Андрей Орлов

Неистовая волна

Глава первая

Пятница, 6 июля 2012 года

Ливень за окном усилился. Ветер менял направление — капли дождя замолотили по стеклу, покрывая его глянцевой пленкой. Подполковник Вячеслав Горбатов — руководитель Таманского следственного отдела — покосился на окно. Возникало опасение, что стекло не выдержит, брызнет во все стороны и осатаневшая стихия радостно войдет в кабинет. Бесконечные дожди смертельно надоели, мешали работать и отдыхать, служили источником постоянного напряжения, переходящего в депрессию. Он раздраженно захлопнул папку с уголовным делом, отбросил — пусть дальше лежит и возбуждается. Не может не возбудиться — если люди гибнут за метил в «промышленных» масштабах и известно происхождение заразы, до суда оно дойдет с гарантией, и все отличившиеся благополучно сядут. Он покосился на часы — семь вечера, сотрудники с нормированным рабочим днем давно разошлись. Только он высиживает непонятно что.

Окно кабинета превращалось в непроницаемый водный экран. Во втором пока сохранялся обзор — кабинет начальника следственного отдела располагался в угловой части здания. Подполковнику Горбатову недавно исполнилось сорок три. Высокий мужчина, без излишка жировых складок, коротко стриженный, с ухоженным лицом и необычно светлыми блестящими глазами. В следственном отделе он работал полгода — до перевода несколько лет возглавлял районный спецприемник для административно задержанных лиц. Биография сложная — профессиональный военный, год в Чечне, пять лет в структурах МЧС на «расстрельных» должностях. В 35 лет Горбатов круто поменял жизнь, окончив Краснодарский университет МВД и переехав с семьей в маленький городок на Кубани. Стопка грамот, семнадцать поощрений, медаль «За отличие в службе III степени», нагрудный знак «Участник боевых действий», «За службу России», «Лучший следователь 2012 года». Никогда он не хвастался своими наградами, держал подальше под замком, просто коллекционировал…

Дождь хлестал сплошной стеной. Раскисала земля, потоки воды неслись по асфальту. Возникало опасение, что в скором будущем добротное здание Управления МВД по Таманскому району отправится в свободное плавание. Он встал из-за стола и подошел к окну. Опасение усилилось. Центральную площадь кубанского городка с населением 60 тысяч накрыло беспросветное ненастье. Здание городской администрации, расположенное напротив, практически терялось за стеной дождя. Смутно проявлялись двухэтажный торговый центр, примыкающий к управлению, и кинотеатр «Россия». Перемещались по кольцу на площади нечитаемые пятна — предположительно автомобили… Ливневая канализация давно перестала справляться, бурные потоки неслись по асфальту и бетону. Иногда на площади появлялись люди. Согнутые фигурки совершали короткие перебежки — от укрытия к укрытию. Смельчак в дождевике пробежал по дорожке между раскисшими клумбами, растворился в мареве. Наивный гражданин решил проделать то же самое с зонтом. Типичная ошибка. Гражданина закрутило, вырвало зонт, он бросился его ловить… Горбатов поморщился. Сильные дожди в регионе начались 4 июля. Хлестало как из ведра — без пауз и передышек. Зарождались небольшие смерчи — впрочем, без последствий и разрушений. Защищенный горными перевалами от холодных ветров, Таманск располагался в зоне субтропического климата, близкого к средиземноморскому. Зимы здесь были мягкие, лето преимущественно солнечное. Большую часть года погода радовала. Дожди, конечно, случались, даже сильные (до сих пор люди с трепетом вспоминают наводнение десятилетней давности), но чтобы хлестало три дня без перерыва… Предупреждения о сильных осадках и возможном подтоплении регулярно публиковались Краснодарским МЧС. Стихия буйствовала по всей Кубани, в Новороссийске, Геленджике. Переполнились реки, вода потоками стекала с гор. Но до крайностей пока не доходило, местное МЧС помалкивало — возможно, реальной угрозы действительно не существовало. До реки Аргадум от центра Таманска, расположенного в левобережье, было не меньше трех километров. Вытекая из Бержанского водохранилища, питающего пресной водой Новороссийск, река Бержанка петляла между гор, сливалась с Кабангой и превращалась в полноводный Аргадум. От места слияния он тек на северо-восток через автомобильный мост на трассе А-146, железнодорожный виадук и разрезал Таманск на две неравные части: большую левобережную, в которой находился городской центр, и малую на правом берегу, застроенную преимущественно частными домами. Уровень реки, если верить последним сводкам, немного поднялся, но в этом явлении не было ничего катастрофического…

