. Базилиола! К моей смерти ты примешала бессмертие любви.

Базилиола. Это тебе, Фебриако!

Голос Гауро. Убивая, ты приобщаешь меня к вечной жизни.

Заключенные.

— Флока! Дай ей колчан!

— Весь колчан!

— Ради нас! Не медли!

— Дочь Орсо, в меня стреляй. Я — Горлио. Я ударил низложенного трибуна.

— Вот грудь моя. Я — Джорджо Сельво. Вспомни и обо мне. Не промахнись!

Базилиола. Как туга тетива: она режет мне пальцы, когда я спускаю ее. И как порой не воспламеняется моя правая грудь, когда в нее ударяется рука! Смотри, смотри, Флока.

Заключенные.

— Я — Гальбайо. Целься в меня, львица!

— И обо мне вспомни. Я — Четранико! Вот этими руками я повалил на землю твоего Витторе!

— Стреляй же, стреляй!

— Смотрите, какое величественное видение горит над ее головой!

— Над нею туча смерти.

— Кусочек чистого неба над ее головой похож на серп.

— Насыться нами!

Голос. Любовь, ты победила!

Базилиола. Это за Димитрия. (Накладывает стрелу, натягивает лук, спускает тетиву. Пронзила ему оба виска.) А это за Витторе… Ах как туга тетива!.. И какое безумие толкает вас, возлюбленные мои, навстречу этому ужасному избиению? Неужели вы хотите, чтобы я вас всех уничтожила?

Заключенные.

— Стреляй!

— Спусти в нас все стрелы, сколько у тебя есть!

— Еще одну!

— Еще!

— Фаледра, я — Стефано Чельзо. Тот самый, который привел в толпу палачей-пастухов из Джаро.

— В меня! В меня!

С увеличением числа убитых безумные вопли становятся все тише и тише. Стоны, дыхание страсти, предсмертное хрипение сменяются призывом, упреками, проклятиями. Порой раздается глухой стук падающего тела. Все чаще слышится имя Базилиолы, произносимое в предсмертном рыдании.

— Любовь, ты победила!

— В Марко Бадоария!

— В Клавдия Мема!

Базилиола. Довольно… Устала… Болят руки… Слишком туга тетива…

Заключенные.

— Еще! Еще!

— Мы тоже просили тебя.

— Будь справедлива!

— Мы последние.

— Неужели ты оставишь нас живыми в этой бойне?

— Базилиола!

— Я — Пьетро Аулипато, родом из Аквилеи, но я — враг твоего рода. Когда Орсо был связан, я плюнул ему в лицо на память об ограблении Кампальто.

Базилиола. Нет! Ты лжешь! Но вот тебе за ложь!

Накладывает стрелу, натягивает лук, спускает тетиву.

Оставшийся в живых. У меня нет имени. Не убивай меня! Раньше порази Виделико, меня же оставь последним.

Убив Аулипато, Фаледра быстро мечет другую стрелу, меняя прицел по просьбе умоляющего, к общей радости того и другого.

Я — последний! Судьба избрала меня для твоей милости. Подожди же и не присоединяй меня сейчас к числу убитых. Я прошу тебя повременить, чтобы я успел сложить в кучу эти тела и добраться до тебя, и ты коснешься меня устами или обвеешь меня одним дыханием своим и затем без лука, а рукою вонзишь в шею свою последнюю стрелу! Я — язычник из Эквилио и поклоняюсь твоим богам.

Она наклонилась к умоляющему.

Базилиола. Не тебя ли я видела в Мализо? Ты был самым прекрасным.

Оставшийся в живых. Чтобы почтить тебя среди моих пастбищ, я выкрасил в красный цвет всех моих коней, и все они приветствовали тебя ржанием.

Базилиола. Флока, нет ли у тебя золотой стрелы?

Оставшийся в живых. Я последний. Неужели великая Фаледра не бросит среди стольких стрел цветка?

Она касается языком наконечника последней стрелы, смачивая его слюною. Поднимает правую руку выше виска, чтобы сильнее натянуть тетиву. Стреляет без промаха.

Базилиола. Вот тебе цветок, мой звенящий поцелуй, стрела, конец которой я смочила для тебя в бальзаме. (Нагибается, чтобы взглянуть на последнюю жертву, ее покрытое потом лицо пылает.) Он был самым прекрасным и не сказал своего имени.

Голос. Sancta Venus, vicisti!

В проходе, между галереей и деревьями показывается монах Траба, уловивший последние слова, которыми Фаледра сопровождала убийство. На бедрах его надета власяница из конского волоса, одежды на нем нет, но солнце, грязь и дождь оставили на его теле больше следов, чем если бы оно в течение десятков лет подвергалось дублению чернильных орешков. Он лыс, как Елисей, космат, как Илия; череп его обвязан веревкой, как у сирийского лодочника. Весь костлявый и жилистый, с всепожирающими глазами и резко очерченным ртом, этот проповедник среди лагун и солончаков, питающийся отбросами рыбной ловли и утоляющий жажду из соленых колодцев, напоминает пророков пустыни, евших овсяные лепешки и утолявших жажду водой потоков.

Монах Траба. Горе тебе, женщина-убийца, горе тебе!

Фаледра вздрагивает и гневно оборачивается, не выпуская из рук лука.

Базилиола. Траба, чего ты хочешь от Фаледры?

Траба. О, Иезавель, среди горячей крови ты чувствуешь себя лучше, чем среди пара твоей ванны, но предсмертные вздохи умирающих не насытят горечи терзающего тебя сладострастия. Горе тебе!

Базилиола. Если я — Иезавель, дочь царя, то уж ты, конечно, не Илия, а с Елисеем ты, лжепророк, сходен лишь в том, что у тебя тоже лысина.

Траба. Ты глумишься надо мною, но — как жив еще Господь и как душа твоя мертва — я говорю тебе, что моя мозолистая нога будет попирать твою прекрасную шею.

Базилиола. О, пророк, глотающий сырых рыб, состязаясь с гагарами Славонии, а потом переваривающий их, лежа лицом к солнцу, — умолкни, если не хочешь, чтобы тебе не сомкнули челюсти железной уздой.

Траба. Ты издеваешься надо мной. Знаю, как безмерна твоя дерзость. Но Господь заострил мой язык больше, чем твою стрелу, и покрыл меня тенью Своей длани, чтобы я разил тебя. Хотя ты бесплодна, как соль, что белеет на усеянной камнями отмели, но я заставлю тебя выть, как вопит разрешающаяся от бремени.

Базилиола. Глупец, разве кто-нибудь может сказать, что я не послана Господом на людей вместо бича? Я послана как огонь среди рек без шлюзов. Неужели ты берешь под свою защиту племя, живущее во лжи и клятвопреступлении, в распрях и грабежах? Они захлебываются в крови. И сказала Сила: «Кого послать мне? Кто пойдет за меня?» Я сказала: «Вот я! Меня пошли, ибо они ослепили моего отца, ослепили и изувечили моих четырех братьев, разрушили мой дом, уничтожили мой род. Меня пошли». И сказала Сила: «Ступай и истреби!» Итак, Траба, я — слуга моего Бога. Но ты не веришь мне и мелешь вздор. Неужели я поверю тебе потому, что ты грязен и на бедрах своих носишь власяницу из конского волоса?

Траба. Конечно, ты служишь богу, но богу позора, которого язычники ставили для охраны садов, этому чудовищному богу Лампсака.

Базилиола. Значит, ты знаешь его?

Ревнитель веры указывает на языческий алтарь между тремя колоннами.

Траба. Ты воздвигла алтарь позору, приносишь на нем жертвы и сжигаешь ароматные травы вблизи гробниц мучеников!

Под галереей, в темном проходе между двумя колоннами появляется Марко Гратико. Делает шаг, потом останавливается. Кажется, будто он сейчас только поднялся с звериных шкур, пробудился от летаргии опьянения, и будто туман застилает его мысли. Дикая, телесная скорбь прерывается в его глазах проблесками противоположных желаний.

Базилиола. Это алтарь архангела, которого сражающиеся называют Победой.

Траба. Какое богохульство!

Базилиола. Разве ты не видишь, что в руках у статуи труба и крест?

Траба. Это принадлежности трофея. Ты подделываешь даже идолов!

Базилиола. Этот крест гораздо красивее, чем орудие казни рабов у римлян; это самое видное украшение корабельной кормы.

Траба. Да будет вовеки славен тот крест, к которому были пригвождены руки Искупившего грехи мира.

Гратико подходит ближе, Фаледра замечает его.

Базилиола. Ты вовремя приходишь, повелитель.

Траба. А почему ты не зовешь его рабом?

Марко Гратико. Кто это кричит?

Базилиола. Этот человек поносит алтарь Наумахов.

Траба. О, сын Эмы, до дна ли ты испил чашу опьянения?

Марко Гратико. К чему этот крик?

Базилиола. Этот человек преследует меня!

Траба. От какого сна ты очнулся?

Гратико, все еще окутанный скорбным туманом, говорит, как человек, который хочет понять загадку рока медлительным умом, в то время как инстинкт его готов к вспышкам ярости.

Марко Гратико. Горе пробудившему меня!.. Кто кричал во время моего сна? Темная Яма?.. Базилиола, у тебя в руках лук. Кого собираешься ты убить?

Несколько мгновений смотрит на праведника. Узнав его, говорит тише, в его голосе слышится религиозная душа того, кто добыл святые мощи.

Это тот самый монах из Морго, которому явился Илия на огненной колеснице…

Базилиола. Где явился? Когда? Как? Это шарлатанство. Пусть он покажет мантию и разделит ею воды.

Траба. Я — тот, кто выходил смотреть на море… до семи раз я возвращался к нему и в седьмой раз увидел, как поднимается туча.

Внезапная тревога овладевает навархом. Его душа стремится к горизонту, где сталкиваются между собой грозные тучи, полные бури, и, внезапно разрываясь, пропускают сквозь себя сноп солнечных лучей. С бухты доносятся заунывные призывные звуки букцины и протяжные крики маневрирующего экипажа.

Марко Гратико. Где мои корабли?.. Где мои корабли?..

Траба. Их сила ослабла, их обшивки потрескались, и корабельные мастера бессильны исправить их.

Бесплодное возбуждение Гратико падает. Он отступает назад и с грустью опускается на изогнутый руль, поддерживаемый козлами на переднем плане галереи. Склоняется к земле, упираясь локтями в колени и закрывая лицо ладонями.

О, Гратико, разве не ты вернулся, облитый пурпуром триумфальной крови и был поднят на руле, на котором ты скорбишь, помазанный миром, возвышенный Богом, избранный судьбою над народом! И вот ты погибаешь теперь, в безумии своем предавшись в руки женщины; и прерван суд, и священным гимн превратился в хвалебную песнь блудницы.

Марко Гратико поднимает голову, словно отделяя ее от мыслей, в которые был погружен, силясь постичь их глубину. Сжимает кулаки, подпирая ими то одну, то другую щеку, и остается неподвижным свидетелем дальнейшего словесного поединка. Вся сила жизни сосредоточивается в глазах, блуждающих под сжатыми бровями и останавливающихся то на праведнике, то на его противнице.

Базилиола. Ты слышишь его, властитель? Не чувствуешь ли ты в его лае куска черного хлеба, полученного им не от вдовы Сарептской, а от той, другой, которая живет еще и сохранила нечто большее, чем горсть муки.

Траба. Ты смеешь вспоминать свое преступление! Разве ты не был по отношению к ней почти матереубийцей? Своим двойным кощунством ты опозорил в ней диаконису и мать. Если великое сердце изнывает где-то в изгнании, на острове Констанции, где кишат змеи и вороны и бушуют наполовину разрушившие его ветры Сирокко…

Базилиола. Значит, ты видел ее. Она послала тебя. Со змеиного острова она погнала тебя против нас. Слышал, властитель?

Траба. Сын Эмы, искупи преступление: верни мать в святое место и брось в Яму блудницу к ее любовникам, чтоб она погибла в пламени своих страстей и оставила там всю свою грязь.

Внезапно женщина разражается сухим смехом, который как будто душит ее, запрокидывает голову, роняет лук на землю и порывистым движением поднимает руки к плечам, покрытым густыми волнами кудрей. Туника, расстегнувшаяся с обеих сторон, спадает, как шелуха плода, открывая две маленьких, полных соблазна груди. Весь торс обнажается, лишь руки еще остаются прикрытыми пестрыми рукавами, поддерживаемыми сверху двумя маленькими полосками, которые блестят на коже лопаток и груди. Чуть повыше пояса виден край второй туники, прикрепленной к рукавам другими полосками, перекрещивающимися между бедрами и мышцами, так что божественная жизнь торса сосредоточена в точках пересечения геометрической фигуры, таинственной как монограмма.

Базилиола. Приблизься ко мне, праведник, если смеешь! Властитель, вели ему схватить меня и бросить к заключенным, которые для меня очнутся от усыпившего их голода и заморозившей их смерти.

Траба. Дай мне силы, Бог мой!.. Сокруши ей зубы, обнаженные ее ужасным смехом.

Базилиола. Не над тобою ли дух Илии? Смелее же! Ну, исполни угрозу. Ты ведь хотел своей мозолистой ногой наступить на мою шею. (Сбрасывает свой блестящий пояс и нагибается, чтобы разложить его на земле.) Вот я сняла с себя пояс и кладу его на землю, поставь же хоть на него ногу, пройдись по нему и выполни то, что сказал.

Зеленая туника распускается и соскальзывает с бедер, раскрывая вторую тунику неописуемого цвета, черного и голубого, окрашенную соком тарентинского багрянца; она тоньше египетских тканей и вся заткана столь легкими узорами, что они не увеличивают ее веса. Противница напоминает змею, которая, обновляясь, медленно выползает из своей кожи. Она не прекращает издевательств.

Он был еще прекраснее, когда стягивал мое тело! Дерзай! Попытайся! Тебе, бескрылая гагара, легче будет преступить запрет, чем Александру в Гоге.

Гратико пристально смотрит на нее, продолжая сжимать кулаками лицо. Все помыслы его теперь сосредоточены на образе обольстительницы, подобно тому как лучи, концентрируясь в фокусе зажигательного зеркала, собираются на предмете, который будет сожжен. Мрачного ужаса полны изобличения праведника, а женщина умолкает, застыв в своей таинственной позе; ни страх, ни гнев не волнуют ее.

Траба. Смотри на нее! Видишь ее? Она все околдовала вокруг себя, как Геката. Позади нее — адская яма, которую ты, терзаемый зверской ревностью, наполнил жертвами, — ложная геенна, где кипит чудовище сладострастия, усеянное человеческими глазами. Над головой ее — туча. Видишь ли ты ее? Видишь, в какой позе она стоит? Кажется, будто своей железной пятой она может растоптать мир. Поистине, в ней есть что-то вечное, вне судьбы и смерти, и человек не в силах обуздать ее. Ты думал, что уничтожил ее род! Она иного племени. Она некогда жила на горах, покрытых травой, в логовищах пантер; рукой волшебницы предлагала гостям-чужеземцам дымящиеся чаши с зельем и, превратив их в свиней, запирала в хлев. Она была Библи, яростно преследовавшая своего брата; была Миррой, которая беременной ушла с ложа своего отца; была Пазифаей, которая сошлась с быком; гречанкой-прелюбодейкой, которая в течение десяти лет обагряла кровью городские башни и корабли; Далилой, которая на своих коленях обрезала силу кудрей героя; Иезавелью, которая обагрила свое обнаженное тело кровью пророков. Она познала все кровосмешения и скотские пороки, всяческий утонченный и противоестественный разврат, все ухищрения, вытравляющие плод, сладострастные ласки, против которых вопят кости. Нет места, не отмеченного ее плотскими связями. Она превратила в ложе блуда площади и людные улицы, молы и портики, таверны и казармы. Ее изголовье изведали убийцы, ее одеялом укрывались грабители, ее тело обнимали наемники. Откуда она пришла к тебе? Разве ты не чувствовал в ее волосах запаха варваров? Разве не оставили на ней своих следов желтый венгр и мавр из Нумидии, гунн с Истра и сармат из Танаиса? Где она взяла золото? Кто дал ей гиацинт, пурпур и ароматы, которыми она покорила тебя, грубый моряк? Откуда у нее такое множество нарядов, кедровые лари, ножные браслеты, при звоне которых ты содрогаешься, краска, которой окрашены ее ногти, антимоний, углубляющий ее глазницы? Смотри: на груди у нее оникс, на котором вырезано непристойное изречение Василида, у нее — драгоценный камень abraxea, свидетельствующий о связи ее с еретиками, о клятвах, соединяющих ее с язычниками. Разве не выбрала она себе слуг среди лошадиных барышников Тимава, которые приносят человеческие жертвы Диомеду, в воспоминание об обагренных кровью яслях? Не доверяйся этому гиганту — вольноотпущеннику с волчьим шлемом на голове! Слушай же меня.

Фаледра переступает первую тунику, упавшую к ее ногам, и направляется к лежавшему на земле луку. Сильная дрожь прерывает неподвижность Гратико; он выпрямляется, как бы собираясь соскочить на землю.

Ты должен выслушать еще и вот что: некий муж и его родной брат — разве оба они не идут к одной и той же блуднице?

Гратико вскакивает.

Базилиола. Ты должен, наконец, раздробить ему челюсти!

Траба. Знай и это. В священном месте она осквернила Евангелие при соучастии брата твоего Серджо Беспалого.

Женщина быстро поднимает лук.

Базилиола. Ложь!

У нее нет стрел. Обращается за ними к стрелкам.

Траба. В Божьем доме они выпили вино покаяния.

Базилиола. Ко мне, ко мне, Флока!

Гратико бросается к обезумевшей от ярости женщине, чтобы обезоружить ее.

Траба. Она его новая диакониса. За решетками алтарей она принесет жертвы позору.

Гратико схватывает лук; она сопротивляется, стараясь вырвать его.

Базилиола. Оставь меня! Оставь меня! Я не хочу его убить. Хочу лишь, чтобы он простерся ниц. Я поражу его в колено. Неужели ты защищаешь посланца Эмы? Оставь! Ты сломаешь мне руку! Это тебе так не пройдет.

Гратико обезоруживает ее и спокойно обращается к изобличителю.

Марко Гратико. Праведник Божий, я выслушал тебя. Смотри, вот я ломаю лук, но уходи же теперь и не говори больше. (Ломает лук и бросает его на землю.) Посланник Илии, у тебя суровое лицо и непокорный затылок, но мой взгляд суровее твоего, а затылок мой непокорнее. У меня трехконечный багор и щит, обитый семью кожами. Пока ты кричал, выпала игральная кость и со звоном покатилась по земле. Уходи же и живи среди водной пустыни, поверни лицо к востоку и жди. Вороны принесут тебе мою весть.

Пророк уже скрылся. Несколько мгновений Гратико провожает его взглядом, потом обращается к начальнику стрелков.

Следуй за ним со своим отрядом, Симоне Флока. Водвори его в барке Аррия Барба, которая отчалит к Констанции. Своей головой ты отвечаешь мне за него.

Стрелки повинуются трибуну и удаляются. Вал Темной Ямы остается без охраны. Над черными соснами нависает тяжелая темно-синяя туча, покрывая землю своей тенью, напоминающей глубокий беззвучный водоворот, в который кажется погруженной эта местность. Фаледра отходит к алтарю Наумахов. Прислонившись к третьей колонне под миртовой гирляндой, неустрашимая женщина улыбается; трибун, бледнея, подходит к ней.

Базилиола. Властитель, не дашь ли ты мне своего плаща, чтобы прикрыться? Я слишком обнажена.

Прислоняется затылком к порфирной колонне, из узких щелей опущенных ресниц струится ее медленный взгляд, уничтожающий всякое враждебное намерение. Герой уже возле нее и обращается к ней, приблизивши свое лицо к ее устам.

Марко Гратико. Нет, не лишай меня последних сил. Не говори больше, не дыши больше, не противопоставляй более своей жизни моей, не дави меня своею тяжестью: она весит больше, чем тысяча локтей воды, которую я хочу иметь своей могилой (ведь я мог бы уже лежать на дне слепого моря!). Не спрашивай, куда ты еще можешь вонзить свои тернии, к какому месту приложить свои раскаленные печати. Напрасно, напрасно пытаешься еще больше затянуть узлы. Я не могу больше видеть тебя такой.

Базилиола. Как бледен ты, властитель!

Марко Гратико. Довольно с меня тех дней, что не имеют более ни зари, ни вечера, ни молитв, ни справедливости, ни победы, — тех дней, что наполнены всецело тобой, словно томительным зноем; наполнены тобой, словно неугасимым нечистым огнем; наполнены твоим безумием и моим стыдом; погружены в ужас и превратились не в ночь, а в какой-то шлак всего, что было в них перемешано и изъедено презрением и безумием — в сумрачный пепел, питающий под темной оболочкой угрозу зловещих планет.

Базилиола. Как близко ты подошел… слишком близко! Смотри, ты дышишь почти у самых губ моих.

Марко Гратико. Ах, если бы я мог сдавить на этих губах твою жизнь, как этот лук в твоих руках; не сломать ее, но обречь ее на бесконечные муки; придушить ее, но не дать ей угаснуть; превратить ее в сплошное зло, которое терзало бы твою душу, но не вырвало бы ее с корнем, чтобы ты, живя, не оскорбляла живых, и, умирая, не оскорбляла мертвецов.

Базилиола. Ты погрузил свои руки в мои волосы.

Марко Гратико. Да, но я делаю это в последний раз, чтобы ты вспомнила тот день, когда надо мной, попавшим в сети, вились они и шипели; так разливается пожар, раздуваемый встречными ветрами, когда огненная стрела падает на палубу и весь корабль с треском пылает, покрывая горящими обломками скованного раба.

Базилиола. Ты чувствуешь? Тебе не знаком еще этот аромат. Эту эссенцию приготовляет Кордула, смешивая ладан и сандал с амброй.

Марко Гратико. Почему ты говоришь и улыбаешься так, как говорит и улыбается та, что издевается над огоньком, вспыхнувшим в крови отрока? Ведь ты знаешь, что мои руки умеют убивать, что я мог бы этой прядью волос сдавить твое горло, в котором горит пламя твоего дыхания и которое в то же время нежно как горло голубки.

Базилиола. Я еще не сказала тебе своей тайны. Тебе еще не известны мои замыслы.

Марко Гратико. Действительно ли ты — та, какой громко называл тебя праведник Божий? Когда родилась ты? Чье молоко вскормило тебя? Почему это после стольких превращений на твоем лице нет морщин! Скажи, о, скажи мне свою тайну! Почему женщины, которые прислуживают тебе, зовут тебя Дионой, воспевая твою чарующую красоту? Неужели ты в общении с язычниками.

Базилиола. Ты узнаешь, узнаешь, кто я такая.

Марко Гратико. Когда же? Я знаю, что ты — дочь Орсо; знаю, что ты — Фаледра, орлица Аквилеи. Чувствую, что в тебе шевелятся корни ужасного племени; я чувствую это всякий раз, когда ты отдаешься мне. Ты ненавидишь меня и отдаешься. Ненавидишь меня и сливаешь свою жизнь с моей. Ты испытываешь такой ужас и не сопротивляешься, когда я беру в свои руки твои волосы и целую твои ресницы… вот так.

Он медленно целует ее ресницы. Она стоит с закрытыми глазами, бледная, как будто он выпил кровь из ее жил. Ее голос меняется.

Базилиола. Узнаешь, узнаешь, кто я такая… Прежде чем загорелись звезды, появились Скорбь и Ночь, рожденные без матери…

Грозовая туча разражается сильным ударом грома, среди раскатов которого слышно пение.

Regnum tuum

regnum omnium

saeculorum,

domine, rex regum.

К пению в честь Сына Божия постепенно присоединяется мужской и женский хор, воспевающий кротость Богоматери.

Virgo Singularis,

inter omnes mitis,

nos culpis solutos,

mites fac et castos.

Но с противоположной стороны ветер доносит иные мотивы хвалебных песнопений.

Spoliis viri decoris

cingi potentis optat.

Omnes trahit Diona.

Все темнее и темнее становится лазурь небес. Лес становится черным; одна полоса грозовой тучи, зеленая, как камень берилл, вытягивается по направлению к востоку, предвещая ясное небо. Снова слышится глухой призыв букцины, затем водворяется глубокая тишина.

Марко Гратико. О, Диона, Диона, — ведь этим именем зовут тебя язычники, — говори же! Скажи мне свое слово, прежде чем разразится гнев, прежде чем раздастся твой вопль среди утесов. Наступает час Господа, час тучи и вихря. Как жив еще Господь, Которому я служу, и как уст твоих касался не только я, но множество других людей, так же верно то, что ты умрешь.

Она открывает свои большие глаза и не отвечает. Он избегает смотреть на нее.

И нужно, чтобы исполнилось слово посланца Илии: «Брось ее к любовникам». Я брошу тебя, а вслед за тобой брошу мое порочное сердце — да обновит его Бог в моей груди — и засыплю доверху позорную Яму негашеной известью и созову людей, чтобы они принесли с собою камни и сложили над Ямой курган, в который я воткну багор и весло.

Берет ее за руки и тащит, отвратив от нее свое лицо и избегая смотреть на нее.

Базилиола. Ты не смотришь на меня? Разве не дал тебе твой Господь силы взглянуть на меня? Ты призываешь Бога, чтобы Он явился и помог тебе. А Он оказал тебе помощь моей рукой. Лук, который ты сломал, уже устал работать. Он водворил тишину там, где был скрежет зубов, бешеная брань, похоть безумных!..

Он выпускает свою добычу и в ужасе отступает, его перекосившийся взгляд с обломков лука переходит на окруженную камнями Яму, которая безмолвно зияет под дымящимся облаком.

