Эрих Людендорф

Мои воспоминания о войне. Первая мировая война в записках германского полководца. 1914–1918

Я посвящаю эту книгу героям, павшим с верою в величие Термании

Предисловие

На протяжении всех четырех лет войны я не вел дневника, не делал никаких записей. Для этого не было времени. Теперь, будучи на покое, я наверстываю упущенное и пишу свои воспоминания о войне, полагаясь главным образом на память. Волею судьбы мне пришлось занимать различные высокие должности. Вместе с генерал-фельдмаршалом фон Гинденбургом, другими государственными мужами мне довелось руководить защитой нашего отечества.

В своих воспоминаниях я намереваюсь рассказать о подвигах немецкого народа и его вооруженных сил, с которыми навечно связано и мое имя. В книге описываются мои собственные переживания, вызванные этой невиданной по своему размаху битвой народов.

Немцы еще не имели времени для глубокого осмысления прошлого: велико бремя выпавших на их долю испытаний. И тем не менее они могут по праву гордиться своими героическими свершениями на фронте и в тылу. Однако следует все же, не теряя понапрасну времени, поскорее извлечь полезные уроки из тех событий, которые привели к поражению Германии; история не щадит народы и цивилизации, охваченные смутой и внутренними раздорами.

Людендорф

Мои мысли и действия

Прекрасно спланированная и великолепно проведенная операция по захвату бельгийской крепости Льеж[1] положила начало серии громких побед германского оружия.

Наступления на Восточном фронте, осуществленные в 1914–1915 гг. и летом 1916 г., и реализацию высочайших требований, предъявлявшихся к командному составу и солдатским массам, можно по праву считать самыми выдающимися свершениями за всю историю войн. Ведь силы русских намного превосходили противостоявшие им германские и австро-венгерские войска.

Война, которую мне и генерал-фельдмаршалу фон Гинденбургу выпало вести с 29 августа 1916 г., т. е. со дня нашего вступления в главное командование сухопутными войсками, по праву принадлежит к тяжелейшим в мировой истории. Ничего более грандиозного и потрясающего воображение человечество еще не знало. Германия со своими слабыми союзниками изо всех сил старалась выстоять против остального мира. Необходимо было принимать важные по своим последствиям решения.

Обе стороны сражались на суше и на море так же доблестно, как и прежде, но уже имели в своем распоряжении значительно более мощные огневые средства. И никогда раньше народные массы в тылу не поддерживали свои вооруженные силы с такой готовностью и единодушием. Пожалуй, только французы продемонстрировали нечто подобное во время Франко-прусской войны 1870–1871 гг.

В последней войне невозможно было провести разграничительную линию между вооруженными силами и народом в тылу, отделить их друг от друга. Эта война стала воистину всенародной для обеих сторон: сплоченными рядами схватились между собой могущественные державы земного шара. А потому нужно было не только победить врага на поле боя, но и подорвать жизненную силу, сломить дух целого народа, парализовать его волю к сопротивлению.

Не трудно и менее рискованно воевать, когда имеешь в своем распоряжении достаточно войск, хорошо вооруженных и оснащенных всем необходимым. Однако в первые три года войны ни мне, ни генерал-фельдмаршалу фон Гинденбургу не выпало подобного облегчения. Мы были вынуждены действовать, исходя из наличных сил, и, выполняя свой солдатский долг, принимать решения, которые, по нашему мнению, были необходимы для достижения победы. И, надо сказать, нам постоянно сопутствовал успех.

Когда мы в марте 1918 г. при благоприятном для Германии соотношении сил перешли в наступление, то смогли одержать ряд крупных побед, однако для окончательного завершения военного конфликта в нашу пользу их оказалось недостаточно. В итоге порыв постепенно угас, а боевая мощь противника заметно возросла.

Эта мировая и всенародная война потребовала от Германии величайших жертв. Каждый отдельный гражданин должен был отдать все на алтарь победы. Нам пришлось бороться до последней капли крови, трудиться до седьмого пота и при этом сохранять бодрость духа и не терять веры в благополучный исход войны, несмотря на трудности и лишения, невзирая на настойчивую вражескую пропаганду, внешне, быть может, и не очень приметную, но обладающую огромной разрушительной способностью.

Только мощные сухопутные войска и военно-морской флот могли обеспечить Германии победу в этой войне. С их помощью Германия вела титаническую борьбу с ведущими мировыми державами. Своими корнями, подобно могучим дубам, вооруженные силы произрастают из глубины немецкой нации, питаясь ее соками, получая от своего отечества моральную поддержку, кадры, необходимое вооружение и снаряжение. А потому следовало неустанно крепить боевой дух и поддерживать среди немецкого населения воинственные настроения. Все людские и материальные ресурсы были мобилизованы на удовлетворение нужд войны.

Перед отчизной стояли сложнейшие задачи. Она являлась тем источником, из которого германские сухопутные войска и военно-морской флот постоянно заимствовали новую энергию и который поэтому требовалось держать в первозданной чистоте и неизменной готовности. Народ и его армия должны быть едины и неотделимы друг от друга. Боеспособность воинских частей на фронте напрямую зависела от боевого настроя немцев в тылу. Их работа и жизнь, как никогда прежде, были подчинены требованиям войны. И необходимые для этого условия создавали и поддерживали члены германского правительства во главе с полномочным рейхсканцлером.

А это ставило перед руководством войсками еще одну очень важную задачу – принять меры по подрыву устойчивости тылов противника. Разве Германия не имела права использовать это мощное оружие ведения войны, воздействие которого она ежедневно испытывала на себе? Разве не следовало также влиять на душевное состояние гражданского населения в стане врага, как это удавалось ему – и не без успеха – делать у нас? Правда, Германии не хватало одного весьма мощного пропагандистского оружия: она не могла использовать против государств Антанты такое действенное средство, как продовольственная блокада.

Для благополучного окончания этой войны германскому правительству предстояло решить ряд сложнейших задач, и главной из них была – собрать достаточно людских и материальных ресурсов, нужных кайзеру для победы в сражениях и подрыва морали народов противостоявших нам вражеских стран. Подобная деятельность кабинета министров решающим образом влияла на ход боевых действий, она требовала от правительства, депутатов рейхстага, от немецкой нации концентрации всех помыслов на идее войны. Иначе и быть не могло: войска черпали свои силы в народе и реализовывали их на поле битвы.

Поступая энергично и решительно, уделяя повышенное внимание нуждам войны, германское правительство тем самым способствовало скорейшему достижению ультимативной цели – установлению мира и спокойствия.

Эти мысли и соображения генерал-фельдмаршал и я высказали рейхсканцлеру при нашем назначении в главное командование сухопутных войск (ОКХ). Мы выразили готовность к плодотворному сотрудничеству во имя окончательной победы и были полны самых радужных надежд, несмотря на чрезвычайно серьезную ситуацию.

Правительство приветствовало наше вступление на ответственные должности в ОКХ. Мы со своей стороны отнеслись к кабинету министров с полным доверием и откровенностью. Вскоре, однако, между нами возникли серьезные трения, обусловленные различиями во взглядах и оценках. Эти разногласия обернулись для нас глубоким разочарованием и тяжелым психологическим бременем.

В Берлине не воспринимали наше понимание потребностей фронта, центру не хватало политической воли всецело подчинить жизнь немецкой нации единственной цели: войне до победного конца. Вместо того чтобы мобилизовать все наличные силы на нужды войны и добиваться мира на полях сражений, в Берлине избрали другой путь: все громче раздавались призывы к примирению и взаимопониманию. Почему-то предполагалось, что народы государств Антанты с готовностью прислушаются к примирительной риторике и вынудят свои национальные правительства заключить мир между воюющими сторонами. Между тем приверженцы подобной примирительной политики имели слишком слабое представление об умонастроении большинства населения и членов правительства в стане врага, зараженных националистическими идеями и упорно стремящихся во что бы то ни стало одержать верх. Прошлый опыт так ничему и не научил берлинское руководство, ощущались лишь некая собственная беспомощность перед идеологическим давлением противника, утрата веры в победу и ослабление воли к сопротивлению. В данном случае над борьбой во имя победы возобладало желание поскорее заключить мир.

Не имея твердого руководства, рейхстаг, правительство и весь народ скатывались по наклонной, приближаясь к пропасти. Важнейшие вопросы ведения войны отодвигались в сторону или просто игнорировались. Их полностью вытесняли проблемы внутренней политики, соображения чисто эгоистического свойства, а это в конце концов обернулось для Германии большой бедой.

Быть может, революции, потрясающие сейчас Европу, и в самом деле приведут к установлению нового миропорядка, и народы научатся жить по законам справедливости и мирного сосуществования, но пока этого нигде не случилось.

Главное командование сухопутных войск всегда придерживалось мнения, что мы лишь тогда сможем сложить оружие и думать о всеобщем взаимопонимании, когда само человечество в корне изменится, иначе нас, немцев, ожидает крах. Пальмовая ветвь мира не в состоянии защитить от меча. До тех пор пока люди – и в первую очередь наши противники – остаются такими, какими они были до сих пор, мы обязаны не выпускать из рук оружия и постоянно его совершенствовать. Поэтому мы в ОКХ считали своим долгом требовать от правительства осуществления мероприятий, необходимых, с нашей сточки зрения, для успешного продолжения войны.

Со своими проблемами мы обращались в правительственные ведомства и учреждения. Как известно, постоянно меняющаяся обстановка на фронте требует в каждый данный момент быстрых решений, однако в Берлине продолжали работать по привычной схеме мирного времени, и ответы на подчас чрезвычайно важные вопросы мы получали нередко только по прошествии недель. И мы очень сожалели, когда из-за длительной волокиты деловая переписка приобретала характер взаимных упреков. Но у нас буквально земля горела под ногами, и быстрые решения часто помогали избегать крупных потерь.

С великим трудом государственные чиновники привыкали к тому, что с началом войны ОКХ в равной степени делило с рейхсканцлером ответственность за судьбу страны, порой даже просто вынуждено было действовать самостоятельно, на свой страх и риск, когда правительственные органы в Берлине, проявляя нерешительность, уклонялись от выполнения служебных обязанностей.

К сожалению, ОКХ приходилось иногда вторгаться в сферу компетенций других государственных структур: осуществлять контроль над прессой, вводить цензуру, вести работу по пресечению шпионской и диверсионно-подрывной деятельности противника, выявлять внутренние силы, нацеленные на свержение существующего в стране общественного строя. Руководящая роль принадлежала непосредственно Генеральному штабу, а исполнителями его соответствующих распоряжений нередко являлись местные органы власти. На этой почве возникали всевозможные трения, которых можно было бы избежать, твердо следуя внутри страны предписанным курсом при полной поддержке Генерального штаба.

Как первому генерал-квартирмейстеру, мне нередко выпадало лично излагать претензии и требования Генерального штаба германскому правительству; при этом я не особенно обращал внимание на политические пристрастия отдельных государственных деятелей и партий. И те партии, которые больше заботились о примирении, а не об укреплении в народе решимости довести войну до победного конца, неизменно отклоняли наши требования. В конце концов правительство и партии большинства единым фронтом выступили против меня, моей солдатской настойчивости и привычки оценивать ситуацию с чисто военной точки зрения.

Значительно больше сторонников у меня было в партиях, подобно мне исключавших возможность мирного урегулирования разногласий с врагом и выступавших поэтому за ведение войны с высочайшей энергией. Я никогда не обращался к ним за помощью, но постоянно ощущал их доверие ко мне. По этой причине мои внутренние противники навесили на меня ярлык «реакционера», хотя все мои помыслы были сосредоточены только на военных операциях. Если бы мои идеи пришлись по вкусу демократическим партиям и они бы меня поддержали, то в таком случае в глазах правых я, возможно, выглядел бы уже «демократом».

Но я не «реакционер» и не «демократ», я выступаю лишь за благополучие, процветание и могущество немецкой нации, за законность и порядок. Только на таком фундаменте может зиждиться будущее моей отчизны. Во время войны все делалось для победы и сохранения военного и экономического потенциала на послевоенный период.

Бездействие имперского правительства привело к тому, что усилиями моих идейных противников и чересчур рьяных сторонников я оказался втянутым в межпартийные дрязги. Что бы я ни делал и ни предлагал, все выставлялось в искаженном виде, выхваченным из контекста, в отрыве от сопутствующих обстоятельств. Распространялись неточные и даже ни на чем не основанные, лживые утверждения. Будучи сам по-солдатски прямолинейным, бесхитростным человеком, я вначале старался не обращать на эти козни внимания; в сравнении с делом, которому я служил, они казались мне довольно мелкими, незначительными. Позднее я всякий раз с глубоким сожалением воспринимал подобные явления, но был не в состоянии что-либо изменить. Я неоднократно обращался к представителям прессы с просьбой: не заниматься так много моей особой. Перегруженный повседневными заботами, я не мог отвечать на все сыпавшиеся на мою голову обвинения и упреки. Не было у меня и трибуны, с которой можно было бы высказать собственное мнение; кроме того, я считал, что немецкий народ достаточно разумен и сам сможет определить, кто же прав. Правительству же пришлось как нельзя кстати иметь под рукой козла отпущения. Вместо того чтобы вступиться за меня, оно позволило подстрекателям беспрепятственно действовать, представило меня чем-то вроде диктатора и тем самым усилило враждебное отношение ко мне в обществе.

Очень часто вину за беды и невзгоды, выпадавшие на долю немецкого народа, целиком возлагали на меня. Так, меня посчитали ответственным за ошибки и просчеты со снабжением населения продовольствием, хотя я к этой проблеме не имел абсолютно никакого отношения. Точно так же обстояло дело и с законом о свободе собраний, лежащим вне сферы моих компетенций. Когда зимой 1916/17 г. в стране возникла острая нехватка угля и перебои с подачей транспортных средств, виноватым вновь назвали меня, хотя для облегчения положения я даже распорядился откомандировать с фронта на угледобывающие предприятия всех горных инженеров. Никто и не подумал поблагодарить меня за это или хотя бы упомянуть в печати.

В условиях давившей на меня огромной ответственности я искренне желал скорейшего прекращения враждебности и довольно часто высказывался в этом смысле. Однако нам был нужен мир, обеспечивавший Германии свободное процветание, иначе бы все наши жертвы оказались напрасными. На мой взгляд, единственной предпосылкой для заключения мира могла служить откровенная готовность противника к мирным переговорам. Односторонние заявления о нашем стремлении к прекращению войны я считал весьма опасными.

Я прекрасно сознавал, что до подлинного мира было еще очень далеко, сколько бы мы о нем ни говорили и как бы горячо ни желали. Пацифистская идея примирения использовалась многими в качестве оружия против нас, причем среди этого контингента было немало таких, кто действовал, искренне веря в свою правоту. Но думала ли противная сторона точно так же, как наши пацифисты? А если нет, то понимали ли эти люди, что, неоднократно во всеуслышание заявляя о нашей готовности в любой момент заключить мир, они причиняли Германии громадный ущерб, подрывая боевой дух нашего народа, ослабляя его сопротивляемость врагу? Наши пацифисты лишь усилили среди немцев страстное желание мира, не сделав противника уступчивее, и тем самым затруднили достижение подлинного мира на приемлемых для нас условиях. Государства Антанты своевременно распознали складывавшуюся в Германии ситуацию и извлекли из нее выгоду, а ОКХ не смогло использовать имеющиеся в его распоряжении средства, чтобы сделать врага более покладистым. Несмотря на присущий им идеализм, именно эти люди повинны в постигшем Германию несчастье!

В действиях наших противников я не усматривал ни малейших признаков, указывавших на их стремление к миру. Всякие рассуждения на этот счет, в печати или в устных беседах, не соответствовали истинному положению вещей. Германское правительство ни разу не продемонстрировало главному командованию реально существовавшую возможность заключения мира.

Разумеется, такой мир, какой мы теперь получили, Германия могла иметь в любой момент. Но какой рейхсканцлер, какой государственный деятель или просто реально думающий немец, заботящийся о благе нации, согласился бы на это? Не только военные, но и большинство немецкого населения отклонило бы подобный мир, пока чувствовало себя достаточно сильным, чтобы продолжать борьбу. Уверенность в собственных силах и способностях должна была бы придать государственным мужам решимости и помочь войскам добыть победу и избавить отчизну от горечи поражения со всеми сопутствующими несчастьями. Враг не оставлял нам выбора, наши желания ничего не значили. Только после военного поражения противника дипломаты могли вести речь о примирении.

Четыре года я и генерал-фельдмаршал фон Гинденбург работали вместе в гармоничном единстве. С глубоким удовлетворением констатировал я, что он стал для немецкого народа олицетворением справедливого воина и предвестника победы.

Генерал-фельдмаршал милостиво позволил мне разделить с ним его славу. Он выразил это особенно проникновенными словами 2 октября 1917 г. во время торжеств по случаю его семидесятилетия.

Роль полководца сопряжена с колоссальной ответственностью как перед всем миром, так – что еще тяжелее – перед своим войском и собственным отечеством. В качестве первого генерал-квартирмейстера я полностью разделял данную ответственность. В любое время я готов отчитаться за свои действия.

Совпадение наших взглядов по вопросам стратегии и тактики стало прочной основой для плодотворного и доверительного сотрудничества. Обычно, после всестороннего обсуждения проблемы с подчиненными сотрудниками, я коротко и четко докладывал генерал-фельдмаршалу суть замысла и порядок проведения очередной военной операции, сопровождая доклад конкретными предложениями по существу.

С особым удовлетворением отмечаю, что генерал-фельдмаршал всегда – начиная с Танненберга и вплоть до моего ухода с военной службы в октябре 1918 г. – соглашался с моими выводами и безоговорочно подписывал составляемые мною проекты приказов.

У нас была также одинаковая точка зрения на эту войну и обусловленные ее характером требования. Не расходились и наши мнения относительно условий мирного урегулирования вооруженного конфликта. Как и я, генерал-фельдмаршал стремился обезопасить немецкий народ от новых нападений в будущем и последовательно боролся за достижение этой цели. И славные дела генерал-фельдмаршала фон Гинденбурга глубоко проникли в сердца подавляющего большинства немцев. Я испытывал к нему глубокое уважение, верно служил ему, ценил его острый ум, беззаветную преданность кайзеру и чувство долга перед родиной.

Целью моей жизни была работа во имя благополучия отчизны, кайзера и вооруженных сил. Целых четыре года я жил только войной. Пока я командовал войсками на Восточном фронте, мой распорядок дня определялся складывавшейся военной обстановкой. Обычно с 6 или 7 часов утра и до позднего вечера я находился в своем рабочем кабинете.

В спокойные дни, будучи первым генерал-квартирмейстером, я приходил на службу в 8 часов утра. Примерно через час появлялся генерал-фельдмаршал, и мы коротко обсуждали положение на фронтах, наши ближайшие планы и текущие вопросы. В 12.00 мы докладывали его величеству кайзеру. Точно в 13.00 – обед, продолжавшийся полчаса или три четверти часа; в 15.30 я снова был в своем кабинете, в 20.00 – ужин, затем полуторачасовой отдых и вновь работа до 12 или часу ночи.

Этот распорядок нарушался лишь в редких случаях. Во время коротких отпусков (три-четыре дня) мне также приходилось заниматься служебными делами. Со всеми важными участками фронта и командующими войсками союзников поддерживалась телефонная и телеграфная связь. Сообщения из армий поступали регулярно утром и вечером, о всех необычайных происшествиях меня информировали немедленно. Постоянное и непосредственное ощущение бушевавших на широком пространстве ожесточенных сражений давило тяжелым грузом на нервную систему, но ОКХ должно было в любой момент иметь четкое и ясное представление о положении дел на всем протяжении гигантского фронта. Слишком часто из-за отсутствия нужных резервов приходилось спешно принимать важные по своим последствиям решения.

На первом плане всегда были вопросы руководства войсками, обеспечения армии всем необходимым и увеличение военно-производственного потенциала страны.

При моей рабочей загруженности и огромной ответственности мне нужны были в качестве помощников люди самостоятельно думающие и откровенно высказывающие свое мнение, что они и делали порой в довольно резкой форме. Наша совместная работа зиждилась на полном взаимном доверии. Мои ближайшие сотрудники были верными и преданными офицерами, преисполненными высочайшего чувства долга. Разумеется, последнее слово всегда оставалось за мной и решение принимал я лично в силу данных мне полномочий. Война часто требовала быстрых действий. Однако в моих решениях отсутствовал всякий произвол, и если мне когда-либо приходилось поступать вопреки предложениям моих подчиненных, то в этом не было ничего для них обидного. Когда возникали разногласия по тем или иным вопросам, я обычно старался по достоинству оценить различные мнения. Меня радует уважение и слава, которыми заслуженно пользовались мои сотрудники.

Наши взаимоотношения складывались вполне гармонично. Особенно дружественная атмосфера царила во время совместного приема пищи. Генерал-фельдмаршал фон Гинденбург любил живые и интересные беседы, и я в них охотно участвовал, затрагивая иногда и проблемы делового характера; в принципе же обсуждать конкретные оперативные планы за общим столом было не принято.

Часто в столовой или в рабочем кабинете к нам присоединялись командированные офицеры, представлявшие различные рода войск и воинские соединения, иной раз и непосредственно пережившие критические ситуации. От них мы получали сведения о положении в войсках более достоверные, чем из официальных сводок. Я старался поддерживать с фронтовыми частями тесную связь, черпая из этого источника множество ценных практических предложений, которые всегда тщательно изучал и анализировал. Встречами с настоящими вояками, побывавшими в огне сражений, я особенно дорожил.

Довольно часто у нас бывали высокопоставленные члены федерального и земельных правительств. Рейхсканцлер фон Бетман-Гольвег посетил нас дважды: осенью 1914 г. в Польше и в феврале 1915 г. в Лётцене. Приезжали к нам и парламентарии. У меня сложилось впечатление, что, независимо от партийной принадлежности, все они охотно бывали у нас. За одним столом с нами иногда сидели представители крупной промышленности, торговли, профессиональных союзов рабочих и служащих.

Приходилось нам принимать также военных атташе и офицерские делегации нейтральных государств, германских и иностранных корреспондентов, членов научных сообществ и творческой интеллигенции, представителей известных княжеских династий Западной и Восточной Пруссии.

С особым удовольствием встречали мы его величество кайзера и, непринужденно беседуя с ним, всегда чувствовали, что ему приятно бывать у нас. Вообще, я обычно приветствовал появление гостей и сажал их за общий стол; это давало возможность обсуждать насущные вопросы как бы между делом и оставляло мне больше времени для моих чисто военных проблем.

Командующие армиями и группами армий хорошо понимали всю сложность выпавших на нашу долю задач и в силу своих возможностей старались помогать нам. Мы же, со своей стороны, поддерживали с ними тесный контакт и, прежде чем принимать решение, обменивались с ними мнениями относительно наших планов и замыслов. Главному командованию приходилось также заботиться о выработке единых подходов к решению многих проблем, касающихся различных сторон армейской жизни. Это было особенно необходимо, учитывая частые перемещения воинских частей. С некоторыми неизбежными ограничениями командиры боевых подразделений пользовались в пределах своих компетенций полной самостоятельностью.

Я придавал большое значение устным беседам и личным впечатлениям, а потому часто и охотно выезжал на фронт в специальном железнодорожном вагоне, оборудованном под рабочее помещение и оснащенном телеграфным оборудованием. Работа не прекращалась и в пути следования. На заранее намеченных станциях мы получали обычные ежедневные сводки и при необходимости включалась телеграфная связь. Со штабными работниками у меня повсюду наладились вполне нормальные деловые отношения, проникнутые взаимным доверием.

С большим удовольствием я вспоминаю мои посещения штаб-квартиры кронпринца Германского. Хорошо разбираясь в военных делах, он задавал четкие и ясные вопросы по существу. Кронпринц любил солдат и проявлял трогательную заботу о них, был противником войны и искренне желал мира. И это сущая правда, что бы ни говорили его недруги. Он всегда очень сожалел о том, что недостаточно подготовлен для своей будущей роли кайзера, и изо всех сил стремился восполнить пробелы в знаниях. По его словам, высказанным в беседе со мной, его положение значительно хуже, чем любого квалифицированного рабочего. Свои мысли на этот счет он изложил в памятной записке, которую передал своему отцу – кайзеру, а также рейхсканцлеру Германии. Внешность его обманывала: он был лучше, чем казался.

Во время моего пребывания на фронте командиры отдельных подразделений подробно знакомили меня с обстановкой, будучи откровенными в своих суждениях, как и мои сотрудники в главном штабе. Они хорошо знали мое желание услышать их личное мнение и получить ясную картину происходящего. За докладом обычно следовало всестороннее обсуждение положений доклада с участием командующих крупными армейскими соединениями, попутно рассматривались и другие интересующие меня проблемы.

Мои контакты с фронтом не ограничивались лишь еженедельными поездками. Каждое утро я связывался по телефону с командующими армиями, и они сообщали мне о своих заботах и намерениях. Часто они обращались ко мне с разнообразными просьбами, хорошо зная, что, если возможно, я непременно помогу. Бывали случаи, когда мне приходилось их успокаивать и подбадривать, после чего они выполняли свои нелегкие обязанности с еще большим энтузиазмом.

Телефонные разговоры с командующими на местах помогали мне правильно ориентироваться в обстановке. При возникновении настоятельной необходимости таким путем передавались и приказы, которые затем дублировались в письменном виде. О моих разговорах по телефону с командирами любого уровня обязательно информировалось соответствующее вышестоящее командование. Я со своей стороны никогда не допускал начальственного произвола, да и повода для этого не было.

Куда я не поспевал, обычно посылали кого-нибудь из штабных офицеров с задачей: изложить командованию замыслы главного штаба или же выяснить обстановку на месте.

Персональные изменения старшего командного состава – явление вполне закономерное. Такая необходимость могла возникнуть, когда на какой-либо участок фронта в силу сложившихся обстоятельств вдруг требовался более опытный военачальник или если кому-то из офицеров нужен был отдых или лечение. Обычно кадровые перестановки регулировал руководитель имперского военного кабинета по представлению компетентных инстанций, для Генерального штаба служебный персонал подбирал его начальник. При этом, однако, избежать несправедливых и даже жестоких решений удавалось не всегда.

Льеж

Штурм крепости Льеж – самое яркое воспоминание всей моей военной биографии. Тогда мне пришлось сражаться в первых рядах, как простому солдату, проявляя подлинное мужество.

Начало войны я встретил командиром бригады, дислоцированной в Страсбурге. Перед этим я долгое время подвизался в Генеральном штабе. Наступление августа 1914 г. явилось практическим воплощением идеи генерала графа фон Шлиффена, спланировавшего операцию на тот случай, если Франция нарушит нейтралитет Бельгии или если Бельгия заключит союз с Францией. В этой ситуации предусматривался ввод германских войск на бельгийскую территорию. Иначе постоянная угроза германскому правому флангу из Бельгии сковала бы любые действия Германии против Франции и не позволила бы достичь быстрой победы. А скорость была необходима, чтобы своевременно предотвратить реальную опасность проникновения русских войск в самое сердце Германии. Война на два фронта, на Востоке и Западе, оказалась бы слишком затяжной, и поэтому фон Шлиффен хотел исключить подобное развитие.

Находясь в крайне невыгодной военно-политической ситуации в центре Европы, окруженные со всех сторон враждебными государствами, мы, если не хотели погибнуть, должны были быстрыми темпами вооружаться с учетом превосходящих сил вероятного противника. Нам было известно о стремлении России развязать войну и об увеличении ею численности своей армии. Россия хотела бы существенно ослабить влияние Австро-Венгерской империи и господствовать на Балканах. Во Франции, с другой стороны, возобладали идеи реванша, желание вновь присвоить себе исконные немецкие земли. Многое происходившее в предшествовавший период во Франции, в том числе и восстановление трехгодичной воинской повинности, недвусмысленно свидетельствовало об истинных намерениях французского правительства. С явным неудовольствием взирала Англия на наш бурный экономический подъем, нашу дешевую рабочую силу и необыкновенное усердие немцев. Германия становилась самой мощной державой континентальной Европы. К тому же она располагала прекрасным, неуклонно развивающимся морским флотом. Англичане видели в нем серьезную угрозу своему мировому господству и привычному образу жизни колониальной империи. Британское правительство сосредоточило большую часть своих военных кораблей, до тех пор бороздивших Средиземное море, в проливе Ла-Манш и в Северном море. Речь Ллойд Джорджа, произнесенная 21 июля 1911 г., не оставила никаких сомнений относительно планов Великобритании, которые та обычно чрезвычайно ловко маскировала. Росла уверенность, что война нам скоро все-таки будет навязана и что это будет схватка, какой мир еще не видывал. Крайне опасно было бы недооценивать военную мощь противника, а подобная тенденция наблюдалась в определенных кругах немецкого гражданского населения.

Еще в преддверии войны, осенью 1912 г., когда стали очевидными коварные замыслы будущих противников, я составил план многократного усиления германских вооруженных сил, в полной мере отвечавший желаниям народа и ведущих политических партий, представлявших парламентское большинство. Мне удалось уговорить генерала фон Мольтке передать мой план рейхсканцлеру, который поручил военному министру рассчитать предполагаемые расходы, не касаясь политической стороны дела. Указанные в смете миллиардные суммы вовсе не свидетельствовали об агрессивном характере предлагавшихся мер, они должны были лишь выравнять чересчур явные несоответствия и помочь практически осуществить положения закона о всеобщей воинской повинности: ведь до сих пор тысячи военнообязанных немцев были лишены возможности выполнить свой долг перед родиной. Требовалось также обновить наши оборонительные сооружения и пополнить материальные запасы. На все было получено согласие, вот только мое настойчивое предложение о немедленном создании трех новых армейских корпусов не нашло поддержки. Это упущение дорого обошлось нам позднее. Именно этих корпусов нам не хватило в начале войны, а наспех сформированные осенью 1914 г. соединения страдали серьезными недостатками, обусловленными торопливой импровизацией.

Еще не закончились дебаты вокруг моего плана, когда меня откомандировали в Дюссельдорф и назначили командиром 39-го стрелкового полка. Отсюда меня в апреле 1914 г. перевели в Страсбург.

1 августа 1914 г. была объявлена всеобщая мобилизация. Моя жена сразу же выехала в Берлин: семьи офицеров и государственных служащих должны были, согласно распоряжению, покинуть Страсбург. За четыре года войны моей семье так и не удалось обзавестись собственным домом, встречи с женой были очень редкими и всегда короткими. Загруженный служебными делами, я не мог уделять семье достаточного внимания.

Рано утром 2 августа я выехал в Аахен и вечером уже был на месте. В соответствии с полученным приказом мне предстояло занять должность обер-квартирмейстера 2-й армии, которой командовал генерал фон Бюлов. Но сначала я поступил в распоряжение генерала фон Эммиха; ему была поставлена задача силами нескольких пехотных бригад внезапно захватить бельгийскую пограничную крепость Льеж. Это открывало путь германским войскам в глубь Бельгии. Утром 3 августа я познакомился с генералом фон Эммихом и сразу проникся к нему глубочайшим уважением, сохранив это чувство до самой его смерти.

4 августа германские войска пересекли бельгийскую границу, а в то же самое время в Берлине депутаты рейхстага в патриотическом порыве заявили о своей поддержке правительства, и присутствовавшие руководители различных политических партий, выслушав тронную речь, торжественно поклялись в безусловной верности кайзеру в радости и горе. В этот же день я впервые участвовал в бою возле местечка Бизе около голландской границы. Стало очевидно, что Бельгия давно готовилась к нашему вторжению. Характер разрушений и завалов на дорогах свидетельствовал о планомерной и длительной работе. Позже, на бельгийской юго-западной границе, мы не увидели ничего похожего. Почему же Бельгия не предприняла тех же защитных мер на своей границе с Францией?

Было очень важно захватить речные переправы через Маас у Бизе неповрежденными. Я отправился во 2-й кавалерийский корпус генерала фон Марвица, действовавший на данном отрезке фронта. Он медленно продвигался вперед: приходилось преодолевать многочисленные заграждения и завалы на дороге. По моей просьбе вперед послали роту самокатчиков.[2] Вскоре один из них вернулся и доложил, что рота была окружена близ Бизе и полностью уничтожена. С двумя сопровождающими я немедленно отправился на место предполагаемого боя и, к моей радости, обнаружил всех солдат самокатной роты живыми, только командир был тяжело ранен выстрелом с противоположного берега Мааса. Память об этом небольшом эпизоде сослужила мне хорошую службу. Он сделал меня невосприимчивым к разного рода «обозным слухам». А великолепные громадные мосты через Маас у Бизе оказались все-таки взорванными: Бельгия основательно подготовилась к войне.

Вечером мы остановились в Нерве – первом населенном пункте на чужой территории – и решили переночевать в гостинице напротив железнодорожного вокзала. Кругом – никаких разрушений, и мы спокойно легли спать. Ночью меня разбудила интенсивная ружейная стрельба, огонь велся и по нашему дому. Партизанская война в Бельгии началась. На следующий день она уже развернулась повсюду и сыграла главную роль в усилении ожесточения, характерного в начальные годы войны для сражений на Западном фронте, если сравнивать их с боями на Востоке. Сознательно и планомерно организовывая народную войну, бельгийское правительство взяло на себя тяжелую ответственность: подобные приемы противоречили общепризнанным международным правилам ведения боевых действий. Неудивительно, что немецкие войска были вынуждены защищаться всеми доступными средствами, однако рассказы о «германских злодеяниях» в Бельгии – это хитро выдуманная и ловко распространявшаяся легенда и – не более того. Вина за страдания ни в чем не повинных гражданских лиц лежит целиком и полностью на бельгийском правительстве. Я сам вступил в сражение с мыслями о рыцарском и гуманном отношении к противнику. Партизанские наскоки неизбежно озлобили бы любого честного солдата. Лично я был глубоко разочарован.

Довольно трудную боевую задачу предстояло выполнить у Льежа передовым бригадам. Требовались героические усилия, чтобы прорваться сквозь линию фортов современной крепости. Войска пребывали в нерешительности. По словам офицеров, мало кто верил в успех операции. В ночь с 5 на 6 августа началось наступление на льежские укрепления. В полночь генерал фон Эммих покинул Нерве. Мы поскакали к месту сосредоточения 14-й пехотной бригады генерал-майора фон Вуссова в местечке Мишеру, в 2–3 километрах от форта Флерон. Солдаты в полной темноте не по-военному сгрудились вокруг столь желанных полевых кухонь, остановившихся на дороге, легко простреливаемой из форта. Из ближайшего дома кто-то произвел в толпу солдат несколько выстрелов, завязалась перестрелка. Однако, как это ни странно, форт молчал. Примерно в час ночи мы выступили. Нам предстояло обогнуть форт Флерон с севера и, миновав за крепостным обводом деревню Ретинне, подойти к форту Шартрез, расположенному на холмах близ Льежа. Прибыть на место намечалось в первой половине дня.

Штаб генерала фон Эммиха находился почти в самом конце походной колонны. Внезапно движение замерло. Поспешив вперед, я узнал, что остановка произошла произвольно, без видимой причины. По сути, я был всего лишь наблюдателем, без каких-либо командных функций, и должен был позднее информировать командование армии о ходе операции вокруг Льежа, а также увязать принимаемые генералом фон Эммихом меры с последующими распоряжениями генерала фон Бюлова. Тем не менее я счел необходимым приказать возобновить движение, но связь с передовыми частями была к тому времени уже потеряна. В беспросветной темноте, с трудом выбирая дорогу, мы наконец достигли Ретинне, однако связаться с авангардом так и не удалось. Выходя из деревни, мы избрали неверный маршрут и наткнулись на противника, встретившего нас сильным ружейным огнем. Вокруг меня падали люди, до сих пор я отчетливо помню шмякающие звуки впивавшихся в человеческие тела пуль. В темноте оценить обстановку было нелегко. Попытки атаковать невидимого врага ни к чему не привели. Обстрел лишь усилился. Мы явно сбились с правильного пути. Нужно было отойти, и это было мучительно: солдаты могли подумать, что я струсил. Но делать нечего, успех операции был важнее, и я стал отползать к окраине деревни, приказав солдатам следовать за мной.

В Ретинне я в конце концов попал на шоссе, ведущее в сторону деревни Кюи-дю-Буаз. Внезапно впереди блеснула яркая вспышка и вдоль дороги, никого не задев, провизжала картечь. Через несколько шагов мы натолкнулись на целую кучу раненых и убитых германских солдат – авангард бригады с генерал-майором фон Вуссовом, попавший ранее под пушечный залп. Я решил принять на себя командование бригадой. Сначала необходимо было справиться с вражеской артиллерией. Капитаны фон Харбоу и Бринкман из штабного персонала вместе с горсткой смельчаков, хоронясь за кустами и строениями, пробрались к батарее и вынудили многочисленную армейскую прислугу сдаться. Дорога была свободна.

Вскоре мы вступили в Кюи-дю-Буаз, где завязалась ожесточенная рукопашная схватка. Между тем уже рассвело. Выкатив вперед две гаубицы и с их помощью расчищая путь, мы медленно продвигались вперед. Несколько раз мне приходилось личным примером поднимать солдат из укрытий в атаку. Наконец деревня осталась позади.

Но тут мы заметили марширующую вдоль Мааса в сторону Льежа военную колонну. Это были бельгийцы, стремившиеся поскорее уйти за реку и не думавшие о защите или нападении. Потребовалось довольно много времени, чтобы выяснить обстановку. Между тем моя бригада пополнилась за счет ранее отставших солдат. Прорыв через оборонительный обвод состоялся. Вскоре к нам присоединился 165-й пехотный полк под командованием полковника фон Овена, а затем прибыл и генерал фон Эммих.

Дальнейший путь прошел без приключений. Обойдя северную оборонительную линию Льежа, мы поднялись из маасской долины на холмы восточнее форта Шартрез. Примерно в 2 часа дня здесь собралась вся бригада. Наши артиллеристы заняли позиции, нацелив орудия на город. Время от времени они давали залп, чтобы, во-первых, подать сигнал другим бригадам и, во-вторых, сделать коменданта и население города более податливыми. Я приказал дать личному составу бригады небольшую передышку и обеспечить едой, заимствуя продукты в окружающих бельгийских домах.

С холмов открывался великолепный вид на лежавший у наших ног город. Из общего хаоса домов на противоположном берегу выделялась старинная цитадель. Внезапно над одной из ее башен появился белый флаг. Генерал фон Эммих приготовился послать туда парламентеров. Я же предложил подождать делегацию с той стороны. Однако генерал со мной не согласился, и капитан фон Харбоу отправился верхом в город. В 7 часов вечера он вернулся и сообщил, что белый флаг вывесили вопреки воле коменданта. Вступать в город было уже слишком поздно, нас ожидала беспокойная ночь.

Мы попали в весьма затруднительное положение. От других бригад не поступало никаких известий. Конные связные пробиться к ним не смогли. Стало ясно: бригада оказалась в одиночестве в поясе оборонительных фортов, отрезанной от внешнего мира. В скором времени можно было ожидать вражеской контратаки. Связывали нас и около тысячи бельгийских военнопленных. Когда стало известно, что ближайший к нам форт Шартрез (довольно древнее сооружение) не занят противником, я отправил военнопленных туда в сопровождении роты солдат. Командир роты, вероятно, подумал: в своем ли я уме?

С наступлением темноты напряжение среди личного состава стало нарастать. Я ходил по позициям, подбадривая людей, призывая сохранять спокойствие, держаться стойко, мужественно и уверяя, что завтра мы будем в Льеже. Это помогало.

Никогда не забыть мне ночи с 6 на 7 августа. Я чутко прислушивался к ночным звукам, не донесется ли откуда-нибудь шум борьбы, и продолжал надеяться, что, быть может, еще какой-нибудь бригаде посчастливилось прорваться сквозь оборонительный обвод. Ничто не нарушало тишины, лишь каждые полчаса одна из гаубиц выпускала снаряд по городу. Напряжение становилось невыносимым. В 10 часов вечера я приказал роте егерей занять льежские мосты через Маас, чтобы обезопасить бригаду от нападения с этой стороны. Не промолвив ни слова, а лишь коротко взглянув на меня, командир роты отправился выполнять приказ. Обошлось без проблем, но подробных сообщений от роты в течение ночи не приходило.

Забрезжил рассвет. Было твердо решено: наступать на город. Пока я обходил позиции бригады, пришел приказ генерала фон Эммиха к выступлению. По мере продвижения бригады многие бельгийские солдаты без единого выстрела сдавались в плен. Согласно первоначальному плану, полковнику фон Овену надлежало занять цитадель, однако дополнительные распоряжения, о которых я ничего не знал, заставили его повернуть полк на форт Лонсин, прикрывавший город с северо-запада, и окопаться на дороге, ведущей из Льежа. Будучи уверен в том, что полковник фон Овен находится в цитадели, я отправился туда вместе с бригадным адъютантом в бельгийском трофейном автомобиле. На месте мы обнаружили, что старинное сооружение по-прежнему в руках неприятеля. Я постучал в запертые ворота, и мне отворили. Выслушав мое предложение о сдаче, бельгийский гарнизон из нескольких сотен солдат без выстрела сложил оружие. Вскоре подоспели основные силы бригады и заняли цитадель, которую я тотчас же подготовил к обороне.

На этом закончились мои добровольно взятые на себя обязательства, и можно было с генералом фон Эммихом распрощаться. Я собирался, следуя проторенной дорогой, покинуть крепость Льеж, чтобы доложить командованию армии о произошедших событиях, посетить другие бригады и организовать подавление фортов с помощью мощной артиллерии. Передовые части 34-й бригады на западном берегу Мааса прорвались через оборонительный обвод, но дальше пробиться не смогли, и атака захлебнулась. Вскоре подошли 11-я и 27-я пехотные бригады, и таким образом генерал фон Эммих уже имел в своем распоряжении довольно крупные силы.

Сердечно простившись с генералом, я в 7 часов утра выехал в Аахен и, пользуясь различными видами транспорта, поздно вечером прибыл на место. В гостинице «Унион» меня встретили как вернувшегося с того света. Здесь же находились мои личные вещи и мой денщик Рудольф Петерс, верой и правдой служивший мне на протяжении долгих шести лет. Быстро поужинав, я выехал на фронт в поисках остальных бригад. Я не раздевался и не снимал сапог почти девяносто часов. Случайно мне встретился мой прежний полк, который в большой спешке грузили в железнодорожные вагоны, чтобы отправить на подмогу частям, сражавшимся у Льежа. Эта операция сильно беспокоила и главное командование в Берлине.

Между тем противник бездействовал, а форты один за другим переходили в наши руки. В конце концов это позволило германским войскам форсировать Маас и беспрепятственно вторгнуться в глубь Бельгии; у меня отлегло от сердца.

За умелое руководство бригадой его величество вручил мне орден «За заслуги». Но первым его получил, разумеется, генерал фон Эммих, ведь он командовал общей операцией. Между тем самую высокую похвалу заслужили многие участники взятия крепости Льеж, покорения ее мощных оборонительных фортов.

С этого момента я участвовал в Бельгийской военной кампании уже в должности обер-квартирмейстера и имел возможность на практике досконально изучить вопросы обеспечения войск всем необходимым. Эти знания очень пригодились мне впоследствии, когда я был назначен начальником штаба армии на Восточном фронте.

Начальник штаба на востоке

22 августа 1914–28 августа 1916

Танненберг

Письмо генерала фон Мольтке, в котором он просил меня явиться в ставку и сообщал о моем назначении начальником штаба 8-й армии, дислоцированной в Восточной Пруссии, я получил 22 августа в 9 часов утра в штаб-квартире 2-й армии, расположенной в тот момент на полпути между Вавром и Намюром.

Генерал фон Мольтке, в частности, писал: «Вам поручается новая трудная задача, пожалуй, потруднее, чем штурм Льежа. Я не знаю ни одного человека, к которому я испытывал бы такое доверие, как к вам. Быть может, вам еще удастся спасти положение на Востоке. Не сердитесь на меня за то, что отзываю вас с поста, когда вы уже приготовились к решающему сражению, которое, благодаря Божьей помощи, непременно увенчается успехом. Вы должны пойти на эту жертву ради Отечества. И наш кайзер взирает на вас с надеждой. Разумеется, вы не несете ответственности за случившееся, но с присущей вам энергией вы можете предотвратить худшее. Следуйте же зову родины, чрезвычайно почетному для любого солдата. Я не сомневаюсь: вы сумеете оправдать выраженное вам доверие».

Я узнал также, что на должность командующего 8-й армией прочили генерала фон Гинденбурга, но пока не было известно, где он находится и согласится ли принять командование.

Я гордился своим новым назначением, и меня воодушевляла возможность служить кайзеру, вооруженным силам и любимой родине на важнейшем участке фронта. Любовь к родине, верность кайзеру, сознание, что долг каждого – жить ради благополучия семьи и государства, мне прививали с раннего детства мои родители. Они не были богатыми людьми, мы жили экономно и скромно, но в нашей семье царила атмосфера гармонии и счастья. И отец и мать были всецело поглощены заботой о шестерых детях. И я от всего сердца благодарю своих родителей за все, что они для нас сделали.

В бытность мою молодым офицером я с трудом сводил концы с концами, однако это обстоятельство нисколько не влияло на мою жизнерадостность. Я проводил много времени в своей лейтенантской комнате за чтением книг и документов по общей и военной истории и географии, расширяя приобретенные еще в детстве познания в этих областях. Я гордился своим отечеством и его выдающимися людьми, боготворил великого Бисмарка, его страстную волю и неиссякаемую энергию. С присягой на верность я неразрывно связывал готовность к самопожертвованию. Углубляясь в историю Европы, я все больше убеждался в решающем значении сильных армии и флота для безопасности Германии, которая в прошлом неоднократно становилась полем ожесточенных и опустошительных сражений. Вместе с тем я познакомился с огромным вкладом моих соотечественников в мировую культуру, в прогрессивное развитие человечества, с заслугами королевской династии в деле формирования германского государства.

С переводом в 1904 г. в оперативный отдел Генерального штаба началась, собственно, моя служба на благо вооруженных сил. Под руководством генерала фон Мольтке я совершил множество инспекционных поездок и имел возможность вблизи взглянуть на различные аспекты большой войны.

Мой новый пост в качестве начальника штаба 8-й армии позволял доказать, насколько я способен на практике применить идеи великого военного теоретика генерал-фельдмаршала графа фон Шлиффена. О большем мечтать во время войны настоящий солдат и не мог. Было жаль, конечно, что я эту должность получил в тот момент, когда мое отечество попало в сложное положение, но моя душа, моя немецкая натура побуждали к конкретным действиям.

В 6 часов вечера я прибыл в Кобленц и немедленно явился к генералу фон Мольтке. Здесь я узнал подробности относительно положения дел на востоке. 20 августа в районе Гумбиннена 8-я армия атаковала Неманскую армию русских, которой командовал генерал Ренненкампф. Несмотря на некоторый первоначальный прогресс, наступление успеха не имело, и армия продолжала отходить на запад, готовясь очистить всю территорию восточнее Вислы. Защищаться продолжали лишь крепости. На южной границе Восточной Пруссии, восточнее Гильденбурга русская Наревская армия генерала Самсонова серьезно потеснила 20-й армейский корпус генерала фон Шольца. По моей инициативе командованию на востоке был спущен приказ, предписывавший: во-первых, 23 августа прекратить отход 8-й армии, во-вторых, 1-й армейский корпус, следовавший по железной дороге из Кёнигсберга в Гёслерсхаузен, направить в Эйлау и, в-третьих, собрать в ударную группу все доступные воинские части гарнизонов городов Торн, Кульм, Грауденц, Мариенбург, Штрасбург и Лаутенбург. Русским было не уйти от новых тяжелых боев.

Встретился я и с кайзером; он пребывал в хорошем настроении, говорил серьезно о положении на Восточном фронте и выражал сожаление, что враг оккупировал часть исконной германской земли. Со словами признательности его величество вручил мне орден «За заслуги». С гордостью и грустью я вспоминаю эту встречу.

Вечером в 9 часов я выехал специальным поездом из Кобленца на восток. Перед самым отъездом мне сообщили о согласии генерала фон Гинденбурга взять на себя командование 8-й армией. В 4 часа утра он сел в Ганновере в мой поезд, и я явился к нему, чтобы официально представиться; так состоялась наша первая встреча. Другие мнения и разговоры на этот счет – чистые выдумки. Я коротко доложил обстановку, и мы легли отдыхать.

В 2 часа пополудни 23 августа мы прибыли в Мариенбург, где нас ожидали представители армейского командования. Положение на фронте в полосе действия 8-й армии к тому времени уже изменилось: отход за Вислу был приостановлен. В Мариенбурге мы словно попали совсем в другой мир. После приподнятой атмосферы успешного наступления на Западе особенно ощущалась общая подавленность. Однако все быстро изменилось и настроение заметно поднялось. Сказывалась дружная работа штабного коллектива, о которой я уже упоминал в самом начале.

Решение о наступлении на Наревскую армию далось нам нелегко. Оно определялось главной задачей – победить, несмотря на превосходство русских в живой силе и техническом обеспечении, и принималось с расчетом на неповоротливость русского военного командования. Общий план операции формировался постепенно, в течение 24–26 августа.

Главный вопрос заключался в том, сумеем ли мы вывести из-под удара армии Ренненкампфа 1-й резервный и 17-й армейский корпуса и объединить с другими частями 8-й армии для совместного удара по Наревской (2-й) армии генерала Самсонова. Ренненкампф не воспользовался своим недавним успехом у Гумбиннена и слишком медленно продвигался вперед. Оба германских корпуса все-таки оторвались от неприятеля и повернули резко на юго-запад в тыл 2-й армии русских, наступавших от Найденбурга на Алленштейн. При этом тылы наших корпусов оказались незащищенными со стороны Неманской армии Ренненкампфа, находившейся на расстоянии двух или трех дневных переходов. И когда 27 августа началось сражение, продолжавшееся не один день, как в прежних войнах, а затянувшееся до 30 августа, все это время армия Ренненкампфа маячила на северо-востоке подобно грозовой туче. Стоило ему выступить, и мы были бы разбиты. Но Ренненкампф едва шевелился, и мы одержали блестящую победу. Немногим известно, с каким волнением и тревогой взирал я все эти долгие дни на Неманскую армию.

Чтобы использовать в полную силу возможности 17-го армейского и 1-го резервного корпусов, необходима была поддержка другой группы войск 8-й немецкой армии. Тяжелые дни пережил и 20-й армейский корпус. 23 августа он занимал высоты северо-восточнее Гильденбурга, развернувшись фронтом на юг, а противник наступал от Найденбурга, т. е. с юго-запада. И хотя генералу фон Шольцу удалось отбить вражескую атаку, ему пришлось все-таки отвести далеко назад свой левый фланг. Многочисленные передвижения, обременительные для германских воинских частей, имели и свою положительную сторону: русские уже чувствовали себя победителями и не верили в способность немцев к дальнейшему серьезному сопротивлению, не говоря уже о широком наступлении, и считали путь на территорию Германии восточнее Вислы свободным.

24 августа нам передали перехваченную радиограмму русских, в которой открытым текстом излагался план действий противника на ближайшие дни. Наревская армия маршировала своим правым флангом на Бишофсбург, а левым – на Ваплиц. Еще левее, уступом назад от Млавы через Зольдау, продвигался 1-й армейский корпус русских.

Южной ударной группе 8-й армии предстояло атаковать наступающие войска Наревской армии с запада. Хотелось бы также, обойдя Зольдау с юга, охватить и 1-й армейский корпус русских. Но на это не хватало сил, хотя соблазн был велик. В конце концов я предложил генералу фон Гинденбургу повести наступление 1-м армейским корпусом от Эйлау в направлении Монтово, а правым флангом 20-го армейского корпуса от Гильденбурга на Уздау и отбросить 1-й армейский корпус русских на юг за Зольдау. После чего нашему 1-му армейскому корпусу надлежало следовать в сторону Найденбурга, чтобы во взаимодействии с 17-м армейским корпусом и 1-м резервным корпусом окружить, по крайней мере, основную массу Наревской армии противника. Этим необходимо было пока ограничиться, если мы хотели выиграть сражение.

Не все прошло так гладко, как изложено выше. Наши войска были сильно измотаны и в ходе непрерывных боев понесли значительные потери. Передача приказов в воинские части была связана с большими трудностями. Кавалерийские разъезды противника подстерегали на каждом шагу. Не было уверенности, что враг даст нам достаточно времени осуществить наши оперативные замыслы.

Особенно мешали тысячи беженцев, тянувшихся за группой генерала фон Шольца. Передвигаясь пешком или на повозках, они заполонили все дороги и не отставали от войск. Внезапное отступление этой армейской группы имело бы печальные последствия как для беженцев, так и для воинских частей. Память сохранила много чрезвычайно грустных эпизодов.

Начало наступления на Уздау было запланировано на 4 часа утра 27 августа. Мы хотели непосредственно на месте проконтролировать взаимодействие 1-го и 20-го армейских корпусов. Но уже в момент выезда из Лёбау в Гильденбург нам сообщили радостную весть о падении Уздау. Я посчитал сражение выигранным, однако я ошибся. К сожалению, оказалось, что Уздау пока не взят. Захватить его удалось лишь ближе к полудню, что означало прорыв позиций Наревской армии на всю тактическую глубину. 1-й армейский корпус отбросил противника за Зольдау и устремился к Найденбургу.

Крайне утомленный 20-й армейский корпус действовал не столь успешно. Не удалось продвинуться вперед и на северном участке фронта. Не совсем довольные мы вернулись во второй половине дня в Лёбау. Вскоре поступило тревожное известие о разгроме 1-го армейского корпуса, будто бы жалкие остатки его прибыли в Монтово. С трудом верилось в правдивость информации. Как сообщил на наш запрос по телефону комендант тамошнего вокзала, в Монтово сосредотачивались части 1-го армейского корпуса. Как выяснилось позднее, действительно один батальон этого корпуса, попав в тяжелое положение, вынужден был отступить. Потом вновь вызвали волнение в большой спешке шедшие в тыл через Лёбау длинные обозы. Много всего наваливается порой на руководителя, он должен обладать крепкими нервами. Дилетант полагает: война – это чисто математическое уравнение с определенными величинами, но это совсем не так. Любое сражение требует огромного обоюдного напряжения физических и духовных сил, причем это дается еще труднее, если противник обладает численным превосходством. Война предполагает совместную работу с людьми различных характеров и собственных взглядов на вещи. Объединить их для общего дела можеет только железная воля руководителя.

Кто, не попробовав себя в роли командующего на войне, берется критиковать действие командного состава, должен сначала хорошенько изучить военную историю. А я, со своей стороны, пожелал бы этим людям самим хоть раз поуправлять крупным сражением. Испытав на себе все переживания и страхи, связанные с лихорадочно меняющейся обстановкой и тяжелым бременем личной ответственности, эти критиканы, безусловно, стали бы вести себя значительно скромнее. Для истинного солдата нет ничего почетнее и тяжелее, чем быть во главе целой армии или даже всего войска.

Поздно вечером в Лёбау поступило сообщение о том, что 1-й резервный корпус достиг Вартенбурга. Перед 17-м армейским корпусом находился 6-й армейский корпус русских, потерпевший поражение 26 августа близ Гросс-Вёссау и отступавший через Ортельсбург в район южнее Бишофсбурга. Преследовали его лишь отдельные части 17-го корпуса, а главные силы этого корпуса располагались 27 августа в окрестностях Менсгута.

28 августа 1-му армейскому корпусу нужно было занять Найденбург. Между тем он уже, не дожидаясь приказа, по собственному почину, повернул в этом направлении. 20-й армейский корпус продолжал наступление, начатое еще накануне; особенно быстро продвигалась 41-я пехотная дивизия. Атаковать Хоенштейн было поручено 1-й ландверской[3] дивизии. 1-й резервный и 17-й армейский корпуса, обезопасив себя от возможного удара русских со стороны Ортельсбурга, должны были сосредоточиться в районе Алленштейна – Пассенгейма.

Ранним утром 28 августа мы выехали в деревню Фрёгенау и остановились под открытым небом у ее восточной окраины. С 1-м армейским корпусом нас связывала тонкая ниточка полевого телефона, с другими воинскими соединениями связи вообще не было.

Первые сообщения с места боев не особенно радовали. И хотя Найденбург захватить удалось, атака 41-й пехотной дивизии на Ваплиц, предпринятая под покровом тумана, была с большими потерями отбита, и дивизия окопалась западнее этого города, в тревоге ожидая контратаки русских. По моему распоряжению к ней выехал в автомобиле штабной офицер связи, который нашел ее изрядно потрепанной. Ополченцы, воевавшие близ Мюлена, топтались на месте; это ставило под угрозу правый фланг 20-го армейского корпуса, вздумай противник перейти здесь объединенными силами в наступление. Тогда сражение могло затянуться, что позволило бы Ренненкампфу прийти на помощь 2-й (Наревской) армии Самсонова. Но против 41-й пехотной дивизии враг ничего не предпринял, и 1-я армия Ренненкампфа не тронулась с места.

После полудня обстановка еще больше изменилась в нашу пользу. Западнее Хоенштейна 3-я резервная и 37-я пехотная дивизии очистили от неприятеля значительную территорию, а Гольцевская ополченческая дивизия, спешно переброшенная из Шлезвиг-Гольштейна, вошла в Хоенштейн. Во вражеских позициях обозначились зияющие бреши. Генерал фон Гинденбург выехал со штабом в Мюлен. По дороге нам встретились нескончаемые колонны русских военнопленных, которые отправлялись в тыл под охраной. Производили они довольно неприглядное впечатление.

Вечером мы перебрались в Остероде. Уже не было никаких сомнений в том, что сражение мы выиграли. Но можно ли было считать это полным разгромом русских, мы еще не знали. Между тем 1-й армейский корпус получил приказ отправить сводный отряд в Вилленберг, туда же мы перебросили 17-й армейский корпус: нужно было лишить русских возможности к отступлению.

В течение ночи мы узнали подробности с мест боев. 13-й армейских корпус русских, продвинувшись от Алленштейна к Хоенштейну, серьезно потеснил ополченцев. Наш 1-й резервный корпус вышел в район Алленштейна и при дальнейшем движении замкнет кольцо вокруг 13-го корпуса противника и покончит с ним. В это же время 1-й и 17-й армейские корпуса отрежут пути отхода остальным частям противника.

29 августа в первой половине дня я решил отправиться в Хоенштейн, чтобы разобраться с ситуацией. Дорога пролегала через поле недавнего боя, и открывшаяся картина потрясла меня. Восточнее Хоенштейна сбились в одну кучу маршировавшие немецкие колонны и толпы русских военнопленных. С трудом удалось навести порядок.

Битва заканчивалась. 3-я резервная дивизия глубоко вклинилась в оборонительные порядки противника, достигла населенного пункта Мушакен, восточнее Найденбурга. Здесь неоднократно пытались вырваться из окружения отступавшие в панике русские. Особенно ожесточенные схватки происходили 30 августа, однако они уже не могли что-либо изменить в окончательном итоге сражения.

Генерал Самсонов застрелился. Пленные русские генералы были доставлены в Остероде и предстали перед генералом фон Гинденбургом. Цифры, касающиеся количества убитых, раненых, пленных и военной добычи, хорошо известны и многократно упоминались в соответствующей литературе. Широко распространявшиеся истории о том, что русских тысячами загоняли в непроходимые топи на верную гибель, – сплошное вранье. В той местности, где проходил заключительный акт трагедии, болот нет и в помине.

Так закончилась одна из самых блестящих военных операций в истории человечества. Войска, неделями терпевшие неудачи, совершили настоящий подвиг, покрывший славой не только командование и войска, каждого офицера и солдата, но в первую очередь нашу великую отчизну.

Германия и Австро-Венгрия ликовали, мир хранил молчание. По моему предложению эту Восточно-Прусскую операцию назвали «сражение при Танненберге» в память о Грюнвальдской битве (1410), когда немецкий Тевтонский орден потерпел сокрушительное поражение от объединенного литовско-польского войска.

Но по-настоящему радоваться великолепной победе я был не в состоянии: слишком велико было пережитое нервное напряжение, вызванное постоянной угрозой нападения со стороны армии Ренненкампфа. И все-таки мы страшно гордились своим свершением. Успех явился результатом удачного прорыва позиций неприятеля и его окружения, несгибаемой воли к победе и трезвого расчета.

В протестантской церкви Алленштейна генерал фон Гинденбург и я отслужили благодарственный молебен.

Меня наградили Железным крестом 2-го класса, которым я всегда гордился. Вспоминая Льеж и Танненберг, я по сей день испытываю глубокое удовлетворение. За долгие годы войны Железный крест 2-го класса несколько утратил свою былую ценность, что достойно сожаления, но вполне объяснимо. Тем не менее всякий, получивший заслуженно этот орден, должен, не стесняясь, с гордостью носить его.

Времени отдохнуть и хотя бы немножко расслабиться у меня не было. Требовалось готовить войска к дальнейшим походам. Только что окончив одно сражение, уже готовиться к следующему – задача нелегкая.

И хотя Ренненкампф – вероятно, под впечатлением разгрома Наревской армии Самсонова – и оттянул на несколько километров свои передовые части, он, судя по всему, не собирался покидать территорию между рекой Прегель и Мазурскими озерами. 8-й немецкой армии предстояло вновь вступить в бой и для этого сосредоточить все наличные силы. Для осуществления замысла с запада нам в подмогу были переброшены по железной дороге дополнительные воинские соединения, разгрузившиеся в районе Алленштейна – Эльбинга. В это время подразделения самой 8-й армии заняли исходные позиции на линии Вилленберг – Алленштейн. Немногочисленный заслон оставили близ Зольдау; этим подразделениям надлежало вторгнуться в Польшу с выходом к Млаве.

По окончании перегруппировки и сосредоточения войск намечалось атаковать позиции Ренненкампфа по всему фронту от Прегеля до Мазурских озер с охватом его левого фланга с юга. Войска нашего правого фланга должны были обезопасить армию со стороны Августова и Осовца, куда ожидалось прибытие вражеских войск. Объединенные силы 8-й армии наносили удары по позициям русских тремя группами: у Мазурских озер, восточнее Лётцена и в направлении Лыка.

Выдвижение войск на исходные рубежи началось 4 сентября. Уже 7 сентября перед сильно укрепленными позициями русских на линии Велау – Гердауен – Норденбург – Ангербург (между Прегелем и Мазурскими озерами) были сосредоточены Гвардейский резервный, 1-й резервный и 20-й армейский корпуса, которые согласно плану перешли в наступление через два дня. Развивалось оно для нас не очень благоприятно: русские беспрерывно контратаковали.

И восточнее Лётцена дела складывались поначалу не совсем удачно. 17-й армейский корпус, а также 1-я и 8-я кавалерийские дивизии, преодолев 8 и 9 сентября полосу внушительных укреплений, оказались в болотистой местности и резко замедлили продвижение вперед. 1-й армейский корпус, наносивший удар через Николайкен и Йоханесбург, пришлось восточнее цепочки озер повернуть резко на север, чтобы облегчить выгодное положение 17-го корпуса. 3-я резервная и Гольцевская ополченческая дивизии продолжали движение в общем направлении на Биаллу – Лык и уже 8 сентября натолкнулись на значительно превосходящие силы противника.

Эта новая операция 8-й армии была задумана необыкновенно смело. Ей противостояла более многочисленная Неманская (1-я) армия, включавшая 24 пехотные дивизии. В 8-й же армии насчитывалось всего 16 дивизий. Дивизии русских состояли из 16 батальонов, а немецкие – из 12. Кроме того, у противника в районе Осовца и Августова находилось в резерве от четырех до шести дивизий. В любой момент можно было ожидать вражеского контрудара против нашего правого фланга восточнее озер. Но и при таком соотношении сил мы вовсе не думали отказаться от своих планов наступления. На нашей стороне была лучшая военная выучка. Танненберг обеспечил нам солидное преимущество.

Ранним утром 10 сентября поступило чрезвычайно обнадеживающее известие: севернее Гердауена, в полосе действий 1-го резервного корпуса, противник отошел с занимаемых позиций. Легко можно себе представить охватившую нас радость. Слов нет, крупный успех, хотя и не окончательный. Русская армия еще не была разбита. Теперь нужно было энергично, по пятам, преследовать отходящие русские войска и в тесном взаимодействии с собственными частями навязывать им прямые столкновения. В то же время нашему правому флангу надлежало, двигаясь к дороге Вирбаллен – Ровно, охватить противника с юга; мы намеревались прижать его к Неману. Вместе с тем нельзя было сбрасывать со счетов, что Ренненкампф все еще был способен во взаимодействии с прибывшими с юга подкреплениями нанести контрудар в любом стратегическом направлении. Линия наших боевых порядков была повсюду слишком тонкая, хотя обеим северным группам, до тех пор разделенным Мазурскими озерами, теперь удалось соединиться. Между тем на всех участках растянутого фронта продолжала сохраняться довольно напряженная обстановка.

События развивались не совсем так, как я ожидал. Друзья и враги – все перемешалось. Случалось, свои стреляли по своим. Отдельные подразделения шли отчаянно напролом, не дожидаясь поддержки соседей.

И все-таки командный состав 8-й армии великолепно зарекомендовал себя. За четыре дня германские войска, сражаясь и напрягая все силы, прошли победным маршем более 100 километров. Наше неотступное преследование, сопряженное с постоянными фланговыми охватами, совершенно измотало русскую армию, и она ушла за Неман обескровленной. В ближайшие недели ее можно было уже не брать в расчет как полноценную боевую единицу, по крайней мере до тех пор, пока русские не доставят ей свежее пополнение.

Результат этого сражения не был столь впечатляющим, как битва у Танненберга. Окружить противника не удалось, он успел отойти, и бои свелись к фронтальным и фланговым столкновениям далеко за пределами границы у Вирбаллена. А в этот момент на южном участке фронта, в районе Сувалок, Августова и Осовца, схватки продолжались с неослабевающей силой. У Танненберга мы захватили свыше 90 тысяч военнопленных, здесь же – всего 45 тысяч.

Второе сражение не получило того признания, какое оно по праву заслуживает, хотя, широко задуманное и планомерно осуществленное против более мощного противника, оно было чревато многими опасностями. Однако неприятель не использовал всей своей силы и, не приняв решающего боя, начал поспешное отступление, превратившееся под нашим постоянным давлением в беспорядочное бегство.

При движении 8-й армии из района Алленштейна в глубь вражеской территории армейское командование следовало непосредственно за своими воинскими частями. Я неизменно старался поддерживать самый тесный контакт с войсками и командирами всех рангов. Это, помимо прочего, обуславливалось необходимостью оперативно управлять действиями отдельных войсковых подразделений и иметь с ними надежную связь; ведь технические средства коммуникаций были еще очень несовершенны. Телефонная сеть в Восточной Пруссии была тогда еще недостаточно развита. Обслуживающий персонал частично покинул свои рабочие места. Только соединения кавалерии и командование армии располагали нужной радиоаппаратурой. Поэтому мне волей-неволей приходилось самому мотаться по воинским частям в автомобиле и рассылать повсюду штабных офицеров. Немногие имеющиеся у нас самолеты были мне нужны для воздушной разведки, использовать их для передачи сообщений я себе позволить не мог. Невзирая на скудость средств связи, нам все-таки удавалось быть постоянно в курсе событий и своевременно доводить до сведения полевых командиров распоряжения главного командования. Я нередко лично подбадривал людей и вмешивался в дела, если это казалось мне необходимым для успеха операции.

В ходе сражения нам пришлось сменить несколько штаб-квартир. В Норденбурге мы впервые попали в помещение, которое длительное время занимали русские. Грязь кругом была просто невообразимая. Мы также имели возможность подробно осмотреть долговременные окопы русских, и наши сердца наполнились благодарностью Всевышнему за то, что не пришлось брать их штурмом: они стоили бы нам много крови. Пребывание неприятельской армии в Восточной Пруссии обошлось ее жителям недешево, и мы гордились своим участием в освобождении исконно немецкой территории от врага. Ликование и благодарность населения не знали границ. Не для того культивировалась наша земля, чтобы плодами трудов наших предков пользовались чужеземцы. Избави Бог нас от такой напасти.

14 сентября мы были уже в Инстербурге, преисполненные сознанием блестящей победы и крупного успеха. Тем неожиданнее был для меня приказ о моем переводе в Бреслау в качестве начальника штаба вновь создаваемой Южной армии под командованием генерала фон Шуберта.

А обстановка в Галиции тем временем резко ухудшилась. Огромные силы русских навалились на австро-венгерские армии и в конце августа наголову разбили их западнее и восточнее Львова. Теперь эти армии с большими потерями отошли за реку Сан. Стала реальной угроза вторжения противника в Моравию, а затем и в Верхнюю Силезию. Терпящих бедствие австро-венгров срочно требовалось уберечь от полного уничтожения.

В приказе, полученном мною в Инстербурге, говорилось, между прочим, и о том, что два армейских корпуса 8-й армии должны влиться во вновь формируемую в Верхней Силезии так называемую Южную армию. Все это походило на оборонительные меры. Но этого было недостаточно для мало-мальски приемлемого восстановления положения в Галиции. Нельзя было ограничиваться лишь пассивной обороной, следовало активно действовать. Поэтому в телефонном разговоре с главным командованием сухопутных войск я сразу же предложил главные силы 8-й армии под командованием только что произведенного генерал-полковника фон Гинденбурга перебросить в Верхнюю Силезию и Польшу. Для защиты же Восточной Пруссии – если вдруг русским вновь вздумается со свежими силами вторгнуться на эту многострадальную землю – можно оставить некоторые боеспособные армейские подразделения.

Генерал фон Мольтке пообещал изучить мое предложение и информировал меня со своей стороны о ситуации на Западном фронте. До тех пор мы пользовались только слухами. По словам Мольтке, германское наступление потерпело неудачу. Был отдан приказ об отходе с Марны, обоснованно или нет – установить ни тогда, ни после я не смог. Война, мол, затягивается и потребует от Германии мобилизации всех сил; все должно быть подчинено ее нуждам… То был мой последний официальный телефонный разговор с этим действительно выдающимся человеком. С этого момента общее руководство военными операциями перешло к военному министру генералу фон Фалькенхайну.

Вечером 14 сентября я распрощался с генерал-полковником фон Гинденбургом и моими коллегами. Мне было грустно расставаться с теми, с кем участвовал в двух крупных и успешных сражениях. Генерал фон Гинденбург неизменно одобрял мои предложения и охотно скреплял их своей подписью. Между нами, мыслившими в унисон, сложились прекрасные отношения взаимного доверия. В штабе царила атмосфера единодушия по всем вопросам ведения войны.

Рано утром 15 сентября я в автомобиле покинул Инстербург и через Грауденц и Торн проследовал в Бреслау, пребывая в полном неведении относительно моей новой служебной деятельности, которая, по моим представлениям, должна была существенно отличаться от прежней, но быть не менее важной и разносторонней.

Осенняя польская кампания 1914 г

Утром 16 сентября я прибыл в Бреслау и вскоре получил телеграмму, в которой сообщалось о принятии главным командованием сухопутных войск моего предложения от 14 сентября, переданного мною в телефонном разговоре с генералом фон Мольтке. Основные силы 8-й армии под руководством генерала фон Гинденбурга перебрасывались в Верхнюю Силезию для оказания помощи австро-венгерским войскам. Они должны были составить ядро новой 9-й армии и включали: 8-ю кавалерийскую, 35-ю резервную и ополченческую (графа фон Бредова) дивизии, 11, 17, 20-й армейские и Гвардейский резервный корпуса.

По мнению командования армии, ее следовало бы сосредоточить на участке между Бойтеном и Плешевом. Однако ОКХ считало, что район сосредоточения и развертывания следует перенести далее на юго-восток, чтобы нагляднее продемонстрировать готовность Германии поддержать Австро-Венгрию. В результате правый фланг 9-й армии коснулся Кракова, а левый растянулся дальше на юг. Непосредственная близость австро-венгерских позиций неизбежно уменьшала свободу маневра. Правда, в целом данная расстановка сил была ничуть не хуже предложенной ранее армейским командованием.

17 сентября в Бреслау с частью своего штаба прибыл генерал-полковник фон Гинденбург. Итак, мы снова оказались вместе на важнейшем участке Восточного фронта.

Уже 18 сентября я выехал в Нойсандес, в штаб-квартиру австро-венгерских войск. По дороге я имел возможность познакомиться с неизвестным мне ранее регионом – Верхнесилезским промышленным бассейном. Какой резкий контраст с Галицией, самой неразвитой областью Европы!

В Нойсандесе я явился к эрцгерцогу Фридриху, человеку с истинно немецкой душой и подлинным военным мышлением. Главным руководителем всех войсковых операций австро-венгерских армий был генерал фон Конрад, человек высокого ума и огромной эрудиции, полководец, необычайно богатый идеями, постоянный источник новых импульсов для австро-венгерской армии, которая, однако, была недостаточно сильной, чтобы успешно претворять в жизнь его смелые замыслы. Она не обладала необходимым для подобных свершений боевым настроем, была недоукомплектована и скудно оснащена и не пользовалась в своей стране тем уважением, какое проявляло к собственным вооруженным силам население Германии. Кроме того, большинство лучших представителей офицерского корпуса и наиболее храбрых и опытных солдат осталось навеки на полях первых сражений.

Отношения между мной и генералом фон Конрадом были вполне дружелюбными, и это положительно сказывалось на нашей совместной работе. В этот мой приезд мы подробно обсудили детали предстоящих кампаний. Отступая, австро-венгерская армия пересекла не только реку Сан, но и реку Вислоку, и получилось, что 40 дивизий скучились на узком пространстве западного берега Вислоки, между Карпатами и Вислой. Войска были изрядно потрепаны, и со стороны генерала фон Конрада явилось настоящим геройством, когда он, обратившись за помощью к Германии, уже в начале октября предпринял новое наступление.

9-й армии предстояло обезопасить северное крыло австро-венгерской армии и сопровождать ее при наступлении к северу от Вислы. При столкновении с русскими она должна была прикрывать левое крыло австро-венгерских войск и одновременно не спускать глаз с собственного обнаженного левого фланга.

В широкой, открытой на запад излучине Вислы находилось к тому времени несколько кавалерийских дивизий и стрелковых бригад русских, которые были не в состоянии воспрепятствовать тому, что германская пограничная стража прочно заняла позиции на польской территории, а корпус ландвера под командованием Войрша беспрепятственно проследовал через польский город Радом до Вислы и здесь, у впадения в нее реки Сан, форсировал водную преграду.

Основная масса русских войск была сосредоточена восточнее реки Сан, а западнее ее и также в верховьях рек Нарев и Неман находились лишь их разрозненные части. Учитывая расположение боевых соединений противника, можно было ожидать, что, несмотря на все трудности, он будет и дальше преследовать австро-венгерские войска, не задерживаясь у устья реки Сан, но с какими конкретно силами и с каким размахом – было трудно определить заранее. На самом деле, поняв подлинный смысл маневра 9-й армии, русские, переправившись через Вислу, предприняли широкое наступление на всем протяжении от Варшавы до впадения реки Сан. К моменту начала совещания в Нойсандесе обстановка еще окончательно не прояснилась, и нам пришлось ориентироваться на наиболее вероятный вариант дальнейшего развития событий – продвижение русских за рекой Сан и севернее верховьев Вислы. Наши оперативные планы мы согласовали довольно быстро и без каких-либо осложнений.

27 сентября 9-я армия находилась в полной боевой готовности возле Кракова и в Верхней Силезии со штаб-квартирой в Бойтене. Положение наших союзников к концу сентября заметно улучшилось. За рекой Вислокой противник продвигался довольно вяло. Австро-венгерские войска смогли отдышаться и в первых числах октября начать наступление. Запланированные для нанесения удара из района Средней Вислы 1-я австро-венгерская армия и корпус Войрша, великолепно проявивший себя во взаимодействии с союзниками, стояли между рекой Дунаец и Краковом, готовые примкнуть к 9-й немецкой армии.

28 сентября 9-я армия перешла в наступление. Противник поначалу, не оказывая сопротивления, стал отходить. Ставка командования переместилась в Вольбром, затем в Мехув и далее в Ендрищеев. Первый пункт, по сути, – маленький фабричный поселок, два других – типичные польские грязные городки, зараженные клопами. Прибыв в Мехув, мы оказались очень близко от передовой: в окрестностях часто появлялись казачьи разъезды. Чтобы избежать нежелательной встречи с ними, генералу фон Войршу, прибывшему с докладом к генерал-полковнику фон Гинденбургу, пришлось добираться кружными путями. В Кельце, однако, наши помещения вновь были вполне приличными, и это существенно облегчало нашу работу.

Продвижение вперед стоило нашим войскам огромных усилий. Дороги были непроезжие, погода – скверная. И тем не менее солдаты маршировали по 30 и более километров в день, чтобы успеть застать противника во время переправы через Вислу или же – что еще лучше! – схватиться с ним еще на этой стороне.

Все более четкие очертания принимал оперативный план, согласно которому австро-венгерским частям, действовавшим южнее Вислы, следовало нанести решающий удар, снять осаду с крепости Перемышль и форсировать Сан, а частям, расположившимся севернее Вислы, надлежало прочно удерживать свои позиции. Выполнить задуманное можно было, только если неприятеля догнать еще до подхода к Висле. Если он закрепится на западном берегу реки с превосходящими силами, то нам, более слабым в численном отношении, против него было не выстоять. И общая картина гигантского сражения начала постепенно меняться. Эту битву можно считать одной из наиболее противоречивых и динамичных за всю историю войн; в этом ей, во всяком случае, принадлежит одно из первых мест.

Командованию ежедневно приходилось принимать весьма непростые решения. Командиры частей нередко действовали на свой страх и риск, энергично наступая или из осторожности уклоняясь от лобового столкновения. И без того недоукомплектованные подразделения армии были слишком удалены друг от друга, но все они упорно стремились к единой цели.

Успешные действия отдельных воинских частей во многом зависят от своевременного их снабжения всем необходимым, а это давалось нелегко при отвратительном состоянии дорог и неблагоприятной погоде, даже магистральное шоссе Краков – Варшава утопало в грязи. Над улучшением дорог без устали трудились как войсковые отряды, так и специальные дорожно-строительные роты. Когда во второй половине октября мы отступали, то дороги выглядели уже совсем иначе. Мы принесли с собой в эту местность совершенно другой, более высокий уровень культуры.

Не лучше обстояло дело и с железными дорогами. Первостепенное значение для нас имел железнодорожный путь на Кельце, пролегавший через мехувский туннель, который был разрушен и который требовалось восстановить в кратчайшие сроки. Кроме того, необходимо было перешить на стандартную европейскую широкую российскую колею, построить и отремонтировать железнодорожные мосты.

Благодаря самоотверженной работе отдельных офицеров моего штаба была создана устойчивая связь с нужными учреждениями в Германии. Одним словом, все трудности были своевременно преодолены, чтобы не мешать осуществлению планировавшихся операций.

С техническими средствами связи было тяжелее, чем в Восточной Пруссии. Русские, отступая, спилили или разрушили все телеграфные столбы. Пришлось довольствоваться полевой телефонной связью, но мы не были слишком избалованы. По-прежнему хорошо зарекомендовали себя конные посыльные, широко использовались для этих целей легковые автомобили. Хорошую службу сослужили и редкие радиостанции. В любом случае я всегда имел ясное представление об обстановке и мог своевременно передать нужный приказ. Местное население не чинило нам никаких препятствий, оно было послушным и безропотно выполняло все наши распоряжения.

4 октября главные силы австрийцев перешли в наступление и, переправившись 5 октября через Вислу, уже 9 октября достигли реки Сан. Вместе с австро-венгерскими войсками 4 октября у Климотова и Опатова отважно сражались части правого крыла 9-й армии. 20-й армейский корпус пробился в район северо-западнее Кельце, 17-й армейский корпус – к Радому, а левое армейское крыло вышло на линию Томашево – Колюшки.

К тому времени стало достоверно известно о разгрузке близ Варшавы сибирского армейского корпуса и о развертывании на участке от Средней Вислы к северу значительных сил противника. У нас сложилось впечатление, что против 9-й немецкой армии готовится крупная войсковая операция. Это еще больше убедило меня в целесообразности реализации моих замыслов: нам следовало, пока австрийцы продолжают бои с русскими на реке Сан, создать мощный оборонительный вал вдоль Вислы, растянув его к северу до Варшавы.

Решить эту задачу в одиночку 9-я армия не могла: не хватало сил. Необходимо было привлечь австро-венгерские войска, продвинув их как можно дальше на север, это было вполне осуществимо без ущерба для Перемышльской операции. В итоге соединения левого крыла 9-й армии под командованием генерала фон Макензена получили приказ идти на Варшаву. Остальные войска армии имели задачу зорко наблюдать за действиями русских на Висле от крепости Ивангород до Сандомира; 11-й армейский корпус включался в состав австро-венгерской армии, чтобы повысить ее боеспособность и помочь удержать позиции вдоль Вислы вплоть до Аннополя.