Завибрировал мобильник на столе. Он отошел от окна, отозвался на вызов. Звонила супруга Настя. Он невольно заулыбался — самое время объявлять поисковую операцию.

— Мой звонок очень важен для вас, — вкрадчиво сообщила жена. — Только не спорь. Ты не должен быть дома, дорогой?

— Скоро буду, Настенька, — отозвался Горбатов. — Почти выхожу. Через двадцать минут жди.

— Значит, через сорок, — вздохнула Настя. — Или через час. Но не позднее, чем через два. Ладно, я привыкла. В сравнении с всепожирающей вечностью это просто миг. Надеюсь, ты не на улице? — в мелодичном голоске послышалось беспокойство.

— Я в кабинете, — отозвался Горбатов. — Машина в подземном гараже, приеду сухим. В выходные — никуда.

— Невероятно, — восхитилась Настя. — Слабо верится, но звучит как песня. Приезжай скорее, дорогой, — она сменила тон на просительный, — я не трусиха, но здесь очень страшно. Вода стоит на пороге, гром грохочет, из окна ничего не видно…

— Дети дома? — насторожился Горбатов.

— Дети дома, — ворковала Настя. — Все сидят и ждут, когда же ворвется их приветливый полицейский. Их мама уже приняла душ, приготовила ужин, делает косметический ремонт своей стареющей физиономии. Ты уверен, что ничего в природе не стрясется? — она опять забеспокоилась. — Краевое МЧС уже устало рассылать экстренные предупреждения о возможных подтоплениях территорий… Я разговаривала с девушкой Олежки Соболевского — нашего соседа-гаишника, у нее, якобы, имеется информированный источник. Девушка волнуется — впрочем, источник своей информации она раскрыть не пожелала…

— Во-первых, — строго сказал Горбатов, — краевое МЧС, как всегда, перестраховывается. Лучше перебдеть, чем недобдеть. Районное управление ничего такого не публиковало. Небольшой дождик, ерунда, покапает, и на выходных снова будет солнышко. Во-вторых, подружка Олежки Соболевского — неуравновешенная особа, способная накрутить себя и окружающих на ровном месте. Я бы не советовал Олежке на ней жениться. На работе проблем мало? В-третьих, если даже что-то случится, в проблемной зоне окажутся прибрежные районы, до центра не дойдет. А до нас — тем более.

Горбатов не лукавил. Он жил с семьей на улице Прохладной, в северной части Таманска. Район стоял на возвышении (в этом месте полтора столетия назад был черкесский аул Кабыр-хабль), и трудно представить, до какой степени должна разгуляться стихия, чтобы туда добраться.

— Убедил, — хмыкнула жена. — И все же поспеши, дорогой, нам действительно не по себе. Мы мечтаем о крепком мужском плече. Все, пока, не буду тебе мешать собираться домой. — Настя хихикнула и отключилась.

Пора, решил Горбатов, навел тремя движениями порядок на столе, забрал сумку и покинул кабинет. Он спустился в фойе, задержался у стойки дежурного. Худощавый капитан Весенин меланхолично смотрел в окно, за которым бесилась непогода. На подоконнике пристроился помощник лейтенант Поморцев, курил с тоскливой миной. Он выглядел каким-то неопрятным. Вроде по форме одет, всё на месте, а все равно неопрятный.

— Форточку открой, — поморщился некурящий Горбатов.

— Издеваетесь, товарищ подполковник? — Поморцев чуть не подпрыгнул. — Нельзя пускать зверя в дом, — он тяжело вздохнул и затушил окурок.