Ты не хотел этого?.. Но оно свершилось… Разве не предсказал смерти святой пророк?

Герой идет к подземелью, наклоняется с вала и смотрит в глубину. Тогда искусительница, подобно сивиллам, внезапно придает окружающему значение чуда; мощным голосом она обращает внимание трибуна на небесное явление.

Твой пророк солгал тебе: он не видел колесницы, а я вижу над тобой огненный корабль!

Как завороженный, стоит он, согнувшись над местом избиения; она снова кричит еще более громким голосом.

Огненный корабль над тобой!

Он не оборачивается и не поднимает глаз, словно зачарованный другим видением.

Гратико, Гратико, услышь меня! Обернись! Твоя судьба не начертана на челе мертвецов. Зачем ты вперил туда свои взоры?

Он отрывается от приковывавшего его взоры зрелища. Его лицо выражает невыразимую тревогу.

Что с тобой? Ты весь дрожишь и бледен! Куда девалась твоя жестокость? Неужели тот, кто обагрил воды Коны и напоил кровью пески Дубы, кто окрасил пурпуром острова и погрузил в кровь руки до плеч, — неужели тот, Ослепитель, не может спокойно смотреть на эту небольшую груду?

Пораженный таинственным, как бы священным чудом, побежденный герой широко раскрывает глаза, его тихий голос меняется.

Марко Гратико. Гауро…

Обвитыми плащом руками он закрывает себе лицо. Фаледра с удивлением смотрит на темную Яму, делает несколько шагов, как будто желая подойти к валу, но останавливается, встряхивает головой, отступает назад. Когда, погруженный в задумчивость, он открывает глаза, она замышляет новое обольщение.

Базилиола. Я помню слова, которые произнесла любовь Гауро. Опьяненный видом моей стрелы, он сказал: «Умоляю тебя ради этой пурпурной ленточки и этих огненных волос, которые дважды венчают твое чело!» О, властитель, мой третий венец — в глубине моря. Но отыщешь ли ты его для меня?..

Искусительница стоит теперь, прижимаясь к его плечу, возле самой его бычачьей шеи, нашептывает обманчивую мелодию; последняя тень Христа со стоном улетает из его сердца.

Марко Гратико. Господи, Господи, почему Ты сразил мою мощь? Почему покинул меня?

Базилиола. Вспомни, с какими могучими словами ты обратился с трибуны к Аренго, собравшемуся на площади; ты заглушил рев водяных потоков и толпы, и даже сердце мое перестало трепетать ненавистью. «Строй корабль и греби ко всему миру!..»

Страсть завоевания снова загорается в глазах, тщетно взирающих на закрытое небо.

Неужели свою славу ты зароешь в песке и иле, зарядами ольхи, под камышовыми крышами? И неужели буковая кротола будет отбивать все твои часы?

Марко Гратико. Услышь меня, Господь! Если я удостоился добыть Останки Покровителей, то услышь меня!

Базилиола. Там, у входа в теплые моря, где Солнце — еще смеющийся бог, — там, на других семи холмах блистает другой Рим; извилины пролива окружают этот рог изобилия, и все торговцы земли заключают с ним торговые сделки, все мореплаватели направляют корабли к его молам, и полководцы мечтают завоевать его, эту огромную, неисчерпаемую добычу! Вот где место твоей мощи!

Своей мелодией она пробуждает грезы, скрытые в жаждущем приключений сердце моряка Адриатики, и обращает его к востоку.

Марко Гратико. О, Христос, подними свою руку, пробуди мою безумную душу!

Базилиола. Голодному льву там предстоит несметная добыча. Хочешь поменять грубый камень твоего кресла на слоновую кость? Шлем с плавниками дельфина — на императорскую корону?

Он перестает взывать к помощи Бога и со всей жадностью грабителя внимает вероломной искусительнице, всей душой стремится к ее единственному голосу.

Марко Гратико. О, демон! Почему, почему ты так волнуешь меня, если не можешь дать мне того, что обещаешь?

Она обольщает его возможностью легкого завоевания, облекая в чарующие образы его смутные затаенные мечты.

Базилиола. Всем этим можно завладеть, все взять и купить весом и мерой оружия. Тебе хорошо известно это искусство! Как виноградный сок, там бродит еще бесцветная грязь на перекрестках дорог; чернь там всегда в состоянии опьянения и приветствует того, кто дает ему более кровавое зрелище. Дворец, цирк, храм и лупанарий — четыре рога азиатского зверя. Какой славный герой укротит его? Виляя хвостом, как бродячий пес, готов он отдаться в руки первого встречного! Кто был император Юстин? Земледелец из Иллирии, который босиком добрался до стен Византии с двумя-тремя ячменными хлебами в кафтане; и женой его была рабыня, которую звали Лупичиной.

Он теперь прикован к прекрасным губам, и великий образ волнует его честолюбивую душу.

Марко Гратико. Ты веришь, что судьба…

Базилиола. Евнух Евтропий был рабом, переходившим из рук в руки; конечно, менее знатен, нежели ты, был Аспар, своей пятой поправший шею Льва Августа и имевший сына, ставшего кесарем.

Марко Гратико. Ты думаешь, что судьба вдруг могла бы мне…

Базилиола. Властитель, две женщины, род которых был ниже моего, возвели в сан императора одного эпирянина из школы Силенциариев, и сирийца Леонтия, венчанного в Тарсе — все это были неизвестные люди, не стоившие даже зубца твоего корабельного крюка.

Марко Гратико. Значит, ты думаешь… Но Юстиниан…

Базилиола. Царица Феодора спит в зеленом саркофаге Иераполя, а старик, говорят, еле дышит за тремя дверьми из слоновой кости. И вдруг разбудит его с воем чернь, подобно тому как подняла она на щитах увенчанного ожерельем Ипатия… Кладет ему руку на плечо, как бы желая всецело завладеть им. Построй большой корабль и греби к сопернице Рима, оставив позади себя горькие лиманы. И в виде эмблемы помести на носу судна Орлицу из Аквилеи.

Он порывисто заключает ее в свои объятия; не будучи в силах противиться искушению, он бурно сжимает ее.

Марко Гратико. О, демон, лик Господа отвратился от меня: конец молитвам и справедливости! Мой свет создан открытым лицом и обнаженным мечом; на голову мою ты возложила ужас твоей ночи, рожденной без матери. Господь оставил меня, не пробудил моей души. Идол — сильнее, так как ты победила меня. Хочешь, я зажгу ему жертвенный огонь на этом алтаре? Всю вину я возьму на себя. Любишь ли ты меня? Или ненавидишь? Что ты готовишь мне? Какой конец ты придумала для меня? Но поцелуй твой, от любви ли он или от ненависти, стоит Мира.

Он долго пьет забвение из уст противницы. Она отстраняется от него, склоняет голову и прижимается щекой к его груди. Улыбается и говорит загадочно.

Базилиола. Слышал? Со звоном выпал жребий. Живет Базилиола.

Трибун пристально смотрит на гавань, по ту сторону смолистого леса. Туча сгущается над его головой. Кажется, будто на него опираются темные клубы.

Над моей головой — средоточие громовых ударов. Кругом — темно и безмолвно, как в море, на глубине тысячи локтей.

Женщина мгновенно рассеивает ею же созданные чары, и вся ее красота как бы возрождается в неожиданной смене движений.

Вот капля упала на мою руку, другая — на лоб, третья — на губы… жжет, словно капля крови!.. Дай мне твой плащ.

Она дрожит, прижимаясь к нему.

Я слишком обнажена.

Трибун снимает с себя красный плащ и закутывает в него женщину. Покрытая пурпуром, она как будто улыбается своей победе. Говорит с двусмысленной лестью; насмешка играет на жестоких складках бровей.

О, властитель, подними мне пояс и тунику.

Трибун ищет взглядом женские одежды, сверкающие на земле; но колеблется, прежде чем унизиться.

Да, нагнись. В этом нет стыда.

Он делает шаг к растянутому на земле поясу; она украдкой следит за ним насмешливым взором. Когда унижающийся нагибается, невидимое ему лицо ее озаряется победоносной насмешкой.

Видишь? Он так мал, что, надев его на чело, ты уже будешь иметь корону.

ВТОРОЙ ЭПИЗОД

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА ВТОРОГО ЭПИЗОДА

Марко Гратико.

Епископ Серджо.

Базилиола.

Феодор, пресвитер.

Темистий, диакон.

Евдоссий, диакон.

Северо, иподиакон.

Леонций, акколит.

Атаназий, акколит.

Зосима, заклинатель.

Эводий, заклинатель.

Антим, чтец.

Феоген, чтец.

Костанцо, чтец.

Симон д’Армарио.

Ревнители веры.

Участники Вечери любви.

Музыканты.

Семь танцовщиц.

Матросы.

Чернь.

Народ.

Сцена представляет выстроенный из наскоро сложенных мраморных плит четырехсторонний атриум базилики, занимающий угол между возносящимся к нему северным портиком и примыкающим к нижней части фасада восточным портиком. Вверху над самыми черепицами нартекса выделяется своей белизной двойной ряд мучеников и Дев мозаичной работы; они изображены выходящими из двух таинственных городов среди пальмовых деревьев и подымающими закутанными руками символ вечных даров Младенцу — Спасителю, увенчанному крестообразным сиянием среди овального облака.

Летняя ночь. Над вершинами кипарисов, подымающихся над наружной северной стеной, горят звезды. Главные двери базилики открыты настежь, так что в широкий вход видна вся центральная часть храма до самого абсида: епископская кафедра, скиния алтаря, место для певчих за мраморной оградой, амвоны, с которых читают послания и Евангелие. К навесу и архитравам, от одной колонны до другой, повешены на цепочках зажженные лампады: их огромное количество, они имеют формы корон, голубей, дельфинов, лодочек, с монограммами Христа, равноконечными крестами, чашами причастий, изображениями св. Петра, стоявшего на корме с рулем в руках, и св. Павла, стоящего на вахте.

Народ толпится в двух боковых приделах: с левой стороны — женщины, с правой — мужчины: много людей также под портиками атриума, где приготовлен полукруглый стол Вечери любви, справляемой по нечестивому ритуалу, возобновленному епископом Серджо.

Беспалый, уже одурманенный винными парами, сидит рядом с Фаледрой; его левая рука, лежащая на столе, сжимает пальцами агатовую чашу, его мутный взор устремлен на вино. На нем, вопреки церковному уставу, поверх стихаря с пурпуровыми полосами и вышитыми рукавами надета фиолетовая риза из драгоценной ткани; на ногах — ярко-красные повязки; на голове остроконечная шапка в роде фригийской шапочки, похожей на ту, которую император Константин, по преданию, возложил на Сильвестра; поверх всего — длинная мантия; она перекинута через плечи; проходя под мышками она покрывает грудь и, свисая вниз, закрывает обувь; повсюду в обхватах она укреплена застежками и расшита золотыми узорами. За столом сидят попарно мужчины и женщины; они едят и пьют без меры, не как верующие, собравшиеся для прославления рождения мученика, а как язычники, справляющие среди ночи тризну по умершим. Под портиками много и посторонних лиц, участвующих в ложной Вечери любви, они поедают пищу, раздаваемую диаконами, и пьют вино, налитое в большие церковные сосуды, стоящие на полу. Таким образом все присутствующие являются сотрапезниками Вечери любви; одни сидят за столом, другие стоят, третьи сидят на корточках. Посреди атриума установлены языческий алтарь со статуей Победы, держащий стелид и трубу; это тот самый алтарь, который раньше стоял между колоннами из фиванского мрамора в тени латинского паруса, под навесом галереи трибуна недалеко от Темной Ямы. Перед столом стоят семь бронзовых, золоченых канделябров с лампадами, в которых горит благоухающее масло; у каждого канделябра стоит танцовщица, одетая в белый виссон и опоясанная золотой лентой, проходящей под грудями. Дыхание ночи время от времени наклоняет благоухающие огни к их сверкающим митрам, четыре перевязки которых окаймляют щеки. Каждая танцовщица держит ларчик из слоновой кости; поочередно берут они из ларчика ароматические травы и бросают их в огонь, пылающий на алтаре Наумахов.

Из освещенной базилики доносится благочестивое пение:

Domine omnipotens,

alme deus

rex marium, tua

agmina jubilant

voce praecelsa

tibi sancto

in saecula sempiterna

Со стороны северного портика из-под кипарисов, увенчанных звездами, слышится ответная языческая хвала:

Domine, es potens et almus

sed compta diva mire est,

Omnes trahit Diona

Pedibus deae virorum

vis igneis teretur.

Omnes trahit Diona

Все более и более растет священное пение, подхватываемое народом толпящимся в обоих приделах…

Haec est virgo

non irrigata

sed dei gratia

florigera

Maria

Другой хор отвечает:

Feriunt comae nitentes,

risus necant sereni.

Omnes trahit Diona.

Первая группа восхваляет непорочное имя:

Velut rosa

decorans spineta

sic quod laedat

nil habet

Maria.

Вторая группа прославляет страшное имя:

Decus ut sagitta plegat,

sicut leaena mordet,

Omnes trahit Diona.

Гребцы либурн, укротители коней, пастухи мелкого скота и быков, охотники на волков, лесничие, рабы с мельниц и солевары, рабы, выделывающие разные вещи из прутьев верб, растущих на болотах. Коны, рабы, плетущие корзины из тростников, растущих в прудах Синко, рабы, собирающие желуди в рощах Вольпего и подделывающие птичьи перья из дрока, грязные огородники Аммианы, задорные пастухи коз из Попилии — вся эта полуязыческая чернь, собравшаяся перед атриумом, поддерживает нечестивый гимн, который заглушает священное пение.

Paphiis viros ligavit

myrtis, flagris cecidit.

Omnes trahit Diona.

В толпе пробегает ропот: у северных ворот атриума слышатся крики — предвестники возмущения толпы.

Чернь.

— О, Диона! О, Диона!

— Давайте! Давайте!

— Дайте нам хлеба!

— Дайте вина!

— Дайте вина!

— Многая лета Серджо!

— Выслушай нас, Серджо!

— Многая лета епископу!

— Прикажи, Серджо, чтобы акколиты выкатили нам бочонки церковного вина!

— Многая лета Беспалому!

— Многая лета Фаледре!

— Выслушай, выслушай нас, Серджо.

— Прикажите подать и нам сосуды с вином!

— Епископ, пусть и для нас преломят хлеб и дадут вина!

— Епископу многая лета!

— Вы уже сыты и пьяны. Дайте нам хоть остатков!

— Вина! Вина!

— Многая лета Фаледре!

У двери базилики растет толпа ревнителей веры; их лица пылают гневом, кулаки сжаты.

Ревнители веры.

— Прочь, собаки!

— Прочь, блудники и язычники!

— Очистите атриум!

— Да славится Христос!

— Да славится Матерь Божия!

— Прочь, собаки!

— Ешьте пишу, посвященную идолам!

— Ешьте жертвенную пищу!

— Не смейте пить одновременно вина Господа и вина демона!

— Серджо, царство Божие не в питье и не в еде.

— Ты отрекся от Христа.

— Серджо, ты предался идолу.

— Он уже пьян и ничего не слышит.

— Ты согрешил перед Телом и Кровью Господа.

— Бог не призвал тебя совершать нечистые дела.

— Кто сходится с блудницей, тот — одна плоть с нею.

— Беспалый, анафема тебе!

— Вероломный!

— Ты позоришь Евангелие!

— Ересиарх!

— Где ты, Эма!

— Где ты, святая вдова!

— Где ты, пророчица!

— Святой Дух хранит ее на змеином острове.

— Призовите ее! Призовите ее!

— Несшитая плащаница Христа разодрана.

— Прочь, собаки!

— Прекрати пение блудниц!

— Слава Матери Божией!

— Да будет благословен род Иессея.

— Слава Сыну Божию!

— Христос царит!

— Победа царю нашему!

— Пусть смолкнут богомерзкие уста!

— Серджо, прекрати позорное пение!

— Оставь атриум!

— Беспалый, ты полон блуда, вина и богохульных слов.

— Встань из-за оскверненного стола!

Участники Вечери любви.

— Назад! Назад!

— Епископу многая лета!

— Многая лета Серджо Гратико! Многая лета!

— Он — распределитель благ дома Божия!

— Не делайте ничего без епископа. Таков закон!

— Замолчите, святотатцы! Назад! Назад!

— Почитайте мантию!

— Многая лета Серджо!

— Он добыл святые мощи!

— Его отметил святой Марк!

— В нем исполнился обет!

— В нем — исполнение пророчества.

— На его челе знак thau.

— Наступил его день!

— Многая лета Серджо!

— Епископу многая лета!

— Наполняйте чаши!

— Наливайте вино!

— Ликуйте! Радуйтесь!

— Умножайте веселье!

— День наступил!

— Ночь коротка.

Время от времени из-за стола поднимается то один, то другой из отступнического клира и, держа в руке стеклянную чашу с золотым дном, произносит свою ересь.

Диакон Темистий. Все позволено тому, кто раз воспринял благодать.

Ревнители веры.

— Ужас!

— Мерзость!

— Анафема Темистию!

— Пусть кровь Господа удушит тебя!

— Да будет стерто его имя из Диптихов!

— Он извращает слова Христа!

Иподиакон Северо. Не будет более совращен демоном тот, кто хоть раз очистился в воде святого крещения.

Ревнители веры.

— Стыд тебе, Северо!

— Позор тебе!

— Мерзость!

— Возвращается ересь из-за моря, из нечестивого острова.

— Возвращается чума Джовиниано!

— Стыд тебе!

— Анафема тебе!

— Да будет стерто его имя из Диптихов!

— Да будет он изгнан бичами!

— Слава Сыну Божию!

— Слава крестителю.

— Слава Марии!

Диакон Евдоссий. Кто возродился, тот не может более грешить. И тот, кто постится, и тот, кто пирует, все получат награду на небе. Охраняйте вашу плоть, как храм Господа.

Ревнители веры.

— Евдоссий!

— Евдоссий!

— Грабитель храма!

— Взимая десятины и приношения, ты грабил Бога, на которого произносишь хулу.

— Отступник!

— Вероломный!

— Ты изрыгаешь ересь вместе с вином.

— А Серджо не говорит и не движется!

— Он одурманен.

— Выпил чашу забвения.

— Левша, уже наступил предел!

— Уже призван против тебя меч.

— За вашим столом вы насытитесь собственной кровью и собственным жиром.

— Говори, говори, Беспалый!

— Оправдывай, если смеешь, своих диаконов.

Участники Вечери любви.

— Назад! Назад!

— Глотайте вашу слюну!

— Не клевещите на избранника!

— Это святотатство!

— Назад!

— Многая лета Серджо!

— Многая лета епископу!

— Замолчите! Пришел ваш конец.

— Темистию многая лета.

— Да здравствует Евдоссий!

— Многая лета иподиакону Северо!

— Да здравствует Базилиола!

— Ты — свет наш, орлица Аквилеи!

— Твоя жажда зажигает все уста, призывающие тебя.

— Встань и спой нам песнь, сопровождая ее своими телодвижениями!

— Твои кудри — слава пред лицом вечного.

— Волосы даны тебе вместо покрывала.

— Ты огонь, охвативший ночное небо.

— Знойная ночь питается твоим дыханием.

— Встань и танцуй.

— Исполни танец семи канделябр!

— Сбрось свою чешуйчатую повязку, дочь Орсо!

— Распусти свои волосы, полные пурпуром, благоуханиями и безумием!

— Пойте быстрее!

— Пойте гимн!

— Кадите сандалом и ладаном!

— О, Диона! Диона!

Ревнители веры.

— Христос царит!

— Мария побеждает!

— Слава Бессмертному Царю веков.

— Гимн и воскурения — для дочери Давида!

— Язычники, теперь настал для вас час быть убитыми.

— Гнев Божий разразится над вами!

— Одна тень над всеми вами!

— Воскреснут мученики в гробницах.

— Вы преданы в руки женщины как Сисара.

— Вы будете повержены на землю и убиты.

— Очистите атриум!

— Закроем двери!

— Заиграем в трубу, соберем весь народ.

— Алтарь! Алтарь!

— Алтарь!

В течение всего времени, когда между порогом базилики и ко лоннами атриума чередуются возгласы проклятий и приветствий, не перестают перекликаться два хора. Толпа под висящими лампадами поет.

О columna ignis,

te collaudamus,

purpurea ut viola,

roscida ut rosa,

candens ut lilia,

Maria.

Толпа под мерцающими звездами поет.

Spoliis viri decoris

cingi potentis optat.

Omnes trahit Diona.

Hominis cruore victi

anhelituque gaudet.

Omnes trahit Diona.

Епископ Серджо продолжает безмолвно сидеть за столом, по временам он бросает на возмущенную толпу подозрительные и угрожающие взгляды, медленно отпивая вино из агатовой чаши. Из-под его остроконечной шапки выбиваются волосы, ниспадающие на низкий лоб, его костистое лицо выражает легкое беспокойство, ярко-красные губы вздрагивают. По временам по телу его пробегает страшная судорога, тогда кажется, будто он весь вытягивается, словно собираясь вскочить; в его желтоватых, потемневших от подозрений и угроз глазах вспыхивает жестокость, усиленная опьянением.

Salibus madens voluptas

est salsior marinis.

Omnes trahit Diona.

Вдруг встает Фаледра, Она порывисто поднимается из-за стола, движения ее оголенных рук, сверкание драгоценных камней, переливающихся на ее груди подобно чешуе мурены, две жемчужные кисти, свисающие с висков к углам рта, блеск зубов, усиливающийся благодаря нарумяненным губам, ее брови, удлиненные антимонием, разрушительная мощь загадочной души, безумная отвага, все линии тела все движения и тайные прелести обольстительницы волнуют толпу, которая словно пригвождена к ней любовью и ненавистью, ужасом и страстью, презрением и восторгом. Ее мощный голос покрывает весь шум.

Базилиола. Когда раздастся нежданный звук трубы, кто приготовится к битве? Какое оружие скрывается под вашими одеждами? Поведет ли кто-нибудь ваши отряды, вооруженные палочками для писания? Бог, Которому я служу, сказал: «Зачем стоять тебе у хлева и слушать блеяние овец? Вот нож». Ночь над всеми людьми. Vae victis!

Снова хранители храма с криками бросаются к еретикам, но восклицания со стороны атриума громче обвинений и проклятий.

Ревнители веры.

— Ты говоришь загадками, словно пророчицы Монтана.

— Присцилла!

— Максимилла!

— Последовательница ереси Ардаба.

— Она одела своих блудниц в белые одежды.

— На тебе — заклятие Сота-ди-Трача!

— Серджо — лжеисповедник Темизон, который бражничал с пророчицей.

— Ты — в союзе с язычниками!

— У тебя нет Бога.

— Бог осудит твои преступления.

— Он уловит тебя в сети, которые ты расставляешь.

— Он принесет тебя в жертву на алтаре позора.

— Он сдерет с тебя мясо до костей.

— Ты грязна как ткань, испачканная месячной кровью.

— Твое колдовство не исполнится.

Участники Вечери любви.

— О Диона, Диона!

— Танцуй! Танцуй!

— Многая лета Фаледре!

— Слава тебе, орлица Аквилеи!

— Исполни танец семи канделябров!

— Дай знак начальнику твоих музыкантов!

— Окутай созвездие Волопаса своими покрывалами!

— Подражай плачу семи Плеяд!

— Изобрази Млечный Путь и вращение планет!

— И рога луны, зачарованные Фессалийским волхвованием!

— И молнию на золотых ногах, с крыльями без перьев!

— И прилив, и отлив — символ женщины!

— О, Диона!

Она отходит от стола и, улыбаясь, идет по направлению к кричащим. Крепко сжимает висящий сбоку короткий меч, клинок и эфес которого закрыты красным плащом. В ее резком голосе время от времени слышатся вызов к бою и угрозы. Безумная отвага как будто обостряет ее лицо. Она похожа на того, кто собирается грудь с грудью сразиться с судьбой.

Базилиола. Люди, я вспомнила танец, которого еще не танцевала вам! Я буду плясать его до тех пор, пока не вспыхнет молния на золотых ногах, с крыльями без перьев. Эй, вы, кричащие у порога, вдыхающие запах моей крови (к вашему горлу подкатывается сердце, полное ужаса, и заставляет вас хрипеть), кто устоит из вас, если я приближусь хоть на шаг к вам? Я знала и других кусак, — псов, которых водили с собой мавры Нумидии; раскрывая свои красные пасти, они терлись у ног моих и лизали унизанные кольцами руки; они ластились ко мне и следовали за мной вдоль лагерных палаток, где в щитах храбрецов отражался мой смех…

Ревнители веры.

— Ты признаешься!

— Ты бывала в логовищах варваров!

— Щиты отражали твое обнаженное и лежащее в бесстыдной позе тело!

— Каждый солдат сжимал тебя в своих объятиях!

— В твоей крови запах гуннов!

— Ты хвастаешь своим позором!

— Продажная из продажных!

— Лагерная женщина!

— Блудница из Тира!

— По кабакам с ворами…

— В ней воплотилась греческая прелюбодейка.

— Эннойя! Эннойя!

— Симон из Самарии таскался с ней по всему миру!

Участники Вечери любви.

— Назад! Назад!

— Где придверник?

— Тише вы, писаки!

— Тише, фарисеи!

— Не подобает горланить у порога храма!

— Не подобает!

— Где придверник?

— Пусть очистит порог храма!

— Назад!

— Назад, или мы вас угоним под амвоны!

— И начнем вас бичевать!

— Раскрошим вам челюсти и зубы!

— Фаледра, не слушай не слушай!

— Распусти кудри и повернись к нам!

— Покажись тем, кто призывает тебя!

— Сбрось свою обувь!