9 октября ударная группа генерала фон Макензена натолкнулась у Гройцев на сибирские корпуса и отбросила их обратно к Варшаве. У оставшегося на поле боя убитого или раненого русского офицера был обнаружен документ, позволивший нам составить четкую картину основных намерений противника. План великого князя[4] был задуман с размахом и представлял для нас серьезную опасность. Более тридцати армейских корпусов русских приготовились форсировать Вислу на всем протяжении от Варшавы до устья Сана, другие крупные соединения противника должны были переправиться через Сан. У Варшавы 5 дивизиям группы Макензена противостояли 14 дивизий неприятеля. Великий князь планировал глубокий охват 9-й армии с севера, совмещая его с фронтальным ударом и продолжая удерживать позиции восточнее Перемышля. Если бы тот план удался, победа России, на которую рассчитывали страны Антанты, была бы обеспечена.

В подобной ситуации не оставалось ничего другого, как признать необходимым немедленный отход наших и австрийских войск. Тщательно исследовались все транспортные пути, ведущие на запад. Для подрыва железнодорожного полотна заготовили нужное количество взрывчатых веществ.

Когда генерал фон Макензен вел южнее Варшавы ожесточенные встречные бои, русские пытались форсировать Вислу выше по течению. После переброски 20-го армейского корпуса на север осаду Ивангорода продолжил Гвардейский резервный корпус, одновременно стараясь вытеснить противника с Козеницкого плацдарма на левом берегу Вислы. Эти бои я никогда не забуду: четыре бригады сражались не на жизнь, а на смерть, на узком пространстве в излучине реки, которое под проливным дождем превратилось в сплошное месиво. Я серьезно опасался флангового удара русских из Ивангорода и всю ночь в тревоге не сомкнул глаз. На следующее утро обстановка несколько разрядилась, но столкновения на Козеницком плацдарме не прекращались. Участники этих кровавых событий с ужасом вспоминают о прошлом.

Мы смогли занять позиции на Висле, но Варшава и Ивангород продолжали оставаться в руках врага, и к северу от Ивангорода у Козениц ему удалось навести хоть и плохонькую, но все же бесперебойно действующую переправу.

Австро-венгерские войска, действовавшие южнее Вислы, не сумели преодолеть реку Сан и захватить территорию к востоку от Перемышля. Однако генерал фон Конрад все еще не терял надежды добиться успеха. Но чем дольше сражение южнее Сана затягивалось, тем настоятельнее вырисовывалась необходимость скорейшего усиления левого фланга 9-й армии, где напряжение неуклонно возрастало. При наличии подкреплений положение могло бы выравняться.

Армейское командование подумывало о том, чтобы использовать подходившие с юга австро-венгерские воинские части под Варшавой. Против этого высказался генерал фон Конрад, считавший, что они должны сменить немецкие соединения, осаждавшие Ивангород. Но осуществить это ранее 20 октября не представлялось возможным.

Тем временем ситуация под Варшавой требовала безотлагательного решения. Угроза полного окружения противником становилась все реальнее. Нервное напряжение росло. Не было сомнений: приближался день, когда придется отводить сводную группу генерала фон Макензена от Варшавы. Однако это не должно было произойти слишком рано. И решение далось нам очень нелегко. Как все это воспримут в Германии! 17 октября я понял, что наступило время отдать приказ об отходе, и попросил генерал-полковника фон Гинденбурга отвести группу генерала фон Макензена от Варшавы в юго-западном направлении к линии Рава – Скерневице – Лович.

В ночь с 18 на 19 октября генерал фон Макензен начал отход, соблюдая полный порядок. Противник – хотя и не сразу – стал преследовать по пятам. 25 и 26 октября новые позиции группы фон Макензена и пришедшего ей на подмогу корпуса ландвера, расположенные по обе стороны Равы, подверглись настойчивым атакам. А в это время австрийцы потерпели у Ивангорода сокрушительное поражение и отступили к Радому. Дело в том, что австро-венгерские войска неосмотрительно позволили противнику беспрепятственно переправиться через Вислу, и это предопределило их разгром.

Двигаясь от Ново-Александрии и Ивангорода, русские с ходу форсировали Вислу у впадения в нее р. Пилицы. С этого момента ситуация в корне изменилась. Неприятель получил возможность атаковать по всему Висленскому фронту, и мы сильно сомневались, что австро-венгры смогут выдержать натиск. Да и на реке Сан их положение с каждым днем заметно ухудшалось. Всякие надежды на победу окончательно исчезли. Если бы 9-я армия в сложившейся обстановке продолжала оставаться на своих позициях, ее рано или поздно все равно бы окружили и уничтожили. Судьба австро-венгерской армии была таким образом предрешена. Чтобы сохранить себя как боевую единицу, 9-я армия должна была отойти назад, что неизбежно усугубило и без того незавидную участь австро-венгерских войск. Под мощным давлением русских они откатывались назад.

27 октября был отдан приказ об отступлении, вероятность которого, так сказать, уже висела в воздухе. Положение было просто критическое. Теперь, казалось, должно было произойти то, чему помешало наше наступление в Верхней Силезии в конце сентября и последующее наступление, – вторжение превосходящих сил противника в Польшу, Силезию и Моравию.

Соответствующие распоряжения на случай отступления были германским войскам спущены заблаговременно. В частности, им настойчиво рекомендовалось отправить заранее в тыл все громоздкое имущество, без которого можно было обойтись. Как правило, они так и поступили, и тем не менее наши тяжело нагруженные автомобили доставили мне на скверных дорогах немало хлопот. Маршировать следовало строго на запад, чтобы избежать окружения.

В основном наш «стратегический отход» – как его назвали солдаты – протекал планомерно и в полном порядке. Мы старались, насколько возможно, щадить сельскохозяйственные угодья. С этой точки зрения наше отступление может служить образцом бережного и гуманного ведения войны.

Основная масса 9-й армии двигалась на Ченстохову, а австро-венгерские части – на Краков и в Западную Галицию. Русские не отставали ни на шаг. Мы постоянно искали любую возможность для контрудара, однако соседняя австро-венгерская армия была слишком ненадежным партнером для подобной операции, а потому рассчитывать на успех не приходилось.

Нужно было принимать неординарные решения. А единственно приемлемым представлялось мне следующее: отправить большую часть соединений 9-й армии по железной дороге в район Хоенфальца – Торна и оттуда нанести удар в направлении Лодзь – Лович во фланг наступающих армий.

Но поначалу требовалось на какое-то время задержать противника и не дать ему воспользоваться хорошо развитой сетью транспортных коммуникаций. Для разрушения железных, грунтовых и мощеных дорог было уже все подготовлено. Опыт показывал, что при современных условиях ведения боевых действий войска не могут удаляться от своих конечных железнодорожных станций более чем на 120 километров. Следовательно, если нам удастся привести железную дорогу в негодность до такой степени, какая необходима, то можно было рассчитывать, что русские остановятся сами по себе, без всякого вооруженного воздействия с нашей стороны, еще за пределами государственной границы Германии. Тем не менее было не просто заставить германские войска приступить к уничтожению железнодорожных сооружений: командиры на местах хотели бы еще немного подождать с этой крайней мерой. Но медлить было нельзя, и я отдал приказ, строго контролируя претворение его в жизнь. Был выполнен огромный объем работ. С удовлетворением наблюдал я, как замедлялось продвижение русских и в конце концов окончательно затормозилось, хотя, отступая, мы оставили большие запасы продовольствия и разного имущества. Уничтожать их я запретил.

В конце октября меня вызвал в Берлин военный министр генерал фон Фалькенхайн. Ничего определенного о наших дальнейших действиях я сообщить не мог: какого-либо конкретного плана у нас тогда еще не было. В Берлине мне показалось, что я попал в какой-то другой мир. Слишком велик был контраст между страшным напряжением, которое я испытывал с первых дней войны, и кипучей жизнью столицы Германии, где повсюду преобладало стремление к развлечениям и наслаждениям. Наше тяжелое положение на фронте никого не трогало. И я почувствовал огромное облегчение, когда вернулся в Ченстохову и вновь оказался в кругу верных друзей и коллег.

4 ноября я пришел к твердому убеждению, что пора что-нибудь предпринять. Генерал-полковник фон Гинденбург окончательно одобрил обсуждавшийся ранее план наступления из района Торна, и соответствующие директивы были переданы в войска.

Между тем с каждым днем заметно ухудшалась обстановка у Млавы и на восточной границе Восточной Пруссии. После битвы у Мазурских озер 8-я армия продвинулась до линии Гродно – Ровно. Но 29 сентября Ренненкампф, получив изрядное подкрепление, опять оттеснил ее у Лыка за государственную границу. Посланный на подмогу вновь сформированный 25-й резервный корпус мужественно сражался, но переломить ситуацию не смог. Костяк корпуса составляли люди, которые, обладая превосходными человеческими качествами, еще не успели стать настоящими солдатами. Храбрость и самоотверженность не могли заменить отсутствие нужных навыков.

Теперь можно было ожидать, что русское командование не только постарается разбить германские и австрийские войска, наступая от излучины Вислы, но и попытается вторгнуться на территорию самой Германии, расположенную к востоку от этой реки. На всем протяжении восточной границы прусского королевства развернулись ожесточенные бои, тесно связанные между собой. Эти условия требовали крепкого и единого руководства войсками. 1 ноября 1914 г. его величество кайзер своим указом назначил генерал-полковника фон Гинденбурга главнокомандующим всеми германскими вооруженными силами на востоке, одновременно освободив его от должности командующего 9-й армией. По нашему предложению этот пост занял генерал фон Макензен. Я перешел начальником штаба к Гинденбургу, как и большинство моих прежних штабных работников.

В нашем подчинении находились 8-я и 9-я армии, а также военные округа в Восточной и Западной Пруссии, Померании, в Познани и в Силезии. Штаб-квартира главнокомандующего разместилась в королевском замке в Познани, где и находилась до февраля 1915 г. То было время лихорадочной и изнуряющей деятельности. Здесь же сложился определенный рабочий режим, которого я придерживался до последних дней своей военной службы.

Все мы, работавшие в ставке, прекрасно понимали, какой груз ответственности лежит на нас. В Познани мы отчетливее, чем в Польше, ощущали биение пульса родины, острее чувствовали тревогу ее населения перед вражеским вторжением и его ужасными последствиями. И наши приготовления к предстоящим сражениям, исход которых предсказать было трудно, лишь усиливали беспокойство. У русских было многократное численное превосходство, наши боевые подразделения им явно уступали, боеготовность наших союзников была весьма невысокой.

Мы предусмотрительно эвакуировали из приграничных районов всех молодых людей, годных к военной службе, создали надежные узлы стратегической обороны, подготовили условия для разрушения железных дорог и угольных шахт на германских пограничных землях (польские шахты были приведены в негодность еще раньше). Польское население этих территорий вело себя сдержанно и занимало выжидательную позицию, да иначе и быть не могло.

При нашей сравнительной слабости было необходимо в полной мере использовать для защиты ряд существующих восточно-прусских крепостей, а также собрать в военных округах все доступные боеспособные части и исправное военное снаряжение. Нечто подобное мы уже делали в августе 1914 г. и с тех пор сформировали из ополченцев 1-го и 2-го разряда (ландвер, ландштурм) немало дивизий, которые прекрасно проявили себя, защищая свое отечество, свои семьи и имущество.

Чем больше я размышлял над стоящими перед нами новыми задачами, чем отчетливее вырисовывалась для меня опасность нашего положения, тем крепче становилось мое решение превратить, по возможности, ранее запланированную операцию в решающее сражение; только это могло нас спасти. Несмотря на ограниченные средства, нужно было попытаться концентрированным ударом не только остановить русские войска в излучине Вислы, заставить отказаться от дальнейшего наступления, но и нанести им сокрушительное поражение, отбросив от Варшавы. Если бы на это сил не хватило, то достаточно было бы и просто остановить врага. Уже это одно явилось бы громадным достижением. План новой операции тоже созрел не сразу, детали его выкристаллизовывались постепенно.

Все наличные силы мы сосредоточили на участке Вржешень – Торн. Генерал фон Конрад пошел нашим пожеланиям навстречу и выдвинул австро-венгерские части в район севернее Ченстоховы. Далее к северу у Калиша наши позиции имели слабое прикрытие. С Западного фронта мы не получили ничего.

Военные действия в ноябре развивались по предусмотренному плану; русские войска продолжали выполнять поставленную перед ними великим князем задачу. 8-я германская армия подвергалась непрерывным атакам. В середине ноября ее отвели на новые позиции у Мазурских озер и Ангераппа, и часть Восточной Пруссии вновь оказалась во власти русских. Противник следовал по пятам и продолжал атаковать.

Корпус Цастрова, созданный из гарнизонных частей висленских крепостей и занимавший позиции на участке Млава – Прасеныч под давлением противника отошел к линии Зольдау – Найденбург, где враг в результате ожесточенных боев был остановлен. На всей территории к востоку от Вислы создалось опасное положение. Над Западной Пруссией нависла реальная угроза.

Тем временем завершилось планомерное развертывание 9-й армии на участке Вржеешень – Торн. Железнодорожники блестяще справились со всеми перевозками. Уже 10 ноября армия заняла исходные рубежи.

В излучине Вислы русские стояли у Влоцлавска, а в остальной местности вплоть до реки Варты ситуация была не совсем ясной. Здесь располагалась 1-я армия противника, часть которой пока оставалась на правом берегу Вислы. Из 10–14 ее дивизий в промежутке между Вислой и Вартой должны были находиться не менее 8–10 дивизий. Севернее Варты к границам Германии приближалось крупное кавалерийское соединение. Основная его масса переправилась через эту реку севернее линии Серадзь – Новорадомс – Краков. В Галиции наши войска в районе реки Дунаец проникли в глубь Карпат. Продвижение противника приостановилось: как и предполагалось, дали себя знать заблаговременные разрушения сети железных дорог. Однако, судя по всему, русские вовсе не отказались от своих наступательных планов.

11 ноября с одобрения главного командования генерал фон Макензен приступил к осуществлению нашего оперативного замысла. Уже в первые дни наступления произошли ожесточенные схватки у Влоцлавска, Кутно и Домбе с большими людскими потерями с обеих сторон. Русские повсюду отступили. В то время как главные силы 9-й армии безостановочно продвигались на Лодзь – Колюшки, ее фланг со стороны Ловича прикрывал 1-й резервный корпус генерала фон Моргена, он попал в трудное положение. Пришлось защищаться от переправившихся у Новогеоргиевска на левый берег Вислы русских корпусов.

Наступавшие в центре части 9-й армии, кавалерийский корпус фон Рихтхофена, 3-я гвардейская дивизия и 25-й резервный корпус в конце концов сломили сопротивление противника, пересекли линию Лович – Лодзь и через Брезины устремились далее на юг. Приказ штаба 9-й армии о закреплении на позициях у Скерневице до них не дошел.

Наступавшие на правом фланге корпуса, сгрудившись на узком пространстве севернее Лодзи, натолкнулись на упорное сопротивление. Согласно перехваченной радиограмме, русские намеревались оставить Лодзь. Радость наша не знала пределов. Однако, как стало известно из другой перехваченной радиограммы, железная воля великого князя удержала русские корпуса на прежних позициях, и радость сменилась горьким разочарованием.

Русские войска, дислоцированные на правом берегу Вислы, получили приказ, оставив заслон у Млавы, форсировать реку. Части противника, отходившие от Скерневице на Варшаву, сосредоточившись непосредственно перед крепостью, вновь перешли в наступление и, не встречая серьезного сопротивления, проследовали через Скерневице на Брезины.

Правый фланг русских сконцентрировался вокруг Лодзи и перерезал тыловые коммуникации выдвинувшегося далеко вперед германского 25-го резервного корпуса. Подробности боев с участием 3-й гвардейской пехотной дивизии, 25-го резервного корпуса и кавалерийского корпуса фон Рихтхофена достаточно хорошо известны. Из регулярно перехватываемых радиопереговоров противника мы узнавали, насколько оптимистично он оценивает сложившуюся обстановку, где и когда собирается наступать, как радуется в предвкушении пленения целых германских корпусов, заранее готовя железнодорожные вагоны для транспортировки военнопленных. Что я при этом чувствовал, описать невозможно. Ведь речь шла не только о потере множества отважных солдат, но и о решающем поражении! После такого фиаско 9-ю армию непременно должны бы были отвести в тыл. Чем бы тогда закончился для Германии 1914 год?

Но все получилось по-другому. Битва при Брезинах обернулась блестящей победой. В ночь на 24 ноября германские части, разомкнув кольцо в северном направлении, вышли из окружения вместе с 10 тысячами военнопленных и большим количеством трофейных пушек.

Образовался сильно укрепленный сплошной оборонительный вал, о который разбивались все атаки противника. Однако главная оперативная цель – уничтожение русских армий в излучине Вислы – не была достигнута. Нам для этого просто не хватило сил, но мощное наступление русских удалось все-таки остановить.

В конце ноября противник вел бои в полосе действия 9-й армии и далее на юге, но повсюду без заметного успеха. В начале декабря, укрепив свой левый фланг переброшенным с запада корпусом, 9-я армия уже смогла сама медленно продвигаться к реке Бзура. Однако это было обыкновенное фронтальное наступление, о широких охватах и окружениях пока не приходилось думать. Одновременно мы смогли задействовать расположенную южнее армейскую группу Войрша, которая нанесла удар в общем направлении на Лодзь. Если бы мы только осуществили это двумя неделями раньше! 6 декабря русские оставили Лодзь и отошли за Миазыгу. Успех сопутствовал нам и на южных участках фронта, где противник во второй половине ноября существенно ослабил свои позиции, перебросив часть войск на защиту Лодзи. 15 декабря мы своим северным крылом заняли Лович.

В конце ноября резко обострилась обстановка южнее Кракова. Австро-венгерское главное командование срочно попросило передать им в качестве подкрепления одну немецкую дивизию. С тяжелым сердцем, но мы пошли навстречу. И дивизия прибыла как раз вовремя, чтобы успеть принять участие в развернувшемся сражении. Генерал фон Конрад намеревался, двигаясь из района Карпат, окружить войска южного крыла русских. В решающей битве с 3 по 14 декабря у Лимановы – Лапанова ему удалось западнее реки Дунаец разбить русских. Это было очень неплохое достижение австро-венгерских вооруженных сил после серии неудач, обрушившихся на них после начала наступления.

Под влиянием наших успехов в Польше и Галиции противник отступил на новые рубежи у рек Бзура, Равка, Нида, Дунаец и в верховьях Пилицы.

Австро-венгерские соединения, окружавшие части генерала Бороевича, вскоре столкнулись с превосходящими силами противника и были отброшены в Карпаты на исходные позиции. На польской территории, в излучине Вислы, шли бои местного значения, которые не приносили никакой пользы ни одной из сторон. Мы еще не умели и не привыкли вести чисто позиционную войну и постоянно искали, где бы «схватиться» с врагам. В подобных случаях часто выигрыш не перевешивал потерь. Командование обязано всегда это учитывать.

На северном берегу Вислы русские заняли Плоцк и продвинулись до Влоцлавска. В итоге левый фланг 9-й армии растянулся от устья Бзуры до Влоцлавска и требовал постоянного внимания. Но Висла не замерзла, и поэтому опасность 9-й армии здесь не грозила. На южной границе нашего государства, севернее Вислы, ситуация не менялась. 8-я армия в ходе непрерывных стычек в общем и целом удерживала свои рубежи. На всех участках по обеим сторонам фронта войска усердно укрепляли собственные позиции.

При проведении операций нам доставляла много хлопот железная дорога, которую мы перед этим основательно разрушили. Теперь мы работали изо всех сил над ее восстановлением, и все же прошло немало времени, прежде чем наладилось регулярное железнодорожное сообщение. Это отрицательно сказывалось на снабжении армии всем необходимым. Мы особенно сожалели о том, что не смогли своевременно доставить солдатам рождественские посылки. Для железной дороги это оказалось непосильной задачей. По этой же причине мы не могли организовать и отпуска солдатам на родину в нужном количестве.

Наше чувство глубокого удовлетворения складывавшейся на Восточном фронте обстановкой было омрачено известием о поражении в Сербии австро-венгерской армии, вторгшейся в страну в конце ноября и занявшей 2 декабря Белград. В Австро-Венгрии поначалу ликовали. Но уже в те дни, когда германские корпуса взяли Лодзь и вели ожесточенные бои у Лимановы, войска двуединой монархии, потерпев поражение, покинули Сербию. Они уже больше не представляли собой боеспособную вооруженную силу. Недооценив противника вначале, австрийское командование впало затем в другую крайность и, переоценив его мощь, испугалось.

Тем временем штабная работа в познанском замке шла своим чередом в атмосфере полной гармонии; нас сплотили общие заботы и разделенная всеми слава. У нас сложился обычай: после ужина вновь собираться вместе вокруг круглого стола с пальмой-пальмирой в центре, подарком ее величества императрицы, истинно немецкой женщины, о которой я всегда думаю с величайшим уважением. Для меня этот час был коротким отдыхом, перерывом в повседневном напряженнейшем труде, характерном для первых четырех месяцев войны.

Гигантское сражение подошло к концу, но назревали новые важные события! Германия и Австро-Венгрия были спасены от угрозы русского нашествия. Все планы великого князя потерпели неудачу. Закончились провалом наступления на Восточную Пруссию и на территории западнее Вислы, а с этим лопнули надежды Антанты на благополучное завершение войны еще в 1914 г.

И вторая военная кампания в Польше была по своему размаху событием, каких немного знает история. Наши войска, с начала августа непрерывно сражавшиеся или маневрировавшие, показали себя выше всяких похвал. И на этот раз они победили вдвое более сильного противника. Только с такими бравыми офицерами и солдатами стало возможным с меньшими силами осуществить наши самые смелые замыслы.

Вечная честь и слава германским войскам 1914 года!

Мазурское сражение, февраль – март 1915 г

Военная кампания 1914 г. не принесла победы ни одной из сторон. Как добиться ее в 1915 г., я тогда не представлял. К Новому году были созданы четыре новых корпуса, которым в феврале 1915 г. надлежало обрести полную боевую готовность. Мы учли опыт использования вновь составленных воинских формирований, полученный осенью 1914 г. В каждую роту вновь образованных корпусов мы включили определенное число побывавших в бою офицеров, унтер-офицеров и солдат. И высшие командные должности были заполнены опытными военачальниками. Мне хотелось, разумеется, заполучить эти новые корпуса для Восточного фронта, чтобы, насколько хватит наших сил, продолжать оказывать давление на русских, не давая им передышки. Мы планировали нанести еще один удар в Восточной Пруссии.

В конце 1914 г. австрийское главное командование стало серьезно опасаться вторжения в Венгрию крупных сил русских, продолжавших продвигаться вперед и уже достигших карпатского горного хребта. Генерал фон Конрад, со своей стороны, готовился нанести контрудар. Учитывая общее состояние австрийской армии, мы были вынуждены оказать ей в районе Карпат посильную помощь, тем более что нанести ощутимый урон противнику на каком-либо другом участке Восточного фронта пока не было реальной возможности. Операция в Восточной Пруссии находилась под большим вопросом. Еще не было известно, передадут ли нам те четыре корпуса. В Венгрию поэтому приходилось посылать германские воинские части из контингента, которой был в распоряжении командования на Востоке. В Польше 9-я армия занимала довольно узкое пространство, позиции планомерно обустраивались и укреплялись. Несколько дивизий можно было использовать для выполнения какого-либо другого задания. В итоге из германских и австрийских частей сформировали немецкую Южную армию под командованием генерала фон Линзингена, которой предстояло прикрывать правый фланг задуманного генералом фон Конрадом широкого наступления из района Карпат на Перемышль.

Во время обсуждения деталей операции меня буквально огорошило телеграфное сообщение ОКХ о моем назначении начальником штаба Южной армии. Расстаться со мной генерал фон Гинденбург не пожелал. В послании его величеству кайзеру он просил оставить меня в моей прежней должности рядом с ним. А я распрощался со своим штабом и отправился исполнять новые обязанности, хотя не сомневался, что скоро вернусь на привычное место.

Штаб-квартира Южной армии разместилась в Мукачеве. Вместе с генералом фон Линзингеном мы объехали район развертывания армии, установили контакт с местным гарнизонным начальством и командованием австрийских войск, которые должны были влиться в Южную армию.

Население Венгрии, как впоследствии и в Трансильвании, встречало нас очень тепло. Однако это чувство благодарности исчезло, как только мы выполнили предназначенную нам миссию.

Австрийские воинские части, переходившие под нашу юрисдикцию, устроены были неважно: позиции не оборудованы, личный состав не расквартирован; многое предстояло наверстать.

Проходя однажды в горах лесной дорогой, я натолкнулся на часового, отрапортовавшего на неизвестном мне языке. Сопровождавшие меня австрийские офицеры тоже ничего не поняли. Этот эпизод наглядно продемонстрировал кое-какие трудности, с которыми придется иметь дело Южной армии. Они усугублялись еще и тем, что в полках все национальности были перемешаны с целью повышения боевой надежности этих воинских подразделений.

И здесь, как и во время моей поездки в Нойсандес, я увидел абсолютную отсталость народностей, не принадлежащих к правящим национальностям. Побывал я и в гуцульских деревнях. Жалкие жилища этого несчастного племени я никогда не забуду. Насколько разительно отличались условия жизни населения в Германии, каких высот достигли культура и прогресс в нашей стране в сравнении с Австро-Венгрией! Увидев гуцульские хижины, я понял: этот народ не в состоянии уразуметь, ради чего он воюет. Австрийские монархи многое упустили. Теперь мы должны были за это отдуваться. Если бы эта двуединая монархия и ее объединенная армия хотя бы наполовину совершили то, что Германия была вправе от них ожидать, германским войскам не пришлось бы так много им помогать ради удержания фронта, и у нас оставалось бы больше сил для Запада. Для Германии, во всяком случае, обернулся серьезной бедой союз с такими отмирающими империями, как Австро-Венгрия и Турция. Как сказал один еврей в Радоме сопровождавшему меня офицеру, ему невозможно понять, почему такой крепкий и здоровый организм, как Германия, связал себя с разлагающимися трупами. И он изрек истину; немцы не приобрели жизнестойких боевых союзников. Не смогли мы и вдохнуть в них новые жизненные силы. Реальное представление о действительном положении вещей в Австро-Венгрии я получил лишь в ходе войны, ранее у меня для этого не было ни времени, ни подходящего случая. Столь низкий культурный уровень просто поразил меня. Наши ответственные государственные деятели, вероятно, понимали, что двуединая монархия неизлечимо больна, только правильных выводов они не сделали. Нам следовало сохранять ей верность и вести за собой вместо того, чтобы соглашаться с ее высокомерной, но односторонней политикой.

Мое пребывание в Мукачеве было недолгим. В конце января я уже снова находился в Познани в моей прежней должности. Между тем главнокомандующий германскими войсками на Востоке получил приказ ОКХ о передаче в первой половине февраля в его распоряжение трех новых корпусов и 21-го армейского корпуса.

С главным командованием сухопутных войск условились: все четыре корпуса сразу же после разгрузки использовать для удара по вражеским войскам, противостоявшим 8-й германской армии. Как убедительно показал опыт боев у Танненберга и у Мазурских озер, добиться быстрой и решающей победы можно, лишь действуя сразу с двух сторон. В тот момент существовали две благоприятные возможности: нанести группой из трех армейских корпусов охватывающий удар в направлении Тильзит – Калвария и развить наступление между озером Шпирдинг и государственной границей через Бялы и Райгород на Августов. Одновременно фронтальной атакой противник лишался маневренности. Его фланги были защищены довольно слабо. Мы надеялись продвинуться далеко вперед, прежде чем русские перебросят подкрепления. Чем быстрее обе ударные группы проникли бы в тыл противника, тем лучше.

Этот план должен был полностью смешать все карты Антанты, намечавшей уже в 1915 г. с помощью России победоносно завершить войну. Великий князь рассчитывал начать широкое наступление в Карпатах и в то же время атаковать превосходящими силами на участке между Неманом и шоссе Гумбиннен – Инстербург северное крыло 8-й армии и, обойдя его, прижать всю армию к Висле. Согласно его замыслу, крупные кавалерийские соединения русских, разгромив наши части между Млавой и Вислой, должны были вторгнуться в Западную Пруссию. Предполагался захват всей территории восточнее Вислы и уничтожение действовавших там германских войск. В январе противник начал накапливать силы против левого крыла 8-й армии. «Великолепный замысел» великого князя находился пока еще в стадии подготовки. Упредив русских, нам следовало быть готовыми к серьезным ударам через реки Неман и Нарев. Так оно и вышло. Их мощь и упорство доставили нам массу неприятностей. Великий князь был настоящим солдатом и отличным полководцем.

В излучине Вислы на польской земле тем временем продолжались бои местного значения. Едва ли они притупили бдительность русских. Вообще надеяться на подобные отвлекающие маневры особенно не стоит, тем более если вражеские войска обладают крепкими нервами и прочно удерживают свои позиции. Другое дело, если подобные вооруженные демонстрации помогают добиваться крупных местных успехов.

Чтобы создать у русских впечатление продолжающейся наступательной операции, 9-й армии было предписано в конце января нанести мощный отвлекающий удар в районе Болимова. ОКХ выделило нам для этого 18 тысяч снарядов с газовой начинкой. Характерно, что в те дни количеству боеприпасов придавали большое значение. На Востоке мы вечно испытывали их нехватку, у нас всегда было ровно столько огневого запаса, сколько можно было доставить по плохим дорогам в войска, находившиеся в постоянном движении. Но и в начале затяжной позиционной войны мы еще не привыкли создавать обширные запасы снарядов и патронов. На Западном фронте дело обстояло не лучше. Все воевавшие державы еще не оценили в должной мере воздействие на войска массированного артиллерийского огня, требовавшего расхода большого количества боеприпасов.

Атака 9-й армии на Болимов началась 31 января; для газа было еще слишком холодно, но мы тогда еще не имели достаточно опыта в этом вопросе. В остальном события тоже развивались не так, как хотелось бы. Правда, мы захватили несколько тысяч пленных, однако тактический успех оказался весьма скромным. И тем не менее на русских наши активные действия произвели нужное впечатление и, следовательно, стратегическая цель была достигнута.

К 7 февраля закончилось развертывание четырех корпусов (сведенных в 10-ю армию), которое прошло без инцидентов. К этому моменту заняли исходные позиции: 8-я армия под командованием генерала Отто фон Белова – по обе стороны Мазурских озер, 10-я армия под командованием генерала фон Эйхгорна – к северу от Даркемена. Наша штаб-квартира передислоцировалась в Инстербург. Познань, надо сказать, мы покидали с определенной грустью, пережив там много интересного, но и с Инстербургом нас связывали неплохие воспоминания о сентябрьских днях 1914 года.

Зимняя кампания началась 7 февраля наступлением правого крыла 8-й армии во главе с генералом Литцманом. Остальные части этой армии и 10-я армия наносили удар лишь на следующий день. В приказе указывались только главные черты предстоящей операции. Армейскому руководству предоставлялось широкое поле для самостоятельной деятельности. Единые взгляды, касающиеся вопросов тактики, на всех уровнях управления войсками обеспечивали успешное осуществление стратегических замыслов командования. И в ходе сражения главнокомандующему на Востоке редко приходилось лично вмешиваться в действия командиров на местах. Мы думали в основном о дальнейшем развитии операции и о надежной защите флангов.

Решение о переходе в наступление в соответствии с планом далось нам нелегко: эта зима выдалась необычайно холодной. С 4 или 5 февраля свирепствовал снежный буран, грунтовые дороги и железнодорожные пути утопали в глубоких заносах, а продвижение по бездорожью стоило великих трудов. Сугробы в человеческий рост чередовались с отшлифованными ветрами участками гололеда. И тем не менее менять первоначальные распоряжения мы не стали. Русских ожидали еще более суровые испытания.

Наши войска хорошо подготовились к зимней кампании и даже оснастили повозки полозьями. Правда, это приспособление оказалось бесполезным на дорогах, лишь местами покрытых снегом. Невозможно описать то, что вынесли люди и лошади в последующие дни. Передовые отряды с усилием пробивались сквозь снежные заносы, автомобили вязли в сугробах, обозы застревали и все больше растягивались. Пехота протискивалась мимо транспорта и артиллерийских орудий и спешила вперед. В повозки с боеприпасами впрягали по 10–12 лошадей. Постепенно отставали и пушки и обозы, и на дорогах можно было видеть только бредущих пеших солдат. На привалах и во время боя колонны вновь собирались вместе. Через несколько дней погода резко переменилась, дороги развезло, в низинах и заболоченных местах стояла вода. Хорошо, что нам удалось захватить вражеские обозы с продуктами питания, а то хоть прекращай наступление из-за отсутствия продовольствия.

Штабным работникам и офицерам подразделений приходилось туго. При столкновениях с противником не всегда вовремя поспевали подойти основные силы, приказы и распоряжения не доходили до частей, телефонную связь постоянно нарушала непогода, сообщения с передовой поступали нерегулярно. И все же, несмотря на все трудности, наши войска продемонстрировали высочайшее воинское мастерство.

Группа генерала Литцмана сначала продвигалась успешно, взяла 8 февраля Йоганисбург и вскоре вышла к Райгороду, где встретила упорное сопротивление и была атакована со стороны Осовца. Тем временем главные силы 8-й армии, преследуя отступавшего по всему фронту противника, приблизились к Лыку. И офицеры и солдаты неудержимо стремились вперед. И все же со стратегической точки зрения события развивались медленнее, чем хотелось. Лык пал только 14 февраля после отчаянного штурма. В ночь на 17 февраля 8-я армия достигла Августова.

Тем временем стал сказываться и глубокий обходной маневр 10-й армии генерала фон Эйхгорна. Совершив с огромным напряжением всех сил выдающийся бросок, ее части, располагавшиеся в центре полосы наступления, уже в ночь с 10 на 11 февраля достигли у Вирбаллена шоссе Инстербург – Ковно, а когда Лык 14 февраля пал, германские войска уже вышли севернее августовских лесов к Сувалкам.

Отходившие русские армии ударом во фланг были оттеснены к югу. Судя по всему, наша операция явилась для противника и на этот раз большой неожиданностью. Германские спецслужбы прекрасно поработали, распространяя дезинформацию и пресекая вражескую шпионскую деятельность. Русским не удалось получить сведений о наших приготовлениях. Конечно, своевременно узнать о подлинных намерениях неприятеля довольно трудно, иначе вести войну с малыми силами было бы не так уж сложно.

Русские соединения, отошедшие к Ковно, пытались ударом с фланга задержать продвижение германских войск, но атакованные частями 10-й армии были отброшены назад к линии Ковно – Олита.

Вечером 14 февраля казалось уже возможным замкнуть кольцо вокруг войск противника восточнее Августова. Генерал фон Эйхгорн нацелил туда свои фланговые дивизии. С 15 на 16 февраля авангард правого фланга вышел к шоссе Сейны – Августов, но оказался в гуще отступающих колонн русских и был пленен. Остальные подразделения 10-й армии, продолжая смело двигаться по северной кромке августовского леса, к 18 февраля достигли местности северо-западнее Гродно. Здесь они повернулись фронтом на запад, имея непосредственно за спиной крепостные укрепления. Этим отважным маневром они преградили противнику пути отхода. Другие германские части вышли к лесу с севера и запада, а после взятия Августова пробились с боем к шоссе Гродно – Липск и к реке Бобр. У Липска кольцо плотно замкнулось.

Положение германских войск, стоявших у Гродно, было чрезвычайно тяжелым. В течение 20 и 21 февраля их непрерывно атаковали засевшие в крепости русские, успевшие до того подвезти значительные подкрепления. А из августовских лесов в то же время не оставляли попыток вырваться из окружения отдельные группы противника. Несмотря на большие потери, германские части прочно удерживали свои позиции. Это был настоящий подвиг. Через несколько дней сдались все метавшиеся в лесу отчаянно сопротивлявшиеся русские.

Значение зимнего сражения в Мазурии невозможно переоценить. Итог говорит сам за себя: 110 тысяч военнопленных и многие сотни трофейных артиллерийских орудий разнообразных калибров. Была уничтожена 10-я армия противника, вооруженные силы России понесли чувствительные потери.

Согласно оперативному замыслу, германским войскам, воевавшим в районе Августова, надлежало форсировать реку Бобр, а 8-й армии следовало, двигаясь от Граева, захватить крепость Осовец и затем обеспечить на данном участке надежную защиту границы Восточной Пруссии. Однако преодолеть заболоченную пойму Верхнего Бобра не удалось, невзирая на настойчивые попытки германских войск. Нам нужен был крепкий мороз, а землю, наоборот, поливали обильные дожди. Долгое пребывание в лесисто-болотистой местности становилось невыносимым, а преодолеть эту водную преграду в отсутствие нормальных дорог и мостов не представлялось возможным. Ожесточенные бои и скверная погода изрядно вымотали наши войска. Волей-неволей пришлось приказать прекратить наступление.

Учитывая обстоятельства, необходимо признать, что, несмотря на крупный успех, главная стратегическая цель достигнута не была. Командованию предстояло принимать трудные решения.

10-я армия не могла оставаться на позициях, которые занимала к концу сражения у Мазурских озер. Для дальнейшего продвижения на восток, в направлении Олиты – Ковно, требовались значительные силы, а ими-то мы и не располагали. Плохая погода очень мешала поддерживать регулярную связь с тыловыми службами и снабжать войска всем необходимым. Не спасла положения и построенная русскими ширококолейная железная дорога на Сувалки. Мощеные и грунтовые дороги были в отвратительном состоянии, лошади – крайне истощены; грузовики, которых и без того было мало, с трудом передвигались по шоссе с тонким каменным покрытием, пестревшим внушительными выбоинами. Армии срочно требовались подходящие условия для жизнеобеспечения и отдыха, и это диктовало настоятельную необходимость частичного отхода. После очистки августовского леса от пленных и раненых генерал фон Эйхгорн в начале марта отвел сначала правое, а затем и левое крыло на линию Августов – Сувалки – Калвария – Пильвичи. В середине марта русские еще раз попытались атаковать правый фланг 10-й армии, и на этом боевые действия на данном участке фронта временно прекратились.

Только на южных границах Западной и Восточной Пруссии противник настойчиво выискивал слабые места в обороне нашего растянутого фланга. Сначала шли бои к северу от Ломжи. Германские войска героически отбивали все атаки русских, но положение оставалось крайне напряженным вплоть до подхода подкреплений. Особенное упорство противник проявлял между речушками Писа и Орсиц, наступая от Новогруда и Остроленки. Схватка принимала все более ожесточенный характер. Приходилось перебрасывать на этот участок все новые части из тех соединений, которые уже вынесли на своих плечах зимнюю кампанию. Из-за условий плоской болотистой местности с редкими перелесками сражение постепенно превратилось в серии локальных стычек. Это предъявляло повышенные требования к умению и расторопности низшего командного звена, ведь сходились грудь с грудью. И если в отдельных местах противник и добивался кое-какого успеха, то в целом в ходе этих боев, продолжавшихся до апреля, мы все-таки отстояли свои позиции южнее государственной границы.

В конце февраля и в начале марта затяжные бои шли и западнее реки Орсиц. Здесь армейская группа генерала фон Гальвица наступала на Прасныш. Сильно укрепленный город был взят 24 февраля, однако уже 27 февраля был вновь оставлен в результате контратаки двух сибирских корпусов; затем русские перешли в общее наступление между Млавой и Орсицом. Получив подкрепление, мы нанесли мощный встречный удар по ослабленному большими потерями противнику и вынудили его севернее Прасныша остановиться.

Помимо крупных сражений имели место столкновения и в районе севернее реки Прегель. Отряды русских регулярных войск и пограничников в марте захватили Мемель, который защищало местное ополчение, и проследовали далее на Тильзит. При поддержке запасного батальона, переброшенного из Штеттина, Мемель был 21 марта вновь освобожден, а вместе с ним и 3 тысячи гражданских лиц, интернированных противником. Восточная Пруссия окончательно избавилась от чужеземного присутствия. И вот в начале апреля повсюду вдоль границ Западной и Восточной Пруссии наступило наконец долгожданное затишье.

Задуманное великим князем в разгар зимы широкое контрнаступление через Нарев против нашего слабо защищенного фланга потерпело фиаско. Не только целые воинские части – как уже обстрелянные, так и вновь сформированные, – но и каждый немецкий солдат проявили настоящее мужество и героизм, под стать подвигам наших доблестных предков. Руководство войсками прекрасно справлялось со своими обязанностями, демонстрируя подлинные образцы военного искусства. Конечно, не сбылись мои надежды на использование в стратегических целях результатов прошедшей военной кампании, но то, что она увенчалась успехом, радовало меня, как и неудача, постигшая великого князя, позволившая нам сохранить свои позиции на вражеской территории. В итоге мы еще на один шаг приблизили победу над Россией, а именно к этому стремился я всеми своими помыслами и чувствами.

Ежедневно приходилось решать бесчисленное количество самых разнообразных вопросов тактического характера, что требовало постоянного умственного напряжения. Нельзя передать на словах обуревавшие нас чувства: надежды и разочарования, мучительные переживания и колебания перед принятием ответственных решений, недовольство тем или иным. Невозможно описать трудный процесс преодоления разногласий, мои чувства по отношению к солдатам, которые стойко сражались в зимнее время в невыносимых подчас погодных условиях.

С середины февраля штаб-квартира командования на Востоке располагалась в Лётцене с довольно тесными жилыми и рабочими помещениями, в которых мне, однако, было уютно. И я охотно вспоминаю о времени, проведенном в этом приветливом восточно-прусском городке.

Еще в ходе зимних сражений мы вплотную занимались созданием в нашем глубоком тылу мощных оборонительных рубежей. Вдоль всей восточной границы Восточной Пруссии протянулось заграждение из колючей проволоки – передовая составная часть общих защитных укреплений. Над их сооружением трудились многочисленные вспомогательные батальоны, сформированные по моей просьбе из лиц, непригодных к военной службе, но вполне работоспособных. Им часто приходилось работать под вражеским огнем, и они добросовестно исполняли свой долг, невзирая на смертельную опасность. Окружающие любовно называли их «землекопами» и отдавали должное их самоотверженности.

По распоряжению главного командования сухопутных войск на Западе реорганизовали пехотные дивизии, уменьшив с 12 до 9 количество входящих в них батальонов. Мы, на Востоке, сделали то же самое. Это облегчило процесс оперативного управлениям ими, что было большим преимуществом. Тем не менее лично я являюсь сторонником численно более крупных дивизий.

Трудно сказать, что теперь будет с нашими великолепными и гордыми вооруженными силами, целых четыре года противостоявшими всему миру и оберегавшими нашу любимую родину от ужасов войны. Неужели ей суждено совсем исчезнуть? Неужели немцы решатся еще на одно самоубийство? Я никогда в это не поверю. Я думаю, что 70–80 миллионов моих сограждан однажды вновь сплотятся и образумятся. Помня о героических подвигах этой войны, они всегда будут сознавать значение для Германии сильной армии.

Летняя кампания 1915 г. против России

Запланированное на январь 1915 г. генералом фон Конрадом наступление не принесло успеха. Очень скоро русские нанесли в Карпатах мощный контрудар. Без германской военной помощи положение было бы не спасти. Сказывались и тяжелейшие погодные условия зимнего периода, они буквально изматывали солдат, проявлявших чудеса героизма. Мороз причинил значительный урон личному составу войск. 19 марта пал Перемышль.

В то время как наступление на германские земли восточнее Вислы стало стихать, великий князь только усилил атаки против австрийских войск с очевидной целью – прорваться через горы в Венгрию и тем самым существенно ослабить Австро-Венгрию.

Над двуединой монархией нависла серьезная опасность. Угроза вступления Италии в войну на стороне наших врагов приобретала реальные очертания. В этой связи Австро-Венгрия была вынуждена значительно увеличить свой воинский контингент на итальянской границе. Требовала к себе повышенного внимания и сербская армия. Среди австрийского командного состава росли пессимистические настроения. По мнению австрийских офицеров связи дело обстояло чрезвычайно серьезно. Мы информировали об этих высказываниях, а также о наших собственных мнениях главное командование германских сухопутных войск и послали на Карпатский фронт подкрепления, которые прибыли очень своевременно и успели предотвратить полный разгром австрийских войск.

Согласно общему замыслу ОКХ, предполагалось перебросить с Запада, несмотря на складывавшуюся там напряженную обстановку, часть войск на Восток, что, помимо прочего, свидетельствовало о готовности взять на себя большую долю ответственности за судьбу страны.

Генерал фон Макензен, командующий 11-й армией, вновь сформированной из частей, переброшенных с Западного фронта, получил приказ: в начале мая нанести в Западной Галиции сокрушительный фланговый удар по неудержимо рвущимся вперед русским войскам. Командующему на Востоке было поручено активизировать свои действия на передовых позициях, сковывая противника и не позволяя ему перебрасывать подкрепления в Карпаты. Осуществить подобный маневр можно было только севернее Немана в направлении Литвы и Курляндии. В апреле 1915 г. генерал фон Лауэнштейн, имея в своем подчинении прекрасно оснащенные три кавалерийские и три пехотные дивизии, двинулся тремя колоннами из Восточной Пруссии, держа курс на Шаулен. 30 апреля город был занят и цель достигнута: русские не взяли отсюда ни одного солдата, но стали спешно укреплять этот участок фронта.

В итоге вокруг Шаулена и далее к западу развернулись ожесточенные кровопролитные бои, продолжавшиеся весь май и июнь. Нам, естественно, потребовалось усилить свои войска, с этой целью была создана новая Неманская армия под командованием генерала Отто фон Белова. Уже в мае нам вновь пришлось оставить Шаулен и отойти к югу. Под Виндавой наша кавалерия занимала позиции вдоль реки Дубисса от Куршан до гавани.

7 мая лихим налетом была взята Либава. Малочисленный гарнизон ее и не защищал, а сразу сдался. Хотя и не из ряда вон выходившая операция, но проведенная успешно, а главное – без потерь.

В утренние часы 2 мая генерал фон Макензен в результате хорошо подготовленного и блестяще осуществленного наступления прорвал фронт русских на Среднем Дунайце и в последующие дни значительно расширил занятую территорию, заставив противника отвести свои войска из Венгерской равнины через Карпаты к северу. Давление на австрийские войска существенно ослабло, и очень даже своевременно: в эти дни Италия вступила в войну на стороне стран Тройственного согласия, мощь которых намного возросла.

Генерал фон Макензен настойчиво рвался к реке Сан на Ярослав и 15 мая захватил солидный плацдарм. Его фланги прикрывали австро-венгерские части, а вскоре пошла вперед и немецкая Южная армия. В начале июня русских выбили из Перемышля.

Плохое состояние тыловых транспортных коммуникаций вынудило германские войска временно приостановить продвижение. Но в начале июня все эти трудности были преодолены и наступление возобновилось. Основная тяжесть ожесточенных боев, как правило, ложилась на плечи немецких солдат. 22 июня германские войска заняли Лемберг, а через несколько дней штурмом овладели Рава-Русской, вынудив противника отступить к реке Буг. Одновременно на Средней Висле русские отошли на рубеж Люблин – Ивангород.

Разумеется, мы в Лётцене с пристальным вниманием следили за событиями в Галиции и постоянно ломали голову над тем, как бы поддержать наши операции на юго-востоке. Некоторые из противостоявших нам воинских частей русских были переброшены в качестве подкрепления в Галицию. Мы тоже направили в тот район изрядное количество наших войск. Лишь после того как ОКХ передало нам несколько вновь сформированных полков ландштурмистов, у нас появилась возможность серьезно подумать о собственных активных действиях.

Фронтальное оттеснение русских в Галиции не имело решающего значения для войны. Следовало подумать об осуществлении более обнадеживающих операций. По нашему мнению, сначала следовало захватить крепость Ровно – краеугольный камень всей неманской системы обороны русских. Это открывало бы дорогу на Вильно и в тыл армиям противника, заставляя их отступать на значительное расстояние. Сильнейший удар с севера во фланг отходящих войск неприятеля мог бы помочь закончить летнюю кампанию 1915 г. сокрушительным поражением русских, от которого им никогда бы не оправиться.

Когда мы уже намеревались приступить к разработке операции, поступило приглашение от его величества генерал-фельдмаршалу и мне явиться 1 июля в Познань. Выслушав доклад генерал-фельдмаршала, кайзер, по предложению начальника Генерального штаба, приказал продолжать наступление в Польше. Как он особо подчеркнул, 12-й армии надлежало в полосе ее действия прорвать оборону неприятеля и выйти к реке Нарев, а германским частям, расположенным в излучине Вислы, тоже следовало пробиваться к этой водной преграде. Союзные войска тем временем должны будут оперировать между Вислой и Бугом. Ничего не поделаешь, мне пришлось собственные планы, о которых шла речь выше, пока отложить.

В соответствии с указаниями ОКХ, мы приступили к подготовке форсирования реки Нарев, выделив для этого не только 12-ю армию, но и правый фланг 8-й армии генерала фон Шольца. Согласно разработанному плану, 12-я армия наступала между реками Вислой и Шкло в общем направлении на Пултуск – Рожаны, а 8-я армия – между устьями рек Писа и Шкло. Благодаря хорошей подготовке, проведенной армейским командованием и доблести германских солдат, атака, начавшаяся 13 июля, увенчалась полным успехом. Дивизии генерала фон Гальвица с ходу преодолели передний край обороны русских и продолжали неудержимо продвигаться вперед. 23 июля пали Пултуск и Рожаны, 4 августа германские войска на широком фронте штурмом овладели переправами на реке Нарев. 8-я армия тоже сумела захватить на южном берегу небольшой плацдарм. Противник повсюду оказывал упорное сопротивление, невзирая на тяжелые потери.

В излучине Вислы тем временем перешли в наступление 9-я армия и армейская группа генерала фон Войрша. Последней удалось разбить русских у Илжи и Радома, занять эти города и заставить противника отступить за Вислу. 21 июля группа переправилась через Вислу у Пилицы и продолжала идти к Варшаве. В этом же направлении продвигалась и 9-я армия, которой предписывалось обойти Новогеоргиевск с юга. В этот же период между Верхним Бугом и Вислой успешно вели фронтальные бои австро-венгерские армии.

Находившаяся в стороне от большого сражения в Польше германская Неманская армия тоже перешла в середине июля в наступление, продвинувшись в итоге далеко на Восток.

Я посчитал, что настала пора осуществить ранее задуманную операцию и нанести удар крупными силами от Нижнего Немана на Ковно и далее с глубоким охватом войск противника с тыла. Необходимые для этого воинские части можно было заимствовать у армейской группы Войрша, а также взять из 8, 9 и 12-й армий. Конечно, самый благоприятный момент был уже упущен: русские успели вывести свои соединения из Галиции, да и Ковно захватить без предварительной подготовки едва ли удалось бы. Но было еще не поздно нанести более чувствительный удар, чем в результате все еще продолжавшегося сражения в Польше.

Но и на этот раз ОКХ не изменило своего мнения и настояло на завершении в полном объеме операции на Висле и Нареве силами 9, 12 и 8-й армий в неизменном составе. Тем не менее мы решили, не откладывая в долгий ящик, организовать захват Новогеоргиевска и наступление Неманской армии.

Наши союзники в Польше с непрерывными фронтальными боями медленно продвигались вперед восточнее Вислы, безуспешно пытаясь обойти армию противника с флангов; впрочем, неприятелю удавалось избегать охвата. Снова и снова русские пытались значительными силами контратаковать и всегда находили возможность в заболоченных поймах рек и речушек привести себя в порядок, зацепиться за местность и длительное время сопротивляться. Непрерывное движение на протяжении многих недель по скверным дорогам в условиях постоянных дождей сильно измотало наших солдат. Их одежда износилась, обувь пришла в негодность. Снабжение войск давалось с огромным трудом, укрыться от непогоды было негде; русские, отступая, преднамеренно и систематически уничтожали всяческие запасы продовольствия и фуража, сжигали селения и угоняли скот. Беженцев, если они мешали движению, сгоняли с дороги в прилегающие болота. Многие эпизоды, характеризующие методы ведения войны русскими, до сих пор живут в моей памяти.

Из-за трудностей с обеспечением войск всем необходимым наше наступление постепенно замедлялось и вскоре прекратилось вовсе. Один высокопоставленный российский военачальник после заключения мира с Россией в разговоре со мной заметил, что он тогда так и не понял причину нашей остановки, когда стоило нам лишь покрепче поднажать, и русская армия развалилась бы окончательно. Но если в войсках иссякли силы, то при всем желании уже не могли помочь ни высочайшая энергия, ни железная воля отдельного руководителя.

Между тем в соответствии с замыслами главного командования сухопутных войск события на других участках развивались своим чередом. В конце июля в наших руках оказались Люблин и Холм; оперировавшая в излучине Вислы 9-я армия 5 августа заняла Варшаву. Эта армия была выведена из-под нашего подчинения и действовала по прямым указаниям ОКХ. Командующему 9-й армией генерал-фельдмаршалу принцу Леопольду Баварскому была переподчинена и армейская группа Войрша. Новая система управления вовсе не облегчила мою задачу, поскольку тыловые службы 9-й армии по-прежнему находились под нашим руководством. С особым удовольствием мы восприняли известие о взятии Варшавы: припомнились тяжелые бои за этот город осенью 1914 г. Однако именно они заложили основы последующих успехов, которые венчало вступление германских войск в столицу Польши.

В следующие дни вся войсковая группа генерал-фельдмаршала принца Леопольда Баварского переправилась через Вислу на всем протяжении от Ивангорода до Варшавы и вышла к Бугу ниже крепости Брест-Литовск, к которой также стремились части генерал-фельдмаршала фон Макензена.

Форсировав Нарев, 12-я армия двигалась прямо на восток, касаясь правым флангом верхнего течения Буга, а левым флангом – соединений 8-й армии, наступавшей на Ломжу.

9 августа закончилось полное окружение Новогеоргиевска. Взять крепость поручили генералу фон Безелеру. Это была отдельная операция в тылу наших войск, продолжавшая наступление. Долго сопротивляться 80-тысячный гарнизон новогеоргиевской крепости не мог. В середине августа наша тяжелая артиллерия смогла открыть огонь. Скоро были захвачены северо-восточные форты. Вслед за этим начался общий штурм по всему фронту, в котором участвовали главным образом ополченцы; 19 августа крепость пала.

Моему штабу пришлось трудиться с высочайшим напряжением, выполняя распоряжения свыше по захвату Новогеоргиевска, управляя 8-й и 10-й армиями, организуя наступление на Ковно, приспосабливаясь к обстановке в Литве и Курляндии. И хотя в летней кампании 1915 г. мы действовали не вполне самостоятельно, как прежде, а следуя указаниям ОКХ, на мою долю все равно выпадал огромный объем работ, связанных с принятием и претворением в жизнь не только повседневных, будничных, но и важных решений.

Между тем наступление продолжалось. Укрепления Ломжи были взяты 8-й армией еще 9 августа, а 22 августа она захватила Осовец. К верховьям Буга двигалась 12-я армия, держа курс на Белосток. Южнее наступали две группы армий под командованием принца Леопольда Баварского и фон Макензена. Последний после взятия 26 августа Брест-Литовска продвигался в направлении Барановичей и Пинска.

В какой-то момент показалось, что ОКХ намерено вообще прекратить наступление на востоке. Оно начало перебрасывать крупные соединения из группы фон Макензена, а также из 12-й и 8-й армий на запад и в Южную Венгрию. Однако ОКХ не стало вмешиваться в нашу начавшуюся после захвата Ковно операцию по вторжению в Литву и в Курляндию.

Штурм Ковно – это образец военного искусства и пример решительных действий. Для его осуществления были привлечены части 10-й армии, оперировавшие в центре и на правом фланге ее и без того слишком растянутого фронта. Только в результате этих чрезвычайных мер мы смогли сосредоточить западнее Ковно достаточно мощную ударную группировку. Руководить штурмом поручили генералу Литцману.

Задачу осложнял недостаток артиллерийских орудий навесного огня. Мы располагали несколькими батареями, передвигавшимися только по рельсам и поражавшими цели на малых дистанциях. Не желая пасовать перед трудностями, мы подвели железнодорожные пути на нужное расстояние. Как подсказывала сама обстановка, атаковать следовало на отрезке между железной дорогой Вирбаллен – Ковно и рекой Неман.

В начале августа закончились работы по прокладке железнодорожных путей, но еще не хватало боеприпасов для тяжелых гаубиц; пришлось выделить недостающее количество снарядов из моих резервов. Вдохновленные своими командирами, солдаты приготовились кинуться на крепость.

8 августа началась артиллерийская подготовка, продолжавшаяся несколько дней. Нужно было разрушить наиболее мощные укрепления. Штурмовые отряды не сразу добились успеха, на какое-то время продвижение даже приостановилось, но, к нашему счастью, русские не выдержали интенсивной артиллерийской бомбардировки. В результате 16 августа удалось вклиниться в западную линию фортов. 17 августа генерал Литцман, переправившись через Неман, захватил город и восточные форты. Военная добыча оказалась здесь скуднее, чем при взятии Новогеоргиевска. Город достался нам в полной сохранности, сожжена была только одна фабрика, однако население бежало. Здесь я смог воочию убедиться в том, с какими трудностями сталкиваются войска, размещаясь в городе, покинутом его жителями.

Далее к югу 10-я армия с тяжелыми боями вышла к Неману, в конце августа переправилась на другой берег и продолжала двигаться к железнодорожной линии Гродно – Вильно. Гродно русские сдали неожиданно быстро, и 2 сентября соединения 8-й армии вошли в город. Неманская армия до середины июля оставалась на линии реки Дубиссы до пункта юго-западнее Шавли, вдоль Венты и Виндавы до побережья. Генералу фон Белову было приказано окружить и уничтожить крупные силы противника, сосредоточенные в районе Шавли и, принимая меры по защите своего левого фланга от возможного противодействия русских со стороны Риги, продвинуться на восточные территории к северу от Немана.

Надо сказать, что Неманская армия испытывала немалые трудности при поддержании связи со своими тыловыми службами. Стандартные по европейским меркам железнодорожные ветки оканчивались у Лаугзаргена (севернее Тильзита) и у Мемеля. Использовать порт Либавы для снабжения войск всем необходимым можно было лишь с большой осторожностью. Русские военные корабли и английские подлодки тогда господствовали в восточной части Балтийского моря.

В 8 часов утра 14 июля генерал фон Белов начал наступление, которое, сопровождавшееся ожесточенными боями, продолжалось до 23 июля и вошло в военную историю под названием «сражение у Шавли». В результате русская 5-я армия была отброшена к Паневежу и избежала полного окружения только потому, что зашедшая ей в тыл германская кавалерия не располагала достаточными огневыми средствами. 29 июля германские войска заняли Паневеж. Действовавшие на левом крыле Неманской армии кавалерийские части присоединились к пехоте, наступавшей на Митаву, которая 1 августа оказалась в наших руках. К югу от Риги русские держали обширный плацдарм, долгое время представлявший для нас серьезную угрозу. Однако в первых числах сентября удалось ликвидировать плацдарм и отбросить противника на противоположный берег Западной Двины.

Во второй половине августа уже принял конкретные формы план нанесения удара во фланг отходящим из Польши русским войскам силами 10-й армии в общем направлении на Ковно – Вильно – Минск. Ее левый фланг должны были прикрывать Неманская армия и крупные кавалерийские соединения, действуя против Двинска и рубежей на линии Полоцк – Минск. Поспешное отступление противника на восток не позволяло больше откладывать реализацию замысла. Однако уходило много времени на подготовку операции, плохие дороги препятствовали быстрому накоплению необходимых материальных запасов, да и личный состав заметно устал. Кроме того, 10-я армия подвергалась непрерывным атакам со стороны Вильно. Дни протекали в колоссальном напряжении.

Наконец 9 сентября началось общее наступление. Неманская армия успешно шла к Ивангороду и Двинску, преодолевая отчаянное сопротивление противника. Кавалерийские отряды действовали между Двинском и Вилией и быстро ушли далеко на восток. Левое крыло 10-й армии с величайшим напряжением всех сил продвигалось по скверным дорогам и в условиях плохой погоды вверх по течению Вилии в сторону Вилейки, а в это время ее части, ведущие фронтальные атаки, тоже поспешно продвигались вперед. Не выдержав двойного давления, противник, осознав грозящую ему опасность, стал медленно с боями отходить по всему фронту. Получив восточнее Двинска подкрепление, русские сосредоточились около Лиды и Слонима и нанесли через Вилейку мощный контрудар, сорвав наши планы тотального окружения армии противника.

Нам стало ясно: операцию следует прекратить. Мы отвели далеко ушедшее вперед левое крыло 10-й армии. Русская накатывавшая волна разбилась о новый рубеж обороны, отхлынула назад, и постепенно все успокоилось.

Летняя кампания против России на этом закончилась. Противник хотя и не был разбит, но все же оттеснен по всему фронту, а мы сделали еще один большой шаг вперед. Волевой великий князь Николай Николаевич был отстранен от должности Верховного главнокомандующего, эти функции взял на себя царь Николай II.

Наши солдаты и командиры повсюду с честью выполнили свой долг, и в них окрепло сознание собственного военного превосходства над русскими, чье огромное число уже не страшило.

Ставка главнокомандующего на востоке в Ковно

Октябрь 1915 – июль 1916

Время затишья

Год 1915-й завершился для нас со знаком плюс. В преддверии следующего года мы значительно окрепли, хотя еще далеко не использовали потенциальные возможности нашего государства и не удовлетворили все наши нужды. Противники тоже не дремали и активно вооружались, опираясь на помощь Соединенных Штатов. В грядущем году назревали гигантские битвы.

В сравнении с историческими событиями мирового масштаба дела, входящие в сферу компетенций главнокомандующего германскими вооруженными силами на Востоке, выглядят менее значительными, хотя именно они начиная с ноября 1914 г. являлись важнейшей составной частью всей войны. Теперь же у нас появилась возможность спокойно, без спешки, выполнять свои обязанности.

Условия для пребывания германских войск на востоке после окончания последнего гигантского сражения еще не были созданы, требовалось также навести порядок на занятых нами в ходе наступления вражеских территориях. Чтобы быть поближе к армии и к оккупированным землям, мы в конце октября перевели ставку в Ковно.

Ковно – типичный русский город с низкими неприглядными деревянными домишками и с широкими улицами. С окружающих холмов открывается довольно живописный вид на город, стоящий у впадения реки Вилии в Неман. По ту сторону Немана высится башня старинного немецкого рыцарского замка – символ распространявшейся на восток немецкой культуры. Неподалеку – возвышенность, с которой Наполеон, мечтавший о французском мировом господстве, в 1812 г. наблюдал за переправой через Неман своих полчищ.

Воспоминания о великих событиях прошлого нахлынули на меня. И я решил возобновить просветительскую работу немцев, которую они в течение столетий проводили на этой, вновь обретенной нами земле. Смешанное многонациональное население, предоставленное самому себе, не в состоянии самостоятельно, без посторонней помощи, создать собственную целостную культуру.

Меня наполняло гордостью, что мы, немцы, после многих лет национальной слабости и горьких разочарований сумели-таки стряхнуть чужеземное ярмо. И теперь эта самая Германия с успехом противостояла могущественному врагу, и я был уверен в окончательной победе. Иначе и быть не могло. Немецкий народ уже достаточно настрадался и не заслужил испытать новые несчастья. Руководителям страны нужно лишь позволить этому народу развернуть плечи и разжечь в нем священный огонь, который есть в сердце каждого немца, – так думалось мне, по крайней мере, в тот момент. Германии, казалось, предстояли долгие счастливые годы устойчивого развития и процветания.

При переселении из Лётцена в Ковно штабная работа шла своим чередом, не прерываясь ни на один день. В рабочих помещениях имелись необходимая телефонная связь и все другие условия.

Я часто посещал евангелические богослужения, проходившие в городской православной церкви, массивном строении, символизировавшем российское господство. Там я с большим удовольствием слушал прекрасные старинные псалмы.

Что же касается моих непосредственных обязанностей, то первым делом нужно было позаботиться о стабилизации фронта и о создании войскам приемлемых условий существования. Требовалось произвести довольно масштабную перегруппировку сил: перебросить некоторые воинские соединения, сосредоточенные в местах главных ударов, на слабо защищенные участки фронта. Пехотные дивизии должны были сменить кавалерийские части. Прошло немало времени, прежде чем эти перестановки благополучно завершились и все войска заняли отведенные им позиции. Но о полном покое не могло быть и речи. Позиции следовало обустроить по всем правилам военного искусства, причем отдельным подразделениям приходилось осваивать оборонительные рубежи большой протяженности, что требовало от солдат значительных дополнительных усилий. Линия обороны, как правило, проходила там, где остановилось наступление, однако трудно защищаемые пункты обычно добровольно оставляли врагу, что, разумеется, не давалось легко ни командирам, ни солдатам.

Как строительные работы, так и фронтовая жизнь в целом очень страдали от плохого железнодорожного сообщения. Русские, отступая, повсюду основательно разрушили железную дорогу. Мосты через Неман и другие крупные реки были взорваны, станционные постройки сожжены, водокачки уничтожены, телеграфные средства связи разобраны, железнодорожное полотно местами срыто, шпалы и рельсы увезены. Железнодорожнным и строительным войскам, а также военным связистам пришлось крепко потрудиться.

Только после рождественских праздников удалось наладить более или менее безопасное и регулярное движение на железных дорогах и наконец появилась возможность отправлять составы с солдатами-отпускниками. В мае и августе 1916 г. закончилось строительство новых железнодорожных путей Таураге – Радзилишкис и Шавли – Митау, а позднее – и дороги от Свенцян к озеру Нарочь. Первые две железные дороги помогли также приобщить прилегающие территории к европейской культуре.

Кроме того, в непосредственной близости от передовой появилась сеть так называемых полевых железных дорог, обеспечивших бесперебойное снабжение войск всем необходимым. Уделялось внимание поддержанию и грунтовых и других дорог в местах расположения воинских частей. В безупречном состоянии содержались магистральные шоссе Гродно – Лида, Ковно – Двинск и Таураге – Митау. В распутицу некоторые грунтовые дороги превращались в непроходимые болота, в которых тонули лошади.

Наряду со строительством железных и других дорог обустраивались и позиции. Древесину солдаты заготавливали на месте, здесь же производили часть нужной колючей проволоки. При прокладке системы траншей нам сильно досаждали грунтовые воды. Хорошую помощь войскам оказали в этом вопросе геологи.

Всеми перечисленными проблемами я занимался лишь в общих чертах, высказывая идеи и сглаживая неизбежные разногласия. Главное внимание я уделял организации размещения и снабжения людей и лошадей. Для этого были созданы неплохие условия. По той местности, на которой мы закрепились, военный смерч пронесся очень быстро, не успев причинить большого вреда. Да и русские здесь не все сожгли, как южнее, в Польше. Однако работы по благоустройству и здесь хватило. Солдаты постарались, насколько возможно, сделать свои блиндажи уютными для проживания. А довольствоваться малым и быть довольным может лишь тот, кому не раз приходилось лежать под жестоким обстрелом в чистом поле.

В тылу для людей и лошадей уже возводили бараки и временные конюшни и делали это споро и добротно, демонстрируя порой склонность к украшательству. Кормили и одевали войска в соответствии с существовавшими нормами и предписаниями; бывали, правда, иногда перебои с доставкой картофеля. А вот с фуражом для лошадей дела обстояли хуже. Не было овса, грубые корма занимали при транспортировке слишком много места. Много лошадей пало от истощения.

Особенно больших усилий стоило уберечь от порчи на станциях разгрузки с огромным трудом доставленное продовольствие. Обычно отсутствовали подходящие складские помещения. Люди повсюду старались помочь, но разного рода препятствия громоздились с такой быстротой, что подчас просто руки опускались. Своей первейшей обязанностью я считал заботу о здоровье личного состава и конского поголовья.

Во время наступления возникали трудности с оказанием надлежащей помощи раненым, теперь же, когда фронт стабилизировался, справляться с этой задачей стало легче, хотя многое еще предстояло сделать и поправить. Те немногие лечебные учреждения, которые уже имелись на занятой территории, нам не годились. Мне не терпелось вывезти как можно больше немецких раненых на лечение в Германию, но приходилось долгое время себя сдерживать. Впоследствии мы оставляли больных без осложнений и легкораненых в тыловых порядках наших войск, где они могли не только подлечиться и отдохнуть, но и найти себе посильное занятие по душе.

Хуже обстояло дело с размещением лошадей и снабжением их кормами. Главнокомандующий вооруженными силами на Востоке не раз напоминал командующим армий о необходимости проявлять больше заботы о конском парке. Наблюдались перебои и с обеспечением войск предметами экипировки, теплой одеждой, военным снаряжением, крепежным материалом, и для выправления положения мне часто случалось принимать весьма решительные меры. Пристально следил я и за своевременной доставкой писем и газет. Было нужно как можно крепче связать солдата с его родиной, поддерживать в нем патриотические чувства.

Во фронтовом тылу и в более или менее крупных городах были открыты клубы для солдат, а кое-где и для офицеров. Эти клубы выполняли очень важную роль, удовлетворяя самые насущные потребности. Об их пользе свидетельствовала активная посещаемость заведений. Действенную помощь в данном вопросе оказывало нам и наше отечество: работавшие в этих солдатских клубах женщины весьма добросовестно относились к своим обязанностям.

Меня чрезвычайно порадовало предложение наших общих с генерал-фельдмаршалом знакомых снабдить войсковые части передвижными библиотеками. Мы с готовностью ухватились за возможность обеспечить солдат духовной пищей. Эти библиотеки сослужили войскам хорошую службу. В большом количестве открылись полевые книжные лавки, которые одновременно предлагали и газеты любых политических партий. В армиях стали выпускать собственные газеты, главнокомандующий специально для этих редакций учредил обширную информационную службу. При нашей поддержке армейское руководство занималось организацией концертов, театральных постановок, демонстрацией кинофильмов. Мы с великим удовольствием делали все от нас зависящее, чтобы хоть как-то компенсировать нечеловеческое напряжение, которое выпало на долю солдатских масс, мужественно выполнявших приказы главного командования фронта.

Между тем воинская служба шла своим чередом. Уделялось внимание совершенствованию военных навыков, хотя, быть может, и в меньшем объеме, чем на Западе, из-за недостатка тренировочных площадок.

Обновились крепостные сооружения Гродно, Ковно и Либавы, были приведены в порядок оборонительные позиции на старой границе, которые обеспечивали тыловое прикрытие. На большее не хватило рабочих рук.

К моим обычным обязанностям, связанным с обеспечением германских войск всем необходимым, прибавились еще и заботы, вытекавшие из обязательств вооруженных сил и Германии в целом по отношению к занятой территории и ее населению. Я с готовностью взялся за эту многообразную работу и был полон решимости непременно сделать что-то действительно полезное.

В отсутствие каких бы то ни было местных органов управления и судопроизводства перед нами встали совершенно новые, непривычные задачи. Я могу здесь дать лишь краткое описание предпринятого, но делаю это тем более охотно, так как хотел бы таким образом выразить свою благодарность моим верным помощникам. Работу, проделанную нами в местах дислокации наших войск вплоть до моего перевода в конце июля 1916 г., можно считать подвигом, достойным немецких рыцарей. Она была на благо и в интересах армии и моей родины, а также местного населения.

Для решения довольно сложных проблем мне понадобились надежные помощники, которые подбирались не сразу, а по мере возникновения необходимости. Таким образом постепенно рядом с моим военным штабом появился обширный орган гражданского управления под непосредственным руководством обер-квартирмейстера генерала фон Эйзенхарт-Роте.

Было важно сохранить в этой новой организации воинский дух, включая в нее военнослужащих из числа непригодных к фронтовой службе. Приглашал я и гражданских лиц, стараясь подбирать хороших специалистов: я не считал, как некоторые, что практически всякий нормальный человек способен управлять чем угодно. Мне нужны были опытные люди, хорошо осведомленные в таких областях, как сельское и лесное хозяйство, судопроизводство, финансы, школьное образование и религиозное воспитание. Поскольку лучшие кадры в первую очередь забирали вооруженные силы и государственные структуры Германии, найти подходящих сотрудников было на первых порах непросто. Позднее, когда управленческий аппарат при главнокомандующем Восточным фронтом уже зарекомендовал себя и приобрел определенный авторитет, этот процесс пошел быстрее. О кандидатах на различные должности мы непременно справлялись в соответствующих германских официальных службах. Для работы в чужой стране я старался заполучить людей во всех отношениях надежных. Специалисты из числа местных жителей привлекались крайне редко, главным образом в Курляндии.

Каждый из сотрудников управленческого аппарата, именуемого военной администрацией, исключительно добросовестно исполнял свои далеко не легкие обязанности. Приходилось действовать в совершенно новых для нас условиях, на разоренной войной территории с полностью нарушенными административными и хозяйственными связями. Перед нами было население, состоявшее из различных, взаимно враждующих народностей, которое не понимало нашего языка и в большинстве своем нас отвергало. И тем не менее нас всех в одинаковой степени вдохновляло традиционно немецкое стремление, не щадя сил и здоровья, исполнить свой долг – результат многовекового прусского воспитания.

По приказу главнокомандующего для удобства управления занятая территория величиной с Западную и Восточную Пруссию, Польшу и Померанию, вместе взятые, поделили на округа: Курляндский, Литовский, Сувалкский, Виленский, Гродненский и Белостокский. Позднее, в ходе административной реорганизации и слияния, остались только три округа: Курляндский, Литовский и Белостокско-Гродненский.

По всем вопросам территориального управления окружные руководители подчинялись представителям тыловой военной инспекции и непосредственно главнокомандующему. В их распоряжении числился чиновничий аппарат, примерно соответствовавший моему хозяйственному штабу.

Округа были разбиты на районы. Глава района отвечал за решение административных и хозяйственных вопросов, в более крупных городах этим занимался городской голова.

К районному начальству принадлежали бургомистры, а в небольших городках и в сельской местности действовали так называемые правления. Использованием сельскохозяйственных угодий ведали специальные хозяйственные чиновники, функционировавшие в рамках существовавших административных единиц. Они же заботились о своевременности сева, об увеличении производства продовольственных культур и фуража и о сохранении урожая. Другие сотрудники административных органов обеспечивали поставки всевозможного сырья и материалов для военных нужд.

Стройная система местного управления, как я ее обрисовал выше, возникла в различных районах не сразу, а постепенно, на основании изданного 7 июня 1916 г. положения об административном устройстве на оккупированных территориях.

Полицейские функции в районах выполняла военная жандармерия, в округах – жандармское управление, на территории, подвластной главнокомандующему на Востоке, – жандармский корпус. Я всегда очень сожалел о том, что по ряду причин мы не располагали германскими полицейскими органами. Германия была не в состоянии прислать нам жандармов в нужном количестве, и я скрепя сердце был вынужден снимать для этих целей с передовых позиций солдат более старших возрастов. И все же данная система поддержания законности и порядка не представляла собой что-то целостное, законченное. Быть может, отдельные жандармы и в самом деле своим поведением спровоцировали последующие чувства недовольства, но многие из них отдали свою жизнь в борьбе с многочисленными бандами.

Ввиду отсутствия каких-либо институтов судопроизводства мы были вынуждены учредить при восточной территориальной администрации управление юстиции, а в каждом районе – суды, рассматривавшие дела местного населения. Более высокой юрисдикцией обладали окружные суды, а высшей судебной инстанцией являлся верховный суд в Ковно.

Наличие подобных гражданских судов нисколько не мешало деятельности обычных военно-полевых судов, они прекрасно взаимодействовали и не создавали друг другу никаких препятствий.

Надзор за лесным хозяйством, которое не районировалось, осуществляли функционировавшие при окружных администрациях так называемые лесоводческие инспекции, самая известная из них – Беловежская военно-лесная инспекция.

Мало было организовать управленческий аппарат, требовалось еще вдохнуть в него жизненные силы, сделать способным выполнять полезную работу. Он не должен был превратиться в громоздкую бюрократическую машину, а быстро реагировать на возникающие насущные потребности. К счастью, нас не сковывали «примеры» и «прецеденты» – могильщики всякой импровизации и инициативы.

Повышенное внимание уделялось медико-санитарному состоянию населения. Особенно успешно мы справлялись с таким распространенным во многих районах заболеванием, как сыпной тиф. Нам пришлось пойти на большие жертвы, выделяя необходимый для этих целей военно-медицинский персонал.

В первую очередь нам было важно обеспечить правильное использование земельных угодий, наладить регулярное сельскохозяйственное производство и заполучить в полном объеме готовую продукцию. Привлекали мы и немецкие компании – когда требовалось организовать посевную собственными средствами на слабо заселенных территориях. Крупные имения мы взяли под свою опеку, доставили механические плуги и всевозможные сельскохозяйственные машины, снабдили посевным материалом. Засевать помогали войсковые лошади. Требовалось также побудить местное население к увеличению производства путем разумного ценообразования и оплаты наличными. Однако урожайность повсеместно оказалась из-за бедности почв очень низкой и не оправдала наших надежд. Доставка готовой продукции к железной дороге была связана с большими трудностями. Везли, как правило, много дней на маленьких одно– или двуконных повозках по ужасным дорогам.

Учитывая острую нехватку лошадей и сокращение поголовья скота в Германии, необходимо было восполнить недостачу за счет оккупированной территории, произведя предварительно учет наличной живности. Сделать это было непросто: крупный рогатый скот прятали в погребах или угоняли в леса; однако, хотя и с трудом, перепись все-таки удалось завершить, несмотря на отсутствие кадастровых записей. Реквизиция лошадей и скота сопровождалась проявлением крайнего недовольства сельских жителей. Но то была вынужденная мера, чтобы облегчить положение немецкого населения в родной Германии.

Не упускали мы из виду огородничество и садоводство. При нашем содействии заработали фабрики по консервированию овощей и фруктов, в больших количествах заготавливали и сушили грибы. Развивалось озерное и морское рыболовство. Производилось и перерабатывалось все, что могло быть использовано в пищу.

Зимой 1915/16 г. население городов на занятой нами территории оказалось в крайне бедственном положении; пришлось кое-что выделить с военных провиантских складов; позднее ситуация заметно улучшилась. Мы также разрешили на подопечных нам землях деятельность различных иностранных благотворительных комитетов при условии, что они не станут ограничиваться помощью только лицам своей национальности, а в равной степени проявят заботу и о проживающих здесь представителях других народностей.

Заготовка сырья являлась чрезвычайно важной задачей и осуществлялась при оплате наличными деньгами. Без еврея-посредника при этом не обходилось. Мы снабжали германскую военную экономику кожей и шерстью, медью и латунью, тряпьем и металлоломом и помогали ей, запустив в эксплуатацию фабрики и заводы в Либаве, Ковно и в Белостоке.

Огромные лесные массивы поставляли столь необходимую древесину, однако хищнические вырубки запрещались. Потребность в древесине для строительства блиндажей и окопов, а также для изготовления железнодорожных шпал была исключительно велика. Повсюду возводились лесопильни, и мы не только полностью обеспечивали собственные нужды, но и посылали лесоматериал на Западный фронт и в Сербию. В Германию мы отправляли целлюлозу, которая использовалась в изготовлении пороха и бумаги, а также различные пиломатериалы, нужные при строительстве и ремонте жилья. На месте мы производили – порой в большом количестве – смолу, древесный уголь, химические вещества, полученные в результате переработки древесного сырья.

Мы основательно, по всем направлениям, эксплуатировали экономические ресурсы занятой территории, стараясь, однако, по возможности не причинять ущерба населению и его среде обитания.

Для успокоения местных жителей мы приступили к выкупу ранее выданных германскими войсками так называемых реквизиционных расписок, хотя это оказалось делом далеко не легким, и впредь за все расплачивались живыми деньгами, но не немецкими марками из-за трудностей с валютой.

По согласованию с Имперским банком и соответствующими государственными учреждениями в Берлине мы пустили в обращение в пределах подчиненной территории собственные деньги, которые охотно принимались как средство оплаты. К участию в хозяйственном развитии оккупированных земель пригласили мы и немецкие коммерческие банки, ведь было довольно сложно финансировать содержание разветвленного управленческого аппарата.

Бюджетные затраты на оплату сотрудников были сведены до минимума. Между отделами созданного мною управляющего органа разворачивались настоящие сражения за каждое штатное место и дополнительные выплаты чиновникам. Мне не раз приходилось выступать в роли арбитра, и я получил известное представление о страданиях и заботах, выпадающих на долю наших государственных финансовых учреждений. Сформировав первый бюджет, мы отослали его в Берлин в военное министерство и главному квартирмейстеру, где его рассмотрели и после длительных и упорных взаимных препирательств в конце концов утвердили.

Наши доходы складывались из поступлений от таможенных и монопольных пошлин, налогов и от государственных предприятий. Все системы отчислений были максимально упрощены. Вводить более сложные и, следовательно, более справедливые системы было нецелесообразно и невозможно: не хватало обученного персонала, отсутствовала необходимая документация времен пребывания здесь русских, местное население не смогло бы в них, как положено, разобраться, а значит, правильно выполнить все предписания. Доходная часть пополнялась, как и при русских, главным образом за счет таможенных и монопольных сборов и косвенных налогов.