— Добрый вечер, Вячеслав Иванович, — поприветствовал подполковника дежурный Весенин. — Вы еще не дома?

— Еду, капитан. Новости есть?

— Да какие тут новости, — отмахнулся Поморцев. — Ночь на Ивана Купалу близится — накупаемся по ходу… Видите, что природа отмочила? Такое кино в окне…

— От создателей всемирного потопа, — усмехнулся Весенин. — Новости только про погоду, товарищ подполковник. Из МЧС сообщают: станица Бержанская затоплена, Нижнекабангинская тоже затоплена. В обоих населенных пунктах отключены электричество, газ, вода…

— Воды им, конечно, мало, — проворчал Поморцев. — Уж этого-то добра с неба валится…

Горбатов нахмурился. Станица Бержанская располагалась на Бержанке в пяти верстах от места превращения двух рек в Аргадум. Нижнекабангинская, соответственно, на Кабанге, чуть выше по течению.

— Сильно затопило?

— Говорят, что по колено, — пожал плечами Весенин. — Жить можно. Уровень воды поднялся в горных реках, вода продолжает прибывать. А там еще сели, грязевые потоки, ручьи — все сливается в одну реку и топит станицы. Режим ЧС там пока не вводили, надеются, что обойдется. А вот в Новороссийске уже ввели. Примерно час назад. Осадков в городе за сутки выпало 54 миллиметра — месячная норма. У нас в городе 50 миллиметров — если верить Таманскому гидропосту. Видать, не критично, раз не спешат вводить ЧС. Им виднее. Может, и прорвемся, Вячеслав Иванович?

— Интересно, система оповещения МЧС работает? — пробормотал Горбатов.

— А хрен ее знает, товарищ подполковник, — простодушно развел руками Поморцев.

Заскрипела входная дверь. «Предбанник» управления наполнился топотом, и в фойе трое мокрых патрульных втолкнули тщедушного заморыша в жилетке на голое тело. Заморыш вертелся, гримасничал, визжал, как компьютер, обнаруживший вирус. Руки у него были скованы за спиной наручниками, на лысеющей башке красовалась шишка. Все происходящее ему решительно не нравилось, он кипел от возмущения и картинного отчаяния. Четвертым вошел полицейский в офицерском звании — лейтенант Шишкарь, заместитель начальника отдела патрульно-постовой службы.

— Суки, менты позорные, я, в натуре, не в теме… — ныл задержанный и замолчал, узрев перед собой сразу трех обладателей офицерских погон.

— И так — всю дорогу, — хмыкнул Шишкарь, отдавая честь Горбатову. — Здравия желаем, товарищ подполковник. Смотрите, какого красавца добыли.

— Шишка — ваша работа? — нахмурился Горбатов. Он не был ангелом с крыльями, но не являлся любителем применения силы к задержанным.

— О твердь небесную ударился, — пояснил сержант, держащий задержанного слева. — Хорошо хоть бушприт не подставил…

— Расшаркиваться с ним, товарищ подполковник? — сказал сержант, держащий справа. — Знаете, какой прыгучий? Человеческих слов не понимает, плюется, кусается. Мы ему для профилактики немного нашеячили — ну так, в воспитательных целях.

Задержанный соорудил такую страдальческую мину, что Горбатов насилу подавил улыбку. Порой главное в работе — вовремя сделать серьезное лицо и не заржать.

— А вы его тоже покусайте, Шишкарь, — посоветовал дежурный Весенин. — Глядишь, и он станет оборотнем в погонах.

Все присутствующие рассмеялись. Только задержанный сникал все больше, глаза его затравленно блуждали.