— Танцуй с обнаженными ногами!

— Мы расстелем свои голубые кафтаны под твоими ногами.

— Под твоими ногами будет цвет родившего тебя моря.

— О, Диона, Диона!

Базилиола. Люди, я буду танцевать не на ваших кафтанах, а на том прекрасном плаще, который я получила в дар от владыки моря. Я буду танцевать на пурпуре, люди, но не на том, что был разостлан пред каменным троном, у четырех углов которого сидели на корточках мои братья. Помните? Аренго был покрыт песком и илом; среди криков толпы, пения торжественных гимнов и трубных звуков рокотали реки весны; и каждый из вас в своем безумном сердце был сыном Обета. Помните? Я была розой триумфа. Я хотела танцевать для избранника танец победы с мечом и факелом. Кто из вас слышал, как смех мой оборвался и перешел в бурные рыдания? Я увидела, как от четырех углов отделились четыре тени и исчезли в пучине безумия. И сказала я: «Душа, душа моя, ты растопчешь силу!» И я также была тогда дочерью Обета…

Участники Вечери любви.

— Слава тебе, орлица Аквилеи!

— Побеждай, побеждай, фурия морей!

— Начинай!

Базилиола. Люди, ваши дикие взоры еще пожирают меня всю, от затылка до пят! Какое оружие скрыто под вашими одеждами? Я хочу продолжать прерванный танец (дабы довершить ваш восторг!), понестись вокруг алтаря, посвященного бессмертию того архангела, которого воины зовут Победой. Быстро извлекает из-под плаща обнаженный меч и взмахивает сверкающим клинком в воздухе. Вот обоюдоострый меч. Он чист, люди, и светит на меня.

Слегка наклоняется и, держа левой рукой край плаща, расстилает его у подножия алтаря с искусством рыболова, забрасывающего свой невод.

Участники Вечери любви.

— Слава тебе, орлица Аквилеи!

— Побеждай, побеждай, фурия морей!

— Начинай!

— Торжествуй!

Базилиола. Пусть станут музыканты и расположатся в два ряда, лицом к востоку; впереди — цитры, позади — бронзовые флейты, а по бокам — кротолы и систры. Пусть семь сестер, опьяненных золотом, откроют дароносицы из слоновой кости и выльют все ароматы на алтарь, и пусть все они, закутавшись в свои покрывала, станут неподвижно у семи канделябров, уподобившись благоухающим облакам. Пусть певчие подымут к звездам свои уста, разгоряченные гимном, и пьют до зари слезы неба. Это ночь ожидания. Играйте! Пойте!

Участники Вечери любви.

— Иди! Иди!

— Приблизься к нам!

— Торжествуй!

— Слава тебе, орлица Аквилеи!

— Победа за тобой!

— Лейте ароматы на алтарь!

— Танцуй, повелительница!

— Облачись в пламень!

Музыканты повинуются приказанию. В базилике прекращается пение в честь Марии. Одно только имя Дионы несется под звездами. Ритм песни, усиленной инструментами, вдруг меняется; все более ускоряется темп мотива, выражающего подобно пиррической пляске воинственную волю.

Venit alma lux Dionae,

lux gaudii et ruinae.

Omnes trahit Diona.

Семь высокоопоясанных танцовщиц одна за другой подходят к алтарю, льют в огонь ароматы, кладут в сторону пустые ларцы из слоновой кости и, держась того же порядка, отступают. Став вокруг высоких горящих канделябров, подобно языческим дриадам, пляшущим вокруг деревьев, они обвивают их мягкостью своих виссоновых одежд и тел, то сплетаясь руками, то разъединяя их.

Domuit Diona fortes,

fregit Diona vires.

Omnes trahit Diona.

Внутри базилики начинается волнение народа, который из боковых приделов стремится в центральную часть и волнуясь толпится у решеток. Время от времени доносится гул и возгласы.

Christus impera!

Vincit Ecclesia!

Ave, benedicta!

laus et gloria!

Фаледра ступает ногой на плащ, разостланный перед дымящимся алтарем. Она, кажется, стоит на этой высоте, как вознесшаяся своей душою и местью в вершине, увенчанной молниеносной тучей.

Базилиола. Кто из вас упомянул об огне? Кто та, что послана как пожар среди лишенных шлюзов рек? Люди, вы услышите, как зашипит пламя. Деревья будут пожраны им. Острова вспыхнут, как легкие одежды, пастбища превратятся в печальную пустыню, торжественное пение у алтарей сменится воплями. Наступит ночь, равная семи ночам, и самый сильный превратится в жалкую тряпку, все сооружения ваши превратятся в пепел… Начните же, играть и петь гимны!

Пение усиливается. Цитристы в ярко-красных одеждах и флейтисты в фиолетовых подымаются на цыпочки, чтобы лучше видеть фурию морей. Ее голос рассекает шум толпы, заглушает музыку и хор. Мощь и ожидание опьяняют женщину. Правой рукой она размахивает отточенным с обеих сторон мечом, а левой оправляет свои волосы, скрывающие нечестивую красоту лица.

Вот, от верхней части лба до большого пальца ноги я — музыка звезд. Прилив и отлив чередуются в моей груди. Шум рек бьет в моем пульсе. Мелодия мира живет во мне. Этими сверкающими волосами, рожденными подобно колосьям под знаком Сириуса и обожженными знойным летом, подобно тому как сердце мое сжигают душу; этими кудрями, которые во время кровавых зрелищ окрашиваются всеми оттенками пурпура и будут служить тетивой для лука героя, которому я обещала себя, где бы он ни находился; этим царственным покровом, в котором освятил меня Бог, тем самым, который я приподнимаю рукой своей перед моей ночью, я клянусь вам: «Прежде чем аврора поднимется над портиками моря и прольет свой свет на мир, орлица Аквилеи будет иметь свою зарю, свою более кровавую аврору!»

Исполняет обещанный танец, в диком вихре несясь вокруг алтаря Наумахов. От сильного движения воздуха взвивается дым воскурений, изгибается, удлиняется, лижет руки фурии морей, скользит по сверкающему мечу, сплетается со змеевидными прядями волос. От мощных движений изгибающейся спины и бедер трещит чешуйчатый пояс; в складках покрывала то блеснет, то исчезнет белизна кожи; звенят браслеты; когда торс изгибается назад, резко выдаются груди, и сжимающие их геммы придают им вид опрокинутых чаш. Люди не могут удержать крика; они изгибаются, словно желая вскочить и схватить несущуюся в вихре. Их обожженные золотухой и зноем лица под волчьими шапками, шляпами из твердой кожи и остроконечными головными уборами сладострастно подергиваются и вспыхивают.

Omnes trahit Diona!

Сидящие за богохульной трапезой перестают пить. Они оставляют стеклянные чаши с золотым дном, опираются на локти и с непристойными движениями тянутся к обольстительнице. Полулежа на кедровой кафедре, пристально смотрит на танцующую Серджо. Лицо его помертвело, он нервно грызет повязку своей фригийской тиары.

Участники Вечери любви.

— О, Диона, Диона!

— Ты — аврора! Ты — аврора!

— У тебя — ключ от бездны!

— Ты погасила звезды в небесном пространстве!

— Ты одна горишь в мировой тени!

— Не закрывай от нас своего пламени!

— Сбрось с себя тяжесть золотых одежд!

— Сорви с себя чешуйчатый пояс!

— Развяжи свои сандалии!

— Танцуй с обнаженными ногами! С обнаженными ногами!

— Освободи грудь свою от этих панцирей!

— Твои кольчуги — драгоценные камни!

— Сбрось верхнюю тунику!

— Брось свой пояс вверх и зажги небесный свод созвездием!

— Разденься! Разденься!

— Волосы даны тебе вместо покрывала. Оставь только их и свой меч!

— Будь обнажена как твой сверкающий меч!

— Слушай, фурия морей!

— Выслушай нас! Выслушай!

— Покажи нам всю свою красоту!

— Не скрывай себя! Не скрывай себя!

— Отдай все твои прелести тем, кто призывает тебя!

— Сними свои сандалии!

— Освободи свою грудь!

— Сорви с себя пояс!

— Нагнись!

— Откинься назад!

— Еще! Еще!

— Ускорьте гимн?

— Потрясайте систрами!

— Ударьте по струнам!

— Еще громче!

— Бейте в кротолы!

— О, Диона, разденься! Разденься!

— Отдай себя всю!

— Обвяжись и покрой себя своими волосами!

— Несись вихрем!

— Бичуй нас своими волосами!

— Руки твои душат нас, волосы хлещут.

— О, Диона!

— Ты вливаешь в наш рот горячую соленую влагу, в которой ты родилась.

— Слушайте гимн! Слушайте гимн!

— Она кусает как пантера, ранит как стрела.

— Эй, бейте в кротолы, потрясайте систрами!

— Фурия, беснуйся!

— Колыхайся как морские волны!

— Трепещи! Извивайся!

— Откинься назад!

— Разденься!

— Сорви золото, сними бриллианты!

— Окружи себя только вихрем собственного пламени!

— Еще!

— Потрясайте систрами!

— Ударьте по струнам!

— Дуйте во флейты так, чтобы лопнули щеки!

— Скорее, скорее!

— Еще! Еще сильнее!

— Диона побеждает!

Нечеловеческие крики нечестивцев достигают высшего напряжения; восклицания одурманенных язычников оглашают весь захваченный ими атриум; им отвечают негодующие крики верного Церкви народа подстрекаемого ревнителями веры.

Народ.

— Христос побеждает!

— Наш царь побеждает!

— Побеждает вера!

— Побеждает Матерь Божия!

— Побеждает агнец!

— Свят! Свят! Свят!

— Побеждает Троица!

— Побеждает Крест!

У входа появляется пресвитер Феодор; он держит обеими руками огромный равноконечный крест, обитый золотыми пластинками и драгоценными камнями; другие несут меньшие кресты, а также трехстворчатые хоругви с монограммами, окруженными ореолами; третьи несут образа Марии, нарисованные на досках таинственным способом святого Луки; четвертые — металлические статуи апостолов; пятые — раки с реликвиями; шестые — фиалы со св. миром, обетные венцы, евангелиарии, диптихи. Опережая эти иконы и эмблемы, врываются разгневанные христиане, вооруженные бичами и палками. Вся эта волнующаяся масса народа подступает к участникам оргии.

— Един Бог!

— Едина вера!

— Христос царит!

Музыка внезапно умолкает; нечестивый гимн обрывается. Группа участников оргии рассеивается перед этим неожиданным вторжением. Ужас охватывает семь одетых в белые одежды блудниц; они отбегают от канделябров и с пронзительными криками бросаются к столу, падают на пол, дрожат, прижимаются друг к другу, стараясь укрыться; в белой трепещущей массе сверкают пояса и митры. Неустрашимая Фаледра поднимает плащ и перекидывает его через плечо, она отступает к алтарю, прислоняется к нему и стоит среди рассеивающегося дыма курений, не выпуская из руки блестящего меча. Капли пота сверкают на ее пылающем лице и стекают по нагрудникам. Тяжело вздымается ее грудь стиснутая чешуйчатым поясом, от учащенной пульсации в висках колышется жемчужные кисти у углов порывисто дышащего рта.

— Анафема Серджо!

— Да будет он низложен!

— Стащите с него мантию!

— Отдайте мантию Феодору!

— О, Феодор, пусть в твои руки перейдет великий крест!

— Народ избирает тебя!

— Изгони еретика!

— В Яму, в Яму Беспалого!

— В Яму нового Иуду!

— Долой блудницу!

— Долой левшу!

— Многая лета Феодору!

— Народ избирает тебя!

— Открой мощи мучеников!

— Очисти алтарь!

— Верни Церкви тех, кто изгнан за веру!

— Призови святую вдову!

— Выгони отсюда Беспалого!

— Соверши суд над блудницей, развратившей страну!

— Осуди ее!

— В Яму, в Яму гречанку!

— В Яму отступников!

— Един Бог!

— Едина вера!

— Дева Мария — Матерь Божия. Так постановил святой собор!

— Взойди на амвон и провозгласи завет Халкедонского собора!

— Изложи учение четырех соборов!

— Засвидетельствуй веру отцов!

— Христос царит!

— Христос побеждает!

— Многая лета Феодору, избранному народом епископу!

— Убирайся прочь, Серджо!

— Очисти святой атриум!

— Вон отсюда со своими блудницами!

— Анафема тебе!

— Крест побеждает!

Народ вопит и волнуется, более ревностные христиане, сжав кулаки, бросаются к столу, все пирующие — на ногах, кроме Серджо, который продолжает сидеть на кедровой кафедре, не спуская угрюмых взоров с угрожающей толпы.

Ревнители.

— Встань! Оставь кафедру!

— Сними мантию, или с тебя сорвут ее!

— Уходи прочь, или ты истечешь кровью под ударами палок!

— Народ ненавидит тебя!

— Разве ты не слышишь, левша?

— Почему ты не движешься?

— Не ждешь ли ты колотушек?

— Не заморозила ли тебя смерть?

— Тебя высекут розгами!

— Тебя вытащат за твои женские платья!

Диакон Темистий. Горе тем, кто поднимает руку на епископа, помазанного Богом и поставленного Господом над народом!

Ревнители.

— Молчи, вор!

— Молчи, продажный! Вспомни о Горго!

Заклинатель Зосима. Кто обвиняет избранного Богом? Кто смеет обвинять его? Ах вы — мятежники! В чем вина его? Почему он недостоин трапезы? Игнатий Антиохийский…

Ревнители.

— Не тебе, не тебе говорить, ложный прорицатель, не тебе, кто был участником обмана, вырвав путем колдовства из уст покойника имя преемника!

— Ты сопровождал его, когда он с этой женщиной вошел в баптистерий, откуда были изгнаны Катехумены!

— Ты помог ему превратить в слитки священные сосуды!

— Ты украл для него серебряные светильники с навеса.

— Ради него ты вымазал себе лицо, превратился в блондина, выкрасил себе брови и надушился.

— Ты всегда прислуживал ему в сластолюбивых оргиях и попойках…

Чтец Феоген. Не прикасайтесь к столу! У всех вас — следы проказы на лбу.

Акколит Леонтий. Кто может отличить святое от нечестивого, чистое от нечистого?

Иподиакон Северо. Замолчите! Слушайте! Никогда не может быть соблазнен демонами тот, кто раз очистился в воде крещения.

Ревнители.

— О, Господи, Господи, услышь и порази их молнией!

— Серджо, Серджо, даже таинство крещения осквернил ты!

— Благовонным миром ты окрестил Руфа Мема именем Ахарамофа.

— Ты смешал бальзам с водой!

Диакон Темистий. Христос родился и был крещен, чтобы вода была очищена Его страданиями. Всякая вода чиста.

Иподиакон Северо. Слушайте! Душа не может иметь нечистого и греховного тела, так как и душа, и тело были причастны славе Божией. Никто не грешит во плоти.

Чтец Феоген. Все ангелы грешили с земными созданиями.

Ревнители.

— Мерзость!

— Ужас! Ужас!

— Пусть отсохнет у вас язык!

— Его вырвут у вас, как у братьев этой женщины!

— Слышали? Слышали?

— Суди их, народ-скиталец!

— Вспомни о своем бегстве и двух вождях твоих!

— Призови имя Аррия и Аратора!

— Призови имена своих мучеников!

— Ввергни в яму отступников!

— Сокруши еретиков!

Диакон Темистий. Когда сердце чисто, то отступничество дозволено.

Диакон Евдоссий. Именем Отца всего мира проклинаю вас!

Большая часть участников Вечери снова садится за стол, они запускают пальцы в кушанья, залпом пьют вновь налитые чаши. Полупьяные, они заплетающимися языками провозглашают свои заблуждения. Одни лепечут бессвязные слова, другие говорят тихо, словно в бреду, третьи вызывающе кричат. Одни — безбороды, с нежными лицами и челом, покрытым кудрями, с подведенными бровями и подкрашенными глазами; у других — зверские рожи, толстые шеи, огромные челюсти; у третьих — хищные и острые лица, взгляды быстрые, как у ласок и куниц. То и дело искоса, украдкой поглядывают они на епископа и продолжают непристойно вести себя.

Акколит Леонтий. Изнуряйте плоть наслаждениями!

Иподиакон Северо. Он не был рожден женщиной, а создан четырьмя стихиями, и это тело было распято.

Чтец Феоген. Он не знал, где был погребен Лазарь. Он не знал, кто дотронулся до края Его одежды, когда к Нему прикоснулась кровоточивая жена.

Заклинатель Зосима. Молчите! Горе тем, кто тронет епископа. Игнатий Антиохийский проповедует; «Смотрите на него как на Самого Господа и повинуйтесь ему как Отцу Христа». Кто с Богом, тот — с епископом.

Чтец Антим. Мать Его продавала притирания. Вечером среди ячменного поля она отдалась римскому воину.

Чтец Феоген. Кто из Троицы был распят?

Акколит Атаназий. Он еще не воскрес.

Диакон Темистий. Один ангел создал Вселенную, другой дал закон. Алтарь должен быть посвящен ангелам!

Чтец Феоген. Адонаи! Адонаи! Черный бог похитил его. Музыканты, играйте похоронную песнь на опустевшем алтаре!

Диакон Евдоссий. Кто обвиняет его? Юстиниан тоже не признавал Халкедонского собора. Разве не он издал эдикт против Трех Глав? Не он ли совершил насилие над папой Вигилием?

Иподиакон Северо. Разве папа Вигилий не был обвинен в измене собору?

Акколит Леонтий. Презирай плоть и насыщай ее!

Чтец Антим. Какой безумный бог исторгнул мир из молчания?

Заклинатель Эводий. Молчание — спутник вечной Бездны. Слово раздалось после молчания.

Чтец Костанцо. Не обижайте ее! В Откровении Иоанна есть блудница, стоящая на великих водах.

Акколит Леонтий. Лейте новые ароматы!

Чтец Антим. Она алчна как жерло склепа.

Заклинатель Зосима. В ее кулаке зажата месть.

Чтец Костанцо. Бойтесь звона ее ног!

Акколит Атаназий. Он еще не воскрес!

Ревнители.

— Отступники, в Яму!

— Змеи, в Темную Яму!

— Обманщики! Вы из крови, упавшей на землю из ран пригвожденных рук и ног Христа, делаете краски, которыми окрашиваете ногти блудницы!

— Вы служите не Господу нашему Иисусу Христу, а своему чреву.

— Под видом трапезы вы разыгрываете в кости плащаницу Христа, что на крыше Его гробницы.

— О, Антим и Феоген, какой разврат изведали вы!

— Эводий, вспомни о колодце Нубии!

— Леонтий, вспомни о Ветуле!

— Атаназий, ты был учеником не Черинто, а вольноотпущенника.

— Вы все пьяны!

— Вас рвет вином.

— Бесы вселились в черное стадо и ревут в этой грязи!

— Утопим их в грязи!

Одна часть народа толпится под портиками, размахивая бичами и палками, чтобы разогнать оставшихся осквернителей храма. Другая часть втолкнула пресвитера Феодора в базилику и, волнуясь, толпится под лампадами. Внутри и снаружи — крики, споры. Свалка в полном разгаре. Епископ Серджо, по-видимому, ищет защиты в своей таинственной неподвижности. Никто еще не осмеливается поднять руку на этого гордого человека.

Народ.

— Многая лета Феодору Кальво!

— Праведный, взойди отсюда на амвон!

— Утверди нашу веру, провозгласи учение четырех соборов!

— Анафема тому, кто извращает веру папы Льва!

— Занеси имя папы Льва в диптихи!

— Занеси в Диптихи постановления четырех соборов!

— Диптихи — на амвон!

— Сейчас диптихи — на амвон!

— Сейчас же пусть будут посланы в Рим гонцы!

— Серджо исключен из причта!

— Вычеркни из диптихов Серджо и всех отступников!

— Вычеркни врага Христова!

— Мы веруем как Лев!

— Защищаем догматы отцов!

— Серджо низложен!

— Больше не бойся левши!

— Не бойся кровавого!

— Почему ты еще боишься недостойного сына Эмы?

— Христос победил!

— О, праведный, твоя вера победила!

— Победила истинная вера!

— Мы веруем как Лев!

— Христос — Бог, Дева — Матерь Божия!

— Мы веруем в собор!

— Христос изгнал убийцу!

— Будь нашим избранником!

— Взойди на амвон!

— Изложи веру Льва!

— Пусть этой, а не иной вере учат Катехуменов!

— Христос — Единородное Слово Божие!

— Мы все так веруем!

— Кальво, будь нашим избранником! Взойди и очисти дом Божий!

— Ты не должен больше бояться Серджо!

— Вынеси останки!

— Вынеси святые мощи!

— Объяви празднество в честь этого дня!

— Пророчество Трабы исполнилось!

— Праведный, ты побеждаешь!

— Христос царит!

— Побеждает Троица!

— Свят! Свят! Свят!

— Един Бог!

— Едина вера!

— Алтарь! Алтарь!

Крики потрясают озаренную лампадами базилику, в воздухе мелькают кресты и поднятые руки. В главном входе встречаются два бурных потока: одна толпа входит, подталкивая Феодора к амвону, другая выходит, чтобы разогнать пирующих. За кипарисами, из северного портика, толпа пытается затянуть непристойный гимн Дионе, который обрывается среди оглушительного крика народа.

Animos Diona vicit,

vires Diona fregit.

Omnes trahit Diona.

Фаледра стоит, прислонившись к алтарю Наумахов, готовая к сопротивлению. В руках у нее меч, на плече пурпурный плащ. Враждебно настроенная толпа бросается к ней.

Ревнители

— Что делаешь ты, злой дух?

— Плясунья, ты еще не можешь отдышаться после позорной пляски.

— Пеной своей похоти ты окропляешь алтарь, воздвигнутый в честь идолов посреди священного атриума.

— Отойди от алтаря, или мы сбросим его на землю и тебя вместе с ним.

Базилиола. Я защищаю его.

Ревнители.

— Уходи! Освободи атриум!

— Отойди от алтаря!

Базилиола. Я защищаю его, и только я одна. Он будет священным для меня, пока звезда, на которую устремлен мой взор, не покажет часа, ожидаемого моей красотой. О, моряки, где же ваши военные корабли? Где багры и крюки? Это алтарь Наумахов. Архангел, стоящий на нем, носит имя Победы, и труба его прозвучит над великими водами и недолговечными островами прежде, чем аврора взойдет над морем. Горе городу крови! Все корни моего племени кричат во мне.

Ревнители.

— Слышите!?

— Она грозит нам!

— Она признается в своем язычестве!

— Люди, она призвала на вас несчастье!

— Воплощение мерзости!

— И ты не боишься раскрывать свой позор?!

— Ты публично заявляешь о своих гнусностях!

— Ты сошлась с двумя родными братьями!

— Ты сходилась с быками и баранами!

— Смотри на нее, Беспалый, вот эта женщина окрасила свои пальцы в твоем священном блюде.

— Народ, свергни, свергни этого идола и развей его нечестивый пепел!

— Наполни ей рот пеплом и засыпь им всю нечисть!

— Свяжи сзади ее волосы, сплети их, как лошадиный хвост, и погоняй ее бичами.

Базилиола. До каких пор вы будете кусать меня?

Ревнители.

— Отойди от алтаря!

— Ты срослась с алтарем и не хочешь с ним расстаться?

— Уходи вон! Освободи атриум!

Базилиола. Я защищаю его. Рука, которая коснется Фаледры, будет отделена от кисти. Этот меч мой рубит так же, как блестит.

Один голос. Побеждай, орлица Аквилеи!

Другой голос. Дочь Орсо, повернись к востоку! Пора!

Третий голос. Дочь ослепленного, око за око!

Фаледра размахивает мечом, чтобы держать невооруженную толпу на некотором расстоянии от себя.

Базилиола. Я стою наготове и жду. Но кто приготовится к бою когда вдруг послышится сигнальный звук трубы?

С северной стороны слышны крики матросов, приветствующих появившегося трибуна.

Матросы.

— Многая лета Марко Гратико!

— Многая лета трибуну островов!

— Слава наварху!

— Слава начальнику кораблей!

У северных дверей волнуется толпа. Все громче и громче становятся приветственные крики. Толпа раздвигается, давая проход трибуну. Фаледра тотчас отходит от алтаря, идет к столу, кладет обнаженный меч перед Серджо, который вскакивает на ноги и бросает по направлению к порогу пылающий взгляд безумной ненависти. Вся его предшествующая неподвижность кажется теперь лишь долгим приготовлением к нападению. Его левая рука, неподвижно лежавшая на столе, тянется к эфесу меча.

— Победа и слава владыке моря!

Весть о приходе Марко Гратико распространяется по атриуму и базилике. Постепенно крики стихают, переходя в шепот, буря прекращается, внезапное молчание воцаряется в портиках, когда входит Марко Гратико. Все взволнованные лица обращены к этому великому человеку.

Он входит, разгневанный, и останавливается посреди атриума, у стола Вечери любви. Сопровождающий его отряд стрелков из лука останавливается поодаль. Он — в легком вооружении, без плаща, на голове — маленький шлем с гребнями и складками, загнутыми как плавники дельфина. Глубокая тишина. Несколько минут царит грозное величие ночи. Слышны отдаленные крики фонарщиков и портовых караульных, рассеянных по заливу. Чуть звучит далекий, почти тревожный напев букцины. На вершинах кипарисов горят звезды; двойной ряд мучеников и Дев белеет на золотом фоне; пламя потрескивает в светильнях семи канделябров; от угасающего огня алтаря тянется едва заметная струйка дыма; толпа как бы замерла перед грозой предстоящих событий. Вот Фаледра, снова наполнив агатовую чашу, из которой пил епископ, смело подходит к трибуну и предлагает ему вино.