Нашей налоговой политикой, не очень обременительной, население было в основном довольно. Полные расходы на каждого гражданина, включая муниципальные платежи, не превышали 19,50 немецкой марки, а перед войной они равнялись 32,75 марки. Этих доходов было достаточно, чтобы управлять территорией без государственных субсидий.

Судоустройство в полной мере отвечало положениям Гаагской конвенции по международному частному праву: в соответствии с ними приговор выносится на основании законов того государства, гражданином которого является обвиняемый. Поэтому пришлось сначала выяснять, какие законы в тот момент действовали на данной территории. А это было непросто, учитывая неразбериху в делопроизводстве, характерную для русских во все периоды. По обнаружении законы еще требовалось перевести на немецкий язык, чтобы немецкие судьи могли как следует выполнять свои обязанности. Мне думается, никакой другой народ, кроме немцев, не стал бы так заботиться в разгар войны об оккупированных землях и их жителях. И тем не менее вражеская пропаганда сочла возможным заклеймить нас перед всем миром как современных гуннов. А ведь немецкому судье приходилось в каком-нибудь заштатном и завшивившем литовском местечке вершить право по чужим законам с такой же деловитостью и беспристрастностью, как и в Берлине, руководствуясь немецкими законами. Какой другой народ сможет это повторить?

Дополнительную выгоду получило местное население и от введения новых принципов школьного образования, основанного на равенстве всех вероучений и людей любых национальностей. Отвергалась дискриминация и шовинизм, какими бы благими намерениями они ни маскировались. Ополченцы педагогических профессий помогли восполнить нехватку школьного учительского персонала. Впоследствии нам ставили в упрек тот факт, что эти учителя изъяснялись с учениками лишь по-немецки. Но ведь они не знали других языков! Ведь педагогов, говоривших по-литовски или по-польски, было слишком мало. Заботились мы и об учебниках. Как средствами обучения прививается национальное самосознание, наглядно продемонстрировали мне польские школьные учебники. В них Данциг, Гнезен, Познань, Вильно фигурировали в качестве польских городов. Этот факт произвел на меня такое же сильное впечатление, как и последовательное воспитание французской молодежи в духе реваншизма, сослужившее позже хорошую службу и оказавшееся весьма кстати. Мы подобную политику не проводили и страдаем сейчас оттого, что наше молодое поколение не приучено думать чисто национальными категориями. А подобные чувства и восприятия необходимы для преодоления кризисов, какие мы переживали с 1914 г. и переживаем в данный момент. Подобный взгляд отвергается прежде всего теми, кто на первое место выдвигает человеческие идеалы. И этих людей можно понять. Однако объективные факты свидетельствуют против них. Как раз теперь нам крайне необходимо глубокое национальное самосознание, и мы должны прививать это чувство нашей молодежи, ведь именно она призвана внести решающий вклад в возрождение Германии.

Отправление религиозных обрядов на территориях, подопечных главнокомандующему на Востоке, не ограничивалось ничем. Евангелическое духовенство Курляндии целиком и полностью стояло на нашей стороне. С католическими священнослужителями Литвы у нас скоро сложились довольно терпимые отношения. А вот польско-католическая церковь занимала по отношению к нам враждебную позицию. В известной степени она отражала настроение большинства польского населения. Польские церковники, кроме того, являлись пропагандистами националистических идей.

В сфере образования поляки довольно скоро начали выступать с разными инициативами; они, в частности, пожелали открыть в Вильно свой университет, но я им не разрешил.

В период моего правления на оккупированных землях мы в общем и целом не отдавали предпочтения ни одной из населявших их народностей, но уравнивание литовцев с поляками воспринималось последними почему-то как враждебное к ним отношение. Хотя я прекрасно знал: нейтральной политикой не приобретешь друзей, я преднамеренно не покровительствовал ни одной из сторон, понимая, что иной курс возможен только после урегулирования спорных вопросов между Польшей и Германией. А имперское правительство, однако, еще окончательно не определилось, чем и объяснялась моя понятная сдержанность. Не мог я допустить и любую политическую деятельность населения. Тем не менее каждая народность выпускала свою газету, подверженную, разумеется, военной цензуре. Первое место занимала выходившая на немецком языке «Ковноер цайтунг». Все редакции имели строгое предписание: говоря о происходящем в Германии, знакомить читателя только с официальной точкой зрения германского правительства.

Несмотря на неизбежные в условиях военных действий ограничения передвижения по стране, при содействии имперской почтовой службы я организовал для населения, в известных рамках, местную почтовую связь. Для писем использовались немецкие почтовые марки со специальной надпечаткой, гарантирующей их действие в пределах области, находившейся под властью главнокомандующего на Востоке.

Как мы с удовлетворением отмечали, обстановка на территории нашего пребывания постепенно стабилизировалась, и жизнь снова вошла в нормальное русло. Приверженность немцев к порядку принесла свои плоды. Крестьяне стали получать более высокие доходы, чем при русских. В городах вновь расцвела торговля. Управление обществом осуществлялось со спокойной уверенностью. Население должно теперь признать: мы действовали по закону и справедливости. Я был против обязательного приветствия, установленного для местных жителей одним из армейских руководителей.

Меня радовала возможность быть полезным своему отечеству не только на военном поприще. Мне выпала чрезвычайно увлекательная работа, отнимавшая у меня много времени. Я познакомился с великолепными людьми и мог влиять на прежде мало известные мне сферы человеческого бытия. Меня радовало безграничное доверие, которое оказывали мне все сотрудники военной администрации. Моя воля пронизывала всю ее деятельность и поддерживала в коллективе высокий дух творчества. Нас окрыляло сознание, что мы на чужой земле своей работой содействуем будущему Германии. Нам хотелось создать в Курляндии условия для заселения ее немцами. Чтобы заложить основу для нормальной земельной и переселенческой политики и предотвратить возможную спекуляцию, я запретил всякую торговлю земельными участками.

То, что проделала военная администрация при главном командовании на Востоке за короткий период до моего убытия в начале августа 1916 г., можно с полным правом назвать цивилизаторским подвигом. Было мало общих фраз и заявлений, зато – много повседневной кропотливой практической работы. И все усилия не пропали даром, а пошли на пользу немецким войскам, Германии да и жителям самой территории, пострадавшей от войны. Дадут ли семена нужные всходы – это главный вопрос, на который сможет дать ответ только будущее.

Борьба и кризис на востоке

Пока в пределах территории, подвластной главнокомандующему на Востоке, шла обычная размеренная армейская жизнь и пока на ней наводился порядок, в Сербии не утихали бои. В конце февраля 1916 г. на Западе началось гигантское сражение под Верденом. Вскоре зашевелились и русские.

Предпринятое русскими в середине марта 1916 г. наступление выходило далеко за рамки обыкновенного отвлекающего маневра. Оно имело стратегическое значение, тщательно и заблаговременно планировалось. Трофейные документы свидетельствовали о намерении противника выйти за пределы собственной государственной границы.

С начала марта к нам стали поступать сведения о готовящемся нападении на Вильно. О предстоящем наступлении сообщалось также из районов Двинска и Ивангорода. Мы стали готовиться, хотя не рассчитывали на скорое начало операции. Поэтому я решил на два дня отлучиться в Берлин по личным делам. Находясь в столице 11 и 12 марта, я получил известие, указывающее на вероятный удар русских в ближайшее время, и поспешил в Ковно.

16 марта противник открыл ураганный огонь, но не под Сморгонью, как ожидалось, а на перешейке между озерами Нарочь и Вишневым, по обе стороны узкоколейки Свенцяны – Поставы и к юго-западу от Двинска. Артиллерийская подготовка велась с невиданной на Востоке интенсивностью и 17 марта возобновилась. С 18 марта неприятельская пехота беспрерывно атаковала до конца месяца.

Русские намеревались отсечь наше северное крыло прорывом на Ковно и потеснить его ударами на нескольких других участках вплоть до морского побережья севернее Немана. Пробив широкую брешь в нашем фронте, русские надеялись блокировать окруженные части. Для этой цели они выбрали наиболее уязвимое место в нашей обороне. Мы же не располагали достаточными резервами, чтобы быстро ликвидировать разрыв. Если бы противнику удалось осуществить свой план, то путь для него в направлении Ковно был бы свободен.

С 18 по 21 марта положение нашей 10-й армии при численном превосходстве русских оставалось критическим. 21 марта противник добился в межозерье ощутимых успехов, да и западнее Постав его атаку отбили лишь с большим трудом. Земля размокла, в болотистой местности талая вода образовала многочисленные заводи, дороги окончательно раскисли. Спешно выделенные армейским и фронтовым командованием подкрепления медленно продвигались сквозь топи. Все пребывали в сильнейшем напряжении, с беспокойством ожидая дальнейшее развитие событий. Но противник, наступавший по еще более труднопроходимой местности, в конце концов выбился из сил. Когда 26 марта натиск русских вновь достиг апогея, мы уже, по существу, сумели преодолеть критическую ситуацию.

Положение армейской группы Шольца и 8-й армии было не менее тяжелым. Лейб-гусарской бригаде, занимавшей слишком растянутые позиции, пришлось отбиваться от наседавших полчищ русских, и она блестяще справилась с этой задачей. Особенно настойчиво противник атаковал у Двинска и Ивангорода. Немецкие солдаты старших возрастов сражались здесь с не меньшей отвагой и самоотверженностью, чем их более молодые товарищи.

Уже к концу марта наступательный порыв русских стал заметно ослабевать, захлебнувшись буквально, как тогда говорили, в «болотах и крови». Потери противника были чрезвычайно велики, просто огромны. Находившиеся в меньшинстве, но хорошо подготовленные немецкие солдаты, руководимые опытными офицерами, превосходили по всем статьям плохо обученные армии противника, подменявшего умение тактикой массового нажима. Сильно досаждали нашим войскам холодная погода и сплошь заболоченная почва.

Наш фронт с честью выдержал первое крупное оборонительное сражение. Не исключая возможности возобновления наступления русских, мы постарались, используя временное затишье на передовой, перегруппировать наши воинские части, участвовавшие в мартовских боях. Тем временем австрийские войска вторглись из Тироля в Северную Италию и поначалу добились заметных успехов.

В конце мая нас удостоил своим посещением кайзер и в сопровождении генерал-фельдмаршала (к ним присоединился и я) объехал всю территорию, находившуюся под властью главнокомандующего Восточным фронтом. Побывали мы и в Митаве, город произвел на меня неизгладимое впечатление, как и на всякого, впервые приезжающего в Прибалтику. Невозможно избавиться от явственного ощущения, что ты на родной земле.

В начале июня мы праздновали победу германского военного флота в морском сражении у Скагеррака. Я всегда с живейшим интересом следил за действиями наших военно-морских сил. Еще в мирное время в их оснащение и развитие были вложены значительные денежные средства. Теперь, наряду с сухопутными войсками, они представляли собой внушительную ударную силу, призванную способствовать победе немецкого оружия и защитить Германию от убийственной английской блокады. Мы прекрасно понимали, что сил германского военно-морского флота не хватит, чтобы удержаться на океанских просторах. Наш средиземноморский дивизион обосновался в Константинополе, а крейсерская эскадра, оперировавшая в экваториальной и южной части Тихого океана, лишившись после вылазки японцев своей базы в китайском порту Циндао (бухта Киаочао), была вынуждена вернуться домой. Победа германского флота в морской битве у Коронеля 1 ноября, а затем его уничтожение англичанами в сражении у Фолклендских островов 3 декабря 1914 г. наполнили сердце каждого настоящего немца сначала понятной радостью, потом – глубокой скорбью. Наши крейсера и легкие крейсера постоянно тревожили врага в морях и океанах, не давали ему как следует развернуться. Они прославили немецкую отвагу, но победить не могли. Тем не менее их смелые рейды не были напрасными. Воспоминания о подвигах немецких моряков помогут Германии вновь возродиться.

В Балтийском море обе воюющих стороны располагали такими боевыми силами, которые позволяли поддерживать движение германских торговых судов на морских путях. Основная масса наших военных кораблей находилась в Северном море с базами в устье реки Эльбы, на острове Гельголанд и в Вильгельмсхафене. Еще в самом начале войны следовало активнее использовать германский военно-морской флот, на чем настаивал гросс-адмирал фон Тирпиц, к сожалению, без всякого результата. Англичане же избегали прямых столкновений с германскими кораблями, стараясь сохранить свой флот по политическим соображениям. Великобритания не желала рисковать своей репутацией как среди собственных сограждан, так и в глазах всего остального мира.

Морское сражение 28 августа 1914 г. у Гельголандской бухты не имело какого-либо стратегического значения. Германские крейсера проявили достаточно стойкости и умения. Стремление германских ВМС заставить англичан сражаться вблизи наших берегов особенно четко обозначилось с назначением командующим адмирала Шеера. Ему удалось навязать такое сражение у полуострова Ютландия 31 мая 1916 г., хотя германские корабли в тот момент находились в почтительном отдалении от своих баз.

Между тем еще 4 февраля 1915 г. мы развернули подводную блокаду торговых путей Англии, причем вопреки настоятельным советам гросс-адмирала фон Тирпица, считавшего подобные меры преждевременными. Результативность была невысокой из-за нацеленности только на коммерческие суда. Вскоре для наших подводных лодок были введены дополнительные ограничения, парализовавшие всякую дальнейшую активность.

Обеспокоенный возможными последствиями подводной войны, наш противник не постеснялся назвать этот способ ведения военных действий бесчеловечным и противоречащим международному морскому праву. И это осмеливался утверждать один из членов пресловутой Антанты, на каждом шагу нарушавшей любые правовые нормы! Новые средства ведения войны требуют новых общепринятых правил их применения. И это было неотъемлемым правом Германии самостоятельно определять рамки и условия реализации планов подводной войны, достаточные для достижения наших стратегических целей, согласующиеся с требованиями гуманности и учитывающие интересы нейтральных государств. И никакая критика не в состоянии опровергнуть данный факт.

Сразу же после начала войны Англия делала все возможное, чтобы в нарушение общепринятых норм международного права уморить голодом гражданское население Германии и Австро-Венгрии. Удушающая морская блокада должна была подорвать физическое здоровье нации, чтобы затем легче было отравить ее дух ядом вражеской пропаганды. Англичане также хотели этим путем радикально повлиять на процесс развития ребенка в утробе матери и тем самым способствовать появлению в Германии целого поколения неполноценных детей. Ужаснее этого и вообразить невозможно. И Великобритания действовала в данном направлении с неумолимой последовательностью, как и вообще характерно для ее истории, полной жестокостей и коварства. Последовательно и целенаправленно англичане шаг за шагом перекрывали любые пути доставки товаров в Германию через немецкие порты или нейтральные страны, а также препятствовали всеми правдами и неправдами любой торговле непосредственно с нейтральными государствами.

Постоянное насилие Великобритании над международным правом ощущалось нами и на востоке. Проводившееся с одобрения Соединенных Штатов и находившейся под сильным давлением англичан нейтральной Западной Европы, это давление в конце концов помогло Антанте одолеть Германию.

В начале 1916 г. страны Антанты вознамерились нанести решающий удар по своему наиболее сильному и опасному противнику – германским сухопутным войскам. На Западе предполагалось наступление на реке Сомме, а на Востоке намечалось осуществить прорыв из района Барановичей через Сморгонь в направлении Риги.

На рассвете 4 июня мощной артиллерийской подготовкой началось наступление русских на австро-венгерские позиции восточнее Луцка, у Тернополя и севернее Днестра. У противника не было заметного превосходства в силах. В районе Тернополя части генерала графа Ботмера, принявшего Южную армию от генерала фон Линзингена, успешно отбили атаки противника, а вот в двух других упомянутых выше местах русские одержали полную победу, глубоко вклинившись в расположение австро-венгерских войск. Но что было хуже всего, союзники практически не оказали неприятелю никакого сопротивления, чем резко осложнили обстановку на всем Восточном фронте. И хотя мы сами со дня на день ожидали нападения русских, мы тотчас же выделили дивизии, готовые отправиться на юг. Германское главное командование сухопутных войск даже сняло с Запада и перебросило на Восток несколько крупных воинских соединений. Сражение на Сомме еще не началось. Австрийцы прекратили свое наступление на Итальянском фронте и тоже в спешном порядке направили некоторые свои части на Восток. Этим воспользовалась итальянская армия и стала наступать на Тироль. Военная ситуация в корне изменилась. Начавшаяся битва на Сомме, а затем и объявление Румынией войны Центральным державам еще больше усугубили наше положение.

Не встречая серьезного сопротивления австрийских войск, русские стремительно продвигались вперед и вскоре достигли реки Стоход. Первые немецкие подкрепления захлестнула волна бегущих австро-венгерских частей, и они были вынуждены тоже отступать. Постепенно у Стохода, по обе стороны железной дороги, образовался новый германский оборонительный рубеж, смыкавшийся с австро-венгерскими позициями на реке Стырь. Далеко на запад противник не пошел: не было достаточно сил, чтобы в полной мере использовать чрезвычайно выгодную для него обстановку. Южнее Луцка австрийское командование было вынуждено отвести свое правое крыло назад, чтобы избежать угрозы окружения. И здесь Брусилову не хватило сил для решающего удара. Германские войска в который раз спасли положение и вновь помогли стабилизировать фронт.

У Днестра русские с северо-востока прорвали позиции австрийцев и, захватив обширную территорию южнее этой реки, вышли к карпатским перевалам. При исключительно плохом железнодорожном сообщении перебрасывать туда подкрепления удавалось с большим трудом. К Днестру и в Карпаты были посланы германские войска, взятые с Восточного и Западного фронтов. И все же этих свежих частей было явно недостаточно, чтобы остановить русских. В сложившихся условиях нечего было и мечтать о контратаках, хотя подобные попытки и предпринимались, правда, без ощутимых результатов. Между тем противник испытывал не меньшие трудности со снабжением своих соединений, и его силы иссякали. В конце концов австрийцам помогло именно это обстоятельство, а вовсе не их стойкое сопротивление.

Когда ясно обозначились первые успехи русских и почти все резервы главнокомандующего на Востоке, а также командующего группой армий генерал-фельдмаршала принца Леопольда Баварского были отправлены для усиления позиций австро-венгерских союзников, противник 13 июня нанес концентрированный удар у Барановичей против группы Войрша и овладел ее рубежами. На данном участке фронта разгорелись ожесточенные бои. А столь нужных резервов уже не было ни у принца Леопольда Баварского, ни у генерала Войрша.

Кроме того, в тот напряженный момент мы ожидали вероятной атаки под Сморгонью, в полосе прежних мартовских сражений или у Риги. Здесь русские сосредоточили мощный боевой кулак.

И тем не менее мы пошли на дальнейшее ослабление нашей оборонительной линии, только бы помочь армиям на юге. Мы вывели в резерв фронта несколько батальонов и сформировали еще несколько из новобранцев, проходивших военную подготовку на сборно-учебных пунктах, хотя прекрасно понимали, что это всего лишь капля в море подлинных потребностей, вздумай русские действительно где-нибудь на чересчур растянутых оборонительных линиях предпринять серьезное наступление. Однако воистину безграничной была наша вера в стойкость и мужество наших солдат, вера в то, что при острой нехватке личного состава они не сдадут своих позиций. Вместе с тем по мере развития событий наше напряжение росло.

Пока не было заметно, чтобы русские снимали какие-либо части, расположенные против наших оборонительных рубежей. Но мы понимали: в конце концов противнику придется на что-то решиться: или наступать в полосе нашей обороны, или же, воспользовавшись своими успехам на юге, постараться их развить. А что мы и австрийцы пошлем туда подкрепления, он, безусловно, предвидел. Судя по всему, русские пытались решить исход войны на австро-венгерском фронте, однако располагали достаточными резервами, чтобы нанести мощный удар и на нашем фронте или, на худой конец, удержать нас от переброски дополнительных воинских частей на юг.

Во время боев на Луцкой дуге и в Карпатах противник одновременно атаковал позиции группы армий генерал-фельдмаршала принца Леопольда Баварского на перешейке между озерами Нарочь и Вишневый, под Сморгонью и северо-восточнее и южнее Барановичей, а также линию обороны группы армий генерала фон Линзингена в излучине реки Стырь. Сражения развернулись и в полосе действия частей под командованием графа Ботмера. В начале июля, когда англичане и французы добились на Сомме первых успехов, почти повсюду на Восточном фронте шли ожесточенные бои.

В излучине реки Стырь русским сопутствовала удача. И мы были вынуждены снять с передовой несколько полков и перебросить в помощь левому крылу группы армий генерала фон Линзингена в районе северо-восточнее и восточнее Ковеля. Отступи он еще дальше за реку Стоход – страшно подумать, где бы мы очутились. Положение было очень серьезным. Мы отдавали все, что могли, и знали: если противник нас атакует, нам неоткуда ждать помощи. 16 июля русские нанесли сильнейший удар с Рижского плацдарма и на первых порах быстро продвинулись вперед. Потребовалось время, чтобы усилиями наших доблестных солдат и опытных руководителей 8-й армии преодолеть и здесь тяжелейший кризис.

Еще не отгремели эти бои, а уже обнаружились признаки нового готовящегося наступления русских у Барановичей и в направлении реки Стоход. Ожидали мы его с глубокой тревогой: наши солдаты были крайне измотаны предшествовавшими боями, австро-венгерские войска полностью утратили веру в собственные силы и постоянно нуждались в нашей поддержке.

Мы детально представляли обстановку на отрезке фронта до самого Стохода, далее к югу наше представление о положении дел было довольно расплывчатым. Нам было только достоверно известно, что и генерал-полковник фон Бем-Ермоли, чья армейская группа защищала подступы к Бродам, тоже ожидал нападения противника и что русские продолжали наступать от Днестра до Карпат и захватывали все новые территории. Генерал граф Ботмер стоял незыблемо, как скала, среди бушующих вокруг враждебных волн.

Русские вновь оказывали мощнейшее давление, в то время как германские армии истекали кровью на Сомме, а австрийцы на Итальянском фронте испытывали огромные трудности. В воздухе пахнуло грозой.

В тяжелые, полные высочайшего напряжения дни, пережитые нами в Ковно в начале июня, мы поддерживали самую тесную связь с ОКХ. И мы неоднократно указывали на настоятельную необходимость единого руководства всем Восточным фронтом. Однако Верховному командованию австро-венгерских войск подобная идея ограничения его власти представлялась, по соображениям престижа, абсолютно неприемлемой. До тех пор австрийское военное руководство ревностно следило за тем, чтобы Германия не получала преимущества при распределении компетенций. Разумеется, на худой конец, можно было бы обойтись и без перемен, но, как показала практика, управлять резервами гораздо проще и легче, если все войска Восточного фронта подчинены воле лишь одного человека.

В конце июня генерал-фельдмаршала фон Гинденбурга и меня пригласили в Плесс для доклада о положении дел на Востоке. А его нельзя было назвать иначе, как очень серьезным. Конечно, пользуясь случаем, мы вновь подняли вопрос о единоначалии и особо подчеркнули настоятельную необходимость смешения австрийских и германских воинских формирований. Мол, более спокойные участки Восточного фронта, подчиненного генерал-фельдмаршалу фон Гинденбургу, могли бы занять соединения австро-венгерских войск. Очень важно было также обучить австрийскую армию, и в первую очередь пехоту, современным приемам ведения военных действий. Невзирая на все наши старания, в эту поездку в штаб-квартиру вопрос о единоначалии не был решен: слишком упорным было сопротивление высказанной нами идее. Правда, главное командование сухопутных войск Германии постановило из собранных на Востоке и Западе отдельных немецких частей создать три дивизии в помощь австрийцам. Готовыми к использованию в Польше они должны были быть уже в начале августа. Одновременно приступили к упомянутому выше взаимному обмену германскими и австрийскими крупными воинскими соединениями.

27 июля нас обоих, т. е. генерал-фельдмаршала и меня, опять вызвали в Плесс. Известие о сдаче Брод вынудило австрийское Верховное командование пойти на частичную уступку. Не решаясь принять наше предложение в целом, оно согласилось передать под начало генерал-фельдмаршала фон Гинденбурга участок фронта до района южнее Брод. Во всяком случае, новое разделение подчиненности имело существенные преимущества, а потому я рассматривал результат как значительное достижение.

Сначала мы вернулись в Ковно, вовсе не думая там теперь оставаться: этот город располагался слишком далеко к северу. Я с грустью распрощался с местом, где мы пережили счастливое время спокойной работы, а потом и напряжение критических моментов. Пришлось расстаться со многими преданными сотрудниками, которые остались работать в военной администрации занятых территорий. Но военный штаб сохранился в неизменном составе.

Август 1916 г. на Восточном фронте

3 или 4 августа мы прибыли в Ковель в штаб-квартиру генерала фон Линзингена. Тяжелые дни для Восточного фронта вновь остались позади. Мощный натиск русских уже стал ослабевать, хотя конца схваткам еще не было видно. Наши части были сильно измотаны, однако мы располагали лишь весьма ограниченными возможностями для их замены. Бои в полосе действия группы армий фон Линзингена шли до второй половины июля и полностью никогда не затихали. Этой группе приходилось нелегко: фронт не стоял на месте, позиции постоянно менялись.

28 июля противник предпринял новое стремительное наступление вдоль реки Стоход, которое продолжалось до 1 августа. Создав в данном районе многократный перевес в живой силе, противник шел напролом, не считаясь с потерями. Во многих пунктах нашей обороны временами складывалась критическая ситуация. Германские ополченцы не раз выбивали из австрийских траншей вторгнувшихся туда русских. Да и германские позиции оказались прорванными в ряде мест, наши части понесли большие потери. Ценой огромных усилий основные рубежи удалось все-таки удержать.

Вечером мы приехали во Владимир-Волынский в ставку командования 4-й австрийской армии, входившей в группу генерала фон Линзингена и включавшей также и немецкие подразделения. Нашим глазам открылась довольно безрадостная картина.

Следующим утром мы уже были в Лемберге, где разместилась ставка главного командования войск австро-венгерской двуединой монархии. Генерал фон Бем-Ермоли и его начальник штаба произвели на нас впечатление профессиональных военных, умеющих разобраться в обстановке и правильно ее оценить; сотрудничество с ними – одно удовольствие для любой германской официальной службы. Они нисколько не заблуждались относительно боеспособности своих войск и страшно обрадовались, когда мы пообещали передать им в ближайшие дни смешанное германское воинское соединение под командованием генерала Мелиора. Они, безусловно, ожидали продолжения вражеского наступления. В Лемберге мы также переговорили с генералом фон Зеектом, начальником штаба группы армий эрцгерцога Карла. По его мнению, положение южнее Днестра было очень серьезным. Повсеместно слышался один и тот же рефрен: кризис на Восточном фронте еще не миновал.

Я видел перед собой две первоочередные задачи: стабилизацию фронта и быстрейшее обучение австрийского воинского контингента. Разумеется, было невозможно предугадать, насколько я преуспею.

Наша ставка, разместившаяся в пассажирских вагонах на станции Брест-Литовск, не отличалась большим комфортом, рабочие помещения были тесны и довольно примитивно оборудованы. Негде было развернуть внушительные по размерам штабные карты. Солнце нещадно палило на железные крыши вагонов, и внутри просто нечем было дышать. А потому я решил как можно быстрее покинуть штабной поезд и предложил генерал-фельдмаршалу фон Гинденбургу перевести штаб-квартиру в Брест-Литовск. О самом городе речь не шла: он выгорел дотла, но сохранилась цитадель, которая использовалась как маленькая тюрьма. Комендант крепости устроил там себе жилую квартиру и рабочий кабинет, но у него не было рабочих, чтобы привести цитадель в мало-мальский порядок. Конечно, потребовалось время подготовить помещения, прежде чем мы смогли покинуть поезд.

В цитадели, где я постоянно пребывал, мне очень нравилось. Пейзаж вокруг выглядел очень мило. Высокие ивы редкой красоты, склонившиеся над прохладными водами каналов, и несколько коротких аллей смягчали общий вид величественного и угрюмого строения. За пределами крепости ничто не радовало глаз; виднелись лишь простые, но весьма нужные станционные постройки да обуглившиеся остатки сгоревшего города.

Я приказал вырубить окружавший бараки кустарник и тем самым дать просохнуть сырым стенам; солдаты срубили некоторые деревья, у других подрезали слишком густые кроны, чтобы дать солнцу и ветру больше простора. Распоряжаться подобными работами было мне в удовольствие.

Для стабилизации австро-венгерского фронта требовались германские войска. Тот участок Восточного фронта, который ранее находился в подчинении генерал-фельдмаршала фон Гинденбурга, отдал практически все, что мог, и взять оттуда что-то еще просто не представлялось разумным. Только-только с серьезными потерями для обеих сторон германские войска отбили очередную атаку противника южнее Риги, повторение которой не исключалось. Мы все-таки сумели отвести в тыл с передовой несколько кавалерийских полков, некоторые артиллерийские батареи и особые воинские формирования. Это был наш единственный резерв на фронте, протяженностью почти в тысячу километров. Положение, которому не позавидуешь, если иметь в виду, что в любой момент могла возникнуть необходимость помочь в каком-нибудь отдаленном пункте. Помимо прочего, однако, это еще одно яркое свидетельство того, с какими трудностями мы тем не менее справлялись.

В конце концов русские поняли полную бесперспективность любых попыток прорвать германский фронт на участке севернее Припяти и поэтому активизировались в Волыни и Восточной Галиции, куда перебросили свежие силы. Именно здесь противник предпринял крупное наступление. Ожесточенные бои разгорелись у реки Стоход восточнее и северо-восточнее Ковеля. Русским удалось захватить на западном берегу несколько плацдармов – событие не столь важное с точки зрения общей обстановки, но очень неприятное, учитывая чувствительные потери личного состава группы армий генерала фон Линзингена.

За прорывом в сторону Ковеля последовали атаки русских в Галиции, прорвавших правое крыло австро-венгерской армии у Золочева. Германский сводный отряд Мелиора помог предотвратить худшее, но мы все-таки были вынуждены отвести части на линию Зборова. Здесь мы ввели в бой две из вновь сформированных дивизий, переданных нам Верховным командованием сухопутных войск. Действуя совместно с 1-м армейским корпусом, они сумели после тяжелых затяжных сражений отстоять район Зборова. Защитить позиции вдоль реки Сирет они уже не успели: прибыли слишком поздно. Вслед за отступлением правого крыла 2-й армии было вынуждено отойти и левое крыло армии Ботмера, которая до тех пор прочно удерживала свои оборонительные рубежи. В составе этой армии храбро сражался турецкий корпус, которому на ходу пришлось усваивать новые приемы ведения военных действий.

Южнее Днестра русские вновь нанесли мощный удар по австро-венгерским войскам и вскоре заняли Станислав и Надворную. Здесь наступление противника увенчалось успехом, а вот в Карпатах немецкие войска под командованием генерала фон Конта твердо преградили ему путь.

Нам было очень важно, учитывая политическую обстановку в Румынии, не допустить крупных неудач в Восточной Галиции. Однако, ввиду событий южнее Днестра, отвода храбро оборонявшейся армии генерала графа фон Ботмера было не избежать. Вместе с австро-венгерскими войсками она закрепилась на линии Зборов – Брезжааны, завернув свое правое крыло в сторону Станислава. В середине августа поражение австро-венгерской армии стало очевидным. Это коренным образом повлияло на поведение Румынии, сделав его еще более непредсказуемым.

С середины августа растянутый фронт генерал-фельдмаршала фон Гинденбурга начал укрепляться, а австрийская армия была уже настолько насыщена немецкими частями, что за ее судьбу можно было больше не беспокоиться. С количественной точки зрения у нее и раньше было достаточно сил, чтобы без посторонней помощи самостоятельно защищать собственные рубежи, но ей недоставало необходимого боевого настроя. Поэтому и потребовалась наша помощь. И мы помогли, однако кровь, пролитая немецкими солдатами, сражавшимися в рядах войск австро-венгерской монархии, – это невосполнимая потеря для Германии.

Мы придавали важное значение возведению надежных и удобных оборонительных сооружений, при этом пришлось дополнительно снабжать австрийских союзников колючей проволокой. Обратили также внимание на организацию устойчивой связи с тыловыми службами. Нужно было на новом месте повторить все то, что мы сделали минувшей осенью у себя на северном отрезке Восточного фронта, когда перешли от встречных сражений к позиционной войне.

Одновременно приступили к всестороннему обучению австрийских маршевых подразделений в соответствии с требованиями немецкого полевого устава. Уровень их подготовки контролировали немецкие генералы. Командиры германских артиллерийских бригад обучали австрийских и венгерских артиллеристов приемам ведения огня в условиях крупных сражений. Практиковали мы – правда, в ограниченном виде – и взаимный обмен офицерами. Мы сделали все возможное, чтобы предотвратить повторение неудач, выпавших на долю австро-венгерской армии в июне.

За крупными и мелкими заботами время в брест-литовской цитадели пролетело совершенно незаметно.

27 августа Румыния объявила Австро-Венгрии войну. Двуединая монархия расплачивалась таким образом за двойственную румынскую политику Венгрии, а мы пожинали плоды собственного равнодушного взирания на происходящее.

28 августа в 13.00 начальник военного кабинета генерал фон Лынкер передал по телеграфу приказ его величества кайзера генерал-фельдмаршалу фон Гинденбургу и мне незамедлительно явиться в Плесс. В 16.00 того же дня мы покинули Брест-Литовск, чтобы уже никогда не возвращаться на Восточный фронт. Позади остались два года плодотворной совместной работы, отмеченной значительными успехами.

Первый генерал-квартирмейстер

29 августа 1916–26 октября 1918

Наступление войск Антанты осенью 1916 г

В Плесс мы прибыли 29 августа около 10 часов утра. Нас встретил генерал фон Лынкер, который информировал о том, что генерал-фельдмаршал фон Гинденбург назначен начальником Генерального штаба действующей армии, а я – его заместителем, однако более подходящим для обозначения моей должности я считал – «первый генерал-квартирмейстер». По моему мнению, в Генеральном штабе должен быть один начальник, без всяких заместителей. Разумеется, как первый генерал-квартирмейстер, я принимал самое непосредственное участие в выработке и осуществлении всех ответственных решений и мероприятий. Принимая нас, его величество кайзер выразил надежду на скорое преодоление кризиса и улучшение положения на фронтах. В том же духе высказался и рейхсканцлер, находившийся в эти дни в Плессе.

Моя новая должность была самая неблагодарная – это я прекрасно сознавал, – и вступил я в нее с горячим желанием всеми силами помогать довести войну до победного конца. Только ради этой единственной цели доверили генерал-фельдмаршалу фон Гинденбургу и мне столь ответственные посты. Перед нами была поставлена задача чрезвычайной значимости. Меня ни на минуту не покидало чувство огромной ответственности. Сфера моей новой деятельности была чрезвычайно многообразна, отчасти совершенно мне незнакома и сопряжена с большими рабочими нагрузками. Пожалуй, еще ни на одного человека судьба не обрушивала так внезапно столько важных обязанностей. Склонив голову, молил я Всевышнего дать мне достаточно сил, чтобы оправдать возложенные на меня надежды.

Назначение в Генеральный штаб меня и генерал-фельдмаршала произошло в момент чрезвычайно напряженного положения на фронтах. Если до тех пор мы активно пользовались таким лучшим средством защиты, как нападение, то теперь война стала для нас чисто оборонительной.

Государства Антанты собрали все свои силы для мощного и, как они полагали, окончательного удара, вынудив нас обороняться, и в довершение заставили Румынию объявить войну Германии. Можно было ожидать, что они усилят атаки на Западном фронте, в Италии, Македонии и южнее Припяти. В то же время Румыния, при поддержке русских воинских формирований, попытается, обходя неприкрытый фланг нашего Восточного фронта, вторгнуться в Трансильванию или же из Добруджи – в Болгарию. Где-нибудь Антанта непременно постарается нанести нам смертельный удар. Трезвая оценка обстановки предсказывала усиление вражеской активности и на Азиатском театре военных действий. Мы были свидетелями невиданной борьбы титанов. Невольно напряглись все мышцы и нервы: нужно было спасать отечество от великой угрозы, как мы это уже делали в минуты чрезвычайной опасности у Танненберга и Лодзи.

В этой решающей схватке с могущественными военными державами Европы, располагавшими ресурсами всего остального мира, Германия и ее союзники, отрезанные блокадой от внешних источников сырья, могли рассчитывать только на себя.

По мере продолжения войны колоссальное превосходство противника в человеческих ресурсах и военном имуществе становилось все ощутимее. В первые два года войны наши сухопутные войска понесли значительные потери. Цвет немецкого воинства покоился в сырой земле. И все же наши войска еще сохранили достаточно былой мощи и могли не только защитить собственные границы, но и отстоять неприкосновенность государственных границ своих союзников на Европейском театре военных действий.

Неудача постигла нас лишь на Восточном фронте, и только потому, что австрийская армия все заметнее утрачивала свою боеспособность. Мы помогли несколько поднять ее боевой настрой, но это стоило нам недешево. Австро-Венгрия продолжала поддерживать свои жизненные силы, питаясь немецкой кровью и истощая германскую военную экономику. Точно так же вели себя Болгария и Турция. Повсюду немцы должны были подхватывать своих союзников под локти, очень часто не получая взамен ничего: деваться было некуда.

Конечно, в какой-то мере союзники смягчали для нас бремя войны, о продолжении ведения которой без них нечего было и думать. Немалая нагрузка выпала и на их долю, вместе с тем они считали себя вправе предъявлять Германии все новые требования, хотя их собственные достижения не шли ни в какое сравнение с нашими. Чем дольше продолжалась война, тем сильнее отражалась эта беззастенчивая эксплуатация немецких людских и материальных ресурсов на сплоченности Четверного союза. Все тяготы затянувшейся войны ложились исключительно на наши плечи.

С началом войны численный состав вооруженных сил Антанты постоянно возрастал; все государства создавали новые воинские формирования, Англия значительно увеличила свои сухопутные войска за счет колониальных народов; вскоре к Тройственному согласию присоединилась Италия, а затем и Румыния, поставившая под ружье 750 тысяч человек. В количественном отношении мы намного уступали противнику. Наши 6 миллионов солдат противостояли вражеским 10 миллионам.

Материально-техническое обеспечение армий Антанты достигло небывалого размаха. В этих вопросах они далеко опередили нас, в чем мы убеждались ежедневно во время летней кампании. В условиях устроенной противником тотальной блокады государств Четверного союза, проводимой им чрезвычайно опасной лживой и подстрекательской пропаганды рассчитывать на победу можно было только в том случае, если Германия и ее союзники используют для этого все наличные людские и материальные резервы, если каждый солдат проникнется сознанием – победить или умереть ради своего отечества.

В сложившейся обстановке, которая открылась глазам моим и генерал-фельдмаршала фон Гинденбурга, мы, исходя из наших знаний правил ведения войны и настойчивости противника в достижении собственных целей, пришли к однозначному выводу о необходимости напрячь до предела все физические, экономические и моральные силы Германии. В итоге Генеральный штаб изложил имперскому правительству свои требования, касавшиеся людского персонала, военного материала и моральной поддержки войск.

Насколько позволяли обстоятельства, с аналогичными требованиями мы обратились и к нашим союзникам. В подобной ситуации нам приходилось думать о том, как выкачать побольше различных дополнительных ресурсов с занятых территорий. То был жизненно важный вексель Германии, гарантирующий ее будущее.

Начальник главного морского штаба выступил за не ограниченную ничем подводную войну, в том числе и против судов нейтральных стран, застигнутых в запретной зоне. Тем самым военно-морские силы оказали бы действенную помощь сухопутным войскам, сражавшимся из последних сил. По желанию рейхсканцлера этот вопрос подробно обсуждался 30 августа. Мы с генерал-фельдмаршалом фон Гинденбургом считали очень важным, чтобы ни одна боевая единица нашего военно-морского флота не бездействовала в этой титанической битве народов. И с большим сожалением мы все-таки были вынуждены высказаться против неограниченной подводной войны, которая, по мнению рейхсканцлера, могла втянуть в вооруженный конфликт Голландию и Данию. Для защиты от нападения этих государств у нас уже не было ни одного солдата.

На Западном фронте интенсивность боев у Вердена постепенно стихала. Сражение на Сомме в начале июля не увенчалось – как надеялся противник – прорывом нашей обороны, и тяжелые бои по обе стороны реки достигли невиданного ожесточения.

Верден тоже стоил нам много крови. Обстановка вокруг германских наступающих частей складывалась не в нашу пользу. Наступление еле-еле продвигалось, причем с большими потерями. Командиры не верили в успех. Германский кронпринц еще раньше высказался за прекращение наступления.

Сражение на Сомме государства Антанты начали, имея огромное превосходство на суше и в воздухе; прежде всего оно касалось артиллерии, количества боеприпасов и числа подготовленных летчиков. К сожалению, германскому главному командованию не удалось хотя бы приблизительно сгладить это неравенство. Войска Тройственного согласия все глубже проникали в немецкие оборонительные рубежи. Мы потеряли много людей и военного имущества, потратили колоссальное количество физических и духовных сил.

Все чаще не хватало боеприпасов. Нам доставляли их специальными железнодорожными составами, и я лично ежедневно распределял боеприпасы по армиям. Мне поступали заявки с указанием фактических потребностей, которые я при всем желании не мог удовлетворить, и меня вечно мучило грустное сознание собственного бессилия.

Ситуация на Западном фронте была до такой степени напряженной, какой мне еще не доводилось видеть, и все-таки я тогда еще не представлял себе, насколько она была в действительности острой. Генерал-фельдмаршал фон Гинденбург и я решили как можно скорее выехать на Западный фронт, чтобы на месте изучить сложившуюся обстановку и помочь более четко организовать оборону. Но прежде чем отправиться в путь, мы выделили дивизии для борьбы против Румынии и добились от его величества кайзера приказа о приостановке наступления на Верден.

Ухудшилось положение и на Итальянском фронте. На севере австро-венгерские войска отступили на высоты севернее Азиаго, а итальянцы захватили часть высокогорного плато Карст и местность у реки Изонцо. И в данном случае армия двуединой монархии не проявила необходимого боевого духа и воли к победе.

Командование германским Восточным фронтом принял генерал-фельдмаршал Леопольд, принц Баварский. Дальнейший ход борьбы там нас не очень беспокоил. А вот участок фронта, расположенный южнее, все еще не стабилизировался. После вступления в войну Румынии район Карпат сразу приобрел иное значение. Стал возможным глубокий охват нашего южного крыла, способный доставить нам массу неприятностей. Австро-Венгрия ни в мирное время, ни в период войны ничего не предпринимала для защиты своего правого фланга и Трансильвании. Слаборазвитая сеть железных дорог имела очень низкую пропускную способность. Оборонительные рубежи не сооружались, чтобы не «дразнить» напрасно Румынию; вместе с тем Австро-Венгрия безучастно взирала на то, как румыны возводили на трансильванской земле, у самой границы, мощные укрепления.

В последний момент туда перебросили малочисленные воинские подразделения и сформировали несколько батальонов из горнорабочих. Повсюду наблюдались вообще ничем не прикрытые протяженные участки. Русские (на севере) и румынские войска, преодолев границы Молдавии и Валахии, достигли Дуная и затем вторглись в пределы Трансильвании и Венгрии. Без особого труда враг завладел важнейшими горными перевалами. Продолжай румыны продвигаться теми же темпами, они очень скоро достигли бы центральных областей Венгрии и перерезали бы пути на Балканский полуостров.

Перед нами встала трудная задача, отбивая вражеские атаки на Западе и Востоке, подготовить удар против Румынии, который бы обеспечил нам надежную защиту и позволил перейти в решающее наступление. Нам в Генеральном штабе было ясно одно: нужно использовать против государств Антанты немецкое оперативное превосходство и разгромить Румынию в открытом сражении. Но когда и каким образом будет можно осуществить этот план, мы в начале сентября еще точно не представляли. До реализации замысла следовало закрепиться на оборонительных рубежах по обе стороны Карпат, от левого до правого фланга, и одновременно тревожить Румынию из Болгарии, правда небольшими силами.

После окончания похода против Сербии генерал-фельдмаршал фон Макензен передал командование болгарско-македонским фронтом руководству болгарских вооруженных сил, но сам остался на Балканском полуострове. В условиях растущей напряженности в отношениях с Румынией он принял меры по подготовке к началу враждебных действий и 28 августа возглавил общее руководство всеми сосредоточенными в районе Дуная и на границе с Добруджей германскими, австрийскими, болгарскими и турецкими воинскими частями.

Позиция Болгарии в отношении Румынии была весьма неопределенной. Если Германия и Турция после объявления Румынией войны австро-венгерской монархии сразу же заявили о своей поддержке союзника, то Болгария соизволила сделать это лишь 1 сентября.

В соответствии с ранее достигнутым между союзниками соглашением генерал-фельдмаршалу фон Макензену следовало с подчиненными ему воинскими формированиями форсировать Дунай в направлении Бухареста. Однако в результате подобной операции наступавшие войска были бы обречены на неизбежное поражение. Мы с генерал-фельдмаршалом фон Гинденбургом отвергли этот план и передали фон Макензену приказ о вторжении в Добруджу. И когда на северном участке румынского фронта обстановка оставалась все еще довольно опасной, войска генерал-фельдмаршала фон Макензена начали наступление на Добруджу.

Основная масса болгарских войск была сконцентрирована у границы с Грецией; эту группировку усилили одной германской дивизией и отдельными германскими специальными формированиями: артиллерийскими, пулеметными и летными частями, а также подразделениями полевой связи. Болгария, кроме того, получила от нас и – в меньшем количестве – от Австро-Венгрии денежные средства и военное имущество. Провозная способность болгарских железных дорог была чрезвычайно низкой, и нам пришлось основательно помочь, чтобы исправить положение.

Армия и народ Болгарии соглашались участвовать в войне постольку, поскольку это совпадало с главной целью болгарской внешней политики – превратить Болгарию в великую балканскую державу. За это и сражалась она, хотя еще не преодолела последствия двух предшествовавших Балканских войн. Каких-либо заметных достижений на других театрах военных действий Четверного союза от болгарской армии трудно было ожидать.

Германская 11-я армия занимала отрезок Македонского фронта по обе стороны реки Вардар; здесь сосредоточилось большинство германских соединений, отдельные части расположились также на прочих участках этого фронта. По многим проблемам болгарская армия не оказывала им того содействия, на которое они, находившиеся вдали от родины, были вправе рассчитывать и которое болгары по взаимной договоренности обязались оказывать. Немецкие солдаты, выполняя свой долг, сражались на Македонском фронте с такой же самоотверженностью, как на Западном и Восточном фронтах. Они прекрасно сознавали, что и на Балканском полуострове тоже защищают свое отечество. Ни болгарская армия, ни болгарский народ еще не доросли до столь возвышенной духовности. Они даже недоумевали, разводя руками, не в силах уразуметь причину наших действий, когда понадобилось снять немецкие войска с Македонского фронта, чтобы с их помощью добиться победы где-то в другом месте.

Еще до румынской угрозы болгарское военное руководство решило нанести удар в направлении Салоник. Занять территорию восточнее реки Струмы удалось без особого труда уже к 27 августа. Дислоцированный здесь греческий 4-й армейский корпус не оказал ни малейшего сопротивления и преспокойно пропустил болгарские части. Главное командование германских сухопутных войск поручило немецкому офицеру связи разобраться с ситуацией в греческих войсках. С согласия греческого командования корпус доставили в Гёрлиц, где его личный состав был интернирован. Таким образом, обстановка в тылу болгарской армии полностью прояснилась. Линия обороны Антанты проходила по реке Струме. Болгары дальше не пошли, их атака в направлении Флорины была остановлена контрударом сербов. В итоге болгары не только потерпели серьезную неудачу, но и полностью утратили боевой дух и волю к победе. В начале сентября болгарский царь и премьер-министр Радославов посетили Плесс, где жаловались на обстоятельства и просили прислать им германские войска.

Откликнуться на просьбу мы не могли: это противоречило бы основным принципам военного искусства. В тот момент более важным для исхода войны было положение в Трансильвании. Поддерживать болгар немецкими войсками главное командование германских сухопутных войск не стало, но согласилось помочь в той форме, какая диктовалась ситуацией. Командный пункт германской армии, находившийся у реки Вардар, перенесли на правый фланг оборонительных линий, чтобы обеспечить здесь правильное тактическое руководство и позаботиться о создании надежной связи со службами тыла.

Болгарский главнокомандующий генерал Еков был верен своим союзническим обязательствам, но, не имея соответствующей военной подготовки, он не владел современными способами ведения войны. Его тогдашний начальник Генерального штаба Луков, неисправимый интриган и тупица, во многом виноват в несчастье, постигшем его страну и Четверной союз.

Радославов был убежденным сторонником Германии, но он не удосужился объяснить своему народу причину и необходимость этой войны, быть может сам не осознав это до конца. Царь также твердо стоял на стороне союза. Будучи человеком высокого ума, он предпочитал искусные переговоры конкретным действиям. Я особенно сожалел об отсутствии у него военной жилки. Он не проявлял к национальным вооруженным силам того интереса, какое следовало бы, учитывая его особый статус.

Кронпринц Борис, получивший усилиями отца великолепное воспитание, был, напротив, насквозь военным человеком и, несмотря на сравнительно юный возраст, вполне зрелой личностью, обладая четким пониманием требований войны.

С уходом войск Антанты с Галлиполийского полуострова в январе 1916 г. положение Турции заметно улучшилось. Энвер-паша уже смог передать в распоряжение ОКХ турецкие пехотные формирования. Он поступил так, прекрасно сознавая, что в действительности судьба Турции в этой войне решается на европейских театрах военных действий.

Англичане, вытеснив Турцию с Синайского полуострова, сразу начали строить там ускоренными темпами железную дорогу и водопроводную систему. По мере продвижения этих работ все явственнее становилась вероятность скорого проникновения англичан в Палестину.

Успех турецкой 3-й армии у Кут-эль-Амары весной 1916 г. не получил развития. Англичане готовили новый поход на Багдад, и на этот раз, по-видимому, довольно основательно. Здесь тоже должны были в ближайшее время завязаться бои. При достаточно серьезном подходе к подготовительной стадии успех англичан в обеих кампаниях, в Палестине и Месопотамии, был обеспечен. Однако при упорном сопротивлении турок англичанам потребовались бы значительные силы. Значит, чем самоотверженнее сражались бы турецкие солдаты, тем больше английских войск понадобилось бы для достижения поставленных целей на Ближнем Востоке и тем самым заметнее бы разрядилась обстановка для нас на Западном фронте.

Но турецкая армия не обладала нужной стойкостью. Не преодолев еще последствия минувшей Балканской войны, она оказалась втянутой в новый вооруженный конфликт. Ее потери на поле боя и от болезней были неизменно чрезвычайно высокими. Боевой дух отважных анатолийцев уже отсутствовал у турецких солдат. Все заметнее становился в рядах турецких воинских формирований очень ненадежный арабский эрзац, прежде всего в Месопотамии и в Палестине. Все турецкие части были хронически недоукомплектованы личным составом, плохо обстояло дело с питанием и еще хуже с экипировкой. Особенно чувствовалась нехватка опытных командиров. Пропускная способность турецких железных дорог была очень ограниченной; мы делали все, чтобы ее увеличить, но без заметного успеха.

Турецкое правительство исключительно недоброжелательно относилось к другим народам, проживавшим в пределах Османской империи. Невзирая на мои настойчивые рекомендации, оно не предпринимало серьезных усилий для изменения своей политики в отношении арабов. Влияло и английское золото: арабские племена все настойчивее выступали против турок.

В начале сентября в Плесс приехал и Энвер-паша. Громадного роста, он производил довольно необычное впечатление. Чувство глубокой симпатии связывало меня с этим преданным другом Германии. Воспринимая войну как истинный солдат, он тем не менее недостаточно владел военным искусством: сказывалось отсутствие нужной теоретической и практической подготовки. А потому так и не получил развития бесспорно присущий ему талант полководца.

Власть в Константинополе крепко держали в руках младотурки, отдалившиеся от народа. При моем вступлении в новую должность Турция не внушала большого оптимизма, с тревогой думал я о Месопотамии и Палестине.

Когда мы с генерал-фельдмаршалом фон Гинденбургом прибыли в Плесс, уже остро стоял вопрос о едином военном руководстве Четверного союза в вопросах стратегии и тактики. Я горячо поддержал эту идею и был рад скорому претворению ее в жизнь. Последнее слово всегда оставалось за его величеством кайзером, генерал-фельдмаршалу разрешалось, отдавая распоряжения и приказы, действовать «по поручению». На практике эти полномочия не были всеобъемлющими. Мы не всегда имели четкое представление о боевых качествах отдельных войсковых формирований наших союзников, а потому не могли волевым решением определить, например, сколько дивизий следует держать на австрийско-итальянской границе. Обычно существовали взаимные договоренности, как правило предоставлявшие главному командованию германских сухопутных войск некоторые преимущественные полномочия, которые часто оказывались весьма полезными.

Я и генерал-фельдмаршал осуществляли непосредственное руководство военными действиями на Западном и Восточном фронтах вплоть до Добруджи. На Румынском фронте инициатива была в руках наших союзников, прежде всего Австро-Венгрии. Главному командованию в Тешене подчинялись группа армий эрцгерцога Карла и все дислоцированные в Трансильвании войсковые части. Но они настолько зависели от принимаемых нами мер, что фактическое единоначалие в Четверном союзе полностью сохранялось. Итальянский и Албанский фронты являлись исключительным полем деятельности генерала фон Конрада.

После создания единого военного командования к нам часто стали обращаться за содействием командующие союзными войсками при возникновении между ними принципиальных разногласий по существенным вопросам. Болгары, например, неохотно обсуждали вопросы, касающиеся Балкан, со своими турецкими и австрийскими коллегами, да и те предпочитали иметь дело скорее с нами, чем с болгарским военным командованием.

5 сентября мы с генерал-фельдмаршалом фон Гинденбургом впервые отправились на Западный фронт. Мы ехали через Чарлевиль в направлении Камбре, где обосновался со своей штаб-квартирой генерал Рупрехт кронпринц Баварский. У Чарлевиля нас приветствовал сам кронпринц, почетный караул составил знаменитый ударный батальон фон Рора. Мне до сих пор еще не приходилось видеть воинскую часть, застывшую в сомкнутом строю, солдаты которой были одеты в особую форму штурмовиков и с такими полезными стальными касками на голове. На Восточном фронте мы ничего подобного не имели. Кронпринц был чрезвычайно доволен приказом о прекращении наступления на Верден: исполнилось его давнишнее желание. Затронул он и другие важные вопросы и особо подчеркнул свое стремление к скорейшему миру. Однако он не сказал, как его можно добиться у Антанты.

В Чарлевиле генерал-фельдмаршал фон Гинденбург посетил ставку главного командования. Разделение руководства на две группы при значительном расстоянии между Чарлевилем и Плессом всегда являлось для общего дела серьезной помехой. Я бы с радостью сосредоточил все на Западе. Однако Генеральный штаб был вынужден иметь свою штаб-квартиру и в Плессе, так как операции против Румынии требовали тесного взаимодействия с генералом фон Конрадом, командный пункт которого находился в Тешене. Впоследствии ставка главного командования развертывалась поочередно в Плессе, Катовицах и в ряде других городов и поселений.

7 сентября в Камбре состоялось расширенное совещание, на ход которого наложили свой отпечаток ожесточенные бои на Сомме.

В тот период расстановку наличных сил на нашем Западном фронте нельзя было признать удачной; еще не закончился процесс создания групп армий, однако от принятия радикальных мер решили пока воздержаться и закончить перегруппировку, когда наступит передышка.

Командующие армиями и группами армий доложили обстановку на своих участках фронта. Территориальные потери на Сомме были пока терпимыми, более важным представлялись неуклонное истощение в живой силе и в материальных средствах. Необходимо было иметь ясную картину о расстановке и соотношении сил обеих сторон и убедиться в правильности наших тактических замыслов. Выяснить первое оказалось проще, чем второе. Когда речь зашла о стратегии и тактике, мнения разделились и высказывались прямо противоположные точки зрения, как, впрочем, и по вопросам политики и хозяйствования.

Под влиянием услышанного на совещании мои представления о положении под Верденом и на Сомме приобрели еще более мрачный оттенок. Единственным светлым лучом сиял небывалый героизм немецких солдат, терпеливо сносивших невероятные страдания ради спасения своей родины.

И мне стало особенно ясно, какую ношу взвалили на свои плечи я и генерал-фельдмаршал фон Гинденбург с назначением на новые должности; и я по-особому прочувствовал, какие дополнительные тяготы пришлось испытать офицерскому и рядовому составу на Западе, когда мы еще больше их ослабляли, забирая некоторые боевые соединения для участия в наступлении на юго-востоке.

На Сомме корректировавшийся летчиками мощный артиллерийский огонь противника, не жалевшего снарядов, подавил и уничтожил нашу артиллерию. Предоставленная самой себе пехота не смогла отразить массированную вражескую атаку. Мы утратили не только боевой дух, но понесли чувствительные потери убитыми, ранеными и попавшими в плен, а также лишились большого количества военного имущества.

Присутствовавшие на совещании руководители прежде всего настаивали на увеличении поставок артиллерийских орудий, боеприпасов, аэропланов и аэростатов и на улучшении ситуации со своевременной заменой передовых частей свежими дивизиями. Мы пообещали сделать все возможное. Подробно обсудили мы и применявшиеся тактические приемы и необходимые поправки к ним.

Совещание в Камбре было очень полезным. Скромное величие собравшихся здесь руководителей и начальников, которые вот уже почти два года вели на Западе грандиозные оборонительные бои, в то время как мы с генерал-фельдмаршалом выигрывали на Востоке решающие наступательные сражения, производило глубокое впечатление. Мое намерение – убедить имперское правительство мобилизовать для войны все наличные ресурсы и во что бы то ни стало обеспечить фронт всем необходимым – получило дополнительный импульс. Люди, боевая техника и моральная поддержка – жизненно важны вооруженным силам. Чем дольше длилась война, тем интенсивнее была эта поддержка. С увеличением потребностей фронта росли и поставки государства, масштабнее становились задачи, которые приходилось решать имперскому правительству и особенно военному министерству. На совещании мы также пришли к выводу, что следует искать и использовать новые тактические приемы, позволяющие снизить людские и материальные потери и сохранить боеспособность фронтовых частей на должном уровне.

После полудня мы отправились из Камбре в обратный путь и утром 9 сентября были уже снова в Плессе. К этому времени я освоился со своей новой должностью и хорошо знал круг своих обязанностей. Внезапно передо мной открылось необозримое поле деятельности, что потребовало от меня много того, с чем я до тех пор никогда не сталкивался. Мне пришлось не только глубоко вникать во все механизмы войны, в малые и большие проблемы жизни моей страны, но и разбираться в вопросах мирового значения.

Как и ожидалось, наступление государств Антанты продолжалось с неослабевающей силой в сентябре, октябре и далее. Чрезвычайно критическая ситуация сложилась в сентябре. Нам было непросто решиться на операцию против Румынии в Трансильвании.

Сражение на Сомме, начавшееся 1 июня с попытки широкого прорыва, продолжалось с прежним упорством до середины июля. До конца августа войска Антанты неоднократно повторяли настойчивые атаки на разных участках фронта, стараясь нас измотать и обессилить. Со вступлением в войну Румынии эти атаки возобновились с удвоенной силой: Антанта стремилась взломать нашу оборону. Это были самые грандиозные сражения за всю прошедшую войну, судя по числу участвовавших в них людских масс и по количеству применявшихся материальных средств и военной техники.

Нагрузки на командный состав и рядовых солдат были чрезвычайно велики. Выработанный после совещания в Камбре план ротации передовых частей оказался невыполнимым. Приходилось бросать в битву на Сомме новые и новые дивизии и держать их на позициях дольше, чем первоначально планировалось. Все меньше времени оставалось на отдых и обучение, силы таяли. Тяжелые бои шли и под Верденом. Все висело на волоске! Мы в Плессе пребывали в страшном напряжении, постоянно приходилось придумывать способы оказания помощи боевым подразделениям. Не стихали бои и на других фронтах: в Италии на реке Изонцо, в Македонии и на востоке.

Сосредоточение и развертывание германских войск против Румынии затянулось до конца сентября. Быстрым концентрированным ударом Румыния могла бы запросто смешать все наши карты. Однако сбитые с толку заметными успехами генерал-фельдмаршала фон Макензена, вступившего в Добруджу, и ожидая появления русских на карпатских перевалах, румынская армия продвигалась черепашьим шагом. Крупная группировка действовала на ее левом крыле от Орсовы до Германштадта. Главные румынские силы в тесном взаимодействии с левым крылом русского фронта наступали от Кронштадта и от границы с Молдавией в восточном и западном направлениях.

По-видимому, Россия и Румыния намеревались общими силами прорваться между Карпатами и Дунаем на Венгерскую низменность. Для этого русским нужно было переправить через Карпаты весьма значительные по численности войска. Румыны же должны были энергичной атакой на наши позиции открыть с тыла для русских карпатские перевалы. Но румыны не сделали этого. Не владея искусством крупных военных операций и современных приемов ведения войны, они не использовали благоприятную ситуацию – когда нам то и дело приходилось ослаблять свою оборону, перебрасывая дивизии к Днестру и в Карпаты, – и продолжали практически топтаться на месте, упуская драгоценное время. Каждый день промедления означал для нас серьезный выигрыш! Русские тоже поступали не совсем разумно, упорно карабкаясь на карпатский хребет, вместо того чтобы ударить через Молдавию по нашему обнаженному правому флангу. Румыния ввязалась в войну без какого-либо четкого плана, совершенно не готовой к совместным действиям.

После того как германские воинские части, снятые с Запада для Румынского фронта, оказались в Восточной Галиции и в Карпатах, пришлось пойти на сознательное ослабление нашей обороны на Восточном фронте и перебросить ряд дивизий в Трансильванию. Прибыть к месту назначения, однако, они могли не ранее середины сентября. Сказывалось плохое состояние венгерских железных дорог.

Стали поступать, хотя и медленно, австрийские части. Генерал фон Конрад опасался существенно ослабить свои позиции на реке Изонцо и высвободил лишь несколько тирольских горнострелковых бригад, да и то с большим опозданием. А потому я предложил Верховному командованию в Тешене несколько австро-венгерских дивизий из группы армий Линзингена, которые больше не использовались в боях с русскими. Мое предложение было с благодарностью принято. Эти дивизии помогли выровнять узкие места в наших позициях, но для участия в наступлении не годились.

Во второй половине сентября мы наконец сосредоточили в Трансильвании немало сил, но все же по-прежнему были значительно слабее противника. Общее командование этой группировкой осуществлял эрцгерцог Карл. Входившая в нее 1-я австрийская армия продемонстрировала чрезвычайно низкую боевую готовность. Вся тяжесть реализации плана наступления ложилась на плечи 9-й армии, дислоцированной в сербской Трансильвании. Ей предстояло начать операцию с разгрома войск противника в районе Германштадта. После захвата перевала Ротентурм обеим армиям надлежало повернуть на восток.

Удар в направлении Германштадта оказался успешным. Альпийский корпус генерала Краффта фон Дельмензингена, обходя противника глубоким охватом с тыла, 26 сентября подошел к перевалу Ротентурм. После этого главные силы 9-й армии перешли в наступление по обе стороны от Германштадта. Сил у нас было мало, сражение продолжалось до 30 сентября. Румыны цепко оборонялись и атаковали альпийский корпус с юга. Однако главные силы противника, сконцентрированные в районе Кронштадта, запоздали с выступлением и уже не смогли предотвратить сокрушительное поражение части своих войск у Германштадта.

Альпийский корпус, усиленный австрийскими горнострелковыми соединениями, прикрыл у перевала Ротентурм правый фланг 9-й армии, которая не мешкая устремилась севернее горного хребта на восток. Для усиления давления на противника в бой ввели западнее Шацбурга 89-ю немецкую дивизию, входившую в 1-ю австрийскую армию; дивизию поддержала 9-я армия, вынуждая неприятельские войска к взаимному столкновению.

В центре румыны вначале имели успех, но затем были разбиты войсками 9-й армии южнее Фогарас и к 10 октября оттеснены через Гайстервальд в горы южнее Кронштадта на линию Кампулунг – Синая – Бузэу. Но давление 9-й армии оказалось настолько сильным, что румыны отошли еще дальше на север, позволяя 1-й австрийской армии выдвинуться от истоков рек Альт и Марош к пограничным с Молдовой горам.

Тем временем наступление войск генерал-фельдмаршала фон Макензена сопровождалось значительными победами. Направив отдельные отряды вдоль Добруджанского шоссе на Добриц, генерал-фельдмаршал в первых числах сентября нанес удар главными силами по крепости Туртукай. Благодаря поддержке германского отряда Боде развязка наступила довольно быстро. 6 сентября после короткого сопротивления две румынские дивизии сдались. В результате 9 сентября пала Силистрия, а Добриц был захвачен еще 4 сентября.

Продолжая движение в Добруджу, генерал-фельдмаршал фон Макензен постоянно касался своим левым флангом Дуная, желая прижать вражеские войска, концентрировавшиеся в районе озера Олтина, к Черному морю. Действовавший на левом фланге отряд Боде прорвал неприятельские позиции и продвинулся дальше вверх по Дунаю. Болгары проявили нерасторопность, не помогли развить успех, что дало противнику возможность отступить в полном порядке. 3-я болгарская армия упустила великолепный шанс отличиться. Отойдя за железную дорогу Черноводы – Констанца, румынская армия закрепилась на линии Рахово – Тузла. Взять с ходу эту позицию не удалось: для этого у болгарско-турецких войск не было достаточно сил.

А генерал-фельдмаршал фон Макензен уже во второй половине сентября попросил дать ему еще одну немецкую дивизию. Мол, без нее он не в состоянии продолжать наступление. Однако решение этого вопроса было пока отложено.

К середине октября общая ситуация заметно улучшилась. На Западном фронте она по-прежнему оставалась серьезной, но огромным напряжением всех наличных сил кризис был все-таки преодолен. На Итальянском фронте наши войска отбивали настойчивые атаки противника. В Македонии, напротив, складывалось довольно угрожающее положение. Румынская армия потерпела в Добрудже и в Трансильвании чувствительное поражение. На остальных участках Восточного фронта шла позиционная война.

План Антанты, намечавший осенью 1916 г. нас окончательно раздавить, казавшийся в августе – сентябре вполне реальным, был пока что сорван, хотя бои на всех фронтах еще не прекратились. Надолго ли еще хватит сил у нас или у противника, мы тогда знать не могли в той мере, в какой знаем теперь, оглядываясь назад. Румыния пока не была разбита. А разве мы могли продолжать нормально существовать и вести войну без – в этом никто не сомневался – румынского зерна и нефти?

С момента нашего с генерал-фельдмаршалом вступления в Генеральный штаб мы шагнули далеко вперед. Нужно было двигаться дальше: прочно удерживать наши позиции на фронтах и одержать верх над Румынией. Прежде чем эта цель была достигнута, наступил 1917 год. Но мы уже не вспоминали пережитые опасности мощного наступления государств Антанты, а думали с тревогой о серьезных грядущих угрозах.

Сделать следующий шаг и разгромить Румынию было совсем не просто. Вторжение через пограничные горы или через Дунай было связано со многими трудностями. Еще труднее было выделить дополнительные воинские части для продолжения операции.

Разумеется, мы постоянно размышляли над главными направлениями наших ударов. Столкнувшись в пограничных горах от Орсовы до Буковины с цепкой защитой и отчаянными контратаками, группа армий эрцгерцога Карла, включавшая 9-ю немецкую и 1-ю австрийскую армии, оказалась не в состоянии преодолеть румынскую оборону и топталась на месте. Продолжать наступать на данном участке не имело смысла.

Нужно было искать другие пути осуществления задуманной операции. Генерал-фельдмаршалу фон Макензену надлежало разбить противника в Добрудже, выделить небольшую часть своих войск для преследования отступающего врага, а основным силам форсировать Дунай южнее Бухареста. 9-я армия группы армий эрцгерцога Карла должна была, перевалив через Трансильванские Альпы, вторгнуться в Валахию. Затем обеим армиям следовало окружить и уничтожить противника. Для этого использовавшихся до тех пор против Румынии сил было явно недостаточно. Кроме того, румыны могли рассчитывать на помощь русских. Для вторжения в Валахию обеим группам армий требовалось выставить максимально возможное количество боевых частей.

Трудный вопрос касался выделения дополнительных воинских контингентов для участия в этой операции. Я колебался, не зная, на что решиться. Потери в людях и технике на Западном и Восточном фронтах были очень велики, и бои еще не кончились. В конце концов я выбросил из головы возможные осложнения и угрозы на других фронтах. Командующему войсками на Востоке опять пришлось расстаться с двумя-тремя пехотными и двумя кавалерийскими дивизиями. И из бельгийского генерал-губернаторства забрали 7-ю кавалерийскую дивизию. С таким подкреплением можно было в середине ноября попробовать осуществить намеченный план, хотя полной уверенности в успехе у нас не было.

Пока в конце октября и в начале ноября шло наступление на Румынию со всеми последующими событиями, бои на других фронтах продолжались с прежней интенсивностью.

Весь октябрь и какое-то время в ноябре не утихало ожесточенное сражение на Сомме. Были дни, когда ситуация становилась чрезвычайно серьезной. Передовым частям приходилось невероятно трудно, но они в основном с честью отстаивали свои позиции, несмотря на значительное превосходство противника в живой силе и материальном обеспечении.

В конце октября французы вновь перешли в наступление под Верденом и захватили форты Дуомон и Во. Весь декабрь в этом районе шли тяжелые бои. Понеся большие потери, мы были вынуждены оставить и другие важные стратегические пункты. Под воздействием массированного вражеского артиллерийского огня и ввиду значительных людских потерь стойкость наших частей в удержании собственных позиций заметно снизилась.

После девятого сражения на реке Изонцо на Итальянском фронте установилось затишье. Италии тоже не хватало сил, чтобы как-то помочь союзнической Румынии.

Обстановка на Македонском фронте складывалась для нас не совсем благоприятно. Когда войска союзников в середине ноября 1916 г. начали наступление на Монастир, болгарские части отступили, оставив город сербам. Только после введения в сражение германских горнострелковых батальонов Македонский фронт стал стабилизироваться.

На Восточном фронте русские в середине октября безуспешно пытались атаковать западнее Луцка, но вскоре все снова успокоилось. И здесь наши силы были крайне истощены. В период активных боевых действий в Румынии русские с октября по декабрь неоднократно подвергали наши позиции в районе Карпат настойчивым атакам.

В конце октября и в начале ноября сражения на всех фронтах все еще шли с неослабевающей интенсивностью и конца столкновениям не было видно. В это же время состоялся наш второй поход против Румынии.

Подготовку к продолжению операции в Добрудже генерал-фельдмаршал фон Макензен завершил в середине октября, а 19 октября он начал наступление. К тому моменту к нему уже подоспела 217-я германская пехотная дивизия, которая действовала на главном направлении. И снова за неспособность наших союзников вести войну в современных условиях пришлось расплачиваться немецкой кровью. Получив подкрепление, противник еще в начале октября попытался разбить в Добрудже объединенные германо-болгаро-турецкие войска, однако его атаки были недостаточно концентрированы и им не хватало пробивной силы; в итоге противник упустил благоприятное время. А вот генерал-фельдмаршал фон Макензен после трехдневных ожесточенных боев сумел-таки прорвать вражескую оборону, отбросив его армию к северу, за железную дорогу Констанца – Черноводы. После стремительного преследования наши части 23 октября заняли Констанцу с ее богатейшими нефтепромыслами, а вскоре и Черноводы и остановились только в 20 километрах за железнодорожной линией.

Разумеется, рассматривался вопрос: не следует ли, используя выгодную ситуацию удачного наступления, двигаться дальше на север вплоть до Дуная. Однако с учетом интересов всей операции от этой идеи в конце концов отказались. С тяжелым сердцем пришлось приказать генерал-фельдмаршалу фон Макензену наступление пока приостановить и, подготовив форсирование Дуная южнее Бухареста, осуществить его во второй половине ноября крупными силами. Генерал-фельдмаршал, по собственной инициативе, распорядился оставить в Северной Добрудже лишь незначительную часть своих войск, а с главными силами выступил в направлении Рустшика, избрав местом пересечения реки район Систово – Зимница.

Вторжение в Валахию с запада и севера намечалось осуществить у Орсовы и также через перевалы Вулкан, Сцурдук или Ротентурм.

У перевала Ротентурм и несколько южнее немецкий альпийский корпус, который после битвы у Германштадта прикрывал фланг 9-й армии, наступавшей на Кронштадт, натолкнулся на упорное сопротивление. После ожесточенных схваток корпус смог южнее перевала лишь незначительно продвинуться вперед. Корпусу выпало вести войну в условиях высокогорья в зимнее время со всеми вытекающими отсюда трудностями и лишениями.

Наступление 9-й армии через горный кряж в его наиболее высоком и широком месте, имея перед собой готового к отпору сильного противника, неизбежно должно было бы захлебнуться, как и аналогичная атака южнее Кронштадта. Нужно было сначала вообще преодолеть горы. И Генеральный штаб решил прорываться через перевалы Вулкан и Сцурдук.

Операцию разработали и подготовили до мельчайших деталей, снабдив воинские части соответствующим альпинистским снаряжением. Особое внимание уделили реконструкции дорог и созданию необходимых материальных запасов, чтобы в случае успеха без задержки продолжать наступление. Подвезли и железнодорожные вагоны, которые собирались потом использовать на румынских железных дорогах.

Около 10 ноября генерал Кюне закончил все приготовления. Начало операции назначили на 11 ноября. Первый удар наносила в направлении Крайовы с выходом к реке Олт сводная группа под общим командованием генерала графа фон Шметтова, включавшая четыре пехотные и две кавалерийские дивизии. Одновременно в районе Орсовы легкая бригада атаковывала противника, а южнее Кронштадта продолжали оказывать давление на вражеские позиции усиленный альпийский корпус и другие войсковые части.

День 11 ноября завершился полным успехом. Генерал Кюне удачно форсировал хребет, 17 ноября у Тыргу-Жил разгромил брошенные ему навстречу румынские дивизии и 21 ноября занял Крайову. 23 ноября генерал граф фон Шметтов уже находился со своими кавалерийскими дивизиями у реки Олт восточнее Каракала, захватив мост через реку. Далее к северу, против Слатины, реки Олт достигла и наша пехота.

В тот же день генерал-фельдмаршал фон Макензен под покровом густого тумана вышел у Зимницы со своей Дунайской армией на северный берег Дуная.

В тылу сводной группы генерала Кюне румынские войска, храбро сражаясь, отступали от Орсовы вдоль Дуная и только окруженные со всех сторон в первых числах декабря у устья Олта сложили оружие.

Обеим армиям, оперировавшим восточнее Олта, было приказано, не допуская разрыва между внутренними флангами, продолжать фронтальное наступление в направлении Бухареста. После установления контакта между армиями и вручения им упомянутого приказа генерал-фельдмаршалу фон Макензену следовало принять под свое руководство также и 9-ю армию.

Дунайская армия, теперь уже под командованием генерала Роша, 25 ноября перешла в наступление и уже 30 ноября после тяжелых боев левофланговыми соединениями пересекла Нейловскую низменность юго-западнее Бухареста, а ее правый фланг вышел к Дунаю ниже по течению.

27 ноября с трудом пробился через перевал Ротентурм в долину севернее реки Арджееш альпийский корпус, который занял обширную территорию к юго-востоку от реки и тем самым помог правому крылу кронштадтской группировки, столкнувшемуся с упорным сопротивлением, спуститься с гор в низину.

Несколько позади пехотные дивизии генерала Кюне мертвой хваткой вцепились в переправу на реке Олт у румынского административного центра Слатины. 27 ноября эти дивизии переправились через Олт и 30 ноября находились примерно в 80 километрах от левого крыла Дунайской армии и от правого крыла группы Краффта.

Подразделения левого крыла Дунайской армии подвергались 1 декабря ожесточенной атаке южнее Бухареста и вынуждены были отойти. Таким образом, немецкие части, уже перешедшие Нейловскую низменность, оказались отрезанными. Ситуация была, безусловно, критической. Только следовавшая во втором эшелоне турецкая дивизия не позволила противнику завершить окружение. Румынская атака не получила достаточно мощного продолжения, а спешно переброшенные на опасный участок воинские формирования правого крыла 9-й армии помогли преодолеть кризис и спасти положение.

Между тем левый фланг войск генерала Кюне совместно с группой Краффта оттеснил 1-ю румынскую армию за реку Арджеш далее на восток. Дунайская и 9-я армии сражались теперь на одной линии. Успех операции был обеспечен.

Было совсем не просто организовать тесное тактическое взаимодействие этих двух армий. В последний момент 1 декабря план едва не сорвался. На войне приходится считаться с разного рода трениями.

Не успели мы устранить эту напряженность, как возникла новая проблема. Станут ли румыны защищать крепость Бухарест или нет? У меня отлегло от сердца, когда поступило сообщение о том, что наши кавалерийские дивизии в ночь с 5 на 6 декабря обнаружили северные форты крепости незанятыми и взорванными. 6 декабря в наших руках уже оказались Бухарест, Плоешти и Кымпина. Румыны по приказу и под руководством англичан основательно разрушили все нефтепромыслы.

В предшествовавшие боевые действия русские по-настоящему не вмешивались, и это во многом помогло нам победить. Однако теперь можно было ожидать их выступления: они заметно нарастили свои силы, явно беспокоясь о своем левом фланге.

Продолжая операцию, мы ставили целью окончательно подорвать боевой дух и способность к сопротивлению Румынии, нанести русским чувствительный удар в момент сосредоточения ими войск и закрепиться на линии устье Дуная – Сирет – Тротуш, самой короткой, которой планировали достигнуть.

Последующие бои носили совсем другой характер. Наши части были сильно измотаны и вели только фронтальные атаки, возможности для охвата с флангов были ничтожно малы: численное превосходство противника, особенно в горах, было значительным, и русские сражались намного лучше румын. Неблагоприятно складывалась ситуация и со снабжением войск боеприпасами, потребность в которых резко возросла. Из-за плохих условий транспортировки на это уходило много времени. Начались затяжные дожди, а под Новый год и вовсе ударил крепкий мороз.

Бои продолжались и в январе. Наши солдаты очень устали и настоятельно нуждались в отдыхе. С тревогой думал я о том, как их из этого медвежьего угла снова доставить на широкие театры военных действий. 4 января Дунайская армия после тяжелой борьбы наконец захватила Браилов и вышла к реке Сирет вплоть до устья реки Бузэу. Вслед за ней к Сирету с боями пробилась и 9-я армия, 8 января занявшая Фокшаны и обширную территорию к северу от этого города до реки Путны.

Начатое в Рождество наступление группы армий эрцгерцога Карла в направлении реки Тротуш не имело успеха. Глубокое утомление войск, зимнее время года и ненастная погода – все это диктовало необходимость скорейшего прекращения операции. Группа армий Макензена остановилась примерно на запланированных рубежах. Наступление закончилось, войска закрепились на достигнутых позициях.

Второй этап Румынского похода благополучно завершился. Нашими храбрыми солдатами и командирами всех рангов до Генерального штаба включительно, принимавшими подчас нелегкие решения в сложных условиях, было совершено множество подвигов; немало выпало забот и тревог и на мою долю. Мы разбили румынскую армию, но нам не удалось уничтожить ее. Мы завладели богатейшими ресурсами Валахии. Мы достигли всего, к чему представлялась малейшая возможность, но были вынуждены все-таки оставить в Добрудже и в Валахии войска, которые до вступления в войну Румынии использовали на Восточном и Западном фронтах, а также в Македонии. Несмотря на нашу победу над румынской армией, мы стали в общем слабее.

С окончанием Румынского похода все крупные военные кампании осени 1916 г. завершились в нашу пользу. Наступление стран Антанты провалилось, а ресурсы Валахии оказались у нас. Превосходство в живой силе и технике не помогло Антанте, столкнувшейся с отвагой и мужеством наших солдат, с уверенным и решительным руководством командного состава.

На всех участках обширнейшего фронта германские войска, каждый отдельный солдат, отдавали буквально последние силы. Только поэтому стали возможными наши успехи, за которые история увенчает немецкого солдата лаврами. Теперь же нам был нужен хороший отдых. Войска переутомились и были изрядно измотаны.

Как видно, и противник устал. Но ему все-таки хватило сил для успешной атаки под Верденом. При солидных резервах он мог чаще менять свои части на передовой. Нам нужно было с этим считаться.

Обстановка на рубеже 1916–1917 гг

Перспективы на новый год войны, невзирая на благоприятный исход сражений 1916 г., вызывали серьезную тревогу.