— Вы должны его помнить, товарищ подполковник, — сказал Шишкарь, вытирая платком мокрое лицо. — Некто Швондер, мелкий воришка, четыре судимости. В миру Огайло Терентий… не помню, как там его по батюшке. Не надоело жиганить, Швондер? — он стукнул воришку по макушке и смутился. — Виноват, товарищ подполковник. Этот уважаемый и всячески приличный гражданин задумал обнести дом по адресу Олега Кошевого, 14. На их жаргоне — «Добрый вечер в нашей хате». Время, кстати, подходящее — дождь стеной, ни черта не видно, улицы пустые. Он думал, что все уехали на выходные. Возможно, следил за домом — семья действительно уехала. Но в доме осталась дряхлая старушка — бабушка главного квартиросъемщика. У старушки своя каморка наверху, услышала, как этот гад внизу шурует, спряталась в кладовку и позвонила по мобильнику. Молодец бабуся — знает, что такое мобильник. И говорить пока умеет…

— Не верю, — удивился Горбатов. — Вы перебороли свою лень и поехали по такой погоде на вызов?

— Ну так вышло, — смутился Шишкарь, а капитан Весенин и лейтенант Поморцев злорадно захихикали. — Парни были в тех краях, заехали подкрепиться в местную «тошниловку»…

— Старушку привезли? — перебил Горбатов.

— Шутите, товарищ подполковник? — смутился сержант. — Мы же не фашисты транспортировать этого одуванчика в такую погоду. Она же до машины не дойдет. Пусть ночку посидит, а завтра доставим, все оформим…

— Не виноватый я! — завизжал Швондер. — Дело шьете, падлы!

— От фонаря заправляет, блатарь недоделанный, — ухмыльнулся сержант.

— Это точно он? — нахмурился Горбатов.

— Мы работаем над этим, товарищ подполковник, — ухмыльнулся Шишкарь. — Да он, кто еще, на месте преступления взяли, шкатулку с семейными реликвиями в спальне вскрывал, когда наши парни ворвались. Стал орать, что, мол, не при делах, от дождя решил спрятаться. А дверь, между прочим, «абакумычем» открыл — то есть целенаправленно шел на дело.

— А ты докажи, ментяра! — взвился на дыбы Швондер, за что и заработал заслуженную затрещину.

— Эх, Швондер, Швондер, — покачал головой Горбатов. — Как был ты гадким сперматозоидом, так и остался. Ладно, парни, оформляйте это чудо в местный изолятор, завтра разберемся. Для тебя же не проблема, Швондер, проснуться утром в камере, нет? — он насмешливо покосился на воришку. — А людям в городе спокойнее будет.

— Завтра выходной, — напомнил Весенин.

— А в изоляторе мест нет, — как бы между прочим заметил Поморцев.

— Почему нет? — не понял Горбатов. — Вы что там, камеры бомжам в аренду сдаете?

— Ремонт затеяли, товарищ подполковник, — отчитался Поморцев. — Чтобы преступникам комфортнее жилось. Половину помещений невозможно использовать по назначению.

— Ладно, не приукрашивай, — буркнул Весенин. — Девятая точно пустая. Вчера страдальца выпустили — безвинно отсидел трое суток по навету ревнивой жены.

— Вот туда его и замуруйте, — кивнул Горбатов. — Пусть отдохнет перед отпуском на пляжи Воркуты.

Офицеры насмешливо смотрели, как упирающегося воришку волокут к подвалу. Замешкался один из сержантов, и подпрыгнувший Швондер приземлился ему на ступню. Служивый стерпел — материться и распускать руки в присутствии офицеров, глядящих в спину, не стал.

— Чего ржете? — покосился на коллег Горбатов. — Цыгане украдут.

Зазвонил стационарный телефон, Весенин схватил трубку. Пробурчал дежурную фразу, стал слушать.

— Ну что еще? — проворчал Горбатов, когда тот с озадаченной физиономией положил трубку. Права супруга Настя — если решил уйти с работы, то беги без остановок.

— Тут такое дело, товарищ подполковник… — откашлялся дежурный и виновато глянул на Горбатова. — В общем, сейчас еще троих привезут… Из станицы Троицкой. У них изолятор переполнен.

— А у нас нет? — не понял Поморцев.