Базилиола. Властитель, пригуби чашу евхаристии и прими участие в обновленной Вечери любви. Тебе предстоит горячий бой.

Он берет чашу и поднимает ее.

Марко Гратико. Фаледра, грозовая туча в твоих глазах. Не стану я пить твоего оскверненного вина, а вот так вылью его на камень.

Льет вино на пол.

Базилиола. Бог Обета да искупит мне твое возлияние, ослепитель.

Марко Гратико. Епископ оргии! Эту чашу, изменившую цвет твоего лица, покрытого позорными белилами, эту чашу твоей невоздержанности и твоего отступничества я разбиваю о камень. И так я разобью всякого, кто здесь грешит, напиваясь кровью Господа.

Бросает чашу на пол и разбивает ее. Ненависть брата доходит до бешеной ярости. Беспалый говорит теперь более громким голосом, чем тогда, когда кричал Tollite portas.

Епископ Серджо. Чего хочет этот человек от епископа? Кто творит правосудие и, вместе с тем, гонит людей как скотов? Чего ему нужно? Чтобы я трепетал перед ним? Чтобы я стал перед ним на колени? Чтобы моя мантия валялась в прахе у его ног? Разве он дал людям землю и вечное море? Не хочет ли он стать выше Бога? Не намерен ли он заковать в цепи людей, содрать мясо до костей с подвластных ему народов? Или он думает, что у него одного голова на плечах?

Трибун подходит к столу Вечери любви и останавливается прямо против брата.

Марко Гратико. Ты начал бредить от страха. Безумец, ты вопишь так, как закованный в цепи раб, когда он, сидя за веслом, слышит свист плети за спиной. А ведь я не поднимал руки на тебя.

Епископ Серджо. Но если ты поднимешь руку, если ты пришел вступить в бой со мной, то я не откажусь от поединка.

Марко Гратико. Около тебя — меч женщины. Смотри, чтобы он не погнулся.

Базилиола. Он не гнется… Властитель, тебе, поднятому на руле, я кричала: «Он будет твоим! Будет твоим!»

Епископ Серджо. А я беру его себе. Кладет левую руку на рукоятку.

Марко Гратико. Ты шатаешься! Не покидай стола.

Епископ Серджо. Так ты хочешь сразиться?

Марко Гратико. Хочу судить тебя. Трибун-судья будет судить тебя.

Базилиола. Разве ты не видишь, что на мне твой пурпурный плащ?

Епископ Серджо. Если ты потерял плащ, то у меня есть еще мантия на плечах. У тебя нет никакой власти в храме. Я отлучаю тебя от священного порога.

Трибун обращается к кастразийским стрелкам, через плечи которых перекинуты ореховые луки.

Марко Гратико. Симоне Флока, возьми под стражу изменника епископа и стереги его.

Мужественное лицо левши выражает одновременно страдание и радость.

Епископ Серджо. О, Фаледра! Я слышу твой смех! Пусть звенит твой смех и несется к звездам! Ты танцевала на его плаще. Он боится меча женщины. Люди! Смотрите: вот владыка кораблей, вот непобедимый герой! Вот мощь островов!

Базилиола. Властитель, меч женщины не поддельный, это настоящий меч. Он — из железа и золота. И он будет твоим, если ты отнимешь его у левши, который держит его. У вас равное оружие. Клинок меча не длиннее твоего ножа.

Быстро поворачивается к толпе, коварная и повелительная; вспыхивает; по глазам видно, что в мозгу ее промелькнула необыкновенная мысль.

О, люди островов, сыны Аррия, сыны Гаула, моряки-островитяне, владельцы кораблей, матросы — вы все, славящие в преддверии храма вашего Господа Бога, слушайте: епископ Серджо, обвиненный в кощунстве, хочет перед лицом народа предстать на суд Божий.

Томительная жажда кровавого зрелища вдруг охватывает тех людей, страсти которых возбуждены воинственной пляской.

Первая группа.

— Да будет так!

— Да будет так!

— Пусть рассудит их железо!

— Пусть рассудит их Бог!

— Да будет Господь судьей между двумя Гратиками!

— Принесите большой крест!

— Феодор, неси сюда крест!

— Присутствуй при суде Божием!

— Очищайте место для поединка!

— Дайте им сразиться!

Вторая группа.

— Нет, нет, нельзя!

— Не в священном месте!

— Не проливайте крови за священной оградой!

— Не совершайте кощунства!

— Это неугодно Богу!

— Нельзя!

— Вы оба — сыновья Эмы!

— Пусть призовут Эму!

— Пусть вернут святую вдову!

— Передайте ей право судить!

— Пусть она судит недостойного сына!

— Не опьяняйтесь кровью!

Наварх встает среди спорящих, гневный и суровый, как человек, уверенный в том, что в его власти задуманное возмездие.

Марко Гратико. Могу ли я допустить, искусная обманщица, чтобы свершился предложенный тобою суд? Все же этот на диво сработанный меч будет моим: я без труда вырву его из рук этого человека, я сделаю это для того, чтобы передать его завтра палачу, который раскалит его на огне и покарает тебя так, как покарал тех пятерых из твоего гнезда. На тебя наденут мешок, привяжут тебя как вьючное животное к жернову и отдадут на потеху рабам. Ты не заслуживаешь быть убитой.

Мстительница глядит прямо в его зрачки.

Базилиола. Ослепитель, судьба тоже слепа. Но мы узнаем, что скрывается во тьме. Другой выпал звенящий жребий. Живет Базилиола, и не мешок на ней, а плащ.

Мгновенно нарушает чары скрытой угрозы и неподвижного взора. Вот вызов звучит и смеется в ее словах. Вот ее слова сгущают над толпой ночную тайну и вызывают в ней напряженное ожидание событий.

Серджо, ты слышал? Люди, он уклоняется. Боится суда Божия. Боится предвестий ночи. Поднялся ветер. Приближается ночь… Она полна знамений. Слушайте голоса. Слушайте трубные звуки. Это знамение Бога. Народ, узел, который давит тебя, должен быть разрублен до зари, если ты не хочешь погибнуть.

Возгласы и трубные звуки растут в отдалении вод. Суеверный ужас охватывает толпу, уже возбужденную гимнами, воскурениями, вином и перебранкой.

Первая группа.

— Пусть свершится суд!

— Пусть разрубят узел железом!

— Этого хочет Господь! Этого хотим мы!

— Ты не должен уклоняться!

— Пусть принесут крест!

— Феодор, дай нам крест!

— Принеси нам распятие!

— Пусть будет поединок!

— Будем свидетелями!

— Мы этого хотим!

— Этого хочет Бог!

— А потом вы освятите храм!

— Не уклоняйся!

— Заставьте их сразиться!

Марко Гратико. Я не стану биться с калекой. Для него я готовлю другую кару. (С презрительным спокойствием обращается к брату с приказанием.) Оставь шутовское оружие и убирайся!

Кажется, будто насмешки, вызов, гордость, похвальба, жестокость, отвага возвышают до крайней степени не только голос, но и фигуру, и душу ересиарха.

Епископ Серджо. Фаледра, пусть я услышу твой смех! Смотри, как железо и золото сверкают в руках Левши! Смотри, мой жестокий брат! (Размахивает мечом высоко в воздухе) Крепки ли мои мускулы? Тверда ли кисть руки? На моей ладони отпечатываются камни рукоятки, и кажется, будто эфес и кисть руки составляют одно целое. Кто напомнит тебе? Пресвитер Серджо с Телом Христовым шел впереди всех в битве при Стробиле и под Дубой; и длинная мантия не опутывала его коленей, когда он вскакивал на неприятельские суда. От сильного удара в мачту врезалось все острие топора, отсекшего большой палец тому, кто руки свои превратил в крюки, чтобы во время сражения сцеплять корабли. Кто, кто напомнит тебе об этом? Я был отважен во всем. Разве ты один был в огне битве? Я был там тоже. Разве один ты выступил против тысяч? И я — тоже. Разве тебе одному пришлось терпеть жажду, холод, бессонницы и пытки? И мне тоже. Если бы я был избран начальником, если бы я надел плащ, то сделал бы больше тебя. Лишения, битвы, плен, смерть, пожары — это скорее моя стихия. Ты сам лишил себя первородства, и первородным являюсь я от великой крови Гратиков; когда я приношу Богу Святые Дары, сердце мое рвется к морским битвам. Наконец, этой ночью вернулся ко мне час битвы, час мечей. Я все беру на себя, сыны Аррия. Нет вины на вас. Ваши грехи отпускаются. И говорю вам: Серджо более не пастырь народов; он не наместник Бога, не образ Христа, он — только человек, последний или первый из всех, он — человек, полный ненависти и готовый вступить в бой.

Марко Гратико медленно извлекает большой морской нож с широким клинком, слегка искривленный, с небольшим выступом у конца лезвия, этом ножом можно одним ударом разрезать самый тяжелый якорный канат и все, что препятствует быстрому ходу судна.

Народ.

— Да будет так!

— Да будет так!

— Свершите суд!

— Пусть будет поединок!

— Этого хочет Бог!

— Этого хотим мы!

— Принесите крест патриарха Мавра!

— Феодор, принеси крест и Евангелие!

Наварх выходит на середину очищенного места, обращая свое лицо к фронтону сверкающей изображениями мучеников базилики.

Марко Гратико. Этого ли хочет Господь? Этого ли хочет народ? Великий и грозный Бог, которому я служу в душе моей и в Евангелии Сына Божия, — свидетель, что не я первый извлек оружие. На вас падет пролитая в святом месте кровь Гратиков! Я готов выйти на суд.

Беспалый гневно рвется к месту испытания.

Епископ Серджо. Диаконы мои, снимите с меня мантию. Я отдаю ее епископу всех, который совершает суд надо мною. Снимите с меня, диаконы, и другие отличия моего сана. Снимите ризу, стихарь и пурпурные ремни у ног. Пусть не останется на мне никакой священной одежды. Но на голове своей сохраню я шапку мореплавателей, на теле — кафтан без рукавов и — видишь, мой жестокий брат, — стальной дискос и закаленный панцирь. Мы равны. Вот, я готов.

Диаконы разоблачают ересиарха. Он остается в бывшем под рясой кафтане темного цвета и в панцире поверх него. Обнаженные руки кажутся испещренными жилами и мускулами. Долгий трепет пробегает по толпе. Когда он направляется от стола к очищенному для поединка месту, Фаледра более не в силах сдержать своей радости.

Базилиола. О, люди островов, сыны Аррия, сыны Гаула, дружным криком призовите бога мести и сомкните круг! Они сражаются!.. Гратики сражаются!.. Совершается чудо!.. Слушайте голоса, слушаете во мраке трубные звуки, несущиеся к берегам. Небо посылает герольдов на воды. Поднимается ветер. Налейте снова масла в светильни канделябров: пусть сильнее пылают они, пусть светят! Вот великий крест. Вот Евангелие. Зажгите огни! Пусть певчие поют псалом: «Confringam illos, nec poterunt stare». А потом я исполню перед вами священный танец, люди островов, с двумя благовонными факелами вокруг одного из Гратиков, вокруг поверженного. Я буду танцевать до зари, до белого дня, пока не сломятся мои колени, пока не разорвется сердце!

Народ замыкает круг. Одетые в белые одежды блудницы заправляют огни на семи канделябрах. Пресвитер Феодор поднимает обеими руками большой золоченый крест: возле него становится чтец с Евангелием. За ними через очищенный от народа вход в базилику видим ряды колыхающихся лампад. Ветер доносит из гавани протяжные крики и гудение букцин.

Пресвитер Феодор.

Vox Domini super aquas multas!

Adorate Dominum in atrio sancto ejus

Per eumdem Christum dominum nostrum.

Народ. Amen.

Один голос. Нет, нет, не призывайте Христа! Не ради святого дела извлекают они мечи, но ради обладания наложницей и ради власти.

Другой голос. Они не дали никакой клятвы.

Первый голос. Отврати Крест, Феодор, и закрой Евангелие. Ты совершаешь кощунство.

Пресвитер Феодор.

Confitebor Domine secundum justitiam ejus,

j’er eumdem Christum Dominum nostrum.

Народ. Amen.

Из базилики доносится тихое пение капеллы певчих.

Confitebor Domino secundum justitiam ejus: et psallam nomini Domini altissimi.

Гратики стоят лицом к лицу; прежде чем, начать поединок, они гневно оглядывают друг друга. Фаледра снимает с плеча плащ и приближается к братьям. Как тогда, когда морская фурия изгибала тело в обетном танце, люди тянутся вперед в томительном ожидании, как будто уже вдыхают запах крови, которой суждено пролиться. Как тогда, подергиваются их бронзовые лица под волчьими шапками, шляпами из твердой кожи и остроконечными головными уборами. Все громче слышны среди дыхания зловещей ночи тревожные крики и трубные звуки.

Базилиола. Дочь Орсо приветствует тебя, властитель! Твой нож заострен с одной стороны, а твой меч, Серджо, — с двух, и он светит тебе. Приветствую вас, сыновья Эмы! Кто даст вам знак, если не я? Вот я потрясаю плащ.

Колышет пурпурный плащ; епископ стремительно нападает на наварха. Быстрое нападение и необычные приемы левши заставляют трибуна отступить. Женщина стоит так близко от скрестившихся клинков, что ее дыхание почти смешивается с дыханием сражающихся. Иногда и она в порыве ненависти не в силах удержать криков и движений. В судорожно зажатом кулаке дрожит плащ; все мускулы ее тела то напрягаются, то ослабевают как во время танца.

Эй, Серджо! Коли! Режь! Эй! Меть в лицо! Меть в шею! Нападай! Эй! Смелей! Занимай место! Не уступай! Ты побеждаешь. Ты ранен, властитель!

Марко Гратико ранен в лицо, около рта. Женщина неистовствует при виде льющейся крови.

Э! Лицо твое в крови. Напейся своей крови, если ты жаждешь, Ослепитель! У нее вкус Дионы? Владыка моря, разве ты забыл, что у всех сирен — голос смерти?

Раненый сплевывает кровь, стекающую по углам губ. Как лев, бросается он на брата всей тяжестью своего тела.

Что ты делаешь? Серджо, Серджо, не уступай, не уступай! Наноси раны! Коли! Убивай! Ты контужен. Немного крови… Нет, нет, не поддавайся! Напирай! Напирай, левша! Позади тебя — стол…

Беспалый получает несколько ран и отчаянно бьется. Исход суда, по-видимому, неблагоприятен для него. Ярость братьев усиливается: они упираются колено в колено, лицо к лицу; шлем и шапка чуть не сталкиваются. То и дело из толпы вырываются глухие тревожные крики. Огни канделябров трещат и вспыхивают, озаряя бой. Трубные звуки растут, смешиваясь с неясными криками.

Берегись, Серджо!

Фаледра, видя, что левша в опасности, пытается быстрым движением обернуть плащ вокруг головы побеждающего, чтобы закрыть ему глаза. Но изменническая попытка не удается, так как Марко Гратико успевает отскочить назад и хватает левой рукой взвившийся в воздухе плащ, прежде чем он успел обвиться вокруг его головы, и, делая неожиданный выпад, обрушивается на брата и прокалывает ему горло кривым ножом. Пораженный шатается и, изрыгая сгустки крови, падает на стол Вечери любви, разбивает своим телом чаши, еще наполненные вином, затем падает на пол, выпуская из рук дивный меч, который, ударяясь о камень, издает чистый звон; потом он с глухим шумом падает на плиты пола и истекает кровью, бьющей из перерезанного горла.

Народ.

— Господь совершил суд!

— Он низвергнул безбожника на нечестивый стол.

— Он поразил его в горло, охрипшее от богохульства.

— Христос победил!

— Наша вера победила!

— Христос царит!

— Хвала Богу, хвала Единому!

— Как зияет ужасная рана!

— Танцуй теперь в Темной Яме, гречанка!

— Многая лета Марко Гратико!

— Теперь сверши суд над блудницей!

— Она замышляла против тебя измену.

— Эта бешеная сука хотела твоей гибели.

— Тебя зовут!..

— Не наступайте ногами на кровь!

— Как льется она!

— Заливает атриум!

— Многая лета Марко Гратико!

— Победа владыке моря!

— Слушайте, слушаете трубные звуки!

— Слушайте крики!

— Тебя зовут, о Марко! Зовут тебя!

— Слушайте! Слушайте!

Среди криков и гула доносится имя Гратико. Убийца несколько мгновений неподвижно стоит перед убитым, лицо его вдруг омрачается. Содрогается. Оборачивается назад. Легкая рана алеет на его подбородке.

Марко Гратико. Флока, накрой тело перворожденного пурпурным плащом. Он был храбр. Возьми из рук его меч и храни его.

Передает плащ стрелку; тот покрывает им труп. Быстро подходит к Базилиоле, которая, упершись одним коленом в землю, обнимает погасший алтарь.

Фаледра, ни меч, ни предательство не помогли тебе.

Хватает ее за волосы. Гордая женщина, не выпуская алтаря, оборачивается, как бы готовая укусить оскорбителя.

Базилиола. Что ты делаешь со мной? Разве один перворожденный на свете? Увидишь. Теперь только начинается, теперь начинается настоящий бой. Ну, убей же меня. Я смотрю на тебя.

Марко Гратико. Я не убиваю рабынь, но калечу их и привязываю к мельничному шесту. Твоими волосами я осушу этот нож, одним ударом рассекающий якорные канаты.

Вытирает клинок пышными волосами женщины. Обхватив алтарь, она испускает крик среди возрастающего шума и трубных звуков.

Базилиола. Канат якоря отсечен. Аквилея! Аквилея! Аквилея!

У Северных ворот подымается страшная суматоха. Весь народ в тревоге прислушивается к голосам, возвещающим грозящую опасность.

Голоса.

— Враги! Враги!

— На помощь! На помощь, Гратико!

— Трибун! Трибун!

— Святой Эрмагора!

Наварх спешит к выходу, размахивая сверкающим клинком, как вдруг прибегает, запыхавшись, Симон д’Армарио.

Симон д’Армарио. Спеши, спеши, Гратико! Джованни Фаледро захватил Порто Пило и Брадилу с тремя тысячами эпирских наемников, а с исаврами Нарзеса он входит уже в канал Фанния. Они сожгли уже верфи Орки и барки Пьетро Кандиано. Плывут к Баицце. Спеши! Спеши!

Народ начинает догадываться, чьи это козни, и бешено ревет, обращаясь к своему врагу.

Народ. Долой! Вон! Смерть гречанке!

Один голос. Растерзайте эту собаку в клочья! В клочья!

Другой голос. Разорвите ее тело корабельными крюками!

Трибун своим голосом смиряет яростные крики.

Марко Гратико. Не убивайте Фаледру! Флока, привяжи ее покрепче веревкой к алтарю!

Сдерживая плечами напирающую толпу, он увлекает ее за собой, размахивая длинным мечом и выкрикивая приказания готовиться к морской битве.

Народ! К оружию и на корабли! К Баицце! Христос и святой Эрмагора!

Наварх, сопровождаемый своим отрядом, уходит. Освещенная базилика пустеет. Капелла певчих поет воинственный гимн.

In deo faciemus virtutem: et ipse ad nihilum deducet inimicos nostros.

Сквозь густую толпу мелькает фигура Фаледры, обнимающая алтарь Наумахов; кажется, будто она составляет одно целое с мрамором, подобно статуе архангела. В то время как стрелки привязывают ее веревками, неукротимая женщина испускает к звездам крик рода Фаледров. Пламя семи канделябров трещит и колышется от ночного ветра и движения толпы. У ножек запятнанного кровью опустевшего стола лежит труп епископа, покрытый воинским плащом. Большие церковные сосуды и чаши Вечери любви опрокинуты народом. Толпа спешит на бой, оставляя на каменных плитах атриума следы, окрашенные вином евхаристий и братской кровью.

Базилиола. Аквилея! Аквилея!

Народ.

— Враги!

— Враги!

— На корабли! На корабли!

— На абордаж, на абордаж, Гратико!

— В Баиццу!

— Христос и святой Эрмагора!

— Трибун, на помощь!

— Помоги нам, Владычица наша, Святая Мария!

— Христе, Господи, помоги, помоги!

— С нами, с нами будьте, девы и мученики!

— На абордаж! На абордаж!

— Христос и святой Эрмагора!

ТРЕТИЙ ЭПИЗОД

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА ТРЕТЬЕГО ЭПИЗОДА

Эма, диакониса.

Марко Гратико.

Базилиола.

Симон д’Армарио.

Пьетро Анафесто.

Пьетро Орсеоло.

Витале Кандиано.

Джорджо Традонико.

Джованни Манегарио.

Андреа Марчелло.

Гальбайо.

Секредо.

Партечипацио.

Лучо Поло.

Народ.

Цеховые мастера.

Хор Катехуменов.

Капелла певчих.

Рулевые и лоцманы, Судовладельцы, Матросы, Экипаж, Щитоносцы, Палач, Трубачи, Все духовенство.

На заднем плане — большой корабль Totus Mundus, темнеющий на фоне заалевшей над пристанью зари. Корабль хорошо оснащен, укреплен от квартер-дека до кормы и от бака до носа латинским такелажем и оружием и снабжен тридцатью скамьями и комплектом весел под палубой. Судно вполне готово для спуска в Адриатическое море, но стоит еще на сваях, скрепленных попарно изогнутыми балками, наклонившись от кормы к носу, обращенному к морю.

Справа на очень высоких столбах и огромных сосновых шестах укреплена крытая дощатым и камышовым навесом верфь, где сложены груды досок и брусьев, связки конопли и дрока; стоят телеги, кабестаны, тали, шпили и всякого рода машины, и снаряды; там же видны бревенчатые скрепы у откоса, веревки, протянутые между крюками и талями, рамы из планок, фальконеты, прикрепленные к земле, сваи, жерди, брусья, балки, бечевы снастей и швартов, ростры, якоря, цепи, множество железных инструментов; все эти принадлежности мореплавания образуют между навесом и землей спутанную сеть. В огромных котлах кипит сало и смола.

Против верфи, у самого края базилики, замыкающей площадь с запада, полукругом выступает внешняя часть абсиды, построенной из скрепленных цементом каменных плит, еще не окрашенной и не отделанной; абсида совершенно без окон, что придает ей сходство с круглой кормой без фонаря и руля. К южной стороне базилики примыкает, оставаясь совсем в тени, полукоробчатый свод, сложенный из обтесанных резцом каменных плит — это вход в Катехумению и Епископат.

За пристанью высится будка начальника вод, укрепленная на верхушке прямой сосны, подобно марсу на вершине главной мачты; фонарь еще горит, но свет его уже бледнеет на фоне неба, которое белеет над колоннадой скученных на горизонте облаков, после осеннего равноденствия.

Все цеховые мастера-плотники, конопатчики, кузнецы, канатчики, парусники, осмольщики, рулевые и лоцманы, судовладельцы, матросы, экипаж и прочие моряки толпятся в адмиралтействе, бродят среди балок, разбросанных по пристани, скрываются за густыми рядами лиственницы.

На площади, под стенами базилики, собрался весь народ — дети, взрослые и старики. Духовенство занимает пространство под сводом. Несколько впереди других стоит диакониса Эма с суровым сосредоточенным лицом и опущенной головой, она опирается обеими руками на длинное древко монограммического креста.

Посредине высится алтарь Наумахов; к нему веревками привязана Фаледра, подобная попавшей в сети львице. Она совершенно неподвижна и напоминает человека, погруженного в сон или находящегося в бесчувственном состоянии. Распущенные волосы скрывают ее лицо. Возле нее стоит палач, толстый, с обнаженным бронзовым торсом; в руке, защищенной кожаной перчаткой, оставляющей свободным большой палец, он держит эфес короткого меча, выпавшего из левой руки сраженного епископа, и накаливает клинок на огне, который горит на нечестивом алтаре.

Слышится утренний гимн Катехуменов:

Nocte surgentes vigilemus omnes,

semper in psalmis meditemur, atque

viribus totis Domino canamus

dulciter hymnos:

ut pio Regi pariter canentis

cum suis Sanctis mereamur aulam

ingredi cjeli, simul et beatam

ducere vitam.

На верхней площадке кормы стоят наготове трубачи с букцинами в руках. Народ хранит молчание. Вот слышится из будки предостерегающий голос.

Начальник вод. Остерегайтесь, лоцманы, берегитесь! Солнце выходит из созвездия Весов и касается жала Скорпиона. Зловещая звезда поднимается над Сан-Симоне и Джудой. Остерегайтесь!

Предостерегающий голос замирает в бледнеющем небе. Фонарь гаснет. Словно рассвет, разливается в тишине гимн Катехуменов. Кормчий выдвигается немного вперед и с мольбой протягивает руки к диаконисе.

Симон д’Армарио. О, Эма, святая вдова, оплот рода Вультейо, не плачь больше! Обрати лицо к нам, обведи глазами своими все вокруг и смотри: здесь собрался весь твой народ и ждет твоего слова: ибо пришел твой светлый час, и слава Господа сошла на тебя. О, святая, возвести нам видение твоего изгнания, возвести нам, что слышала ты от Бога, что видела в твоей ночи. Эма, что видела ты? Какое знамение? Какой завет? Не плачь больше!

Вдова поднимает свою мужественную голову, покрытую повязкой, все время держа перед собой свой длинный жезл. Словно из бездны звучит ее таинственный голос.

Диакониса. Я перестала плакать, сыны Аррия, печальные скитальцы, перестала плакать. Господь простер длань и осушил мои глаза. Он вложил в грудь мою сердце, твердое как алмаз, который вставляется между лапами якоря. Слушайте меня, островитяне; внимайте люди моря. Целые дни я проводила в ожидании, целые ночи я бодрствовала; я слышала, как шипели змеи, каркали вороны, клокотала грязь, пока не призвал меня Бог, пока над пустыней не послышалось мое имя.