Главному командованию сухопутных войск следовало иметь в виду, что огромное вражеское превосходство в людях и средствах ведения войны в грядущем году дадут себя знать еще сильнее, чем в году 1916-м. Нужно было опасаться повторения на различных участках нашего фронта «сражения на Сомме», выстоять в котором длительное время не смогли бы даже наши доблестные войска. Тем более если учитывать, что противник не дал нам времени перевести дух, отдохнуть и пополнить материальные запасы. Выхода из довольно сложной ситуации не было видно. О наступлении нечего было и думать, требовалось беречь резервы для обороны. Надеяться на развал альянса стран Тройственного согласия у нас оснований не было. При затягивании войны наше поражение казалось неизбежным. Кроме того, немецкая экономика не была приспособлена к войне на истощение. Тыл напрягался из последних сил. С беспокойством думали мы о положении с продовольствием и о моральной выдержке германского населения. Мы не использовали в военных целях экономическую блокаду и не воздействовали средствами пропаганды на психику народов воюющих с нами стран. Успокаивало лишь гордое сознание того, что до сих пор мы успешно отражали все удары превосходившего нас по всем статьям противника и что германские войска стояли за пределами границ собственного государства.

В оценке серьезности положения наши взгляды с генерал-фельдмаршалом фон Гинденбургом полностью совпадали. Сформировались они у нас еще в период вступления в новые должности и, несмотря на впечатляющие победы, остались прежними. Поэтому уже в сентябре 1916 г. мы распорядились о строительстве Западного вала, или так называемой линии Зигфрида, – долговременных укреплений, возводимых от Арраса к Камбре, Сен-Кантену и Ла-Фер, – и линии Миель для выпрямления оборонительного рубежа южнее Вердена перед укреплениями Этен – Горц. Эта система стратегической обороны позволяла сократить общую линию фронта и сэкономить силы. Планомерно готовились специальные части, которым предстояло занять эти фортификационные сооружения.

В мощных укреплениях, в овладении войсками мастерством оборонительных сражений и в мобилизации всех ресурсов страны мы видели важные средства ведения затянувшейся войны. Эти средства могли бы помочь существенно отдалить поражение, если бы правительство сумело сплотить весь немецкий народ идеей удовлетворения нужд фронта, но эти деньги были не в состоянии обеспечить благоприятный для нас исход вооруженного конфликта. Поэтому-то будущее выглядело крайне неопределенно, на голое же везение истинный солдат уповать не имеет права. В это время взаимосвязанные вопросы прекращения войны и наращивания подводного флота приобрели для нас первостепенное значение. Речь шла о двух возможностях достижения мира: через поражение Германии, не пожелавшей или неспособной вести неограниченную подводную войну, или в результате ее победы вследствие активных действий на море и стратегической обороны на суше.

В сентябре 1916 г. рейхсканцлер вынашивал идею мирного посредничества американского президента Вильсона. Он предложил его величеству кайзеру поручить послу графу Бернсдорфу обратиться к Вильсону с просьбой в ближайшее время, во всяком случае до его переизбрания в начале ноября, выступить перед государствами Антанты с мирной инициативой. Лично я был с подобными мерами полностью согласен и даже доволен, однако, зная упорное стремление противника к нашему уничтожению, весьма скептически оценивал шансы на успех усилий президента Вильсона, хотя и очень хотелось надеяться. Ведь в целом перспективы на 1917 г. у стран Тройственного согласия были несравненно радужнее, чем у Центральных держав. С большим напряжением я ожидал от президента Вильсона соответствующих шагов, но прошло его переизбрание и закончился ноябрь, а он ничего не предпринял. Я перестал рассчитывать на его посредническую миссию.

Тогда выступил с предложением граф Буриан. Дескать, Четверной союз должен сам проявить инициативу и публично выразить готовность заключить мир с противником. Невзирая на сильное сомнение относительно положительного исхода подобного шага, я полагал, что попытаться все же стоит. Нельзя было только давать хотя бы малейший повод истолковать нашу позицию как безусловное признание собственной слабости. Это повлияло бы отрицательно на настроения в вооруженных силах и среди населения и лишь побудило бы Антанту удвоить усилия для достижения победы над Германией. Я участвовал в выработке условий мирного соглашения в той мере, в какой меня привлекал рейхсканцлер, но просил подождать выходить с ними до окончания военной кампании против Румынии. 9 декабря пал Бухарест, и я посчитал наше положение настолько прочным, что уже не имел ничего против обнародования наших предложений, касавшихся прекращения войны.

Его величество кайзер с искренним интересом воспринял наши мирные инициативы. Ясно обозначилось его четкое понимание ответственности скорейшего окончания вооруженного конфликта.

12 декабря Четверной союз выступил со своими предложениями о мире. Отклики на них в печати стран Антанты были самые неблагоприятные. Рассчитывать на какое-то понимание со стороны Тройственного согласия, таким образом, не приходилось. Входившие в него государства связали себя различными обязательствами и тайными договорами, реализовать которые можно было только при условии полного поражения Германии. Последовавший 30 декабря ответ Антанты устранил всякие сомнения относительно намерений блока в этом смысле. Упрек в том, будто сам тон наших предложений заранее исключал положительный ответ, не выдерживает критики. Наше положение обязывало нас разговаривать твердым тоном. Я настаивал на этом и в интересах германских вооруженных сил. Немецкие солдаты сражались не жалея сил, совершали настоящие подвиги; и как восприняли бы они наши переговоры, если бы мы вели их иначе? Предложения о прекращении войны не должны были подрывать боевого духа войск, и этого на самом деле не произошло. Если государства Антанты действительно желали справедливого мира, они могли и должны были сесть за стол переговоров, где и изложить свои условия. В том случае, если бы переговоры потерпели неудачу из-за якобы экспансионистских притязаний немецкой стороны, Антанта получила бы прекрасный повод, ссылаясь на наши неприемлемые требования, вновь призвать свои народы к решительной борьбе до окончательной победы. Нам же в этих обстоятельствах было бы практически невозможно воодушевить собственный народ, страстно жаждавший мира, на продолжение военных действий. Еще меньше было бы у нас шансов заставить наших смертельно уставших союзников воевать вместе с нами и дальше. Эти рассуждения ясно показывают, что, выступая с нашими предложениями, мы искренне стремились к справедливому миру. Отклонение этой и всех последующих попыток закончить взаимное истребление не менее ясно свидетельствовало о нежелании Антанты участвовать в любых переговорах, которые бы убедительно продемонстрировали всему свету миролюбивую политику Германии. Противник серьезно опасался снижения боевого настроения в собственном лагере и не хотел отказываться от своих планов разгрома и ослабления немецкого государства.

Между тем президент Вильсон все-таки направил воюющим государствам ноту, чтобы узнать от них «условия, на которых эта война может быть остановлена». По-видимому, президент намеревался изучить различные требования сторон и найти приемлемый для всех какой-то компромиссный вариант. Он думал, вероятно, о мире без победителей и побежденных.

Уже 26 декабря правительства стран Четверного союза предложили представителям воюющих государств собраться на какой-нибудь нейтральной территории, однако Антанта ответила отказом. В ее ноте от 12 января еще сильнее, чем в аналогичном документе от 30 декабря, просматривалось желание уничтожить Германию. Чувствовалось влияние железной воли Ллойд Джорджа, в начале декабря возглавившего английское правительство. Полезно хорошенько вчитаться в содержание ответов Антанты на наши мирные предложения и на ноту Вильсона, чтобы составить себе четкое представление о существонии возможности соглашения между воевавшими коалициями.

Обе попытки добиться прекращения враждебных действий потерпели неудачу. По воле стран Тройственного согласия войну следовало вести до победного конца и решать все спорные вопросы только с помощью оружия. Победа во что бы то ни стало или смерть – таков был девиз наших противников. В итоге началась невиданная гонка вооружений, развернулась целенаправленная кампания по поднятию боевого духа народа, в ход пошли все средства ведения войны, какими тогда располагала Германия.

Мы с генерал-фельдмаршалом фон Гинденбургом уже на ранней стадии оперативного планирования рассматривали вопрос ужесточения подводной войны против Антанты в запретной зоне.

Тотальная подводная война являлась последним и крайним средством победоносного окончания военного конфликта в обозримом будущем. Если подводный флот во взаимодействии с надводными кораблями мог сделать это, то в нашем трудном положении долг перед собственным народом просто обязывал нас пустить в ход это средство.

Как уже упоминалось, 30 августа 1916 г. мы высказались против неограниченной подводной войны, считая, что подходящее для нее время еще не наступило. Это утверждал рейхсканцлер фон Бетман, который тогда же добавил, что окончательное решение по данному вопросу он примет после получения соответствующего разъяснения от генерал-фельдмаршала фон Гинденбурга. Если, мол, генерал-фельдмаршал сочтет неограниченную подводную войну в зоне блокады необходимой, то он, рейхсканцлер, препятствовать не станет. То же самое рейхсканцлер повторил, выступая 28 сентября в рейхстаге. Вопрос о целесообразности подводной войны в подобных масштабах вызвал острые разногласия между политическими партиями и чрезвычайно взбудоражил умы. В то время как правые партии горячо поддерживали эту идею, левые проправительственные партии не менее темпераментно высказывались против. Благодаря оговорке господина Бетмана главное командование вооруженных сил впервые было втянуто в политические распри, и я глубоко сожалел об этом. Такое недопустимо. Главное командование всегда держалось подальше от политики и не имело желания менять свою позицию в данном вопросе. Тем не менее из-за господина Бетмана я и генерал-фельдмаршал фон Гинденбург оказались в весьма неловком положении. Как ни крути, а виноваты в любом случае – начнем ли беспощадную подводную войну или воздержимся – были бы мы с генерал-фельдмаршалом.

В начале октября мы обсуждали данную проблему с начальником главного морского штаба, при этом не исключили возможность осуществления подобных действий в запретной зоне. В связи с упомянутым высказыванием рейхсканцлера мы 5 октября обратились к нему за разъяснением относительно компетенций. Как известил нас в своем послании, датированном 6 октября, канцлер, решение о проведении тотальной подводной войны хотя и является прерогативой Верховного главнокомандующего, т. е. кайзера, но поскольку она затрагивает интересы и нейтральных государств, то также относится к сфере деятельности министерства иностранных дел. А потому, по конституции, говорилось далее в послании, вся ответственность за последствия ложится на него, рейхсканцлера. Но генерал-фельдмаршал фон Гинденбург и в мыслях не держал освобождать рейхсканцлера от ответственности. Я полностью разделял его позицию. Вместе с тем послание от 6 октября являлось прямым доказательством отступления рейхсканцлера от его прежней позиции, основанной на предположении, что мы оба будто бы против подводной войны.

По сути подводно-надводная эпопея началась в октябре 1916 г. и имела успех; многочисленные суда задерживались, и их грузы подвергались тщательному досмотру. В стане врага возникло сильное беспокойство: страдала экономика, и прежде всего производство вооружений. Однако мы отчетливо понимали: положительный эффект не будет долгим, противник быстро найдет способ защититься.

При определении степени воздействия совокупных форм подводной войны на политико-экономическую ситуацию во вражеских государствах нам приходилось полагаться на оценки начальника главного морского штаба и рейхсканцлера. Генеральный штаб сухопутных войск поддерживал с обеими службами постоянную связь, подробно обсуждая с ними на каждом этапе военных действий вопрос целесообразности продолжения тотальной подводной войны.

После нашей победы над Румынией ОКХ больше не ожидало вступления в войну на стороне противника Голландии и Дании. И тем не менее не следовало рисковать. Блокировать при помощи поводных лодок все морские пути можно было лишь тогда, когда немецкие воинские части, участвовавшие в Румынском походе, снова окажутся в Германии или займут прежние места на Западном и Восточном фронтах. Мы отлично сознавали, что это произойдет не ранее первых чисел февраля. Кроме того, нужно было обождать реакцию на посредническую ноту президента Вильсона и на наши повторные мирные предложения. Если бы появилась надежда на прекращение конфликта, то отпала бы необходимость переходить к другим, более жестким формам подводной войны. Полностью проясниться ситуация должна была в конце декабря или в начале января. Это обстоятельство тоже указывало на необходимость обождать с началом неограниченной подводной войны до первых чисел февраля.

Имперское правительство перестали мучить сомнения по поводу позиций Голландии и Дании, а также Швейцарии, Испании, Норвегии и Швеции, но оно считало весьма вероятным участие США в войне против нас. ОКХ было обязано учитывать это мнение, высказанное на высоком государственном уровне, при планировании дальнейших операций. Для Антанты это означало бы на первых порах прибавку в 5–6 дивизий, а в последующем и более солидное увеличение наличных сил. Можно было не сомневаться, что при вступлении США в войну они, откликаясь на нужды Тройственного согласия, со свойственной американцам деловитостью и энергией резко поднимут производство всех видов вооружений и военных материалов. Рост военной промышленности Соединенных Штатов меня мало беспокоил. Она уже и так работала на полную мощность, снабжая государства Антанты.

Начальник главного морского штаба, приятель рейхсканцлера и ревностный сторонник неограниченной подводной войны, уверял, что эта мера в течение полугода изменит обстановку на фронтах в нашу пользу. Мол, потери торгового флота и существенные сокращения с доставкой грузов из-за океана сделают для Англии невозможным продолжение широкомасштабной войны. В подтверждение он ссылался не только на собственные выкладки, но и на выводы выдающихся представителей немецкой промышленной элиты. Объявляя тотальную подводную войну, начальник главного морского штаба, кроме того, надеялся отпугнуть судовладельцев нейтральных государств, до тех пор усердно помогавших Антанте.

Изучение условий транспортировки морем воинских частей из Америки во Францию как будто привело к благоприятному для нас заключению. Для переброски в сжатые сроки в Европу одного миллиона американских солдат понадобилось бы транспортных судов общим водоизмещением 5 миллионов тонн. Такого количества судов западные державы выделить не могли даже на короткое время.

Мой более чем двухлетний практический опыт ведения войны и мои знания волевых качеств и способностей противника побуждали меня довольно сдержанно воспринимать расчеты морского ведомства относительно предполагаемого воздействия тотальной подводной войны; я хорошо понимал, насколько трудно оценить ее истинные последствия для экономики и транспорта. Но я надеялся на ее решающее влияние по крайней мере в течение ближайшего года, т. е. до того как Америка появится со своими воинскими формированиями на Европейском театре военных действий. До тех пор я рассчитывал с помощью принятых и принимаемых мер удержать ситуацию на суше в приемлемых рамках.

Под сильным впечатлением от всего увиденного мною во время инспекционной поездки на Западный фронт я в телеграмме в Берлин однозначно поддержал идею развертывания неограниченной подводной войны. К тому моменту уже развеялись всякие иллюзии относительно положительного отклика на наши мирные предложения. В обстоятельном разговоре с рейхсканцлером 23 декабря в том же смысле высказался и генерал-фельдмаршал фон Гинденбург. Рейхсканцлер объявил 24 декабря о своем намерении вернуться к обсуждению данного вопроса, как только прояснится ситуация с нашей мирной инициативой. При этом рейхсканцлер повторил свои слова, произнесенные 6 октября, о том, что объявление неограниченной подводной войны затрагивает также компетенцию министерства иностранных дел и что, следовательно, окончательное решение оставалось за ним, рейхсканцлером. Наша позиция в данном вопросе не изменилась. У каждого из нас было за что отвечать.

В конце декабря рейхсканцлер прибыл в Плесс, чтобы еще раз все обсудить, но ни о чем конкретном не договорились. Важное совещание состоялось под руководством его величества кайзера 9 января после получения ответа Антанты на наши мирные предложения и когда уже не было сомнений о реакции Тройственного согласия на посреднические шаги президента Вильсона. По словам начальника главного морского штаба, неограниченная поводная война уже в ближайшие месяцы окажет решающее влияние на ход военных действий. Подробно доложив об обстановке на фронтах, генерал-фельдмаршал фон Гинденбург высказался за ее проведение. Рейхсканцлер обрисовал возможное воздействие данного способа ведения войны на позицию нейтральных государств, и в первую очередь Соединенных Штатов Америки, полагая весьма вероятным их вступление в конфликт на стороне Антанты. Учитывая неудачу с нашими мирными инициативами, рейхсканцлер не нашел нужным их повторять, хотя бы опять через Вильсона; это, мол, представило бы в глазах мировой общественности наше положение в Германии в искаженном свете. В данном случае он оценивал общую военно-политическую обстановку в Германии так же, как и мы с генерал-фельдмаршалом. Но если у нас не было и тени сомнения относительно необходимости принятия столь трудного решения, то рейхсканцлер все еще колебался вполне в соответствии со своим характером. В заключение он, в частности, сказал: «Раз военные говорят о необходимости подводной войны, я не вправе им возражать».

В конце концов рейхсканцлер согласился с мнением начальника главного морского штаба, кайзер поддержал его и распорядился начать тотальную подводную войну с 1 февраля.

Вместе с начальником главного морского штаба рейхсканцлер подготовил ноты нейтральным государствам с предупреждением об объявлении водного пространства вокруг Англии и у западного побережья Франции, а также всей акватории Средиземного моря запретной зоной. Передать ноты планировалось 31 января.

Отдавая распоряжение о порядке ведения подводной войны в районах морской блокады, начальник главного морского штаба учел множество рекомендаций министерства иностранных дел, направленных на уменьшение опасности коллизии с США. Это соответствовало, разумеется, и нашим желаниям.

ОКХ, со своей стороны, на всякий случай приняло в северной области своего подчинения определенные меры предосторожности, хотя позиция Голландии и Дании рейхсканцлера не беспокоила.

29 января в Плесс совершенно неожиданно для меня прибыли рейхсканцлер фон Бетман и статс-секретарь доктор Циммерман. Нам было приказано явиться к кайзеру на совещание. Речь зашла о новой посреднической инициативе президента Вильсона. Рейхсканцлер зачитал составленный им проект поручения графу Бернсдорфу, в котором, исходя из status quo ante, излагались условия прекращения войны.

Насколько мне помнится, предлагалось сообщить президенту Вильсону следующие наши требования в качестве основы для будущих переговоров о мире:

«Возвращение захваченных Францией областей Верхнего Эльзаса.

Установление границ с Россией, обеспечивающих стратегические и экономические интересы Германии и Польши.

Урегулирование колониального вопроса таким образом, чтобы Германии были гарантированы колониальные владения, соответствующие численности ее населения и ее экономическим интересам.

Возврат Германией оккупированных французских территорий при условии исправления границ и денежной компенсации.

Восстановление Бельгии, сопровождаемое некоторыми гарантиями для безопасности Германии, которые подлежат определению на переговорах с бельгийским правительством.

Обоюдный возврат захваченных территорий на основе экономической и денежной компенсации.

Возмещение ущерба, причиненного войной немецким предпринимателям и частным лицам.

Отказ от любых договоров и мероприятий, препятствующих свободной торговле и движению товаров, и заключение соответствующих торговых соглашений.

Гарантии свободы мореплавания».

Это были единственные условия, выработанные с моим участием и переданные вражеской стороне. Рейхсканцлер не получил указания временно отложить начало неограниченной подводной войны. Посла уполномочили пояснить, что германское правительство готово отдать приказ о прекращении тотальной подводной войны, как только появятся реальные предпосылки для мирных переговоров. Я и генерал-фельдмаршал фон Гинденбург всецело поддержали все эти меры.

Подробности дальнейших дипломатических шагов в данном направлении воспроизвести здесь я уже не в состоянии. По окончании совещания я выразил генерал-фельдмаршалу фон Гинденбургу свое беспокойство по поводу формы нашего участия в принятии столь важного решения. С одной стороны, нам вроде бы не все ясно, а с другой – мы вынуждены разделять моральную ответственность за последствия.

31 января американскому президенту в Вашингтоне была вручена нота с уведомлением о возобновлении с 1 февраля неограниченной подводной войны в запретной зоне и об условиях ее прекращения согласно поручению германского правительства от 29 января.

После 9 января не было с военной точки зрения ни малейшего повода для меня и генерал-фельдмаршала фон Гинденбурга менять наше мнение относительно настоятельной необходимости подводной войны.

Правительство Австро-Венгрии тоже приняло решение об участии в ней своих подводных лодок. Я приветствовал эту демонстрацию верности союзническому долгу. Подобная война имела смысл, если только охватывала все Средиземное море, где обещала быть особенно успешной; важно было пустить на дно как можно больше вражеского тоннажа. Одобрил участие Австро-Венгрии и генерал фон Конрад.

Как следовало из материалов заседания рейхстага от 27 февраля, немецкий народ после неудачи с нашими мирными инициативами почти единодушно поддержал действия правительства, и этот факт имел для меня огромное моральное значение. И хотя руководитель социалистического большинства в парламенте господин Шейдеман и отказался разделить с правительством ответственность за подводную войну, в его словах тем не менее прозвучали признания в любви к своему отечеству и призыв к борьбе с врагом до победного конца. Если бы только его пожелания стали действительностью!

21 ноября 1916 г. навеки закрыл глаза император Франц-Иосиф. Именно он удерживал вместе народы двуединой монархии, вдохнуть же в нее новые жизненные силы он не смог. Не очень дальновидными и недостаточно волевыми оказались избранные им советники. Франц-Иосиф был надежным другом Германии, хотя так и не преодолел в себе переживания последствий событий 1866 г., когда Пруссия и Австрия остро соперничали за господство на немецкой земле. Его смерть обернулась для нас невосполнимой потерей.

Убитый в Сараеве наследник престола эрцгерцог Франц-Фердинанд вовсе не был тем энергичным и деятельным человеком, каковым его часто считали. Он нередко проявлял нерешительность и колебания, а назвать его другом Германии было никак нельзя. Его величество кайзер затратил немало усилий, чтобы настроить эрцгерцога и его супругу более дружелюбно по отношению к нам. Его убийство спровоцировало трагедию целых народов. После четырех лет войны Австрия стояла у разбитого корыта, чего и добивалась Россия, тоже не избежавшая горькой участи.

С новым императором Карлом я впервые встретился в декабре 1914 г., когда он еще был эрцгерцогом. Тогда он выглядел очень молодо. Снова мы увиделись в первых числах ноября 1916 г. На этот раз он уже производил впечатление зрелого мужа, хорошо разбирающегося в военных вопросах. Однако бремя новых обязанностей, судя по всему, давило на него тяжким грузом. В его поведении сквозили озабоченность и беспокойство. Он ко многому стремился и во многом проявлял уступчивость, прекрасно сознавал сложности дуалистической монархии, думал о союзе народов Австрии во главе с правителями из дома Габсбургов, но не смог побудить Венгрию к проведению менее эгоистичной политики. Показательным для его характера было помилование чешских вождей, открыто выступавших против монархии.

В этом эпизоде отразились его обеспокоенность чешским движением, слабость правительства и монархии в целом. Результатом явилось возрастание центробежных тенденций среди населяющих империю народов и усиление недоверия у немцев, сохранивших верность прежнему императорскому дому.

Император Карл не был убежденным приверженцем Четверного союза, но крепко держался за Германию. Он стремился к миру, но в желании добиться этого в письмах к своему шурину принцу Сикстусу зашел слишком далеко.

Императрица Зита, имевшая огромное влияние на супруга, активно интересовалась политикой. К сожалению, она была настроена против нас, и ближайшими ее советниками были клерикалы, не питавшие дружеских чувств к Германии.

Австрийским министром иностранных дел стал граф Чернин, который шел по стопам берлинского рейхсканцлера. Пост начальника Генерального штаба австрийской армии занял генерал Арц фон Штрауссенбург, сменивший генерала фон Конрада, который возглавил группу армий на Тирольском фронте. Я лично искренне сожалел об уходе из Генерального штаба этого заслуженного и опытного военачальника.

С генералом фон Арцем наши отношения сделались еще теснее. Он был убежденным другом Германской империи и германских вооруженных сил. Быть может, не столь разносторонне образованный, как генерал фон Конрад, генерал фон Арц обладал трезвым умом, стремился поднять боеспособность австрийской армии и обеспечить ее всем необходимым. Несмотря на все старания, многого он не достиг, хотя заметно вырос в понимании военного искусства.

Основы продолжения войны и ее инструменты

Война поставила нас перед необходимостью мобилизовать весь доступный людской контингент, чтобы использовать его непосредственно на фронте или за линией фронта, в военной промышленности, на военной или государственной службе в тылу. На любом месте каждый человек должен был не жалея сил служить отечеству.

До сих пор фронтовые части получали пополнение за счет возвращенных в строй раненых, которых, благодаря превосходному медицинскому обслуживанию, было немало, а также за счет новобранцев, переосвидетельствованных лиц, ранее освобожденных от воинской повинности, и выловленных дезертиров. Скоро настало время, когда мы были вынуждены посылать на передовую девятнадцатилетних парней. Призывать более юных немцев было уже невозможно. Планку годности существенно понизили. Большая часть мужского населения Германии уже носила военную форму. И все-таки нужно было попытаться направить в войска дополнительные силы, сократив до минимума число получивших отсрочку. А ведь, кроме того, требовались рабочие руки для строительства очень важных вторых и третьих рубежей обороны и для военного производства на родине.

Процедуры медицинского переосвидетельствования и контроля за соблюдением гражданского долга в Германии не казались мне безупречными. Постоянно поступали жалобы на случаи уклонения от воинской службы, причем самыми изощренными способами. Я предложил военному министерству действовать более решительно, этого требовала элементарная справедливость. Но у меня не было ощущения, что дело налаживается в той мере, как мне хотелось бы надеяться.

Уже в сентябре 1916 г. рейхсканцлер получил первые предложения ОКХ, касающиеся тотальной мобилизации. Главное командование считало, что во время войны жизнь каждого гражданина принадлежит государству, что все немцы от 16 до 60 лет являются поэтому военнообязанными и что воинская повинность распространяется – пусть с определенными оговорками – и на женщин. Выполнять обязанность или долг можно как в вооруженных силах, так и на производстве в родном краю, и эта обязанность распространяется не только на наемных работников в обычном значении этих слов, хотя затрагивает главным образом их.

Введение трудовой повинности в качестве военной обязанности, позволявшей каждому гражданину Германии в это время суровых испытаний поставить себя на службу государству, имело огромное нравственное значение и вполне соответствовало давним германским традициям. Оно также давало правительству возможность регулировать уровень оплаты труда работников. Вопиющей несправедливостью этой войны, остро воспринимавшейся солдатами на фронте, являлся тот очевидный факт, что они, сидящие в окопах и ежедневно рискующие своей жизнью, находились в худшем положении, чем какой-нибудь рабочий, живущий в относительной безопасности и в достатке.

Денежное содержание солдат действующей армии следовало повысить, а расценки производственных работников существенно умерить. Это, естественно, привело бы и к снижению доходов военной экономики. Я хорошо понимал всю сложность возникающих в этой связи проблем, но надеялся, что наше правительство сумеет их благополучно разрешить и найдет разумный компромисс. Ограничиться одним введением всеобщей воинской обязанности и трудовой повинности было мало, требовалось правильно использовать мобилизованные рабочие руки на благо государства. Я прекрасно представлял себе, какое это будет означать вмешательство в административную, экономическую и частную жизнь общества. Разделить ответственность должен был и рейхстаг, а с ним и весь народ. 30 октября 1916 г. рейхстагу предстояло рассмотреть упомянутые выше предложения. Я надеялся, что правительство сможет достойно отстоять идею всеобщей воинской обязанности и побудить население задуматься над тем, чем оно еще может помочь отечеству в трудный час.

Правительство не пошло по этому пути. В тот период я еще бесконечно верил в немецкий народ и в немецкий рабочий класс. Война шла за будущее всех нас; это должны были осознать и рабочие, которые, понимая – так думал я – грозящую им и отечеству опасность и находясь с ОКХ, так сказать, в одной лодке, будут стараться на производстве сильнее прежнего. Немецкий рабочий отдал много сил и мог отдать еще больше. Как любовь к отечеству побуждает солдат в трудный час совершать невиданные подвиги, точно так же весь народ в момент грозящей стране опасности сплачивается в едином порыве вокруг своего руководства. Первый порыв быстро проходит, это естественно. Его место должны занять дисциплина и выдержка. Что этого необходимо достигнуть, я не сомневался.

Наконец, через два месяца, в ноябре, после бесконечных настойчивых, не всегда приятных напоминаний ОКХ, правительство соизволило внести в рейхстаг проект закона о всеобщей вспомогательной службе, который 2 декабря был принят. Новый закон, по масштабам его применения, ничего общего не имел с нашим требованием привлечь весь народ на службу отечеству и заполучить таким образом дополнительные силы непосредственно для фронта, для работ в прифронтовой полосе и в тылу.

Не упоминались в статьях закона лица женского пола; между тем в стране было достаточно женщин, чтобы заменить на производстве мужчин и высвободить их для фронта.

Несмотря на все недостатки, я сначала горячо приветствовал принятие закона, как проявление готовности сражаться до конца. Друзья и враги придали ему большее значение, чем он того заслуживал.

С огорчением я следил за ходом дебатов в рейхстаге. Ни правительство, ни депутаты рейхстага, ни определенная часть населения страны еще по-настоящему не поняли сущности современной мировой войны, требующей полной самоотдачи, и значения их личного вклада для окончательной победы, хотя ОКХ неоднократно подчеркивало, что от этого зависит, быть или не быть Германии.

Очень скоро обнаружилось, что закон о вспомогательной службе оказался не только недостаточным, но даже вредным. Фронтовиков особенно возмущало, что те, кто нес обязательную вспомогательную службу на своих обычных предприятиях, выполняя привычную работу, оплачивались намного выше, чем они, солдаты, призванные в войска еще по старому закону и вынужденные, подчиняясь приказам командиров, вечно мыкаться с места на место. Особенно это несоответствие бросалось в глаза во фронтовых тылах, куда после жарких сражений отводились на отдых воинские части. Здесь солдаты воочию наблюдали отбывающих трудовую повинность мужчин и женщин, которые, живя в относительной безопасности, имели более высокие оклады, чем они, ежедневно рискующие жизнью и терпеливо переносившие все тяготы окопного бытия. Такое положение только усугубляло недовольство солдатским жалованьем.

Таким образом, можно констатировать, что принятые в сентябре меры по мобилизации дополнительных сил не дали желаемых результатов. Еще имевшийся в нашем народе большой потенциал не был в достаточной мере использован. Слишком много оставалось в Германии людей, которые могли бы пополнить действующую армию. Все усилия ОКХ ни к чему не привели.

С расширением промышленного производства резко улучшилось и материально-техническое обеспечение армии, но одновременно индустрия лишила ее значительной части годного к военной службе персонала. При неуклонном численном усилении противника ОКХ считало своим священным долгом перед отечеством, войсками и каждым отдельным фронтовиком настаивать на том, чтобы в далеком тылу тоже трудились изо всех сил, никого не забирали из армии и не удерживали от службы в ней. Не объяснимое никакими объективными причинами снижение производительности труда и забастовки рабочих прямо и серьезно подрывали боеспособность Германии и ее решимость успешно продолжать войну. И то и другое было великим прегрешением против героических солдат, сражавшихся на фронтах, и, по линии Верховного суда, являлось, по сути, изменой родине. Оставшаяся без крепкого государственного руководства определенная часть немецкого рабочего класса, введенная в заблуждение и сбитая с толку бессовестными подстрекателями, навлекла на свое отечество, своих товарищей и на самих себя ужасную беду, за что на эту часть рабочего класса ляжет вечное проклятие.

Находясь в затруднительном положении, мы, естественно, думали и об использовании ресурсов занятых территорий.

В Германии уже трудились бельгийские рабочие. Это было и в интересах самой Бельгии, где безработица достигла необычайно высокого уровня. При отправке рабочей силы из Бельгии в Германию имели место случаи жестокого и несправедливого отношения, которые лучше было бы не допускать. Когда о них стало известно генерал-губернатору, то он сразу же их пресек. Привлекали мы бельгийцев и к работам в оккупированных областях. Бельгийская эмиграционная пресса и пропагандистская машина Антанты подняли, разумеется, по этому поводу большой шум, и это вполне закономерно. Но аналогичные упреки в нашей печати лишь указывали на незрелость их авторов, не понимавших особенностей современной войны. Военная администрация действовала не произвольно, а выполняя свой долг перед отечеством.

Заимствовали мы рабочую силу также в Польше и в других занятых территориях, хотя и не в том количестве, какое требовалось. Мы старались поступать как можно деликатнее и не стремились угнетать другие народы железной рукой завоевателя.

Для всей нашей экономики военнопленные значили чрезвычайно много; без большого числа русских, захваченных на Восточном фронте, германская экономика не смогла бы как следует функционировать.

Наряду с усилиями по привлечению дополнительного людского контингента составлялась программа увеличения поставок прежде всего пушек, пулеметов и боеприпасов, но также и разнообразного другого имущества.

Артиллерийские орудия требовались не только для вооружения вновь создаваемых воинских подразделений, но и для замены устаревших систем новыми конструкциями и восполнения потерь.

Тяжелая артиллерия была оснащена пушками навесного огня или гаубицами. Недоставало орудий настильного огня различных калибров как легких, так и тяжелых. После вмешательства его величества кайзера адмиралтейство распорядилось передать нам орудия со списанных боевых кораблей.

Полевая артиллерия оснащалась пушками и гаубицами повышенной дальности стрельбы. Против танка использовалась особая полевая пушка, пробивавшая танковую броню. Только нужно было иметь такие пушки в нужном количестве.

Пехота получила на вооружение ручной пулемет, который мог бы быть и легче и в обращении проще. А так для его обслуживания требовалось слишком много солдат. Между тем решать следовало быстро: пора было начинать массовое производство, которое растягивалось на месяцы.

Много внимания уделялось приобретению новых грузовых автомобилей. С конским парком дело обстояло все хуже: пополнялся он недостаточно и с перебоями. Лошадей должны были заменить грузовики, однако постоянно возникали трудности с их производством из-за нехватки материалов. А автомобили нужны были нам и для перевозки воинских частей.

Время строить танки для нас еще не наступило. Особое место занимала авиационная индустрия. Армии противника соревновались между собой в выпуске наиболее скоростных и быстро взлетающих боевых аэропланов. Но наша самолетостроительная промышленность часто опережала все воюющие страны.

Выше я уже упомянул некоторые из важнейших средств ведения войны, производство которых требовалось резко увеличить. На самом же деле думать приходилось обо всем, важна была каждая мелочь. В колючей проволоке мы нуждались не меньше, чем в патронах и ручных гранатах. Необходимо было все тщательно взвесить и предусмотреть и определить объемы поставок. Эта программа – результат напряженной умственной работы целого коллектива – после многократных совещаний в Берлине приняла законченную форму и получила название «программа Гинденбурга»; помимо производства военной техники и другого военного имущества, она также предусматривала обеспечение армии живой силой и оказание ей пропагандистской поддержки.

Для реализации «программы Гинденбурга» требовалось конечно же немало времени, уже ее обнародование породило известное беспокойство в обществе, которое только мешало. Приходилось часто преодолевать и естественные межведомственные разногласия и барьеры.

Кроме того, программу предварительно подвергли скрупулезной проверке и кое-что подсократили. Постепенно мы пришли к выводу, что без численного ослабления сухопутных войск и военно-морских сил не собрать нужное для производства количество рабочих рук. Позднее стали раздаваться голоса, называвшие всю «программу Гинденбурга» глубоко ошибочной. Слов нет, плавный перевод мирной промышленности на военные рельсы, соответствующий величине стоявших перед ней задач, подготовленный еще в преддверии вооруженного конфликта и планомерно осуществлявшийся в первые два года войны, был бы предпочтительнее внезапного и резкого увеличения объемов военного производства. Однако, несмотря на отсутствие идеальных условий, главному командованию нужно было действовать. Вечная история: сначала критики – очень часто голословно – обвиняют в пассивности, но стоит только кое-что предпринять, как тут же поднимается невероятная шумиха: ведь теперь у хулителей есть к чему придраться. Не всегда, правда, упреки бывают абсолютно беспочвенными. Задним числом всегда виднее. Но все-таки тяжелейшая по последствиям ошибка – сидеть сложа руки и ничего не делать. Это хуже, чем допустить ошибку, что-то предпринимая. На самом деле «программа Гинденбурга» стала подлинным руководством к действию. Она принесла больше пользы, чем любой обширный план, не подлежавший нашему контролю и находившийся вне сферы нашего практического влияния.

В конце концов промышленность заработала как надо. Благодаря усилиям управления вооружений и боеприпасов, ранее сформированного на базе полевых оружейных мастерских, «программа Гинденбурга» блестяще доказала свою полезность.

Индустриальное сообщество Германии горячо поддержало военное руководство. Вечная им слава. И у них было такое же право получить за поставки войскам деньги из государственной казны, какое имели рабочие, требовавшие за свой труд высокую оплату. У нас не было никаких своекорыстных помыслов, мы всегда имели в виду только благополучие солдат. Доход, превышающий разумные пределы, отвергался как недостойный истинного немецкого патриота. Я глубоко сожалел, что нам не удалось полностью искоренить подобные отрицательные явления в нашем обществе, которые отражались на моральном состоянии войск и населения. Я часто пытался с этим бороться; наживающийся на войне – негодяй, своим разлагающим влиянием причинявший Германии огромный вред.

Потребности армии были обеспечены, и их хватило бы надолго, а вот население во многом очень нуждалось. Трудно было приобрести предметы одежды, обувь; цены росли с ужасающей быстротой, неслыханно удорожая жизнь и способствуя возникновению недовольства и беспорядков в обществе. С тревогой взирал я на происходящее. Главное командование, озабоченное проблемами продолжения войны, не могло безучастно смотреть на это и неоднократно обращалось к правительству с просьбой принять необходимые меры, однако без ощутимых результатов.

Для заготовки отдельных видов сырья создавались самостоятельные компании. Насколько они были действительно необходимы, судить мне трудно. Однако факт остается фактом: они воспринимались большинством немцев с крайней неприязнью.

Основой функционирования экономики в Германии являлись ее железные дороги, а их успешная деятельность, в свою очередь, во многом зависела от состояния локомотивного и вагонного парка, квалификации обслуживающего персонала и от бесперебойного снабжения углем. Персонала и материалов явно не хватало, паровозы сильно износились. Положение несколько выправилось, когда ряд заводов возобновил выпуск локомотивов и железнодорожных вагонов. ОКХ, хотя и не очень охотно, помогало министерству общественных работ, отпуская из армии специалистов и тем самым ослабляя ее ряды. Но делать было нечего, железнодорожные перевозки имели стратегическое значение.

Нещадно эксплуатировали наш локомотивно-вагонный парк и наши союзники. По железным дорогам Австро-Венгрии курсировали сотни немецких паровозов и десятки тысяч немецких вагонов. Болгария и Турция заимствовали у нас не только всевозможное железнодорожное оборудование, но множество специалистов различного профиля. Растянутые железнодорожные системы на оккупированных территориях требовали целую армию железнодорожных служащих и массу всякого имущества.

ОКХ внесло в правительство ряд предложений по налаживанию в Германии и занятых областях ритмичной и бесперебойной работы железнодорожного транспорта. Об огромных трудностях в этой сфере свидетельствует тот факт, что из-за нехватки угля днями простаивали заводы по производству столь нужных на войне пороха и взрывчатых веществ.

Серьезные проблемы с передвижением грузов и людей возникали также из-за того, что судоходство по рекам и каналам не имело единого руководства и не получало требуемой поддержки. Пришлось наверстывать упущенное и создавать особое управление речного пароходства. По моей просьбе адмиралтейство помогло нам соответствующими специалистами.

Уголь и железо – фундамент всякой военной промышленности, и того и другого у нас было в достатке. В нашем распоряжении находились: железорудные бассейны Лонгви и Брие, Бельгийский угольный бассейн, часть угольных копей Северной Франции и Польши. За уголь и железо мы приобретали в нейтральных странах, помимо прочего, лошадей, продовольствие и деньги для пополнения наших валютных резервов. Уголь и железо являлись мощным инструментом ведения войны!

Зимой 1916/17 г. в Германии случились перебои со снабжением углем. Ситуация отрицательно влияла на настроение людей и требовала принятия срочных мер. И мне было очень нелегко в мае и июне 1917 г., в самый разгар большого наступления противника на Западе, связанного со значительными потерями в живой силе, откомандировать с фронта на добычу угля 50 тысяч человек и тем самым ослабить наши войска. ОКХ пришлось пойти на это, чтобы иметь на родине крепкий тыл для ведения войны на чужой территории. Откомандированные солдаты в строй так и не вернулись, а производительность труда еще снизилась. Это была довольно чувствительная утрата.

Железа было несравненно меньше, чем каменного угля. Стоило немалых трудов выплавить достаточно стали, особенно твердых легированных сортов. В больших количествах железную руду доставляли из Швеции, но использовались различные руды и из Закавказья.

Помимо каменного угля, чугуна и стали для продолжения войны требовалось моторное топливо для подводных лодок, автомобилей и аэропланов, а также смазочные масла. Здесь мы находились в полной зависимости от Австро-Венгрии и Румынии. Но Австро-Венгрия не располагала сырой нефтью в нужном объеме, все попытки увеличить ее добычу не дали желаемых результатов; и румынские поставки нефти не снимали проблему с горючими материалами. Их нехватка серьезно осложняла жизнь как на фронте, так и в самой Германии. Страна не получала достаточно керосина, и наши граждане были вынуждены коротать долгие зимние вечера в темноте, что тяжело отражалось на настроении людей. Однако народ не роптал, не выражал открыто своего недовольства – поведение характерное для немцев.

Материал для строительства окопов в условиях позиционной войны – древесину и камень – заготавливали на месте, т. е. на занятых территориях, но кое-что поступало и из Германии.

Что касается вообще сырья, то я занимался лишь коренными вопросами. Тем не менее всякий раз приходилось глубоко вникать в суть проблемы, быть постоянно в курсе дела, чтобы в каждом случае принимать правильные решения.

Всевозможное исходное сырье мы старались заготавливать в занятых нашими войсками областях, что обуславливалось самим характером войны. Путем четкой организации заготовок нам многое удалось сделать. Безусловно, это причиняло местному населению лишние страдания, но иными средствами обойтись было нельзя.

В обеспечение германских вооруженных сил необходимыми материалами внесли свою весомую лепту и немецкие ученые, низкий поклон и большое спасибо им за это.

Поведение солдат на поле боя и их настроение во многом зависит от степени обеспеченности их довольствием, и оно вместе с возможностью повидать родных во время краткосрочного отпуска стоит на первом месте. Поэтому вопросам снабжения войсковых частей всеми видами положенного рациона я всегда уделял самое пристальное внимание.

Настроение гражданского населения Германии также было теснейшим образом связано с проблемами питания. Люди не получали того количества белков и жиров, которое необходимо для сохранения физических и духовных сил. У значительной части немецких граждан заметно снизился порог физической и психической сопротивляемости внешним влияниям, прежде всего вражеской пропаганды, усиливая извечно существовавшие у многих немцев пацифистские взгляды. Впервые летом 1917 г., глубоко вникнув в данную проблему, я был по-настоящему напуган. Именно здесь обозначилось наше наиболее слабое звено. Исправить ситуацию можно было только улучшив снабжение населения продовольствием.

С занятием Валахии был сделан решающий шаг в этом направлении. Теперь следовало наладить производство силоса из листвы и переработку соломенной и древесной массы таким образом, чтобы конечный продукт годился на корм домашней скотине и, быть может, в пищу человеку; на этом постоянно настаивало ОКХ. Немецкий народ дал нам все, что мог, и даже больше, чтобы мы могли вести войну, и наш долг, в союзе с наукой, взять у природы все, что может – в натуральном или переработанном виде – служить продуктом питания для людей и животных.

В поисках способов долговременного хранения продовольствия был изобретен метод сушки картофеля, чему я всячески содействовал.

Для поднятия урожайности организовали продажу фермерам минеральных удобрений в достаточном количестве и по умеренной цене. Фосфаты мы доставляли с оккупированных территорий Северной Франции и Бельгии, кроме того, неоднократно напоминали имперскому правительству и казначейству о необходимости увеличить производственные мощности фабрик по выпуску азота в Мерзебурге.

Вопросы ценообразования решала гражданская власть, руководствуясь подчас сугубо политическими соображениями. В обстановке злобной социал-демократической травли против крупных землевладельцев и зажиточных фермеров правительство опасалось устанавливать справедливые закупочные цены, стимулирующие расширение производства. Многие фермеры были не в состоянии работать при заниженных ценах на готовый продукт. Обеспечить сельскохозяйственной продукцией все население не удавалось. Организации, которые занимались распределением, действовали не всегда умело и достаточно гибко. Очень часто их практическая деятельность вызывала только раздражение и неприязнь. Люди не получали даже минимального набора продуктов питания, едва достаточного для поддержания жизненных сил на должном уровне. Горожане и крестьяне помогали себе самостоятельно в меру собственных возможностей; процветали черный рынок и безудержная спекуляция. Страна быстрыми темпами катилась по наклонной плоскости. Большинство представителей среднего сословия, в том числе получавшие фиксированное жалованье офицеры и чиновники, оказались в трудном положении. Немногие могли как-то сводить концы с концами, большинство же просто голодало. И тем не менее это сословие, нещадно попираемое ногами всеми кому не лень, выполнило свой долг до конца.

О рабочем же проявляли трогательную заботу, а он нес свой хороший заработок, получаемый после забастовки, на черный рынок к спекулянту. Конечно, значительная часть рабочего класса тоже бедствовала, однако не в той мере, как среднее сословие.

Черный рынок и спекуляция принимали все более уродливые формы и оказывали разлагающее воздействие на сознание немцев. Наша система сверхцентрализованного управления экономикой в условиях неконтролируемого роста цен перестала функционировать. Производство не увеличивалось, поступления в казну уменьшались. Многочисленные представления ОКХ рейхсканцлеру с просьбой обуздать спекуляцию не дали результатов.

Получалось что-то вроде заколдованного круга. Высокие цены на сельскохозяйственную продукцию способствовали удорожанию жизни и существенно углубляли пропасть, разделявшую городских и сельских жителей. Недовольные элементы сумели из всего этого извлечь собственную выгоду. Враги, затеявшие уморить немцев голодом, торжествовали, они причинили нам не только физические, но и душевные страдания.

Я лично полагал, что нужно как можно скорее, а по отдельным видам продовольственных товаров – немедленно покончить с практикуемой в Германии системой администрирования в экономике, открыв дорогу свободной торговле. Одновременно, по моему мнению, следовало заручиться содействием и помощью союзов кооператоров и производителей. К сожалению, они существовали еще не повсеместно. Но прежде всего необходимо было заблаговременно устанавливать на производимую продукцию справедливые цены, на которые сельские хозяева могли бы заранее ориентироваться.

Фермер издавна много трудился. Крупные землевладельцы всегда вносили весомый вклад в развитие Германии. Государству пора признать, что сельское хозяйство в такой же мере фундамент нашей экономической и политической жизни, в какой армия – краеугольный камень законности и порядка в стране. Если бы учитывали это еще до войны, то нам было бы сейчас намного легче. Наверстать упущенное теперь – первейшая задача государства, долг фермеров – существенно увеличить производство продовольствия и фуража.

Армия не раз в трудные времена выручала свое отечество. При всем огромном напряжении сил, выпавшем на долю солдат, им приходилось ничуть не легче, чем гражданскому населению Германии. По моему глубокому убеждению, армия и народ всегда были по наиболее важным вопросам едины. В Берлине порой раздавались голоса, утверждавшие, будто армия и народ – два различных организма, каждый из которых идет своим путем. Подобные рассуждения являлись для меня грустным свидетельством полного непонимания существа и значения этой войны. ОКХ с тяжелым сердцем неоднократно урезало положенный войскам рацион, уменьшая ежедневные порции мяса, хлеба, картофеля и жиров. То же самое можно сказать о фураже. Мы шли на это вполне сознательно, желая поддержать свой народ и укрепить его волю к победе.

Очень часто солдат получал гораздо меньше, чем ему следовало. Продовольственный паек не отличался большим разнообразием. Нередко главнокомандующий выражал по этому поводу недовольство, но кардинально изменить что-либо я был не в состоянии.

Мы и дальше помогали гражданским властям Германии в улучшении снабжения населения, предоставляя им автомобили и конные повозки для доставки грузов с железнодорожных станций крупных городов, хотя сами при этом испытывали определенные трудности с транспортом. Практиковали мы и отпуск для солдат на время уборки урожая. Улучшению ситуации с обеспечением немецкого населения картофелем способствовала и упрощенная процедура выделения железнодорожных вагонов для его перевозки. Облегчали положение с продовольствием и оккупированные территории. Армейские тыловые службы организовали здесь на высоком профессиональном уровне заготовку мяса и других продуктов животноводства, а также наладили работу фермерских хозяйств. Солдаты воинских частей, расквартированные на долговременной основе, охотно помогали провести посевную и собрать урожай.

Румыния (до известных событий), Австро-Венгрия и Константинополь помогали нам в снабжении населения и армии Германии самым необходимым. В соответствии с реальной ролью германских войск в разгроме Румынии я стремился доверить управление этой страной немецким специалистам. Учитывая своеобразие характеров и изъяны в деловой практике наших союзников, только так, по моему мнению, можно было гарантировать в полной мере и на длительный срок удовлетворение военно-экономических интересов Германии. Союзники не возражали. Была учреждена так называемая «военная администрация», подчинявшаяся генерал-фельдмаршалу фон Макензену, а значит, одновременно и ОКХ. В Валахии в административные органы вошли многочисленные представители Австро-Венгрии, причем по той простой причине, что у Германии не хватало сил повсюду действовать в одиночку. Австрийские члены военной администрации часто доставляли нам много хлопот. В Добрудже болгары поначалу тоже своевольничали, Турция вела себя довольно лояльно.

В Румынии нашлись внушительные запасы пшеницы, ячменя, гороха, фасоли, а также яиц и вина. Не мешкая мы приступили к осеннему севу. Делали все возможное, чтобы только существенно повысить производительность труда.

Румыния к моменту ее поражения располагала довольно ограниченными запасами нефти. Буровые установки были основательно разрушены, нефтяные скважины искусно законопачены. Английский полковник Томзен со своей задачей – максимально затруднить использование нами нефтяных промыслов – блестяще справился. Военная администрация энергично взялась за возобновление добычи нефти в прежних объемах, и она, хотя и медленнее, чем хотелось, стала расти.

Распределение промышленной продукции Добруджи и Валахии осуществлялось в соответствии с особыми межсоюзническими соглашениями. С нефтью трудностей не возникало. А вот дележ сельскохозяйственной продукции Валахии сопровождался неприятными столкновениями. Австрийские партнеры по переговорам предъявили большие претензии в свою пользу, мы поступили точно так же. После ожесточенной словесной перепалки приемлемый для обеих сторон компромисс был все же выработан.

За четыре года войны немецкому народу в тылу и на передовых позициях пришлось бесконечно много страдать и терпеливо сносить всякие невзгоды. Эта война сильно подорвала у народа чувство ответственности и подточила нравственные устои нации.

Продовольственная и сырьевая блокада Германии вкупе с вражеской пропагандой, нацеленной против немецкой расы и самого духа германской нации, по мере затягивания войны все сильнее давили на нас. Блокада давала результаты, ядовитые семена враждебной пропаганды падали в Германии на благодатную почву. Ее авторы стали обращаться к солдатам на фронте, которые сделались гораздо восприимчивее к враждебному внушению. Постепенно тут и там начали возникать серьезные сомнения относительно целесообразности дальнейшего ведения войны и возможности окончательной победы. Вполне понятная жажда мира приняла такие формы, которые раскололи немецкое общество и подорвали боевой дух армии.

Отравленные семена дали ядовитые всходы. Многие отбросили прочь немецкое национальное сознание и перестали думать о судьбе своего отечества. На первый план вышли эгоистические устремления. Множились наживающиеся на войне спекулянты всех мастей, в том числе и политические, извлекавшие личную и политическую выгоду из бедственного положения государства и слабости правительства. Ущерб нашему боевому духу был огромен. Мы утратили веру в самих себя.

К тому времени немецкий народ достиг такого душевного состояния, что с готовностью воспринял идеи революционного переворота, внушаемые вражеской пропагандой и большевиками, а Независимая социал-демократическая партия Германии постаралась донести эти идеи до солдат сухопутных войск и матросов военно-морского флота. Очень скоро эти ложные учения овладели широкими массами. Немецкому народу в тылу и на фронте был нанесен смертельный удар.

Когда я вступил в должность первого генерал-квартирмейстера, Германия еще находилась в самом начале этого развития; его своеобразие и дальнейший путь еще четко не просматривались. Одно было предельно ясно: ОКХ не имело права сложа руки взирать на происходящее.

Продовольственная блокада уже не сказывалась столь жестоко: с захватом Румынии мы пробили в ней солидную брешь. Найдем ли мы другие возможности для уменьшения последствий блокады и как их используем, этого не знал никто.

Перед вражеской пропагандой мы были практически бессильны, как кролик перед змеей; эта пропаганда велась настойчиво и чрезвычайно умело, аргументы подбирались ловко, доходчивые и понятные широким массам, хороши были любые средства.

А немецкий народ, еще не освоивший искусство молчания и не познавший ему цену, своими излишне откровенными статьями, речами и поступками сам указывал пропагандистам противника на собственные слабые места, на которые следовало воздействовать.

Это в немецкой среде родилось выражение «прусский милитаризм», хотя именно «прусский милитаризм» всегда являлся воплощением духа беззаветной преданности своему долгу; именно он создал мощную Пруссию и обеспечил Германии великолепный путь развития. Второстепенные, побочные признаки выставлялись в качестве основополагающих характеристик милитаризма и не замечалась исходящая от него национальная объединяющая сила. Нужно его не осуждать, а облагораживать.

Антанта прекрасно знала эти сильные стороны «прусского милитаризма» и потому сознательно выступала против него. Теми же соображениями противник руководствовался, разжигая в Германии страсти против офицерского корпуса – верной опоры государственной власти. Враг знал, что делал, когда организовывал в Южной Германии подстрекательскую кампанию против Пруссии и кайзера, символа имперского единства, и обещал немецкому народу горы золотые, если он освободится от монарха и власти княжеских династий.

Позднее вражеская пропаганда занялась и моей особой. Нужно было посеять в народе и в войсках недоверие к действиям ОКХ, подорвать веру в победоносный исход войны, принизить фронтовых бойцов, мужественно противостоявших любым козням Антанты.

Противнику удалось, пользуясь нашими демократическими воззрениями, представить в Германии и во всем мире нашу форму правления как автократическую, хотя германский кайзер и приблизительно не обладал той полнотой власти, которой располагал президент Соединенных Штатов, и наш закон о выборах в рейхстаг, действительно представительный орган народа, был намного демократичнее аналогичных законодательств множества других стран.

Вражеская пропаганда все настойчивее стремилась расколоть немецкую нацию, внести разлад в германское государство, разъединить народ с его монархом и правящими княжескими династиями, т. е. совершить в Германии политический переворот.

Противник ясно представлял себе, как слова «мир путем переговоров», «послевоенное разоружение» и «Лига Наций» могли воздействовать на аполитичных и миролюбивых немцев, измученных длительной войной, которые жадно внимали, сознательно или бессознательно обманывая себя, этим соблазнительным дьявольским речам. А потому утверждение о том, что якобы лишь планы Германии по установлению мирового господства явились причиной войны и продолжают препятствовать заключению мира между воюющими странами, охотно принималось за истину.

На самом деле германское правительство в период после правления Бисмарка не имело никакой другой, более важной внешнеполитической цели, кроме сохранения мира на земле. О господстве в международных делах оно и не помышляло, хотя, быть может, и стремилось расширить колониальные владения Германии. Немецкому народу было вполне достаточно воссоединения немецких земель и создания собственного государства. Увеличение колониальных владений и повышение мирового статуса Германии через приобретение новых рынков сбыта диктовалось насущной необходимостью. Но достичь всего этого можно было только силой; германское же правительство выступало за мирное соревнование при полном равноправии сторон. Подходя к проблеме чисто по-деловому и полагаясь на хрестоматийные представления о справедливости, оно упустило из виду, что для других народов, претендующих на мировое господство, эти понятия неотделимы друг от друга.

Как оборонительную войну можно выиграть только нападая, так и мир сохранить можно лишь проводя ясную энергичную внешнюю политику, руководствуясь четкими критериями. Однако немецкая внешняя политика была совсем другой: непредсказуемой и крикливой. Этим воспользовались страны, настроенные к нам враждебно, чтобы объединиться против Германии. Согласились действовать против нас сообща даже государства, которые до тех пор находились в ссоре. Мы же в этот грозный час проявили неуверенность и колебания, что, естественно, не прибавило нам друзей.

Реальные планы мирового господства предполагают наличие сильно развитого национального самосознания. А мы его, несмотря на образование целостного государства, так и не обрели, и правительства после Бисмарка ничего не сделали, чтобы исправить этот недостаток. Более того, мы лишились даже того немногого, что уже имели, вместе с политической энергией и волей. Мы мыслили исключительно категориями немецкого федерализма и были чересчур разобщены. Поспешив выйти на мировую сцену без национального самосознания, мы своим космополитическим мышлением, сформировавшимся под влиянием чужеземных идей, не смогли найти сбалансированного различия между национальным и интернациональным, между нашими интересами внутри страны и за рубежом.

Вовсе не мифические планы мирового господства и якобы националистическая политика германского правительства угрожали мировому сообществу в 1914 г. и препятствовали прекращению войны в последующие годы, как утверждала вражеская пропаганда. Но ее вдохновители вовсе и не собирались говорить правду, а лишь хотели расшатать сплоченные ряды немецкого народа, ослабить его волю к победе и внушить ему полезные для противника мнения и взгляды.

В конце концов появился лозунг о праве нации на самоопределение; идея на первый взгляд будто бы и правильная, но без применения насилия неосуществимая, если на одной территории, как в большинстве случаев, проживают вперемешку представители различных народов. Этот лозунг больше задевал Австро-Венгрию, чем нас, однако и нам он нанес немалый ущерб вследствие его предвзятой интерпретации, окрашенной страхом и ненавистью и неверного истолкования его смысла солдатами на фронте.

И в конце концов – особенно это сделалось заметным в начале 1918 г. – стала практически открыто пропагандироваться не только политическая, но и социальная революция. Война представлялась затеей крупной буржуазии, обогащавшейся за счет рабочего класса, а победа Германии – несчастьем для пролетариата.

Наши противники и большевики, замышлявшие мировую революцию, действовали против немецкой нации сообща, преследуя одинаковые цели. Англия отравляла китайцев опиумом, враги нас – идеей революции, которую мы подхватили и, подобно китайцам, стали распространять дальше.

Усиливая мощь воздействия на немецкий народ и его вооруженные силы, пропагандистская машина Антанты в то же время старалась поддерживать в своих странах и войсках высокий боевой дух и интриговать против нас в нейтральных государствах.

В направленной против нас искусной кампании лжи, производившей на мировое сообщество сильное впечатление, враги обвиняли нас во всех надуманных грехах: в развязывании войны, в чинимых в Бельгии зверствах, в издевательствах над военнопленными, в политической аморальности и коварстве, в лживости и жестокости, в деспотизме и порабощении собственного народа. Произносимые одновременно призывы к борьбе за демократию и культуру, против милитаризма, автократии и прусских помещиков глубоко проникали в сознание простых людей, не очень-то разбиравшихся в пропагандистских трюках. Эти лозунги и призывы формировали мировое общественное мнение. В результате война превратилась, например для американского солдата, в крестовый поход против Германии.

В нейтральных государствах мы столкнулись со своего рода духовной блокадой. Путь к душам этих народов был нам закрыт, и мы не сумели его разблокировать. Только мы были всегда и во всем не правы. Что бы Антанта ни делала, все признавалось справедливым и морально оправданным. Германия-де совершает над миром насилие, а вот Антанта преследует вполне гуманные цели, призванные осчастливить и избавить мир от несчастий и лжи.

Аналогичная работа велась и в странах наших союзников с намерением отколоть их от Германии.

Пропаганда была старым и действенным средством борьбы Англии. Бисмарк годами ранее как-то заметил: «Угрожать чужим странам революцией – давний испытанный прием англичан».

Еще перед войной внимательные наблюдатели замечали активную пропагандистскую работу против нас со стороны наших теперешних противников. Уже тогда она велась планомерно и целенаправленно.

Повсеместно во враждебных нам странах создавались мощные пропагандистские организации, действующие под руководством опытных государственных чиновников и политиков. Направляемые из единого центра, они работали в тесном взаимодействии, располагая четкими директивами и огромными денежными средствами. Имели они свои филиалы и в нейтральных государствах, где обосновались со свойственной державам Антанты бесцеремонностью. Особые органы занимались подстрекательством национальных меньшинств, например поляков, чехов и южных славян, населявших двуединую монархию.

В то время как на театре военных действий почти до последнего момента инициатива оставалась в наших руках, враг с самого начала сомкнутым строем активно сражался за умы и сердца людей, находя помощников и союзников среди дезертиров, окопавшихся в нейтральных странах, и, к сожалению, поддержку в нашем собственном отечестве.

Все яснее просматривалась главная цель американской и английской пропаганды – взорвать Германию изнутри посредством революции. Не случайно Ллойд Джордж после войны выразил лорду Нортклиффу благодарность Англии за превосходно проделанную им пропагандистскую работу.

Словесная и печатная вражеская пропаганда скоро настолько закружила нашу голову, что многие уже были не в состоянии отличить собственные мысли от внушенных противником. Мы оказались к ней тем восприимчивее, что нам пришлось воевать не числом, а умением. Только большого количества батальонов для победы недостаточно, нужен еще боевой дух, который вдохновляет на подвиги. Так бывает и в быту, и на поле битвы. Мы могли спокойно воевать со всем миром, пока сохраняли психологическую боеспособность, пока у нас были шансы на победу, и мы ни в чем не уступали нашим противникам. С утратой боевого духа изменилась в корне и ситуация. Мы перестали сражаться до последней капли крови, многие солдаты уже больше не желали умирать за свое отечество.

Разрушение нравственных устоев нации прямо влияло на боеготовность армии. Антанта, уже не надеясь на победу на поле битвы, рассчитывала одержать верх, воздействуя на население Германии, подтачивая боевой настрой немецких войск. На этот счет я не заблуждался.

Один проницательный политик из лагеря противника весной 1918 г. выразился следующим образом: «И в Париже, и в Лондоне ведущие политические и государственные деятели придерживаются единой и принципиальной точки зрения, что военным путем Германию на Западном фронте не одолеть. И тем не менее всем ясно: Антанта все-таки одержит победу в результате внутренней нестабильности в Германии и в Центральных державах, которая в конце концов приведет к свержению кайзера. Самое позднее этой осенью в Германии разразится революция».

Это высказывание полностью совпадает со словами депутата ландтага Штрёбеля, редактора газеты «Форвертс», который в 1915 г. заявил: «Я открыто признаю, что полная победа монархии не отвечает интересам социал-демократии».

Мне не хотелось приводить здесь эти цитаты и распространять их по свету, но нужно быть правдивым, и факт остается фактом.

За настроение внутри страны ответственным был рейхсканцлер. ОКХ с радостью взялось бы за просвещение своего народа, но, соблюдая узаконенный порядок, всегда действовало через рейхсканцлера, побуждая его что-то предпринять.

Рейхсканцлер обязан был объяснить немецкому народу, куда мы движемся, и указать ему на исключительную серьезность положения Германии. Правительство должно было постоянно напоминать немецкому народу о том, что приемлемые условия мира можно получить лишь от разбитого врага, иначе это был бы просто насильственно навязанный мир. Только победа гарантирует первое и спасает от второго.

Наша политическая и духовная незрелость в сочетании с безработицей, не позволившая нам распознать пустоту новомодных лозунгов и невыполнимость посулов и обещаний, – вот причина наших бед и несчастий, прежних и нынешних. Я не переставал надеяться, что немецкий народ в конце концов все-таки постигнет суровую правду сложившейся ситуации. Но я заблуждался. С усилением внутриполитической борьбы, с дальнейшим социальным расслоением немецкого общества и углублением пропасти между городом и деревней, все чаще конкретное дело подменялось словесной трескотней, громкими призывами и преступной ложью. Вскоре собственные партийные цели сделались важнее благополучия отчизны. Большинство представителей многочисленной буржуазии пошли своими путями и в страхе держались в стороне. У них тоже отсутствовало чувство личной ответственности за судьбу своей родины. Буржуазия не задумывалась над тем, какой огромный ущерб она наносит своей стране и самой себе, безучастно взирая на разнузданное и беспринципное поведение отдельных слоев немецкого населения и на подрывную деятельность Независимой социал-демократической партии. К великому сожалению, обычно трезвомыслящие немцы под влиянием временных невзгод безропотно позволили вскружить себе голову и отказались от того, ради чего до тех пор они жили и трудились. Поэтому-то буржуазия в равной степени виновата в постигшем наше отечество несчастье.

Наши канцлеры военного периода не сделали ничего для предотвращения ущерба и просвещения нации. Они не продемонстрировали никакой творческой мысли, не сплотили народ и не повели его к желанной цели, как это сделали великие диктаторы Клемансо, Ллойд Джордж и Вильсон. Усилия ОКХ в данном направлении с использованием занятий по патриотическому воспитанию и возможностей нашей зарубежной пропаганды были просто каплей в море фактических потребностей. Сознание и души немецкого народа оказались буквально без руля и ветрил перед обрушившимся на него ураганом разнообразных впечатлений. Сбитые с толку и ослепленные подстрекательскими речами, немцы погнались за несбыточной мечтой. А потому они приняли сторону тех, кто в силу собственного заблуждения или преступного умысла поманил их обещаниями исполнить давние страстные желания, и не стали слушать государственных мужей, которые, разглядев истинную подоплеку опасных затей и движимые любовью к земле отцов, постоянно призывали народ напрячь все силы во имя будущего Германии. И подумать только! Именно этих достойных государственных мужей заклеймили как «поджигателей войны», хотя они всеми фибрами души стремились к скорейшему прекращению кровопролития.

В августе 1914 г. вся немецкая пресса дружно и горячо отстаивала необходимость оборонительной войны и, обосновывая свою позицию, использовала прекрасные слова. К сожалению, позднее часть журналистов изменила свои взгляды. Они не желали понять, что и нашу оборонительную войну можно закончить только одолев противника на поле брани, а не за столом переговоров, если мы не хотим стать жертвой унизительных условий капитуляции. Как у правительства и населения, у этой части прессы идея примирения отодвинула на задний план всякую мысль о победе над врагом, требующей огромного напряжения сил всего немецкого общества, и без того переживавшего великие тяготы. Многие известные печатные органы превратились в глашатаев нового, основанного на взаимопонимании наций, миропорядка. Они резко критиковали прежде всего тех, кто не верил в миролюбие противника, ежедневно видел его стремление любыми средствами ослабить Германию, кто поэтому считал необходимым сохранять меч острым, а руку, его держащую, сильной. Часть массовых печатных изданий внушала и еще одну точку зрения: мол, разрешить вооруженный конфликт чисто военным путем, т. е. только уповая на оружие, невозможно. А раз так, то зачем сражаться, если без этого можно одержать верх или отвести угрозу поражения? Неужели эти господа не могли понять, как должен чувствовать себя солдат, вдали от родины, семьи и хорошего заработка постоянно подвергающий себя опасности, когда ему нашептывали, что все его страдания бесполезны и напрасны? Выдумывались разные теории, будто бы способные осчастливить человечество, грезилось о далеком будущем. При этом забывали о трудном настоящем и не думали о мучительных переживаниях солдата, идущего на смерть.

Под впечатлением от увиденного и услышанного я в декабре 1916 г. обратился к рейхсканцлеру с предложением: учредить при имперской канцелярии специальную должность для унифицированного руководства прессой по всем вопросам. Как мне представлялось, рейхсканцлер назначает подчиненное лично ему ответственное лицо, наделенное обширными полномочиями, для направления деятельности гражданских печатных органов в тесном взаимодействии с пресс-службами военного министерства, адмиралтейства и министерства иностранных дел. Рейхсканцлер фон Бетман-Гольвег мое предложение отклонил.

Единое руководство прессой помогло бы вновь сплотить немецкий народ, устранить все, что его разделяло. Агитацию следовало сделать более понятной и доходчивой, проникающей в самую душу. Дополнять ее должны были бы выступления авторитетных государственных деятелей, известных ученых, а также устная пропаганда. Каждому немцу, мужчине или женщине, нужно было ежедневно напоминать, что означает для Германии поражение в этой войне, используя для этого также изобразительное искусство и возможности кино. Красочное описание ожидающих нас несчастий подействовало бы сильнее любых призывов, устных или письменных, к примирению и взаимопониманию, и заставило бы выбросить из головы всякие мечты о возможных приобретениях. И что важнее всего: такой подход к агитации и пропаганде предотвратил бы страшную беду и приблизил мир.

Связь ОКХ с газетами осуществлялась через отдел печати военного министерства, сформированный в октябре 1915 г. на базе некоторых служб Генерального штаба, в задачу которых входил просмотр немецких и зарубежных ежедневных печатных изданий и осуществление цензуры. В 1917 г. был создан особый орган, ведавший патриотическим воспитанием населения.

Доминирующее положение военного отдела печати обуславливалось строгой дисциплиной, высокой квалификацией его сотрудников и, не в последнюю очередь, отсутствием единого имперского руководящего звена. На фронте все большее значение приобретали армейские газеты.

Военные корреспонденты крупных немецких газет были аккредитованы при фронтовых пресс-бюро на Западе и Востоке и, насколько позволяла обстановка, снабжались самой свежей и обстоятельной информацией о положении дел в войсках. Кроме того, ход военных действий подробно освещали некоторые известные писатели. Главная служба цензуры обеспечивала надзор за прессой на территории Германии и следила за неукоснительным соблюдением цензурных предписаний ОКХ. Эта служба была сформирована Генеральным штабом в начале войны в порядке самопомощи, и ее подчинение ОКХ нельзя назвать удачным. Всякая цензура вызывает недовольство, и это недовольство выражалось все громче и громче по мере того, как ширились пацифистские настроения, а у политических движений внутри страны росла уверенность, что официальные лица преднамеренно стесняют свободу их деятельности. ОКХ это очень огорчало. К сожалению, военный министр в 1917 г. отказался включить главную цензурную службу в состав своего ведомства.

Действенная пропаганда должна опережать ход развития политических событий. Еще до претворения важных политических шагов в жизнь она должна убедить международную общественность в их целесообразности и правомерности. Мы жее не уделяли пропаганде за рубежом должного внимания. Осуществленные с неожиданной внезапностью наши политические мероприятия показались миру спонтанными и чрезмерно жесткими. А этого легко избежать, если заблаговременно позаботиться об исчерпывающих разъяснениях.

Еще до войны у нас не только отсутствовало всякое желание вести активную пропагандистскую работу, но не было для этого и нужных средств. Мы не располагали разветвленной сетью зарубежных информационных агентств, оснащенных телефонной связью и радиостанциями. У нас не было и крупной авторитетной газеты, приверженной национальной идее и пользующейся влиянием за границей наподобие английской «Таймс» или французской «Темпс». Газеты, из которых иностранцы черпали сведения о Германии, давали одностороннюю и искаженную картину характера и образа мыслей немцев и положения в стране.

Беседуя с многочисленными ведущими государственными и политическими деятелями, я мог воочию убедиться, насколько распространено недопонимание необходимости именно во время войны действенной пропаганды притягательных для масс и жизнеспособных идей. Правительство же проявляло в данном вопросе нерешительность и колебания, так и не уразумев всей полезности этого мощного средства борьбы. Данный способ воздействия на умы людей отвергали на том основании, будто он груб и навязчив, хотя умелая пропаганда обычно неназойлива и проникает в подсознание незаметно. Ссылка на правое дело, которое якобы не нуждается в доказательствах и уговорах, беспредметна; у нас были все основания предпринять что-то конкретное: не только оправдываться и защищаться от нападок наших противников, но и самим атаковать. Только использовав против врага его же оружие, мы могли выстоять в этой гигантской схватке народов и победить.

Летом 1916 г. ОКХ обратилось к руководству страны с предложением, касающимся создания действенной пропагандистской организации. После преодоления многих препон, в первую очередь в министерстве иностранных дел, в июле при этом министерстве была образована особая военная служба, подчиненная ОКХ. С помощью печатного слова, рисунков, но прежде всего кинофильмов она попыталась наладить пропагандистскую работу в нейтральных государствах. Но главный упор делался все-таки на устную передачу сообщений. Служба располагала собственной телеграфной и телефонной связью и солидным штатом специальных корреспондентов; она выпускала также соответствующие брошюры, ее сотрудники выступали с лекциями и докладами, проводили выставки произведений искусства.

Однако наверстать упущенное за долгие мирные и военные годы и соперничать с вражеской пропагандой наша служба уже не могла. При всем старании ее достижения в сравнении с поставленными перед ней задачами были довольно скромными и недостаточными. Решающим образом воздействовать на население стран противника нам не удалось. Там правительства, обуреваемые желанием во что бы то ни стало победить, твердой рукой подавляли всякое проявление мягкости и уступчивости, но особенно – стремление к достижению мира путем переговоров. Не добились мы заметных успехов на пропагандистском поприще и в нейтральных государствах, и в странах наших союзников.

Наверняка все обернулось бы иначе, если бы наши пропагандистские усилия активно и по-деловому поддержал рейхсканцлер. Я неоднократно просил его о содействии. Было необходимо учредить что-то более солидное, вроде имперского ведомства пропаганды. Я добивался этого еще и потому, что у нас не только не было органа, способного действенно парировать словесный ураганный огонь ведущих государственных деятелей из вражеского лагеря, но никто и не был озабочен его созданием. Вести столь масштабную борьбу военная служба министерства иностранных дел не могла, это было под силу лишь имперскому ведомству, обладающему обширными полномочиями. Наконец-то в августе 1918 г. правительство предприняло слабую попытку в данном направлении, но получилось что-то весьма несовершенное, а кроме того, было уже слишком… поздно!

Осенью 1916 г. пополнение в войска из Германии поступило лишь в очень ограниченном количестве. Пока это еще никак не отразилось на их боеготовности. Несмотря на понятную усталость и перенесенные страдания, солдаты сохранили хороший боевой настрой. Существовала самая тесная связь между фронтом и глубоким тылом. Широко практиковались отпуска с передовой на родину, хотя и гораздо меньше, чем хотелось бы мне и фронтовикам. Я бы с удовольствием отправил в краткосрочный отпуск значительно больше солдат и офицеров, однако препятствовали не только общая военная обстановка, но и проблема с транспортом. В периоды усиления напряженности на оборонительных рубежах число отпускников приходилось сокращать до минимума.

Хорошо работала служба доставки писем, посылок и газет. Заказать можно было газету любого политического направления, за исключением официального рупора Независимой социал-демократической партии.

В первое время войска получали достаточно живой силы, которая использовалась не только для восполнения потерь в уже существующих воинских формированиях, но, к сожалению, и для создания новых дивизий. Организационная структура всех родов войск постоянно совершенствовалась. Многократно возросла потребность в артиллерии.

Устройство передовых позиций на Западном фронте происходило в соответствии с новыми правилами распределения и эшелонирования взаимно связанных отдельных сооружений и с максимальным использованием особенностей рельефа конкретной местности. На Восточном фронте большей частью остались прежние формы окопной войны. На Западе, помимо возведения двух стратегических оборонительных линий, приходилось выполнять много другой строительной работы. Так, например, во Фландрии восточнее Арраса и у Вердена значительно углубили, а в Эльзас-Лотарингии усилили существующие системы траншей. Солдаты старательно укрепляли и улучшали свои позиции, ведь от этого зависела их жизнь и повседневный быт.

Для подготовки войск к предстоящим крупным оборонительным боям было издано наставление «Оборонительное сражение». Прежние застывшие и легко обнаруживаемые защитные линии заменила гибкая подвижная и глубоко эшелонированная оборона. Разумеется, после окончания боев прежние позиции должны были оставаться в наших руках, но пехотинцу больше не нужно было стоять насмерть на одном месте, ему уже дозволялось двигаться – в ограниченных пределах – в любом направлении, чтобы выйти из-под интенсивного вражеского огня. Контратакой следовало потом вернуть утраченные позиции.

В пехоте низшим боевым звеном признавалось так называемое отделение, одновременно повышалось значение должности унтер-офицера, возглавлявшего отделение. Тактические приемы продолжали индивидуализироваться.

Наставление «Оборонительное сражение» дополнили «Боевой устав пехоты» и целый ряд инструкций и предписаний для различных родов войск, а также инструкции, касавшиеся сооружения разнообразных боевых позиций.

По всем направлениям в войсках кипела напряженная умственная работа. Мы постоянно советовались и обменивались мнениями с нижестоящими командирами. Армия получала все самое лучшее из того, что вообще можно было достать.

Во всех родах сухопутных войск основой высокой боеготовности являлась строгая воинская дисциплина, и мы заботились о ее поддержании на должном уровне. Без нее никакая армия не может существовать. Дисциплина и теперь должна сыграть роль противовеса нежелательным явлениям в войсках. Из-за частых перебросок воинских частей с места на место и замены одних подразделений другими условия быта солдат резко ухудшались. В результате возникла угроза самовольных экспроприаций. Размывалось значение понятий «мое» и «твое». Экипировка и вооружение постепенно приходили в негодность, их ремонт был связан с определенными трудностями. Многие причины, и не в последнюю очередь отсутствие света в блиндажах и землянках, способствовали пренебрежительному отношению к собственной внешности. Солдат медленно, но верно терял выдержку, менее охотно соблюдал требования воинской дисциплины. Война влияет на человека, сильные характеры только укрепляются, но такие встречаются не часто; мораль большинства людей серьезно подрывается, и тем значительнее, чем дольше длятся военные действия. Ни один мыслящий солдат не может этого не замечать. Так было во всех войнах. В подобных условиях закономерно возрастала потребность в духовной поддержке со стороны родного края (где жизнь требовала не меньше мужества), в укреплении чувства долга и воинской дисциплины. Верным внешним признаком боевых качеств воинской части служили поведение ее солдат в общественных местах и манера отдавать честь старшим по званию. И не все нравилось из того, что приходилось видеть.

Обучение всех родов войск никогда не прекращалось как на передовой, так и непосредственно в тылу. Ежедневно одолевали почти те же заботы, к которым мы привыкли еще в мирное время. Каждый начальник старался изо всех сил подготовить армию к выполнению тяжелой миссии с меньшими потерями.

В Германии народ работал, руководствуясь теми же основными принципами, но условия заметно ухудшились: опытные рабочие кадры достигли предельного возраста, продовольствия не хватало, поступавшее в войска из Германии пополнение больше тяготело к домашнему очагу, чем к воинской службе. Я всегда утверждал, что обучать новобранцев, по возможности, нужно не в прифронтовой полосе, а в учебно-сборных центрах, подальше от передовой. Начало этому процессу было положено, затем последовали другие меры.

Разумеется, я и другие военачальники старались, чтобы практическая деятельность не утомляла солдат чрезмерно. Физическое здоровье являлось непременным условием для поддержания воинской дисциплины. Только хорошо отдохнувший солдат был в состоянии после тяжких психических испытаний по-настоящему расслабиться. В качестве развлечений использовались охотно посещаемые концерты военной музыки, различные спортивные игры, кинофильмы, спектакли и библиотеки.

Ряды унтер-офицеров довоенной выучки заметно поредели: большая часть пала на поле брани, другие были откомандированы во вновь формировавшиеся части, некоторые остались в Германии обучать призывников. Произведенным в унтер-офицеры фронтовикам недоставало опыта командования подчиненными и заботы о них. Повседневная окопная жизнь стерла в ущерб дисциплине различия в воинских званиях. И все же большинство унтер-офицеров оставались образцовыми младшими командирами и надежными помощниками офицеров. Они честно исполняли свои нелегкие обязанности, и родина многим обязана им.

Офицеры прекрасно сознавали всю серьезность стоящей перед ними задачи – быть учителем и воспитателем своих солдат. И этому тоже нужно было научиться. В мирное время командиром роты офицер становился после двенадцати-пятнадцати лет действительной службы. Во время войны молодым людям нередко приходилось командовать ротой уже после одного года или двух лет фронта. Одни великолепно справлялись со своей задачей, у других это получалось хуже. Жалобы рядового состава на неопытность некоторых ротных командиров, к сожалению, были нередко вполне обоснованны. Нам грозила серьезная опасность утраты традиционных отношений между офицерами и солдатами.

Остро ощущалась нехватка офицеров довоенного образца, они покоились в сырой земле. За короткий период невозможно было воспитать офицерскую смену с такими же личными качествами, знаниями и чувством ответственности за своих подчиненных, какими обладали кадровые офицеры мирного времени. Лучшего оправдания, чем ссылка на войну, наша армейская система и придумать не могла. Один известный социал-демократический депутат, посетивший меня в Ковно в качестве корреспондента газеты, в беседе со мной признался, насколько он изменил свое мнение о кадровых офицерах.

Из-за слабой общей подготовки и недостаточного практического опыта ротных в вопросах внутренней службы соответственно возросла роль батальонных командиров. Но этот контингент во многом состоял из офицеров запаса, которые, по понятным причинам, не обладали глубокими знаниями устава, хотя, будучи, как правило, уже в возрасте, они вызывали больше доверия у солдат. И эти уже довольно пожилые люди терпеливо сносили все тяготы войны, находясь на передовой линии во время ожесточенных оборонительных сражений. От них тоже потребовалось напряжение всех физических и душевных сил. Батальонные командиры, призванные из запаса, зарекомендовали себя в бою ничуть не хуже кадровых офицеров.