Симон д’Армарио. Да будет благословенно твое имя, Эма!

Народ. Да будет благословенно твое имя, Эма!

Диакониса. Великий плач слышен был среди тростников Констанции, горькое рыдание: «Господи, Господи, Ты знаешь: вспомни обо мне, посети меня и отомсти моим гонителям. Не покидай меня, пока Ты медлишь разразиться гневом. Ты знаешь, что я за Тебя терплю поношение. Я покинула свой дом и имущество. Мои кровные восстали против меня. Мое лоно — оскверненная гробница. Неужели Ты не внемлешь? У них на устах — песнь блудницы, и они вечно пьяны. Я оплакиваю своих сыновей, которых уже нет».

Симон д’Армарио. Да будет благословенна твоя скорбь, Эма!

Народ. Да будет благословенна твоя скорбь!

Диакониса. «Мужайся, — ответил Бог. — Мужайся. Женщина, ты — раба моя и должна ждать в пустыне моего знамения». — «Вижу, — сказала я, — вижу кадку без клепок и без обручей, где жестокая пята давит живые грозди винограда. Они нарушили Твой завет, о Боже, изгнали слуг Твоих, осквернили трапезу Твою, снова, о, Боже, воздвигли алтарь Идолу, и я осталась одна; они хотят погубить также мою душу…» И он покрыл меня сенью десницы и сказал: «На том же алтаре будет принесена в жертву та, которая совершала на нем воскурения; разобьется камень, и будет развеян горячий пепел по земле, полной распрей и оргий».

Симон д’Армарио. Исполни же Его волю, Эма.

Народ. Исполни Его волю.

Диакониса. И еще сказал Он: «Я снова покараю их, вторично предам в руки грабителей и вновь рассею их по земле; и будут они рабами варваров».

Симон д’Армарио. Будь заступницей нашей, Эма!

Народ. Будь заступницей! Будь заступницей!

Диакониса. И сказал: «О, острова, в пределах ваших не будет более слышно ни звуков цитр, ни музыки, ни флейт, ни труб; и нельзя будет отыскать в ваших пределах ни одного мельника; не будет более слышно стука мельницы, и не засияет более свет лампад».

Симон д’Армарио. Будь заступницей! Будь заступницей нашей, Эма! Мы смоем с себя грех и получим от Христа новый вечный завет. Молись за нас, Эма!

Народ. Молись за нас.

Диакониса. Вы продались без цены, и без цены будете выкуплены. Острова увидели, ужаснулись. Очертания берегов задрожали. Не переносит ли Он острова с одного места на другое, как мучную пыль? Стража сказала: «Заря — на море». О, вы, крещеные во Христе и в море, откройте Господу нашему глубокий путь через пустыню великих вод. Обновите свое сердце, чтобы идти по новому жизненному пути. Он обещал. Он обещал. Сказал: «Я творю то, что было послано в видениях; Я творю то, что сказано пророческими устами».

Симон д’Армарио. Возвести нам Его волю, Эма!

Народ. Возвести нам Его волю.

Диакониса. Тем, кого гнал Он через огонь и развалины кровавыми путями к пустынным местам без стен, без ворот и без могил, Он обещает город торжества, заложенный среди морской стихии. Народ не может сдержать крика гордого ликования.

Симон д’Армарио. Да славится на водах Господь наш!

Народ. Да славится на водах Господь наш!

Симон д’Армарио. Открой, Эма, все Божественное слово, которым обещан сынам Бога город без земли.

Народ. Город! Город!

Диакониса. Так сказал Бог о городе, что должен быть воздвигнут: «Вот, соберу их со всех берегов, куда загнал их мой гнев, и приведу их в это место, и дам им вечный завет, который дал их отцам. Я сделаю так, чтобы ноги их попирали не мягкую землю, но палубы кораблей, с бурей в дни битв и с вихрем в дни непогоды. И благодаря множеству судов их господство распространится от одного моря к другому, и богатой добычей овладеют Мои избранники».

Народ разражается ликующими криками.

Народ.

— Осанна!

— Осанна!

— Ты вся сияешь!

— Господь сошел на тебя!

— Мы — народ Его, мы — народ Его!

— Пророчествуй!

— Мы ждем твоего слова!

— Устами твоими говорит истинный Бог!

— Сила Божия сияет на тебе.

— Кричи без удержу!

— Пророчествуй о городе, могуществе, завете и вечности!

Голос вдовы вырывается из сильной груди, как в высшем подъеме мощного гимна. Зрачки ее глаз устремлены в одну точку, лицо пылает. Губы судорожно подергиваются и покрываются пеной как у сивилл, волнуемых великим экстазом. Ее пророчество заглушает тихий скрытый хор Катехуменов. Вспыхнувшее до крайних пределов залива, со стороны пристани и рощи, пламя зари обагряет края движущихся облаков, которые принимают форму окаймленного башнями круга. Широкая четырехугольная площадка кормы, со своим боевым квартердеком и хором трубачей с голыми руками, резко выделяется на фоне пламенеющих предвестий.

Диакониса. «Пойте новую песнь! Кричите, корабли Виджилии, Эквилии, Эрмела и Альбензе! Вопи, экипаж! Если кирпич рассыпался, я положу для вас мрамор на мрамор. Если сосны и ели срублены, у вас будет нетленное дерево. Город, я воздвигну тебя из моих кедров. Из золота я сделаю верх твоих крыш, двери твои — из сапфира, а все стены твои — из яшмы; я сделаю тебя самым прекрасным, и будешь ты преисполнен благ: все парусные и весельные суда и все мореплаватели будут приставать к твоим берегам, чтобы торговать с тобой; все будут богаты, благодаря тебе, и будут благоговеть перед тобой; ты покоришь чужеземцев, и во всех портах у тебя будут свои дворцы, в Латинском море и по ту сторону Столбов. И вечно будешь ты прославляем над всякой волной, среди всякой пучины и при всяком ветре», — вот что обещает нам Бог наш.

Умолкает, тяжело дыша. Рука протянутая к востоку, падает. Она снова поднимает ее, чтобы вытереть губы. Затем снова берег обеими руками древко креста, опять склоняет голову и остается неподвижной; священный экстаз постепенно угасает в ее груди.

Народ.

— Осанна! Осанна!

— Дебора!

— Ты — Дебора в тени пальм!

— Осанна!

— Осанна! Осанна!

— Грядущий город!

— Город золота!

— Город света!

— На восток! На восток.

— Знамение!

— Видите! Вот его изображение!

— Вот, там, позади корабля, его башня!

— Знамение, знамение, у пределов берегов.

— Это высятся и горят его башни! Смотрите!

— На восток! На восток!

Весь народ, взволнованный дыханием обета, поворачивается к сиянию своей открывшейся судьбы. Трубачи, стоя на возвышении кормы, поднимают обнаженные руки и дуют в букцины, приветствуя утро. Марко Гратико, идущий с пристани, показывается на груде бревен. Пение Катехуменов замолкает. Когда толпа замечает наварха, крики стихают, постепенно переходя в неясный гул и шепот.

— Сын!

— Братоубийца!

— Братоубийца!

Наварх подымает правую руку.

Марко Гратико. Сигнал молчания!

Морские трубы дают краткий сигнал. Фаледра судорожно вздрагивает, как после сна или смерти, встряхивает головой, чтобы освободить лоб от падающих прядей волос, в гневе поводит глазами, изгибая тело, крепко привязанное к алтарю веревкой, скрепленной узлом на спине. Ее лицо, полузакрытое волосами, — пепельного цвета, оно прекрасно и мрачно, как лицо лишенной власти эринии.

Люди во Христе! Я зову вас на собрание. Пусть будет здесь новый Аренго.

Голова его обнажена; на нем — венетский кафтан; он без оружия и пурпурного плаща. Возле него — отряд щитоносцев, держащих большие прямоугольные щиты, сделанные из двух досок и двух поперечников и сверху обитые кожей; эти щиты предназначены для защиты брустверов борта против неприятельских стрел, иногда из них образуют сомкнутую «черепаху», на которую воины всходят, чтобы атаковать неприятельский корабль, сцепленный крюками с судном нападающих или столкнувшийся с ним носом к носу.

Голос братоубийцы в течение всей речи — мощный и повелительный; толпа волнуется и не противится обаянию.

Люди горькой страны, воистину я говорю от всего сердца, как истина то, что ради вас я добыл этими руками мощи хранителей; как истина — то, что этими же руками я в третий раз освободил вас в эту ночь моего ослепления от огня и разгрома. Вдова! Я не стану более называть тебя другим именем, так как я отсечен от тебя роковым ударом. Если Богу не угодно было, чтобы твоя плоть стала моей могилой, значит было тому великое основание. Ведь Бог обета сказал: «Скрепляйте город кровью». Вспомните о священном Риме и обагренной борозде первого царя. Слушайте меня. Пост, пепел и ряса не будут моим покаянием. Грех преисполнил меня пылом. Я изгоняю себя из пределов своей родины. Я отсекаю себя от своего корня. Я беру себе корабль, построенный моей душой, и уезжаю вместе с этой душой. Судьба не может более вредить мне, и я вновь приму крещение в буре.

Из сердца народа вырывается крик Божественной надежды, как тогда, в вечер триумфального шествия с останками.

Народ.

— Это искупление. Плыви к Египетскому морю!

— Иди! Освободи Адриатику!

— Это искупление. Спаси Адриатику!

— Освободи наше море от разбойников!

— Плыви к Александрии!

— К Александрии!

— Добудь мощи евангелиста!

— Верни его народу островов!

— Это искупление. Верни его своему народу!

— Это искупление. К Александрии!

— К Александрии!

— К Фаросу! К Фаросу!

— Отчаливай к Фаросу!

— Пусть сопутствует тебе святой Эрмагора!

— Наш покровитель святой Марк ждет своего похитителя.

— Открой его могилу и возьми его прах!

— Пусть святой евангелист Аквилеи покоится в земле венетов.

— Верни его своим венетам.

— Вернись со святым телом и будешь чист. Это искупление.

— Искупи грех, Гратико! Ты будешь долгие годы владыкой моря.

— Ты один только можешь сделать это.

— Возьми корабль и отчаливай!

— К Египетскому морю!

— К Александрии!

— К Фаросу!

— Верни нам святого!

— Верни нам истолкователя!

— Это искупление.

Марко Гратико. Люди горькой страны! Из всех подвигов, совершенных мной во время мира и войны, этот крепче других волновал мою грудь: да, я должен плыть к великой могиле, хотя бы она была замурована крышей, которую могут открыть лишь вера и меч или хотя бы она была в пучине, на глубине десяти тысяч локтей. Я жажду того и другого. Грех мой преисполнил меня пылом и сделается или славой, или молчанием. Я не знаю этого, не знаю. Знает один Бог, для которого море — лишь капля слез. Измерил ли кто-нибудь воды горстью? Но некто ведь измерил их душой своей. Внемли, народ грядущего счастья, внемли: мои спутники и я — мы измерим его твоей юной мощью; великой душой мы начнем это измерение от бурной Адриатики, что закаляет тебя и принадлежит тебе, как и твой святой; мы пойдем далеко-далеко, обрести владения, которые нам сулила великая надежда. Мы будем предвестниками, которые не знают возврата, гонцами, которые не возвращаются, ибо хотят перенести весть так далеко, чтобы к вечеру быстротечного дня перейти за пределы вечности и в царство смерти. Мои спутники! Мои спутники!

Симон д’Армарио. Не забудь и меня, Гратико! Симон д’Армарио — кормчий твоего корабля — Мне послышался голос с небес. На доске моего руля ты был принесен к креслу. Народ да будет моим свидетелем.

Народ.

— Наварх, он прав, он прав!

— Выбери его!

— Он назначен судьбой!

— Он прав, он прав!

— Судьба назначила его!

— Возьми его с собой!

Марко Гратико. Я беру тебя.

Пьетро Анафесто. Марко Гратико, ты можешь взять себе спутников, что не возвращаются, среди племен Альтино.

Пьетро Орсеоло. Среди племен Эквилии.

Витале Кандиано. Среди племен Опитерджо.

Марко Гратико. Я беру тебя, Пьетро Анафесто. Я беру тебя, Орсеоло, и тебя, Кандиано.

Джорджо Традонико. Возьми с собой одного из Традоников.

Марко Гратико. И тебя беру.

Джованни Монегарио. Одного из Монегариев!

Марко Гратико. И тебя тоже.

Андреа Марчелло. Одного Марчелло!

Марко Гратико. И тебя тоже, отпрыск Рима! Но других не могу взять с собой. Нас должно быть семеро, как семь бурных плеяд, семь гвоздей колесницы, семь стражей мореплавателей.

Партечипацио. Возьми меня в начальники твоей свиты!

Гальбайо. Возьми меня в ряды гребцов!

Секредо. Меня — в число матросов!

Марко Гратико. Кому же, кроме нашего Бога и наших мучеников, поручим мы охрану нашей родины, если все перворожденные перейдут в мой отряд?

Сквозь гущу бревен, канатов, инструментов и машин, сквозь толпу народа возле арсенала проталкивается человек, приход которого сопровождается постепенно затихающими восклицаниями.

Народ.

— Лучо Поло!

— Лучо Поло!

— Лоцман!

— Лоцман!

— Лучо Поло — на Аренго!

— Наварх выслушай старика!

— Иди сюда, старец!

— Раздайтесь!

— Дайте пройти!

— Дайте место!

— Дайте ему пройти!

— Говори, говори к Аренго!

— Слушайте его!

— Молчание!

Лоцман, почтенный старец, прикрывший седины кривой шапкой, окрашенной муреной, медленно идет своей морской походкой, ступая геркулесовскими ногами, широко расставляя их, как будто стараясь сохранить равновесие на трясущемся во время качки мостике корабля.

Лучо Поло. Юноша, ради звезд, к движениям которых в течение стольких лет были пригвождены эти потускневших очи мои, возьми и меня на свой корабль! Мне не подобает окончить жизнь среди стоячих вод и речного ила. Сколько стран я видел, сколько народов на белом свете, где я бывал. Три раза я терпел кораблекрушение, семь раз я заходил за Столбы, день и ночь я провел однажды один среди моря на обломке погибшего судна, я переживал опасные наводнения, набеги корсаров, испытывал голод, жажду, холод и всякие лишения. Кто может запомнить это? Я вез из Равенны в Византию папу Иоанна к Теодориху, когда в Святой Софии праздновали Пасху. С маленьких барок я высадил у берега Отранто Исавров, фракийских коней и Сангвинария; я подвез к устью Тибра барки Велизария, нагруженные зерном, я видел, как в Пальмарии умирал на содоме папа Сильверий, как готы под Чирчео поднимали на щитах короля Витиха, как обратился в бегство перед Тотилой Василий, последний римский консул. Что подобает мне? Кто может поведать о минувшем? О, Наварх, я хочу еще раз посмотреть с корабля на вечные звезды. Если глаза изменят мне, то опыт сердца укажет путь. Не дай мне погибнуть среди стоячих вод. Возьми меня с собой в последний раз попытать счастья. Никогда не поздно испытать неведомое. Никогда не поздно идти еще дальше. И не бойся: мудрость моя познала все слова, кроме одного, — она никогда не скажет тебе: «Отступи».

Марко Гратико. Великий духом! Я боюсь только, что не буду достойным того, чтобы ты измерил часы моей жизни так, как ты измеряешь высоту звезд. Клянусь тебе истинным Богом, что час моей смерти будет самым великим. Дадим же великую клятву, спутники мои! И ты, почтенный старец, клянись вместе с нами. Кто отделит нас от сердца Христа? Да не принудит нас к этому ни голод, ни опасность, ни оружие, ни настоящее, ни будущее, ни жизнь, ни смерть, ни высота небес, ни глубина вод! Вдова, дозволь мне в час моего отправления вспомнить о родоначальнике твоем Вультейо д’Опитерджо и о его спутниках, на которых смотрел орел Цезаря, превративший их этим взглядом в римлян, когда они, не желая уступить врагу судна, перебили друг друга и наполнили водой свой захваченный врагами корабль, как бочку — молодым вином. Сохрани память о нем и обо мне!

Диакониса, не поднимая головы, простирает правую руку к сыну с жестом благословения на далекий путь. С гордым нетерпением человека, сохранившего свою непоколебимую мощь, он оборачивается и стремительно отдает приказания.

К воде! К воде! Ветер приносит нам запах счастья. Пора! Смелей! Сдвигайте корабль! К подпоркам! К найтовам! Вниз! Вниз, мастера! С помощью Христа!

Народ. Христос и святой Марк! Христос и святой Эрмагора!

После этого краткого возгласа по толпе пробегает гул: так начинает расти волна под напором свежего ветерка, который постепенно крепчает. Мастера приступают к спуску корабля. На скате верфи сверкает сало, отражая блеск утренней зари. Внезапно неожиданный возглас парализует перешедшую в действие волю.

Базилиола. О, Гратико, вспомни обо мне и об этом алтаре!

Отчаянный крик предсмертной отваги вырывается из ее груди; она подставляет напору ветра запрокинутое горло. Наварх останавливается и оборачивается. Работа обрывается; толпа начинает волноваться; волна достигает предельной вышины и снова падает. Сомнение овладевает душой народа. Диакониса поднимает непреклонную голову и делает несколько шагов по направлению к палачу, ударив железным концом длинного жезла о землю. Но голос ее звучит необычайно тихо и глухо.

Диакониса. Асбеста, если клинок накалился докрасна, извлеки его из пламени и приведи в исполнение наказание, которое трибун-судья, Марко Гратико, назначил этой рабыне. Но сперва отрежь ей волосы.

Когда палач подходит, чтобы приступить к пытке, женщиной вдруг овладевает страх.

Базилиола. Асбеста, нет, не делай этого, не делай этого!.. Подожди, подожди… Нет, не касайся рукой волос моих!.. Смотри мне в глаза!.. Асбеста, Асбеста, я знаю, кто ты… Погоди!.. Скажу тебе…

Диакониса. Нет, не медли. Исполняй, исполняй! Почему изменилось твое лицо? Ты колеблешься?

Базилиола. Когда в Темной Яме я убила твоего брата, он хотел этого, он сам молил меня. Он был опьянен смертью, опьянен мной… Смотри же на меня!..

Диакониса. Если ты будешь медлить, то и тебя привяжут к жернову или посадят на гребную скамью. Исполняй!

Базилиола. Я запечатлела его в глубине моих глаз. Нет, не мсти мне! Не тронь меня! Если б он ожил, если б он воскрес, то отрезал бы руку твою до локтя… Смотри на меня!

Диакониса. Кто из вас заменит его?.. Люди, зараженные ядом, кого из вас наиболее свирепо укусила эта ехидна?

Базилиола. Подожди! Подожди лишь один миг!.. Эма, я хочу просить тебя… Выслушай меня, раба Божия. Ты победила, ты победила… Ты сломила меня. Вот, я — здесь. И не подняться мне… Я не хочу жить. Я не смерти боюсь. Убей меня сама. Будь мстительницей за всех. Возьми этот раскаленный клинок и вонзи его в грудь мою до эфеса, всади его в тело мое, чтобы его не было видно… наноси мне рану за раной, слушай, как шипит сердце, и умиротворись. Но не глаза… нет… только не глаза! Оставь мне их! Дай смерти ослепить их!

Диакониса. Никто не трогается с места? Неужели все, лица помертвели, все руки бессильно опустились и все колени подгибаются?.. Люди, неужели вы хотите, чтобы она еще раз потешалась над вашим телом, пронзая вас стрелами, словно дичь? Неужели вы хотите, чтобы был восстановлен среди атриума этот алтарь? Чтобы она опять бражничала с диаконами? Чтобы она предстала перед вами обнаженная? Чтобы она приготовила свое ложе на пристани? Неужели вы хотите, чтобы она вторично погнала вас безоружных бичом варвара? Отвечайте!

Базилиола. Люди, люди! Сколько наслаждений черпали вы из моих глаз… Как велики они… Еще раз полюбуйтесь ими! Они еще велики, невыразимо прекрасны и полны сверкающих искр. Вспомните, как один взмах ресниц заставлял вас бледнеть. Вспомните, как они казались вам вашими морями, вашими морями, смелые люди, со множеством пучин… Не гасите же их! Не уничтожайте! Я вижу зарю, люди; я наполняю их сиянием зари; та заря, которой я ждала, не появилась. Разрешите мне хотя бы унести с собой в великую тьму багрянец не железа, а враждебного мне неба!

Диакониса. Никто не отвечает? Вы все молчите?.. Пусть два закованных в цепи раба покинут свою скамью и придут сюда, — два сильных раба, — и пусть заменят они безумного палача! Так раскрывается воля Божия. Неужели Его волю я должна исполнить собственной рукой! «Пусть будет она принесена в жертву на том же алтаре, на котором совершала воскурения». Еще не утих ваш крик: «Исполни Его волю, Эма!» Теперь, как и всегда, у меня достаточно мужества исполнить волю Божию. Дочь Орсо, здесь нет больше твоего пояса. Ты не вернешься более к своей добыче, и я не отправлюсь в изгнание жевать среди змей полынь. Ну, возьми мой крест, акколит Павел. Асбеста, сними кожаную перчатку.

Базилиола. Не извращай, не извращай приговора Бога, Эма! Принеси меня в жертву Богу неугодно, чтобы я жила. Люди, ведь Он сказал: «Будет принесена в жертву». Вы слышали: «Будет принесена в жертву». Кричите же, кричите! Пусть Его воля не будет извращена! Возложи меня на алтарь, вдова.

Диакониса. Нет. Он сказал: «Час за час, день за день, год за год». И еще сказал: «Пусть живет в своем мраке». И наконец, сказал: «Пусть живет и состарится в своем мраке».

Базилиола. Люди, люди, разве у вашего Господа два слова? Разве Бог Эмы — двуличный? Разве Он произнес два различных приговора? Вы слышали? Если первый — истина, то разве второй — не ложь?

Диакониса. Ко мне, рабы! Ко мне, рабы! Пусть остригут ее, как зараженную овцу!

Базилиола. Гратико!

Диакониса. Пусть сойдут они со скамьи! Сейчас пусть сойдут!

Базилиола. О, Гратико, властитель, где ты? Где ты? Выслушай меня! Почти врага своего, ты, который смелее всякого смелого. Не ты ли, не ты ли — тот самый, что тело епископа за многочисленные вины его покрыл славой своего плаща? Правда, я боролась когтями и клювом, телом и душой, силой и обманом; я пускала в ход все оружия, все средства, измышляла всевозможные способы мести, о, ослепитель, о, мучение моей крови! Но неужели ты считаешь меня веред смертью недостойным врагом? Я не прошу, чтобы ты покрыл меня пурпурным плащом (я уже получила его от тебя, вспомни об этом!); но оставь мне хоть тот, что покрывает меня, тот, в котором я родилась, — мои две короны (вспомни слова Гауро!). Ради моего поцелуя любви и ненависти, который стоит Мира, дай мне прекрасную смерть! Ты знаешь, что я — Фаледра, родом из римской Аквилеи… Только не жернов, о, враг мой, не жернов… Уважай меня. Освободи меня от веревок и возьми меня тоже на корабль вместе с этим алтарем; потом отчаливай и вези нас, храня безмолвие, и брось нас; брось меня посреди моря, чтобы я отправилась искать в глубине вод свою третью корону!

Призываемый тотчас выступает вперед, как человек охваченный обаянием жесточайшей игры или высшей опасности.

Марко Гратико. Освобождаю тебя!

Мать гневно обращается к нему.

Диакониса. Что ты делаешь?

Марко Гратико. Вдова, я — трибун-судья. Подожди.

Неумолимая меняется в лице и отступает; снова берет свой крестообразный жезл, опирается на него, крепко сжав его обеими руками, слегка наклоняется вперед, искоса смотрит через промежуток между руками. Стоящие позади нее священники в волнении перешептываются.

Фаледра, освобождаю тебя.

Он направляется к обреченной на смерть. В его голосе и движениях — порывистая решимость; лицо его кажется таким, каким казалось тогда, когда в день истребления заключенных в Темной Яме он стал лицом к лицу с полуобнаженной женщиной, которая, неустрашимая, улыбалась, опершись о порфирную колонну и стоя под миртовой гирляндой и синим, оттененным тучей небом. Слышно тихое пение Катехуменов, славящих звезду моря.

Veni navigantium

Sidus

naufragantium

portus

Maris Stella

Связанная оборачивается и смотрит на него тем же взглядом, как тогда; и среди благочестивого гимна она тихо говорит ему; из узких щелей опущенных ресниц струится ее медленный взгляд, который уничтожает всякое враждебное намерение.

Базилиола. Как бледен ты, властитель!

Еще раз, в последний раз, дерзкая бросает жребий и играет со своим демоном. Узлы крепко затянуты; вождь с трудом, медленно развязывает их, в то время как искусительница еще раз пробуждает грезы, скрытые в жаждущем приключений сердце моряка Адриатики, и обращает их к востоку.