Полковым командирам приходилось решать чрезвычайно многообразные и сложные проблемы; они непосредственно и всегда отвечали за свою часть и были обязаны отчитываться перед вышестоящим руководством за поведение и настроение, за успехи и неудачи, за подвиги и гибель каждого отдельного военнослужащего своего формирования.

Но не только командиры полков стали играть более заметную роль, не меньше хлопот выпало и на долю командира дивизии. На его командном пункте сходились все нити управления сверху и снизу, касавшиеся руководства боем, военного обучения и административной деятельности. Он стал подлинным воспитателем солдат, и подбор людей на эту должность требовал чрезвычайно тщательного подхода.

Штабной офицер представлял собой нечто особенное. С совершенствованием технических средств ведения войны усложнялись и его задачи. Уже было недостаточно иметь общие знания всех видов оружия и способов его применения. Ему следовало быть не только хорошим артиллеристом, но и досконально разбираться в вопросах использования летательных аппаратов, и средств связи, и снабжения войск всем необходимым, а также уметь справляться со множеством других больших и малых проблем, для которых у командира нет времени.

Подбор и обучение штабных офицеров давались нелегко. Среди них мне часто встречались умные, честные и мужественные люди, прекрасно владевшие этой трудной профессией и исполнявшие свои обязанности чрезвычайно умело и тактично. Упомянутый выше социал-демократический депутат и один из руководителей партии, изменивший свое мнение об офицерском корпусе, в беседе со мной назвал штабного офицера душой военного руководства, и это так и было на самом деле.

Германские офицеры исполнили свой долг. Об этот красноречиво свидетельствуют высокие цифры потерь. И в том, что многие фронтовые офицеры были слишком неопытны, не их вина. Это было связано с военной обстановкой и огромной убылью в живой силе в периоды ожесточенных боев. Но и неопытные офицеры храбро сражались до конца и стояли насмерть. В бою, в трудной и опасной ситуации солдат всегда искал поддержки у своего офицера, если даже это был еще юноша. Возможно, некоторые офицеры обращались с подчиненными грубо и не всегда корректно, но это обстоятельство нисколько не умаляет заслуги немецкого офицерского корпуса в целом. На войне ведь всякое случается.

Подготовка армии к обороне потребовала от ОКХ проделать огромную работу. К концу января 1917 г. она еще не закончилась. Обучение и переучивание шли полным ходом. Постепенно войска набирали силу, уж слишком они пострадали в предшествовавших боях. Основные положения новых наставлений были быстро поняты, но еще не стали общим достоянием всех воинских формирований и не вошли в привычку; техническое оснащение войск серьезно отставало. Напряжение на Западном фронте, несмотря на кажущееся спокойствие и неутомимый труд, по-прежнему сохранялось.

ОКХ делало все возможное для повышения боеспособности войсковых частей. Но не все удавалось. Попытка сформировать польскую армию и с ее помощью хоть как-то сгладить численное превосходство противника в живой силе закончилась полным провалом.

Когда меня 29 августа назначили на должность первого генерал-квартирмейстера, я узнал о достигнутой 11 августа в Вене договоренности между рейхсканцлером и министром иностранных дел двуединой монархии бароном фон Бурианом, согласно которой Германия и Австро-Венгрия обязывались принять меры к воссозданию независимого Польского королевства с конституционной формой правления и собственной армией, подчиненной германскому командованию. Предполагалось, что о намерении образовать польское национальное государство оба монарха объявят в самое ближайшее время, а его фактическое конституирование произойдет позднее.

Вскоре в Плессе состоялся целый ряд совещаний по польской проблеме с участием представителей ведомств Германии и Австро-Венгрии, ответственных за политику и военную стратегию, а также генерала фон Безелера. Меня лично на этих совещаниях интересовал лишь вопрос польской армии как фактор дополнительной живой силы для использования в боевых действиях.

Генерал фон Безелер считал образование такой армии делом весьма перспективным, хотя генерал фон Конрад предостерегал от чрезмерного оптимизма. По словам фон Безелера, важным условием успеха являлось немедленное провозглашение Польского королевства, создание централизованного управленческого аппарата и присоединение Люблинского генерал-губернаторства к Варшавскому генерал-губернаторству. Только тогда, мол, поляки убедятся в серьезности намерений Центральных держав. На мой взгляд, такое объединение было настоятельно необходимо для создания мощной польской армии, и в этом смысле я высказал свою точку зрения барону Буриану. Однако мнения участников совещания по данному вопросу резко разошлись, и предложение ОКХ и генерала фон Безелера о слиянии двух генерал-губернаторств положили под сукно. Тем не менее генерал фон Безелер все еще верил в возможность создания польской армии после провозглашения Польского королевства. Он предложил для начала выставить 4–5 дивизий, которые рассчитывал уже в апреле 1917 г. передать в распоряжение ОКХ, и приступить к формированию других частей. Военная обстановка требовала согласиться с его планом.

Имперское правительство приступило к реализации своей польской программы, а мы с генералом фон Безелером и австрийским главным командованием стали планировать конкретные меры по созданию польской армии.

Между тем в Германии с многих сторон стали слышны громкие возражения против воссоздания Польского королевства. В Берлине распространился слух, будто я являюсь автором идеи. Мои неоднократные обращения к правительству официально прояснить ход событий ни к чему не привели: не нашлось ни одного авторитетного политика, готового опровергнуть надуманные обвинения в мой адрес. Как и в вопросе с неограниченной подводной войной осенью 1916 г., ОКХ снова против своей воли и совершенно незаслуженно оказалось втянутым в политические дрязги.

И провозглашение 5 ноября королевства, и усилия по формированию Войска польского не принесли ощутимых дивидендов. Очень скоро стало ясно, что генерал фон Конрад правильно оценивал ситуацию. Я окончательно отказался от плана усиления наших войск польскими воинскими частями. И генерал фон Безелер вынужден был признать, что на этот счет глубоко заблуждался. Идея создания польской армии потерпела полное фиаско.

Много времени и сил было потрачено на бесплодные переговоры, причем интересно было наблюдать, с каким упорством представители Австро-Венгрии отстаивали в Польше собственные интересы в ущерб Германии. Неудача с польской армией имела чисто политическую подоплеку. По всей видимости, Польша решила достичь осуществления своих целей в союзе с Антантой, а не с Центральными державами.

И совершенно безосновательно теперь увязывают положение в Польше и на наших восточных землях с теми планами возрождения Польского королевства. Эти события все равно произошли бы и без провозглашения королевства и попыток сформировать польское войско. Их причины уходят корнями в историю, базируются на мощном польском национальном самосознании и давнем антагонизме между немцами и поляками.

На совещаниях, посвященных польской проблеме, обсуждали мы и возможность заключения сепаратного мира с Россией. Однако при этом говорили и о стоящих на его пути трудностях, обусловленных намерениями Центральных держав в отношении Польши. Между тем идея сепаратного мира с Россией всегда присутствовала в сознании немецкого народа. Уже осенью 1914 г. я получил «достоверное» сообщение о пребывании графа Витте в Берлине. Разумеется, то была чистая выдумка. Англия и Франция цепко держали Россию в своих руках. Когда российским премьер-министром стал Штюрмер, вновь заговорили о мире при его содействии. Однако не было никакой, хотя бы отдаленной, возможности установить с ним контакт, да и со стороны Штюрмера никаких шагов в данном направлении ожидать не следовало. 21 октября рейхсканцлер вполне определенно заявил, что пока нет надежды на сепаратный мир с Россией: они, дескать, слишком зависят от Англии.

Мне в ОКХ приходилось решать множество важных задач, чтобы заложить основы дальнейшего ведения войны и подготовить необходимые для этого средства. Один всюду поспеть я, естественно, не мог. У тех моих помощников, кто воспринимал войну, как и я, со всей серьезностью, дело обыкновенно спорилось и давало хорошие результаты, но случались и сбои, когда что-то не клеилось и приходилось исправляться.

Наступление Антанты в первой половине 1917 г

Как подсказывал здравый смысл, в 1917 г. главные оборонительные сражения должны были произойти на Западе, хотя на Востоке тоже шли горячие бои. ОКХ следовало переместиться ближе к Западному фронту. Я предложил развернуть новую штаб-квартиру в Спа или в Кройцнахе. После некоторых дебатов от Спа отказались и остановили свой выбор на Кройцнахе из-за его выгодного расположения: через него проходили почти все линии связи с фронтом, а гостиницы и пансионы располагали хорошими возможностями для размещения штабного персонала. В итоге ставка главного командования сухопутных войск обосновалась в Кройцнахе, Мюнстере-на-Штейне и Бингене.

Когда именно начнется решительное наступление Антанты, сказать было пока трудно. На Востоке ожидать чего-либо серьезного до апреля 1917 г. не стоило. В 1916 г. русские начали широкое наступление в марте, тогда погодные условия и состояние дорог серьезно мешали продвижению. Поэтому они вряд ли захотят повторить ошибку. Не исключалось, что Антанта на западе повременит до тех пор. Однако ситуация на Сомме была настолько напряженной, что следовало быть готовым ко всему.

Общая обстановка на Западе диктовала необходимость оттянуть, насколько возможно, начало военных действий и дать нашим подводникам время проявить себя в полной мере.

Одновременно следовало путем сокращения линии фронта уплотнить оборону и вывести достаточно частей в резерв. Во Франции и Бельгии нашим 154-м дивизиям противостояло около 190 дивизий противника большей численности; для позиций значительной протяженности слишком неблагоприятное соотношение сил. Кроме того, мы стремились выявить участки фронта, свободные от угрозы вражеского нападения, чтобы иметь возможность использовать в этих местах немецкие дивизии, потрепанные в предшествовавших боях и нуждавшиеся в относительной передышке.

По этим соображениям одновременно с началом 1 февраля неограниченной подводной войны было принято решение отвести войска во Франции с Нуайонского выступа на линию Зигфрида, которая к началу марта должна была войти в строй, и осуществить ранее подготовленные меры по разрушениям в 15-километровой предпольной полосе. Их провела под кодовым названием «Альберих» группа армий кронпринца Рупрехта в соответствии с заранее составленным графиком работ, рассчитанных на пять недель. В любой момент в случае угрозы вражеского нападения работы можно было прервать и приступить к отводу войск. Главное было – избегать столкновений, успеть вывезти военное имущество и важное сырье, уничтожить населенные пункты, дороги, мосты, колодцы, чтобы затруднить противнику возможность за короткое время закрепиться на новом месте. Отравлять колодцы было запрещено.

Решение об отводе войск далось очень непросто. Оно косвенно содержало в себе признание нашей слабости, которое должно было воодушевить противника и отрицательно повлиять на настроение наших солдат. Но поскольку этот шаг диктовался военной необходимостью, выбора у нас не было. 4 февраля кайзер отдал приказ о реализации плана «Альберих».

И он был выполнен в полном объеме. Из освобождаемого района вывезли многие произведения искусства, хранившиеся в соответствии с положениями Гаагской конвенции на занятой территории. Уничтожение движимого и недвижимого имущества местных жителей достойно сожаления, но то была вынужденная мера. Большинство населения мы эвакуировали на восток, хотя в некоторых городах и населенных пунктах (Нуайон, Хам, Несле и др.) небольшую часть оставили, снабдив продовольствием. При этом мы преследовали двоякую цель: во-первых, лишить противника дополнительных рабочих рук и, во-вторых, навязать ему как можно больше людей, нуждающихся в заботе и обеспечении.

Общий планомерный отход начался 16 марта и был выполнен за короткий срок в несколько промежуточных этапов.

ОКХ старалось не ввязываться в драку и дать войскам время укрепиться на линии Зигфрида до подхода превосходящих сил противника.

Войска Антанты следовали за нашими отступающими частями по пятам и хотели представить этот наш стратегический маневр как свой крупный успех. Однако благодаря предварительной умелой и убедительной обработке общественного мнения через прессу им это не удалось. Да и на самом деле ни о каком успехе Антанты в данном случае не могло быть и речи. Отход продемонстрировал великолепную выучку командиров и солдат и явился блестящим свидетельством вдумчивой и скрупулезной работы германского Генерального штаба.

Наши новые оборонительные рубежи были надежнее и крепче прежних растянутых позиций. Тактические замыслы противника оказались сорванными. Наступать в предусмотренных направлениях он уже не мог. Местность, по которой мы прошли, превратилась в безжизненную пустыню. Прежде чем на ней воевать, требовалось многое восстановить и построить. А потому противник расположил перед нашим новым фронтом лишь незначительные силы. Это позволило нам тоже вывести с передовой несколько дивизий. Цель, к которой мы стремились, реализуя план «Альберих» и отходя к линии Зигфрида, была достигнута. Наш уход с Нуайонского выступа полностью себя оправдал.

Нам пришлось примириться с тем, что за опустошительные разрушения и угон местного населения страны Антанты вновь назвали нас гуннами и пустили в ход против нас все средства пропаганды. Это было их право. Мы действовали в соответствии с правом войны. Все наши меры диктовались военной необходимостью, хотя мы и стремились, насколько возможно, проявлять гуманность. Мы считали себя слишком великими и благородными, чтобы злонамеренными действиями и неоправданной жестокостью причинить кому-либо ненужные страдания. Так поступали мы повсюду. Мы были беспощадны только в тех случаях, когда дело касалось шпионажа, подрывавшего нашу военную мощь и безопасность.

Существенно улучшилась и расстановка сил на новом рубеже. Группа армий кронпринца Рупрехта в составе 4-й, 6-й, 1-й и 2-й армий занимала полосу обороны от Ла-Манша до Ла-Фер; группа армий кронпринца Германского расположилась далее до реки Орн, восточнее Вердена. От Вердена и до швейцарской границы разместились войска группы армий генерал-фельдмаршала Альбрехта герцога Вюртембергского (армейские группы «А», «Б» и «В»), которые существенно укрепили Эльзас-Лотарингский фронт.

Благодаря маневру «Альберих» немецкие войска обрели два лишних месяца для отдыха и обучения. Однако в группе армий кронпринца Рупрехта все еще имелись чрезвычайно утомленные дивизии. Сказывались последствия сражений 1916 г., усиливших естественную психологическую усталость, которая всегда возникает при затяжных оборонительных сражениях, изматывающих тело и душу.

Тем временем военная подготовка шла полным ходом. Недавно сформированные части до тех пор использовались или на относительно спокойных фронтах, или же еще вовсе не нюхали пороха. В Бельгию, например, прибыли дивизии из Румынии. Кроме того, ОКХ заменило некоторые дивизии на Западе более боеспособными частями, переброшенными с Восточного фронта, сознательно ослабив последний.

Интенсивно обустраивались передовые окопы. Высвободившиеся после перехода на линию Зигфрида рабочие руки сосредоточили за линией фронта на наиболее подверженных опасности участках, где требовалось быстрыми темпами усовершенствовать систему оборонительных линий второго эшелона. Заметно улучшилось обеспечение войск всем необходимым. За счет снизившегося расходования боеприпасов удалось создать солидные запасы снарядов и патронов, вполне достаточные, чтобы выдержать не слишком затянувшиеся сражения. Постепенно «программа Гинденбурга» начала приносить свои плоды. Можно было надеяться на дальнейшие поставки боеприпасов.

Тем временем на Востоке произошло событие огромной важности. Поощряемая Антантой революция в марте свергла царя. Власть захватило правительство яркой социалистической окраски. Трудно сказать, зачем Антанте понадобилось прибегать именно к революции; одно не вызывало сомнений: она рассчитывала извлечь определенную пользу для собственных планов ведения войны или, по крайней мере, постараться спасти то, что еще можно было спасти. И Антанта действовала без промедления; царя, начавшего войну по ее наущению, следовало убрать. Когда дело касалось победы любой ценой, все средства годились. Их пустили бы в ход и в том случае, если бы Штюрмер в 1916 г. проявил готовность вступить в переговоры о сепаратном мире.

Революция ярко высветила истинное положение вещей в России. Российское общество и его вооруженные силы насквозь прогнили, иначе революция была бы невозможна. Армия и там была частью народа и тоже с ним едина. Как часто я мечтал о русской революции, которая существенно облегчила бы нам жизнь; и вот она свершилась, совершенно внезапно, и у меня с души свалился тяжелый камень, сразу стало легче дышать. А что она позднее перекинется и к нам, об этом я тогда и подумать не мог.

Насколько в итоге на Востоке разрядится обстановка, предположить в тот момент было невозможно; приходилось считаться и с вероятными атаками. Однако революция означала безусловное ослабление Антанты из-за неизбежного снижения боеспособности русской армии и, следовательно, существенное улучшение нашего чрезвычайно трудного положения. Было хорошо уже то, что на первых порах изменившаяся на Востоке ситуация позволяла сберечь людей, боеприпасы и другое военное имущество. Мы также смогли заменить измотанные боями дивизии на Западе свежими войсками, взятыми с Восточного фронта. Целесообразно было средствами пропаганды распространять в русской военной среде идею заключения мира с Германией.

Заранее учитывать в своих стратегических замыслах в качестве непременной составляющей такие события, как русская революция, не имеет права ни один серьезный полководец. Но когда она стала реальностью, я уже мог полагаться на этот фактор в своем военном планировании.

Итак, повторяю, наше общее положение заметно улучшилось, и я с уверенностью смотрел навстречу предстоящим сражениям на Западе.

Неограниченная подводная война давала хорошие результаты, они превзошли все ожидания и предварительные расчеты адмиралтейства. Чувствительные потери морского торгового тоннажа и большого количества важных военных грузов давали себя знать. Газета «Экономист» 7 сентября 1918 г. назвала весну 1917 г. самым критическим и опасным периодом, который Англия пережила с начала этой войны. Оценку подтвердил и американский адмирал Симс. Государства Антанты были вынуждены задействовать на морских театрах войны все больше живой силы и техники, ранее использовавшихся на суше.

5 апреля 1917 г. США заявили, что находятся с нами в состоянии войны. Этот шаг Америки был обусловлен развалом России, нашими успехами в подводной войне, желанием участвовать в создании средств противолодочной защиты. А дипломатические отношения Америка разорвала с Германией еще 3 февраля.

Присоединение Соединенных Штатов к лагерю наших врагов вовсе не было для меня сюрпризом. Я вполне ожидал, что такое случится и без неограниченной подводной войны, если мы начнем явно одерживать верх.

В мирное время Америка мало интересовалась Германией и теперь воспринимала ее сквозь очки вражеской пропаганды. Американские граждане с немецкими корнями не имели влияния в стране. На определенные размышления наводил уже ответ президента Вильсона на письмо германского кайзера осенью 1914 г., в котором монарх взывал к чувству справедливости американцев в связи с распространявшимися слухами о немецких жестокостях в Бельгии. Экономические интересы все теснее сближали Соединенные Штаты с государствами Тройственного согласия. Англия уступила США свое место финансового мирового центра. Американцы предоставили крупные займы странам Антанты, и их поражение привело бы к значительным денежным потерям.

Позиция Соединенных Штатов в вопросе снабжения боеприпасами не оставляла никаких сомнений относительно одностороннего толкования собственного нейтралитета. Открытое нарушение Англией норм международного права на море стало возможным лишь при попустительстве Америки. На одном из совещаний в министерстве иностранных дел за несколько лет до войны мне говорили, что США в случае вооруженного конфликта в Европе останутся на нейтральных позициях, и мы твердо рассчитывали на неограниченные поставки боеприпасов через Голландию.

И в самом деле, в своих нотах 30 марта и 5 ноября 1915 г. американское правительство выразило протест против произвола англичан на море.

Англия в категорической форме отвергла обе претензии, и правительство Соединенных Штатов смирилось с подобным ответом. По собственному признанию американской администрации, США на протяжении почти двух лет проводили в отношении Германии далеко не нейтральную политику. От попустительства нашим врагам к открытому переходу в их лагерь оставалось сделать лишь маленький шажок. Использовав в качестве предлога нашу неограниченную подводную войну, Америка вмешалась в конфликт в критический для Антанты момент.

В 1917 г. события стали развиваться по иному, чем ожидалось, сценарию. Западный фронт держался, подводная война не принесла победы, а вот Россия окончательно рассыпалась. На Восточном фронте возникла странная ситуация – ни мира, ни войны. Появилась реальная возможность (о которой до осени 1917 г. и не мечталось) добиться в 1918 г. окончательной победы путем организации мощного наступления на суше при условии, что немецкий подводный флот к тому времени причинит торговому флоту противника большие потери, которые помешают быстрой переброске американских воинских подкреплений в континентальную Европу и серьезно нарушат морские перевозки стран Антанты. Как уверял главный морской штаб, осуществить такое было им вполне по силам.

В середине апреля ОКХ ожидало крупные вражеские наступления во Франции, на Итальянском фронте и в Македонии. Мне часто приходилось выезжать из Кройцнаха, куда мы перебрались в конце февраля, на Западный фронт, где я подробно обсуждал с командным составом групп армий, армий и – на наиболее опасных участках – корпусов складывавшуюся обстановку и выслушивал мнения коллег по вопросам стратегии и тактики.

Группы армий кронпринцев Рупрехта и Германского получили пополнение свежими дивизиями, артиллерией и боеприпасами, а также были снабжены всем необходимым для успешной обороны. Я старался в меру своих сил удовлетворять справедливые требования.

В начале апреля я уже не сомневался в скором наступлении англичан у Арраса. Я попросил командующего группой армий подтянуть к полю предстоящего сражения находившуюся в резерве 6-ю армию. Последние октябрьские и декабрьские бои у Вердена подтвердили старую истину: резервы следовало держать поближе к месту боев. В плане «активной обороны» было поэтому предусмотрено сосредоточение во втором эшелоне ряда полнокровных дивизий, которым предстояло атаковать и отбросить на исходные позиции вражеские войска, прорвавшиеся через передние оборонительные рубежи.

Дивизии второго и третьего эшелонов 6-й германской армии хотя и продвинулись вперед, но все же 8 апреля были еще слишком удалены от передовых траншей. 9 апреля после короткой, но мощной артиллерийской подготовки противник нанес сильный танковый удар по обе стороны реки Скарп. Наша оборона оказалась прорванной в нескольких местах, защищавшие ее дивизии понесли чувствительные потери. Уже в первой половине дня врагу удалось добраться до наших артиллерийских позиций и занять высоты, господствовавшие над местностью в направлении Востока. Контратаковать противника было нечем: резервные дивизии еще не подошли. Мы сумели перебросить на автомашинах к месту прорыва лишь отдельные части. Сложилась угрожающая ситуация, чрезвычайно опасная для всего фронта, продолжи противник свое наступление. Однако англичане довольствовались достигнутым и в этот день дальше уже не пошли.

9 апреля я встретил в Кройцнахе свой день рождения в подавленном настроении: похоже, не оправдалась уверенность, с которой я ожидал этого наступления. Неужели наши усилия и заботы последних месяцев оказались напрасными? Неужели содержавшиеся в наставлении «Оборонительное сражение» правила были неверными? И если да, то как же быть теперь?

Я пригласил к себе офицеров из частей, принявших на себя основные удары, переговорил по телефону с непосредственными участниками боев и пришел к выводу: директивы ОКХ были правильными. Но их соответствующее применение целиком и полностью зависело от мастерства командиров на местах.

10 апреля и в последующие дни положение оставалось по-прежнему критическим. Не так-то просто залатать брешь в обороне шириной 12–15 и глубиной 6 и более километров. Учитывая потери в живой силе, артиллерийских установках и расход боеприпасов, неизбежные при прорыве подобного масштаба, для этого требуется немало усилий и средств.

10 апреля англичане ввели в прорыв дополнительные войска и попытались продвинуться в южном направлении, но ихоказалось все-таки недостаточно. Большие бои происходили 23 и 28 апреля и 3 мая. В перерывах не утихали ожесточенные схватки местного значения. Мы успешно контратаковали на отдельных участках фронта, но кое-где должны были уступить противнику небольшие клочки территории.

В сражениях у Арраса было уже израсходовано значительное количество резервных войск и военного имущества всех видов, когда 16 апреля французы перешли в наступление в районе реки Эны и в Шампани.

По замыслу французского генерала Нивеля, уже в первые дни наступления следовало прорвать германский фронт между Вайли и Реймсом и затем, развивая успех, ударом восточнее Реймса в направлении реки Сюипп расширить брешь и расшатать немецкую оборону на 70-километровом участке фронта!

Нажим от Арраса на Дуэ и прорыв от Реймса через Ретель в направлении Мезьера имел целью глубокий охват линии Зигфрида, строительство которой обнаружили летчики противника, совершавшие многочисленные полеты над ней. Антанта намеревалась до основания потрясти весь наш фронт вплоть до морского побережья. Главную задачу выполняли при этом французские войска, действовавшие против группы армий кронпринца Германского.

Эта группа армий, а также 7-я и 3-я немецкие армии со всей тщательностью подготовились к обороне. Однако, не замечая характерных приготовлений к атаке, они не хотели верить в возможность наступления. Лишь постепенно войска настроились на предстоящую жестокую схватку.

После многодневной артиллерийской подготовки французы ранним утром 16 апреля нанесли концентрированный удар между Реймсом и Вайли и на склонах гребня Шмен-де-Дам прорвали в нескольких местах наши позиции, вынудив нас с большими потерями отступить до самых высот. В конце концов немецкие части прочно закрепились на крутых склонах хребта, ниспадающих к северу в глубокую долину реки Эллет. Между Винтербергом и Эной противник продвинулся в сопровождении танков до Живекорта, где и был остановлен подоспевшей резервной дивизией. К востоку от Эны немецкие части прочно удерживали свои оборонительные рубежи. 17 и 18 апреля враг возобновил атаки, но добиться успеха не смог.

Тем временем развернулось наступление в Шампани в направлении Моронвиллера, и французам удалось занять господствующие высоты. Но когда они попытались спуститься по северному склону, то были встречены мощным артиллерийским огнем и остановились. Предпринятая нами попытка вернуть утраченные позиции на высотах оказалась неудачной. Это была весьма чувствительная потеря: с этих высот отлично просматривалась вся местность к северу на большую глубину. Поделать было ничего нельзя, пришлось пока с потерей смириться.

Критический момент апрельского сражения был преодолен. Французская пехота, наступавшая сомкнутыми рядами, понесла чрезвычайно тяжелые потери. В мае генерал Нивель вновь попытался достичь успеха как на Эне, так и в Шампани. К тому времени мы улучшили и еще больше укрепили наши траншеи и вновь отбили все атаки со значительными для противника потерями в живой силе.

Французское наступление провалилось, захлебнувшись в собственной крови. И хотя во Франции его отпраздновали как победу, в стране царило уныние. В июле военный министр публично признал неудачу с наступлением, стоившим Франции огромного числа убитых и раненых.

Таким образом, благодаря стойкости и самоотверженности солдат и офицеров группы армий кронпринца Германского ожидавшаяся французами победа обернулась для них сокрушительным поражением. С напряжением всех сил мы добились грандиозного успеха и доказали свое превосходство над врагом в боевой выучке.

После серьезных неудач в апреле и мае и резкого ослабления России Англия и Франция оказались перед лицом совершенно новой ситуации. И они решили осуществить еще одно широкомасштабное наступление, чтобы уже в 1917 г. победоносно закончить войну или, по крайней мере, создать надежные предпосылки для ее благополучного завершения в 1918 г. Основной удар намечалось нанести под Ипром с целью уничтожения баз германских подводных лодок на побережье Фландрии и обеспечения тем самым безопасности транспортировки свежих воинских частей из Соединенных Штатов во Францию в 1918 г.

Во второй половине мая французские войска заметно снизили свою активность. В некоторых частях произошли солдатские бунты, в народе росло недовольство войной. И все-таки мне приходилось считаться с возможностью возобновления боевых действий. В районе Арраса продолжали сражаться англичане, правда, не с тем размахом, как в свое время на Сомме, но все же достаточно упорно.

В начале июня противник проявил лихорадочную деятельность южнее Ипра, напротив вклинившегося в неприятельские линии германского выступа у возвышенности Витсхае. С тактической точки зрения позиция немецких частей на данном выступе была весьма неблагоприятной. Высказывались мнения: выступ оставить и выпрямить фронт. Однако армейское командование полагало, что в состоянии его удержать. И смогло бы, если бы англичане предварительно не произвели многочисленные подкопы под немецкие оборонительные укрепления и не взорвали их мощными фугасами, расчистив путь своей многочисленной пехоте и артиллерии. 7 июня противник прорвал наши позиции и германским частям пришлось отойти. Мощный артиллерийский заградительный огонь не позволил ввести в бой резервы и восстановить положение. Дорого нам обошлось 7 июня. Прошло много дней, прежде чем фронт здесь опять стабилизировался. Англичане прекратили наступление. По всей видимости, они только хотели улучшить свои исходные позиции для последующей великой битвы за Фландрию.

А пока англичане возобновили бои на прежнем поле сражения в районе Арраса. Атаковали они и у Ланса. То были схватки, направленные на истощение наших сил и, кроме того, имевшие целью отвлечь наше внимание от Ипра.

Несмотря на ожесточенный характер боев в первой половине июня за выступ у Витсхае и в других местах английского фронта, обстановка на Западе с мая по июль месяц позволила нам, хотя бы частично, пополнить передовые части и накопить достаточно резервов. Словом, наши войска на Западе находились в полной боевой готовности, тогда как на Востоке наметились крутые перемены.

Что мы и предвидели: революция серьезно подорвала боеспособность русской армии. Мысль о мире, как видно, обрела в России популярность. Между тем население и войска воспринимали свое новое правительство весьма неоднозначно. В отдельных местах русские солдаты вели себя по отношению к нам довольно дружелюбно, мы охотно отвечали тем же. На других участках Восточного фронта противник проявлял определенную готовность к действию, но мы старались и здесь избегать столкновений.

Общая военная обстановка в апреле, мае и июне не позволяла осуществлять крупные операции на Востоке; кроме того, высшее руководство Германии опасалось, что наше наступление может остановить процесс разложения России. Идя навстречу пожеланиям рейхсканцлера, ОКХ временно запретило всякую активность на Восточном фронте.

В связи с принятыми Керенским в мае жесткими мерами появилась опасность, что русская армия вновь окрепнет. Англия, Франция и Соединенные Штаты не жалели сил ради достижеения этой цели. На совещаниях в главной ставке Верховного командования неоднократно говорилось о том, что, быть может, лучше не пассивно созерцать происходящее, а организовать на Востоке имеющимися там в наличии дивизиями – перебросив с Запада еще несколько крупных соединений – решительное наступление и разгромить ослабленные русские войска. Я выступил против подобных предложений, хотя положение на Западе существенно улучшилось. Не хотел мешать даже призрачной возможности заключения сепаратного мира, хотя и с военной точки зрения подобные предложения представлялись вполне разумными: ведь всякая революция влияет разлагающе на боеспособность войск. Однако в справедливости собственных суждений меня заставило усомниться успешное наступление русских в Галиции, начатое 1 июля. Оно и положило конец неприятному выжиданию на Востоке. Теперь уже ничто не сдерживало свободу действий ОКХ.

Русское наступление было спланировано с размахом. Осуществлять его намечалось с Рижского плацдарма, у города Двинска, у озера Нарочь, в районе Сморгони и по всей Восточной Галиции, от Тернополя до Карпат. Основной удар наносился на юге.

Германскому главному командованию на Востоке об этих намерениях стало известно еще в конце июня: о них сообщали многочисленные перебежчики. Были приняты все необходимые оборонительные меры. Для предполагаемого контрудара требовались дополнительные силы. С этой целью перебросили с Запада шесть дивизий, выкроить больше не представлялось возможным.

Наиболее подходящим местом для нанесения контрудара считался участок Зборов – долина реки Сирет в Восточной Галиции. Отсюда можно было охватить развернутые фронтом на юг русские войска. ОКХ дало свое согласие на реализацию этого плана.

1 июля, после мощной артиллерийской подготовки, русские густыми волнами поднялись в атаку. На участках фронта, занятых австрийскими войсками, противник, прорвав оборону, имел успех. Русские продвинулись в район южнее Днестра и заняли Калуш. В полосе действий немецких воинских частей противник в ходе ожесточенных боев был остановлен. Складывалась довольно опасная ситуация, необходимо было срочно укрепить австрийские позиции. И нужно отдать должное командованию на Востоке, что оно, несмотря на все трудности, сумело осуществить встречный удар севернее Зборова и нашло в себе силы продолжить операцию в соответствии с планом. Правда, из-за плохих погодных условий контрудар пришлось отложить до 19 июля. В этот самый день в германском рейхстаге обсуждалась резолюция о мире. В результате наступления германских дивизий в позиции русских образовалась брешь шириной 20 километров и глубиной 15 километров. Эту блестящую победу германского оружия депутаты рейхстага назвали вдохновляющим событием.

В последующие дни мы продолжали продвигаться вперед, русский фронт стал распадаться, и тактическое наступление превратилось в стратегическую операцию широкого масштаба, распространяясь далее на юг вплоть до Буковины. Русские войска в беспорядке отступали, их поразила бацилла революции. 2 и 3 августа мы с боями заняли Збруч, Черновцы и Кимполунг. На этом закончилась операция, начавшаяся 19 июля. Бои в Румынии носили сугубо местный характер.

Как и осенью 1916 г., в последнем наступлении немецкие войска показали себя с лучшей стороны, с радостью освободившись от тягот и пут нудной окопной войны. Австрийские войска, невзирая на солидную помощь с нашей стороны, продемонстрировали наглядно, что с пугающей быстротой теряют боевой дух.

Широкая наступательная операция Антанты, в начале лета 1917 г. призванная раз и навсегда покончить с Германией, постепенно затихла. Русская революция помешала скоординированным действиям на Западе и Востоке. Россия не смогла участвовать в совместном англо-франко-итальянском наступлении, а когда русские двинулись вперед, ее западные союзники к тому времени уже выдохлись. Хотя и не без труда и потерь, мы на Западе выстояли, а на Востоке даже преуспели. Военное поражение России сделалось очевидным всему миру.

Минули шесть месяцев подводной войны. Ее количественные результаты впечатляли, но она не достигла главной цели. У меня, правда, еще теплилась надежда, что предсказания главного морского штаба в ближайшее время все-таки реализуются. Но начал мучить вопрос: сможем ли мы построить столько подводных лодок, сколько их требуется? Во всяком случае, в условиях напряженной обстановки на фронте ОКХ не могло высвободить из сухопутных войск большое число специалистов для ВМС или им в угоду перекроить «программу Гинденбурга».

Пользуясь благоприятными обстоятельствами, созданными русской революцией, мы сумели упорным трудом и решительными мерами несколько разрядить напряженную военную ситуацию. При отсутствии единой воли как в Германии, так и в Австро-Венгрии переворот в России, хозяйственные неурядицы и возросшее влияние вражеской пропаганды усиливали факторы, снижавшие боеспособность обоих союзнических государств и сводившие на нет военные успехи. С этого момента надежда Антанты на внутренний развал в стане противника постоянно получала новую пищу. Все это очень затрудняло достижение мира путем переговоров и отдаляло время окончания вооруженного конфликта.

Рейхсканцлер фон Бетман и граф Чернин находились под сильным впечатлением от русской революции. Оба опасались, что нечто подобное может произойти и в их странах, и, принимая важные решения, постоянно думали об этом. Им следовало крепить силу духа народа, как мы укрепляли боеспособность войск в ходе ожесточенных схваток с врагом. Но их политика сводилась к неизменным уступкам внутреннему давлению; они перестали руководить народом. Оба государственных деятеля не заметили, какой непоправимый вред они нанесли своим поведением объединительным усилиям двух стран, а значит, и всей военной кампании. Оказавшись волею судьбы в чрезвычайно ответственный момент во главе своих народов, оба они не проявили волевых качеств, соответствовавших серьезности обстоятельств. Нужно было вести тяжелые бои и на внутреннем фронте. Графу Чернину приходилось труднее, имея дело со смешением многих наций. Господину фон Бетману было легче, необходимо было лишь поступать так, как того требовали характер войны и наше положение, учитывая стремление врагов уничтожить Германию. Ему следовало не заигрывать с практически недостижимой идеей примирения путем переговоров, а сплачивать народ, указать ему цели и задачи и дать войскам все, что мы просили. Нужно было вновь и вновь доходчиво разъяснять немцам, за что они сражаются, и раскрывать суть истинных намерений противника. И подавляющее большинство немцев опять, как и в 1914 г., пошло бы за ним. Но не желающих слушать дельные советы хватало во все времена.

В первых числах апреля 1917 г. германского кайзера посетил в Хомбурге император Карл в сопровождении графа Чернина и генерала фон Арца. Туда же вызвали рейхсканцлера, генерал-фельдмаршала фон Гинденбурга и меня.

Пока их величества и главы правительств совещались, мы, т. е. генерал фон Арц, генерал-фельдмаршал фон Гинденбург и я, обсуждали сложившуюся военную обстановку и пришли в итоге к выводу: положение серьезное, но вовсе не безнадежное.

Генерал фон Арц поддержал это мнение и в отношении оборонительных рубежей, удерживаемых австрийскими войсками, но добавил, что из-за нехватки стратегического сырья и значительной убыли в живой силе армия двуединой монархии сможет воевать только до зимы. Вместе с тем никто из нас не сомневался в необходимости пока продолжать войну со всей энергией. Как сложится обстановка к зиме, предсказать было невозможно.

В полдень в 12.00 состоялись переговоры с участием рейхсканцлера, графа Чернина, генерал-фельдмаршала фон Гинденбурга, генерала фон Арца и меня. Перед началом рейхсканцлер спросил меня, не считаю ли я, что настало время выступить с предложением о мире. Ответить я мог только так: Антанта уже приготовилась к решающей битве, а потому, на мой взгляд, сейчас для подобных инициатив с военной точки зрения момент неподходящий. Больше этот вопрос не затрагивался. Граф Чернин предложил для скорейшего достижения мира передать французам Эльзас-Лотарингию. Австро-Венгрия, мол, со своей стороны, согласится на присоединение Галиции к Польше и на объединение последней с Германией. На этом наш разговор прервался: рейхсканцлера и графа Чернина вызвали к обоим монархам.

За завтраком в частной беседе граф Чернин поделился со мной своими соображениями. У меня не было причин таиться, и я прямо высказал графу, что я думаю по поводу его предложений. Его польский проект показался мне весьма сомнительным: как отнесется к нему Польша? Как это отразится на наших восточных землях? Весь этот план удивил меня тем более, что польская политика Австро-Венгрии в Варшаве нисколько не учитывала интересы Германии. В этом проекте все было неопределенно, кроме передачи Эльзас-Лотарингии французам, о чем, по моему мнению, пока мы не побеждены, не могло быть и речи. Всякий народ, потерявший чувство самоуважения и собственного достоинства, непременно гибнет. Эльзас-Лотарингия – немецкая земля, и для нас дело чести защищать свои владения до последней капли крови; с этим были согласны все политические партии, за исключением независимых социал-демократов. Если бы какое-либо правительство и ОКХ проигнорировали это непреложное правило, то были бы сметены возмущенными народными массами. Уступка Эльзас-Лотарингии была бы недвусмысленным свидетельством нашей слабости, которое противоречило бы фактам. Антанта, безусловно, оценила бы подобные проекты как откровенное признание нашего военного поражения и непременно увеличила бы свои требования к ним.

Об отторжении Галиции от Австро-Венгрии граф Чернин разговора не возобновлял. Однако вскоре он с большим рвением и довольно ловко выступил в защиту австрийско-польского плана решения проблемы, разоблачив истинные намерения Австро-Венгрии. Мы с генерал-фельдмаршалом не без основания опасались, что это решение подорвет союзнические отношения, создаст прямую угрозу немецким восточным землям и насущным интересам Германии. Польша станет претендовать на исконно германскую территорию, а прусские поляки – ей подыгрывать, венское правительство волей-неволей превратится в ходатая этих желаний, что в конце концов приведет к конфликту между Германией и Австро-Венгрией.

Тема скорейшего мира часто обсуждалась в Австро-Венгрии. Теперь нам известно, что император Карл обращался к странам Антанты с предложением сепаратного мира. В русле этой идеи он в середине апреля в письме его величеству кайзеру рассуждал о заключении мира с большими, если потребуется, уступками со стороны Четверного союза. Это письмо и другие похожие послания кайзер передал рейхсканцлеру для ответа. Нам с генерал-фельдмаршалом, а также начальнику главного морского штаба, как военным специалистам, поручалось дать экспертную оценку содержавшихся в посланиях предложений. На этот раз наши мнения полностью совпали с точкой зрения рейхсканцлера.

Как указал в своем ответе рейхсканцлер, учитывая большие надежды, которые связывают страны Антанты с предстоящим наступлением, добиться у них согласия на заключение мира можно только путем капитуляции. Такой мир немецкий народ, дескать, не поймет и не примет. Тем более что ситуация в России нам благоприятствует. Сильные антивоенные настроения в этой стране, возможно, позволят начать мирные переговоры, которые проложат дорогу к всеобщему миру. Такова была официальная реакция германского правительства на письмо императора Карла.

А граф Чернин и в последующем не упускал случая затронуть проблему мира. По-прежнему выступая за германские уступки Франции, он тем не менее так и не смог представить доказательства наличия у государств Тройственного согласия готовности пойти на мировую или обрисовать хотя бы в общих чертах приемлемый путь к прекращению враждебных действий. Разумеется, он бы наверняка это сделал, если бы такой путь в самом деле существовал и граф его обнаружил.

В своей речи, произнесенной 11 декабря 1918 г., граф Чернин много говорил о вопросах войны и мира, скорее желая убедить слушателей в том, что он еще раньше предвидел надвигавшуюся беду. Удобная позиция. Пессимисты часто сходят за мудрецов: когда действительно случается какое-то несчастье, на них взирают как на провидцев. Толпа превозносит их – и себя – до небес: ведь они все заранее предвидели. А если ничего ужасного не происходит, пессимисты и толпа еще больше радуются. И тем и другим всегда хорошо. Людям действия приходится хуже: их признают лишь в том случае, если им сопутствует успех. Тогда и они в почете. Но когда вместо успеха приходит беда, толпа без всякой жалости забрасывает людей действия камнями. Пессимисты и толпа никогда не спрашивают себя, что они сами сделали для предотвращения несчастья. Ожидать это от нерассуждающей массы бесполезно. Меня, однако, очень удивило, что и граф Чернин избрал для своего оправдания столь неблаговидный прием. Лучше бы ему честно признаться самому себе и всему миру, что лично он предпринял в ситуации, в которой оказался, чтобы предотвратить поражение в войне и уберечь собственную страну и своих союзников от обрушившихся на них несчастья и позора.

К сожалению, граф Чернин не удосужился информировать нас раньше о фактах, которые стали известны мне только из его речи. Он, в частности, заявил: «В разное время у нас были контакты с представителями Антанты, однако, к сожалению, дело не доходило до выработки конкретных условий. Нам никогда не говорили, что Германия сможет сохранить свои довоенные владения… Наоборот, постоянно повторяя о своем желании уничтожить Германию, Антанта буквально вынудила нас вести оборонительную войну на стороне Германии и существенно ограничила наше политическое влияние в Берлине».

Эти слова, сказанные раньше, заставили бы замолчать наших поборников примирения и вновь окрылили бы немцев на подвиги ради спасения отчизны.

Но граф Чернин промолчал, взвалив на себя огромную ответственность. Или, быть может, он все-таки сообщил рейхсканцлеру, и тот не счел нужным известить население о намерениях врага? Немецкий народ имеет право знать правду.

Однако не только в Берлине, как полагал граф Чернин, но и в Вене не было ни одного государственного деятеля соответствующего грандиозным задачам этой войны и способного совместно с военным руководством добиться победы над врагом.

Люди, занимавшие высокие должности в правительстве, не верили в победу, не знали, как достичь мира, и тем не менее упорно оставались на своих постах.

Я весьма болезненно воспринял события весны и лета 1917 г. в Германии, отразившиеся на вопросах ведения войны и мира. Оглядываясь назад, можно утверждать: наше падение, несомненно, началось с момента революции в России. С одной стороны, правительство опасалось повторения похожего развития событий у нас, а с другой – его мучило сознание неспособности укрепить в широких массах слабеющую по многим причинам волю к победе. Как полагали многие, со свержением самодержавия в России реализована главная цель войны.

7 апреля появился указ его величества, касавшийся избирательного права в Пруссии. Я узнал о нем из газетных публикаций. Ни кайзер, ни рейхсканцлер фон Бетман никогда не обсуждали со мной вопросы внутренней политики. Я и не стремился к подобным разговорам: внутренние проблемы мало меня трогали.

Связь между изданием указа об избирательных правах и русской революцией была очевидной, и это наводило на тревожные мысли. Если действительно возникла необходимость изменить избирательное право – что, несомненно, назрело, – то следовало это сделать еще до войны или, по крайней мере, в августе 1914 г., когда правительство еще было сильным и свободным от влияния внешних факторов. Теперь же руководство, принимая что-то, должно было бы всякий раз задаваться вопросом: а как это отразится на настроении населения в государствах наших противников? Во время войны и внутренние дела необходимо решать с учетом возможной реакции неприятеля. Указы от 7 апреля и 11 июля показали врагу наши слабые места и явились свидетельством страха перед революцией. Где дымит, там – с точки зрения противника – если не горит, то наверняка тлеет. Значит, при определенных обстоятельствах может и пламя вспыхнуть, и переворот произойдет! Следовательно, нужно держаться во что бы то ни стало и вести подрывную работу до тех пор, пока в Германии не вспыхнет мятеж и не создадутся благоприятные предпосылки для ее уничтожения.

Апрельский указ восприняли внутри страны так же, как и за ее пределами. Почувствовав слабость правительства, враждебные элементы приободрились и сделались более настойчивыми в своих требованиях. Забастовки второй половины апреля были их ответом на уступку правительства; забастовки обнаружили абсолютно безразличное отношение к судьбе солдат, сражавшихся на фронтах. Надежды правительства на успокоительное воздействие указа не оправдались. Время для этого было уже упущено, да и само правительство оказалось слишком слабым, чтобы предложить что-то поновее и посущественнее.

С тревогой думал я о предвыборной борьбе в период военных действий. Она неизбежно должна была отрицательно повлиять на нашу боеспособность. Кроме того, проведение выборов в тот момент означало, по моему мнению, несправедливое пренебрежение интересами фронтовых солдат, которые, по существовавшим правилам, не могли голосовать. Как сторонники, так и противники избирательного права вовсю использовали мое имя в своих партийных спорах, хотя я по данному вопросу никогда не высказывался, о чем я неоднократно говорил и нашим министрам; лично мне виделось решение проблемы избирательного права на чисто деловой основе, которую и Бисмарк считал самой подходящей.

Другие события, и особенно заседание рейхстага 27 февраля, т. е. еще до русской революции, наглядно продемонстрировали всему свету нашу неуклонно слабеющую волю к сопротивлению. Все глубже проникала в сознание немецкого народа мысль о примирении воюющих сторон. При этом полностью игнорировалось неприкрытое стремление противника уничтожить Германию. Особенно рьяно эту идею пропагандировали граждане, не без основания опасавшиеся, что наша победа поставит под угрозу их далеко идущие планы на политическом поприще. А в это время правительство безучастно взирало на то, как контроль над государственными делами все больше переходил – нет, не к немецкому народу, а что значительно хуже – к кучке беспринципных людей, и в прошлом и в настоящем вечно критикующих, но ничего не созидающих.

С растущей тревогой ОКХ наблюдало за сменой приоритетов у руководства страной, а именно – в Берлине, что волей-неволей должно было отрицательно повлиять на общее настроение немцев в тылу и на фронте. А это представлялось тем более нежелательным ввиду непоколебимой решимости вражеских государств довести войну до победного конца. Генерал-фельдмаршал фон Гинденбург неоднократно высказывал его величеству свою озабоченность недостаточной поддержкой усилий ОКХ рейхсканцлером. Еще чаще мы оба обращались к кайзеру с просьбой помочь укрепить боевой дух нации.

В своем послании рейхсканцлеру от 19 июля 1917 г. генерал-фельдмаршал вновь указал на то, что свои надежды на окончательную победу наши противники связывают с развалом Германии изнутри.

«Укрепление нашей внутренней мощи, – писал он, – скорее всего, убедит наших противников в бесполезности продолжения войны вплоть до самоуничтожения. И напротив, громкие жалобы по поводу несбывшихся надежд, на переутомление, откровенная демонстрация страстного желания мира, неосторожно высказанное мнение о невозможности пережить еще одну зимнюю кампанию только приведут к затягиванию вооруженного конфликта».

Текст ответного письма рейхсканцлера свидетельствовал о его подавленности. Он мыслил иначе, чем мы, и не видел выхода из сложившейся ситуации.

Степень упадка боевого духа особенно наглядно проявилась во время заседания главного комитета рейхстага 6 июля. После совершенно неожиданной для нас речи депутата Эрцбергера, в которой он заявил о полной бесперспективности неограниченной подводной войны и отрицал саму возможность нашей победы в этой войне, настроение в рейхстаге упало до абсолютного нуля. Стало предельно ясно, куда нас занесло и где мы находимся. Нужно было не безучастно взирать на происходящее, а что-то срочно предпринять для укрепления боевого духа и сплочения нации, иначе нас ожидало немедленное поражение.

Военный министр целиком разделял нашу точку зрения о вредном влиянии берлинских событий на наше положение на фронте и считал необходимым, чтобы генерал-фельдмаршал фон Гинденбург переговорил по всем волновавшим нас вопросам с кайзером. Уже 6 июля мы с генерал-фельдмаршалом поспешили в Берлин. Его величество, однако, считал события в столице исключительно внутренним делом, не затрагивающим вооруженные силы. Поэтому наше пребывание в Берлине прошло безрезультатно. Вечером того же дня мы вернулись в Кройцнах.

Тем временем ситуация в Берлине обострялась. 8 июля рейхсканцлер одобрил проект резолюции о мире, представленный партийным большинством в рейхстаге, и одновременно пообещал депутатам провести выборы в прусский парламент в соответствии с положениями закона о выборах в рейхстаг. И то и другое, безусловно, еще больше укрепило решимость противника учинить Германии разгром. В полдень 10 июля рейхсканцлер был вынужден подать прошение об отставке, которое 11 июля было отклонено.

После всего случившегося я уже не считал рейхсканцлера человеком, способным выполнять задачи, которые эта война ставила перед правительством, т. е. воодушевить немецкий народ и повести его к победе. И чем глубже я вникал на новом посту в обстановку на фронте и в тылу, тем лучше я понимал: чтобы победить на поле сражения, требовалось тесное сотрудничество главы кабинета с ОКХ. Такое сотрудничество у нас не сложилось. Почти ничего не осталось от национального мышления и национальных чувств. У политического руководства не было ни организационных способностей, ни идеи, которая могла бы вдохновить немецкий народ, помочь ему раскрыть свой творческий потенциал. Но главное – не было веры в силу германского оружия и в наше непреклонное желание победить. И войска не получали той моральной поддержки, в которой нуждались, чтобы одолеть врага на поле битвы. Я уже не надеялся на какие-то перемены к лучшему при тогдашнем рейхсканцлере. Надежды на плодотворное сотрудничество с главой правительства во имя победы, которые я лелеял при вступлении в ОКХ, окончательно рухнули. Поэтому я подал прошение об отставке.

Генерал-фельдмаршал фон Гинденбург солидаризировался со мной и тоже подал аналогичное прошение. Документы были посланы в Берлин вечером 12 июля. В тот же вечер, однако, поступила телеграмма от военного министра, который, с учетом положения на фронтах, считал целесообразным для генерал-фельдмаршала еще раз прибыть с докладом в Берлин. Мол, кайзер также желает с нами переговорить. Между тем 12 июля в первой половине дня кронпринц встретился с руководителями партийных фракций в рейхстаге; большинство из них или высказались за немедленную отставку действующего рейхсканцлера, или же заявили, что не будут настаивать на сохранении им своего поста. Никто не выступил в его защиту.

Откликаясь на предложение кронпринца, кайзер, наконец, решился принять повторное прошение рейхсканцлера фон Бетмана об отставке.

Когда мы ранним утром 13 июля прибыли в Берлин, кайзер уже определился. Я очень надеялся, что эту должность займет человек, способный объединить все силы немецкой нации для совместных действий ради конечной цели.

Уже во время нашего с генерал-фельдмаршалом приезда в Берлин 7 июля мы были готовы принять в здании Генерального штаба депутатов рейхстага и в непринужденной беседе рассказать им о положении на фронтах. Мне хотелось их успокоить. Такая встреча состоялась, но только 13 июля после полудня. Весь мир находился под впечатлением подготовленного рейхстагом при активном участии графа Чернина проекта резолюции о мире. И в Берлине возникло совершенно ошибочное представление, будто мы прибыли на обсуждение этой резолюции. Об этом говорили неоднократно и сами депутаты.

Выступая перед парламентариями, мы охарактеризовали наше положение на суше как серьезное, но стабильное. Требовалось просто выстоять, так как наши противники вовсе не хотят прекращения войны. Снабжение боеприпасами существенно улучшилось, сырья вполне достаточно. О мирной резолюции мы отозвались довольно сдержанно: она, мол, не соответствует нашим замыслам, поскольку подрывает боевой дух войск и волю немецкого народа к победе, а наши противники и союзники увидят в ней признание слабости, т. е. она произведет нежелательное для нас впечатление. А я добавил, что мы непременно победим, если народ сплотится ради поддержки своих вооруженных сил.

Беседа протекала в свободной манере. Государственный министр доктор Хельфферих попросил депутатов пока ничего не предпринимать в связи с резолюцией о мире. Но уже на следующее утро ее полный текст появился на страницах газеты «Форвертс», и большинство в рейхстаге оказалось связанным по рукам и ногам. Всякое дальнейшее обсуждение данной темы я посчитал бесперспективным и потому мало продуктивным.

Рейхсканцлером стал доктор Михаэлис. Начальник гражданского кабинета кайзера, господин Валентини ранее назвал генерал-фельдмаршалу фон Гинденбургу некоторых кандидатов на эту должность, из которых его величеству предстояло выбирать. Генерал-фельдмаршал сказал, что будет приветствовать любого, кого назначит монарх. Меня очень удивило, что у соответствующих инстанций уже не был наготове преемник рейхсканцлера и что Германия в столь важном для ее судеб вопросе сидит буквально на голодном пайке. Все дело в том, что своеобразие нашего внутреннего развития не позволяло раскрыться подлинным личностям. Мы были бедны настоящими мужами. Наша политическая система оказалась не в состоянии родить новых талантливых людей. Из-за собственного бесплодия она сама вынесла себе смертный приговор.

По просьбе нового рейхсканцлера мы приняли участие в последующих обсуждениях парламентской резолюции о мире, проходивших в министерстве внутренних дел. И хотя я был против нашего участия, новый рейхсканцлер настоял на своем. Нам хотелось, в силу наших возможностей, поддержать его, принявшего тяжелое наследство, а потому мы решили удовлетворить его желание.

Чрезвычайно примечательным на этих встречах показался нам тот факт, что необходимость принятия резолюции о мире представители парламентского большинства обосновывали именно преобладающим в стране настроением. Мол, побудить массы и дальше терпеливо сносить тяготы войны можно только, если они воочию увидят, что долгожданный мир скоро не наступит. Это была довольно мрачная картина душевного состояния немецкой нации, хуже, чем я думал. Присутствовавшие на совещании выражали также надежду на внутренние неурядицы в стане врага. Новых идей или предложений никто не высказал. Меня не покидало ощущение, что мое присутствие при обсуждении злополучной резолюции о мире не было уж столь необходимым и что мне бы лучше вовсе не приходить.

С трибуны германского рейхстага пресловутая резолюция пошла гулять по свету. На наших противников она, как можно было заранее предугадать, не произвела никакого впечатления. Враги увидели в ней лишь признание нашей слабости. А Болгария с Турцией начали серьезно сомневаться в возможности нашей победы. Да и внутри страны она не оказала влияния, на которое рассчитывали ее авторы. Вместо того чтобы из негативной реакции противника сделать нужные выводы и укрепить свою волю к победе, народ все судорожнее цеплялся за несчастную идею мира через взаимные договоренности, для которых двери якобы всегда открыты. Именно в этом состояло губительное воздействие резолюции о мире, недаром ОКХ считало ее принятие шагом в неверном направлении прежде всего с военной точки зрения. Тем не менее генерал-фельдмаршал и я предоставили рейхсканцлеру право открыто объявить о нашем согласии с его оценкой резолюции. В интересах успешного продолжения войны рейхсканцлер стремился избежать конфликта с парламентским большинством. Таким образом, мы сознательно разделили ответственность за последствия, вытекающие из этой резолюции, предпочитая ее, как меньшее зло, смуте в стране. Вот до каких пределов дошла ситуация в Германии!

Резкое ухудшение общего настроения у населения бросалось мне в глаза в Берлине буквально повсюду. Нельзя было дольше безучастно наблюдать, как процесс душевного спада неуклонно распространяется в народе, угрожая нашей обороноспособности. У нас были все шансы выиграть войну. Однако душевное состояние нации ставило все под вопрос. Просматривалась и подрывная деятельность непосредственно в войсках. По собственному признанию вождей Независимой социал-демократической партии, они давно подготавливали переворот.

В подобной обстановке ОКХ не могло сидеть сложа руки и пассивно смотреть на происходящее. Возникла настоятельная необходимость в просветительстве, о котором я уже раньше думал. В итоге в войсках ввели обязательные занятия по патриотическому воспитанию. Чем сильнее давили на психику солдат тяготы затяжной войны, тем чаще следовало напоминать им о чувстве долга и крепить их волю к победе. Эту задачу и предстояло выполнить патриотическому воспитанию. Совершенно сознательно я ввел эти занятия и в Германии. Мне больно было видеть, как стремительно ухудшается здесь ситуация. На занятиях требовалось внятно разъяснять людям причины возникновения этой войны, последствия поражения для отчизны, и в первую очередь для самих рабочих, и почему так необходимо продолжать сражаться до тех пор, пока у наших врагов не пропадет всякое желание нас уничтожить и пока не будет прочно обеспечено безопасное будущее немецкой нации. «Народ и армия, сильные и единые, должны сомкнутыми рядами следовать за руководителями государства вплоть до заключения мира». Организацией просветительской работы занимались заместители начальников корпусных штабов и военное бюро печати. Другие государственные ведомства и учреждения не оказали моей инициативе ни малейшей поддержки. Правительство в полном составе игнорировало занятия. В рейхстаге их воспринимали под узко партийным углом зрения. А народ тем временем пребывал в полном неведении относительно грозящей ему опасности. Создавалось впечатление, что не разрешалось затрагивать темы, способные разжечь национальные страсти. Одним словом, мы дошли до того, что уже смотрели на воспитание национальных чувств как на заслуживающие всяческого порицания преступления.

Для налаживания занятий по патриотическому воспитанию в войсках пришлось решать совершенно непривычные задачи. Нужно было преодолеть первоначальное недоверие и обойти ряд других трудностей. Нелегко было подобрать подходящих офицеров-воспитателей. Случались и промахи. Прошло немало времени, прежде чем все встало на свои места. Я старался лично вникать в воспитательную работу и, после того как занятия наладились, постоянно получал сведения о состоянии боевого духа и о настроении в войсках.

Между тем в самой Германии еще нашлись умные головы, правильно оценившие истинные намерения противника. Они задались целью укрепить боевой дух нации и основали партию «Родина». Я лично не был с ней связан, но ожидал от нее пользы. Надежда жила недолго. И «Родина» погрязла в межпартийных дрязгах. Соперники на политической арене вкупе с правительством быстро подрезали ей крылья. Вместо того чтобы помогать военному руководству приобретать единомышленников, правительство последовательно лишало его последних сторонников. Вот уж действительно: Бог покинул немецкий народ, который забыл сам себя.

Забота о солдатах и родственниках погибших фронтовиков была для меня делом чести и потребностью сердца. Наилучшие условия для этого появились бы в результате полной победы в войне. Но мне хотелось сделать что-то значительное самому. Сбор пожертвований в пользу инвалидов войны, проведенный под моим патронажем в мае 1918 г., ознаменовался огромным успехом. Общая сумма пожертвований достигла 150 миллионов марок – результат неслыханный. После революции «Акцию Людендорфа» переименовали в «Народную акцию». Неужели народным представителям и первому правительству Германской республики не понравилось, что эта благотворительная кампания, которая собрала столько денег и реально помогла многим тысячам инвалидов войны, была названа моим именем? Судить об этом деянии я предоставлю человечеству… и инвалидам войны, получающим в результате «Акции Людендорфа» вполне заслуженную помощь, если они вообще узнают о моей причастности к кампании.

Во что в конце концов превратился этот благотворительный фонд, функционировавший под разными вывесками, мне точно неизвестно, но, по моему замыслу, он вовсе не предназначался для финансирования государственного обеспечения. Не для этого его учреждали. Я очень хотел помочь нуждающимся, и теперь, когда я вижу на улицах нищенствующих инвалидов войны, у меня болью сжимается сердце. И это называется благодарностью отечества и национальной совестью!

Особенно важной мне представлялась проблема возвращения мужественных людей, лишившихся на войне конечностей, к полноценной личной и трудовой жизни на благо собственной семьи и отечества. С живейшим участием я следил за новейшими достижениями в области создания всевозможных протезов.

Проявлять заботу следовало не только о родственниках погибших и об инвалидах войны, необходимо было обеспечить солдат, вернувшихся с полей сражений целыми и невредимыми и желающих трудиться, подходящими местами работы. Это был священный долг государства и всех, остававшихся в безопасном тылу, перед теми, кто, не щадя жизни своей, мужественно переносил ради них неимоверные страдания. Солдатам нужно было предоставить недорогие квартиры и земельные участки с правом собственности на льготных условиях, исключавших спекуляцию. ОКХ обратилось к рейхсканцлеру с просьбой принять законы о праве на жилье и об обеспечении жильем фронтовиков, а также выделить денежные средства на строительство малогабаритных квартир, при этом исключить всякую недобросовестную наживу на участках, отводимых под застройку.

Мне очень хотелось вырастить после войны новое поколение счастливым и годным к военной службе. Кроме того, я намеревался создать в Балтии поселения для отслуживших солдат и ожидаемых в будущем в большом количестве немецких реэмигрантов из России. Значительные незаселенные и необработанные территории в этом районе позволяли осуществить этот план, не ущемляя интересов местных жителей. Использовать для поселений можно было и Эльзас-Лотарингию; исконно немецкая земля вновь приобрела бы истинно немецкий облик. Передо мной открывалось широкое поле деятельности величайшего национального значения. Были основаны общественные поселенческие организации, располагавшие опытнейшими специалистами, которые сразу же приступили к делу. Вокруг поселенческих организаций и их практической деятельности разгорелись жаркие споры. Насколько идея была правильной, покажет будущее. На первых же порах республиканское правительство подготовило проект закона о поселениях, включившего основные положения приказа ОКХ, касавшегося Курляндии. Его претворению в жизнь, однако, препятствуют непомерный рост цен и колоссальные трудности с приобретением строительных материалов. Да и с социальным обеспечением фронтовиков не все в порядке: революция больше отняла, чем дала. Деньги растранжирили, заслуженные солдаты остались ни с чем.

Помимо руководства военными действиями, мне приходилось в Кройцнахе заниматься и многими другими делами, в том числе на первый взгляд мелкими, но непременными составными частями целого. Работа здесь была организована точно так же, как и ранее в других штаб-квартирах. Генерал-фельдмаршал фон Гинденбург, я и другие работники штаба разместились на вилле, в которой когда-то останавливался Вильгельм I, великий монарх и прекрасный знаток человеческих душ, осуществивший давнюю мечту всех немцев о единой Германии. Наши рабочие кабинеты располагались неподалеку от виллы, в Ораниенхофе. По пути к месту службы многие благоволившие мне люди старались порадовать меня сердечным приветствием или букетом цветов.

Во время моих ежедневных пеших прогулок я посещал обычно или розарий, господствовавший над городом, или парк Ораниенхофа. И прекрасный розарий, и парк Ораниенхофа были уничтожены бушующими потоками воды весной 1918 г. Все произошло внезапно, как революция в Германии осенью того же года. То, что создавалось трудами ряда поколений, было уничтожено за несколько часов. К очистке строений и прилегающих территорий от мусора и грязи приступили немедленно, и работы продолжались долго, очень долго, но следы паводка тем не менее все еще видны повсюду. Не было ли это наводнение грозным символическим предупреждением?

У нас постоянно были посетители. И хотя мы набрали достаточно помощников, каждому гостю требовалось лично уделить время и для каждого найти нужные слова. С представителями военных министерств Пруссии и Баварии обсуждали, например, проблему сохранения и повышения боеспособности войск. Не сходили с повестки дня такие темы, как настроение населения в Германии и обеспечение воинских частей пополнением в необходимых количествах. Говорили также о перспективах развития вооруженных сил, о проблемах всеобщего разоружения, нового устройства мира и о прекращении войны путем переговоров. Нам, практически мыслящим людям, как и демократическим правительствам Англии, Франции и Соединенных Штатов, разоружение без предварительного изменения мирового порядка представлялось невозможным. Меня часто одолевали заботы, связанные со снабжением продовольствием и другими трудностями, которые переживало население Германии. Другими словами, все основные условия и предпосылки успешного ведения войны нами непрерывно анализировались, исследовались и совершенствовались, а если это выходило за пределы наших правомочий и возможностей, то мы обращались с соответствующими предложениями в правительство, и, как было продемонстрировано на примере с укреплением боевого духа нации, с весьма печальными результатами.

На мой взгляд, главные вопросы военной политики были тесно связаны с Добруджей, территорией, находившейся в подчинении главного командования сухопутных войск на Востоке, и с Эльзас-Лотарингией. Последний, как наиболее важный, занимал меня с лета 1917 г. Подходить к нему ОКХ могло, разумеется, лишь с одной, военной, точки зрения, отстаивать которую и было обязано. Впечатления, полученные мною в Страсбурге, где я командовал бригадой, и множество грустных событий, связанных с Эльзас-Лотарингией, убедили меня в том, что ее правовой статус в качестве имперской земли – это нечто чрезвычайно неопределенное, не отвечающее вовсе интересам ее жителей. Рейхстаг слишком часто вмешивался в дела этой провинции, проводя довольно неясную и неопределенную политику, которая не могла никого удовлетворить. Я добивался полного присоединения Эльзас-Лотарингии к Пруссии, что совсем не означало «опруссачивания» местного населения. Вспомним, когда Пруссия включила в свой состав Рейнскую область, ее жители не только сохранили своеобразие своей культуры, но получили мощный импульс для ее дальнейшего развития. Почему бы и Эльзас-Лотарингии не пойти по такому же пути ради счастья своего населения, тесно связанного исторически и экономически с Германией? Можнно подумать и о других решениях. В любом случае необходимо было бы обеспечить единое руководство стоящими на границе воинскими частями, отрядами пограничной стражи и сетью приграничных железных дорог. Осуществить это, однако, при других решениях эльзас-лотарингского вопроса, кроме «прусского», было бы чрезвычайно трудно.

На мой взгляд, очень важно, чтобы относительно будущего Эльзас-Лотарингии между военными и гражданскими чинами царило полное согласие. Поэтому я обратился к правительству с предложением совместно обсудить данный вопрос. Совещание состоялось, но ясности не внесло.

Сражение во Фландрии и окончательное крушение России летом и осенью 1917 г.

Вслед за операцией у выступа Витсхае, которая проводилась с 7 июня, 31 июля после многодневной артиллерийской подготовки войска Антанты перешли в наступление во Фландрии, положив начало своей второй крупной операции, осуществленной в 1917 г. с целью нанести решающее поражение Германии и уничтожить базы немецких подводных лодок на фландрском побережье. Бои затем охватили большую часть Западного фронта, Итальянский и Македонский фронты, а позднее и Палестину.

Сражение на Западном фронте сопровождалось тяжелейшими потерями и осложнениями, которые германским войскам ранее не приходилось переживать. И тем не менее брать воинские части с Востока для укрепления западного направления военных действий было нельзя. На Восточном фронте требовалось наконец-то подвести черту, а для этого нужно было иметь достаточно сил. Следовало как можно быстрее покончить с Россией и Румынией, чтобы в 1918 г. на Западе развернуть наступление во Франции и добиться окончания войны в нашу пользу, если, конечно, это к тому времени не будет уже достигнуто в результате активных действий германского подводного флота. Военная обстановка вынуждала меня принять на свои плечи тяжелый груз непростого решения, но я должен был так поступить: слишком велика была потенциальная опасность для Германии.

Еще во время операции в Восточной Галиции я спросил по телефону начальника штаба Восточного фронта полковника Гофмана, как он относится к идее форсирования водной преграды южнее Риги. Для этого, разумеется, потребовались бы воинские части, тогда еще сражавшиеся в Галиции. Полковник с энтузиазмом подхватил эту мысль, а главнокомандующий на Востоке немедленно распорядился о первичных подготовительных мерах. Когда в начале августа стало ясно, что о дальнейшем наступлении в Восточной Галиции и в Буковине можно будет думать только после восстановления железных дорог, командование на Востоке получило приказ о проведении операции под Ригой. Как я полагал, к ее осуществлению можно было приступить 20 августа, и надеялся высвободить для этого нужное количество войск. По моим расчетам, железные дороги южнее Днестра должны были быть готовы к середине или к концу сентября, когда планировалось начать наступление с территории Буковины через реку Сирет на Молдавию. К тому времени я надеялся вернуть воинские части из-под Риги на юг.

Все дни с конца 31 июля и до глубокой осени были полны высочайшего напряжения и беспрерывных хлопот. 31 июля во Фландрии английские войска, поддержанные на левом фланге несколькими французскими дивизиями, нанесли удар на участке фронта шириной 25 километров; при этом они использовали еще невиданное на западе количество артиллерии и боеприпасов и при содействии танков прорвались местами через наши позиции. Кавалерийские дивизии противника приготовились развивать успех. С вводом в бой резервных дивизий 4-й немецкой армии в конце концов удалось остановить противника, углубившегося на 2–4 километра. Наряду с утратой территории мы понесли чувствительные потери в живой силе и технике и израсходовали почти все резервы.

В августе бои шли на многих участках Западного фронта. 10 августа Антанта возобновила наступление во Фландрии. В этот день мы благополучно выдержали натиск, но 16 августа нам был нанесен новый мощный удар, и англичане значительно продвинулись за Пелькапель. Оттеснить их на некоторое расстояние мы смогли лишь напряжением всех сил. В последующие дни бои продолжались с неослабевающим ожесточением. 22 августа опять произошло крупное сражение, а 25 августа наконец завершился второй этап битвы за Фландрию, стоившей нам очень больших потерь.

Далее к югу английские дивизии 15 августа вклинились в наши позиции к северу от реки Лис и захватили важную возвышенность в районе Мессин – Витсхае.

Попытка противника прорваться на старом поле боя у Арраса, по обе стороны от реки Скарп, предпринятая 9 августа, закончилась неудачей.

В конце августа французы безуспешно атаковали линию Зигфрида севернее Сен-Кантена. Ничего серьезного здесь не случилось. Провели французы и вспомогательную наступательную операцию у Шмен-де-Дам.

Главный удар французы нанесли 20–21 августа у Вердена, но врасплох 5-ю немецкую армию не застали. Как было ранее приказано и подготовлено, ее подразделения своевременно покинули определенные участки местности. В результате массированной атаки, осуществленной без поддержки танков, противник глубоко вклинился в нашу оборону, хотя здесь, как и во Фландрии, были приняты все мыслимые меры для предотвращения неудачи. Успех сопутствовал врагу также 21 и 26 августа, а мы продолжали нести потери. Преодолев спад в настроении, французские войска вновь обрели наступательный порыв.

Проходившие одновременно и связанные с тяжелыми потерями крупные сражения во Фландрии и под Верденом негативно отразились на состоянии наших войск на Западном фронте. Несмотря на бетонные укрепления, люди оказались, по существу, беззащитными перед мощным артиллерийским огнем противника. Обороняясь, солдаты не везде демонстрировали прежнюю стойкость, на которую рассчитывало командование. Противник сумел приспособиться к нашей тактике контратак резервами. Мы уже не думали о широких наступлениях с далеко идущими целями.

Я тоже пережил трудные времена. Обстановка на Западе препятствовала реализации наших планов в других местах. Чрезвычайно высокий уровень потерь, превышающий всякие ожидания, вызывал тревогу. Наступление приходилось постоянно откладывать. Могло ли ОКХ позволить себе удерживать свои дивизии на Востоке? Не только кронпринц Германский, но и отдельные трезво мыслящие начальники с сомнением покачивали головой. Однако, хорошо зная наших врагов, я постоянно напоминал самому себе: учитывая горячее стремление противника во что бы то ни стало нас уничтожить, речь в этой войне может идти только о полной победе или безусловном поражении, нечто среднее просто невозможно. По моему глубокому убеждению, наши войска на Западе, несмотря ни на что, были в состоянии выстоять, если бы даже судьба послала им новые нелегкие испытания.

ОКХ решило не менять плана наступления, обоснованно рассчитывая на большой успех ввиду близости Петербурга, хотя и не намеревалось продвигаться так далеко. В качестве второго решающего удара предусматривалось наступление в Молдове, но с этой операцией ничего не получилось.

Австро-венгерская армия, сильно потрепанная в результате одиннадцатого сражения у реки Изонцо, нуждалась в укреплении немецкими войсками. В середине сентября было решено начать наступление в Италии, чтобы предотвратить развал Австро-Венгрии. От операции в Молдове пришлось отказаться.

Слишком много забот свалилось на мою голову в конце августа – начале сентября. Немало внимания к себе требовал Берлин. Кроме того, во время одной из поездок на Западный фронт мы попали в железнодорожную катастрофу: в наш вагон, где мы сидели за ужином, въехал другой состав и опрокинул его. Все мы отделались легким испугом. Глубоко затронула меня и героическая смерть моего старшего сына, вернее, старшего сына от первого брака моей жены; своих детей у меня не было. С ним, как и с его братьями и сестрами, меня связывали самые сердечные отношения. Незадолго до того я встретил его в Лилле, бодрого и веселого, гордого своей профессией и своей отчизной. Он погиб в воздушном бою над Ла-Маншем. Лишь через неделю мы обнаружили его тело, вынесенное волнами на голландский берег.

После высочайшего напряжения наступило затишье: во Фландрии и под Верденом с конца августа, в Италии – в начале и в середине сентября. Как долго оно продержится, тогда не знал никто.

1 сентября была форсирована водная преграда в районе Икскюля юго-восточнее Риги. Поддержанная главным командованием, 8-я немецкая армия генерала фон Гутьера основательно подготовилась к операции. Русские своевременно оставили плацдарм на левом берегу реки и оказали на этом участке, за редким исключением, слабое сопротивление. Когда наступление в конце концов началось, я с облегчением вздохнул. Однако вскоре части 8-й армии были остановлены и тотчас же приступили к строительству позади своих передовых позиций оборонительных рубежей на кратчайшем отрезке между рекой и Рижским заливом. Две дивизии сразу же были отправлены на запад, где они должны были заменить немецкие части, высвобождаемые для Италии. Еще больше войск предстояло перебросить туда же с Восточного фронта.

Наиболее благоприятным местом для наступления считался участок фронта между Фличем и Каналэ. Горный рельеф на данном отрезке казался почти непреодолимым. Позиции австрийцев были оборудованы чрезвычайно скверно. Поэтому итальянцы, не ожидая никакой активности, не заботились здесь о сильной обороне. Неожиданный удар через горы на Удине мог прорвать Итальянский фронт у реки Изонцо. Стоило серьезно подумать об операции. Разведка местности подтвердила реальную возможность практического осуществления замысла. Эти сведения сыграли важную роль в последующих решениях ОКХ. С большим энтузиазмом я взялся за подготовку операции.

Особое значение имел подбор подходящих воинских частей. Прежде всего они, как и альпийский корпус, должны были иметь опыт ведения боевых действий в Карпатах и располагать соответствующим снаряжением.

ОКХ привлекло к участию в сражении дивизии, которые до тех пор вели бои только на западных направлениях и понесли особо чувствительные потери. Однако желание многих воинских соединений повоевать в других местах можно было удовлетворить лишь в ограниченных масштабах. Для Итальянского фронта выделили 6 или 7 дивизий, две заимствовали на Западе, заменив их прибывшими из-под Риги.

Как условились с генералом фон Арцем, эти дивизии, усиленные австрийскими подразделениями, были сведены в 14-ю армию под командованием генерала Отто фон Белова, до того руководившего 6-й германской армией. В ходе подготовительных мер приходилось часто бывать в ставке главного командования австро-венгерских войск в Бадене. Одно с самого начала было ясно: главный удар, от которого зависел успех всей операции, должна наносить германская армия. А потому ее сосредоточили по обе стороны Тольмино, немецкие горные стрелки разместились во Фличской котловине.

Вместе с главным командованием австро-венгерской армии руководить операцией захотел император Карл. Я, со своей стороны, обеспечил немецкому командованию достаточно самостоятельности. К сожалению, начать наступление мы могли не раньше второй половины октября.

В сентябре дела на Восточном фронте шли своим чередом. Плацдарм у Ивангорода был в результате хорошо спланированной атаки захвачен уже 21 сентября. То же самое предстояло совершить на островах Эзель, Моон и Даго. Наступление готовилось с середины сентября в тесном взаимодействии с германскими военно-морскими силами. К концу месяца в Либаве стояли наготове боевые корабли, транспортные суда и десантные части. Из-за неблагоприятной погоды высадка на острова откладывалась до середины октября.

Задержка с наступлением в Италии и против Моонзундских островов, до конца и середины октября соответственно, явилась для нас тяжелым испытанием. После длительного периода глубокого затишья 20 сентября наши позиции во Фландрии вновь подверглись массированной атаке. Наступил третий, кровавый акт ожесточенной схватки.

Противнику сопутствовал успех. Он продемонстрировал преимущество активных наступательных действий в сравнении с пассивной обороной. Повторная атака англичан, предпринятая 21 сентября, была отбита. Но уже 26 сентября 4-й немецкой армии пришлось вести очень тяжелые бои с большими потерями личного состава. Таким образом, Западный фронт опять оказался втянутым в гигантское сражение и нужно было приготовиться к попыткам прорвать во многих местах наши оборонительные линии.

Пришел октябрь, а с ним и один из тяжелейших месяцев всей войны. Мировое сообщество – да и немало людей из моего окружения – видело лишь Тернополь, Черновцы, Ригу, остров Эзель, Удине, Тольмино, но оно не видело моего отягощенного заботами сердца, не видело моих переживаний за наших солдат, мужественно переносивших все страдания на Западном фронте. Мой разум пребывал в Италии и на Востоке, а сердце – на Западе. Потребовалось усилие воли, чтобы примирить сердце с разумом. А радостей я уже давно не испытывал.

В начале октября возобновились артиллерийские дуэли. Особенно интенсивными они были 3 и 4 октября, а утром 4 октября в бой вступила пехота. Складывался бой необычайно трудно, но мы выстояли, хотя и со значительными потерями в живой силе. Бои продолжались 9 и 12 октября с неослабевающим упорством, в нескольких местах противнику удалось вклиниться в нашу оборону. Людские потери в этом четвертом фландрском сражении были чрезвычайно высоки. Стала остро ощущаться нехватка боеспособных воинских частей. Пришлось перебросить с Востока во Фландрию две выведенные в резерв дивизии. Операцию против острова Эзель мы все-таки смогли начать, а вот наступление в Италии пока отложили до 22 октября, потом из-за неблагоприятных погодных условий отодвинули его еще на два дня.

22 октября начался пятый акт захватывающей фландрской драмы. Чудовищное количество снарядов, которое до войны и вообразить было невозможно, обрушилось на несчастных людей, кое-как укрывшихся в залитых жидкой грязью воронках. Бушевавший огненный смерч превзошел ужасы Вердена. То была уже не жизнь, а сплошные адские муки. И, утопая в грязи, атакующие надвигались густыми толпами, медленно, но верно. Время от времени, встреченные градом наших снарядов, они замирали, но неизменно возобновляли движение и потом сходились врукопашную, часто побеждая не умением, а числом.

То, что немецкий солдат совершил, пережил и выстрадал во время боев за Фландрию, достойно памятника, символически воздвигнутого им на вражеской земле!

Не избежал тяжелых потерь и противник. Когда мы весной 1918 г. заняли бывшее поле сражения, нашим глазам открылась ужасная картина множества непогребенных трупов. Их насчитывалось буквально тысячи. Две трети принадлежали врагу, одна треть – немецким солдатам, павшим здесь смертью храбрых.

И тем не менее необходимо признать: отдельные германские части уже были не в состоянии так, как прежде, преодолевать дезорганизующее влияние изнурительных оборонительных сражений.

Ожесточенные бои шли также 26 и 30 октября, 6 и 10 ноября. Как дикий зверь, бросался враг на «железную стену», защищавшую нашу базу подводных лодок. Он кидался на Пелькапель, Пашендейль, Буселаре, Гелувельд и на Зандвоорде. Временами казалось, что он-таки пробьет стену, но она держалась, хотя ее фундамент заметно сотрясало. Общее впечатление было довольно мрачное.