Помнишь, я видела над твоей головой огненный корабль? Помнишь, я прочла твою судьбу? Помнишь, какой крик бросил ты к первому Аренго? Корабль твой построен. Другой Рим — там, на семи холмах, у врат горячих морей. Властитель, властитель, ты чувствуешь мою силу? Голодному льву нужна огромная, огромная добыча… Земледелец из Иллирии — император… Ты дрожишь?.. Сириец Кальции, венчанный в Тарсе… Как дрожишь ты!.. Мой пояс казался тебе короной… Ты брал в руки мои волосы и касался губами моих глаз… Я еще жива. Властитель, слышишь дыхание моей жизни? Возьми же ее, держи ее. Я приношу ее тебе без всякого обмана. Я буду служить твоим военным подвигам. Орлица Аквилеи должна быть на носу корабля! Развяжи последний узел… и руки…

Говорит тихим, таинственным голосом, над волнами гимна, словно проникая своими тяжелыми плотскими устами в безумную душу героя. На алтаре Наумахов пылает огонь, на котором все еще накаливается прекрасный меч; вот озаряются вспышкой пламени два покрытых потом лица, похожие на лица упорных бойцов, у которых вот-вот выпадет из рук оружие. Голос женщины тих, но каждое слово содержит все чары, как каждая капля благоухающей эссенции заключает в себе целый сад ароматов; и кажется, будто слова произносятся не движением губ, так как зубы все время стиснуты, как будто они в отчаянии сжимают надежду. Не надеется ли искусительница, что последний узел будет развязан и что она вскочит, как освобожденная фурия? Герой берет ее за плечи и поднимает; она уже отделена от ложного архангела, но руки, прикрепленные за спиной, все еще соединены со статуей неразрывной связью. Он испускает бешеный крик, крик спасения, как человек, которого сила головокружения отбросила от опасности.

Марко Гратико. Орлицу Аквилеи — на корабль! Орлицу Аквилеи — на корабль!

Преклоняет одно колено и воздает благодарность Небу.

Хвала тебе, великий и грозный Бог! Хвала Тебе, озаряющему блеском мою душу и во время моего утра посылающему мне знамения!

Быстро поднимается. Поворачивается к кораблю, который гордо возвышается со своим квартер-деком, увенчанным трубами, над гранатовыми башнями облаков, поднимающихся над пристанью.

На воду! На воду! Спускай корабль! Мастера вниз! Все к подпоркам! Отталкивай! Каждый пусть толкает изо всех сил рукой, кистью, плечом и сердцем своим! Вот солнце! Вот солнце! Дуйте в букцины! Пойте аллилуйя! О, спутники, радуйтесь! Этому кораблю недостает статуи, украшающей ростру. О, спутники, вот она! Грозный Бог дал нам ее. Вот она! Она прекрасна. Мы пригвоздим ее между двумя клюзами. Плотники, плотники, несите молот и три гвоздя, которыми мы прибьем веревки! Щитоносцы, образуйте «черепаху», как бы для отражения стрел на перилах моста, поднимите ее на кожаную поверхность щитов и перенесите ее! Орлицу Аквилеи — на ростру, на ростру! О, Фаледра, я даю тебе прекрасную смерть!

Щитоносцы подходят, поднимая и соединяя вплотную большие прямоугольные щиты. Фаледра, несмотря на рабские оковы, поднимается во весь рост, во всем властном обаянии своей красоты, встряхивает волосами, хотя не окаймленными пурпурной лентой, но все еще ослепительными, как тогда, когда она на паперти поднимала их одной рукой перед участниками Вечери любви, прославляя Аврору. Дивная чистота звучит в металле ее голоса. Позади нее, на алтаре Наумахов, пылает искупительный огонь. При первом слове умолкают шум и крики. Безмолвие людей и вод полно рока.

Базилиола. Гратико, слушай меня. Так как я принадлежала тем, кому хотела дарить себя, то — клянусь этим величественным алтарем и двумя крылами великого архангела! — я принадлежу только той смерти, которую избираю себе. Смелый человек, я видела, как еще раз ты побледнел, вдыхая аромат моих волос, и теперь еще ты бледен. Я пролила на них, как на костер, который должен загореться, последний сосуд благоухающей жидкости. Слушай меня, герой, ради твоих семи плеяд! Если не мог ты отчеканить лик мой на римском золоте, так смотри: я отчеканиваю его на пламени!

Быстро поворачивается, стремительно бросается к алтарю, протягивает к нему уста, как будто желая выпить огонь; в своем радостном порыве она похожа на человека, который, жаждая, погружает все тело в водный источник, чтобы длительным глотком вобрать в себя влагу. Пламя охватывает ее волосы, которые мгновенно вспыхивают с ослепительным блеском, подобно связке сухих ветвей. Вокруг нее подняты большие щиты. Толпа разражается криком, прерывающим тишину, удивление и ужас. Крик наварха заглушает все крики.

Народ. Хвала Богу!

Марко Гратико. Базилиола!

Народ. Хвала Единому!

Марко Гратико. Поднимайте все щиты! Провозглашайте ее имя!

Щитоносцы. Базилиола!

Народ. Христос побеждает!

Марко Гратико. Образуйте вокруг нее квадратную «черепаху»! Кричите ее имя!

Щитоносцы. Базилиола!

Они поднимают большие щиты и соединяют их, отдавая морскую честь орлице Аквилеи, объятой победным пламенем. На вышке квартер-дека звучат букцины. Мастера снова приступают к спуску судна. Падают подпорки, отскакивают найтовы, трещат канаты. Напирая рукой, плечом и сердцем своим, люди сталкивают в воду корабль, который со скрипом скользит по дымящемуся скату. С обеих бортов поднимаются кверху ряды весел, похожие на два взъерошенных крыла; готовится сильный удар веслами, как только люк соскользнет с трапа. Громко звучат букцины. Певчие поют Аллилуйя. Первые лучи солнца, опалив и сокрушив облачные башни, начинают ударять в стены базилики, в крыши арсенала, в толпу Аренго и в щиты «черепахи».

Народ. Это Диона! Это Диона! Эма, жертвоприношение совершено!

Клир. Grates salvatori Christo deo solvant omnes insularum incolae.

Певчие. Alleluia!

Мастера. Спускай! Тащи! Сталкивай! «Весь мир! Весь мир!»

Народ. Это чудо! Это чудо!

Клир. Gloria et laus Trino Domino et Uno semper. Amen!

Народ.

— Это сила Бога!

— Она низвергла ее на алтарь!

— Это чудо.

— Горит Диона!

— Пылает среди своих волос!

— Горит среди своих ароматов!

— Диона!

— Горит Диона!

— Вдова! Жертва объята пламенем!

— Хвала Богу! Хвала Единому!

— Христос побеждает!

— Христос царит!

— Это чудо!

— Охвачена вихрем огня!

— Горит Диона! Аллилуйя!

— Крест на корме, на носу — Евангелие, дева — на мачте! Аллилуйя!

— Отчизна на корабле!

— Аллилуйя!

— Отчизна на корабле!

— Отчизна на корабле!

— Христос царит!

— Христос и святой Марк! Христос и святой Эрмагора!

— К воде! К воде!

— Сдвигай! Тащи!

— Отталкивай!

— О, Гратико, искупление!

— Сверши искупление!

— В Александрию!

— В Александрию!

— В Фаро!

— Добудь тело евангелиста!

— Вернись со святым телом и будешь чист!

— О, Господи, освяти корабль!

— Боже сильных, освяти корабль!

— Царь морей, освяти корабль!

— Аллилуйя!

— Аллилуйя!

— Христос побеждает!

— Господь, освободи Адриатику!

— Освободи для своих людей Адриатику!

— Сделай всю Адриатику отчизной Венетов!

— Аллилуйя!

— Аллилуйя!

— Христос царит!

— О, Боже, Ты призвал нас к свободе!

— Храни, о, Боже, свободу Венетов!

— Упрочь нашу свободу!

— Аллилуйя!

— Аллилуйя!

— Христос и народ!

— Христос и святой Марк! Христос и святой Эрмагора!

НОВЕЛЛЫ

Перевод Н. Бронштейна

Накануне похорон

На постели, почти в самой середине комнаты, лежало уже совершенно одетое тело скончавшегося городского головы Биаджо Мила, лицо покойника было покрыто платком, смоченным водой и уксусом. В той же комнате, по обе стороны постели, сидели жена и брат покойного.

Розе Мила можно было дать около двадцати пяти лет. Это была цветущая женщина с прекрасным цветом лица, несколько низким лбом, длинными изогнутыми бровями и большими серыми глазами, зрачки которых напоминали агаты. У нее были густые длинные волосы, непокорные локоны которых почти всегда закрывали затылок, виски и даже глаза. Вся фигура ее дышала чистотой и здоровьем, свежая кожа пахла вкусными фруктами.

Священник Эмидио Мила был приблизительно тех же лет. Это был худощавый человек, с лицом бронзового цвета, какое обыкновенно бывает у человека, живущего в деревне под зноем палящего солнца. Мягкий рыжеватый пушок покрывал его щеки, крепкие белые зубы придавали его улыбке мужественную красоту: его карие глаза порой сверкали подобно двум новеньким червонцам.

Оба молчали: она перебирала пальцами стеклянные четки, а он смотрел, как они мелькали. Подобно всем нашим сельским жителям, они были совершенно равнодушны к тайне смерти.

— Какая душная ночь, — сказал Эмидио и глубоко вздохнул.

Роза подняла глаза, соглашаясь с ним.

Низенькая комната освещалась колеблющимися от малейшего движения воздуха огоньками восковых свечей. Тени то собирались в углу, то бегали по стене, покрывая ее причудливыми силуэтами. Окна были открыты, но решетчатые жалюзи оставались затворенными.

Время от времени белые кисейные занавески колыхались, словно от чьего-то дыхания. Тело Биаджо, казалось, покоилось сном на чистой постели.

Слова Эмидио потонули в молчании. Женщина снова наклонила голову и начала медленно перебирать четки. На ее лбу заискрилось несколько капель пота: она тяжело дышала.

— Когда придут взять его завтра? — спустя немного, спросил Эмидио.

— В десять часов, хоронит братство Св. Тайн, — ответила она своим обычным голосом.

И снова умолкли. Из деревни доносилось громкое кваканье лягушек, порой в комнату врывался запах свежей травы. Среди глубокой тишины Роза вдруг услышала какое-то глухое клокотание, исходившее от трупа, она испугалась, вскочила с кресла и хотела уйти из комнаты.

— Не бойтесь, Роза. Это соки, — проговорил шурин, протягивая ей руку, чтобы успокоить ее.

Она инстинктивно взяла его руку и удержала ее, продолжая стоять. Снова стала прислушиваться, но смотрела в другую сторону. В животе мертвеца клокотание продолжалось, казалось, оно подкатывало к самому рту.

— Пустяки, Роза! Успокойтесь, — прибавил шурин, жестом приглашая ее сесть на длинный сундук с приданым, на котором лежала пестрая подушка.

Она села возле него, продолжая беспокойно держать его руку. Так как сундук был невелик, то колени сидящих на нем соприкасались.

Снова молчание. Где-то вдали послышалось пение молотильщиков.

— И ночью молотят, при лунном свете, — проговорила женщина, она хотела говорить, чтобы обмануть страх и усталость.

Эмидио не открыл рта. Женщина выпустила его руку, так как это прикосновение начинало пробуждать в ней какое-то неясное чувство беспокойства.

Обоими овладела одна и та же мысль, которая словно внезапно обрушилась на них, оба вспомнили вдруг об одном и том же, это было воспоминание о невысказанной любви их ранней юности.

В то время они жили на южном склоне холма в стоящих рядом домах Кальдоре. У самого края пашни поднималась высокая стена, сложенная из скрепленных глиной каменных глыб. На южной стороне, принадлежавшей родителям Розы, под горячими лучами солнца цвела целая группа фруктовых деревьев. Весной, во время общего ликования пробуждающейся природы, эти деревья покрывались цветами, их серебряные, золотые и фиолетовые куполы тянулись к небу, украшая стену, они покачивались, словно желая подняться в воздух, и звонко шелестели, подобно собирающим мед пчелам.

За этой стеной, под деревьями, Роза любила петь.

Ее чистый и свежий голос бил ключом, как фонтан под цветочными коронами.

Это пение слышал Эмидио, который тогда выздоравливал. Он был еще слаб и испытывал мучительное чувство голода. Не будучи в состоянии выдержать диету, он тайком уходил из дома, спрятав под одеждой большой кусок хлеба, и долго шел вдоль стены по последней борозде пашни, пока не достигал счастливого уголка.

Там он садился на землю, прислонялся плечами к согретым солнцем камням и начинал есть. Одной рукой он подносил хлеб ко рту, а другой перебирал нежные колосья: в каждом зернышке была маленькая капля сока молочного цвета, напоминавшая вкус свежей муки. Прелесть вкусовых и слуховых ощущений смешивалась в душе выздоравливающего в одно бесконечно отрадное чувство. Эти беззаботные часы, живительные лучи солнца, благоухание весеннего воздуха, подобное чудному запаху вина, а также девичий голос — были для него естественным оздоровляющим питанием, глубоко проникавшим в его жилы.

Таким образом, пение Розы было одной из причин его исцеления. Когда же он совершенно оправился, голос Розы не переставал оказывать на него чувственное воздействие.

С той поры, особенно после того, как обе семьи познакомились и близко сошлись, в сердце Эмидио закралась та молчаливая, робкая и тайная любовь, которая подтачивает силы юности.

В один из сентябрьских дней, незадолго до отъезда Эмидио в семинарию, обе семьи отправились в рощу, чтобы позавтракать на берегу реки.

Был мягкий день, три запряженные волами телеги катили по дороге, окаймленной цветущими кустами.

Завтрак был устроен на траве, в круглой прогалине, окруженной гигантскими тополями. Скошенная травка была сплошь покрыта маленькими фиолетовыми цветочками, испускавшими тонкий запах, со всех сторон сквозь густую листву пробивались полоски солнечного света, и, казалось, будто застыла внизу река, превратившись в спокойный пруд, в ясной прозрачности которого неподвижно дремали растения и воды.

После завтрака одни разбрелись по берегу, другие тут же разлеглись на лужайке.

Роза и Эмидио очутились вдвоем, они взялись за руки и отправились гулять по усаженной кустиками тропинке.

Она всей тяжестью опиралась на него, смеялась, срывала на ходу листья с молодых веток, кусала горькие стебельки и поворачивала голову назад, чтобы взглянуть на падающие желуди.

От резкого движения черепаховый гребень выскользнул из ее волос, которые вдруг пышно рассыпались по плечам.

Эмидио наклонился одновременно с ней, чтобы поднять гребень. Поднимаясь, они слегка столкнулись головами.

— Ай, ай! — смеясь, вскрикнула Роза, схватившись за лоб обеими руками.

Юноша глядел на нее, чувствуя трепет во всем теле, он побледнел, боясь выдать себя.

Она оторвала от ствола длинный стебель плюща, быстро вплела его в косы и зубцами гребня скрепила их на затылке. Зеленые и красноватые листочки, едва сдерживаемые гребнем, выбивались во все стороны.

— Я вам нравлюсь? — спросила она.

Но Эмидио не в силах был раскрыть рта, он не знал, что ответить.

— А значит, не нравлюсь!.. Да что вы, онемели?

Ему хотелось упасть перед ней на колени. Когда Роза засмеялась недовольным смехом, он почувствовал, что слезы показались у него на глазах от томительного сознания своего бессилия найти хоть одно слово.

Пошли дальше. В одном месте свалившаяся осина преградила им путь. Эмидио обеими руками поднял ствол, и Роза прошла под зелеными ветвями, которые на мгновение увенчали ее.

Подошли к колодцу, по бокам которого находились квадратные каменные водоемы. Густые деревья образовали над колодцем зеленую беседку. Там была глубокая, почти влажная тень. Зеленый свод отражался в воде, доходившей до половины кирпичных стенок.

— Как тут хорошо! — проговорила Роза, протягивая руки.

Она грациозно зачерпнула рукой воду и стала пить. Капли воды, просачиваясь сквозь пальцы, падали ей на платье, словно унизывая его жемчугом. Утолив жажду, она снова набрала в обе ладони воды.

— Пейте! — ласково предложила она спутнику.

— Не хочется, — оторопев, пробормотал Эмидио.

Она брызнула ему водой в лицо, презрительно поджав нижнюю губу. Затем растянулась в одном из пустых водоемов, словно в колыбели, выставив ноги из отверстия и беспокойно размахивая ими. Вдруг вскочила, взглянула на Эмидио каким-то особенным взглядом.

— Ну? Идем!

И снова пошли, так, все время храня молчание, они возвращались к своим. Над их головами свистали дрозды, горизонтальные пучки лучей пересекали им дорогу, а вокруг все усиливалось благоухание рощи.

Спустя несколько дней Эмидио уехал.

Спустя несколько месяцев брат Эмидио женился на Розе.

В течение первых лет своего пребывания в семинарии Эмидио часто думал о своей невестке. Когда законоучители излагали в школе священную историю, он грезил о ней. Во время занятий, когда его соседи, прикрывшись пюпитрами, занимались непристойностями, он закрывал лицо руками, отдаваясь нечистым мыслям. Когда в церкви раздавались гимны в честь Св. Девы, мысли его уносились в бесконечную даль.

Когда товарищи окончательно развратили его воображение, сцена в роще предстала пред ним в новом свете. И подозрение, что он не понял своей спутницы, сожаление, что он не сумел сорвать плод, который предлагали ему, стало мучить его.

Так вот что? Значит, Роза тогда была влюблена в него?.. Значит, он, сам не сознавая того, был так близок к великой радости!..

И мысль эта с каждым днем становилась острее, настойчивее и томительнее, а он, словно наслаждаясь мучительными воспоминаниями, не расставался с нею. Таким образом, для священника, в его однообразной серой жизни, эта мысль превратилась в род неизлечимой болезни, сознавая безнадежность своего недуга, он предался бесконечному унынию и меланхолии.

Так значит он тогда и не подозревал!..

Свечи плакали восковыми слезами. Поднялся сильный ветер, проник сквозь планки жалюзи в комнату и всколыхнул занавески.

Розу стал одолевать сон, она медленно закрывала глаза, и когда голова ее падала на грудь, она вдруг раскрывала их.

— Вы устали? — ласково спросил священник. — Я? Нет, — ответила женщина, переведя дух и выпрямившись.

Но среди глубокой тишины сон снова подступал к ней. Она прислонила голову к стене, волосы закрыли всю ее шею, а из полуоткрытого рта вылетало медленное и ровное дыхание. Она была так прекрасна… И самыми чарующими в ней были ритмичное колебание груди и изгиб колен, сквозивший сквозь легкое платье. Вдруг порыв ветра всколыхнул занавески и погасил две свечи, которые были ближе к окну.

«А если я поцелую ее?» — подумал Эмидио, взглянув на спящую и чувствуя, как растет в нем неодолимое желание.

Среди июньской ночи еще раздавались людские голоса, звуча, как торжественные гимны, там и сям вдали слышались ответные голоса, не сопровождаемые музыкальными инструментами. Луна уже поднялась высоко, и слабый свет свечей не мог победить белого сияния, лившегося на жалюзи и проникавшего через промежутки планок.

Эмидио повернул голову по направлению к постели, где лежал покойник. Его взоры, скользя по суровым и потемневшим линиям лица, невольно остановились на руке, вздувшейся и пожелтевшей, немного согнутой, испещренной темными жилками, он тотчас отвернулся. И вдруг голова Розы, не сознающей своего сна, описала на стене полукруг и склонилась на плечо взволнованного священника. От этого прикосновения прелестной женской головки сердце его томительно сжалось, движение потревожило немного сон, веки женщины чуть-чуть приоткрылись, и край зрачка сверкнул на белом фоне, подобно упавшему в молоко лепестку фиалки.

Эмидио замер, держа на плече драгоценное бремя. Боясь потревожить спящую, он сдерживал дыхание, его сильно волновало биение собственного сердца и стук в висках, которые, казалось, наполняют всю комнату. Но сон Розы не нарушался, Эмидио чувствовал, что силы постепенно покидают его, уступая место невыразимой неге, когда он глядел на эту шею, обольстительно белевшую среди ожерельев из жилок, или вдыхал ее теплое дыхание и запах волос.

Новый порыв ветра, пропитанный ароматом ночи, всколыхнул пламя третьей свечи и погасил ее.

Тогда, перестав думать и бояться, он поддался искушению и поцеловал женщину в губы.

Она вздрогнула и проснулась, открыла глаза, удивленно взглянула в лицо шурина и смертельно побледнела.

Затем медленно собрала волосы на затылке, насторожилась и, взглянув на колеблющиеся тени, спросила:

— Кто потушил свечи?

— Ветер.

Больше ничего не сказали. Оба продолжали сидеть на сундуке, как и раньше, соприкасаясь коленями, в томительной нерешительности, избегая смотреть друг другу в глаза, так как совесть осуждала их мысли. И оба нарочно стали обращать внимание на окружающие предметы, отдаваясь этому созерцанию с притворной настойчивостью, но чувствуя в то же время, что думают об одном и том же. Мало-помалу ими овладел род опьянения.

Ночные песни продолжались, долго таяли в воздухе, отражая в себе нежные ласки поющих. Мужские и женские голоса сливались в любовном созвучии. Порой какой-нибудь голос выделялся из прочих, возвышался над ними, а кругом него плыли согласные аккорды, как потоки вокруг быстро текущей реки. Теперь, в промежутках, перед тем как кто-нибудь начинал петь, слышался металлический звук, построенный в квинтах гитары, между одним и другим аккордом слышались мерные удары цепов.

Они слушали.

Быть может, от перемены направления ветра они стали ощущать совсем иные запахи, быть может, от холма Орландо к ним доносился запах плодов, быть может, из садов Скалиа долетал до них запах роз, но такой сильный, какой обыкновенно бывает у свадебного варенья, быть может, наконец, то был исходивший от Фарнийских болот влажный запах ирисов, который так же приятен для вдыхающего, как глоток воды для жаждущего.

Оба хранили молчание и неподвижно сидели на сундуке, их охватила нега лунной ночи. Перед ними быстро колыхался последний огонек свечи, пожиравший плачущий воск При каждом движении казалось, что он вот-вот погаснет. Бодрствующие не шелохнулись. Тревожно, широко раскрытыми глазами смотрели они, как дрожит умирающий огонек Вдруг опьяняющий ветер погасил его. Тогда, не боясь более мрака, обуреваемые общей страстью в одно и то же время, мужчина и женщина прижались друг к другу телом и устами и, не говоря ни слова, утратив волю сопротивления, кинулись в бездну страсти…

Смерть герцога д’Офена

I

Когда до слуха дона Филиппо Кассауры донесся первый далекий смутный гул мятежа, он быстро поднял веки, обыкновенно тяжело опущенные, воспаленные у краев и вывороченные как у кормчих, плавающих по разбушевавшемуся морю.

— Ты слышал? — спросил он стоявшего возле него Маццагронью. В его дрожащем голосе слышался инстинктивный ужас.

— Не бойтесь, ваше сиятельство, — улыбаясь, ответил мажордом, — сегодня День святого Петра. Это поют жнецы.

Старик стал прислушиваться, опершись на локоть и устремив взоры на балкон. Портьеры, волнуемые юго-западным ветром, колыхались. Стаи ласточек, словно стрелы, быстро сновали в раскаленном воздухе. Все крыши лежащих внизу домов отсвечивали красноватыми и серыми тонами. За крышами простиралось огромное поле, покрывавшееся во время жатвы блестящим золотым ковром.

Старик снова спросил:

— Но, Джиованни, слышишь ли ты?

И действительно: крики, которые он слышал, были, по-видимому, не похожи на радостные возгласы. Ветер, шум которого то крепчал, то ослабевал или смешивался с криком, придавал странный колорит доносившимся до старого герцога возгласам.

— Не бойтесь, ваше сиятельство, — снова ответил Маццагронья, — слух обманывает вас. Будьте спокойны. — И он направился к балкону.

Это был дородный мужчина с кривыми ногами и огромными руками, волосатыми, как у зверя. У него были немного косые глаза, белесоватые, как у альбиноса, и все лицо усеяно веснушками. Виски были покрыты редкими рыжими волосами, на затылке красовалось множество твердых шишек величиной с каштаны.

Несколько минут он простоял между двумя развевающимися, как паруса, портьерами и пытливым взором смотрел на расстилавшуюся у его ног равнину. По Фарской дороге тянулся высокий столб пыли, точно там маршировали бесчисленные войска. Разрываемые ветром тучи принимали прихотливые очертания. Порой сквозь густое облако пыли виден был какой-то блеск, точно за ним скрывались вооруженные люди.

— Ну? — тревожно спросил дон Филиппе.

— Ничего, — ответил Маццагронья, но брови его нахмурились.

Снова с волной знойного ветра донеслись отдаленные крики. Одна портьера, подхваченная этой волной, заколыхалась и взвилась в воздухе, как развернутое знамя. Дверь с шумом и грохотом захлопнулась, оконные рамы со звоном задрожали от сотрясения, разбросанные по столу груды бумаг разлетелись по всей комнате.

— Закрой, закрой окна! — закричал старик в страшной тревоге. — Где мой сын?

Он тяжело дышал, задыхаясь от своей тучности и не будучи в состоянии подняться с кровати, так как нижняя часть его тела была парализована. Паралитическая дрожь то и дело пробегала по мускулам его шеи, локтям и коленям. Его скрюченные руки, узловатые, как корни старых масличных деревьев, неподвижно лежали на одеяле. Пот выступил на его лбу и голом черепе, обливая испуганное лицо, испещренное красноватыми жилками, словно бычья селезенка.

— Черт возьми! — процедил сквозь зубы Маццагронья, наглухо запирая окна. — Неужели они осмелились?..

Вот у первых домов на улице делла-Фара показалась толпа людей, она бурлила, как вздымающиеся волны, за ней следовала еще большая толпа, которую еще невозможно было хорошо разглядеть, так как ее заслоняли ряд крыш и Сан-Пийский дубовый сквер.

То шли на подмогу крестьяне из окрестных деревень, чтобы усилить ряды мятежников. Постепенно толпа редела, разливаясь по городским улицам, и исчезала, как рой муравьев в запутанном лабиринте муравейника. Порой крики совершенно замирали, и тогда отчетливо слышался шелест дубов, растущих перед дворцом, который казался еще более одиноким и заброшенным.

— Где мой сын? — снова спросил старик, и в его голосе звучала все возрастающая тревога. — Позови его. Я хочу его видеть.

Он весь дрожал, лежа на своей постели. Его мучила не только тяжелая болезнь, но и страх. Еще со вчерашнего дня, при первых признаках мятежа, при угрожающих возгласах сотен молодых парней, собиравшихся идти к дворцу, для выражения протеста против последних насильственных действий герцога д’Офена, им овладел безумный ужас, он хныкал, как баба, а ночью призывал всех святых рая. Мысль об опасности и, быть может, о смерти, наполнила невыразимым ужасом душу этого расслабленного, полумертвого старика, доживавшего последние дни. Он был тяжело болен, но не хотел умирать.

— Луиджи, Луиджи! — тревожно звал он сына.

Весь дворец оглашался назойливым скрипом оконных рам, в которые ударял ветер. То и дело слышался стук хлопающих дверей или чьих-то торопливых шагов и отрывистые возгласы:

— Луиджи!..

II

Герцог спешил на зов. Он был бледен и встревожен, но старался овладеть собой. Он был высокого роста, вся его фигура свидетельствовала об огромной физической силе. Борода была еще совершенно черная, из большого гордого рта вырывалось горячее дыхание, глаза — мутные и жадные, нос — огромный, раздувающийся, покрытый красными пятнами.

— Ну? — спросил дон Филиппо, затаив дыхание. Он, казалось, задыхался от волнения.

— Не бойтесь, отец, я здесь, — ответил герцог, подходя к кровати и пытаясь улыбаться.

Маццагронья стоял у балкона и напряженно смотрел на улицу. Крики совершенно смолкли, и никого не было видно. Красный огненный диск солнца спускался к краю ясного неба, делаясь все больше и краснее по мере приближения к вершинам холмов. Казалось, что все на земле было объято пламенем, словно раздуваемым юго-западным ветром. Между деревьями парка Лиши показался серп луны. Вдали блестели окна домов Поджио Ривели, Риччано, Рокка-ди-Форка, и временами слышался перезвон колоколов. Там и сям вспыхивали огни. От удушливого зноя невозможно было дышать.

— Во всем виноват этот Шолли! — произнес герцог д’Офена своим суровым и резким голосом. — Но…

Он сделал угрожающий жест и подошел к Маццагронье.

Его беспокоила участь Карлетто Груа, которого он еще не видел сегодня. Он вынул из пистолета две длинные пули и внимательно осмотрел их. Тяжелыми шагами ходил он взад и вперед по комнате.

Отец широко раскрытыми глазами следил за всеми его движениями. Он кряхтел, как вьючное животное в борьбе со смертью, по временам он хватал своими безобразными руками одеяло и махал им перед собой, чтобы освежить себя струей воздуха. Несколько раз он обращался к Маццагронье с вопросом:

— Не видать ли чего-нибудь?

Вдруг Маццагронья воскликнул:

— Вот бегут Карлетто и Геннаро.

В самом деле раздался сильный стук в дверь. Немного спустя, в комнату вошел Карлетто со своим слугой, оба были бледны, испуганы, облиты кровью и покрыты пылью.

При виде Карлетто герцог испустил крик. Он осмотрел его руки и ощупал тело, стараясь отыскать раны.

— Что с тобой случилось? Скажи, что случилось с тобой?

Юноша захныкал, как женщина.

— Вот здесь, — всхлипывая, сказал юноша, он нагнул голову и показал на затылке несколько слепленных кровью прядей волос.

Герцог осторожно приподнял пальцами волосы, чтобы открыть рану. Он любил Карлетто противоестественной любовью и заботился о нем, как о возлюбленной.

— Тебе больно? — спросил он юношу.

Тот заплакал сильнее. Он был нежен, как девушка, его женоподобное лицо было покрыто едва заметным пушком, он носил довольно длинные волосы, его руки были поразительно красивы, а голос его напоминал голос кастрата. Карлетто был круглым сиротой сыном беневентского кондитера, у герцога он исполнял обязанности пажа.

— Они сейчас придут, — проговорил он, при этом его лицо перекосилось от страха, и он стал смотреть полными слез глазами на балкон, со стороны которого снова послышался гул, на этот раз еще громче и ужаснее.

Слуга Карлетто, у которого на правом плече зияла глубокая рана и рука была обагрена кровью до самого локтя, запинаясь, стал рассказывать, как оба они бежали от разъяренной толпы.

Вдруг Маццагронья, который все время внимательно смотрел на улицу, закричал:

— Вот они! Идут к дворцу! Они вооружены!

Дон Луиджи оставил Карлетто и поспешил к окну.

III

Действительно, толпа уже взбиралась на широкий косогор, с угрожающими криками потрясая оружием и различными орудиями, дикая ярость овладела чернью, казалось, это было не скопище отдельных людей, а какая-то слившаяся воедино масса неодушевленной материи, которая стремилась вперед с неодолимой силой. В несколько минут толпа достигла дворца и, извиваясь, подобно огромной змее, несколькими кольцами окружила все строения дворца. Некоторые из мятежников несли длинные горящие пучки камыша, которые, словно факелы, бросали на их лица колеблющийся красноватый свет, от пучков с треском отлетали искры и горящие тростинки. Небольшая группа несла кол, на конце которого висел человеческий труп. В каждом жесте, в каждом слове мятежников сквозила угроза смерти. Среди угроз и брани постоянно повторялось одно ИМЯ:

— Кассаура! Кассаура!

Герцог д’Офена в гневе грыз себе пальцы: на острие кола он узнал изувеченное тело Винценция Мурра, это был посол, которого он ночью отправил, чтобы вытребовать подмогу. Он указал Маццагронье на казненного, и тот тихим голосом произнес:

— Кончено!

Но дон Филиппо услышал это, из его груди вырвался такой ужасный, душераздирающий крик, что у всех замерло сердце, и они упали духом.

Слуги, охваченные паническим страхом, столпились у порога. Лица их были бледны. Одни плакали, другие призывали святых, а третьи начинали подумывать об измене: если они предадут своего господина народу, не спасут ли они этим свою жизнь? Пять или шесть менее трусливых готовились к обороне и взаимно ободряли друг друга.

— На балкон. На балкон! — гудела внизу толпа. — На балкон!

Герцог д’Офена стал тихо шептаться с Маццагроньей.

Спустя немного, он обернулся к дону Филиппо и сказал:

— Садись в кресло, отец, — так будет лучше.

Слуги в свою очередь начали перешептываться. Двое из них подошли к постели, чтобы помочь больному подняться, двое других подошли к креслу, которое катилось на маленьких колесах.

Задача была не из легких. Тяжеловесный старик кряхтел и стонал, когда руки пытавшегося поднять его слуги обвились вокруг его шеи. Он обливался потом, так как в комнате, окна которой были наглухо закрыты, стояла невыносимая духота. Когда он сел, его ноги начали конвульсивно ударяться о пол, а огромное брюхо свесилось на колени, подобно неполному кожаному меху.

— Джиованни, — сказал герцог Маццагронье, — теперь твоя очередь.

Тот решительным движением открыл двери и вышел на балкон.

IV

Толпа встретила его оглушительным воем. Пять, десять, двадцать пылающих внизу пучков камыша слились в один колоссальный костер. Их свет озарял лица, возбужденные жаждой истребления зловеще сверкали сталь оружия и железо секир. Лица несших факелы были покрыты мукой для защиты от искр. И сквозь эту белизну зловеще сверкали их кровожадные взоры. В воздухе поднимался черный дым и быстро рассеивался в вышине. Все огни, благодаря ветру, вытянулись в одну ленту, свистя и развеваясь, как волосы ведьмы. Более тонкие и сухие тростинки вспыхивали, краснели, искривлялись и с треском ломались, напоминая взрыв ракет. Это было веселое зрелище.

— Маццагронья! Маццагронья! Смерть своднику! Смерть косоглазому! — кричали все, подбадривая друг друга и настаивая на том, чтобы передние ряды не скупились на брань.

Маццагронья протянул руку, словно желая унять крикунов. Он напряг всю силу своего голоса и начал именем короля, как делал это при обнародовании законов, призывать мятежников к спокойствию:

— Именем Его Величества Фердинанда II, именем Божьим, короля обеих Сицилии, Иерусалима…

— Смерть вору!

В это мгновение грянуло несколько выстрелов, и оратор, ударявший себя в грудь, зашатался, взмахнул руками в воздухе и упал лицом вперед. При падении голова его застряла между двумя прутьями решетки и свесилась наружу, как тыква. Кровь капала вниз на землю.

Этот инцидент развеселил толпу. Крики неслись высоко к звездам.

Тогда несшие кол с висящим на нем Винценцием Мурром подошли к самому балкону и приблизили один труп к другому. Толпа безмолвно и напряженно следила, как кол качался в воздухе, пока оба трупа не очутились друг возле друга. Тут же нашелся поэт-импровизатор, насмехаясь над белесоватыми глазами Маццагроньи и косоглазием посла, он во все горло заорал насмешливый стишок:

Кто любит яйца, выбирай любое:

Одно — с пятном, и тухлое другое!

Экспромт был встречен оглушительным смехом, подобным шуму воды, низвергающейся с каменной кручи.

Другой поэт-соперник в свою очередь крикнул:

Как хорошо слепым на свете жить:

Когда умрут — не нужно глаз закрыть!

Снова смех.

Третий крикнул:

Вас мало жарили, слепые рожи:

Уж очень вы на смерть похожи!

Маццагронью клеймили все новыми и новыми двухстишиями. Дикая радость овладела чернью. Вид и запах крови совершенно опьянил стоящих впереди. Томазо ди Беффи и Рокко Фурчи начали состязаться в ловкости, швыряя камнями в висящий череп еще теплого трупа. При каждом ударе камня голова сотрясалась и обагрялась кровью. Наконец, камень Рокко Фурчи угодил в самую середину, а череп издал сухой звук Зрители начали аплодировать. Но толпе уже надоело потешаться над Маццагроньей.

Снова прозвучал крик:

— Кассаура, Кассаура! Герцог! Смерть ему!

Фабрицио и Фердинанд Шолли вошли в толпу и стали призывать людей к решительным действиям. В окно дворца полетел целый град камней, сопровождаемый звуками выстрелов. Отскакивающие обратно камни попадали в толпу, отчего многие были ранены.

Когда все камни были выброшены и патроны расстреляны, Фердинандо Шолли воскликнул:

— Взломать двери!

Переходящий из уст в уста крик отнял у герцога д’Офена всякую надежду на спасение.

V

Никто не осмеливался закрыть балкон, где такой ужасной смертью погиб Маццагронья. Труп продолжал лежать. Так как мятежники, чтобы освободить руки, прислонили к решетке балкона кол с изуродованным трупом посла, то через развевающиеся портьеры виднелся еще другой труп с обрубленными членами. Уже совсем стемнело. На небе горели бесчисленные звезды. Вдали пылало жнивье.

Когда герцог д’Офена услышал стук в двери, он решился на последнее средство. Дон Филиппо, обезумевший от ужаса, молча лежал с закрытыми глазами. Карлетто Груа с повязанной головой забился в самый угол и сидел там, стуча зубами от страха и следя своими готовыми выскочить из орбит глазами за каждым шагом, каждым жестом и движением своего господина.

Почти все слуги разбежались по чердакам и погребам. Лишь немногие оставались в соседних комнатах.

Дон Луиджи собрал их, воодушевил краткой речью и вооружил пистолетами и ружьями. Затем он указал каждому из них определенное место у подоконников или за портьерами балкона. Каждый должен был стрелять в толпу возможно частыми выстрелами, сохраняя при этом гробовое молчание и не выдвигаясь вперед.

— Начинай!

Раздался дружный залп. Дон Луиджи рассчитывал произвести в толпе панику. Сам он то и дело заряжал и разряжал свои длинные пистолеты с удивительной настойчивостью, быстротой и неутомимостью. Так как толпа мятежников стояла вплотную, то промахов почти не было. Крик, который поднимался после каждого выстрела, ободрял слуг и удваивал их усердие. Ряды мятежников дрогнули. Многие пустились бежать, оставляя на земле раненых.

Слуги, в знак победы, стали кричать:

— Да здравствует герцог д’Офена!

Эти трусы, увидя спину неприятелей, превратились теперь в храбрецов. Перестав прятаться и стрелять наудачу, они гордо выставились из своих прикрытий и стали стрелять, прицеливаясь. И всякий раз, видя, что кто-нибудь падал, они поднимали ликующий вой:

— Да здравствует герцог!

Вскоре дворец был свободен от осады. На площади стонали оставленные мятежниками раненые. Еще пылающие на земле факелы освещали тела раненых и убитых ярким блеском, отражались в лужах крови и с шипением гасли. Опять поднялся ветер и зашелестели верхушки каменных дубов. В долине перекликались собаки. Опьяненные победой, потные от утомления, слуги отправились подкрепиться едой и питьем. Все они были целы и невредимы. По этому случаю они стали пить без меры и веселиться вовсю. Некоторые перечисляли имена тех, кого они подстрелили, и даже описывали их падение, приправляя свои описания циничными насмешками. Псари употребляли охотничьи выражения. Повар хвастался, будто собственноручно убил страшного Рокко Фурча. Хвастовство, подогретое вином, все разрасталось.

VI

Герцог д’Офена, уверенный в том, что, по крайней мере, на эту ночь всякая опасность миновала, был озабочен только тем, чтобы утешить хныкающего Карлетто. Вдруг в одном из зеркал отразился ослепительный блеск, и возле самого дворца сквозь шум юго-западного ветра снова послышались крики. В это время вбежало несколько слуг, которые едва не задохнулись от дыма в нижних комнатах, где они после выпивки крепко спали. Они еще не протрезвели, нетвердо держались на ногах и не в состоянии были выговорить ни слова, так как языки их словно застыли. Вскоре сюда сбежались и остальные.

— Пожар! Пожар!

Они дрожали, сбившись в кучу, точно стадо баранов. Ими снова овладело малодушие. Скованная крепким сном мысль бездействовала, и они не знали, что им делать, смутное сознание грядущей опасности еще не заставляло их искать спасения.

Пораженный герцог некоторое время был в нерешительности. Когда Карлетто Груа увидел, что дым проникает в верхние покои, и услышал ужасный треск всепожирающего пламени, он поднял такой отчаянный крик, что дон Филиппо пробудился от тяжелого сна и увидел у своего изголовья смерть.

Гибель была неизбежна. Огонь, раздуваемый разбушевавшимся вихрем, возрастал и с невероятной быстротой охватывал старый дворец, пожирая все на своем пути и окутывая все предметы подвижным, текучим и шипящим пламенем. Пламя легко скользило по стенам, вот оно лизнуло обои, поколебалось мгновение перед узорами гобелена и, окрасившись множеством неопределенных цветов, добралось до ткани тысячью тонких, колеблющихся язычков. Словно некий дух вселился в настенные панно: в миг ожили нимфы и богини и засмеялись доселе невиданным смехом, их позы и жесты стали подвижными. Ослепительное пламя начало свою адскую пляску, оно обвивалось вокруг деревянной мебели, которая, сохраняя свою форму, принимала огненные очертания. Казалось, будто все предметы были обложены гранатами, которые разом подожгли. Как по волшебству, все превратилось в пепел. Пламя гудело, свистело, шипело на тысячи ладов, образуя величественный хор, не лишенный своеобразной гармонии. Так шелестит лес миллионами листьев и гудит орган миллионами труб. Сквозь пылающие по краям отверстия стек уже просвечивалось чистое небо со своими созвездиями. Весь дворец был во власти огневой стихии.

— Спасите меня! Спасите меня! — кричал старик, тщетно пытаясь подняться и чувствуя, как проваливается под ним пол. Все ближе и ближе ослепительное пламя…

— Спасите меня!

С нечеловеческими усилиями ему удалось подняться. Он начал бежать, наклонившись вперед всем корпусом и подпрыгивая короткими торопливыми шажками, точно толкаемый неопреодолимой силой. Он бежал, простирая вперед свои безобразные руки, пока не упал, словно пораженный молнией, становясь добычей пламени, он весь съежился, как пузырь…

Крик мятежной толпы все усиливался и уже заглушал шум пожара. Слуги, обезумев от ужаса и мучений, наполовину обгорелые, бросались из окон и падали мертвыми на землю, кто был еще жив, с теми кончала толпа. Каждое падение из окна сопровождалось бешеным криком народа.

— Герцога! Герцога! — стали кричать дикари. Их не удовлетворяла гибель челяди, они хотели видеть, как низвергнется вниз тиран со своим фаворитом.

— Вот он! Вот он! Вот!

— Сюда! Сюда! Мы ждем тебя!

— Умри, собака, умри! Умри!

У главного входа, на виду у всего народа показался дон Луиджи в горящем платье, он нес на плечах неподвижное тело Карлетто Груа. Все лицо его обгорело, так что герцога едва можно было узнать: волос на голове почти не было, бороды — тоже. Но он смело шел сквозь пламя. Адская боль поддерживала в нем силу духа.

Изумленная чернь на мгновение притихла. Но вот она снова ожесточенно завыла, свирепо выжидая, когда погибнет самая главная жертва их мщения.

— Сюда, сюда, собака! Мы хотим видеть, как ты умрешь!

Сквозь треск пламени Луиджи услышал последние бранные слова. Он собрал свои последние силы для выражения неописуемого презрения. Затем повернулся к толпе спиной и навсегда скрылся там, где с ужасной яростью бушевало пламя.

Перевозчик

I

Донна Лаура Альбонико сидела в саду, под виноградным навесом, укрываясь в тени от полуденного зноя.

В белой вилле, притаившейся среди расцветающих фруктовых деревьев, царила тишина. Жалюзи были прикрыты. Солнце немилосердно жгло. Была середина июня, и запах расцветающих апельсинов и лимонов смешивался с ароматом роз. В воздухе царило спокойствие. Во всем саду цвели пышные розы. При каждом дыхании ветерка колыхались верхушки растущих по бокам аллей деревьев, устилая землю пеленой благоухающего снега. Насыщенный ароматом воздух казался порой таким же сладким и крепким, как вкус опьяняющего вина. Ласково журчали скрытые в зелени фонтаны. Искрометные головки их струй то появлялись среди листвы, то исчезали, то вновь показывались, лаская взоры переменчивой игрой. Невысокие струйки производили среди цветов и трав какой-то особенный шорох, похожий на возню зверьков, которые бегали по саду, играли или копали свои норки. Невидимые птицы оглашали сад своими песнями.

Донна Лаура сидела в беседке, погрузившись в свои думы.

Она уже была старухой. У нее был тонкий, благородный профиль, длинный нос с небольшой горбинкой, довольно высокий лоб, очень красивый рот, еще свежий и полный сердечной доброты. Седые волосы вились на висках, образуя вокруг головы род венца. В молодости она, должно быть, была очаровательна.

Лишь два дня тому назад она приехала в этот уединенный дом с мужем и несколькими слугами. Она категорически отказалась жить в месте обычного летнего пребывания, на великолепной вилле, высившейся на Пьемонтском холме, она отказалась также и от моря ради этой пустынной, почти безводной деревни.

— Прошу тебя, поедем в Пенти, — сказала она своему мужу.

Барона, семидесятилетнего старика, сначала несколько удивило это странное желание жены.

— Зачем в Пенти? Что нам делать в Пенти?

— Поедем, прошу тебя. Хотя бы для разнообразия, — настаивала донна Лаура.

Барон, как всегда, дал себя убедить.

— Поедем.

Донна Лаура хранила глубокую тайну.

В молодости она пережила жгучую страсть. Восемнадцатилетней девушкой она вышла замуж за барона Альбонико, сделать это заставили ее семейные традиции. Барон сражался под началом Наполеона Первого и отличался большой храбростью, он почти никогда не бывал дома, так как все время следовал за императорскими знаменами. В одно из его продолжительных отсутствий маркиз Фонтанелла, молодой человек, женатый и имевший детей, влюбился в донну Лауру, и так как он был очень красив и горячо любил баронессу, то, в конце концов, сломил сопротивление любимой женщины.

Тогда для двух влюбленных наступила пора самых сладких грез. Они жили, забыв все на свете.

Но вот донна Лаура в один прекрасный день почувствовала, что она беременна, она горько плакала, отчаивалась, переживала ужасные волнения, не зная, на что решиться, как спасти себя. По совету своего друга, она уехала во Францию, там укрылась она в неведомом уголке Прованса, одной из южных местностей, богатых садами, где женщины говорят на языке трубадуров.

Она поселилась в деревенском домике, окруженном большим садом. Деревья расцветали: была весна. Среди ужасного душевного состояния, близкого к черной меланхолии, она временами испытывала минуты бесконечного блаженства. Целыми часами просиживала она в тени, в каком-то бессознательном состоянии, в то время как смутное чувство материнства порой заставляло трепетать все ее существо. Вокруг нее росли цветы, распространяя острый аромат, к горлу подступали легкие приступы тошноты, и ослабляющая истома разливалась по всем членам. Незабвенные дни!..

Когда приблизился торжественный момент, к ней по ее настоянию приехал ее друг. Бедная женщина испытывала страшные мучения. Он стоял возле нее, бледный, молчаливый, не переставая целовать ее руки. Роды начались ночью. Она кричала в родовых муках, судорожно хваталась за кровать, думала, что умирает. Первый крик младенца потряс ее до глубины души. Она лежала на спине, слегка запрокинув голову за подушки, мертвенно бледная, не имея сил не только говорить, но даже поднять веки, слабо шевелила бескровными руками, простирая их к свету, как это часто делают умирающие.

В течение всего следующего дня она держала младенца при себе, в своей постели, под своим одеялом. Это было хрупкое существо, мягонькое, красненькое, непрерывно шевелившееся, с неопределившимися человеческими чертами. Слегка припухлые глаза были еще закрыты, изо рта вырывались хриплые, жалобные звуки, очень похожие на слабое мяуканье.

Восхищенная мать не могла наглядеться на него, она гладила ребенка, ощущала на своих щеках его нежное дыхание. В окно проникал мягкий свет, и виднелись провансальские поля, покрытые посевами, спокойный воздух оглашался пением жнецов. Это был священный день.

На следующий день у нее отняли младенца, скрыли его, унесли неизвестно куда. Она не видела его больше. Потом она вернулась в свой дом и стала жить со своим мужем жизнью всех женщин, никакое другое событие больше не волновало ее души. Других детей у нее не было.

Но воспоминания о ребенке, идеальное обожание этого существа, которого она больше не видела, о котором даже не знала, где он, навсегда овладели ее душой. Других мыслей у нее не было, она вспоминала все самые ничтожные подробности этих дней, ясно представляла себе ту местность, форму деревьев, растущих перед домиком, очертания холма, замыкавшего горизонт, цвет и узоры одеяла, покрывавшего постель, пятно на потолке комнаты, рисунки блюдечка, на котором ей подавали стакан, — все-все, так ясно, отчетливо… В любой момент образы этих далеких предметов вставали в ее памяти без всякой последовательности, без связи, как во сне. Порой они почти ошеломляли ее. Иногда живо и ясно вспоминала она людей, виденных ею в той местности, их движения, самые незначительные жесты, позы, взгляды. Ей казалось, что в ушах ее еще звенит крик младенца, что она трогает его ручки, тоненькие, розовые, мягонькие, — эти ручки, которые были, быть может, единственными окончательно сформировавшимися членами, похожими на миниатюрную модель взрослого человека, с микроскопическими жилками, с крошечными суставчиками, обозначавшимися под тоненькими складками, с прозрачными, нежными ноготками, слегка подернутыми фиолетовым налетом. О, эти ручки! С каким-то странным трепетом мать думала о их бессознательной ласке! Она даже ощущала их запах, — особенный запах, напоминающий запах едва оперившихся голубей!

Так донна Лаура, замкнувшись в своем внутреннем мире, который день за днем поглощал ее жизнь, проводила годы, многие годы, до глубокой старости. Она не раз расспрашивала своего старого друга о ребенке. Ей хотелось бы опять увидеть его, узнать, что с ним.

— Скажите мне хотя бы, где он. Прошу вас.

Но маркиз, опасаясь какого-нибудь неблагоразумного поступка с ее стороны, отвергал ее просьбы.

— Вы не должны видеть его. Вам необходимо сдержать свои чувства. Сын мог бы обо всем догадаться и воспользоваться тайной для своих целей, мог бы все открыть… Нет, нет, вы не должны видеть его…

Донна Лаура совершенно терялась перед этими доводами практичного человека. Она не могла себе представить, что ее крошка растет, превратилась во взрослого человека, уже близкого к преклонному возрасту. Около сорока лет прошло со дня его рождения, — все же в мыслях своих она видела только младенца, розовенького, с закрытыми глазками…

Маркиз ди Фонтанелла лежал при смерти.

Донна Лаура, узнав о болезни старика, была охвачена такой тревогой, что однажды вечером, не будучи в состоянии выносить страданий, вышла одна из дому и направилась к дому больного, куда толкала ее упорная мысль, — мысль о сыне. Прежде чем старик умрет, она хотела узнать тайну.

Она шла вдоль стен, вся съежившись, чтобы ее не заметили. На улице было много народа. Последние лучи заходящего солнца обливали багрянцем дома. Между домами были разбиты садики, покрытые цветущей лиловой сиренью. Стаи ласточек, проворных и легких, кружились на светлом фоне неба. Толпы ребятишек с криком и гамом бегали по улицам. Иногда мимо нее проходила какая-нибудь беременная женщина, опираясь на руку мужа, и тень ее округленной фигуры вырисовывалась на стене.