22 октября перешли в наступление французы, избравшие для этого удобный выступ юго-западнее Лаона. Вражеская атака удалась. Оборонявшая данный участок германская дивизия подверглась сильному обстрелу газовыми снарядами и, понеся значительные потери, была вынуждена отступить. Противник пробил в наших позициях узкую, но глубокую брешь и продвинулся до Шавиньона. Это вынудило нас оставить выступ и отвести войска за реку Эллет. Наши потери оказались очень большими, отдельные дивизии были просто уничтожены. С переносом наших оборонительных линий мы были вынуждены оставить и высоту Шмен-де-Дам. Это произошло при сохранении образцового порядка в ночь с 1 на 2 ноября. Вообще же было не важно, где стоять: южнее или севернее реки Эллет, но после жарких летних схваток за эту высоту мне было нелегко приказать отдать ее врагу. Однако цепляться за нее значило лишь увеличивать потери.

23 октября противник, атакуя наши новые оборонительные рубежи у канала Уаза – Эна, имел некоторый успех. Впоследствии его попытки продвинуться в северном и восточном направлениях были отбиты. Как в августе под Верденом, французы, и здесь поддержанные чрезвычайно массированным артиллерийским огнем, мужественно сражались.

Мы ожидали продолжения наступления во Фландрии и во Франции, а противник внезапно 20 ноября нанес новый удар у Камбре. В данном районе позиции линии Зигфрида были прикрыты слабо. Под покровом темноты и маскируясь в лесах Хавринкура англичане в течение многих ночей сосредоточили между Бапамом и Перонном на дорогах, ведущих к Камбре, кавалерийские дивизии, значительное количество танков. Ранним утром 20 ноября после короткой артиллерийской подготовки противник начал атаку. Шедшие впереди танки преодолевали препятствия и окопы и расчищали путь следовавшим за ними пехотинцам и кавалеристам. В 8 часов утра командующий 2-й армией доложил мне по телефону о прорыве в нескольких местах наших позиций. Я тотчас же приказал перебросить в район южнее Камбре по железной дороге несколько дивизий, дислоцированных в тылу группы армий кронпринца Германского. Одновременно я попросил кронпринца Рупрехта направить из его группы армий несколько дивизий на участок севернее Камбре.

Приказ о транспортировке войск еще не означал их немедленного прибытия. Части должны дойти до станций погрузки, туда же нужно подать вагоны. Какое-то время поезда должны были находиться в пути. И проходило не менее двух-трех дней, прежде чем дивизия, размещенная в тридцати составах, добиралась до места назначения; быстрее никак не получалось.

Ясное представление о величине прорыва я смог получить лишь к полудню; на душе сделалось тревожно. Между тем все, что можно было предпринять в данной ситуации, уже делалось. Оставалось только ждать и положиться на судьбу.

Английский армейский командующий не использовал свой первоначальный крупный успех, иначе нам не удалось бы значительно сузить место прорыва. Если бы он действовал активнее, еще неизвестно, какое было бы принято решение относительно планировавшейся Итальянской кампании. То была война, в которой нам пришлось сражаться со всем миром!

На других участках фронта английские и французские войска вели себя более или менее спокойно, не затевая ничего серьезного. Да и в месте прорыва в ходе тяжелых боев противник явно выдохся, и дело обошлось без больших потерь с нашей стороны. 29 ноября командующий 2-й германской армией генерал фон Марвиц собрал достаточно сил для контратаки. Главный удар предполагалось нанести в южной части поля сражения, вспомогательный – с севера в южном направлении. Англичане были застигнуты врасплох. Поддержанная хорошо скоординированным артиллерийским огнем, наша контратака 30 ноября имела успех, правда, не совсем тот, на какой я надеялся, но все же это была удачно осуществленная на Западном фронте наступательная операция! И тем более примечательная, что в ней участвовали изрядно потрепанные в предшествовавших оборонительных боях германские части, еще не имевшие достаточного опыта наступательных действий. Лишь одно нежелательное явление заставило серьезно задуматься: полному успеху помешало то обстоятельство, что одна полнокровная боеспособная дивизия вместо того, чтобы продолжать сражаться, задержалась у вражеских провиантских складов.

Тем временем англичане успели подтянуть резервы и сами перешли в атаку. Бои затянулись до 5 декабря. В ходе этих сражений мы в общем и целом вернули утраченную на первых порах территорию и даже присовокупили новые. В итоге мы одержали над английскими войсками крупную победу – хорошая концовка тяжелейших битв 1917 г. Мы приобрели на Западе благоприятные исходные пункты для наступления в 1918 г.

Во Франции англичане и французы вели себя довольно пассивно. И второй стратегический замысел 1917 г. окончился для них неудачей. Понадобилось, кроме того, в помощь своему побитому союзнику послать дивизии в Италию. Наконец-то на Западе наступило долгожданное затишье, в котором мы, уставшие и истощенные, так нуждались.

Операция в Италии у Тольмино началась 24 октября. Сосредоточить 14-ю объединенную австро-германскую армию на исходных рубежах было не так-то просто. В распоряжении командования были всего лишь две, местами очень узкие, горные дороги, по которым одновременно двигаться можно было только в одном направлении. И если переброска войск протекала без осложнений и в предусмотренные сроки, то в этом прежде всего заслуга штабных офицеров, готовивших операцию тщательно и продуманно. Сначала выдвинули вперед под охраной несколько австро-венгерских батальонов, артиллерийские и минометные батареи и подвезли боеприпасы. Пехоту подтянули в последнюю очередь. Поскольку на концентрацию ударной группы ушло немало дней, о наших подготовительных мерах стало известно итальянцам от перебежчиков.

После непродолжительной – в течение нескольких часов – артиллерийской подготовки с использованием бризантных и химических снарядов 24 октября начался подъем по горному склону. В это же время 12-я пехотная дивизия нанесла удар из долины в направлении перевала Карфрейт. 25 октября наши войска заняли верхние оборонительные рубежи итальянцев и захватили Матаюр.

27 октября бои шли уже в верхнем течении реки Тальяменто. Итальянский фронт на границе с Каринтией и на реке Изонцо зашатался и стал разваливаться. К сожалению, армия генерала Бороевича действовала недостаточно энергично, промедлила, что позволило многим итальянцам избежать пленения.

Генералу фон Белову, чей правый фланг задержался в горной местности, было приказано левым флангом ударить через Удине в направлении реки Тальяменто и уничтожить противника еще по эту сторону реки. 30 октября было взято в плен еще 60 тысяч итальянских военнослужащих.

Успехи в Италии существенно приободрили нас и несколько разрядили напряженную обстановку на Западном фронте. 6 ноября австро-германские части форсировали реку Тальяменто и 11 ноября достигли реки Пьяве. Другие соединения активно действовали в горах возле Фелтре, вынуждая итальянцев отступать с гор через Бельюно.

Между тем правое крыло 14-й армии повело наступление на горный массив между реками Брентой и Пьяве, стремясь пробиться на равнину. Полноводная Пьяве представляла собой серьезную водную преграду. На противоположной стороне итальянцы сумели навести в своих рядах порядок. К ним прибыли первые английские и французские воинские части.

Как в августе в Буковине и Восточной Галиции, здесь тоже, прежде чем думать о дальнейшем продвижении, требовалось сначала восстановить сеть железных дорог в тылу наступающих войск. Бои в гористой местности в условиях ненастной погоды очень утомили солдат; и, хотя они отвоевали у противника солидную территорию, взять горный массив Монте-Граппа уже не смогли. Ударная сила начавшегося у Изонцо наступления в конце концов иссякла естественным путем. В начале декабря был отдан приказ прекратить операцию.

Результаты осеннего наступления в Италии в полной мере соответствовали нашим ожиданиям. Итальянская армия была основательно потрепана и нуждалась в помощи своих союзников. Войска двуединой монархии и Западный фронт получили заслуженную передышку. Австро-Венгрия и ее вооруженные силы буквально воспрянули духом. Германское командование и германские воинские части вновь покрыли себя славой и опять доказали свое превосходство в наступательных операциях.

На Восточном фронте царило спокойствие. В середине октября мы отвели наши войска из района восточнее Риги на более обустроенные и долговременные позиции. На всем гигантском пространстве начались интенсивные межокопные контакты. Мы всячески старались подогревать в русской армии стремление к заключению мира.

11 октября германские военные корабли отправились из Либавы в Рижский залив для проведения операции против расположенных там островов. Меня радовала открывшаяся нашему флоту возможность заняться своим прямым делом. Длительное бездействие сопровождалось событиями, показавшими размах подрывной деятельности Независимой социал-демократической партии в различных экипажах германских ВМС, а также состояние духа немецкой нации и нашей боеспособности. Цели ничтожной части немцев проникли в среду военных моряков. Внешние условия их каждодневного существования и постоянное соприкосновение с гражданским населением благоприятствовали распространению революционных идей. Откомандирование с военно-морских судов большого числа наиболее квалифицированных и умелых боевых офицеров для удовлетворения нужд подводной войны отрицательно сказалось на воинской дисциплине. Участие в боевых действиях должно было поднять и укрепить моральное состояние моряков.

Десантным корпусом командовал генерал фон Катен. Местом высадки десанта определили бухту Тагалахт на северо-западе острова Эзель, предварительно проведя здесь разведку. После подавления береговых батарей на полуострове Сворбе в южной оконечности острова Эзель германские боевые корабли вошли в Рижский залив, а в это время торпедоносцы обогнули этот остров с севера. Им поручалось взять под прицел Ориссарскую дамбу, связывавшую остров Эзель с островом Моон, и отрезать противнику пути отхода. Затем им предстояло войти в Моонзунд. Командование военно-морскими силами надеялось навязать находившимся там судам военно-морского флота противника сражение или заставить сразу сдаться. Высаженный на острове Эзель десант имел задачу как можно быстрее захватить Ориссарскую дамбу и атаковать защитников полуострова Сворбе с тыла.

Операция на острове Эзель прошла успешно, лишь небольшой части русского гарнизона удалось уйти по дамбе, и 16 октября остров оказался полностью в наших руках. 18 октября пал остров Моон, вскоре был захвачен и остров Даго. Таким образом, у германских ВМС была возможность сразиться с вражеским военно-морским флотом. На этом боевые действия на Восточном фронте пока закончились. С октября 1917 г. власть большевиков в России неуклонно крепла.

В течение лета 1917 г. я составил проект условий заключения мира с Россией. Главное из них – прекращение военных действий и сохранение позиций, которые к тому времени занимали враждующие стороны. Я не требовал ни территориальных уступок, ни сдачи оружия. Условия не содержали ничего, что могло бы осложнить процедуру заключения перемирия, а затем и мира. Проект был представлен имперскому правительству и командованию вооруженных сил союзных государств и получил одобрение. Незначительные поправки не изменили основной сути документа.

Я поторопился закончить все подготовительные меры, чтобы быть готовыми на тот случай, если Россия обратится к нам с предложением о перемирии. К ноябрю степень разложения русского войска большевиками достигла такого уровня, что ОКХ серьезно подумывало об использовании ряда частей с Восточного фронта для укрепления своих позиций на Западе. Тогда мы держали на Востоке 80 дивизий – треть всех наличных сил.

С конца ноября с Востока на Запад непрерывной вереницей тянулись железнодорожные составы с войсками. Речь шла уже не просто о замене уставших подразделений свежими дивизиями, а о существенном численном увеличении наших войск на Западном театре военных действий.

Еще в ноябре 1917 г. о наступлении в 1918 г. во Франции размышляли многие наши командиры, и я в первую очередь. А потому я с большим нетерпением ждал того дня, когда российское правительство обратится к нам с просьбой о перемирии.

26 ноября главнокомандующий и народный комиссар Крыленко спросил по радио, готово ли германское ОКХ к переговорам о перемирии. Мы ответили согласием. 2 ноября русские парламентеры пересекли германские оборонительные рубежии. Переговоры начались без промедления в Брест-Литовске, в ставке главнокомандующего германскими войсками на Востоке. Одновременно сюда же прислали свои делегации все участники Четверного союза. Уже 7 ноября было принято решение о прекращении враждебных действий на десять дней. 15 ноября состоялось подписание соглашения о перемирии, которое начиналось 17 декабря 1917 г. в 12.00 и заканчивалось 14 января 1918 г. в 12.00. Если ни одна из сторон его за семь дней до истечения срока не денонсировала, то действие соглашения автоматически продлевалось.

Соглашение распространялось на весь Восточный фронт, однако власть советского правительства не простиралась так далеко. Поэтому возникла необходимость провести на тех же условиях особые переговоры для Кавказского и Румынского фронтов. Они завершились успешно подписанием соответствующего документа 9 ноября в Фокшанах. Считаю весьма полезным сравнить наши условия с теми, которые навязала нам позднее Антанта, охваченная неуемным желанием во что бы то ни стало уничтожить своих противников.

После трех лет гигантских сражений оружие наконец молчало на всем протяжении огромного Восточного фронта. Подвиги командиров и рядовых, совершенные за эти долгие годы в боях с превосходящими силами противника, навсегда войдут славной страницей в книгу истории нашей родины и ее защитников, которые здесь боролись и проливали свою кровь.

Те военные цели, к которым я во второй половине года стремился с напряжением всех сил, были достигнуты: Западный фронт удержался, итальянская армия разбита, войска двуединой монархии в Италии вновь воспрянули духом, Македонский фронт стоял прочно, на Востоке открылся путь к долговременному миру, хотя обстановка там была крайне запутанной. В общем и целом у нас появилась перспектива победоносно закончить войну.

После резолюции о мире, принятой германским рейхстагом, Ватикан почувствовал себя обязанным предпринять что-то для достижения мира. Возможно, причины, побудившие к подобному шагу, возникли даже еще раньше. В середине августа появилось папское послание о мире, датированное первым числом того же месяца и адресованное главам воюющих государств.

В послании совершенно недвусмысленно шла речь о мире без аннексий и контрибуций, но почему-то именно к нам предъявлялись непомерные требования, в то время как Антанта отделывалась легким испугом. Германское общество восприняло послание так же, как и резолюцию о мире в июле 1917 г. Правая печать дружно отклонила его, парламентское большинство отнеслось к посланию благожелательно и призвало противника, взывая к его благоразумию, согласиться с условиями, изложенными в документе. Пресса государств Антанты, как и их правительства, заняла отрицательную позицию.

Рейхсканцлер доктор Михаэлис зачитал нам в Кройцнахе свой ответ. Я не ожидал от этой попытки достичь мира ничего путного: содержание ответа не совпадало с моими взглядами. Однако я промолчал о своих сомнениях и внес лишь несколько несущественных поправок. Пока сохранялась пусть лишь теоретическая возможность прекратить войну, я предпочитал держать свое мнение при себе, хотя меня раздражали эти нескончаемые разговоры о мире, вместо энергичного ведения войны. Оглядываясь назад, я очень сожалею, что не выступил тогда более решительно против этой затеи. Мир, который я желал не меньше других, должны заключать дипломаты, а постоянно говорить о нем народу, когда враг одержим стремлением к уничтожению, не годится. Правительства стран Антанты повели себя в данном случае разумнее и дальновиднее.

Ответ Германии и Австро-Венгрии был в целом положительным, хотя по ряду пунктов дипломатически уклончивым. Мы четко изложили свою позицию, сославшись при этом, по предложению приглашенных к сотрудничеству семи депутатов рейхстага, на положения известной читателю резолюции о мире.

Государства Антанты или отклонили папскую инициативу, или же ответили не по существу. Попытка Ватикана закончилась безрезультатно. Мы опять стали свидетелями уже надоевшей истории. Немецкий народ хотел мира, а Антанта отвергала его. В своей незаметной, но настойчивой пропаганде, проводимой у нас и в нейтральных странах, противник постоянно говорил о «мире на основе взаимопонимания и примирения», но, когда требовалось ясно, без обиняков, высказать свое отношение к условиям заключения мира, он уходил в сторону, имея перед собой лишь одну цель – уничтожение Германии.

В конце августа или в начале сентября в германском обществе вдруг заговорили об якобы открывшейся возможности вступить с Антантой в переговоры. По словам рейхсканцлера, инициатива исходила от Англии. Меня это сообщение, естественно, обрадовало: если англичане проявили готовность к миру, то перспективы его заключения заметно улучшались в сравнении с прежними шагами в данном направлении, предпринимавшимися только с нашей стороны. Поэтому я оценивал шансы на успех выше, чем раньше.

В ходе обсуждения с рейхсканцлером данного вопроса касались мы и проблемы Бельгии. Нашей целью было экономическое объединение Бельгии с Германией. Имелась в виду тесная хозяйственная связь между обоими государствами, которая существовала еще в мирное время и которую следовало сохранить. Имперское руководство полагало возможным на этой основе наладить взаимопонимание с Англией. Я ожидал, что статс-секретарь Кюльман, выступая в рейхстаге в конце сентября, публично выскажется относительно Бельгии именно в этом смысле. Однако в своей речи 9 октября он говорил не о Бельгии, а о Эльзас-Лотарингии. Под бурные аплодисменты депутатов Кюльман, в частности, заявил: «Пока хоть один немец в состоянии держать в руках ружье, до тех пор эта неотторжимая часть империи не может быть предметом каких-либо переговоров или соглашений».

Таким образом, мы нисколько не продвинулись навстречу пожеланиям англичан, и всякие разговоры на этот счет прекратились. На запрос ОКХ статс-секретарь фон Кюльман тоже не сказал ничего определенного. Я был разочарован и очень сожалел, что какое-то время верил в подобную возможность.

В связи с разговорами о мире в Берлине на 11 сентября было назначено важное совещание. Я посчитал своим долгом, исходя из опыта текущей войны, еще раз напомнить о том, что именно необходимо Германии для надежного обеспечения ее безопасности в будущем, и высказал в этой связи ряд, на мой взгляд, верных и актуальных соображений, из которых я здесь приведу лишь наиболее важные.

Я начал с описания сложившейся перед войной невыгодной конфигурации государственной границы и обобщил основные выводы из практики военных операций. Вести войну на протяжении трех лет мы смогли лишь благодаря наличию в Германии таких запасов угля, железной руды и продовольствия, которые при жестком рационировании позволяли обойтись без значительных поставок извне.

Только сделав упор в навязанной нам войне на наступательные действия и выдвинув войска на территорию противника на западном и восточном направлениях, мы сумели выстоять; мы наверняка бы погибли, если бы остановились на собственных границах.

Поражения было бы не избежать, если бы враг надолго вторгся на германскую землю. Это обрекло бы нас на голодную смерть и привело бы к крушению военного хозяйства.

Невыгодным было не только наше стратегическое положение посредине Европы, но и концентрация наших залежей каменного угля и железной руды в приграничных областях. В Верхней Силезии эти месторождения почти примыкали к российской границе. На Западе аналогичная ситуация была с Лотарингским железорудным бассейном и Саарбрюккенским угольным районом. Индустриальная область Северный Рейн – Вестфалия не имела никакой защиты со стороны Бельгии.

В ходе войны значительно возросла разрушительная сила оружия. Намного увеличилась дальность стрельбы артиллерийских орудий, существенно расширилась сфера применения авиации.

Следует ожидать, что в будущей войне враг сразу же с объявлением всеобщей мобилизации нанесет удар по нашим военным объектам и предприятиям, широко используя самолеты и дальнобойную артиллерию. После бомбардировок и артобстрелов вступит в действие основная масса сухопутных войск. Не трудно предположить, что при подобном развитии событий можно проиграть войну в первые же дни. Мы были бы разбиты, не успев даже шевельнуть и пальцем.

Однако радикально изменить наше стратегическое положение и попытаться, например, на Западе передвинуть государственную границу в глубь Франции не представлялось возможным. Следовало довольствоваться тем, что есть. Чтобы оградить от внезапного нападения Саарский железорудный и Верхнесилезский угольный бассейны, вполне достаточно создать защитную зону в несколько километров. Безопасности источников нашей военной мощи всегда уделялось недостаточно внимания, а потому нужно позаботиться и о защите индустриальной области Северный Рейн – Вестфалия. Вывод напрашивался сам собой: Бельгия никогда не должна превратиться в плацдарм для развертывания враждебных нам сил. Я всегда считал нейтралитет этой страны фикцией, которую нельзя принимать в расчет. Следовало бы Бельгию крепче связать с Германией экономически, используя тесные торговые отношения между нами. Но Бельгия должна оставаться независимым, суверенным государством, в котором фламандцы пользовались бы всеми гражданскими правами.

Я не был сторонником сохранения германских военно-морских баз на фландрском побережье. Предложение было недостаточно продуманное и с военной точки зрения не совсем ясное.

Если бы мы упорядочили все так, как описывалось выше, то можно было бы за военную и экономическую безопасность Германии в будущем больше не беспокоиться.

На востоке граница проходила крайне неблагоприятно для Германии не только из-за Верхнесилезского угольного бассейна. Насколько трудно удерживать наши земли, расположенные к востоку от Вислы, наглядно продемонстрировала военная кампания 1914 г. Сильно пострадавшая от военных действий Восточная Пруссия вполне заслужила большую безопасность посредством санитарного кордона.

От присоединения Курляндии и Литвы положение на границе вряд ли существенно улучшилось бы. Вполне достаточно для этого расширить в южном направлении сухопутный коридор между Данцигом и Торном, создать защитные зоны вокруг Верхнесилезского угольного района и на южной государственной границе восточнее Вислы и усовершенствовать сеть приграничных железных дорог. Курляндия и Литва могли бы стать для Германии дополнительным источником продовольствия и рабочих рук, если когда-нибудь в будущем нам снова пришлось бы сражаться, рассчитывая только на собственные силы. Возможна на территории этих стран и активная переселенческая деятельность.

Размышляя о месте Германии в мировой экономике в послевоенный период, я думал о преимуществах товарообмена с Румынией и Балканскими государствами, но прежде всего о возвращении наших колоний или об объединении их в одно колониальное владение. На военную контрибуцию я никогда по-настоящему не надеялся.

Мое мнение об условиях заключения мира ни разу не служило основой для любых разговоров с противником, поскольку правительство им вообще не интересовалось. На переговорах в Брест-Литовске и в Румынии германское правительство руководствовалось собственными представлениями, не совпадавшими с моими.

Обсуждавшиеся ОКХ с рейхсканцлером цели войны носили сугубо теоретический характер. Пока наши враги не отказались от своего стремления уничтожить Германию, война могла закончиться только победой или поражением. Во всяком случае, правительство не указывало нам другого способа прекращения военного конфликта и достижения мира.

Утверждения, будто на тех или иных условиях мы могли бы уже раньше заключить мир, – это чрезвычайно безответственные заявления и попытка вновь ввести немецкий народ в заблуждение. Антанта никогда ничего не предлагала, не думала вовсе нам что-то дать, а хотела только брать.

Война началась; мы должны были обеспечить ее благополучный исход или смириться с поражением, предотвратить которое у нас было достаточно сил. Если бы Германия хотя бы в тот момент поняла, что все рассуждения Антанты о праве наций на самоопределение, об отказе от аннексий и контрибуций, о разоружении и свободе мореплавания – это пустая болтовня.

Каждая человеческая жизнь по сути своей – борьба; внутри государства разные партии борются между собой за власть; то же самое происходит и среди народов – так было и будет вечно. Это закон природы. Просвещение и воспитание могут несколько смягчить формы и способы борьбы за власть и средства применения насилия, но не исключить ее полностью, ибо это противоречило бы природе человека и, следовательно, самой природе, которой свойственна борьба! Когда благородство и доброта отступают, то вперед выходят злоба и коварство, заставляя благородство обороняться, чтобы не погибнуть. Но для этого и благородство и доброта должны быть сильными.

Ситуация внутри Германии продолжала развиваться не лучшим образом. В рейхстаге борьба партий с правительством за власть принимала все более острые формы. Все свои силы рейхсканцлер доктор Михаэлис расходовал на эту борьбу и уже не находил времени уделять внимание проблемам войны.

События лета 1917 г. в германском военно-морском флоте ясно свидетельствовали о широком распространении революционных идей. Тогда военные моряки хотели с помощью забастовки добиться мира. Тревожным сигналам не уделили того внимания, какое они заслуживали, серьезное предупреждение не сработало.

Правительство проявило слабость. И хотя рейхсканцлер ясно видел опасность, исходившую от Независимой социал-демократической партии, он тем не менее не пресек ее революционную деятельность. Партийные массовые издания, несмотря на их доказанную вредность, продолжали безнаказанно вершить подрывное дело.

Рейхстаг перестал выполнять свои прямые обязанности, связанные с войной, известные депутаты встали на защиту «представителей» народа, чья связь с событиями в военном флоте была доказана; они открыто готовили революцию и подтачивали воинскую дисциплину в армии. Немецкому народу не разъясняли всю серьезность происходившего на военных кораблях.

Принятые в ВМС меры лишь серьезно навредили. Случившееся на флоте живо обсуждалось в сухопутных войсках. Подавление мятежа произвело глубокое впечатление на солдат.

Боевой настрой немецкой нации после кратковременного подъема начал в июле снова быстро падать и достиг критической черты. Стало отчетливо проявляться то самое состояние духа, которое обезоружило немецкий народ осенью 1918 г. и в 1919 г. Несмотря на радикализацию ситуации в революционной России и упомянутые события на кораблях военно-морского флота, ничего по нашим предложениям относительно усиления воспитательной работы внутри страны и контроля над прессой – что соответствовало бы степени нависшей над Германией угрозы – сделано не было.

Все явственнее обозначались неполадки и сбои в нашей военной промышленности, подогревая горечь и озлобление в народе. Ухудшилось и общее экономическое положение Германии. Все острее ощущалась нехватка разнообразного сырья. С большим трудом мы справлялись с обеспечением населения и армии продовольствием.

В момент кончины рейхсканцлера Михаэлиса будущее Германии выглядело довольно мрачно. Я очень надеялся, что полный развал России, в чем уже никто не сомневался, поможет нам вновь преодолеть депрессивные настроения. В сочетании с нашими великолепными успехами в Италии и героической борьбой на Западном фронте этого вполне хватило бы, чтобы вновь воодушевить нацию и помочь ей преодолеть чувство неудовлетворенности результатами неограниченной подводной войны, не оправдавшей в полной мере возлагавшихся на нее надежд. У народов стран Антанты все выглядело по-другому. Невзирая на сплошные неудачи, они, демонстрируя единую волю и проявляя сильное национальное сознание, тесными рядами сплачивались вокруг своего государственного руководства, которое твердой рукой энергично вело их за собой. Подрывные элементы не имели свободы действий. К своему несчастью, Германия во внутренней политике пошла по иному пути. Рейхстаг отверг принцип государственного единоначалия, пацифисты приобрели в народе много сторонников. Канцлер не справился со своей ролью руководителя германского государства. Внутриполитическая ситуация в воюющих державах изменилась не в нашу пользу. Надежды противника на наш развал изнутри помогали ему преодолевать разочарования от военных неудач.

После доктора Михаэлиса пост рейхсканцлера в конце октября занял граф фон Гертлинг. Он был первым рейхсканцлером, назначенным кайзером и безоговорочно поддержанным депутатским большинством в рейхстаге. ОКХ узнало о назначении, когда дело уже было решено. Графа фон Гертлинга я не знал и не имел о нем четкого представления. Мы ожидали от него инициативного решения задач, которые перед правительством ставила война: энергичное руководство внутри страны, укрепление боевого духа нации, активная пропаганда против наших врагов, реализация предложений ОКХ, переданных еще Михаэлису.

Познакомившись с рейхсканцлером Гертлингом, я убедился, что и этот человек не соответствует роли главы правительства государства, находящегося в состоянии войны. Он полностью разделял взгляды парламентского большинства, из среды которого он, по существу, и вышел, и являлся сторонником идеи достижения мира на основе переговоров. Граф фон Гертлинг заявил об этом в первых же своих программных выступлениях, которые, однако, не нашли отклика в странах Антанты. Сам он называл себя «канцлером примирения». Но, по-моему, время тогда для примирения еще не созрело. Нам нужен был глава кабинета, целиком посвятивший себя военным проблемам, который бы действовал решительно и энергично и убедительно объяснил народу, какие опасности ему угрожают в случае поражения. Но все это было не в характере графа фон Гертлинга. Он ладил с представленными в рейхстаге политическими партиями и неизменно проявлял уступчивость, вопреки даже требованиям военного руководства. Личная порядочность побудила Гертлинга согласиться на эту должность, однако суровое время требовало более воинственную личность. При его пожилом возрасте и общей дряхлости выпавшая на его долю рабочая нагрузка была слишком тяжелой. Быть может, мне следовало высказать свои соображения на этот счет его величеству? Но кто стал бы рейхсканцлером после того, как кайзер уже отверг кандидатуры князя фон Бюлова и гросс-адмирала фон Тирпица? Кто мог бы загородить собою образовавшуюся брешь и данной ему властью объединить народ и повести к победе?

Многие уговаривали меня стать канцлером. Эта идея была явно неудачной, хотя эти люди, вероятно, таким образом хотели выразить свое расположение ко мне. В ОКХ мне приходилось выполнять огромный объем работы; чтобы руководить вооруженными силами в условиях мировой войны, нужно было хорошо владеть всей совокупностью средств ведения военных действий. Это давалось с колоссальным напряжением всех сил. Безответственно было бы брать на себя дополнительные обязанности по управлению столь громоздкой и неповоротливой организацией, как правительство. Безусловно, на эту хлопотливую должность требовался особый человек. Германия нуждалась в диктаторе, который сидел бы в Берлине, а не в ставке Верховного главнокомандования. Таким диктатором мог стать только человек, прекрасно знающий происходящие в стране процессы. Быть может, за ним народ и пошел бы. Взять на себя эту роль я не мог. Осознание пришло ко мне в процессе внутренней борьбы. Меня удержала вовсе не боязнь ответственности, а четкое понимание того, что никаких человеческих сил не хватит, невзирая на все противодействия и препятствия, как должно управлять народом в тылу и войсками на фронте в условиях всенародной и мировой войны.

Не оставалось ничего другого, как, наряду с моими обширными прямыми обязанностями военачальника, продолжать добиваться от правительства всего того, что было необходимо войскам для окончательной победы.

Подготовка наступления на западе в 1918 г

На рубеже 1917–1918 гг. военная ситуация на суше накануне и после выхода из войны России сложилась для нас лучше, чем можно было предположить. Как в 1914 и 1915 гг., можно уже было подумать о том, чтобы решающим ударом сухопутных войск довести все-таки войну до победного конца. Соотношение сил было благоприятнее, чем когда-либо прежде.

В экономическом плане неограниченная подводная война не дала тех результатов, которых от нее ожидал начальник главного морского штаба и на которые я, исходя из оценок специалистов, надеялся. Из-за слишком позднего ее начала Антанта за два года сумела подготовиться к ней и принять действенные защитные меры. И хотя подводный флот не решил исхода войны, его достижения были очень весомы. Было бы неверно не признать существенной помощи, оказанной подводниками Западному фронту. Наша родина и германские военно-морские силы могут по праву гордиться героическими делами своих подводников.

В конце 1917 г. я еще в какой-то мере полагался на оптимистические прогнозы главного морского штаба, но у меня уже появились определенные сомнения, и при планировании я должен был считаться с возможностью прибытия американских войск на европейский континент до наступления весны 1918 г. Предугадать их количество было трудно; однако можно было с уверенностью предположить, что весной соотношение сил будет для нас все же лучше, чем летом и осенью 1918 г., если мы до тех пор не одержим победы.

В конце осени 1917 г. ОКХ предстояло ответить на вопросы исключительной важности. Стоит ли использовать благоприятную обстановку для нанесения весной 1918 г. решающего удара на Западе или же выгоднее ограничиться активной обороной и отдельными наступательными операциями местного значения, например в Италии или в Македонии?

Но ведь Четверной союз связывала вместе лишь надежда на победу германского оружия, а победить, только обороняясь, было невозможно.

Армия двуединой монархии серьезно ослабла, потеряв 1 миллион 800 тысяч человек военнопленными и не имея достаточного пополнения. Однако при весьма низкой боеспособности она была все-таки в состоянии что-то предпринять в Италии. Мы рассчитывали, что австро-венгерская армия еще могла нам пригодиться для решения некоторых ограниченных задач. Правда, внутри самой Австро-Венгрии сложилась трудная ситуация.

Болгария в ходе войны приобрела все территории, о которых мечтала в мирное время, и больше воевать не желала. Правительство Радославова потеряло в стране всякую опору, стали явственно ощущаться противоборствующие течения. Я считал, что Болгария будет нам верна, пока дела у нас идут хорошо. Но как только шансы на победу уменьшатся или даже нас постигнет крупная неудача, отношение изменится; ведь позднее все так и вышло. С какой стати поведение целого народа должно в чем-то отличаться от поведения отдельного человека?

Турция исправно выполняла свой союзнический долг, но уже совсем выбилась из сил. По своей ли вине или нет – не имело значения. Численность ее людского резерва резко сократилась, отчасти армия существовала лишь на бумаге.

Общая духовная атмосфера в Германии была, как видно, лучше, чем у наших союзников, но и она заметно ухудшилась, а вместе с ней снизилось и настроение. Однако, как вскоре оказалось, относительно уровня сохранившейся в народе энергии мои оценки были чересчур оптимистичными. Тем не менее я очень рассчитывал на положительное решение вопроса с людским пополнением.

Германские сухопутные войска победоносно завершили 1917 год. При этом стало очевидным, что удержать фронт на Западе, уповая только на оборонительные действия, в условиях применения Антантой колоссального количества технических средств, было невозможно.

Длительное пребывание в окопах в ожидании нападения противника тяжело отражалось на психическом самочувствии солдат. Они уже не демонстрировали прежней стойкости под ударами вражеской артиллерии, с содроганием думали о предстоящих оборонительных боях и тосковали по маневренной войне, в которой, сражаясь в Румынии, Восточной Галиции, Италии и у Камбре, продемонстрировали великолепную выучку и доказали свое превосходство над врагом. Насколько пассивная оборона подавляла солдат, настолько воодушевляла их молодецкая атака. Словом, наступление шло войску на пользу. Сидя в траншеях, солдаты несли большие потери от непрекращавшегося массированного артиллерийского огня. Войска на Западе жаждали наступления и ждали его после краха России как избавления. Я специально остановился здесь на отношении солдат к вопросам наступления и обороны, поскольку отсюда с неумолимой логикой следовал единственный вывод: только наступая, можно добиться победоносного окончания войны. Многие опытнейшие военачальники высказывались в том же духе. Разумеется, подобные настроения не оказывали влияния на мои решения: слишком сильным было у меня чувство личной ответственности.

Положение у нас и у наших союзников и настроение в войсках прямо-таки требовали наступления и скорейшей победы. Осуществить его следовало только на Западном фронте. Для этого нужны были мощные технические средства и крупные воинские формирования, командиры и солдаты которых обучены наступательным действиям. При наличии всего необходимого было можно и должно атаковать.

Я прекрасно понимал: предстоящее наступление на Западе будет одной из сложнейших военных операций в истории человечества – и этого не скрывал. И немецкому народу надо было напрячь все силы. Чем острее нехватка людей, тем выше должен быть боевой дух нации, тем интенсивнее обязано правительство оказывать поддержку военному руководству. ОКХ пришлось, как в свое время в сражении при Танненберге, собрать вместе все, без чего можно было бы обойтись на других театрах военных действий. Мы придерживались принципа: чем больше, тем лучше.

Полным ходом шла передислокация частей из Италии, Галиции и Буковины во Францию и Бельгию, нужно было принять окончательное решение относительно переброски воинских формирований с Восточного фронта и с Балканского полуострова. Но сначала требовалось определить нашу политику с Россией и Румынией и выяснить, как большевики, в свою очередь, относятся к Антанте и Четверному союзу.

Если в Брест-Литовске все пошло бы гладко, то можно было бы успеть до середины марта высвободить достаточно войск для успешного наступления на Западе. Любая задержка сверх этого срока была недопустима в виде ожидавшегося прибытия в Европу американских воинских контингентов. Поэтому можно легко себе представить, с каким напряжением мы взирали на предстоявшие переговоры о мире.

Переговоры в Брест-Литовске начались 22 декабря 1917 г. Уполномоченным от Германии был статс-секретарь фон Кюльман, ему подчинялся представитель Верховного командования генерал Гофман. Австро-Венгрия прислала графа Чернина. Другие государства Четверного союза тоже принимали участие.

Представители России обладали всеми нужными правами и полномочиями и сразу изложили свои предложения. 25 декабря граф Чернин от имени четырех союзников заявил о согласии с русскими условиями мира без насильственного присоединения оккупированных во время войны территорий и без взыскания контрибуций и военных издержек. К участию в переговорах на данной основе, кроме того, официально пригласили и страны Антанты, установив крайний срок для ответа – 4 января 1918 г. в 10.00.

Таким образом, переговоры пошли по нежелательному руслу. Вместо того чтобы сразу перейти к сути дела, на повестку дня был внесен целый ряд различных мнений, обсуждение которых заняло бы слишком много времени. И приглашение к державам Антанты тоже лишь затягивало переговоры. Не было ни единого шанса, что оно будет принято. Все это никак не соответствовало установкам, выработанным на совещании, проведенном 18 декабря в Кройцнахе под председательством его величества. Наше будущее на Востоке оказалось под большим вопросом. Не подумали и о необходимом военном обеспечении государственной границы.

Содержание выступлений большевистских представителей России свидетельствовало о том, что они и Антанта желали только затянуть переговоры, что большевики как-то связывали с Антантой свои мечты о мировой революции и стремились превратить встречи в Брест-Литовске в грандиозную пропагандистскую кампанию собственных идей. Это было тем опаснее для внутреннего положения Германии, поскольку только немногие замечали разложенческое влияние большевизма. Его не видело и недооценивало прежде всего большинство в рейхстаге. Эти депутаты усматривали в речах большевистских представителей России лишнее подтверждение собственных пацифистских взглядов и начало всеобщего братания. Я придерживался совершенно иных взглядов. Мне было предельно ясно: с поддержкой или без поддержки Антантой большевизм будет для нас всегда чрезвычайно опасным врагом, сдерживать которого нам будет стоить больших военных усилий и после заключения мира.

В конце декабря делегации, не решив ничего конкретного, разъехались по домам, чтобы, по истечении установленного Антанте срока, вновь собраться вместе в Бресте в начале января.

Мы с генерал-фельдмаршалом фон Гинденбургом в первых числах января отправились в Берлин, намереваясь встретиться со статс-секретарем фон Кюльманом и настоять на ускорении процесса переговоров. Я, кроме того, хотел также увидеться с генералом Гофманом, в тот момент тоже находившимся в Берлине.

2 января состоялось совещание у его величества. На нем я, сославшись на планировавшееся широкое наступление на Западе, указал на необходимость скорейшего достижения мира на Востоке; начать переброску войск мы могли только в том случае, если перспектива заключения мира станет вполне реальной. Учитывая военную обстановку, следовало, безусловно, пресекать всякую попытку затягивания переговоров, для этого у нас имелось достаточно сил и средств.

Генерал-фельдмаршал фон Гинденбург передал его величеству датированный 7 января меморандум. В документе он подчеркнул собственную и мою ответственность за то, чтобы в результате мира немецкий народ настолько укрепился и получил такие надежные границы, что наши противники не скоро решились бы развязать с нами новую войну.

Его величество передал меморандум рейхсканцлеру для ответа по существу. В середине января мы встретились с графом фон Гертлингом. Рейхсканцлер прежде всего высказался против нашего мнения, будто мы также ответственны за условия заключения мира. Он особо подчеркнул, что вся ответственность лежит целиком и полностью на нем. Но мы вовсе не собирались в чем-то ограничить его компетенции. Речь шла исключительно о моральной ответственности, которую мы ощущали в глубине души и которую никто не мог с нас снять.

Граф фон Гертлинг явно пытался освободиться от мнимой опеки со стороны ОКХ. Меня очень удивила сама манера поведения рейхсканцлера. К сожалению, правительство никогда не заявляло громко и открыто, что страной руководит оно и только оно, а не генерал Людендорф.

Относительно государственно-правовой ответственности рейхсканцлера и моральной ответственности моей и генерал-фельдмаршала на самом деле не существовало никаких неясностей. Но чем резче обозначил рейхсканцлер разделительную линию, тем тяжелее становилось бремя ответственности лично для него.

Тем временем в Бресте вновь собрались делегации сторон. От Антанты, естественно, никто не прибыл. Многие ждали с определенным волнением приезда русских, и они явились во главе с Троцким. Темпы развала русской армии нарастали, она была полностью дезорганизована и жаждала мира. Военная обстановка благоприятствовала нам, нужно было только ясно и твердо добиваться согласия с нашими несложными требованиями.

В вопросе о праве наций на самоопределение мы продвинулись далеко навстречу друг другу. Отказавшись от точки зрения, согласно которой жители Курляндии и Литвы, по нашему мнению, уже использовали свое право на самоопределение, мы изъявили готовность вновь провести опрос населения, но настаивали лишь на осуществлении этого мероприятия еще во время пребывания на данных территориях наших войск. Троцкий же требовал сначала освободить эти области от нашего присутствия и только потом дать местным жителям возможность воспользоваться своим правом на самоопределение.

По всем статьям абсурдное требование: мы нуждались в этих территориях, чтобы выжить, и, кроме того, вовсе не собирались приносить их в жертву беспринципным большевикам. Если бы мы оттуда ушли, то вооруженные до зубов большевики уже давно бы властвовали в Германии. И в данном случае пеклись они вовсе не о законном использовании права наций на самоопределение, а об усилении своей власти. По их мнению, после нашего ухода эта территория отошла бы к ним.

Наши требования в военной сфере были настолько ничтожными, что и говорить-то о них не стоило бы. Всеобщая демобилизация шла полным ходом и без нашего вмешательства, вопрос о сдаче оружия и о передаче нам боевых кораблей мы не поднимали.

На Эстонию и Лифляндию мы не претендовали, хотя охотно бы освободили наших соплеменников и остальное население от большевиков.

С Троцким этот вопрос не обсуждался, несмотря на то что он в повестке переговоров значился и был весьма важным для защиты от экспансии большевизма. Заключению мира препятствовали не наши условия, а только революционные намерения большевиков, нерешительность наших уполномоченных, отношение к переговорам в Германии и в Австро-Венгрии, где не сумели распознать подлинную сущность русской революции. Как только генерал Гофман однажды энергично попытался ускорить переговоры и положить конец пропагандистской деятельности Троцкого, поднялась отчаянная шумиха во многих немецких, австро-венгерских и других газетах, вечно толковавших, подобно пропагандистам Антанты, о мире через взаимопонимание. И Троцкий был бы последним дураком, если в этих условиях пошел бы на какие-либо уступки; для этого он был слишком умен и энергичен. Его тон с каждым днем делался все более вызывающим и требовательным, хотя за ним не стояла никакая сила. Троцкий даже угрожал вместе с русской делегацией покинуть переговоры из-за, как он выразился, неискреннего поведения противной стороны и имел удовольствие услышать просьбы воздержаться от того, чего он и не собирался делать всерьез. Троцкий и Антанта радовались затягиванию переговоров. Причем глава русских посредников использовал для этого любой предлог: он, например, заявил о целесообразности перенести переговоры из Бреста в какой-нибудь нейтральный пункт. Свои большевистские идеи он сформулировал в пяти тезисах, с которыми обратился ко всему миру и особо к немецкому рабочему классу. Намерение большевиков нас революционизировать и таким способом одолеть Германию было очевидно каждому, кто не совсем ослеп.

Переговоры не двигались с места. Так, как они велись до сих пор, достигнуть можно было не мира, а лишь дальнейшего снижения нашей боеспособности. Я сидел в Кройцнахе будто на раскаленных углях и постоянно требовал от генерала Гофмана ускорить процесс переговоров. Он прекрасно понимал давившую на нас стратегическую необходимость, но в силу собственной официальной позиции в составе германской делегации был не состоянии проявлять чрезмерную настойчивость.

18 января Троцкий отбыл в Петербург, где большевики только что разогнали Учредительное собрание, наглядно продемонстрировав всему свету свое понимание народного волеизъявления. Но на наших граждан и это не возымело действия: они не хотели ничего видеть и ничему учиться.

Перед отъездом Троцкий пообещал отсутствовать всего шесть дней, но вернулся только 30 января. 23 января на совещании в Берлине генерал-фельдмаршал фон Гинденбург, по моей просьбе, твердо заявил, что нам в конце концов нужна на Востоке полная ясность. Пока ее не существует, там вынуждены оставаться дивизии, необходимые нам на Западе. Если, мол, русские и дальше станут затягивать переговоры, то их следует прекратить и возобновить враждебные действия.

Что должны были думать о нас и о нашей потребности в мире руководители стран Антанты, если мы позволяли Троцкому и никем не признанному большевистскому правительству так бесцеремонно обращаться с нами? Как же настоятельно Германия нуждалась в мире, если шла буквально на поводу у подобных людей и терпеливо сносила их откровенную агитацию против немцев и германских вооруженных сил! С какой стати вождям Антанты, тому же Клемансо или Ллойд Джорджу, стоило опасаться мира, видя, как мы позволяем безоружным русским анархистам обходиться с нами подобным образом? Всякая боязнь риска в отношениях с нами у них должна была исчезнуть. Можно было заранее предугадать, как все это должно было повлиять на готовность наших противников к миру.

И солдат в окопах не понимал, зачем ведутся эти бесконечные разговоры без видимой цели и ощутимых результатов. Разумеется, он хотел, чтобы достигнутое им ценой невыносимых страданий и с опасностью для жизни пошло бы ему на пользу. И речь ведь шла о первой попытке заключить мир, а потому результат переговоров с большим напряжением ожидали как на родине, так и на фронте. Мы просто обязаны были наконец-то предпринять решительные шаги. Только так можно было добиться предельной ясности и в наших рядах, и у противной стороны.

Между тем выяснилось, что Троцкий представлял вовсе не всю Россию, не говоря уже о Румынии. 12 января в Брест прибыла делегация Украины, занявшая противоположные большевикам позиции. Она, заручившись содействием генерала Гофмана, вступила с представителями Четверного союза в собственные переговоры.

30 января в Бресте возобновились переговоры с Троцким. Сложилась довольно забавная ситуация, влиявшая на переговорный процесс. К этому моменту даже дипломаты убедились, что всякие разговоры с Троцким ни к чему не ведут. Теперь уже статс-секретарь фон Кюльман и граф Чернин, по своей инициативе, прервали дальнейшее обсуждение темы и 4 февраля прибыли в Берлин.

Я также в первых числах февраля отправился в Берлин, где намеревался обсудить с ними возникшую ситуацию. На встрече Кюльман заверил меня, что через двадцать четыре часа после заключения мира с Украиной он прервет всякие контакты с Троцким. В разговоре со статс-секретарем подтвердилось мое общее впечатление, что большевистская Россия вовсе не стремится к миру, надеясь на Антанту и на революцию в Германии и уже не считая нас способными на решительные действия. Этим надеждам дала дополнительную пищу политическая забастовка, прошедшая в Берлине в конце 1917 г. вопреки воле авторитетных руководителей рабочего движения: настолько тесно часть немецкого рабочего класса сомкнулась с большевиками. Социалистические вожди и ведущие социалистические газеты, позднее активно выступавшие против большевизма, в тот момент не заметили этого очевидного факта. Тогда еще они боролись против общего врага – старой власти, сознательно или неосознанно подрывая сами основы нашего государства. Когда же они достигли своей цели и сами стали властью, то зажженный ими огонь превратился во всепоглощающее бушующее пламя.

Граф Чернин на той же встрече пояснил, что катастрофическое положение с продовольствием в Австрии вынуждает его идти на значительные уступки Украине. Без ее зерна двуединая монархия не сможет выжить. После окончания совещания в Берлине статс-секретарь фон Кюльман и граф Чернин вернулись в Брест.

Мир с Украиной подписали 9 февраля. Я попросил фон Кюльмана исполнить данное им 5 февраля обещание и прекратить контакты с Троцким, но он отказался. В тот же день русское правительство по радио призвало германские войска к неповиновению своему высшему руководству.

По просьбе генерал-фельдмаршала фон Гинденбурга его величество кайзер приказал статс-секретарю фон Кюльману в ультимативной форме потребовать от Троцкого принятия наших условий и освобождения территории Балтии. Однако фон Кюльман полагал, что последнее требование с учетом настроений в Австро-Венгрии и в Германии высказывать нецелесообразно, и кайзер с ним согласился.

Статс-секретарь стал торопить Троцкого завершить переговоры. Троцкий, однако, категорически отказался брать на себя какие-либо обязательства, но заявил, что война окончена и отдан приказ о демобилизации армии.

Это, естественно, создало на Востоке весьма неопределенную ситуацию. Мы ни в коем случае не могли оставить ее в столь подвешенном состоянии. Она грозила бы нам новыми непредвиденными осложнениями именно в момент нашего решающего сражения на Западе. Военная обстановка требовала полной ясности.

13 февраля в Хомбурге состоялось совещание, имевшее решающее значение для последующих событий на Востоке. В нем приняли участие рейхсканцлер, вице-канцлер, статс-секретарь фон Кюльман, генерал-фельдмаршал фон Гинденбург, начальник главного морского штаба и я; иногда на нем присутствовал и кайзер. Позиция ОКХ сводилась к следующему.

В любой момент русский фронт может вновь укрепиться. Румыния тоже не заключит мира, пока Россия этого не сделает. В подобных условиях всякое наступление на Западе бесперспективно. А с этим была бы упущена возможность победой закончить войну, которую мы ведем со слабыми союзниками против превосходящих сил противника.

Чтобы предотвратить создание большевиками нового Восточного фронта, необходимо нанести русским войскам короткий мощный удар, который, помимо прочего, позволит захватить большое количество военного имущества. Дальнейшее течение военной операции на этом совещании не обсуждалось.

Большевизм на Украине следовало подавить. Оттуда уже поступили просьбы о помощи. Нужно было создать там полезные нам в военном отношении условия, позволявшие также получать в значительных объемах зерно и сырьевые материалы, жизненно необходимые Австрии. Для этого нужно было проникнуть глубоко в страну. У нас просто не было выбора. В лице Финляндии, одолеваемой большевиками и обратившейся к нам за помощью, мы тоже могли обрести надежного союзника в борьбе с большевистской Россией. Давление на Петербург усиливалось, нависла угроза и над дорогой, ведущей в Мурманск.

Наше положение в военной сфере и в снабжении продовольствием требовало денонсации соглашения о перемирии, ясности нашей политики и быстрых действий на Востоке. Я не очень-то желал вновь развертывать боевые порядки, но было бы преступлением безучастно наблюдать, как враг наращивает свои мускулы. Это было бы вопиющим нарушением первой заповеди всякой войны. Лишь действуя инициативно, мы могли быть уверенными, что получим долгожданный мир. И только к нему я стремился.

Именно эти мысли я высказал рейхсканцлеру и вице-канцлеру, указав на сложность задач, которые нам предстояло выполнить на Западе. Как я особо подчеркнул, от большевистских вождей вообще нельзя ожидать честного и справедливого мира, ведь они никогда не прекратят революционизировать, по крайней мере, Германию. Эту опасность нельзя недооценивать. Защититься от большевизма мы сможем только выдвинувшись далеко вперед за пределы наших государственных границ.

После первоначальных колебаний рейхсканцлер и вице-канцлер в конце концов приняли мои доводы и дали свое согласие на прекращение перемирия, принимая во внимание тяжелое положение с продовольствием. Статс-секретарь фон Кюльман был против, но в точности исполнил распоряжение рейхсканцлера. Его поведение не вызывало у меня доверия, которое я бы хотел испытывать к главе внешнеполитического ведомства. Его величество санкционировал прекращение перемирия.

После полудня 18 февраля и ранним утром 19 февраля на всем Восточном фронте возобновились боевые действия. Большевистское правительство сразу же поспешило заявить по радио о своей готовности заключить мир. Мы извлекли из пережитого в Бресте полезный урок и уже выдвинули совсем другие условия. С учетом мнений союзников и ОКХ и в соответствии с международно признанным правом наций на самоопределение германское правительство потребовало признания государственной независимости для Финляндии и Украины, отказа от Курляндии, Литвы и Польши, а также отделения Батума и Карса. Вопрос о судьбе Лифляндии и Эстонии остался нерешенным: нужно было эти территории сначала занять.

Сухопутные войска Великороссии следовало распустить, военно-морской флот поставить на якорь. Россия должна была также прекратить всякую пропаганду в Германии. Вопросы экономического характера и обмена военнопленными предстояло утрясти в ходе дополнительных переговоров. Продвижение германских войск в глубь страны должно было продолжаться до окончательного официального принятия указанных выше условий. Троцкий выразил готовность немедленно прислать в Брест новых уполномоченных. Лично он не приехал, вероятно, потому, что исчезла возможность для пропагандистских трюков.

Русская делегация прибыла в Брест 28 февраля. Никакие переговоры уже не велись. Как заявили русские уполномоченные, их задача – подписать мирное соглашение. Они держали себя с достоинством, несмотря на постигшую их, по собственной вине, беду. Церемония подписания состоялась 3 марта в 17.30, наступил мир, и боевые действия на русском фронте прекратились.

Условия Брестского мира касались только правительства большевиков, но состояние войны с ними на этом окончиться не могло из-за их революционной пропаганды. Я вовсе не стремился уничтожить Россию или серьезно подорвать основы ее существования. Условия не предполагали вмешательства во внутриполитическую и хозяйственную жизнь страны и не содержали ничего такого, что бы умаляло честь и достоинство независимого государства и порабощало его население. Достаточно сравнить мир, полученный тогда Россией, с тем, какой нам пришлось вынести, хотя мы никогда не отвергали предложения о мире, чтобы прекратить всякие разговоры о Брестском насильственном мире. И тем не менее определенная часть немецкого народа до сих пор охотно повторяет эту расхожую выдумку вражеской пропаганды.

Подавляющее большинство депутатов рейхстага одобрило условия Брестского мира и признало, что договор не ущемляет права наций на самоопределение. Значительная часть депутатов-социалистов воздержалась от голосования, а независимые социал-демократы проголосовали против.

Наступавшие германские части – преимущественно ополченческие – неожиданно быстро вышли к Нарве, Полоцку, Орше и Могилеву. Русские не оказывали сопротивления. Было захвачено невероятное количество военного имущества. Местное население приветствовало освобождение от большевиков. Управление оккупированной территорией возложили на главнокомандующего германскими войсками на Востоке. На границе с Россией создали пограничный заслон, чтобы без помех использовать хозяйственный потенциал вновь занятых областей, в чем ощущалась настоятельная нужда, и воспрепятствовать проникновению большевистской пропаганды в эти районы и далее в Германию.

Продвижение по Украине тоже шло быстрыми темпами. Нашей главной целью был Киев, который мы заняли 1 марта, австро-венгерские войска маршировали в направлении Одессы. Воинские части двигались вдоль железных и шоссейных дорог, время от времени случались дуэли между бронепоездами, приходилось малыми силами преодолевать огромные пространства. Отряды большевиков защищались слабо, чехословацкие подразделения, сформированные русскими из военнопленных, сражались лучше. С ними дело порой доходило до ожесточенных схваток. Переходы и бои длились вплоть до мая включительно.

Переговоры о мире с Румынией протекали так же трудно, как и с большевистской Россией.

Собственно говоря, мы могли, исходя из нашей общей военной обстановки, заключить такой же насильственный мир, какой нам навязала Антанта. Однако подобную цель мы перед собой не ставили. Германии приходилось, выдвигая условия, считаться с тем, что она все еще находится в состоянии войны с Антантой.

С точки зрения будущего Германии нам было одинаково невыгодны как передача Добруджи Болгарии, на чем настаивала болгарская делегация, так и аннексия Венгрией части румынской территории. Лишь некоторые изменения пограничной линии для улучшения обороноспособности Венгрии я считал вполне правомерными. Определенные сомнения вызывали у нас предложения относительно присоединения Бессарабии к Румынии и сохранения ее армии. Чтобы исключить со стороны Румынии любые сюрпризы, мы потребовали от короля и его семейства покинуть страну и оставаться вне ее до заключения всеобщего мира.

Австро-Венгрия, однако, опасалась усиления в Румынии политического и экономического влияния Германии. Граф Чернин всячески этому противился и даже подставил нам ножку: он без нашего ведома и за нашей спиной отправил бывшего военного атташе в Яссы к румынскому королю с заверением обеспечить Румынии почетный мир.

Эти и подобные действия привели к тому, что в переговорах с Румынией были приняты половинчатые и неопределенные решения, наложившие впоследствии свой отпечаток на окончательный мирный договор.

Сначала возглавить переговоры поручили генерал-фельдмаршалу фон Макензену, который, однако, скоро почувствовал себя стесненным со всех сторон австро-венгерскими посредниками. 24 февраля руководство перешло к дипломатам. Главную роль все явственнее стал играть граф Чернин. Поведение статс-секретаря фон Кюльмана на этих переговорах нисколько не соответствовало нашему статусу, нашим заслугам в разгроме Румынии и нашей военной мощи. Я часто напоминал рейхсканцлеру о необходимости ускорить переговорный процесс и ожидал, что моя настойчивость и чрезвычайно выгодная позиция – мы могли атаковать Румынию со всех сторон – вдохновят наших представителей на более энергичные действия. Между тем имперское правительство полагало удовлетворить мои просьбы, идя на уступки. Именно этот факт прекрасно иллюстрирует принципиальное различие в моем и правительства подходе к проблеме.

9 марта было подписано предварительное соглашение о мире, его статьи вошли в окончательный мирный договор, заключенный в Бухаресте. Согласно условиям договора Южная Добруджа передавалась Болгарии, а над Северной Добруджей устанавливалось совместное управление государств Четверного союза. Требование Турции вернуть ей районы у Адрианополя и у реки Марицы, занятые Болгарией осенью 1914 г., удовлетворено не было. Венгрия получила, с одобрения графа Чернина и вопреки нашим возражениям, значительные куски румынской территории. Было санкционировано присоединение Бессарабии к Румынии.

Румыния по условиям мирного договора обязывалась существенно сократить свои вооруженные силы, передать часть военного имущества на хранение союзникам и выслать из страны французскую военную миссию.

Экономические статьи мирного договора не отвечали в полной мере моим пожеланиям. Для Румынии же они были довольно тяжелыми. Нерешенными остались вопросы, касавшиеся королевской семьи и дипломатических представительств Антанты, находившихся в Яссах.

Я неохотно вспоминаю эти переговоры в Бухаресте. Наконец-то 7 мая мирный договор был подписан, однако ратифицирован он не был: отпадение Болгарии сразу изменило положение Румынии и наглядно показало нам призрачность подобного мира в условиях мировой войны.

Но и этот куцый мир был назван в Германии насильственным: настолько глубоко проникла в сознание немецкого народа вражеская пропаганда и так мало сделало правительство, чтобы ее нейтрализовать.

Брест-Литовский мирный договор, заключенный 3 марта, а также предварительное соглашение о мире, подписанное в Бустее 5 марта, существенно разрядили обстановку на Восточном фронте. Это позволило перебросить на Запад более 40 дивизий. Правда, на Востоке тем не менее оставалось слишком много войск. Если можно так выразиться, мы получили мир, вооруженный до зубов. Слишком много сохранялось там опасностей. По мере упрочения положения ОКХ продолжало забирать весной и летом с Востока дополнительные части. Однако для решения неотложных военных и экономических задач на необъятных восточных просторах требовалось немалое количество войск.

Для подготовки армии к наступлению, требовавшему значительных усилий, был максимально использован зимний период 1917–1918 гг. По образцу наставления «Оборонительное сражение» разработали инструкцию «Наступление в позиционной войне». Предстояло воскресить в памяти солдат основные принципы наступательного боя, хорошо зарекомендовавшие себя в прошлых сражениях, и дополнить их новым опытом. Нужно было, не уменьшая силы атакующего удара, свести до минимума потери личного состава. Следовало перестроить солдатское мышление с войны позиционной на войну маневренную.

Были приняты все меры для оснащения воинских частей самыми лучшими военными материалами и техникой и для подготовки солдат уже не к оборонительным, как в прошлом году, а к наступательным сражениям в условиях маневренной войны.

До конца марта в сухопутных войсках продолжалась кипучая деятельность. Обучались новобранцы, практиковалось взаимодействие смешанных боевых соединений, проводились регулярные тренировки на стрельбищах. Как и в мирное время, придавалось большое значение индивидуальной подготовке солдат и укреплению воинской дисциплины, которая по-прежнему являлась основой всякой армии, главной предпосылкой успеха в бою; и по мере усиления негативного влияния событий в Германии на настроение в войсках значение воинской дисциплины неуклонно возрастало. Были организованы специальные курсы для штабных работников и высшего командного состава, а также для руководителей более низкого командного звена вплоть до командиров отделений, чьи умелые действия нередко способствовали удачной атаке.

Я снова часто выезжал на фронт, обменивался мнениями с командующими армиями, присутствовал на различных практических занятиях и беседовал со многими бывалыми фронтовиками. Ко мне поступало множество самых разнообразных мнений и предложений по чрезвычайно широкому спектру вопросов и проблем. Многочисленные разговоры о «подвижном заградительном огне» и «предполье» и сейчас звучат в моих ушах. В конце концов, ведь именно на мне лежала обязанность принимать важные решения.

В течение января и феврале были сняты с передовых позиций дивизии, которым предстояло участвовать в наступлении, частично их заменили воинские части, прибывшие с других театров военных действий. С этого момента отведенные в тыл соединения все свое время посвящали только обучению и переоснащению. Постепенно мы мобилизовали для предстоящего наступления все, что только было возможно, подтягивались и воинские части, снятые с Восточного фронта.

Мы надеялись, что с собранными отовсюду силами сможем организовать наступление на участке фронта шириной 50 километров. Намечалось задействовать на один километр фронта прорыва от 20 до 30 артиллерийских батарей, не считая минометов. На всем Западном фронте мы имели на 25–30 дивизий больше, чем у противника. Соотношение сил было явно в нашу пользу, что повышало шансы на успех. Мы намечали использовать для наступления 50–60 дивизий.

Обратилось ОКХ за поддержкой и к Австро-Венгрии, приславшей артиллерийские орудия, но, к сожалению, с таким скудным запасом снарядов, что оказать действенную помощь они были не в состоянии. Выделить же пехотные части двуединая монархия не смогла. От Турции и Болгарии мы не получили ровным счетом ничего.

Техникой мы были обеспечены довольно прилично. А вот положение с пополнением живой силой продолжало оставаться довольно плачевным, наши повторные запросы не дали результатов.

А между тем ситуация с пополнением могла бы быть более благоприятной, если бы не высокая степень дезертирства. Количество дезертиров в нейтральных государствах, например в Голландии, исчислялось десятками тысяч. Еще больше их открыто отсиживалось в самой Германии; к ним терпимо относились сограждане и их не преследовали власти. Это из-за них да еще из-за окопных симулянтов, которых насчитывалось многие тысячи, боевые подразделения и в первую очередь пехотные части были хронически недоукомплектованы. Не будь тех и других, тогда бы вопрос с пополнением не стоял так остро. Эта проблема решалась бы проще при наличии у населения Германии воли к войне до победного конца, но именно ее-то и недоставало.

В марте 1918 г. трудности с пополнением все еще не были устранены, хотя удалось заполучить несколько сотен тысяч человек. Во многом они представляли собой довольно неопределенный фактор.

Готовясь перейти от обороны к наступлению, войска сумели преодолеть в своем сознании тяжелые впечатления от прошлогодних боев. Боевой дух тоже заметно окреп, и все же в марте 1918 г. было видно, что подпольная подрывная работа местами прогрессировала. С прибытием на сборно-учебные пункты новобранцев 1899 г. рождения начались жалобы на их качество и моральное состояние. Особенно бросалось в глаза, какими большими деньгами располагали эти юные рекруты. Данное обстоятельство невольно вызывало у более старших, давно воюющих солдат чувство крайнего недовольства и ожесточения.

Никто не заботился о воспитании боевого духа у населения Германии. Родина утратила способность закалять солдатские нервы, она уже разъедала их мозг.

Правительство опять не видело зловещих знамений времени, как не заметило осенью 1917 г. назревавшей смуты на кораблях военно-морского флота. Речь шла, по сути, о том, чтобы энергичными мерами сохранить в Германии законность и порядок. Иначе существовала опасность, что попытки государственного переворота причинят нам непоправимый вред. Эту позицию ОКХ германское правительство прекрасно знало. В тот период Германия быстрыми темпами приближалась к революции. В Рейнекендорфе, как мне только теперь стало известно, уже тогда был образован первый в Германии Совет рабочих и солдатских депутатов. Фактически произошло дальнейшее ослабление наших сил в борьбе не на жизнь, а на смерть. Но в то время я не считал, что все это решающим образом повлияет на наши военные планы. Еще не была поколеблена моя глубокая вера в немецкий народ.

И командиры, и солдаты на фронте разделяли мнение ОКХ, что в предстоящих боях они выполнят поставленные перед ними задачи. Сумеем ли мы прорвать оборону противника на всю оперативную глубину или же дело ограничится лишь некоторым его потеснением – этого сказать заранее не мог никто. На войне всегда присутствует фактор неопределенности.

Я доложил кайзеру, что войска сосредоточены и готовы приступить к выполнению «своей величайшей исторической миссии».

Наступление на западе в 1918 г

Тяжело давалось решение с определением конкретного места прорыва. А знать это нужно было заблаговременно. Ведь предстояло продумать до мельчайших деталей графики сосредоточения крупных воинских соединений на узком пространстве, подвоза по железной дороге огромного количества боеприпасов и других материалов, выполнения необходимых саперных работ, оборудования артиллерийских позиций, маскировки дорог, создания укрытий для авиации, подготовки приспособлений для преодоления траншей, развертывания атакующих подразделений на исходных позициях. На это уходили недели, нужно было многое предвидеть и предусмотреть. При таком размахе, естественно, возрастала опасность преждевременного обнаружения противником наших замыслов. Поэтому необходимо было распорядиться о своевременном осуществлении отвлекающих действий на других фронтах, которые одновременно закладывали основы для возможных ударов в будущем. Все эти подготовительные мероприятия дополнялись умелой контрразведывательной деятельностью.

Относительно выбора места главного удара я советовался с начальниками штабов групп армий и с сотрудниками моего штаба, внимательно выслушивая их мнения. Речь шла в основном о трех участках: во Фландрии от Ипра до Армантьера, между Аррасом и Сен-Кантеном или Ла-Фером и по обе стороны Вердена в обход самой крепости. Как всегда в подобных случаях, у всех трех направлений было множество своих достоинств и недостатков. ОКХ остановило свой выбор на втором варианте.

После того как окончательно определились необходимые для наступления силы и средства, было решено осуществить прорывы сразу на двух участках фронта: между Круазилем, юго-восточнее Арраса, и Мевром и в обход выступа у Камбре между Виллер-Гизленом и рекой Уазой, южнее Сен-Кантена. Вспомогательный удар наносился из района Ла-Фер.

17-й армии предстояло атаковать на линии Круазиль – Мевр, а 2-й и 18-й армиям – между Виллер-Гизленом и Ла-Фером. При этом 17-я и 2-я армии должны были, тесно взаимодействуя и оказывая друг другу поддержку, своими внутренними флангами окружить войска противника в выступе у Камбре и затем продвигаться между Круазилем и Перонном. 18-й армии следовало вместе с левым крылом 2-й армии прикрывать ударную группировку с юга. Численность войск и их обеспеченность всем необходимым соответствовали поставленным задачам.

Наносившие главный удар 17-я и 2-я армии входили в группу армий кронпринца Рупрехта. 18-я армия принадлежала к группе армий кронпринца Германского. Кроме того, привлекались все доступные вспомогательные средства обеих групп армий. И генерал-фельдмаршалу фон Гинденбургу, и мне было по-человечески приятно, исходя из требований обстановки, предоставить обоим кронпринцам возможность участвовать в крупном наступлении на Западе. При этом я не являлся сторонником какой-либо династии. При глубокой преданности монарху я всегда оставался независимым человеком и не принадлежал к придворной знати.

Предполагалось также позже расширить полосу наступления к северу в направлении Арраса и к югу на левый берег Уазы. Все войсковые части были готовы и к обороне, если противник сам предпримет атаку или перейдет в контратаку. На некоторых участках даже оборудовали позиции для временного отвода войск.

Вся операция готовилась с середины января планомерно и с большим рвением. Уже в первых числах февраля определили 21 марта как день начала наступления, хотя ситуация на Востоке еще окончательно не прояснилась. Однако общая ситуация требовала принять уже тогда конкретное решение относительно даты прорыва.

Армейское командование, генерал-квартирмейстер, главный интендант, начальник полевых железных дорог и сотрудники моего штаба работали слаженно и в унисон. Я мог в этом убедиться во время поездок на фронт, когда на месте обсуждал различные вопросы, улаживал разногласия и недоразумения и помогал в решении различных проблем. Приготовления шли полным ходом и в соответствии с планом. Все трудились с верой в успех, и дела шли хорошо, как часы. Никто не сомневался: в назначенный день армии будут в полной боевой готовности.

Рейхсканцлер прекрасно представлял себе общий замысел наступления на Западе и знал, какое мы придаем ему значение. Я также информировал его о дате наступления. Кроме борьбы, у Германии не было другого пути заставить врага согласиться на прекращение вооруженного конфликта. Для этого нужно было в качестве предпосылки поколебать позиции Ллойд Джорджа и Клемансо в собственных странах посредством нашей убедительной победы на поле боя. Раньше нечего было и думать о мире. Во всяком случае, германское правительство не показало мне иной возможности окончания войны.

В начале марта ставка главного командования переместилась из Кройцнаха, где мы провели более года, в Спа, расположенный ближе к линии фронта. Все службы ОКХ удобно разместились в этом курортном городке и в находящемся рядом бельгийском городе Вервье. Однако для непосредственного руководства сражением оба этих пункта были все же слишком удалены от передовой. Поэтому я избрал местом дислокации оперативного отдела штаба город Авен, откуда можно было легко доехать на автомобиле до любой точки фронта.

18 марта генерал-фельдмаршал фон Гинденбург, я и усиленный дополнительными сотрудниками оперативный отдел перебрались в Авен. Тамошние рабочие комнаты были слишком тесными, но приходилось мириться с неудобствами. Офицерская столовая выглядела довольно мрачно, неприветливо. Позднее мы подобрали для нее более подходящее помещение. Пребывание в ней и трапезы позволяли хоть на короткое время сбросить напряжение и расслабиться, в чем мы все очень нуждались.

Его величество намеревался прибыть в ставку днем позднее. Проживал кайзер в специальном поезде, стоявшем на ближайшей железнодорожной станции.

Утром 20 марта артиллерийские и минометные батареи заняли заранее подготовленные позиции тремя рядами: за линией окопов, вровень с траншеями и даже перед ними. Было большим успехом, граничащим с чудом, что противник ничего не заметил и не услышал шума ночного движения. Враг постоянно вел беспокоящий артиллерийский огонь, иногда неприятельские снаряды разрывались вблизи штабелей боеприпасов, которые детонировали. Но поскольку это время от времени случалось в разных местах протяженного фронта, служить поводом для каких-то конкретных выводов подобное событие не могло.

Пехотные дивизии, поначалу дислоцированные в тылу, теперь стояли, приготовившись к штурму, тесными рядами на исходных позициях, замаскированные от воздушных наблюдателей. Не узнал враг и о концентрации на узком пространстве 40–50 дивизий, не сообщила ему об этом и разветвленная шпионская сеть. И хотя военные колонны передвигались по ночам, через населенные пункты они маршировали обычно с песнями. Трудно перебросить такую массу войск абсолютно скрытно. А вражеские летчики не заметили и начавшегося в середине февраля в прифронтовой полосе интенсивного движения железнодорожного транспорта.

Словом, противник до последнего момента оставался в полном неведении, иначе он бы принял более действенные оборонительные меры и подтянул бы резервы поближе к передовой. Всякая война – уравнение со многими неизвестными как для нас, так и для неприятеля.

18 или 19 марта два солдата одной из минометных рот перебежали к врагу. Из обнаруженных вражеских документов и показаний военнопленных следовало, что противник был все-таки в последний момент осведомлен о предстоящем наступлении. 20 марта ОКХ стояло перед трудным выбором: начинать ли 21 марта атаку или же ее лучше отложить? Всякая отсрочка тяжело отразилась бы на настроении сосредоточенных для броска частей, находившихся в состоянии высочайшего напряжения. Скученность и давление на нервы, ища разрядки, толкали вперед.

В 12.00 группы армий получили приказ о том, что наступление начнется в запланированные сроки. Теперь остановить его было уже невозможно. ОКХ, командующие и войска дело свое сделали, дальнейшее предопределяла судьба.

21 марта в 4.00 ураганный огонь возвестил о начале гигантского сражения на фронте шириной 70 километров между Круазилем и Ла-Фером.

Более двух часов германская артиллерия подавляла батареи противника, после чего большинство орудий перенесли огонь на вражеские окопы, которые уже обстреливали минометы. Около 9.00, когда наша артиллерия образовала огневой вал и только малая часть пушек продолжала громить опорные пункты и артиллерийские позиции противника, германская пехота поднялась в атаку.

Подразделения 17-й армии, перед которой находился наиболее сильный противник, достигли лишь второй оборонительной линии; огневой вал к тому времени ушел далеко вперед, пехота потеряла с ним соприкосновение и, не имея артиллерийской поддержки, залегла.

Во 2-й армии пехота и артиллерия взаимодействовали успешнее. Пехота захватила второй рубеж обороны. В 18-й армии события развивались четко по плану. Она продвигалась довольно высокими темпами. 22 марта ситуация с 17-й армией несколько улучшилась, 2-я армия продолжала энергично наступать, 18-я армия заняла значительную территорию.

Промедление 17-й армии не позволило осуществить окружение неприятельских войск в выступе у Камбре и оказать помощь 2-й армии, которая должна была в одиночку пробиваться через тактическую оборону противника и, следовательно, не могла в свою очередь поддержать усилия 17-й армии, в чем последняя очень нуждалась. В результате соединения группы армий кронпринца Рупрехта, действовавшие между Круазилем и Перонном, отставали от графика, предусмотренного планом операции.

25 марта 17-я и 2-я армии в ходе ожесточенных боев прорвались далеко за линию Бапам – Комбл, а 18-я армия, не встретив серьезного сопротивления, захватила Нель. Но боевая сила 17-й армии уже иссякла, она 21 и 22 марта понесла слишком чувствительные потери, вероятно, потому, что сражалась слишком скученно. 2-я армия была свежее, но уже и от нее поступали жалобы на изрытую снарядными воронками местность, и она никак не могла выйти за пределы Альбера. И сдерживали ее левое крыло вовсе не вражеские силы, а трудности с переправой через Сомму. 18-я армия сохранила и боеспособность, и воинский порыв. Уже 27 марта она заняла Мондидье. Вскоре противник создал севернее Соммы новый фронт, взломать который требовалось много усилий. Вражеское сопротивление со стороны Амьена было слабее.

Следовало подкорректировать первоначальный план операции и центр тяжести дальнейшего наступления перенести именно на это направление. Но уже не хватало собственных сил для преодоления возросшего противодействия непрерывно контратакующего неприятеля. Недоставало боеприпасов, возникли перебои со снабжением продовольствием. На восстановление железных и шоссейных дорог, несмотря на все предварительные приготовления, уходило слишком много времени.

Получив необходимое количество боеприпасов, 18-я армия 30 марта возобновила наступление в полосе между Мондидье и Нуайоном. 4 апреля 2-я армия совместно с правым крылом 18-й армии нанесла удар со стороны Альбера и южнее Соммы в общем направлении на Амьен, однако он не принес успеха. Стало ясно, что вражеское сопротивление превосходит наши силы. Переход к сражению на истощение был недопустим. ОКХ пришлось принять тяжелое решение и окончательно отказаться от наступления на Амьен.

Антанта со своей стороны беспорядочно атаковала в районе Альбера и юго-восточнее Амьена, но без видимых результатов. После основательной подготовки 2-я армия, используя танки, попыталась 24 апреля улучшить свои позиции на линии Виллер – Бретоне. Ей удалось продвинуться вперед, но удержать занятую территорию она не смогла.

Постепенно между Альбером и Мондидье фронт успокоился, хотя время от времени там вспыхивали короткие схватки и общая обстановка оставалась напряженной. На других участках нового фронта бои прекратились еще раньше.

Таким образом, одно из крупнейших сражений мировой войны 4 апреля закончилось. Это был прекрасный военный подвиг, и, как таковой, он навеки войдет в мировую историю. Мы совершили то, что оказалось не под силу англичанам и французам, и к тому же на четвертый год войны!

И все же мы не достигли тех стратегических целей, на какие рассчитывали еще 23, 24, 25 и даже 27 марта. Особенно нас разочаровала неудача у Амьена: его взятие затруднило бы связь между вражескими формированиями, занимавшими оборону севернее и южнее Соммы. Обстрел из дальнобойных орудий железнодорожных сооружений Амьена не мог полностью возместить утраченные потенциальные возможности. И все-таки наши солдаты, разгромив англичан и французов, вновь доказали свое превосходство. И если они не добились успехов, на которые были способны, то виною тому был вовсе не упавший боевой дух, а тот факт, что не везде офицеры сумели крепко держать солдат в своих руках. Обнаруженные и вызвавшие интерес солдат запасы продовольствия сдержали продвижение, и дорогое время было безвозвратно потеряно.

Необходимо было укрепить новые оборонительные рубежи. Сильно измотанные дивизии мы заменили свежими формированиями, прибывшими с востока, менее потрепанные – оставили на передовой. Много внимания уделили развитию сети дорог в ближайшем тылу. В порядке подготовки к будущим сражениям боевые части, без которых можно было обойтись на передовых позициях, снимались с фронта для отдыха, обучения и укрепления в них воинской дисциплины. Предстояло создать резервы для дальнейших боевых действий и отражения возможных контратак противника, которые в создавшейся ситуации могли быть лишь локального характера.

Мы понесли немалые потери, сражаясь с превосходящими силами противника. Вместе с тем нам удалось, помимо богатых трофеев, взять в плен около 90 тысяч вражеских солдат и офицеров. Велико было число убитых и раненых в стане противника. Мы же рассчитывали на скорое возвращение в строй наших легкораненых. Что касается общих потерь, то мы, даже наступая, оказались в лучшем положении.

Мне лично это сражение обошлось очень дорого. 23 марта погиб самый младший сын моей жены – военный летчик. Сначала он числился пропавшим без вести, потом на поле боя обнаружили могилу с надписью по-английски: «Здесь покоятся два германских офицера-летчика». Мне выпала печальная обязанность опознать сына. Теперь он похоронен на германской земле.

Враг был потрясен масштабами своего поражения. Однако, невзирая на мои неоднократные просьбы, правительство ничего не сделало, чтобы использовать выгодную ситуацию в дипломатическом плане. Францию трясло. Она хотела точно знать, на какую помощь Англии и Америки может рассчитывать. Клемансо обратился с соответствующим запросом к союзникам. В Великобритании десятки тысяч рабочих угольных шахт и военной промышленности были поставлены под ружье, но и их не хватило для пополнения десяти дивизий. Срок службы в армии продлили. Ллойд Джордж запросил у Вильсона срочной помощи и отправил все наличные суда даже в ущерб собственным потребностям в Америку для транспортировки дополнительных войск в Европу. А чем занимались мы осенью 1918 г.? Напрягали все силы? Здесь полезно провести сравнения, чтобы немецкий народ мог позднее извлечь уроки из этой войны. Всякая война требует высочайшей энергии.

Во время сражения мы начали обстрел Парижа с расстояния 120 километров из дальнобойного орудия, установленного возле Лана. Эта пушка представляла собой чудо науки и техники, выдающееся достижение фирмы Круппа и ее директора Раузенбергера. Обстрел произвел в Париже и по всей Франции сильное впечатление. Часть населения стала покидать столицу и тем самым еще больше увеличила сумятицу и переполох, возникшие в стране в результате наших успехов на фронте.

Планомерно подготовленные действия по расширению фронта нашего наступления и по улучшению наших стратегических позиций мы осуществили в конце марта и в первых числах апреля. 17-я армия еще в начале апреля повела наступление в сторону Арраса, нанося главный удар севернее реки Скарп с задачей овладеть господствующими высотами восточнее и севернее Арраса. На следующий день к ней должна была присоединиться и 6-я немецкая армия, чтобы также захватить здешние важные высоты. Я многого ожидал от обоих наступлений. Заполучить эти высоты в свои руки было очень нужно для последующей борьбы в долине реки Лис.

Несмотря на чрезвычайно активное применение артиллерии и использование огромного количества боеприпасов, наступление 17-й армии по обе стороны реки Скарп успеха не имело. Ей положительно не везло. По-видимому, одной артиллерийской поддержки оказалось недостаточно. В итоге ОКХ приостановило продвижение и южного крыла 6-й армии, решив осуществить прорыв в долину реки Лис между Армантьером и каналом Ла-Бассе. Погода стояла сухая, а англичане серьезно ослабили свои позиции как в долине реки Лис, так и у Ипра.

К наступлению 6-я армия подготовилась чрезвычайно тщательно и, невзирая на нехватку рабочей силы, довольно быстро, так что к осуществлению замысла можно было приступать уже 9 апреля. Я приветствовал это решение. Чем раньше будет нанесен удар, полагал я, тем неожиданнее он окажется для дислоцированных в долине реки Лис португальских частей.