Донну Лауру, казалось, преследовало все это оживление природы и людей. Она ускоряла шаги, бежала. Сверкающие выставки витрин, открытые лавки, кафе как острым ножом резали ее глаза. Мало-помалу у нее начинала кружиться голова, а в душу закрался какой-то безотчетный страх. — Что она делает! Куда идет?.. — Расстроенное сознание твердило ей, что она в чем-то виновата, и ей казалось, что все смотрят на нее, роются в ее душе, читают ее мысли.

Над городом стояло багровое зарево последних лучей солнца. Там и сям из погребков доносилось пение пьяниц.

Когда Донна Лаура дошла до дверей дома маркиза, у нее не хватило духа войти. Она прошла дальше, сделала двадцать шагов, затем снова повернула назад, потом опять пошла обратно. Наконец, она переступила порог, поднялась по лестнице и в изнеможении остановилась в передней.

В доме царила молчаливая тревога, которой домашние окружают постель больного. Слуги ходили на цыпочках, неся что-нибудь в руках. В коридоре слышались тихие разговоры. Через залу прошел какой-то лысый господин, весь в черном, поклонился донне Лауре и снова удалился.

— Где маркиза? — спросила донна Лаура какого-то слугу уже довольно твердым голосом.

Слуга почтительным жестом указал донне Лауре на следующую комнату, затем ушел доложить о ее приходе.

Вскоре вышла маркиза. Это была довольно полная женщина с седыми волосами. Глаза ее были полны слез. Она молча обняла подругу, захлебываясь от рыданий.

— Можно увидеться? — спросила минуту спустя донна Лаура, не подымая глаз.

Она произнесла эти слова сквозь крепко сжатые зубы, чтобы подавить волнение.

— Войдите, — сказала маркиза.

Обе женщины вошли в полутемную комнату больного. Воздух был пропитан запахом лекарств, от всех предметов падали большие и странные тени. Маркиз ди Фонтанелла лежал на постели, он был страшно бледен, его лицо было все в морщинах, он улыбнулся донне Лауре, увидев ее.

— Благодарю вас, баронесса, — медленно проговорил он и протянул ей влажную и теплую руку.

Он, казалось, вдруг собрал всю силу воли и начал говорить о разных вещах, как будто был совсем здоров.

Но донна Лаура, незаметно для других, взглянула на него полным мольбы взором, догадавшись, чего она хочет, он обратился к жене.

— Джиованна, пожалуйста, приготовь мне питье, как сегодня утром.

Маркиза извинилась и вышла, ничего не подозревая. Среди тишины дома послышались ее шаги, мягко ступающие по коврам.

Донна Лаура неописуемым движением наклонилась к старику, взяла его за руки и взглядом своим вырвала у него одно слово за другим.

— В Пенти… Лука Марине… женат… дети… дом… Не старайся увидеть его… Нельзя видеть!.. — лепетал старик, охваченный таким ужасом, что у него расширились зрачки. — В Пенти… Лука Марино… Не выдай меня!..

Маркиза уже входила с лекарством.

Донна Лаура села, скрыв свое волнение. Больной начал пить, и глотки один за другим клокотали в горле, с регулярными промежутками.

Потом снова воцарилась тишина. Больной, казалось, уснул: все лицо его сделалось каким-то впалым, глубокие, почти черные тени окутали впадины глаз, щеки, ноздри, горло.

Донна Лаура простилась с подругой и медленно вышла, едва сдерживая дыхание.

II

О всех этих событиях вспоминала теперь старая баронесса, сидя в виноградной беседке, в этом спокойном саду. Что же могло теперь удержать ее от свидания с сыном? У нее хватило бы силы владеть собой, она не выдала бы себя, нет. С нее было бы достаточно снова увидеть его, своего сына, того самого, которого она держала на руках лишь один день столько лет тому назад, столько, столько лет! Вырос ли он? Высокого ли роста? Красив ли он? Как ему живется?

И, задавая самой себе эти вопросы, она в глубине души должна была сознаться, что ей не удавалось представить себе этого человека, воображение неизменно рисовало ей младенца, заслонявшего невинной чистотой своих форм всякий другой образ, который она пыталась представить себе. И она перестала насиловать свою душу, отдаваясь безотчетным переживаниям. Чувство действительности оставило ее в эту минуту.

— Я увижу его! Увижу его! — твердила она про себя, опьяняясь мечтами.

Природа молчала. Ветерок наклонял кусты роз, которые колыхались всей своей тяжестью. Струйки фонтанов искрились и мелькали среди зелени, напоминая созревшие кукурузные стебли.

Донна Лаура начала прислушиваться. В этот час молчание рождало нечто величественное и неумолимое и вселяло в душу таинственный ужас. Она долго колебалась. Потом быстрыми шагами направилась по аллее, дошла до калитки, обвитой ползучими растениями и цветами, остановилась и оглянулась назад. Открыла. Перед ее взором расстилалось большое поле, выжженное южным солнцем. Вдали под лазурным небом белели домики Пенти с его колокольней, куполом, с двумя или тремя соснами. По ровному полю извивалась река, сверкая на солнце и доходя своим изгибом до самых домиков.

«Он там», — подумала донна Лаура и вся затрепетала от охватившего ее материнского чувства. Воодушевившись этой мыслью, она пошла вперед, смотря перед собой и не обращая внимания на страшный зной и яркий свет, слепивший ей глаза. В этом месте дороги начинался ряд деревьев, стройных тополей, в листве которых звенели стрекозы. Ей навстречу шли две босые женщины с корзинами на головах.

— Не знаете ли вы, где дом Луки Марино? — спросила баронесса, охваченная непреодолимым желанием произнести это имя громким голосом, свободно.

Женщины остановились и посмотрели на нее удивленным взглядом.

— Мы не из Пенти, — просто ответила одна из них.

Донна Лаура разочарованно пошла дальше, чувствуя уже некоторую усталость в старческих членах. Глаза ее были утомлены ярким светом, и красные точки замелькали перед глазами. Легкое головокружение начинало туманить ее мозг.

Она приближалась к Пенти. Вот показались уже первые дома среди целого леса подсолнечников. Какая-то необычайно тучная женщина сидела на пороге, на ее огромном туловище красовалась детская головка с кроткими глазами, ровными зубами и спокойной улыбкой.

— Сударыня, куда вы идете? — с наивным любопытством спросила женщина.

Донна Лаура подошла к ней. Ее лицо пылало, дыхание было прерывисто. Силы начинали покидать ее.

— Боже мой! Ох, Боже мой! — стонала она, прижимая ладони к вискам. — Ох, Боже мой!

— Отдохните, сударыня, — проговорила гостеприимная женщина, приглашая ее войти.

Изба была низенькая и темная, в ней была какая-то особенная атмосфера, какая бывает во всех местах, где помещается много людей. Несколько голых ребятишек, с вздутыми, как от водянки, животами, потащились к порогу, лепеча, ощупывая пол и инстинктивно поднося ко рту все, что попадалось под руки.

Пока донна Лаура сидела и отдыхала, женщина не переставала говорить, держа на руках пятого младенца, вся кожа которого была покрыта темной корою, из-под этой коры выглядывала пара больших глаз, чистых и голубых, как два дивных цветка.

— Где тут дом Луки Марино? — спросила донна Лаура.

Хозяйка пальцем указала на один из красных домов, стоявший на самом краю села, возле реки, и окруженный как бы колоннадой высоких тополей.

— Вот он. А вам зачем?

Старая баронесса нагнулась, чтобы посмотреть.

Ее глаза, опаленные солнечным светом, сильно болели. Но она на несколько минут застыла в такой позе, тяжело дыша от усталости, ничего не отвечая, как будто нахлынувшее материнское чувство сдавливало ей горло. Так вот он, домик ее сына? И вдруг в ее памяти всплыла далекая комната, провансальская деревушка, лица, предметы, так отчетливо и ясно, хотя на один лишь миг. Она почти упала на стул и продолжала молчать, ощущая род физического отупения, очевидно, от солнечного жара. В ушах стоял непрерывный гул.

— Вам нужно переправиться через реку? — спросила хозяйка.

Донна Лаура утвердительно кивнула головой, она чувствовала какое-то одурение от мелькания на ретине красных кругов.

— Лука Марино перевозит людей и животных с одного берега на другой. У него есть лодка и паром, — рассказывала хозяйка. — А не то можно поискать броду, но для этого нужно дойти до Прецци Он уже тридцать лет занимается этом делом! На него можно положиться, сударыня.

Донна Лаура слушала, стараясь сохранить покидавшее ее присутствие духа. Но услышав последнюю новость о сыне, она остолбенела и почти перестала понимать дальнейшие слова.

— Лука — не здешний, — продолжала тучная женщина, увлекаясь природной болтливостью. — Его вскормили Марино, у которых не было детей. Какой-то господин, тоже нездешний, дал приданое его жене. Теперь он зажил недурно и много работает, но сильно пьянствует.

Женщина все это рассказывала в высшей степени просто, без всякого злого намека на неизвестное происхождение Луки.

— Прощайте, прощайте, — проговорила, поднимаясь, донна Лаура, ей казалось, что она совершенно оправилась. — Спасибо, добрая женщина.

Она дала одному из детей монету и вышла из дома.

— По этой дорожке! — кричала ей вслед предупредительная хозяйка.

Донна Лаура пошла по дорожке. Вокруг царила гробовая тишина, нарушаемая лишь протяжным пением стрекоз. Несколько групп искривленных и суковатых масличных деревьев росло на высохшей земле. Слева сверкала река.

— О-о-о, Мартина-а-а! — послышался вдали, по ту сторону реки, чей-то зов.

Звук человеческого голоса заставил старуху задрожать всем телом. Она подняла глаза. По реке плыла барка, едва заметная среди светящегося пара, на некотором расстоянии от нее белела другая барка, парусная. В первой барке можно было различить контуры животных, кажется, лошадей.

— О-о-о, Мартина-а-а! — снова окликнул голос.

Барки приблизились друг к другу. В этом месте была мель, и перевозчикам грозила опасность, если барки бывали перегружены.

Донна Лаура, остановившись под масличным деревом, оперлась о ствол и следила за всем, что происходит на реке. Сердце ее билось с такой силой, что ей казалось, будто его удары оглашают всю окрестность. Шелест ветвей, пение стрекоз, ослепительный блеск реки — все это волновало ее и смешивалось в ее душе в хаосе безумия. Медленный прилив крови к голове, благодаря невероятному зною, все окрашивал перед глазами в красный цвет. У нее начиналось головокружение.

Обе барки скрылись за поворотом реки.

Тогда донна Лаура отправилась дальше, шатаясь, как пьяная. Показалась группа домиков, окруженных двором, в углу которого спало вповалку несколько нищих, сквозь отрепья виднелись их красные тела, обезображенная болезнями кожа. На их безобразные лица сон наложил какой-то зверский отпечаток. Один спал лежа ничком и опершись головой на руки, другой лежа на спине, раскинув руки, в позе распятого Христа. Целые тучи насекомых с жужжанием кружились над этими жалкими человеческими скелетами, густые и назойливые мухи копошились на них, как в куче навоза. Из закрытых дверей доносился стук ткацких станков.

Донна Лаура пересекла площадь. Стук ее шагов разбудил одного нищего, который поднялся, опершись на локоть, и, не успев еще раскрыть глаз, машинально забормотал:

— Подайте ради Христа!

При этом звуке все нищие вдруг проснулись и вскочили на ноги.

— Подайте ради Христа!

— Подайте ради Христа!

Толпа оборванцев стала преследовать путницу, прося милостыни и протягивая руки. Один из нищих хромал на одну ногу и шел маленькими прыжками, словно раненая обезьяна. Другой волочился, сидя на земле и отталкиваясь обеими руками, как рак — клешнями, нижняя часть его туловища омертвела. У третьего был большой фиолетовый морщинистый зоб, который при каждом шаге колыхался, как подгрудок. У четвертого была искривленная рука, похожая на толстый сук.

— Подайте ради Христа!

Одни говорили в нос и хрипели, у других были высокие, женские голоса, как у кастратов. Они твердили все одни и те же слова, одним и тем же назойливым тоном.

— Подайте ради Христа!

Донна Лаура, преследуемая этой ужасной ватагой бродяг, чувствовала инстинктивное желание спастись бегством. Слепой ужас овладел ею. Она, быть может, начала бы кричать, если бы голос не замер в горле. Нищие подошли к ней вплотную и начали трогать ее протянутыми руками. Все требовали милостыни, все.

Старая баронесса пошарила в карманах, достала несколько монет и рассыпала их за своей спиной. Голодные нищие остановились, жадно накинулись на деньги, начали драться, валить друг друга на землю, угощая более слабых пинками и кулаками. Они озверели.

Трое остались с пустыми руками, недовольные, они снова побежали за баронессой.

— Мы ничего не получили! Мы ничего не получили!

Донна Лаура, приведенная в отчаяние этими преследованиями, не оборачиваясь, бросила еще несколько монет. Между калекой и зобастым завязалась драка. Обоим достались все брошенные деньги, а бедняга идиот-эпилептик, которого все притесняли и высмеивали, не получил ничего, он начал тихо плакать, облизывая слезы и слизь, которая текла из носа, и причитал:

— Ау, ау, ау-у-у!

III

Наконец, донна Лаура добралась до избы, окруженной тополями. Она изнемогала, в глазах у нее потемнело, в висках стучало, язык горел, ноги подкашивались. Калитка была открыта, и она вошла.

Круглая площадка, обсаженная высокими тополями, представляла собой гумно. Два дерева служили подпорками стога соломы, из которого высовывались густолиственные ветви. На площадке росла трава, на которой мирно паслись две буланые коровы, обмахивая хвостом упитанные бока. Между ногами каждой свешивалось разбухшее от молока вымя цвета сочных фруктов. На земле было разбросано множество земледельческих орудий. На деревьях звенели стрекозы. Несколько собачонок возились на гумне, то лая на коров, то гоняясь за курами.

— Сударыня, кого вы ищете, спросил какой-то старик, выйдя из избы. — Не нужно ли вам переправиться на тот берег?

Старик был лысый, с бритым подбородком, все туловище его изгибалось вперед, едва держась на искривленных ногах. Все члены его носили отпечаток черной работы, от пахоты левое плечо было выше правого и грудь искривлена, от косьбы колени раздвинулись, от чистки деревьев и от различных долголетних терпеливых земледельческих трудов вся фигура его перегнулась пополам. Задав последний вопрос, он указал на реку.

— Да, да, — ответила донна Лаура, не зная, что сказать, что делать, и чувствуя, что ее покидают силы.

— Ну, так идем туда. Вот Лука возвращается, — прибавил старик, поворачиваясь к реке, по которой плыл подталкиваемый шестом паром, нагруженный мелким скотом.

Он проводил баронессу через возделанный огород к виноградному навесу, где ждали другие пассажиры. Он шел впереди нее, показывал ей овощи и говорил о будущем урожае по привычке земледельцев, состарившихся среди продуктов кормилицы-земли.

Вдруг он обернулся, так как госпожа молчала и, казалось, не слышала его слов, и увидел на ее глазах слезы.

— Вы плачете, сударыня? — спросил он тем же спокойным голосом, каким говорил об овощах. — Вы больны, что ли?

— Нет, нет, ничего… — бормотала донна Лаура, чувствуя, что умирает от усталости.

Старик ничего больше не сказал. Жизнь так изнурила его, что чужие страдания его не трогали. Сколько всевозможного люда, переправляющегося через реку, видел он за все дни своей жизни?!

— Садитесь, — сказал он, когда они подошли к навесу.

Трое парней с узелками ждали Луку. Они курили длинные трубки и хранили глубокое молчание, всем существом своим предаваясь этому наслаждению. В промежутках они говорили о ничего не значащих вещах, заполняющих узкий кругозор земледельцев.

Немного удивившись, взглянули они на донну Лауру и снова равнодушно предались своему занятию.

— Вот паром, — спокойно проговорил один из них.

— Везет овец из Видены, — добавил другой.

— Штук пятнадцать, — сказал третий.

Они поднялись и положили трубки в карманы.

Донна Лаура находилась в состоянии какого-то оцепенения. Слезы застыли на ее ресницах. Она утратила сознание действительности. Где она была? Что делала?..

Паром слегка ткнулся о берег. Овцы, испугавшись воды, жались друг к другу и блеяли. Пастух, перевозчик и его сын помогли им сойти на землю. Овцы, очутившись на берегу, бросились было врассыпную, но потом остановились, сбились в кучу и снова начали блеять. Несколько ягнят скакало на своих длинных кривых ногах, ища материнских сосцов.

Сделав все, что нужно, Лука Марино привязал паром. Затем сошел на берег и быстро зашагал по направлению к огороду. Это был высокий сорокалетний худощавый мужчина с красным лицом и плешивыми висками. У него были неопределенного цвета усы, и густая щетина выступала на подбородке и щеках, глаза были немного мутные, без всякого выражения интеллигентности, с кровавыми жилками, как у пьяниц. Из открытого ворота рубахи видна была волосатая грудь, грязная шляпа прикрывала голову.

— Уф! — вдруг воскликнул он, остановившись у навеса и вытирая пальцами вспотевший лоб.

Он прошел мимо пассажиров, даже не взглянув на них. Все его движения были неуклюжи и почти грубы. Руки, огромные, со вздутыми жилами, руки, привыкшие к веслу, казалось, были ему помехой. Они свешивались по бокам, покачиваясь во время ходьбы.

— Уф! Выпить бы!..

Донна Лаура сидела, как пригвожденная, не говоря ни слова, ничего не сознавая, ничего больше не желая.

Так вот кто ее сын? Вот кто ее сын!

Беременная женщина со старческой фигурой, обезображенной трудом и деторождением, принесла жаждущему мужу стакан вина. Тот одним духом выпил его. Потом вытер рукой губы и щелкнул языком.

— Идем, — сказал он резко, словно неохотно берясь за работу.

Вместе со старшим сыном, толстым пятнадцатилетним парнишкой, он приготовил паром: положил между краем его и берегом две доски, чтобы пассажирам удобнее было спуститься с берега.

— Почему вы не садитесь, сударыня? — спросил старик, видя, что донна Лаура не поднимается и ничего не говорит.

Донна Лаура машинально встала и последовала за стариком, который помог ей взойти на паром. Зачем она сделала это? Для чего ей переправляться на тот берег? Она не думала об этом, не рассуждала. Ее пораженный рассудок словно застыл на одном месте. «Так вот ее сын!» Она почувствовала, что в ней постепенно что-то гаснет, что-то исчезает и в душе образуется страшная бездна, больше ничего она не в состоянии была уловить в своем сознании. Видела, слышала, как во сне.

Когда старший сын Луки подошел к ней и потребовал платы за перевозку, прежде чем паром отчалит от берега, она не поняла, в чем дело. Мальчик звякнул монетами, полученными от одного из пассажиров, и громко повторил свое требование, думая, что госпожа оглохла от старости.

Увидя, что другие пассажиры достают из кармана деньги и платят, она опомнилась и сделала то же самое. Но заплатила она больше, чем следовало.

Мальчик дал ей понять, что у него не будет сдачи, но она не поняла его.

Тогда он, лукаво ухмыляясь, взял все деньги. Присутствующие улыбнулись той хитрой усмешкой, которая обыкновенно бывает у крестьян, присутствующих при мелком обмане.

— Едем? — сказал один из пассажиров.

Лука, до сих пор возившийся с якорем, оттолкнул паром, который плавно двинулся вперед. Берег, казалось, убегал вместе с камышом и тополями, извиваясь, как серп. Солнце ярко освещало всю реку, чуть-чуть склоняясь к западу, подернутому фиолетовой дымкой. На берегу еще можно было различить фигуры жестикулировавшей группы людей, то были нищие, издевавшиеся над идиотом. Порой ветер доносил обрывки слов и смех, похожий на шум волн.

Гребцы, обнаженные до пояса, изо всех сил налегли на весла, чтобы преодолеть силу течения. Донна Лаура видела почерневшую спину Луки, на которой резко обозначались ребра, пот лил с него ручьями. Слегка расширившиеся, неподвижные, мутные глаза ее уставились в одну точку.

— Приехали, — сказал один из пассажиров, вынимая из-под скамьи свои вещи.

Лука вытащил якорь и бросил его у самого берега.

Паром снова поплыл по течению, насколько позволяла веревка, потом дрогнул и остановился. Пассажиры соскочили на землю, спокойно помогли старой баронессе сойти на берег и пошли своей дорогой.

Все пространство по эту сторону реки было усажено виноградом. На виноградных кустах зеленели маленькие гроздья.

Несколько деревьев там и сям поднимались над ровной поляной.

Донна Лаура осталась одна-одинешенька на этом лишенном тени берегу, не ощущая ничего, кроме непрерывного биения артерий и зловещего глухого шума в ушах. Почва ускользала у нее из-под ног, и ей казалось, что ноги ее вязнут в тине или песке. Все предметы вокруг нее как будто кружились и рассыпались, и все они, не исключая ее самой, казались туманными, отдаленными, давно забытыми и погибшими навеки. Безумие уже охватывало ее мозг. Вдруг перед ее глазами промелькнули какие-то люди, дома, другая местность, другое небо… Натолкнулась на дерево и упала на камень, поднялась. Ее дряхлое, ослабевшее тело как-то жалко и вместе с тем смешно пошатывалось. Седые волосы, опаляемые солнцем, блестели ярче всех прочих окружающих ее предметов.

В это время нищие на другом берегу потехи ради уговорили идиота броситься в реку и доплыть до госпожи за милостыней. Они столкнули его в воду, предварительно сняв с него отрепья. И идиот поплыл, как собака, под градом камней, мешавших ему вернуться обратно. А эти люди-звери свистели и выли, наслаждаясь своей жестокостью. Когда течение унесло идиота, они стали бегать по берегу и неистово кричать:

— Тонет! Тонет!

Выбившийся из сил идиот все-таки доплыл до мелкого места у противоположного берега. Потом, как был, без одежды, так как вместе с разумом у него отсутствовало чувство стыдливости, направился к баронессе с протянутой по обыкновению рукой.

Безумная уже заметила его, с жестом ужаса, испустив пронзительный крик, она пустилась бежать к реке. Сознавала ли она, что делает? Не хотела ли умереть? О чем думала в этот момент?..

Добежав до края берега, она упала в воду. Вода забурлила и сомкнулась над ее головой. Над местом падения появились один за другим круги, они расширялись, переходили в маленькие волны и исчезали.

Нищие с противоположного берега стали звать хозяина удаляющегося парома.

— О-о, Лука-а-а! О-о, Лука Марино-о-о!

Они побежали к дому Луки и сообщили о случившемся. Тогда Лука направил лодку к тому месту, которое указали ему нищие, подозвав на подмогу Мартина, который спокойно плыл по течению.

— Там, внизу, какая-то женщина утонула, — сказал Лука.

Он не счел нужным подробно рассказать, в чем дело, и вообще говорить об этой женщине, так как не любил болтать попусту.

Два перевозчика, приблизившись друг к другу, тихо поплыли дальше.

— Пробовал ли ты молодое вино в Киакиу? Вот так вино, скажу я тебе!.. — сказал Мартин.

И сделал жест, обозначавший, что напиток был выдающегося качества.

— Нет еще, — ответил Лука.

— Не попробуешь ли малую толику? — спросил Мартин.

— О, да! — ответил Лука.

— Немного позже: нас ждет там Ианнанджело.

— Хорошо.

Они доплыли до места происшествия. Идиот, который мог бы лучше других указать это место, убежал в кусты виноградников и упал там в припадке эпилепсии. На противоположном берегу стали собираться зеваки.

— Останови свою лодку и прыгай в мою, — сказал Лука товарищу. — Один пусть гребет, а другой ищет.

Мартин так и сделал. Он кружил лодку на пространстве двадцати метров, а Лука шарил длинным шестом по дну реки. Всякий раз, натыкаясь на какое-нибудь препятствие, Лука бормотал:

— Вот.

Но все время ошибался. Наконец, после долгих поисков Лука сказал:

— На этот раз есть.

Наклонившись над бортом и согнув ноги от напряжения, он медленно поднял тело концом шеста. Мускулы его рук дрожали.

— Помочь тебе? — спросил Мартин, бросая весло.

— Не стоит, — ответил Лука.

Примечания

1

Очерк составлен преимущественно по исследованиям Ш. Ириарта (Charles Uriarte, Rimini Un Condottière au XV siècle, Paris 1882, и Charles Uriarte, Françoise da Rimini, Paris 1883), где сделан свод всех документальных свидетельств о роде Малатеста, и по данным, собранным в замечательном труде И. Скартаццини (G. Scartazzini, Enciclopedia Dantesca, Milano 1896–1899), где приведены в подлиннике старинные комментарии к «Божественной комедии». Впрочем, пользовались мы и некоторыми другими пособиями.

2

Данте. Ад. V.

3

Перевод с итальянского выполнен размерами подлинника.

4

Moti — слово, которое на языке племени Галла означает «начальник».

Content

Габриэле Д'Аннунцио
Собрание сочинений в 6 томах
Том 3
Франческа да Римини
Слава
Дочь Иорио
Факел под мерой
Сильнее любви
Корабль
Новеллы

Герои д’Аннунцио в истории

ФРАНЧЕСКА ДА РИМИНИ Пьеса Перевод В. Брюсова и В. Иванова

СЛАВА Пьеса Перевод Ю. Балтрушайтиса

ДОЧЬ ИОРИО Пьеса Перевод А. Воротникова

ФАКЕЛ ПОД МЕРОЙ Пьеса Перевод Н. Бронштейна

СИЛЬНЕЕ ЛЮБВИ Пьеса Перевод А. Владимировой

КОРАБЛЬ Пьеса Перевод Н. Бронштейна

НОВЕЛЛЫ Перевод Н. Бронштейна

Накануне похорон

Смерть герцога д’Офена

Перевозчик

Примечания