Начавшееся утром 9 апреля наступление сначала развивалось весьма успешно. Поступившие к полудню сообщения констатировали благоприятный ход событий. На этот раз я встретил свой очередной день рождения в более приподнятом настроении, чем в прошлом году, когда мы потерпели серьезную неудачу у Арраса. Его величество выслушал мой доклад о военной ситуации и остался в Авене. За столом он немногими словами выразил мне соболезнование в связи с гибелью обоих сыновей и подарил свою статуэтку из металла работы скульптора Безнера. Он был моим монархом, и я служил ему и своему отечеству с величайшей преданностью и самоотдачей. Эта статуэтка будет вечно напоминать мне о моем кайзере и Верховном главнокомандующем, любившем своих солдат и желавшем только лучшего для своей страны и своего народа.

Во второй половине дня продвижение как будто замедлилось. Преодолевать вражескую оборонительную систему по еще раскисшей почве стоило немалых трудов. Сказывалось также и то обстоятельство, что основные шоссе и дороги располагались под невыгодным для направления нашего движения углом, да и те были основательно испорчены нашими танковыми колоннами. На перебазирование артиллерии и подвоз боеприпасов уходило много времени. Задерживали и размещенные в лесистой местности вражеские пулеметные гнезда. Вечером наши части уже маршировали на Армантьер, вышли к реке Лис и были на подступах к каналу Лаве. В сторону Бетюна прогресс был незначительный. На левом фланге мы застряли у Фестюбера. Общий результат меня не удовлетворил.

10 апреля наступление возобновилось. Удалось продвинуться в сторону Армантьера и захватить территорию за рекой Лис выше этого города. По-прежнему сильно доставалось нашим частям от вражеских пулеметов. По словам прибывшего с передовой штабного офицера, нашим солдатам следовало бы действовать более напористо. Порой они чересчур долго застревали на одном месте в поисках съестного.

11 апреля был взят Армантьер, ускорилось продвижение в сторону Байлейля, вскоре пал и Мервиль. Накануне начал наступать левый фланг 4-й армии, действовавшей севернее 6-й армии, и вскоре занял Мессин, утраченный 7 июня прошлого года. Целью дальнейшего наступления обеих армий были высоты, ограждавшие долину реки Лис с севера. Осенью 1914 г. покорить их нам, к сожалению, не удалось. Они начинаются у Кеммеля и заканчиваются у Касселя. Овладев ими, мы заставили бы противника отвести свои войска с позиций, расположенных к северу от высот.

После 12 апреля ударная сила 6-й армии стала ослабевать, а 4-я армия продолжала идти вперед, захватывая новые территории. Занятие Кеммеля обозначило кульминацию боевых действий. В полосе наступления 4-й армии непрерывно появлялись все новые французские дивизии. Дальнейшее продвижение становилось затруднительным. Южнее Кеммеля пал еще Байлейль, далее к югу 6-я армия топталась на месте.

Под впечатлением неудачного сражения 21 марта руководители Антанты поручили французскому генералу Фошу координировать совместные действия союзных армий. Его попытки вновь отбить у нас Кеммель не имели успеха. Ввиду растущего сопротивления противника ОКХ прекратило дальнейшие боевые действия.

Таким образом, в конце апреля закончилась начатая 21 марта наступательная операция. Однако бои местного значения, продиктованные желанием улучшить расположение войск или в связи с вражескими контратаками, продолжались и в мае. В основном они велись в районе городов Кеммель, Байлейль и Альбер, а также южнее реки Соммы.

Мы добились больших успехов, о чем следует помнить в свете последних событий. Нам удалось разгромить английскую армию. Лишь немногие британские дивизии не были вовлечены в битву. Из 59 английских дивизий 53 участвовали в сражении, из них 25 многократно. Французам пришлось задействовать почти половину наличных дивизий.

Прекращение наступления имело, естественно, далеко идущие последствия. Набирались сил не только мы, но и наши противники. При отсутствии достаточного пополнения наши потери особенно давали себя знать. В апреле я вновь обратился в военное министерство с просьбой активнее забирать с производств военнообязанных, имеющих бронь.

Наши войска сражались хорошо, однако некоторые дивизии, воевавшие в долине реки Лис, не проявили должного боевого духа, и это наводило на неприятные размышления. Очень тревожили наблюдавшиеся длительные задержки отдельных соединений у неприятельских провиантских складов, а также частые отставания некоторых подразделений, занимавшихся прочесыванием жилых домов и сельских усадеб в поисках съестного. То были недвусмысленные признаки слабеющей воинской дисциплины. Вызывал озабоченность и тот факт, что молодые ротные командиры, да и более пожилые офицеры не чувствовали себя достаточно сильными, чтобы собственной властью это прекратить и безостановочно вести солдат за собой. Повсеместно остро ощущалась нехватка кадровых офицеров. Они олицетворяли нравственную силу нашего войска. Кроме того, сказывалось и опрометчивое смягчение рейхстагом в первой половине войны ряда статей уголовного кодекса. Тем самым командиры, ответственные за поддержание воинской дисциплины, были лишены весьма эффективного средства воздействия: строгого ареста в карцере. Правом пользоваться столь тяжелым наказанием, разумеется, не следовало наделять совсем молодых неопытных ротных командиров, но вовсе от него отказываться было нельзя. Быть может, на первых порах проявленная мягкость и представлялась вполне уместной, но впоследствии она обернулась бедой. Неблагоприятно влияли на моральное состояние рядового состава и частые указы об амнистии. В сравнении с нами Антанта с ее более суровыми мерами наказания добилась лучших результатов. И это неопровержимая историческая правда.

Война обнажила и другие недостатки в нашем правосудии. Среди судей получил распространение мягкий подход к военным преступлениям, который порой было просто трудно понять. Негативно влияло и то обстоятельство, что преступления, совершенные на фронте, рассматривались не сразу и не в воинской части, где это произошло, а в далеком тылу в иной обстановке и спустя некоторое время.

Беседуя со многими офицерами во время полевых занятий, я постоянно слышал уже знакомые мне жалобы на настроения усталости и недовольства в частях, заносимые в солдатскую среду из родных краев. Отпускники, мол, возвращаются распропагандированными, вновь прибывающее пополнение влияет разлагающе на воинскую дисциплину и боеспособность войск.

О воздействии далекого тыла на боевой дух личного состава я неоднократно говорил в соответствующих ведомствах. В описываемые дни мне впервые возразили, заявив, что настроения недовольства и усталости от войны исходят от фронтовиков. В этом нет ничего удивительного: из войск должны были отозваться эхом постоянные вопли из родных краев. Ведь людям на фронте приходилось во много раз тяжелее, чем в тылу. Оторванный от родного дома фронтовик, озлобленный и взбудораженный перенесенными испытаниями, производил на родине мрачное впечатление, невольно порождая недовольство и протест. Но, несмотря на разлагающее влияние глубокого тыла и снизившуюся воинскую дисциплину, войска в своей массе не утратили волю к победе. Я всегда верил, что у народа и его вооруженных сил одно тело и одна душа, что армия не может долго сохранять здоровье, если страна больна. Насколько я знал, нежелательные явления в действующей армии были все-таки исключением. В своей совокупности она поддерживала в своей среде дисциплину и порядок и доблестно билась с врагом. Я очень надеялся, что достаточно сильные чувства долга и воля к победе помогут войскам преодолеть негативные влияния.

Между тем следовало, не теряя времени, действовать. Необходимо было сохранить в своих руках инициативу, которую мы захватили на Западном фронте, и за первым мощным ударом при малейшей возможности нанести второй удар. Немало времени требовалось на переброску огромного количества наступательных средств, на подвоз и складирование боеприпасов, на сосредоточение дивизий и, не в последнюю очередь, на анализ и оценку прежних наступательных операций. Промедление было нежелательно, но при имевшихся в нашем распоряжеении силах – неизбежно.

Очень хотелось бы продолжить наступательные действия у Ипра и Байлейля против англичан, но там уже сконцентрировались такие мощные вражеские силы, что сладить с ними не смогли бы и хорошо отдохнувшие наши части. Похожее положение было и далее к югу. Слабее выглядел неприятель в полосе действия наших 7-й и 1-й армий. Отсюда он взял войска для участия в сражении у Ипра, и, кроме того, здесь занимали оборону изрядно потрепанные английские соединения. Правда, расположенные на высотах вражеские позиции казались труднодоступными для успешной атаки. Однако при удачной предварительной артиллерийский подготовке единственная трудность состояла в преодолении тяжелого рельефа местности. Группе армий кронпринца Германского еще в конце апреля поручили подготовить примерный план наступления между Пиноном и Реймсом.

После ряда совещаний приняли следующее решение:

1. 7-я и 1-я армии наступают с линии юго-западнее Лаона – южнее Бер-о-Вак в направлении Суассона, Фима и Реймса.

2. Фронт наступления расширяется вправо до реки Уазы и влево до Реймса.

3. 18-я армия наступает западнее Уазы, нанося главный удар в направлении Компьена.

Одновременное наступление на столь широком фронте было невозможно, поскольку часть нашей артиллерии, участвовавшей в сражении 21 марта, осталась в группе армий кронпринца Рупрехта для укрепления обороны.

Как далеко продвинутся наши части – сказать заранее было трудно. Я надеялся, что враг в итоге израсходует много сил, и это позволит нам начать наступление во Фландрии.

Группе армий кронпринца Рупрехта надлежало держать оборону и постоянно ее крепить, но вместе с тем в качестве отвлекающего маневра вести приготовления к наступлению по всему своему фронту и во Фландрии. В целях дезинформации противника демонстративная подготовка к наступлению проводилась и на других участках Западного фронта, где никаких атак не предусматривалось.

Когда на Западе происходили крупные события, на Итальянском и Македонском фронтах царило спокойствие. Они, по сути, являлись продолжением Западного фронта и прикрывали фланги германских и австро-венгерских войск.

Между тем с возвращением из России нескольких сотен тысяч военнопленных положение армии двуединой монархии в Италии заметно улучшилось, и она почувствовала себя достаточно сильной для наступательных действий против итальянцев. Генерал фон Арц регулярно направлял своих офицеров для участия в наших наступательных операциях и внимательно изучал наш боевой опыт. Перейти в наступление он намечал в первой половине июня, т. е. после нанесения нами удара в районе Шмен-де-Дам. Одним словом, речь шла о проведении в конце мая и начале июня крупной совместной акции против Антанты.

На Македонском фронте по-прежнему сохранялся покой. У болгарской армии было время отдохнуть и повысить боевую подготовку. Тем не менее нельзя было не заметить, что с марта месяца из-за плохого обеспечения одеждой и продовольствием настроение в болгарских воинских частях неуклонно ухудшалось. Вражеская пропаганда и сторонники стран Антанты из числа самих болгар умело возбуждали дурные чувства в отношении Германии. Случаи солдатских бунтов свидетельствовали о том, как далеко зашел процесс разложения.

На Палестинском фронте англичане в конце марта предприняли наступление севернее Мертвого моря через Иорданию, намереваясь обойти с фланга турецкую группу армий и оттеснить ее от железной дороги на Дамаск. Сначала английские войска захватили солидную территорию, однако в итоге потерпели поражение. В конце апреля англичане повторили атаку с тем же результатом. Можно было ожидать, что с приходом жаркой погоды они возобновят свои усилия. В Месопотамии англичане продвинулись к Мосулу и закрепились в Северном Иране, заняв место разбежавшейся армии русских.

В последних числах февраля турки начали наступление в Армении. В конце марта они очистили свою территорию от русских и в конце апреля заняли Карс и Батум, отошедшие к ним по условиям Брестского мирного договора. Этим Турция не собиралась ограничиваться, имея в виду расширить свое влияние на Кавказе.

В общем и целом я одобрял действия Турции, которые в своей совокупности положительно влияли на ход войны. Однако они не должны были отвлекать Турцию от выполнения поставленных перед нею боевых задач или создавать трудности в обеспечении нас кавказским сырьем, в котором мы настоятельно нуждались. А главной задачей Энвер-паши была борьба с англичанами, и в первую очередь на Палестинском фронте. Об этом я постоянно напоминал ему в многочисленных телеграммах. В тот момент появилась также возможность ударить по англичанам и в Северном Иране, где турки обладали явным превосходством. Но Энвер-паша и его правительство больше думали не о войне с Англией, а о своих панисламистских целях на Кавказе.

На Украине германские войска после взятия 1 марта Киева свое продвижение замедлили. Одесса пала 12 марта почти без борьбы. Помогли немецкие части, прошедшие через Молдову после заключения 7 марта предварительного мира с Румынией. ОКХ намеревалось идти так далеко, сколько требовалось для достижения целей, которые и побудили нас вторгнуться на Украину.

Украинцы нас позвали. Мы, но еще сильнее Австрия и армия этой двуединой монархии, нуждались в украинском зерне; поэтому эта страна не должна была попасть в руки большевиков и способствовать их усилению. Мы обязаны были поддержаать Украину ради нашей же собственной пользы.

Во многих местах обширной оккупированной территории нашим войскам приходилось вести бои с большевистскими отрядами и бандами. В большинстве случаев с ними справлялись без особых усилий. Закончив продвижение, главнокомандующий войсками на Востоке договорился с советским правительством о демаркационной линии. Было вполне в характере советского правительства часто обвинять наши части в несоблюдении этой линии, в то время как от германского командования на Востоке неоднократно поступали сообщения о вторжении большевистских банд в защищаемую нами область. К сожалению, в министерстве иностранных дел, по-видимому, больше доверяли большевистской лжи, чем нашим правдивым докладам.

Германским военным и гражданским властям было предоставлено самое широкое поле деятельности. ОКХ с напряженным вниманием следило за происходившим, будучи больше всех заинтересовано в ее результатах. Командование группой армий со ставкой в Киеве принял генерал-фельдмаршал Эйхгорн. Германское правительство представлял посол фон Мумм. Заготовкой различных запасов занималось имперское министерство экономики. Более запутанной и разобщенной системы управления было просто невозможно придумать. Такой подход обуславливался негативным отношением в Берлине к «милитаризму», а также чиновничьим бюрократизмом с его шаблонным стилем работы.

Как и следовало ожидать, молодое украинское правительство оказалось неспособным навести в стране порядок и обеспечить нас зерном и вскоре исчезло с политической сцены. Руководить государством взялся гетман Скоропадский. С ним работать было можно.

Вскоре начали создаваться новые украинские воинские формирования. На это требовалось время, а пока от них германскому военному командованию было мало пользы. Находившиеся на Украине германские части нужны были для борьбы с большевиками и для обеспечения экономической эксплуатации занятых земель. Всякий раз, когда мы намеревались забрать у группы армий на Украине какие-то войска, командующий фон Эйхгорн громко жаловался на недостаток сил.

Имперское министерство экономики осуществляло на Украине опережающую реальные события политику мирного времени. Против такого подхода можно было бы не возражать, если бы только он соответствовал нуждам ведения войны.

Вскоре пришлось окончательно похоронить всякие надежды на то, что с зерном Украины мы получили в свои руки мощный экономический рычаг, который улучшит наши позиции в отношениях с нейтральными государствами и облегчит наше экономическое положение, чрезвычайно важное для повышения боеспособности германских войск.

Правда, собранное на Украине продовольствие в сочетании с нашей помощью спасли Австрию и армию двуединой монархии от голода, но это была самая неотложная мера. Вместе с тем Германия не получила хлеба и кормов для скота в том объеме, который был необходим, чтобы восстановить силы и здоровье нации. Разумеется, Украина осенью 1918 г. все-таки помогла Германии поставками мяса. Можно было не трогать поголовье домашнего скота у себя на родине и на оккупированных территориях. Войска обзавелись большим количеством лошадей. Без них вести войну было просто невозможно. Если бы всех этих лошадей пришлось брать в Германии, то сильно бы пострадало отечественное сельское хозяйство. Украина обеспечивала нас и самым разнообразным сырьем.

На участке Восточного фронта между рекой Припятью и Финским заливом положение с 3 марта не менялось. Но поднялась Финляндия и срочно нуждалась в помощи; одних поставок оружия было недостаточно. Советское правительство не выражало ни малейшего желания вывести свои войска из Финляндии, однако военную помощь готовилась ей оказать Англия.

Чтобы предотвратить образование нового фронта на Востоке и укрепить свои стратегические позиции, Германия откликнулась на зов Финляндии о военной поддержке. В пользу направления в эту страну германских войск высказался и генерал фон Маннергейм. Но он просил лишь немного повременить и ограничиться небольшим воинским контингентом, чтобы дать возможность самим финнам повоевать и обрести больше уверенности в собственных силах. Маннергейм мыслил верно, как мудрый и опытный военный.

Из трех горнострелковых батальонов и трех кавалерийских полков в Данциге сформировали Балтийскую дивизию под командованием генерала графа фон дер Гольца. В начале апреля она высадилась в Хангё, а в это время генерал фон Маннергейм с финской белой гвардией, частично нами вооруженной, наступал от Ваасы на Таммерфорс. Балтийская дивизия сразу же двинулась на северо-восток и 13 апреля совместно с кораблями военного флота заняла Гельсингфорс. Главнокомандующий на Востоке направил в район восточнее этого города небольшой отряд, который немедленно выступил на север, чтобы у Лахти отрезать Красной гвардии пути к отступлению. Концентрированным ударом удалось после тяжелых боев полностью окружить ее и принудить в конце апреля сдаться. Финляндия стала свободной.

Тем временем белая гвардия с севера заняла Выборг; это был правильный стратегический ход. Учитывая силу сопротивления противника и помощь большевистской России, трудно сказать, как он повлиял бы на ситуацию, не будь решающей победы далее на Западе.

Военный успех и освобождение Финляндии от большевиков – результат удачного взаимодействия германских и финских воинских частей в сражениях у Лахти и Тавастехуса. На этом операция завершилась.

Мы теперь стояли в Нарве и Выборге и могли в любое время начать наступление на Петербург, чтобы свергнуть власть большевиков или воспрепятствовать проникновению в город англичан со стороны Мурманска. Таким образом, англичане лишились бы возможности предпринять что-либо серьезное в отношении Петербурга. Помощь Балтийской дивизии Маннергейму полностью себя оправдала. И если мы позднее не достигли в Финляндии большего, то виновата в этом главным образом нерешительная политика Берлина, чья половинчатость проявилась и в данном случае. Новых друзей мы не приобрели и оттолкнули верных сторонников Германии.

На фоне чрезвычайных событий этой мировой войны операции на Украине и в Финляндии кажутся всего лишь эпизодами. С военной точки зрения, однако, оба государства сыграли важную роль: предотвратили или, на худой конец, отодвинули на неопределенное время образование нового Восточного фронта. Мы прорвали тотальную блокаду на Востоке, что должно было значительно повысить нашу жизнеспособность. Положение советского правительства серьезно пошатнулось, возникла реальная угроза самому его существованию.

Когда в конце мая продолжилось германское наступление на Западном фронте, за которым в первой половине июня должно было последовать наступление австро-венгерских войск в Италии, положение на всех фронтах оставалось для нас благоприятным; опасность как будто существовала только в Палестине.

Второе большое германское наступление во Франции и наступление армии двуединой монархии в Италии проходили в соответствии с разработанными планами.

В середине мая начали сосредотачиваться части для прорыва в районе Шмен-де-Дам. Подготовку мы закончили вовремя. Задействовать артиллерию намечалось в соответствии с предложениями полковника Брухмюллера, которые касались и предварительной артиллерийской подготовки. Я часто выезжал в армейские штабы, и у меня сложились самые лучшие впечатления.

Начавшееся 27 мая наступление увенчалось блестящим успехом. Я предполагал, что нам удастся достигнуть районов Суассона и Фима, однако на второй и третий день наши части продвинулись значительно дальше этих населенных пунктов. К сожалению, армейское командование не сумело своевременно распознать выгодную для нас ситуацию у Суассона. Здесь мы действовали не столь энергично, как у Фима, хотя для этого существовали все предпосылки. Иначе наше положение было бы намного благоприятнее и не только западнее Суассона, но на всем фронте нашего наступления. И французы тогда вряд ли смогли бы удержаться между реками Эной и Уазой. Перед нами снова тот случай, когда за короткое время было достигнуто многое, но и много было упущено. Главное командование размышляет и планирует, но конкретное исполнение уже зависит не от него. На поле битвы приходится довольствоваться свершившимися фактами.

Центральные корпуса 7-й армии продвинулись в южном направлении вплоть до Марны. Левое крыло вместе с правым флангом 1-й армии, которая, в соответствии с планом, расширила фронт наступления влево, вклинилось в неприятельскую оборону между Марной и Велью и вышло к высотам у Реймса. Здесь противник оказал стойкое сопротивление, которое сломить не удалось. Соединения правого крыла 7-й армии захватили между Эной и Марной территорию юго-западнее Суассона, продвинулись до восточной окраины леса возле Виллер-Коттерэ и заняли Шато-Тьерри. Генерал Фош собрал юго-западнее Реймса и у Суассона крупные резервы и попытался контратаковать, но безуспешно; позднее попытка повторилась у Шато-Тьерри.

В начале июня мы прекратили наступление. Позднее ОКХ намечало нанести удар юго-западнее Суассона между Эной и лесом у Виллер-Коттерэ. Нам хотелось расширить нашу территорию в западном направлении из-за железной дороги, пролегавшей восточнее Суассона в долине рек Эна и Вель, и одновременно поддержать 18-ю армию, наступавшую на участке Мондидье – Нуайон.

Несмотря на некоторые неизбежные временные неудачи, наши войска и в атаке и в обороне всегда оставались хозяевами положения. Германские солдаты во всем превосходили французов и англичан даже там, где противник использовал танки. У Шато-Тьерри американцы под руководством храбрых, но неопытных командиров густыми колоннами безуспешно атаковали наши редкие оборонительные рубежи. И здесь наш солдат ощущал себя сильнее неприятеля. Наша тактика себя оправдала по всем статьям. Наши потери убитыми, ранеными и пленными, хотя и чувствительные, были все же значительно ниже, чем у противника. Наступление прекратилось не сразу повсеместно, атаки возобновлялись там и тут, где следовало бы лучше перейти к обороне. Все подразделения, за малым исключением, продемонстрировали присутствие духа и выдержку.

Осталось прекрасное общее впечатление. Группа армий кронпринца Германского добилась большого тактического успеха. Враг был вынужден ввести в сражение значительные резервы. Под влиянием поражения французов Париж покинула масса народа. Однако французский парламент, за чьей деятельностью я внимательно наблюдал, на своем заседании в начале июня не обнаружил ни малейших признаков слабости или растерянности. Клемансо гордо и смело заявил: «Мы сейчас отступаем, но мы никогда не сдадимся». И далее: «Мы добьемся победы, если государственная власть окажется на высоте положения». «Я буду драться перед Парижем, в Париже и за Парижем». «Вспомним о судьбе Тьера и Гамбетты. Меня нисколько не прельщает тяжелая и неблагодарная роль Тьера».

Но и после этого второго за год сокрушительного поражения Антанта все еще не желала заключать мир.

Неблагоприятным для нас в стратегическом отношении было то обстоятельство, что наши армии не смогли взять Реймс и проникнуть в глубь гористой местности. Поэтому снабжение центральных корпусов 7-й армии осуществлялось по единственной железной дороге, проходившей по долинам рек Эна и Вель. Чтобы обезопасить движение от всяких случайностей, было приказано приступить к сооружению далее к востоку дополнительной ветки, соединяющей обе долины. Строительство других путей южнее Эны было невозможно из-за сложного рельефа местности. Еще одна дорога соединяла Лаон с Суассоном. Взорванный туннель между долинами рек Эллет и Эна севернее Суассона пришлось восстанавливать. Против левого фланга 7-й и правого крыла 1-й армии пролегала железная дорога с шириной колеи один метр, а также несколько грунтовых дорог, которые облегчали снабжение войск. Однако сначала требовалось связать новые дороги с уже находившейся в эксплуатации нашей железнодорожной сетью. Ограниченные возможности наличных железных дорог обусловили повышенные нагрузки на автомобильный транспорт, в результате резко обострилась ситуация с горючим.

В соответствии с оперативным замыслом, 1 июня фронт наступления расширился до впадения реки Эллет в Уазу. Переброска сюда необходимых артиллерийских средств прорыва прошла гладко, без помех. Бои охватили всю систему оборонительных сооружений, оставленных нами в марте 1917 г. в ходе операции «Альберих».

На 7 июня предусматривалось наступление 18-й армии между Мондидье и Нуайоном, в тот же день 7-я армия должна была ударить юго-западнее Суассона. Во время совещания в первых числах июня в составе 18-й армии у меня сложилось впечатление, что к назначенному сроку они не успеют подготовить артиллерию, и потому было решено отложить атаку до 9 июня. Это ставило нас в невыгодное положение, так как она выпадала из тактического взаимодействия с гигантским сражением между Эной и Марной; местная вылазка юго-западнее Суассона не могла служить полноценным заменителем. Этот разнобой в действиях давал противнику возможность маневрировать резервами. Невзирая на справедливые опасения, я все же решился на отсрочку, так как считал основательную подготовку главным залогом успеха и минимальных потерь.

9 июня 18-я армия перешла в наступление, продвигаясь правым флангом на Мер, левым – на сильно укрепленные высоты по правому берегу Уазы. И хотя противник уже ждал атаку, наша пехота прорвала неприятельскую оборону на всю тактическую глубину и продвинулась дальше, вплоть до Арнде.

Уже 11 июня противник предпринял на нашем правом фланге у Мера отчаянные контратаки, несколько оттеснив наши войска. 12 и 13 июня контратаки повторились, но на этот раз без видимых результатов. Сосредоточение на данном участке крупных сил противника побудило ОКХ, во избежание дальнейших потерь, отдать 18-й армии приказ прекратить наступление. К тому времени стало ясно, что начатое 7-й армией наступление юго-западнее Суассона обречено на неудачу. Бои 18-й армии никак не улучшили наше стратегическое положение, сложившееся в ходе наступления 7-й армии, не обогатили они и наш опыт ведения военных действий.

В середине июня на фронте группы армий кронпринца Германского наступило затишье. Лишь между Эной и лесом у Виллер-Коттерэ царило напряжение, временами вспыхивали стычки. Неспокойно было и по обе стороны реки Ардр между Реймсом и Марной. Занятая территория существенно помогла нам облегчить ситуацию с продовольствием.

Начавшееся 11 июня наступление австро-венгерских войск в Италии, невзирая на отдельные местные успехи, ни к чему не привело. После нескольких дней боев генерал фон Арц был вынужден вновь отвести воинские части за реку Пьяве. Согласно сообщениям, поступившим ко мне из Бадена, солдаты двуединой монархии храбро сражались. Причины неудачи австро-венгерской армии мне неизвестны.

Это фиаско в Италии глубоко огорчило меня. Западному фронту теперь уже не стоило ожидать помощи с той стороны. И я предложил главному командованию союзных сил все наличные соединения передать Западному фронту. Генерал фон Арц согласился. Ему, по-видимому, пришлось преодолеть сопротивление собственного монарха, которому подобные решения были явно не по душе. В конце концов, после неоднократных настойчивых напоминаний, Австро-Венгрия прислала на Западный фронт четыре дивизии. Но сначала, в июле, прибыли только две. И хотя они считались вполне боеспособными, их обеспеченность боеприпасами была крайне низкой. И им понадобилось несколько недель усиленной переподготовки, прежде чем их можно было задействовать в позиционной войне. В конце августа и в начале сентября прибыли и остальные две дивизии.

В итоге на Западном фронте германским войскам и дальше приходилось воевать без существенной помощи союзников, полагаясь только на те силы, которые сумело собрать ОКХ и смогла дать родная страна.

На других фронтах в Европе никаких серьезных боев не отмечалось. Не изменилась ситуация и на Восточном фронте. Согласно имевшимся сведениям, Соединенные Штаты в апреле, мае и июне доставили во Францию примерно 15 дивизий. К описываемому моменту там находилось уже около 20 американских дивизий, т. е. больше, чем я считал возможным. Наше превосходство в количестве дивизий, существовавшее еще в марте, таким образом, уравновесилось. Если брать наличный состав, то перекос в балансе сил обозначился еще резче не в нашу пользу, так как американские дивизии включали по двенадцать батальонов. Однако германские дивизии, закаленные в длительных боях во Франции, во всех сражениях оказывались хозяевами положения, даже уступая противнику в численности. Невозможно было полагать, что вновь прибывающие спешно созданные воинские части противника, не имеющие достаточной военной подготовки, будут сражаться лучше старых, уже обстрелянных соединений. Нельзя было недооценивать врага, но и переоценивать его не следовало. Иначе мы не смогли бы разгромить русских в 1914 г. До тех пор пока наши солдаты сохраняли высокий боевой дух, они могли справиться с любым противником, даже с американскими дивизиями, у солдат которых нервы не были настолько расшатаны, как у давно воюющих армий. Правда, вновь прибывающие американские подразделения могли сменить на более спокойных участках фронта испытанные в боях английские и французские части. То был фактор чрезвычайной важности. Он помогает понять решающее влияние на исход войны переброшенных в Европу американских воинских контингентов. Соединенные Штаты Америки фактически обеспечили государствам Антанты победу.

К 15 июня генерал Фош почти израсходовал свои резервы и французская армия в целом была изрядно потрепана, однако в начале лета 1918 г. лишь несколько батальонов были расформированы в связи с тяжелыми потерями. Франция черпала пополнение из своих колониальных владений в гораздо больших количествах, чем прежде. Можно было не сомневаться, что, воспользовавшись наступавшей паузой, французское военное командование постарается вновь укрепить свои вооруженные силы. Английские войска пребывали с середины мая в относительном покое и, вероятно, не теряли времени даром, однако, несмотря на лучшие жизненные условия, едва ли они могли быстрее восстановить свои силы, чем группа армий кронпринца Рупрехта. Мне приходилось каждое утро выслушивать жалобы начальников штабов на убыль личного состава из-за эпидемии гриппа и на неспособность частей выдержать мощный натиск англичан, если им вдруг вздумается атаковать. Но англичане были еще не готовы к наступлению. Да и случаи заболевания гриппом прекратились. А вот части группы армий кронпринца Германского в ходе тяжелых боев серьезно пострадали. Поступившее в мое распоряжение пополнение позволяло надеяться в период затишья довести численный состав почти всех наших батальонов до уровня французских.

Штаты батальонов немного уменьшились, но они вполне сохранили былую боеспособность и могли нанести врагу достаточно мощный удар, чтобы заставить его искать мира.

И ОКХ снова намеревалось атаковать противника там, где он был слабее. Поэтому главное командование предусмотрело на середину июля наступление по обе стороны Реймса, что помогло бы одновременно улучшить тыловые коммуникации 7-й армии между Эной и Марной.

Затем мы планировали перебросить отсюда артиллерийские, минометные и авиационные части во Фландрию, где, при благополучном стечении обстоятельств, спустя четырнадцать дней рассчитывали ударить по неприятелю. Мы надеялись на заметное ослабление обороны противника во Фландрии при удачном исходе операции у Реймса.

План атаки под Реймсом зиждился на прочной основе. Мы подошли к его разработке с твердой уверенностью в успехе. В последних боях солдаты группы армий кронпринца Германского великолепно сражались, как и подобает бойцам народного ополчения. И вот что самое главное – наши части во всех ситуациях продемонстрировали свое полное превосходство над врагом, когда их использовали с учетом их своеобразия.

А в это время постоянно нарастал поток сообщений из войсковых частей Германии о неблагоприятном влиянии на фронтовиков настроений в стране. Армейские чины жаловались также на засилье враждебной пропаганды. Войска буквально захлестнул поток вражеских пропагандистских писаний, представлявших серьезную угрозу. ОКХ объявило вознаграждение за сбор и сдачу подобных материалов. Но воспрепятствовать его ядовитому воздействию на мозги и сердца наших солдат ОКХ не могло. Противодействовать вражеской пропаганде по-настоящему можно было, к сожалению, в тех условиях только при активном содействии германского правительства. Одних занятий по патриотическому воспитанию было недостаточно.

Ухудшению психологического состояния войск во многом способствовало и зачисление вновь в действующую армию после продолжительного отпуска солдат, вернувшихся из русского плена. С ними частично проникли на фронт и преступные идеи. Сначала эти бывшие военнопленные вообще отказывались снова надевать военную форму и идти на фронт, полагая, что им, как и солдатам, вернувшимся по обмену из английского и французского плена, уже больше не нужно воевать. В Грауденце дело дошло до серьезных волнений.

Слишком многое влияло на душевное состояние стоявших на Западе германских частей, ослабленных гриппом и недовольных скудным и однообразным питанием. Захваченный в наступлениях провиант позволил какое-то время несколько разнообразить солдатский рацион, но уже ощущалась острая нехватка картофеля, хотя его урожай в Германии в прошлом году был особенно богат.

В баварских воинских частях ширились сепаратистские настроения. Влияние этих устремлений, распространяемых с молчаливого согласия баварского правительства и поддерживаемых вражеской пропагандой, отчетливо чувствовалось. Подстрекательская деятельность против кайзера, кронпринцев и всего королевского дома приносила свои плоды. Постепенно баварские солдаты стали воспринимать войну как чисто прусскую затею. Командиры использовали их в боях уже не столь охотно, как в первые годы войны.

Германия полностью находилась под влиянием вражеской пропаганды и речей государственных деятелей другой стороны, чьи выступления в первую очередь предназначались для нас. Все партии, представленные в парламентском большинстве, за исключением правых центристов, не уставали повторять основные тезисы враждебной пропаганды и спешили со своими предложениями относительно примирения, взаимопонимания и разоружения, не заботясь о необходимости сначала решить проблему нового миропорядка. Статс-секретарь ведомства иностранных дел, олицетворявший подобные взгляды, даже заявил, что исход войны не может быть решен только на полях сражений. Он, разумеется, вслух произнес то, о чем депутатское большинство думало. Так говорили в рейхстаге, в печати и повсюду нашему измученному народу и солдатам на фронте, от которых ОКХ требовало воевать, не щадя своей жизни. Разве могли при подобном постоянном внушении слабые натуры окрепнуть духом? Разве можно было ожидать, чтобы самоотверженно сражались за монарха и отчество молодые люди, росшие без надлежащего родительского воспитания в условиях политической партийной сутолоки и жизненных наслаждений, внезапно, после короткой подготовки, отправленные на фронт, или сбитые с толку мужчины, ставшие солдатами в связи с истечением срока брони? Разве не логичнее было предположить, что все они прежде всего станут думать о спасении собственной жизни?

Кроме того, все ближе к Германии подбирался большевизм, уже официально обосновавшийся в Берлине, чьи идеи охотно подхватили и распространяли независимые социал-демократы. Мы предостерегали от появления в Берлине Иоффе и, по инициативе главнокомандующего на Востоке, предлагали вести с ним дальнейшие переговоры в одном из городов оккупированной территории. Мы неоднократно указывали компетентным службам на революционную деятельность русского посольства в Берлине с его многочисленным служебным персоналом, на его связь с независимыми социал-демократами и их революционную работу, но никакой реакции не последовало. Господин Иоффе, при всей его уступчивости и сговорчивости, смог до такой степени ослабить боевой дух немецкой нации, в какой не удавалось Антанте с помощью блокады и пропагандистских трюков.

Он снабжал нацеленные на переворот подрывные элементы Германии денежными средствами. Его революционная деятельность стала известна в полном объеме, разумеется, лишь позднее. В Магдебурге руководитель независимых социал-демократов Ватер заявил: «С 25 января 1918 г. мы последовательно готовили переворот. Своих людей, отправлявшихся на фронт, мы побуждали к дезертирству. Дезертиров мы организовывали, снабжали фальшивыми документами, деньгами и листовками и посылали во все стороны, но главным образом снова на фронт, где они должны были обрабатывать солдат и разлагать фронт. Они убеждали солдат переходить на сторону противника, и разложение, таким образом, медленно, но верно свершилось».

Сказывалось также влияние отпускников, зараженных революционными и большевистскими идеями. В поездах тоже велась активная пропаганда. Ехавших в отпуск солдат убеждали не возвращаться на фронт, следовавших на фронт подбивали на пассивное сопротивление, склоняли к дезертирству или мятежу. В конце июня – начале июля многое еще четко не просматривалось, но уже незаметно и неудержимо надвигалось.

Немецких буржуазных либералов, социалистов и большевиков объединяло одно стремление – всячески подорвать власть; работа в этом направлении шла уже десятилетиями. И вот, когда государство оказалось в беде, все вышло на поверхность. Я не стану говорить о том, как честолюбивые депутаты лишали наше слабое правительство последних остатков уважения, и о том, как со всех сторон старались поколебать мои позиции и доверие ко мне, справедливо видя во мне подлинную опору существующей власти. Я думаю только о планомерной работе против офицерского корпуса. Вместо того чтобы признать офицеров в качестве гарантов законности и порядка в государстве, в них усматривали носителей «милитаристского духа», не задумываясь над тем, какое, собственно, офицеры имеют отношение к недостаткам, виною которых они якобы являются. Все обвинения были абсолютно беспочвенными. Офицерский корпус Германии никогда не занимался политикой. В нем служили представители всех сословий и партий; каждый мог стать офицером. К сожалению, по многим признакам офицерский корпус за время войны сильно изменился и мало походил на прежний. В непорядках и нарушениях виноваты были чуждые элементы, снизившаяся мораль нации и недостаток опыта у молодых офицеров, слишком рано занявших свои командные должности из-за чрезвычайно больших потерь офицерского корпуса. Однажды у доверчивого немецкого народа откроются на эти обстоятельства глаза, и он поймет всю степень своей неблагодарности, собственной огромной вины перед этим благородным сословием, а также перед своей армией и отечеством и перед самим собой. Быть может, тогда он найдет истинных виновников. Но в тот период, как по команде, все обвинения обрушивались на офицерский корпус.

Кажддый случай неправильного поведения офицера, о котором мне сообщали, – если даже это происходило анонимно, – я поручал тщательно расследовать. Положение и условия быта офицеров часто становились предметом обсуждений на совещаниях командного состава. В связи с многочисленными жалобами и обвинениями генерал-фельдмаршал фон Гинденбург выступил со специальным обращением ко всем офицерам. В этой войне офицерский корпус не посрамил своей чести. Опозоривших себя были единицы, и им воздавали по заслугам. Всякий офицер, не сохранивший в этой войне руки чистыми, покусившийся на чужое добро, хотя бы из желания уберечь его от уничтожения, тем самым замарал свое отечество, армию, офицерский корпус и самого себя. Как единое целое, офицерский корпус может собой гордиться, и не в последнюю очередь, тем, что, несмотря на травлю за его спиной, он на протяжении четырех лет прочно держал войска в своих руках, часто вел их к победе и нашел в себе силы вместе с преданными унтер-офицерами и солдатами продвинуться далеко за Рейн – великолепное достижение, равное другим прекрасным подвигам, совершенным во время войны.

Постепенно в немецком народе и в войсках накопилось много вредоносного. Болезненные симптомы стали очевидными, их замечали многие. Кронпринц Германский, часто посещавший меня в Авене, говорил об этом с растущим беспокойством и был вынужден обратиться письменно к кайзеру. Этот шаг я мог только приветствовать. Своей озабоченностью я делился с господами, призванными вместе со мной исследовать причины болезненных явлений и принимать меры к их лечению. Взаимопонимания я не нашел. Немецкому народу – тоже виноватому – пришлось поплатиться за это своим существованием.

Проблема с пополнением держала нас в постоянном напряжении. У меня была возможность обрисовать его величеству чрезвычайную остроту этой ситуации. ОКХ напомнило правительству о своих просьбах, касающихся комплектования пополнения, высказанных осенью 1916 и осенью 1917 г. Все эти вопросы мы обсудили в Спа на совещании, в котором помимо меня участвовали рейхсканцлер, генерал-фельдмаршал фон Гинденбург и военный министр. Я, в частности, указал на острую необходимость позаботиться о людских ресурсах, применять самые суровые меры наказания к дезертирам и симулянтам, поднять боевой дух нации, а также на опасность, исходившую от части нашей прессы, враждебной пропаганды и большевизма.

Обо всем этом я говорил гораздо больше и чаще, чем написал здесь, в своих воспоминаниях. И на этот раз мне было многое обещано. Однако ничто не менялось. Не знаю, быть может, господа считали мои сообщения слишком преувеличенными или же проявлением моего «милитаристского духа».

Тем временем я опять попытался использовать наши успехи для усиления у противника тяги к миру и направил в этой связи меморандум рейхсканцлеру. Судя по высказываниям Клемансо, нам, по-моему, не оставалось ничего другого, как продолжать воевать или смириться с унижением. И как мне кажется, наши ответственные государственные мужи думали точно так же. Во всяком случае, рейхсканцлер, выступая 12 июля в рейхстаге, занял именно такую позицию. Он особо подчеркнул нашу готовность к миру, но пока противник не отказался от своего желания уничтожить Германию, нам следовало держаться. Если же, мол, враг продемонстрирует серьезные намерения к мирным переговорам, мы моментально дадим свое согласие.

«Я хочу вас заверить, – сказал он, – что это не только моя позиция, ее полностью разделяет ОКХ, ибо и оно ведет войну не ради собственного удовольствия. Как заявило мне наше главное командование, если на той стороне появятся реальные признаки стремления к миру, мы сразу же должны пойти навстречу».

Рейхсканцлер абсолютно верно изложил мою и генерал-фельдмаршала точку зрения. Когда я сейчас, оглядываясь назад, думаю о возможности и перспективах предпринятых правительством шагов к миру, то я крепко убежден, что мы могли заключить тогда перемирие и мир, но лишь на тех же условиях, какие мы вынуждены выполнять теперь. С этим мы в октябре 1918 г. не могли согласиться и, невзирая на всю серьезность нашего положения, не должны были делать. Прав я или не прав относительно тогдашних вероятных условий, могут решить только Клемансо, Вильсон и Ллойд Джордж. Англия и Соединенные Штаты хотели уничтожить нас экономически, а Англия, кроме того, сделать нас абсолютно немощными, Франция собиралась выжать из нас последние соки; наши противники желали унизить своего ненавистного врага перед всем миром, на многие века затормозить развитие немецкой нации. О процветании народов мира Антанта думала в той мере, в какой подобные мысли можно было увязать с собственной национальной политикой. Именно эта политика лежала в основе всех действий Антанты, остальное было только средством достижения цели. У нас все было наоборот: мы сначала думали о процветании народов мира и только потом об укреплении своего отечества. Не мы начали войну, и не нам одним ее заканчивать.

В начале июля статс-секретарь фон Кюльман покинул свой пост. Он являл собой образец германского дипломата эпохи после Бисмарка. Появление большевиков в Берлине и терпеливое отношение к пропаганде, исходившей из российского посольства, навечно будут связаны с его именем.

Я приветствовал назначение фон Гинце в качестве преемника Кюльмана, считая его сильной фигурой. Я высказал ему свою надежду все-таки вынудить государства Антанты пойти на прекращение войны, а также обратил его внимание на угрозу большевизма и революционную деятельность господина Иоффе. Однако фон Гинце продолжал плыть по большевистскому фарватеру своего предшественника отчасти в силу своих взглядов на Россию и в какой-то степени, вероятно, потому, что был не в состоянии изменить прежний курс ведомства иностранных дел.

А в России тем временем события развивались по весьма своеобразному сценарию, характерному для лживого советского правительства. С ее согласия Антанта продолжала создавать там из бывших военнопленных чехословацкие воинские части. Они предназначались для борьбы с нами, и их должны были по Транссибирской железной дороге доставить на Дальний Восток, а оттуда морем во Францию. И это позволяло правительство, с которым мы подписали мир, а мы терпели! В начале июня я подробно написал об этом рейхсканцлеру и указал ему на опасность, угрожавшую нам со стороны советского правительства.

Между тем наша восточная политика шла на поводу у большевиков. Я лично считал ее чрезвычайно недальновидной, поскольку она способствовала лишь усилению всего большевистского движения. А оно было для нас губительным, и поэтому ему следовало всячески препятствовать, причем не только из военных, но главным образом из чисто политических соображений. Мы вполне могли теми частями, которыми располагали на востоке, нанести быстрый удар по Петербургу, а с помощью донских казаков – и по Москве. Это было бы лучше, чем длительное время безуспешно обороняться от большевизма на широком фронте. Последнее требовало больше сил и нервного напряжения, чем короткая решительная операция, которая к тому же укрепила бы моральный дух армии. Мы устранили бы враждебное нам по своей сути советское правительство и помогли бы установить дружественную Германии власть, которая действовала бы не против нас, а заодно с нами. Это явилось бы чрезвычайно благоприятной предпосылкой для дальнейшего успешного ведения войны.

Германское правительство не распознало тайной подрывной деятельности большевиков, считало их искренними (или хотело так думать) и вступило с ними с переговоры по пунктам, оставленным открытыми в Брестском мирном договоре. Наше правительство не смущало даже безнаказанное убийство нашего посла в Москве. Оно с открытыми глазами шло прямо в расставленные большевиками сети, не доверяя никаким другим движениям в России. Правительство большевиков было очень предупредительным и любезным; оно пошло навстречу германским желаниям, касавшимся Эстонии и Латвии, согласилось с независимостью Грузии, гарантировало выплату военной контрибуции и обещало поставлять сырье, включая бакинскую нефть. Обязательства Германии, с другой стороны, были просто ничтожными.

Доверие нашего правительства к большевикам зашло так далеко, что оно вознамерилось обеспечить господина Иоффе оружием и боеприпасами. Господа, доставившие мне соответствующее письмо ведомства иностранных дел, заметили: «Это вооружение останется в Германии, господин Иоффе использует его против нас».

Подробно описывать другие события на Востоке я здесь не стану. Затрону я только те, которые, на мой взгляд, имели важное значение для нашего военного и экономического положения. Я не грезил наполеоновскими планами мирового господства. Повседневные заботы не оставляли места для фантазий. Я вовсе не собирался захватывать территории ни на Украине, ни на Кавказе, а хотел лишь получить для Германии только самое необходимое, чтобы вообще иметь возможность жить и воевать. Я надеялся таким путем прорвать блокаду, помочь нашей экономике и придать немецкому народу новые физические и духовные силы. Людские ресурсы этих территорий я предполагал использовать в военных целях, либо для создания воинских формирований, либо в качестве замены немецких рабочих, способных носить оружие и пополнить фронтовые части. Я стремился осуществить эти планы на всей восточной территории и надеялся из числа живущих в этом регионе немцев получить новых рекрутов. Мы действовали, однако, недостаточно быстро.

Только в вопросах, касавшихся охраны и развития немецкой расы, я позволял себе выходить за рамки непосредственных потребностей войны. Мне хотелось собрать вместе всех немцев и тем самым сделать немецкую нацию более могущественной. Я часто предавался своей любимой мечте – компактно поселить на восточных землях рядом с нашими солдатами разбросанных по всей России немцев.

В течение лета я неоднократно обращался к имперскому правительству с просьбой о четких директивах для восточных областей, находившихся под управлением главного командования германских войск на Востоке, чтобы можно было действовать там в соответствии с позицией имперского руководства. Но мы так и не сдвинулись с мертвой точки. Застопорилось и решение польского вопроса. Стали известны письма императора Карла принцу Сиксту Пармскому с предложением о мире с Австрией, посланные весной 1917 г.

Подготовка к третьему решающему наступлению на западе проходила точно так же, как и сражения 21 марта и 27 мая. 7-й армии надлежало, форсировав Марну восточнее Шато-Тьерри, продвигаться по обе стороны реки в направлении Эпернэ, 1-я и 3-я армии должны были атаковать в полосе от района восточнее Реймса до Массижа и наступать, обходя реймский лес, правым флангом также на Эпернэ, а основными силами на Шалон. Нанося удар, группа армий рассекала вражеские позиции от Ардра до пункта к востоку от Реймса; в неприятельской обороне возникла бы солидная брешь, которая должна была благоприятствовать дальнейшему развитию операции. Движение обеих наступающих групп в направлении Эпернэ могло способствовать успеху общего замысла. Осуществление операции возлагалось в основном на дивизии, уже участвовавшие в наступлении у Шмен-де-Дам. Конечно, этим частям приходилось нелегко, но обстановка вынуждала. А соединения группы армий кронпринца Рупрехта могли тем временем хорошо отдохнуть и подготовиться к предстоявшим боям во Фландрии.

Первоначально наступление группы армий кронпринца Германского планировалось на 12 июля. Однако, чтобы лучше подготовиться, его, к сожалению, пришлось отложить до 15 июля. В этот период, 11 и 12 июля, перебежчики сообщили о готовившейся противником крупной танковой атаке из леса у Виллер-Коттерэ. Эти сведения побудили еще раз тщательно проверить и усовершенствовать наши оборонительные сооружения. Полностью оборудовать позиции мы к тому моменту еще не успели. Высокие хлеба затрудняли не только передний, но и общий обзор. В войсках наблюдалась эпидемия гриппа. Объявленная вражеская танковая атака не состоялась. Я надеялся, что сообщение здорово встряхнуло солдат. Этот эпизод лишний раз напомнил о необходимости создавать глубоко эшелонированную оборону.

С командованием выделенных для операции армий я находился в постоянной связи. Прежде всего мне было важно знать, стало ли известно противнику о наших приготовлениях. И командующие, и командиры частей это отрицали. Только артиллерийский обстрел на Марне несколько усилился.

Я особо запретил проводить разведывательные вылазки на южном берегу Марны. И тем не менее один саперный офицер переплыл на ту сторону и попал в плен. Как стало известно уже после сражения, он о многом поведал противнику. Точно так же повел себя и унтер-офицер тяжелой гаубичной батареи, плененный на Ардре. В нескольких местах Антанта провела разведку боем и захватила пленных; что они рассказали, мне неизвестно. Как это ни печально, но факт остается фактом: и в самой Германии повсюду шли разговоры о скором наступлении у Реймса. Об этом извещали меня в многочисленных письмах с родины, которые я, к моему великому сожалению, получил только тогда, когда все было кончено. В радиопередачах, прошедших после сражения, противник открыто признавал, что о нашем плане наступления знал заранее. Да и трудно сохранить в полной тайне приготовления такого масштаба: о подобных намерениях обычно свидетельствует концентрация артиллерийских и минометных подразделений, участников всякого крупного наступления.

Сколько мы ни ломали голову, ничего другого придумать не могли. Мы прекрасно понимали всю многосложность подготовительной процедуры. Как обычно, были приняты все меры для дезинформации противника. Но запрещать посылать письма родным в Германию было бесполезно: существовало слишком много других каналов связи с родиной; отменить отпуска я не мог: это была единственная радость, которую ОКХ могло доставить солдатам.

И пока командование изо всех сил старалось хранить тайну, из-за прирожденной склонности немцев к откровению и бахвальству широкой общественности, а значит, и врагу, стали известны важнейшие и секретнейшие детали предстоявшей операции.

Атака началась ранним утром 15 июля. Форсирование Марны прошло без сучка без задоринки, хотя вражеская оборона и готовилась к отражению, 7-я армия продвинулась между Марной и Ардром, преодолев упорное сопротивление. Развернутые на данном участке итальянские дивизии понесли значительные потери.

Примерно в 5 километрах южнее Марны наступавшие германские войска столкнулись с крупными силами противника, справиться с которыми без серьезной артиллерийской поддержки были не в состоянии. Продвижение застопорилось. С тяжелыми боями нам удалось 16 июля расширить занятую территорию вверх по течению Марны и в сторону реки Ардр.

1-я и 3-я армии остановились перед второй позицией обороны противника, куда он планомерно отвел свои войска. 16 июля ОКХ приказало этим армиям прекратить наступление. Его продолжение обошлось бы нам чересчур дорого. Приходилось довольствоваться некоторым улучшением линии фронта в связи с приобретением утраченных весной 1917 г. высот. Одновременно мы заполучили и обширное предполье. Отведенные германские части были переведены в резерв группы армий кронпринца Германского и ОКХ. Я придавал их наличию важное значение.

После принятия трудного решения о прекращении наступления 1-й и 3-й армии не имело смысла и дальше держать наши войска на южном берегу Марны. Но и немедленный отход был невозможен: немногочисленные мосты находились под прицельным артиллерийским огнем и подвергались постоянным бомбежкам и пулеметным обстрелам с вражеских самолетов. Прежде чем начинать отвод, требовалось подготовить соответствующие условия. 17 июля мы отдали приказ об отходе 7-й армии. Южнее Марны на ее долю выпали тяжелые испытания, которые она с честью выдержала.

По мнению ОКХ, продолжать наступление можно было только севернее Марны, вверх по течению Ардра, чтобы теснее охватить и, быть может, даже занять Реймс. Соответствующие распоряжения группа армий кронпринца Германского получила еще 16 июля.

Другие фронты я считал надежно стабилизировавшимися. Ранее ОКХ намеревалось организовать наступление группы армий кронпринца Рупрехта во Фландрии, хотя ожидавшееся ослабление тамошних вражеских позиций так и не наступило. Я лично отправился в ночь с 17 на 18 июля в ставку кронпринца Рупрехта, желая разузнать, в какой стадии находятся подготовительные работы. Этот удар планировался как продолжение приостановленного в апреле наступления.

Во время совещания 18 июля я получил первые сообщения о том, что французы внезапной танковой атакой прорвались юго-западнее Суассона. Закончив совещание в величайшем нервном напряжении, я выехал назад в Авен, куда и прибыл в 2 часа пополудни. Генерал-фельдмаршал фон Гинденбург встретил меня на вокзале, и мы немедленно отправились в его рабочий кабинет. Ситуация на левом фланге 9-й и на правом фланге 7-й армии была чрезвычайно серьезной.

В Шампани генерал Фош 17 июля безуспешно пытался атаковать в реймском горном лесу между Ардром и Марной и южнее Марны, а 18 июля повторил атаку юго-западнее Реймса и к югу от Марны с таким же результатом. Одновременно он предпринял наступление юго-западнее Суассона между реками Урк и Эна и занял обширную территорию. Этому наступлению предшествовала мощная артиллерийская подготовка, затем под покровом дымовой завесы генерал Фош бросил на штурм наших позиций невиданное до тех пор количество танков и густые цепи пехоты. Здесь впервые были использованы небольшие, низкие и быстроходные танки, способные вести прицельную пулеметную стрельбу поверх колосьев зрелого хлебного поля. Нам же для этого приходилось ставить пулеметы на высокие платформы. Правда, боевой эффект танкового оружия был незначительным. Французы впервые применили здесь бронированные машины, предназначенные для транспортировки пехоты. С ходу преодолев наши оборонительные линии, они высаживали солдат с пулеметами для создания за нашей спиной пулеметных гнезд, а сами возвращались за подкреплением.

Германская пехота не везде смогла устоять. Юго-западнее Суассона в наших позициях образовалась брешь, быстро расширявшаяся в сторону этого города. И далее к югу противнику удалось вклиниться в нашу оборону. Однако наличные резервы помогли повсюду сдержать продвижение неприятеля. Атаки между реками Урк и Марна были отбиты. Ситуация севернее Урка вынудила отвести наши войска, сражавшиеся южнее этой реки, что позволило противнику на данном участке энергично продвинуться вперед.

Такова была обстановка, когда я познакомился с ней в первые послеполуденные часы в Авене. Речь шла о крупном контрнаступлении генерала Фоша против нашего выступа между Суассоном и Реймсом. В нем участвовали и английские дивизии. Основные удары наносили в направлении Суассона и юго-западнее Реймса, в нижнем течении Ардра. Вне всякого сомнения, Фош собирался срезать этот выступ. У Ардра атака потерпела неудачу, у Суассона Фош отвоевал у нас значительное пространство. С нашей стороны были приняты все возможные меры противодействия. Пока ОКХ не могло больше ничем помочь.

Нужно было дождаться дальнейшего развития событий. Неразумно было германские части, оборонявшиеся южнее Марны, отводить сломя голову. Приказ об отходе на северный берег Марны в ночь с 20 на 21 июля мы ради порядка оставили в силе. Отсюда вытекала необходимость подольше удерживать местность к западу от Шато-Тьерри и оставить ее только после отступления с южного берега Марны, а также стойко держаться юго-западнее Суассона и на Ардре.

18 июля ситуация вновь резко обострилась, однако в конце концов все более или менее обошлось. Противник лишь незначительно продвинулся в сторону Суассона. Атаки далее к югу и южнее Марны и Ардра захлебнулись. В общем, положение заметно улучшилось, и германские части, оправившись от внезапного нападения, 19 июля уже воевали вполне достойно.

Я поинтересовался причинами неудач 18 июля. Оказалось, что наши войска просто расслабились, не веря в возможность возобновления боев. Как рассказал мне знакомый командир одной из дивизий, 17 июля он лично побывал на передовых позициях и у него создалось впечатление абсолютного покоя на противоположной стороне. И в самом деле, приказ о наступлении французские войска получили всего за несколько часов до его начала. Сведения, поступившие к нам непосредственно перед боями, уже не могли ничего изменить. Появление юрких быстроходных танков на полях с высокими хлебами умножило силу воздействия элемента внезапности. Кроме того, на боеспособность наших дивизий отрицательно повлияли эпидемия гриппа, однообразное скудное питание, а кое-где и крайнее утомление после недавних изнурительных сражений. Все это усилило воздействие фактора неожиданности. Преодолев 19 июля негативные явления, солдаты вновь воспрянули духом.

20 и 21 июля мы в основном успешно отражали массированные вражеские атаки с применением большого количества танков южнее Суассона и юго-западнее Реймса.

Отход германских войск в ночь с 20 на 21 июля с южного на северный берег Марны проходил в образцовом порядке. Помогло и то, что противник 20 июля на данном участке фронта не предпринимал активных действий. Когда он 21 июля пошел здесь на штурм, то удар пришелся по уже пустым позициям.

22 июля наступило затишье. Вражеское наступление было окончательно приостановлено, сражение завершилось в нашу пользу.

ОКХ предстояло в эти дни принять ответственные решения. Положение 7-й армии в выступе, вытянутом в сторону Марны, из-за трудностей с тыловыми коммуникациями было серьезным. Мы постоянно сражались в самых невыгодных условиях с неприятелем, имевшим превосходную связь с тылом. Любой прорыв противника у Суассона или у Ардра мог иметь далеко идущие последствия. Удерживать выступ длительное время было просто невозможно, повторный удар в направлении Реймса казался абсолютно бесперспективным.

Я послал штабных офицеров на передовые позиции, чтобы они представили мне полную картину ситуации на местах. Их описание подтвердило правильность принятого вечером 22 июля решения отвести в ночь с 26 на 27 июля наши части на линию Фер-ап-Тарденуа – Вилль-ан-Тарденуа. По данному вопросу я, разумеется, постоянно обменивался мнениями с командованием группы армий кронпринца Германского и 7-й армии. На этой линии предполагалось короткое время оказывать сопротивление противнику, по-прежнему атакующему густыми цепями, и нанести ему возможно больший урон. Отход за реку Вель, выпрямлявший фронт от Суассона до Реймса, предусматривался в начале августа. До этого следовало организовать уход из местности южнее реки Вель, т. е. из ее долины, запасы которой были нам жизненно необходимы.

Соответствующие распоряжения были спущены в войска. От наступления группы армий кронпринца Рупрехта пришлось отказаться. Сможем ли мы после выхода на реку Вель и каким образом вновь захватить инициативу, сказать я тогда, естественно, не мог.

В ночь с 26 на 27 июля наши войска планомерно и в полном порядке отошли от Марны на новые позиции. В последующие дни генерал Фош вновь настойчиво, но безуспешно атаковал и, по сообщениям с фронта, понес значительные потери. Конечно, и наши потери в живой силе были очень чувствительными. Как и в прежних оборонительных боях, приходилось вводить в сражение свежие дивизии.

В ночь с 1 на 2 августа наши части начали отступать от реки Вель, противник преследовал буквально по пятам и пытался атаковать, но был повсюду отбит.

Маневренное сражение между Марной и Велью на этом закончилось. Последствия неудачи, постигшие наши войска 18 июля, были таким образом преодолены. В эти дни германские солдаты, невзирая на переутомление, доблестно воевали и явственно ощутили свое превосходство над противником. В некоторых дивизиях, однако, имели место менее радостные явления. Позднее я получил письменное сообщение, яркими красками рисовавшее состояние духа в одной из таких дивизий. Я передал послание командованию 7-й армии для проведения расследования.

Как и во всяком сражении, наши потери в боях, начавшихся 15 июля, были довольно высокими. Особенно дорого нам обошлись оборонительные бои 18 июля и в последующие дни. Боеспособность многих частей оказалась настолько подорванной, что мы были вынуждены расформировать 10 пехотных дивизий и использовать их личный состав для пополнения оставшихся соединений. Другие рода войск мы почти не затронули.

Выведенные из боя пехотные дивизии и другие части распределили в качестве резерва по всему Западному фронту. В результате с конца июля начались усиленные железнодорожные перевозки, объем которых в начале августа еще больше возрос и уже не уменьшался. Обескровленные части должны были пополниться, отдохнуть и вновь обрести боевой дух.

Мне не удалось получить точные сведения относительно потерь неприятеля за прошедший период, т. е. с 15 июля. Вместе с тем их количество ввиду применения Антантой тактики массовых атак, безусловно, было не меньше нашего. Это сражение обошлось противнику тоже не дешево. Франция явно берегла своих коренных жителей: в ее войсках служило необычайно много чернокожих генералов и воевало внушительное число солдат-марокканцев. Особенно жестоко пострадали участвовавшие в сражении шесть американских дивизий. Как говорили, для их пополнения понадобилась целая полнокровная дивизия. Несмотря на высокий боевой настрой отдельных американских солдат, для настоящего сражения американские части были малопригодны. Понесли чувствительные потери также английские и итальянские соединения.

Не удалась попытка путем наших побед склонить народы Антанты к миру до прибытия американских войск на европейский континент. Воодушевления и энергии германских вооруженных сил оказалось недостаточно для нанесения врагу решающего удара до появления американцев на полях сражений. И я прекрасно сознавал, что после этого наше положение сделалось очень серьезным.

В начале августа мы перешли по всему фронту к обороне, прекратив всякие наступательные операции. И в данном случае наша пассивность была вполне обоснованной. Но я сомневался, что противник оставит нас, хотя бы временно, в покое, и ожидал его наступательных действий на различных участках. Однако я предвидел лишь отдельные вылазки местного значения, ибо неприятель пострадал не меньше нашего. Но тому, что эти бои переросли в решающее сражение, способствовали значительные успехи Антанты 8 и 20 августа. Они, видимо, убедили противника в нашей слабости и побудили его усилить нажим. А я в начале августа рассчитывал отражать отдельные вражеские атаки и осуществлять контрудары, но в меньших масштабах, чем прежде.

Как только фронт стабилизируется, думал я, можно будет вместе с рейхсканцлером, которого я постоянно информировал о положении дел, принять решение о дальнейших действиях. Скрывать не стану: многие мои надежды пришлось похоронить. Обо всем этом я советовался со своими сотрудниками. Я пребывал в стадии глубоких раздумий, когда разразилась катастрофа 8 августа.

Решающие бои лета и осени 1918 г

8 августа – самый черный день для германской армии за весь период мировой войны. Худшее пережил я только в связи с событиями, произошедшими с 15 сентября на Болгарском фронте и окончательно решившими судьбу Четверного союза.

Ранним утром 8 августа под покровом густого тумана, усиленного дымовой завесой, при поддержке массы танков перешли в наступление между Альбером и Морейлем англичане – преимущественно австралийские и канадские дивизии – и французы, впрочем не имевшие большого превосходства в силах. Они глубоко вклинились в нашу оборону между Соммой и речушкой Люс. Оборонявшиеся там германские дивизии позволили себя сломить. Дивизионные штабы были захвачены врасплох неприятельскими танками. Место прорыва стремительно расширялось за реку Люс. Храбро сражавшиеся у Морейля германские части оказались в тылу противника. К северу препятствием служила река Сомма. Наши соединения, оборонявшиеся на северном участке, мужественно отбили все атаки. Командующий 2-й армией поднял по тревоге и направил к фронту дивизии, за несколько дней до этого отведенные с передовой для отдыха и доукомплектования. Одновременно он собрал все находившиеся под рукой воинские части, которые перебросил к месту прорыва. Группа армий кронпринца Рупрехта послала туда же по железной дороге имевшиеся резервы. 18-я армия нанесла своими резервами удар с юго-востока и оттеснила противника в район северо-западнее Руа. По моему распоряжению пришлось поделиться своими резервами и 9-й армии, хотя она сама находилась в сложной ситуации. Чтобы ускорить доставку войск к внушающему тревогу участку фронта, использовался автомобильный транспорт.

Уже в утренние часы 8 августа у меня была полная картина сложившейся обстановки, довольно мрачной. Я немедленно отправил офицера Генерального штаба непосредственно к месту сражения для выяснения подлинного состояния наших воинских частей.

Как оказалось, шесть или семь германских дивизий, считавшихся вполне боеспособными, были разбиты наголову. Три или четыре дивизии, вместе с остатками разгромленных соединений, готовились закрыть участок прорыва между Брэ и Руа.

Ситуация была по-настоящему критической. Стоило врагу посильнее надавить, и нам было бы не удержаться западнее Соммы.

9 августа противник, сила удара которого, к нашему счастью, стала ослабевать, еще продвинулся между реками Авр и Сомма, и севернее Соммы 2-й армии пришлось немного отойти. Ей удалось южнее Соммы создать хотя и слабую, но все-таки сплошную линию обороны. Войска сражались уже лучше, чем накануне между Соммой и Люсом. Обращала на себя внимание стойкость ранее отведенных из-за переутомления на отдых дивизий. Местность к северо-западу от Руа находилась в наших руках. 18-я армия не могла дольше оставаться на своих, далеко выдвинутых позициях, и мы были вынужддены ее отвести. Совершила она этот сложный маневр в ночь на 10 августа. На следующее утро французы атаковали ее прежнюю линию обороны, занятую лишь нашими арьергардными частями, которые, сохраняя порядок, планомерно отступили. Конечно, армия была вынуждена бросить на прежнем месте много военного имущества.

10 и 11 августа шли ожесточенные бои между реками Сомма и Авр, и враг настойчиво рвался вперед между Авром и Уазой.

Последующие дни отмечены многочисленными вылазками местного значения по всему фронту. Наши войска опять стойко оборонялись. Но если 18-я армия была полностью боеспособна, то 2-я армия обнаруживала внутреннюю слабость.

Она понесла очень большие потери, сказывалось также огромное нервное напряжение. Часто пехоту бросали в бой прямо с марша без артиллерийской поддержки, а приданную ей артиллерию использовали на других участках фронта. Нередко в действиях ее подразделений возникала серьезная неразбериха. Наши потери военнопленными были настолько высоки, что ОКХ вновь было вынуждено расформировать еще ряд дивизий для пополнения других соединений. В сравнении с нашими потери противника были невелики. Соотношение сил изменилось еще больше не в нашу пользу. А по мере прибытия американских формирований можно было ожидать дальнейшего ухудшения. Исчезла всякая надежда путем широкого наступления существенно улучшить наше положение. Необходимо было во что бы то ни стало держаться. Следовало быть готовыми к продолжению вражеского наступления. Успех достался противнику слишком легко. В радиопередачах враг торжествовал и справедливо отмечал, что моральный дух немецкой армии уже не тот, как в былые времена. Противник также захватил много важных документов. Из них Антанта узнала о нашем тяжелом положении с пополнением личного состава: достаточное основание для нее не прекращать наступательные действия.

Посланный на передовую офицер Генерального штаба в таких словах и выражениях описал мне состояние дивизий, принявших на себя 8 августа первый удар противника, что я был глубоко потрясен. Я вызвал командиров дивизий и других офицеров к себе в Авен, чтобы обсудить с ними последние события. Мне поведали о проявлениях необыкновенного мужества и одновременно о поступках, которые я, должен честно признать, не считал возможными в германской армии. В частности, рассказали о фактах массовой сдачи в плен малочисленным группам неприятельских кавалеристов. О том, как подходившую резервную дивизию отступавшие солдаты встречали возгласами: «Штрейкбрехеры!», «Они еще не навоевались!». Эти обвинения неоднократно повторялись и позднее. Во многих случаях офицеры уже не справлялись с подчиненными и сами подпадали под влияние негативных факторов. Одним словом, случилось именно то, чего я так опасался и от чего постоянно предостерегал. Наш боевой инструмент испортился, германская армия лишилась былой боеспособности, хотя большинство дивизий все-таки храбро сражались. 8 августа показало утрату нашей ударной мощи, и я потерял всякую надежду каким-то образом с помощью мер стратегического характера снова поправить наше положение. Наоборот, я пришел к убеждению, что с этого момента любые мероприятия ОКХ будут лишены прочной основы. В итоге руководство военными действиями превратилось, как я тогда выразился, в безответственную азартную игру, которую я всегда считал вредной. Ставка была слишком высока – судьба германской нации. Настало время прекратить войну.

8 августа расставило все точки над «i». Ситуация сделалась предельно ясной как для германского, так и вражеского командования, как для меня лично, так, по его собственному признанию в «Дейли мейл», и для генерала Фоша. Началось крупнейшее наступление Антанты, финальная схватка мировой войны; противник действовал тем энергичнее, чем явственнее обнаруживалась растущая слабость наших войск.

Ознакомившись детально с обстановкой, сложившейся после 8 августа, я решил как можно скорее обсудить ситуацию с рейхсканцлером и статс-секретарем ведомства иностранных дел. Совещание состоялось 13 и 14 августа в Спа.

13 августа в апартаментах генерал-фельдмаршала фон Гинденбурга в гостинице «Британика» собрались: рейхсканцлер, статс-секретарь фон Гинце, сам генерал-фельдмаршал и я. Обрисовав общую военную обстановку, состояние вооруженных сил и положение наших союзников, я заявил, что мы уже не в силах наступательными действиями принудить противника к миру. Ограничиваясь только оборонительными мерами, достичь этого тоже невозможно; следовательно, необходимо добиваться окончания войны дипломатическим путем. Пока Западный фронт еще держался, однако, в связи с проявленными отдельными дивизиями примерами боевой несостоятельности, возможно, потребуется перенести оборонительные позиции на некоторое расстояние назад. Одновременно я выразил уверенность, что наши войска и в этом случае все же останутся на французской территории, иначе ситуация на Западном фронте произведет неблагоприятное впечатление на наших союзников. Я особо подчеркнул важное значение боевого духа армии у немецкого народа и говорил об этом со всей серьезностью. Генерал-фельдмаршал фон Гинденбург не коснулся настроения населения в Германии, и военную обстановку он оценивал оптимистичнее, чем я. На основании всего услышанного статс-секретарь фон Гинце пришел к однозначному выводу, что необходимо начать мирные переговоры и продемонстрировать нашу готовность пойти навстречу Антанте. Рейхсканцлер коротко затронул тему настроения немецкого населения в тылу, но в действительности не сказал ничего существенного.

Следующим утром совещание проходило уже под председательством его величества. Сначала обсудили общее настроение в Германии. Рейхсканцлер произнес несколько вступительных фраз. Я повторил свои соображения относительно боевого духа, высказанные накануне. После этого его величество предоставил слово статс-секретарю фон Гинце. Обойдя молчанием положение в Германии, он сразу перешел к обсуждению военно-политической обстановки, охарактеризовав ее так же, как и я накануне, и сделав тот же самый вывод. Явно взволнованный, он говорил со слезами на глазах. Его величество держался спокойно, и, согласившись с доводами статс-секретаря, поручил ему начать мирные переговоры при посредничестве королевы Нидерландов. Кайзер также напомнил о необходимости разъяснить народу принимаемые нами меры, сохранять единство и сплоченность в руководстве государственными делами. Рейхсканцлер указал на необходимость твердой власти внутри страны. На этом совещание завершилось. Глубоко тронутый, я пожал статс-секретарю фон Гинце на прощание руку.

Генерал-фельдмаршал фон Гинденбург и я немедленно выехали в Авен. Я предположил, что и рейхсканцлер покинет Спа, чтобы, исходя из результатов совещания, проинформировать членов правительства и депутатов рейхстага об обстановке. Это была его прямая обязанность – активно включиться в разъяснительную кампанию. Но он остался в Спа и предоставил вице-канцлеру фон Пайеру и статс-секретарю фон Гинце объясняться с партийными руководителями Эбертом, Грёбером, Штреземаном, графом фон Вестарпом и Вимером. Для этого их 21 августа пригласили в имперское ведомство внутренних дел. На встрече статс-секретарь фон Гинце обрисовал военно-политическую обстановку и в заключение, в соответствии с решениями совещания в Спа, объявил о необходимости как можно скорее покончить с вооруженным противостоянием. Со своей стороны фон Гинце пообещал задействовать для достижения мира все доступные каналы. Присутствовавшие при этом господа признались мне, что только тогда в полной мере осознали всю серьезность нашего положения. Разумеется, информируя, фон Гинце проявлял сугубую сдержанность, чтобы не причинить ущерба нашим ближайшим военно-стратегическим планам и попыткам добиться мира. А вред был бы колоссальный, если бы мы, как это случилось позже, стали обсуждать наши намерения и замыслы в широком кругу. Зная характер наших врагов, можно было не сомневаться, что это привело бы лишь к продолжению военных действий и к диктату условий мира, равнозначных нашему уничтожению.

Дни, последовавшие за нашим возвращением в ставку, выпали особенно тяжелыми. Наше положение на Западном фронте заметно ухудшилось, и, хотя 14 августа, когда его величество повелел искать пути к переговорам о мире, оно оставалось еще относительно прочным, ощущение близкой опасности не покидало нас.

21 августа англичане перешли в наступление южнее Арраса, между Буалексом и Анкром. В полосе обороны группы армий кронпринца Рупрехта развернулись жаркие бои, продолжавшиеся почти без перерыва до конца войны и потребовавшие от командования и личного состава частей высочайшего напряжения всех сил.

17-я армия своевременно отошла на новые позиции, где английская атака захлебнулась. 22 августа она с согласия ОКХ нанесла мощный контрудар, который увенчался успехом, хотя лучше бы было от него воздержаться. Вслед за этим англичане расширили фронт прорыва дальше к югу. Ожесточенные схватки разгорелись по обе стороны Соммы, между Альбером и Брэ. Но у австралийцев ничего не получилось, и, таким образом, первые два дня закончились для нас благополучно.

У меня затеплилась надежда, что, быть может, нам хотя бы здесь снова повезет. Однако уже в последующие дни англичане, продолжая наступать прежними силами, вышли к Бапаму. Характерным для этих боев было использование противником множества танков, которые после короткой, но мощной артподготовки под покровом дымовой завесы глубоко вклинивались на узких участках в нашу оборону. Подобные приемы были нашими злейшими врагами. И их воздействие усиливалось по мере снижения боевого духа германских дивизий, роста усталости и увеличения потерь. В большинстве случаев эти глубокие, но узкие прорывы противника удавалось ликвидировать, используя резервы для контрударов с флангов. Однако существовало подозрение, что командиры на местах используют подчиненные им части чересчур поспешно и разобщенно.

В ходе дальнейшего наступления врагу удалось, оказывая давление с севера, оттеснить нас от реки Анкр. Оборонявшаяся у реки малоизвестная прусская дивизия практически не сопротивлялась и только внесла в наши позиции неразбериху. Условия борьбы на местности восточнее Альбера, изрытой оставшимися от прошлого сражения на Сомме многочисленными воронками, осложнялись еще и тем, что из-за плохого железнодорожного сообщения доставка резервов была сильно затруднена. К 25 августа обстановка оставалась крайне напряженной. Никто не сомневался: противник будет наступать и дальше.

Южнее Соммы, у дороги на Перонн, 18-я армия храбро отбивала непрерывные атаки противника.

20 августа французы нанесли удар между Уазой и Эной именно в той манере, как мы и ожидали. Своевременно сосредоточенные на данном участке штурмовые германские дивизии не успели с контрударом. В нашей обороне образовалась глубокая вмятина. Противник прорвался и в сторону Нуайона. Однако германская горнострелковая дивизия контратакой отбросила его назад, правда, не на исходные позиции. Между этими двумя основными прорывами в нашей главной оборонительной линии возникли и бреши локального характера. Обстановка складывалась таким образом, что уже представлялось нецелесообразным удерживать рубежи перед реками Уаза и Эллет. И ОКХ решило в ночь на 21 августа отвести правый фланг 9-й армии за реку Уазу, а расположенные в центре части в ночь на 22 августа перебросить на противоположный берег Эллета, продолжая при этом удерживать территорию северо-западнее Суассона. Несмотря на все подготовительные меры, это сражение опять закончилось для нас неудачно, что негативно отразилось на моральном состоянии наших войск. Солдаты уже не всегда выдерживали мощный артиллерийский огонь и массированные танковые атаки. И снова мы понесли огромные, невосполнимые потери. 20 августа тоже стало черным днем! Все буквально подстегивало противника к усилению натиска.

В последующие дни тяжелые бои шли по всему фронту между реками Скарп и Вель. 26 августа англичане начали наступление вдоль дороги Аррас – Камбре. Первые схватки имели для нас благоприятный исход. Но уже 2 сентября крупная танковая колонна англичан преодолела все препятствия и траншеи линии Вотана и расчистила путь своей пехоте. В итоге мы были вынуждены отвести свои войска, сражавшиеся между Скарпом и Велью. Это решение далось нам нелегко. Но таким путем мы сократили линию фронта и сэкономили силы – важное достижение при нашем значительном расходовании людских ресурсов. Условия жизни солдат, расположенных на линии Зигфрида и восточнее ее, заметно улучшились, в то время как противник оказался на территории, разоренной еще при отступлении весной 1917 г. Центр 17-й армии уже в ночь на 3 сентября отвели за канал Арлес-Мевр; отход прошел в полном порядке, в соответствии с планом. В целях дальнейшей экономии сил 4-я и 6-я армии осуществили давно подготовленный уход с выступа в долине реки Лис.

Одновременно ОКХ, посоветовавшись с начальниками штабов групп армий, приказало обследовать и дооборудовать новую оборонительную линию Германа, протянувшуюся в тылу обеих северных групп от голландской границы восточнее Брюгге до района юго-западнее Марля. Здесь она примыкала к линии Гундинг – Брунгильда, сооруженной в 1917 г. и доходившей до реки Эны и далее вдоль нее вверх по течению до тыловых линий группы армий Гальвица и Сен-Миельского выступа, где и заканчивалась. Все эти линии обороны требовалось в зависимости от наличия рабочих рук дополнительно укрепить.

Кроме того, ОКХ распорядилось исследовать вторую, так называемую Антверпен-Маасскую позицию к западу от линии Антверпен – Брюссель – Намюр, уходившую затем вверх по течению Мааса. Были отремонтированы и приведены в исправное состояние крепости Эльзас-Лотарингии. Приказано было также вывезти все имущество, без которого можно обойтись, из районов западнее и южнее оборонительного рубежа Герман – Гундинг – Брунгильда и подготовить разрушение железных и шоссейных дорог и угольных шахт на оставляемой территории. Уничтожение населенных пунктов допускалось только в тех случаях, когда это диктовалось военной необходимостью. Военное имущество активно вывозилось в Германию, а оттуда поступало только самое нужное.

С переводом фронта на линию Зигфрида находиться ставке ОКХ в Авене было уже не с руки, и мы поэтому вернулись в Спа, который покидали в марте уверенными в успехе и полными самых радужных надежд.

Как и нам, противнику тоже досталось: в наступлении постоянно участвовали одни и те же дивизии. И у него были немалые потери, но он нападал, а мы должны были, как в 1917 г., выдерживать сыпавшиеся на нас градом снаряды, бомбы и пули из всех видов оружия. По количеству дивизий соотношение было для нас более благоприятным, чем в прошлом году, но наши дивизии сильно поредели. Батальоны включали помимо пулеметных уже не четыре, а только три пехотные роты. По мере сокращения путем расформирования германских дивизий и прибытия на фронт дополнительных американских воинских контингентов это соотношение должно было неизменно ухудшаться.

Число симулянтов и дезертиров среди фронтовиков неуклонно росло, среди них было много вернувшихся из Германии отпускников. Множились случаи возвращения из отпуска с большим опозданием, на передовых позициях оставалось все меньше солдат, ряды активных защитников отечества постоянно сокращались.

Военное министерство обещало направить в армию большое количество людей, по разным причинам освобожденных от военной службы. Однако радоваться было рано. Какие настроения они принесут с собой? С Востока мы уже давно забрали все, что требовалось для борьбы на Западе. Но поскольку положение на Востоке не вызывало опасений, можно было бы взять оттуда еще несколько дивизий, укомплектованных, правда, военнослужащими старших возрастов и потому не отличавшихся высокой боеспособностью.

Все это ни в коей мере не могло даже приблизительно компенсировать неуклонно возраставшую ударную силу воодушевленного успехами противника или поколебать его веру в окончательную победу. И было абсолютно ясно, что негативных явлений в германских вооруженных силах не станет меньше, а, наоборот, при непрерывных отступлениях и под влиянием разлагающего воздействия германских поражений количество их будет только увеличиваться.

ОКХ было все труднее обеспечивать группы армий кронпринца Рупрехта и фон Бёна пополнением. Было бы легче, если бы ОКХ еще в конце июля, невзирая ни на что, отвело с фронта потрепанные или разбитые дивизии 7-й и 2-й армий.

Меня очень тревожили состояние духа и настроения как в войсках, так и на родине. Когда в августе нас в Авене посетил военный министр, я представил ему офицеров с передовой, чтобы они убедили его в дурном влиянии на воинскую дисциплину, исходившем из Германии. Как и другие руководители военного ведомства, министр упорно отказывался признавать подлинное значение данного факта.

Наши попытки организовать пропаганду внутри страны, взбодрить наш народ, придать ему уверенности не вышли за пределы первичных начинаний. После моих двухлетних настойчивых представлений рейхсканцлер только в августе 1918 г. решился учредить центральную службу по работе с прессой и органами пропаганды как в Германии, так и за рубежом. Не имея никаких властных полномочий, служба являлась беспомощным придатком ведомства иностранных дел. Все мои устные и письменные просьбы и предложения относительно создания специальной должности министра пропаганды не нашли отклика у имперского руководства. А ведь только компетентный министр или статс-секретарь, досконально знающий общее военное, политическое и экономическое положение, мог, соответственно требованиям войны и текущего момента, направлять такое мощное оружие борьбы, каким, безусловно, является пропаганда.

Обстановка на Западном фронте продолжала оставаться весьма напряженной. С середины августа, когда были предприняты первые шаги по налаживанию мирных переговоров, она только обострилась. Правда, существовала еще вполне обоснованная надежда удержать позиции; с фланга и тыла в Италии и Македонии мы были хорошо прикрыты. Однако уже отсутствовала всякая реальная возможность круто повернуть ситуацию и добиться решающей победы. В этом смысле и был 3 сентября сформулирован ответ на запрос рейхсканцлера.

Я считал настоятельно необходимым вновь посовещаться в Спа с рейхсканцлером и статс-секретарем фон Гинце. В приезде рейхсканцлера в ставку было отказано со ссылкой на его преклонный возраст, а со статс-секретарем встреча состоялась 10 сентября. По его словам, граф Буриан собирался обратиться с нотой ко всем воюющим державам и призвать их к началу переговоров о мире: Вена, мол, страстно желает прекращения войны. Что касается его собственных усилий по достижению мира, то, как заявил фон Гинце, он очень надеется на посредничество королевы Нидерландов. На чем основывалась эта надежда, понять из его слов я так и не смог. Зная графа Буриана, ни я, ни генерал-фельдмаршал фон Гинденбург не ожидали от его проекта ничего путного и считали наши действия в Гааге более перспективными.

После совещания статс-секретарь фон Гинце телеграфировал 11 сентября из Спа в ведомство иностранных дел о согласии его величества и ОКХ на немедленные шаги у королевы Нидерландов: союзникам, мол, будет предложено присоединиться к нашим усилиям.

Вопреки нашим советам, нота графа Буриана была все-таки 14 сентября опубликована. Но я не разделяю мнение дипломатов, что ее публикация якобы сделала невозможным вариант с посредничеством нидерландской королевы. Это, конечно, затруднило, но не исключило его полностью. И прежде всего я не могу объяснить, почему не обратились за содействием к королеве раньше, до появления ноты графа Буриана в печати, хотя времени для этого было более чем достаточно. Мне не верится, что статс-секретарь фон Гинце действительно со всей серьезностью говорил с голландским посланником в Берлине.

В это время я произвел в своем штабе одно существенное изменение: объединил различные отделы, находившиеся в моем непосредственном подчинении, и оставил за собой только последнее слово при принятии важных решений. Это меня несколько разгрузило. Все, что мне пришлось пережить, ни для кого не проходит бесследно. Меня назначили в ОКХ не для того, чтобы заключать мир, а чтобы выиграть войну, и я думал не о чем-либо другом, а только об этом. Мне хотелось, подобно Клемансо и Ллойд Джорджу, мобилизовать для победы весь немецкий народ, но я не был, как ложно вновь и вновь утверждают, диктатором. В распоряжении Ллойд Джорджа и Клемансо были суверенные парламенты, всецело поддерживавшие их. Одновременно они возглавляли административные и исполнительские органы власти. У меня же не было никаких конституционных прав непосредственно воздействовать на государственные структуры, чтобы обеспечить реализацию моих представлений, касавшихся потребностей войны, и я часто не находил во властных инстанциях нужного понимания и действенной поддержки. Поскольку мир был недостижим, я пытался довести войну до благополучного завершения. Только это могло уберечь нас от незавидной участи, которая выпала теперь на нашу долю. Но я понял: благополучный конец уже невозможен, близится беда, отвести которую я так старался всю свою сознательную жизнь.

В период событий, происходивших в Спа, группы армий кронпринца Рупрехта, фон Бёна и кронпринца Германского совершили успешный маневр по отводу своих войск из района Кеммеля и долины реки Лис к линии Зигфрида и к реке Вель. 18-я армия, проделавшая самый длинный путь, завершила отход 7 сентября.

Противник повсюду преследовал наши части буквально по пятам и скоро продолжил наступление. Схватки носили чрезвычайно ожесточенный характер, особенно в полосе Мевр – Голнон. 25 и 26 сентября шли жаркие бои местного значения. В общем и целом позиции удавалось удерживать, однако это стоило нам серьезных потерь.

Началось оборудование линии Германа в тылу обеих северных групп армий. Усердно трудились и над укреплением оборонительных рубежей в тылу группы армий кронпринца Германского.

За линией фронта, между морским побережьем и рекой Маас, шла полным ходом эвакуация, периодически нарушаемая воздушными налетами противника. Предстояло вывезти огромное количество всякого имущества, без которого было невозможно вести войну. Многие службы ранее проводили неверную политику по складированию запасов, что создавало дополнительные осложнения и хлопоты.

Уже в конце августа бросилось в глаза очень оживленное движение противника перед оборонительными линиями группы армий фон Гальвица, между Сен-Миелем и рекой Мозель. Можно было ожидать наступления американцев. ОКХ подтянуло к выбранному участку резервы. Я обсудил с начальниками штабов группы армий и соответствующих армейских соединений вопрос о давно запланированной эвакуации Сен-Миельского выступа. Командиры частей были настроены довольно оптимистично. К сожалению, ОКХ, стараясь сохранить за собой расположенные за выступом важные индустриальные объекты, отдало приказ об отводе войск только 10 сентября.

Эвакуация еще не закончилась, когда 12 сентября последовал удар между Руптом и Мозелем, сопровождавшийся вспомогательным ударом на северном конце выступа у высот Камбре. На обоих участках враг продвинулся вперед. На южной оконечности выступа не удержалась прусская дивизия. Поблизости не оказалось резервов, чтобы выправить положение. На северных высотах занимала позиции австро-венгерская дивизия, которая могла бы проявить больше стойкости. Местное армейское командование уже в полдень приказало оставить выступ. Я был недоволен и собой, и командованием на местах. Позднее мне доложили, что отход проходит планомерно. Это стало возможным, поскольку противник не оказывал давления. На основании полученных сводок я подготовил свой очередной доклад, который, как оказалось потом, был чересчур оптимистичным.

Меня нередко упрекали в неискренности при составлении отчетов. Однако все мои доклады были абсолютно правдивыми и составлялись с полным сознанием ответственности перед нашими вооруженными силами, нашим народом и нашими союзниками. Вечерние сводки обычно содержали краткий перечень дневных событий. Дневные отчеты основывались на сообщениях, поступивших в ОКХ до момента их подписания в 10.30. Составлял я эти отчеты главным образом для использования в войсках. Солдат был вправе знать, что все им содеянное и выстраданное нашло отражение в официальном документе.

Любая воинская часть, отдельный офицер и солдат, упомянутые в оперативной сводке главного командования сухопутных войск, испытывали чувство гордости: вдохновляло и возвышало сознание, что о твоем подвиге возвестили всему миру. И на родине по праву гордились официальным признанием мужества своих сынов. Поэтому каждое слово оперативной сводки тщательно взвешивалось. О крупных событиях сообщалось довольно подробно, из мелких стычек упоминались лишь наиболее важные. Часто использовавшиеся в более спокойные периоды такие обороты, как «без перемен» и «без особых происшествий», говорили сведущему человеку, что на всем гигантском фронте немецкие солдаты, преисполненные чувства долга перед родиной, день и ночь самоотверженно несут свою нелегкую службу.

О потере территорий, если она существенно влияла на боевую обстановку, в сводках сообщалось, но только в том случае, если это не отражалось негативно на сражавшихся войсках. Чтобы я указывал количество захваченных противником наших орудий и солдат, не мог ожидать от меня никто, даже непредвзято мыслящий немец. Мы были не слишком «устойчивым народом» – об этой черте мне именно в эти дни прожужжали все уши! Уже достаточно навредило постоянное чтение оперативных сводок противника. Недоверие к сообщениям ОКХ заходило порой настолько далеко, что им противопоставляли сведения, почерпнутые из вражеских источников. Вот уж истинно по-немецки!

ОКХ регулярно публиковало копии неприятельских оперативных сводок, уповая на благоразумие германской нации. Позднее я пришел к выводу, что это было серьезной ошибкой. Своими сообщениями противник вел у нас настоящую пропаганду и давил на психику. Запоздалый запрет на распространение этой информации я посчитал, однако, еще более сомнительной мерой. Франция прекрасно знала, почему не публиковала наши оперативные сводки, хотя мы вовсе не вкладывали в них пропагандистский смысл.

Несмотря на чувствительные потери, нашим частям удалось, сохраняя порядок, отступить на заранее подготовленную линию Михеля. Уже 13 сентября бои на данном участке затихли, однако поступавшие ко мне сведения свидетельствовали о скором продолжении наступления на новую линию обороны.

После 22 сентября картина перед позициями группы армий фон Гальвица радикально изменилась. Угроза наступления исчезла. Более вероятной казалась назревавшая схватка по обе стороны от Аргонн.

А общая обстановка тем временем все ухудшалась. Наши части были изрядно потрепаны, состояние неважное, утомление нарастало, но фронт держался, и только у 2-й армии обнаруживались слабые участки. И австро-венгерские войска в Италии сохраняли свои рубежи, ничто не предвещало скорого наступления итальянцев. Так обстояли дела, когда события в Болгарии вынудили ОКХ принять трудные решения.

15 сентября армии Антанты нанесли главный удар в горной местности Македонии между реками Вардар и Черны. Вспомогательный удар последовал у Монастира. На флангах наступление сорвалось, а в центре, где условия для атакующих были особенно тяжелыми, болгарские части не оказали никакого сопротивления. Они просто сдали свои позиции. Только поэтому стало возможным быстрое продвижение противника в изрезанном глубокими ущельями высокогорье, будто специально созданном для неприступной обороны.

Германское главное командование намеревалось с помощью своевременно переброшенных к месту прорыва трех германских дивизий остановить отступавших болгар на втором оборонительном рубеже. Однако ОКХ ожидало горькое разочарование: болгары продолжали планомерно отходить по двум расходящимся направлениям за реки Черны и Вардар, их резервы бездействовали. Одни германские дивизии, получившие из Румынии дополнительные батальоны, закрыть брешь не могли. Путь Антанте на север, в долину реки Вардар и на Криволак, был открыт. Ни к чему не привели и все дальнейшие попытки организовать сопротивление. Болгарская армия расходилась по домам. Лишь болгарские части под непосредственным командованием немецких офицеров, стоявшие между озером Преспа и рекой Черны, на первых порах повели себя несколько лучше.

Уже 16 или 17 сентября генерал Луков, командовавший войсками на реке Струме, в телеграмме умолял царя заключить перемирие, а сам поспешил от нас отречься и перейти на сторону Антанты.

Через несколько дней я получил секретный доклад французского Генерального штаба, из которого следовало, что французы больше не ожидают серьезного сопротивления со стороны болгарской армии. Пропаганда и деньги Антанты, а также остававшийся в Софии представитель Соединенных Штатов сделали свое черное дело. И в этом Антанта преуспела. Быть может, в Болгарию тогда уже проникли и большевистские настроения. Ни болгарский царь, ни наш представитель в Софии ничего не заметили.

Все германские армейские службы и инстанции старались изо всех сил. Где командовали немецкие офицеры, там болгарская армия сохраняла боеспособность, но в горной местности болгары отказались от немецких командиров.

Болгарские войска долгое время пребывали в покое и могли основательно укрепить свои ряды. Им бы следовало оказать нам поддержку, а не самим полагаться на нашу помощь. ОКХ знало: болгарские вооруженные силы ненадежны, однако существовала обоснованная надежда, что они выдержат ожидавшийся удар в том месте, где, по нашему мнению, еще присутствовала воля к борьбе. Мы, как и германское руководство в Болгарии, допускали отдельные неудачи местного характера, но никак не абсолютного распада болгарских вооруженных сил.

Да и болгарское правительство ничего не сделало для того, чтобы поднять боевой дух в армии и в народе и укрепить дисциплину в воинских частях. Оно позволяло вражеской пропаганде свободно воздействовать на болгарский народ и терпело любые антигерманские злобные инсинуации. Особенно усердствовал в данном направлении представитель Соединенных Штатов, который, невзирая на мои предостережения, оставался в Софии. Довершили дело деньги Антанты, их в значительных количествах принесли с собой в Софию отступавшие войска. Только в этом – и ни в чем другом – причина выхода Болгарии из Четверного союза.

Никто не обманывал себя относительной сугубой серьезности ситуации, возникшей после крушения Болгарии. В тяжелом положении оказалась и Турция. Ее Палестинский фронт окончательно рухнул. Воевавшие там германские офицеры и солдаты честно выполнили свой долг и храбро сражались в Иордании. Но мы располагали весьма ограниченными силами и могли поддержать турецкую армию лишь какое-то время.

Англичане быстро захватили территорию вдоль железной дороги на Дамаск и полосу протянувшегося к северу побережья. Константинополю пока ничто не угрожало, однако в целом Турция оказалась в плачевном положении, утратив всякую способность сопротивляться. Участь Константинополя была предрешена, и падет ли он в ноябре или декабре – для общей обстановки это уже не имело значения.

Было очевидно, что Антанта попытается освободить Сербию и Венгрию и оттуда нанести двуединой монархии смертельный удар. На глазах разваливался весь наш фронт на Балканах, и было еще неизвестно, удастся ли нам воссоздать его в Сербии и Болгарии или в крайнем случае на Дунае.

В ситуации, в которой мы оказались, необходимо было сделать все, чтобы укрепить наши позиции на Балканском полуострове и тем самым воспрепятствовать наступлению Антанты на Венгрию и обходу Германии и Австрии с фланга. Поэтому мы спешно стали перебрасывать на Балканы значительное количество дивизий.

Вместе с тем довольно скоро обнаружилось, что рассчитывать в дальнейшем на Болгарию уже вообще не стоит. Царь отрекся от престола и покинул страну. Правительство полностью и окончательно перешло на сторону Антанты. Болгарская армия самораспустилась или позволила себя разоружить. С часу на час ожидалось подписание соглашения о перемирии, которое ставило Болгарию в полную зависимость от государств Антанты.

Было очень сомнительно, что мы сможем со стороны Сербии и Румынии создать фланговое прикрытие Австро-Венгрии и нашему Западному фронту и обеспечить дальнейшие поставки румынской нефти.

Назревало наступление противника в Италии. Как поведут себя теперь в бою войска двуединой монархии, предсказать было невозможно.

Общая боевая обстановка могла только ухудшиться. Произойдет это быстро или процесс затянется – не знал никто. Не исключалось, что все свершится довольно скоро, как фактически и случилось на Балканском полуострове и с австро-венгерским фронтом в Италии.

В эти дни на мне лежала тяжелая ответственность: нужно было ускорить окончание войны и побудить германское правительство к решительным действиям. После 11 сентября ОКХ ничего больше не слышало о предпринимаемых через королеву Нидерландов шагах к достижению мира. Время с середины августа прошло безрезультатно. Нота графа Буриана не получила отклика. Ввиду неуступчивой позиции противника дипломатия оказалась перед неразрешимой проблемой. В связи с некоторыми соображениями, возникшими у меня не спонтанно, а после долгих раздумий и тяжелой внутренней борьбы, продолжавшихся с начала августа, я 26 сентября пригласил в Спа статс-секретаря фон Гинце.

Между тем ситуация в Берлине становилась все более неспокойной, обострялась борьба за власть. Резкое выступление депутата Эрцбергера против графа фон Гертлинга явилось внешним проявлением этой борьбы и вызвало большой общественный резонанс. Никто не внял призыву кайзера к единству и сплоченности в руководстве страной. Тогда у меня еще не было четкого представления о происходивших в те дни событиях. Я не знал, что 28 сентября в Берлине было решено осуществить революцию сверху и направить Вильсону ноту с предложением о мире. Статс-секретарь фон Гинце объявил, что прибудет в Спа в воскресенье 29 сентября.

Тем временем на Западе вновь развернулись крупные сражения. Антанта, перейдя в наступление, вытеснила нас повсюду во Фландрии с первой линии обороны и на отдельных участках даже за артиллерийские позиции. Мы были вынуждены отвести нашу армию на второй оборонительный рубеж. 27 сентября противник нанес сильный удар в направлении Камбре, затем, форсировав канал, захватил обширную территорию. Далее к югу до реки Вель фронт устоял.

26 сентября разгорелись серьезные бои в Шампани и на западном берегу Мааса. Наступавшие здесь французы и американцы преследовали далеко идущие цели. Западнее Аргонн мы оставались хозяевами положения и успешно отражали вражеские атаки. Между Аргоннами и Маасом американцы, воспользовавшись огромным превосходством сил, все-таки прорвались. Таким образом, они все глубже втягивались в непосредственные вооруженные столкновения. В конце концов продвижение американцев удалось все-таки остановить. В итоге на всем Западном фронте вновь развернулись жаркие бои, продолжавшиеся 29 сентября и в последующие дни и создавшие обычное напряжение. Не было ничего, что требовало бы каких-то внезапных радикальных решений. Я прошу обратить внимание на данное утверждение, имеющее такое же важное значение для последующих действий, как и тот факт, что предпринятые германским правительством с середины августа усилия по достижению мира не дали результатов. Меня это нисколько не удивило. Долг обязывал наконец покончить с напрасной тратой драгоценного времени и перейти от пустых словопрений к делу. Следовало поставить перед противником вопросы перемирия и мира ребром. Этого требовало положение на фронтах, которое, судя по всему, могло лишь усугубиться. Еще не было причин сдаваться на милость победителя. Пусть бы враг сказал свое последнее слово. И каким бы он было? Примирительным или полным угроз? Зная Клемансо и Ллойд Джорджа, я мог ожидать только худшего. Тем временем Вильсон уже назвал свои условия, изложенные необычайно высокопарным языком. Он и Америка, которую он представлял, должно быть, очень дорожили своей репутацией. Если бы с тех пор взгляды Вильсона не изменились, то мы могли бы его «14 пунктов», жестких, но конкретных, принять в качестве основы для переговоров; если бы они оказались обманом, если бы враг перегнул палку и не проявил должного уважения к нашему мужественному сопротивлению, тогда следовало продолжить борьбу, невзирая на все связанные с этим страдания; тогда, быть может, правительство и народ решились на героические подвиги, поняв наконец, что, собственно говоря, для Германии в этой борьбе поставлено на карту.

Именно подобная перспектива не позволяла мне отказаться от надежды на новое сплочение и укрепление государства. Если бы враг ответил так же, как в январе 1917 г., то при более или менее правильном руководстве нация вновь обрела бы нужное настроение, решимость и единство, что непременно положительно повлияло бы на наш боевой дух. И, вне всякого сомнения, подобные перемены тотчас же нашли отражение в войсках и в нашем военном хозяйстве, и тем сильнее, чем раньше это наступило бы. Тогда у нас вновь был бы мощный боевой инструмент, позволявший тверже разговаривать с противником, раз уж он не захотел говорить по-другому. И это не фантазии. Франция, Сербия и Бельгия пострадали куда сильнее, чем мы, и тем не менее выдержали. С приближением войны к нашим границам в душе каждого фронтовика, знавшего по собственному опыту, что представляет собой театр военных действий, поле сражений и даже ближайший армейский тыл, неизбежно возникло бы могучее стремление защитить самое для него дорогое – собственную родину. Когда немецкой земле станет угрожать война всей своей уничтожающей мощью, тогда, рассуждал я, весь наш 70-миллионный народ снова поднимется как один человек и проявит в полной мере свои духовные и физические качества. Как долго обескровленная Франция в состоянии продолжать воевать и после нашего ухода с ее территории, заранее предвидеть было, разумеется, невозможно. Во всяком случае, положение Германии было не так уж плохо, чтобы можно было перед нашим народом и грядущими поколениями оправдать немедленную капитуляцию. Вместе с тем следовало использовать любую возможность для достижения мира.

После длительной и нелегкой борьбы с самим собой я наконец все-таки пришел к определенному решению, сознавая свой долг и чувствуя внутреннюю потребность не сидеть сложа руки, а действовать, невзирая на мнение других, менее осведомленных о положении на фронтах. Принимая во время войны важные решения и отстаивая свою точку зрения, я привык понимать всю меру личной ответственности. И я знал, что на мою голову посыплются упреки и меня объявят виноватым во всех бедах и несчастьях. Однако личные переживания не могли повлиять на мое решение.

28 сентября в 18.00 я отправился в рабочий кабинет генерал-фельдмаршала фон Гинденбурга, расположенный этажом ниже, и высказал ему свои соображения относительно условий заключения перемирия и мира. В связи с событиями на Балканах, сказал я, ситуация может ухудшиться, хотя мы пока и удерживаем наши позиции на Западном фронте. В данный момент мы должны действовать незамедлительно, четко и целеустремленно. Генерал-фельдмаршал внимательно выслушал меня, затем сказал, что собирался поговорить со мной вечером о том же. По его словам, и он долго размышлял над ситуацией и считает конкретные шаги настоятельно необходимыми. Мы оба были согласны: условия перемирия должны предполагать регламентированный и упорядоченный отвод войск с оккупированных территорий и допускать при необходимости возобновление боевых действий на государственных границах. Уход с занятых территорий явился бы с нашей стороны колоссальной стратегической уступкой. Вместе с тем мы не думали отказываться от захваченных на востоке земель. Как я полагал, Антанта вполне сознавала опасность, какую и для них представлял большевизм.

Расставаясь, мы с генерал-фельдмаршалом крепко пожали друг другу руки, как двое мужчин, только что похоронивших самое дорогое и готовых держаться вместе как в добрые времена, так и в самый трудный период жизни. Мы оба были единого мнения, что наш долг повелевает сделать решающий шаг, пытаясь предотвратить который мы приложили столько усилий.

Разговор между генерал-фельдмаршалом и мной, состоявшийся 28 сентября, создал основы для беседы со статс-секретарем фон Гинце. Она состоялась 29 сентября в 10 часов утра в гостинице «Британика».

Сначала фон Гинце обрисовал обстановку внутри страны, не увязывая ее с внешними условиями, и проинформировал о решении, принятом в Берлине накануне вечером. По словам фон Гинце, граф фон Гертлинг не может больше оставаться рейхсканцлером, да и его собственная карьера статс-секретаря, мол, тоже висит на волоске. В Берлине, в связи с ситуацией в стране, должна произойти полная смена общественной системы, установлена парламентская форма правления. Говорил он и о революции снизу. Как он заявил, к королеве Нидерландов за посредничеством не обращались и других шагов в этом направлении не планировалось. Одним словом, никаких положительных сдвигов.

Затем генерал-фельдмаршал и я изложили наше видение обстановки и наше общее мнение относительно условий перемирия. С точки зрения фон Гинце, лучше всего было бы обратиться с предложением о перемирии и мире к президенту Вильсону – идея, давно занимавшая умы чиновников ведомства иностранных дел. Этот план мы одобрили, но посчитали целесообразным, помимо Вильсона, такие же ноты в порядке уведомления направить Англии и Франции.

После разговора мы все вместе немедленно отправились к его величеству, приехавшему в Спа из Касселя. Статс-секретарь фон Гинце повторил свой доклад о внутриполитическом положении, добавив к нему предложение обратиться к президенту Вильсону по поводу урегулирования вопросов о перемирии и мира. Затем генерал-фельдмаршал подробно описал ситуацию на фронтах, которую я коротко подтвердил. Не выражая ни малейшего беспокойства, его величество дал свое согласие на контакт с Вильсоном. По настоянию статс-секретаря фон Гинце после полудня появилось высочайшее предписание прибывшему тем временем в Спа рейхсканцлеру, касавшееся учреждения в Германии парламентской системы правления. ОКХ узнало о нем лишь после его опубликования в печати. Граф Гертлинг счел для себя невозможным претворить высочайшее предписание в жизнь и подал в отставку с поста рейхсканцлера. В Берлине начались поиски нового, теперь уже парламентского рейхсканцлера. Это был весьма странный ход, когда монарх полностью выпустил инициативу из своих рук.

Отвечая на мои вопросы относительно сроков создания нового полномочного правительства, согласования ноты с нашими союзниками и ее отсылки по назначению, фон Гинце назвал вторник 1 октября.

И я ориентировался на эту дату. По просьбе статс-секретаря графа фон Рёдерна, также находившегося в Спа, ОКХ послало вечером 29 сентября майора барона фон Буше в Берлин, чтобы – если имперское руководство сочтет целесообразным – информировать депутатов рейхстага о военном положении. 2 октября в 9.00 вице-канцлер фон Пайер представил майора собравшимся руководителям фракций рейхстага и присутствовал при развернувшейся дискуссии. Майор фон Буше хорошо знал мои взгляды и намерения, которые заранее зафиксировал письменно. Его доклад был объективным и деловым. Он описал стратегическую обстановку на Балканах после отпадения Болгарии и положение на Западном фронте, не поскупился на похвалу нашим солдатам и обратил внимание на чрезвычайно серьезную ситуацию с пополнением воинских частей, которого не хватает для замещения естественной убыли.

В заключение майор барон фон Буше заявил:

«Мы можем в обозримом будущем продолжать воевать и наносить врагу тяжелые потери, оставляя после себя разоренные и опустошенные территории, но выиграть войну мы уже не в состоянии.

Понимание этого вместе с последними событиями и побудили генерал-фельдмаршала фон Гинденбурга и генерала Людендорфа обратиться к его величеству с предложением: боевые действия приостановить и тем самым уберечь немецкий народ и наших союзников от дальнейших жертв.

Как наше крупное наступление 15 июля сразу же было прекращено, когда стало ясно, что его продолжение потребует слишком больших человеческих жертв, так и теперь нам нужно решиться остановить войну, не имеющую никаких шансов на успех. Для этого еще не поздно. Германская армия еще достаточно сильна, чтобы долгие месяцы сдерживать противника, добиваться местных успехов и причинять Антанте чувствительные потери. Однако каждый прошедший день приближает врага к его заветной цели и делает его все менее склонным заключить с нами мир на приемлемых для нас условиях.

Поэтому нельзя терять драгоценное время. В любой момент обстановка может резко ухудшиться, предоставляя противнику возможность яснее увидеть и оценить нашу нынешнюю слабость, что, в свою очередь, имело бы самые роковые последствия как для перспектив заключения приемлемого мира, так и для положения на фронтах. Ни в армии, ни в самой Германии нельзя допускать ничего, что могло бы быть истолковано как проявление слабости. Одновременно с предложением о мире страна должна выступить единым фронтом, свидетельствующим о непреклонной воле народа продолжать воевать, если враг не захочет мира или согласится на него на унизительных для нас условиях.

В таком случае боеспособность войск будет в значительной степени зависеть от крепости тыла и от тех настроений, которые он привносит в армию».

В своем докладе майор фон Буше четко изложил мою программу действий и мои общие соображения. Доклад произвел на слушателей огромное впечатление. Быть может, значение его слов усилили своеобразная манера майора строить свои фразы и необычайно серьезное изложение сути дела. Ведь депутаты тоже люди, им, как и всем, свойственно переживать. И от внимания майора фон Буше не ускользнуло, что присутствовавшие были глубоко потрясены.

Полной значимости заключительных слов майора, произнесенных торжественным тоном, уже никто в сильнейшем возбуждении, как мне кажется, не осознал. Непростительным было то, что сказанное фон Буше немедленно стало достоянием гласности, причем в форме, чрезвычайно нам повредившей. Яснее обнажить наши слабости врагу было просто невозможно.

Нельзя было понять, почему члены правительства не предупредили майора о том, что среди его слушателей находился один поляк. Ведь они должны были знать: все им услышанное станет тотчас же известно внутри страны и за рубежом.

В ожидании формирования до 1 октября нового правительства и преисполненный чувства долга перед армией, я 30 сентября и 1 октября совещался в Спа с представителями рейхсканцлера и ведомства иностранных дел. Кроме того, по согласованию с генерал-фельдмаршалом фон Гинденбургом я поручил майору фон Буше всеми силами содействовать тому, чтобы нота с предложением о мире была отослана 1-го или, самое позднее, 2 октября, как и обещал статс-секретарь фон Гинце.

Мною руководило главным образом стремление спасти человеческие жизни и понимание того, что чем раньше мы начнем, тем благоприятнее будет наше положение на первичных переговорах. И хотя оно в тот момент не вызывало опасений, через две-три недели, при необходимости возобновить военные действия, своевременная или запоздалая моральная поддержка родины нашим солдатам уже могла чрезвычайно много значить для успеха или поражения. Поэтому задержка с формированием нового правительственного кабинета сверх названного статс-секретарем фон Гинце срока была бы непростительным промахом. Я часто говорил об этом со своими сотрудниками и соответствующим образом действовал. По всем остальным важным вопросам я по-прежнему придерживался мнения, высказанного мною статс-секретарю и изложенного в докладе майора барона фон Буше. Это дает полную картину моих тогдашних представлений и взглядов. И мне непонятно, откуда возникла молва, будто я тогда заявил: «Необходимо в течение двадцати четырех часов заключить перемирие, иначе фронт рухнет». В период между моими высказываниями на совещании 29 сентября и докладом фон Буше 2 октября, по содержанию идентичными, не было никаких боевых столкновений, которые могли бы заставить меня изменить прежние взгляды.

Поздно вечером 1 октября и в продолжение 2 октября мне неоднократно звонил представитель главного командования при рейхсканцлере полковник фон Гефтен и сообщал о трудностях с созданием нового правительства и, следовательно, с отправкой ноты. 30 сентября я информировал его о совещании в Спа и наказал ему постараться побудить новый кабинет к быстрым и энергичным действиям не путем «давления», а напоминая о вредных последствиях для нас с каждым лишним днем затяжки и бездеятельности. А статс-секретарь фон Гинце заверил полковника фон Гефтена в том, что новое правительство будет создано уже в полдень, а вечером того же дня нота с предложениями о мире уйдет адресату.

После разговора с полковником фон Гефтеном вечером 1 октября мне стало ясно: сроки, названные фон Гинце, не выдерживаются. И я поручил полковнику зорко следить за тем, чтобы не допускались серьезные промахи и ошибки. Что же касается задержки с нотой, то, учитывая ситуацию в Берлине, пришлось примириться с неизбежным.

Вечером 2 октября рейхсканцлером стал принц Макс Баденский. 3 октября состоялось заседание нового кабинета, на котором присутствовал генерал-фельдмаршал фон Гинденбург в качестве представителя ОКХ. Он высказался в том же смысле, что и на совещании 29 сентября со статс-секретарем фон Гинце, и изложил также взгляды ОКХ, с которыми я полностью был согласен, в письме на имя рейхсканцлера следующего содержания:

«ОКХ по-прежнему настаивает на своем требовании, высказанном в понедельник 29 сентября текущего года, относительно немедленной передачи противнику наших мирных предложений.

Вследствие крушения Македонского фронта и сокращения наших резервов на Западе, а также вследствие невозможности восполнить понесенные в сражениях последних дней значительные потери, не существует больше, судя по всему, никаких шансов заставить врага заключить мир.

Противник же постоянно вводит в бой свежие силы. Пока еще германские войска прочно удерживают свои позиции и успешно отражают все атаки. Ситуация, однако, обостряется с каждым днем и может вынудить ОКХ принимать далеко идущие по своим последствиям решения.

В этих условиях необходимо прекратить борьбу, чтобы уберечь немецкий народ и союзников от напрасных жертв. Каждый упущенный день стоит тысячам храбрых солдат жизни».

Генерал-фельдмаршал особо подчеркнул, что об отказе от исконно немецких областей на Востоке не может быть и речи. На послании он от руки приписал, что, говоря о требовании, высказанном 29 сентября, он имел в виду подготовку условий почетного мира.

4 октября генерал-фельдмаршал фон Гинденбург вернулся в Спа, а 5 октября правительство отправило первую ноту Вильсону. Ни на содержание ноты, ни на дальнейшие политические шаги ОКХ никак не влияло. Я посчитал ее тон недостаточно твердым и предложил более решительные формулировки, но не встретил понимания. Принятие за основу для переговоров 14 пунктов Вильсона явилось для нас, к сожалению, делом вполне естественным; это соответствовало возобладавшему тогда в Германии социал-демократическому мировоззрению, а также 14 пунктам австро-венгерской ноты, направленной Сербии в конце июля 1914 г.

В телеграмме от 2 октября я особо указал на то, что «14 пунктов Вильсона могут служить лишь основой для мирных переговоров, но ни в коем случае продиктованными врагом условиями заключения мира». В Берлине генерал-фельдмаршал занял ту же позицию, но не нашел поддержки у присутствовавших статс-секретарей. Только вице-канцлер Пайер принял сторону генерал-фельдмаршала.

Для проработки вопросов перемирия в Спа была создана специальная комиссия под председательством генерала фон Гюнделя. В качестве представителя рейхсканцлера в нее вошел статс-секретарь фон Гинце. Членами комиссии были: генерал фон Винтерфелд, майор Бринкман и капитан 1-го ранга Ванфелов.

Мы постарались разъяснительной работой в войсках предупредить негативное влияние наших предложений о перемирии и мирных переговорах. После 29 сентября я разговаривал со многими начальниками штабов по поводу мирных предложений и мог с удовлетворением констатировать, что доверие ко мне в тот период нисколько не пошатнулось. В своей первой программной речи, произнесенной в рейхстаге 5 октября, принц Макс заявил о необходимости продолжения борьбы при выдвижении противником неприемлемых условий, т. е. занял одинаковую со мной и генерал-фельдмаршалом позицию. Президент рейхстага высказался в том же смысле.

И я был убежден, что в этом главном вопросе мнения рейхсканцлера, рейхстага и ОКХ полностью совпадают. Однако рейхсканцлеру и депутатам рейхстага недоставало понимания того, что начиная с 1914 г. каждый немец защищает прежде всего собственную жизнь и что эта борьба за существование требует жертв от всех нас. Живое восприятие этой истины потонуло в тысячекратно повторяемых лозунгах и модных словечках, которыми отравляли душу нации доморощенные и зарубежные радетели. В народе и в национальном собрании осознали подлинный размах трагедии лишь в мае 1919 г. после опубликования неслыханных условий мира. И снова президент рейхстага произносил проникновенные слова, но и на этот раз слова остались словами.

Возможно, было бы правильнее и умнее, если бы я еще в начале октября прямо спросил правительство: готов ли народ Германии и дальше сражаться за свою честь? Готово ли само правительство мобилизовать и воодушевить на борьбу всех немцев до последнего человека? Я и теперь убежден, что в те дни подобный призыв не нашел бы должного отклика в моем отечестве. Как видно из содержания выступлений 5 октября, и после четырех лет войны по-прежнему преобладало непонимание ее сути. Ни правительство, ни народ все еще не сознавали в полной мере сугубой серьезности ситуации. Враг еще не продемонстрировал так открыто, как во второй ответной ноте Вильсона, свое стремление поставить Германию на колени.

Ответ президента Вильсона на наше предложение от 5 октября был передан в Берлин 9 октября сначала по радио. В качестве предварительного условия заключения перемирия в нем содержалось, как и ожидалось, требование нашим войскам покинуть все занятые на Западе территории. Ответная нота оставляла двери открытыми для переговоров.

По приглашению принца Макса я выехал в Берлин, где имел с ним продолжительный разговор с глазу на глаз. С принцем я был уже знаком: он дважды побывал в главной штаб-квартире. Мы долго беседовали вдвоем и с интересом друг друга выслушивали. У нас было мало общего. Вице-канцлер Пайер назвал его в сложившихся условиях единственной возможной кандидатурой на должность рейхсканцлера. Я довольствовался этим объяснением и посчитал принца вполне способным выправить положение, проявить решимость и, где нужно, вовремя притормозить. Ведь он принадлежал к старинному княжескому роду, его предки всегда близко к сердцу принимали судьбу Германии. В тяжелое время принц мог бы быть весьма полезен своему отечеству, но эта надежда не оправдалась.

Перед разговором принц распорядился приготовить для меня подробный вопросник, на который было просто невозможно точно ответить, однако он недвусмысленно свидетельствовал о том, как мало господа в Берлине знали о сути войны. Мои ответы соответствовали занятой мною позиции по всем фундаментальным проблемам, и у меня не было повода ее менять. Нота Вильсона давала еще надежду на приемлемый мир, не связанный с нашим уничтожением.

Принц выразил желание выслушать мнение и других высших военачальников об обстановке. ОКХ имело о ней полное представление, а в каждой армии условия были различными, и делать обобщающие выводы для всего фронта, исходя из частного случая отдельной армии, было недопустимо, а потому я высказался против удовлетворения желания принца. Кроме того, ответственными за все действия войск являлись только генерал-фельдмаршал фон Гинденбург и я; кайзер мог в любое время затребовать чье-либо мнение через нашу голову, но не рейхсканцлер.

Настало время окончательно выяснить: намерен ли народ Германии и дальше воевать, если переговоры с врагом не приведут к приемлемому для нас миру? Пора было к чему-то готовиться. Из публикаций прессы пока складывалась обнадеживавшая картина. Вместе с тем принц Макс после выступления 5 октября еще не сделал ничего конкретного в подтверждение своего высказанного тогда мнения. Поэтому я направил ему соответствующий запрос и просил о скорейшем разъяснении.

В тот же день я принял участие в заседании военного кабинета. Пришлось снова заполнять анкету, со своей стороны я тоже задавал вопросы. Никаких особых решений принято не было. В конце заседания принц Макс поблагодарил меня за участие. С согласия генерал-фельдмаршала фон Гинденбурга я в коротком выступлении выразил нашу искреннюю поддержку новому правительству. Германский военный кабинет был чересчур многочисленным и, несмотря на название, не имел ничего общего с аналогичными образованиями наших противников.

Составление ответа на ноту Вильсона проходило в тесном взаимодействии правительства и ОКХ. Мне удалось вписать вопрос: признают ли Франция и Англия 14 пунктов в качестве основы для переговоров? На предложения внутриполитического характера ОКХ не имело никакого влияния. Не одобряло оно и тон послания. К тому же наши действия обнаруживали недостойное уважающей себя державы торопливое стремление выбросить за борт все, что до тех пор было для нас священным. Враг должен был с удовлетворением наблюдать, как мы приближаемся к перевороту.

Как по команде, во всем мире внезапно прекратилась болтовня о примирении с ее прекрасными лозунгами. И неудивительно. Мировая пресса с полуслова понимала вражескую пропаганду, а в ней примирение уже не упоминалось. Этим пропагандистским трюком Антанта достигла своей цели и теперь могла сбросить маску и готовиться к насильственному миру под своим диктатом. Но и у нас говорили о мире через примирение очень робко и тихо. Люди, проповедовавшие подобные идеи и доказывавшие возможность и достижимость мира на правовой основе, не нашли в себе мужества честно признаться в том, что они ошиблись в оценке истинных намерений врага, ввели свой народ в заблуждение и ввергли его в несчастье. И кое-кто из них даже не стыдится называть мир на основе 14 пунктов Вильсона законным и справедливым. Таким образом, мы сами себя унизили, лишили достоинства. Эти же люди организовали теперь против меня дикую травлю, обвиняя меня во всех грехах. Будто я навлек на страну беду, сначала препятствуя любым мирным переговорам, а затем слишком поспешно выступив с предложением о заключении перемирия. Тем самым они ловко направили возмущение народа и армии на мою персону. Если бы все те, кто раньше разглагольствовали только о примирении, об ужасах войны и поражениях, помогли мне мобилизовать все без остатка силы народа и поддержать его боевой дух, то мне не пришлось бы выступать с предложением о перемирии. Время расставит все по своим местам, правда восторжествует.

Между тем сражение, начавшееся на Западном фронте в конце сентября, продолжалось. Враг стремился прорвать позиции групп армий кронпринца Рупрехта и фон Бёна в направлении Гента и Мобежа, а также сокрушить внутренние фланги групп армий кронпринца Германского и фон Гальвица по обе стороны Аргонн в направлении Шарлевиль – Седан. Подобные замыслы лежали в основе всех наступательных операций Антанты начиная с осени 1915 г. До сих пор они заканчивались без видимых результатов из-за усталости вражеских войск и стойкости наших солдат. Теперь же мы были заметно ослаблены и постоянно какая-нибудь из дивизий не справлялась со своими боевыми задачами. Во прифронтовой полосе с ужасающей быстротой множилось количество симулянтов и дезертиров. Оставшиеся в окопах бились как истинные герои, но их было слишком мало на огромном пространстве, и они чувствовали себя очень одинокими и покинутыми. Солдаты, принявшие на свои плечи все тяготы борьбы и проявившие чудеса храбрости, с надеждой взирали на офицеров. Командиры полков, бригад и дивизий с горсткой солдат, а нередко лишь с писарями и вестовыми умудрялись отстаивать свои позиции, не позволяя превосходящим силам противника прорвать оборону. Можно гордиться этими людьми, совершавшими геройские поступки. Но наши потери оказались слишком велики. Лучшие сыны отечества сложили голову на поле брани. Значительная часть наших батальонов состояла только из двух рот. ОКХ было вынуждено отменить все отпуска на родину. Из-за трудностей с транспортом находившимся в Германии отпускникам пришлось там задержаться. И это им не пошло на пользу. В критические ноябрьские дни их вообще не должно было бы быть в Германии, однако, к сожалению, факты свидетельствуют об обратном.

Все короче становились периоды, когда личный состав дивизий мог отдохнуть и привести в порядок свое оружие, одежду и амуницию. Боеспособные части использовались чаще и дольше менее надежных. Такая вынужденная практика негативно влияла на боевой настрой личного состава. Напряжение росло, силы иссякали. Было трудно как-то выправить положение и помочь слабым участкам. Участились случаи поспешного ввода в бой соединений второго эшелона, что нередко создавало губительную неразбериху.

Увеличивались нагрузки на нервную систему фронтовых командиров, им приходилось тяжело, но они прекрасно сознавали, что судьба отечества зависит от их мужества.

На севере медленно с боями отходила 4-я армия. Она храбро дралась, хотя ее дивизии сильно поредели. Быстрых успехов противник не добился, вероятно, потому что и у него заметно снизился боевой настрой. Ситуация между тем еще больше осложнилась, и ОКХ решило временно вывести 4-ю армию из соприкосновения с врагом и сократить полосу ее действия. Она получила приказ отойти на линию Германа за каналом у Экло и за реку Лис. В итоге мы ушли с побережья Фландрии, базы подводных лодок были еще раньше переведены в другое место.

С отходом 4-й армии за реку Лис возникла необходимость перебросить за реку Шельду на линию Германа 6-ю и 17-ю армии. 17 сентября 6-я армия стояла западнее Лилля и должна была в ночь на 18 сентября оставить город. Вместе с ней отходила и 17-я армия.

Далее к югу 2-я армия, неудачно обороняясь, начала отступать, увлекая за собой правый фланг 18-й армии. ОКХ было вынуждено обе армии тоже перевести на линию Германа. Это решение далось нам нелегко. Обустройство линии Германа было еще далеко от завершения: ведь я надеялся, что нам удастся какое-то время задержаться на линии Зигфрида. Отход прошел гладко. Противник уже 19 сентября атаковал новые рубежи, но был повсюду отбит.

Оборонительные бои в Шампани и на реке Маас по обе стороны Аргонн складывались для нас благоприятно, невзирая на огромное вражеское превосходство именно на этих полях сражений, гораздо большее, чем в полосе действий двух северных групп армий. Противник продвигался вперед, но чрезвычайно медленно.

Беспрерывные вражеские атаки против левого крыла 1-й и против 3-й армии заставили командующего группой армий кронпринца Германского в первых числах октября отойти на рубеж Гундинг – Брунгильда. Пополнить эту группу армий было нечем. Слишком много ресурсов, людских и материальных, было израсходовано в обеих северных группах армий.

ОКХ одобрило решение кронпринца Германского, и маневр был осуществлен в полном порядке.

Ранним утром 13 октября 7, 3 и 1-я армии уже занимали новые, хорошо оборудованные позиции, практически очистив предполье. Две последние из названных армий провели в конце сентября – начале октября блестящие оборонительные бои, коими могут гордиться и командиры, и рядовые солдаты.

Враг преследовал части группы армий кронпринца Германского, отходившие между Уазой и Эной, прямо-таки по пятам, и на новых рубежах скоро завязались жаркие схватки. Давление американцев на оборонительные линии 5-й армии западнее Мааса не ослабевало. Бои перекинулись и на восточный берег реки. Несмотря на значительное численное превосходство, атаки недавно сформированных американских частей захлебнулись с большими для противника потерями. Наступление на линию Михеля группы армий герцога Альбрехта представлялось пока маловероятным.

Обстановка сложилась таким образом, что 17 октября мы на всем фронте западнее Мааса оказались на тыловых линиях обороны. Правый фланг все еще находился в движении. С отходом на оборонительную линию Герман – Гундинг – Брунгильда пришлось, к сожалению, бросить множество сооружений, создававших солдатам и офицерам некоторые бытовые удобства. Я предвидел дальнейший значительный расход физических и нервных сил. На многих участках мы успешно защищались, на других врагу, несмотря на большой перевес, пришлось довольствоваться лишь весьма ограниченными приобретениями. Исход последующих сражений целиком и полностью зависел от внутреннего состояния наших воинских частей. Наше предложение о перемирии неблагоприятно отразилось на общем настроении, резче обозначилась усталость от войны. Сказывалось отсутствие моральной поддержки со стороны родины. И стране и правительству нужно было наконец открыто заявить о своем желании продолжать или прекратить воевать, только таким путем можно было надеяться укрепить боевой дух армии. 14 октября ОКХ еще раз сообщило телеграммой рейхсканцлеру свое мнение на этот счет. В те дни особенно остро ощущалось отсутствие столь необходимой духовной связи родины с вооруженными силами.

В спешном порядке продолжалось опустошение территории позади новых позиций. При этом мы, как и прежде, старались причинять как можно меньше ущерба местному населению. Оно страдало в первую очередь от боевых действий, а не от наших методов ведения войны, которые были безупречными. Но Антанте требовалось в чем-нибудь нас обвинить, чтобы в нужном направлении воздействовать на Вильсона.

Далее в тылу ускоренными темпами возводилась оборонительная позиция Антверпен – Маас. Одновременно я приказал выбрать место для нового защитного рубежа вдоль германской государственной границы.

В своем ответе на нашу вторую ноту Вильсон ни в чем нам не уступил и даже не сообщил, признают ли государства Антанты 14 пунктов в качестве основы для заключения перемирия. Вместе с тем он потребовал прекращения подводной войны, назвал наши способы ведения военных действий противоречащими нормам международного права и глубоко вторгся в неясных выражениях в нашу внутриполитическую жизнь. Невозможно было усомниться в истинных намерениях наших врагов и в преобладающем влиянии Клемансо и Ллойд Джорджа. Между тем Вильсон вовсе не был склонен потакать непомерным запросам Франции и Англии. От нас требовали тяжелых решений, и мы оказались перед выбором: сдаться на милость Антанты или поднять народ на последний решительный бой. Ответить на ноту нужно было с достоинством и твердостью, подчеркнув еще раз наше искреннее желание перемирия, но отстаивая честь нашей доблестной армии. Недопустимо было лишать себя такого мощного боевого средства, каким являлся подводный флот. Это был бы прямой путь к капитуляции.

Обсуждение ответа Вильсона состоялось 17 октября в Берлине на заседании военного кабинета, на котором присутствовали также я и, по моему приглашению, генерал Гофман. В те дни в полосе обороны 18-й армии шли горячие бои.

Рейхсканцлер опять начал с вопросов, а потом, обращаясь ко мне, сказал примерно следующее: «Поступила новая нота Вильсона, содержащая дополнительные требования. Очевидно, Вильсон, испытывая внешнее давление, попал в трудное положение. Он, по-видимому, надеется, что мы создадим возможность и дальше вести переговоры с нами, и рассчитывает преодолеть сопротивление воинствующих элементов. Перед тем как составить ответ, необходимо уяснить подлинное стратегическое положение Германии».

Я был совсем другого мнения относительно намерений наших противников. Для меня главной угрозой Германии было их желание нас уничтожить. На многие поставленные вопросы я ответил подробно и основательно.

Детально рассматривалась также проблема: нельзя ли, перебросив все или часть дивизий с востока, настолько укрепить Западный фронт, что можно было бы реально рассчитывать на длительную оборону. Чтобы ее решить, мне следовало знать, сколько дивизий нам придется держать на Востоке. В этой связи я задал представителям правительства два вопроса относительно угрозы большевизма и значения Украины для Германии.

Преграды перед поползновениями большевиков были тогда слишком слабыми и явно недостаточными. И я, и генерал Гофман указали на чрезвычайную опасность большевизма и на необходимость сооружения пограничного кордона.

Судя по всему, правительство пока не определило своего отношения к большевизму, и его позиция в этом вопросе была расплывчатой и неясной. Оно, невзирая на протест председателя имперского военного суда, выпустило из тюрьмы Либкнехта и безучастно взирало, как господин Иоффе свободно раздавал в Берлине деньги и пропагандистский материал, подготавливая у нас революцию. Наши предостережения, в том числе и командующего войсками в Марке, не возымели действия. В конце октября Иоффе был все-таки выслан, и мы в результате вновь оказались в состоянии войны с Россией. Необходимость защитных мер от большевиков получила, таким образом, твердое обоснование.

На заседании я также указал на важное значение занятых нами восточных территорий для германской военной промышленности. Вопрос об уходе с Украины остался нерешенным, поскольку требовал более основательной подготовки.

Затем мы обратились к главному и самому важному вопросу: что конкретно Германия сможет и захочет дать армии? От этого напрямую зависело все остальное. Я надеялся, что в правительстве на этот счет существует полная ясность, но ошибался. Новый военный министр назвал мне более радужные цифры, касавшиеся пополнения, чем я до сих пор предполагал. Проверить их у меня возможности не было. Меня сильно удивило, когда он сказал, что немедленно отправить можно не менее 60–70 тысяч человек участников гражданской обороны. Но почему же нельзя было это сделать раньше? И я ответил, что если фронт получит пополнение в названном количестве, то за будущее Германии можно не тревожиться. Однако это должно произойти без промедления. Министр пообещал не задержать с отправкой пополнения ни одного лишнего дня.

После этого я коснулся умонастроений как в войсках, так и в самой Германии, имевших важное значение, и высказался в известном уже читателю роде, особо подчеркнув, что армия именно теперь нуждается в действенной моральной поддержке. По просьбе рейхсканцлера на эту тему высказались три присутствовавших статс-секретаря.

Статс-секретарь Грёбер в своем выступлении уклонился от прямого обсуждения вопроса. Статс-секретарь Шейдеман говорил очень серьезно. Он допускал возможность мобилизации на военную службу еще сотен тысяч сограждан, но сильно сомневался, что они способны улучшить настроение в армии. По его словам, немецкие рабочие все чаще повторяют: «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца». Это было откровенное признание банкротства той политики, которую проводили рейхсканцлер и партии парламентского большинства.

Статс-секретарь Гауссман полагал, что обращение к народу произведет сильное впечатление. Вице-канцлер Пайер не считал проблему настроения столь серьезной, как Шейдеман. В заключение он сказал: «Если мы сможем сформулировать ноту так, что наш народ поймет: хотя мы и в тяжелом положении, но тем не менее вовсе не собираемся сдаваться, – тогда еще не все потеряно». Статс-секретарь Фридберг поддержал Шейдемана и добавил: «Во всяком случае, нельзя медлить».

Но многое зависело не только от наличия пополнения для действующей армии, чрезвычайно важным был и боевой дух народа. Так почему же господа, прекрасно знавшие ситуацию, не позаботились ранее об его укреплении? Все это для меня неразрешимая, роковая по своим последствиям загадка.

Относительно общего военного положения я не мог сообщить ничего нового. По Западному фронту я повторил уже сказанное 10 октября: «Считаю прорыв возможным, но маловероятным. Если ответить по совести, то я его не опасаюсь. Изменение к худшему, – продолжал я, – возможно в любой момент. Какие-либо сюрпризы последние бои нам не преподнесли. Фронт держится как всегда, не лучше и не хуже. Наши части действуют именно так, как от них ОКХ и ожидает. Однако, как мне кажется, ударная сила противника ослабевает. Переговоры с Вильсоном пока не дали результатов, и мы сами вправе решать, продолжать их или прекратить. Никто не может усомниться в нашем искреннем стремлении к миру. С другой стороны, это наше неотъемлемое право – до последнего дыхания защищать свою жизнь и честь. Долг правительства перед народом – использовать допустимые средства, чтобы при выработке с Антантой условий перемирия не оказаться в проигрыше. Этого требует здравый расчет. Чем сильнее мы в военном отношении, тем крепче наша позиция на переговорах. Немецкий народ в своем большинстве может и хочет отдать армии последние силы. Обязанность правительства – превратить желание в действие».

Статс-секретарь Гольф упрекнул меня в изменении моей прежней точки зрения. Меня это очень удивило. Если даже теперь я действительно высказался более оптимистично, чем прежде, то статс-секретарю следовало более благоприятной оценке обстановки только радоваться, ибо это облегчало ему ведение переговоров. Но в тот момент я думал не о своем престиже, а старался выяснить до конца планы и цели правительства. Свое выступление я закончил следующими словами: «Я по-прежнему придерживаюсь мнения о необходимости, при наличии малейшей возможности, начать переговоры о перемирии. Однако мы должны принять только такие условия перемирия, которые предусматривают регламентированный уход с занимаемых территорий. Для этого необходим срок не менее двух-трех месяцев. И мы не должны брать на себя никаких обязательств, исключающих всякую возможность возобновления враждебных действий. Подобные планы вынашивают наши противники, как можно заключить из содержания ноты. Предлагаемые условия имеют целью полностью нас обезоружить. Прежде чем мы пойдем дальше, враг должен четко изложить нам свои условия. Не следует прекращать диалог с Вильсоном. Напротив, нужно поставить вопрос ребром примерно так: „Скажите коротко и ясно, что мы должны делать, но если вы потребуете от нас чего-то несовместимого с нашим национальным достоинством, если вы вознамеритесь лишить нас способности защищаться, то мы на это не пойдем“».

После этого я коснулся проблемы разрушений, которые мы, по сообщениям прессы Антанты, учинили при отступлении с оккупированных территорий.

«Мы старались, – сказал я, – по возможности ограничивать разрушения военной необходимостью… Вся армия не несет ответственности за действия отдельных невыдержанных военнослужащих. Я борюсь с неоправданными жестокостями и прошу это особо выделить в ответной ноте Вильсону, ибо армия имеет право на объяснения».

На этом заседание закончилось. Статс-секретари Грёбер и Гауссман, сидевшие рядом со мной, выразили мне свою благодарность за то, что я немного воодушевил их. Приободренный, я отправился обратно в Спа.

Приподнятое настроение продержалось в Берлине до полудня 19 октября. Подробности событий мне неизвестны. Почему же статс-секретари, которые так самоуверенно выступали, не настояли на конкретных действиях? Они ведь прекрасно знали, что именно поставлено на карту! И мне было непостижимо услышать, как статс-секретарь Гауссман 12 мая 1919 г. под бурные аплодисменты заявил: «Если бы наша армия, наши рабочие 5 и 9 ноября знали, что мир будет выглядеть таким образом, солдаты не сложили бы оружия и выстояли бы». А ведь случившееся можно было предвидеть уже 17 октября. Это неопровержимый исторический факт. Мы ведь постоянно предостерегали от капитуляции. Нужно было лишь взглянуть правде в глаза. Нужно было только перестать обманывать себя и народ и решиться действовать по плану, подготовленному ОКХ.

20 октября в Спа поступил новый проект ответа Вильсону. От подводной войны мы отказывались. Эта уступка Вильсону глубоко затронула сухопутные войска и военно-морские силы. Настроение моряков упало. Кабинет министров, по сути, спасовал перед трудностями и сложил оружие.

Военный министр еще хлопотал о доставке пополнения, но и тут ничего не вышло: значительная часть новобранцев попросту отказалась идти на фронт. Правительство опять уступило!

23 или 24 октября Вильсон прислал ответ – наиболее предсказуемый, учитывая нашу самокастрацию. Он ясно дал понять, что условиями перемирия могут быть только такие, которые полностью исключали бы для Германии всякую возможность возобновить военные действия и предоставляли бы союзным государствам неограниченную власть при контроле выполнения германским правительством статей мирного соглашения. На мой взгляд, после этого всем должна была бы стать понятной необходимость продолжать борьбу. Находясь под впечатлением заседания 17 октября, я верил, что народ еще можно сплотить и мобилизовать, хотя драгоценное время упущено.

Между тем на Западном фронте от голландской границы до Вердена продолжались ожесточенные бои. Враг повсюду упорно атаковал и преследовал наши отходившие части. Эти схватки дорого обходились нам. Наши войска не везде вели себя достойно, хотя в других местах демонстрировали подлинное мужество. Германия уже ничего не давала армии. Не было никаких стимулов. Просто удивительно, что солдаты еще так героически сражались.

Сооружение оборонительного рубежа Антверпен – Маас продвигалось медленно. Началось размещение вооружений. ОКХ рассчитывало в начале ноября отвести войска на эту линию и тем самым еще сильнее сократить фронт, что, разумеется, пошло бы на пользу и врагу. Из-за разрушения железных дорог натиск противника на севере должен был ослабеть. Ожидалось, что он затем нанесет удар в Лотарингии.

Дружная поддержка народа существенно улучшила бы наше положение. Но как долго мы могли бы еще сражаться, сказать было невозможно. Психическое состояние противника было нам неведомо. Не так-то просто сломить великий народ, если есть воля к борьбе.

25 октября генерал-фельдмаршал и я, прибыв в Берлин, представили наши соображения его величеству. Мы настаивали на продолжении борьбы. Кайзер не принял никаких решений и, выразив мне полное доверие, отослал нас к рейхсканцлеру, оказавшемуся больным. Вечером генерал-фельдмаршала, меня и адмирала Шеера принял вице-канцлер Пайер. Он вел себя довольно сдержанно, не так, как во время предыдущих встреч. Ему было известно, что кабинет хотел моей отставки, поскольку я настаивал на продолжении борьбы. На совещании присутствовал также и военный министр, который в рейхстаге не встал на защиту кайзера и вооруженных сил, иначе ему пришлось бы покинуть свой пост. Наступил чрезвычайно грустный момент. Стало ясно: правительство не желает продолжать бороться и полагает необходимым отказаться от всех завоеваний. Быть может, оно уже слышало раскаты грома революции 9 ноября. Уж не надеялось ли правительство предотвратить ее капитуляцией перед внешним врагом? Я говорил серьезно и вдохновенно, напоминал о стремлении противника уничтожить нас, убеждал не рассчитывать на Вильсона, указал на опасность большевизма и травли, направленной против офицерского корпуса, развернувшейся у нас особенно активно в последнее время. Ведь и в России именно с этого начиналось.

Предостерегал я и от подрыва авторитета кайзера в войсках. Его величество ведь Верховный главнокомандующий, и армия видит в нем своего главного руководителя. Мы ему присягнули и крепко связаны с ним. Крайне недальновидно, сказал я далее, подрывать позиции офицерского корпуса и Верховного главнокомандующего в период, когда армия подвергается серьезнейшему испытанию. Это тяжелейший удар по дисциплине в вооруженных силах, которые являются гарантом законности и порядка в государстве.

То же самое я в начале ноября говорил и некоторым социал-демократическим вождям. Но они не поняли значения кайзера для армии, и не только для офицеров, но и для рядовых солдат. Многие события после 9 ноября подтвердили мою правоту.

В присутствии вице-канцлера Пайера я не стал касаться событий в рейхстаге, произошедших в первой половине дня и имевших отношение к ОКХ: об этом я получил лишь одно, мне не совсем понятное, сообщение. Вечером 24 октября, перед отъездом из Спа, мне передали уже подписанный генерал-фельдмаршалом приказ по армии относительно третьей ноты Вильсона, отражавший мнение ставки главнокомандующего и, судя по информации из Берлина, имперского правительства. Было необходимо разъяснить личному составу вооруженных сил позицию ОКХ в связи с этой нотой и тем самым предотвратить ее разлагающее влияние. Ниже привожу содержание приказа:

«Ознакомить все воинские части!

В своем ответе Вильсон сказал: он хочет предложить своим союзникам начать переговоры о перемирии. Однако перемирие должно сделать Германию настолько беззащитной, чтобы она уже никогда не могла взять в руки оружия. Вести переговоры о мире с Германией он намерен только в том случае, если она полностью согласится с требованиями союзников относительно своего внутреннего устройства; иначе говоря, речь может идти только о безоговорочном подчинении.

Ответ Вильсона предполагает военную капитуляцию. А потому он для нас, солдат, неприемлем. Он также свидетельствует о том, что стремление наших врагов, в 1914 г. развязавших войну, к нашему уничтожению нисколько не уменьшилось. Ответ также показывает, что слова „правовой мир“ наши враги произносят только для того, чтобы ввести нас с заблуждение и сломить нашу силу сопротивления. Поэтому для нас, солдат, ответ Вильсона может служить лишь призывом к продолжению сопротивления с напряжением всех сил. Когда враги убедятся, что разорвать наш объединенный фронт невозможно, они согласятся на мир, обеспечивающий Германии, и в первую очередь широким слоям населения, надежное будущее.

Действующая армия,

октября, 22.00

Подпись: фон Гинденбург».

Я был настолько занят, что майор, оформлявший телеграфный текст приказа, имея в виду предстоящую поездку в Берлин, сначала отнес телеграмму на подпись генерал-фельдмаршалу, а затем уже мне. Обычно я получал бумаги, которые подписывал генерал-фельдмаршал, первым – для визирования. Содержание приказа не соответствовало тексту нашего ответа Вильсону от 20 октября. Озадаченный, я спросил майора, действительно ли смысл приказа совпадает со взглядами правительства. Он ответил утвердительно. Приказ, мол, составлен полностью в русле высказываний полковника фон Гефтена и тайного советника фон Штумма перед представителями прессы в ведомстве иностранных дел. Я вновь воспрянул духом и поставил под телеграммой свою подпись. Однако вскоре выяснилось, что содержание телеграммы вовсе не совпадает с мнениями руководителей государства, и полковник Гейе задержал ее отправление. Из Ровно, где революционные организации контролировали все средства связи, о приказе стало известно Независимой социал-демократической партии, а через нее и рейхстагу. Кроме того, о нем, по установившейся практике, проинформировали на основе конфиденциальности представителей прессы. Поэтому на очередном заседании рейхстага 25 октября на ОКХ обрушилась буря обвинений и упреков. Правительство и пальцем не шевельнуло в его защиту, хотя ОКХ все еще являлось авторитетом для огромного войска. О событиях в рейхстаге я узнал лишь поздно вечером 25 октября. Иначе я непременно обсудил бы их с вице-канцлером Пайером. Позднее правительству рассказали подлинную историю возникновения приказа, однако преднамеренное искажение фактов достигло цели: меня отправили в отставку.

Беседа 25 октября в имперском ведомстве внутренних дел длилась полтора-два часа. В приемной меня ожидали генерал фон Винтерфелд и полковник Гефтен. Глубоко взволнованный, я мог им только сказать: «Никакой надежды, Германия пропала!» Оба они тоже были потрясены. В германской ноте от 27 октября выражалось согласие на капитуляцию.

26 октября в 8 часов утра, еще под впечатлением разговора накануне, я написал прошение об отставке. Как я указал в нем, после вчерашнего разговора с вице-канцлером Пайером я пришел к выводу, что правительство не готово к конкретным действиям. Из-за этого его величество, мое отечество и армия оказались в тяжелом положении. Поскольку же я слыву сторонником продолжения войны, мой уход улучшит позиции правительства и моей родины в отношениях с Вильсоном. В заключение я просил его величество милостиво удовлетворить мою просьбу об отставке.

26 октября генерал-фельдмаршал фон Гинденбург зашел ко мне, как обычно, в 9.00. Я отложил прошение в сторону, так как хотел сначала доложить о моем решении ему, а затем уже подавать прошение его величеству. Генерал-фельдмаршал, однако, обратил внимание на готовое письмо и на его содержание и попросил не отсылать по назначению: я должен оставаться на своем посту. Мне, мол, нельзя в столь ответственный момент покинуть кайзера и армию. После некоторой внутренней борьбы я согласился остаться, но предложил генерал-фельдмаршалу еще попытаться поговорить с принцем Максом. Однако рейхсканцлер нас не принял: был все еще болен. Пока я ожидал ответа, полковник фон Гефтен сообщил мне, что правительство добилось от кайзера моего увольнения в отставку. Формальным поводом послужил уже упоминавшийся приказ по армии. Его величество должен, дескать, скоро пригласить меня в замок Бельведер. Я уже ничему не удивлялся и не питал никаких иллюзий. Еще в ходе беседы с полковником фон Гефтеном нас неожиданно, в необычное время, пригласили к его величеству.

По дороге от здания Генерального штаба до замка Бельведер я рассказал генерал-фельдмаршалу о только что услышанном. Как мне стало известно позже, принц Макс пригрозил отставкой кабинета, если я останусь на своем посту. В сравнении со вчерашним днем кайзера будто подменили. Он, обращаясь только ко мне, выразил свое неудовольствие приказом по армии от 24 октября. То были горчайшие минуты моей жизни. В чрезвычайно почтительной форме я сказал его величеству, что, к моему великому прискорбию, я, видимо, утратил его доверие, а потому всепокорнейше прошу меня уволить. Мою просьбу его величество удовлетворил.

Возвращался я в одиночестве. С тех пор я с кайзером больше не встречался. Прибыв в здание Генерального штаба, я заявил своим сотрудникам, в том числе и полковнику фон Гефтену, что как это ни печально, но через четырнадцать дней у нас уже не будет монарха. Им всем это было тоже ясно. 9 ноября Германия и Пруссия стали республиками.

Генерал-фельдмаршал фон Гинденбург зашел на минутку в мой кабинет. Я показал ему мое прошение об отставке, которое он отклонил три часа тому назад. Затем мы расстались.

Я немедленно сложил с себя все полномочия, прошение об отставке, составленное мною утром, я отослал по адресу, хотя теперь я бы сформулировал его иначе.

Вечером 26 октября я выехал в Спа, чтобы попрощаться со своими соратниками, с которыми долгие годы делил горе и радость, и привести в порядок личные дела.

В полдень 27 октября я уже был в ставке главного командования, а во второй половине дня сказал всем адью. На сердце было тяжело. Меня мучило сознание, что я покидаю армию в самый трудный для нее момент. Но я не мог поступить по-другому, к этому обязывала меня моя честь германского офицера и долг перед моим Верховным главнокомандующим.

В течение всей своей солдатской жизни я неизменно руководствовался заповедью долга. Все мои мысли и поступки были пронизаны любовью к отчизне, к армии и к наследственной династии. Ею я жил, в том числе и последние четыре года. Я стремился сломить желание врага нас уничтожить и уберечь Германию от вражеских атак в будущем.

27 октября полным сил и энергии я оказался в конце своей военной карьеры, открывшей мне огромное поле творческой деятельности, но и возложившей на меня огромную ответственность, какая выпадает на долю немногих людей.

Вечером я покинул Спа. В Аахене я посетил мою первую штаб-квартиру в этой войне. Я вспоминал Льеж, где я, не жалея сил, выполнял свой долг, как и все последующие годы в этой затянувшейся войне. И вот я возвращался домой.

Послесловие

С конца октября события развивались в бешеном темпе.

На Западе германские войска под давлением противника со стороны Вердена отошли 4 ноября на позицию Антверпен – Маас. Фронт в Эльзас-Лотарингии, сохраняя порядок, ожидал нападения противника.

В сражении в верхней Италии 24 октября – 4 ноября австро-венгерская армия оказала стойкое сопротивление. Правда, вскоре, после того как безголовое правительство в Вене заявило о ликвидации двуединой монархии, армия распалась.

Вражеские войска нанесли удар в направлении Инсбрука. ОКХ провело обширные мероприятия по обеспечению безопасности южных границ Баварии. От угрозы со стороны Балкан защищал оборонительный вал, расположенный вдоль Дуная. Мы остались в одиночестве в окружении враждебного мира.

В начале ноября разразилась подготавливавшаяся независимыми социал-демократами революция, сначала на военно-морском флоте. Правительство принца Макса не нашло в себе силы задушить в зародыше поначалу лишь отдельные мятежи русского образца. Оно выпустило из рук бразды правления и пустило события на самотек.

9 ноября в 12.00 принц Макс самовольно объявил об отречении кайзера от престола. Правительство спустило в войска приказ, практически запрещавший применение оружия, и затем само исчезло с политической сцены.

Кайзер был поставлен перед свершившимся фактом. По совету ставки главного командования в Спа он отбыл в Голландию. Кронпринц последовал за ним, после того как Берлин отклонил выраженное им желание продолжать служить Германии на любых условиях. Союзные монархи отрешились от нас.

9 ноября Германия, лишенная сильной руки и собственной воли, развалилась как карточный домик. Прекратило существование то, ради чего мы жили и творили, ради чего четыре страшных года проливали кровь. У нас не было больше отечества, которым мы могли бы гордиться. Был уничтожен государственный и общественный порядок. Всякая власть отсутствовала. На германской земле воцарился хаос, большевизм и террор, чуждые немецкой нации не только по названию, но и по своей сути. На моей родине действовали рабочие и солдатские Советы, появление которых готовилось долго, планомерно и тайно. В них заседали люди, которые могли бы помочь Германии закончить войну по-другому, но предпочли прикрыться «броней» или дезертировать.

Большинство резервных воинских частей, где мысль о перевороте нашла благодатную почву, встало на сторону революционеров.

Тыловые подразделения, дислоцированные на занятых восточных и западных территориях, среди которых также проводилась активная подрывная работа, забыв воинскую дисциплину, кинулись, сломя голову и грабя, по домам. Из Румынии и с Дунайского фронта наши части перешли в Венгрию, где и были интернированы.

На боевом Западном фронте тоже были созданы с согласия начальства солдатские Советы. Новые властелины и их гражданские соратники отказались от любого сопротивления и подписали без всякого правооснования документ о капитуляции, сдавшись на милость заклятого врага.

Войска Западного фронта еще смогли в полном порядке пересечь государственную границу и отойти за Рейн, чтобы потом под влиянием доморощенных мятежников и торопливой опрометчивой демобилизации утратить всякое чувство долга перед родиной.

Солдаты, храбро воевавшие с врагом, поддавшись воздействию разлагающей атмосферы, предали и армию, и отечество, думая только о собственном благополучии. К ним, забыв обязанности своего сословия и свою историческую миссию, примкнули и некоторые офицеры. Мы были свидетелями эпизодов, в возможность которых ранее ни один военный не поверил бы. Тем выше нужно ценить верность офицеров, унтер-офицеров и солдат, в этих трудных условиях поставивших себя на службу своей отчизне.

Повсюду разбазаривалось военное имущество, окончательно подрывалась обороноспособность Германии, безвозвратно терялись огромные ценности. Исчезло гордое германское войско, четыре года успешно противостоявшее превосходящим вражеским силам, совершившее небывалые в истории подвиги и защитившее границы родной земли. Победоносный военный флот передали противнику. Новая власть, чьи представители никогда не боролись с врагом, торопились амнистировать дезертиров, военных преступников и в какой-то степени самих себя и своих друзей. Эта власть вместе с солдатскими советами ретиво и целенаправленно уничтожала всякие основы военной службы. Таковой была благодарность нового государства миллионам немецких солдат, проливавшим кровь и отдавшим свою жизнь, защищая родину. Учиненный разгром германских вооруженных сил – это преступление, трагичнее которого мир еще не знал. Германию захлестнуло высокое половодье, но порожденное не природным катаклизмом, а слабостью возглавляемого рейхсканцлером правительства и бездействием народа, лишенного надлежащего руководства.

Люди, десятилетиями туманившие народу глаза и сбивавшие его с толку безответственными обещаниями, долгое время подстрекавшие против всякой власти в государстве и разрушившие вооруженные силы, вскоре были вынуждены отбросить провозглашенные ими самими же основные принципы. Приходилось опять учреждать теперь уже новую власть, создавать новое войско для осуществления внутреннего насилия в масштабах, в которых ранее вовсе не было нужды. И отечество спасли не созданные революцией вооруженные отряды, а добровольческие формирования, пронизанные боевым духом и спаянные дисциплиной, свойственными германской армии образца 1914 г., – прекрасный пример служения отчизне в роковое для страны время; человечество еще не созрело для мнимых благ революции. Все ее достижения можно было реализовать законным путем, без самоуничтожения. Это был ни с чем не сравнимый преступный спектакль, устроенный при участии немецкого народа в самый трудный для него час. Он заплатил за свою громадную вину собственным существованием и дорогими сердцу каждого немца идеалами.

Мир в величайшем изумлении взирал на происходящее и не мог постичь невероятное – крушение гордой и могучей Германской империи, вселявшей ужас в своих врагов. Антанту еще по-прежнему пугала наша всесокрушающая сила, и она как можно выгоднее старалась использовать благоприятный момент и с помощью лукавой пропаганды еще больше ослабить нас и навязать нам рабский мир.

Германия по собственной вине поставлена на колени. Она уже не является великой державой и независимым государством. Ее целостность и само существование под угрозой. По всем статьям ослабевшей и урезанной территориально выходит Германия из этой мировой войны, потеряв целые области и сегменты населения, которые с незапамятных времен являлись ее составной частью. Лишилась она и своих колоний. У Германии отняли возможность защищаться. Немцы утратили право служить отчизне с оружием в руках.

Германский торговый флот должен исчезнуть из вод Мирового океана. Индустриальная мощь Германии сломлена, жалкие ее остатки находятся под надзором победителей. Существование 70 миллионов немцев оказалось под вопросом. На нас наложили непомерную контрибуцию. Вина революции не исчерпывается навязанным миром, она делает тяжкое бремя зависимости еще более невыносимым.

Революция способствует росту недовольства в рабочей среде и лишает людей уверенности, что всякий труд дает человеку больше чем просто заработок. Она сдерживает творческую инициативу и исключает всякую индивидуальность, выдвигая на первый план посредственность и охлократию. Движущая сила всякой государственной и хозяйственной деятельности поставлена под сомнение, если не умерщвлена на долгие годы.

Принимая насильственный мир, ослабленная Германия не в состоянии сохранить свое население.

В Германии брат пошел на брата, материальные ценности страны уничтожаются. Государственная казна разбазаривается или используется в личных целях, с каждым днем тяжелое финансовое положение империи, отдельных земель и муниципалитетов усугубляется. Утратившие всякую мораль толпы бесчинствуют в условиях провозглашенной революцией «свободы»; вовсю проявляют себя ничем не сдерживаемые низменные инстинкты. Повсюду царит хаос, леность, обман и корысть и при этом еще бесшабашный разгул и омерзительное упоение наслаждениями рядом с могилами миллионов, павших за отчизну, перед глазами бесчисленных калек – инвалидов войны. Происходящее теперь в Германии – это ужасное и унизительное зрелище, заставляющее сжиматься сердце каждого настоящего немца и возбуждающее презрение у врагов и нейтральных стран.

Сами немцы громогласно обвиняют Германию в гнусных преступлениях, надеясь сделать тем самым приятное врагу и вымолить у него снисхождение. Правительство выдает врагу немцев, верой и правдой служивших родине, еще больше способствуя торжеству победителя. Такова глубина нашего падения и самоуничижения, вызывающих в немецком народе чувство стыда и отвращения.

Допустив революцию, немцы выключили себя из цивилизованного мирового сообщества, более не способны вступать в союзы с государствами-лидерами и сделались лишенными всякого уважения рабами зарубежных хозяев и иностранного капитала.

И бесконечно прав был один из социал-демократов, который, выступая в апреле 1919 г. на II съезде Советов в Берлине, обращаясь к делегатам, заявил: «Через двадцать лет немецкий народ проклянет партии, свершившие революцию».

Нынешний этап в жизни немецкой нации завершился насильственным миром. Будущее отчизны неопределенно и теряется в темноте, освещаемой лишь подвигами ее верных сынов.

Миражи рассеялись, введенные в заблуждение народные массы начинают прозревать и видят перед собой пустоту. Нас не спасут ни самообман, ни призрачные надежды, ни храбрость только на словах как утешение на будущее и проявление слабости в настоящем.

Нам необходимо совсем другое.

А именно – смелое мышление и мужественные поступки каждого в отдельности, сознательное подчинение своего собственного «я» общенародным целям. Только это поможет нам вернуть национальное достоинство – предпосылку возрождения Германии. Это и есть первая заповедь!

Любовь к родной земле и к профессии, любовь к труду и неустанное созидание, величайшее усердие и свободное участие в хозяйственной деятельности в сочетании с уважительным отношением к другим людям, основанные на взаимном доверии совместные действия богатых и бедных, людей физического и умственного труда, реализуемые посредством всеобщей трудовой повинности, свобода для честного труженика. Это основы германских нравственных ценностей и залог нового подъема. Такова вторая заповедь!

Немцы вновь должны стать верными долгу, честными, правдивыми и отважными, воплощением подлинной нравственности. Это есть третья заповедь! Представление о немце, как о человеке стойкого характера, должно вновь соответствовать истине. Только таким образом мы сможем вновь уважать себя и заставить других уважать нас.

Через национальное объединение, воспитание и тяжелый труд при ясном понимании ожидающего нас сурового будущего, полного лишений и невзгод, мы сможем опять найти в себе подлинно немецкую сущность. Все это поможет нам обрести отчизну, проникнуться чувством беззаветной любви к родине, которая придаст нам силы вновь жить ради воплощения наших идеалов, ради процветания и безопасности Германии и возрождения ее могущества, а если понадобится – и умереть подобно героям величайшей войны!

В период четырехлетней войны наш народ не раз добивался выдающихся успехов; они красноречиво свидетельствуют о наличии в нас огромных духовных и физических сил, нынче понапрасну растрачиваемых революцией. Народ, совершивший невиданные подвиги, имеет право на существование. Лишь бы теперь он обнаружил в себе силы освободиться от всего наносного, вредного. Лишь бы вышли вперед люди с железной волей и страстным желанием творить, готовые взять на себя ответственность и, как командиры на фронте, повести немецкий народ за собой, помочь ему обрести свежее, сильное дыхание. Лишь бы нашлись люди, способные в содружестве с лучшими представителями немецкой нации сплотить народ и высвободить его творческий потенциал.

Давайте же извлечем из нашего глубокого падения надлежащий урок, беря пример с наших героев, которые пали с непоколебимой верой в величие Германии и которых нам теперь так не хватает, чтобы вновь стать прежними немцами и гордиться этим.

Спаси и помилуй нас, о Боже!

Примечания

1

Исторические названия мест даны в авторской транскрипции. (Здесь и далее примеч. ред.)

2

Самокатные части – специальные воинские формирования, оснащенные самокатами (устаревшее название велосипеда). Появились в армиях ряда европейских государств в начале XX в. Имели на вооружении ручное огнестрельное оружие.

3

Ландвер (от нем. Land – страна и Wehr – защита) – категория военнообязанных 2-й очереди и создававшиеся из них в военное время второочередные воинские формирования в Пруссии, Германии, Австро-Венгрии в XIX – начале XX в.

4

Имеется в виду Николай Николаевич Романов (младший) (1856–1929), русский великий князь, в Первую мировую войну Верховный главнокомандующий (1914–1915).

Content

Эрих Людендорф
Мои воспоминания о войне. Первая мировая война в записках германского полководца. 1914–1918

Предисловие

Мои мысли и действия

Льеж

Начальник штаба на востоке 22 августа 1914–28 августа 1916

Танненберг

Осенняя польская кампания 1914 г

Мазурское сражение, февраль – март 1915 г

Летняя кампания 1915 г. против России

Ставка главнокомандующего на востоке в Ковно Октябрь 1915 – июль 1916

Время затишья

Борьба и кризис на востоке

Август 1916 г. на Восточном фронте

Первый генерал-квартирмейстер 29 августа 1916–26 октября 1918

Наступление войск Антанты осенью 1916 г

Обстановка на рубеже 1916–1917 гг

Основы продолжения войны и ее инструменты

Наступление Антанты в первой половине 1917 г

Сражение во Фландрии и окончательное крушение России летом и осенью 1917 г.

Подготовка наступления на западе в 1918 г

Наступление на западе в 1918 г

Решающие бои лета и осени 1918 г

Послесловие

Примечания