— У нас имеется еще один ИВС, — резонно возразил Весенин. — На Луначарского. Туда еще сажать и сажать. Публика серьезная, товарищ подполковник. Бывалые кадры, у каждого по меньшей мере три ходки. Дело громкое, арестованы за двойное убийство — предпринимательницы и ее дочери. Обеих изнасиловали, пытали, вынесли деньги, золото, банковские карты. На карте и погорели — когда пытались снять с нее денежные средства. Народ опасный, злой, им терять нечего… Подвезут в закрытой будке к управлению.

— Когда? — раздраженно выдохнул Горбатов.

— Да бес их знает, — пожал плечами дежурный. — Пока прорвутся по ближнему бездорожью, пока в грязи побуксуют… Вам придется принять дорогих гостей, Вячеслав Иванович, — сообщил безрадостную весть Весенин. — Редкая удача, что вы еще не ушли домой.

— А где начальник управления? — хмуро буркнул Горбатов.

— Павел Петрович — ВЕЗДЕ, — проворчал Поморцев. — Когда не надо. Но так уж вышло, что в данный исторический момент господина полковника в здании нет. Ушел. Вы сегодня торопитесь, Вячеслав Иванович?

Ждать пришлось недолго. Громоздкий грузовик с зарешеченной будкой подъехал к зданию минут через восемь, остановился в арке, где имелась дверь в кулуары управления. С днища машины, как с промокшей собаки, стекала вода.

— Ей-богу, конец света, товарищ подполковник, — сообщил возбужденный капитан из Троицкого ОВД, спрыгивая с подножки. — Небеса сбесились, по мосту на Свердлова кое-как проехали, вода хлещет, машину несет… Капитан Татаринов, — запоздало козырнул офицер. — Получите и распишитесь, как говорится. Сопроводительные бумаги в кабине. Мне сообщили, что ваше начальство уже в курсе и дало добро.

— Ты сначала товар покажи, — проворчал Горбатов. — А то возите к нам какое-то барахло. Могли бы что-нибудь доброе привезти…

Водитель отпер дверь, и офицеры по складной лестнице поднялись в кузов. Богатством интерьера внутренности кузова не блистали. Жесткая лавка, приваренная к заднему борту, на лавке двое с автоматами. Тусклая лампочка от автомобильного аккумулятора. Другая половина кузова представляла собой стальную клетку с запертой дверью. У переднего борта аналогичная лавка, на ней сидели трое — всем под сорок, набыченные, злые, с волчьим блеском в глазах. Просто классика. Горбатов подобрался — это не воришки Швондеры, у которых кишка тонка, чтобы убить. На запястьях наручники, ноги тоже в цепях. Ходить в таком виде невозможно — только униженно семенить. На небритых рожах цвели отметины от недавнего рукоприкладства.

— Ну давай, капитан, повествуй, что за каторжане, — вздохнул Горбатов. — Вижу, поработали над ними.

— Пытались сбежать во время конвоирования на следственный эксперимент, — пояснил Татаринов. — Чуть не сбежали, черти. Контролеру нос свернули на «полдевятого». Мужики, естественно, размялись, трудно их в этом винить. Не рэп же им читать. Улики стопудовые, как говорится. Преступники не отрицают, что убили двух женщин с целью наживы, и вообще — повеселиться. Публика предельно отмороженная, конкретные подонки, совесть и мораль им еще в младенчестве вырезали…

Оскалился лысоватый тип с мясистым носом.

— Да пошел ты, начальник… — он развил свою мысль сиплым голосом, описав, куда идти и кого с собой взять.

— Вот так и посылают всех, — сокрушенно вздохнул Татаринов. — И не боятся, что им снова рыла начистят. Ладно, мы живем в свободной стране, имеем право посылать и быть посланными… Этот кудрявый — Осадчий Василий Георгиевич, — и лысоватый, услышав свою фамилию, осклабился еще больше. — Три ходки за грабежи и нанесение тяжких телесных повреждений. Лагерная погремуха — Боксер. По младости лет занимался боксом, имел какой-то разряд. Сейчас уже, понятно, не спортсмен.

— А давай разомнемся, начальник, — предложил, подмигнув, лысый. — Там и поглядим, кто тут в форме, а кто нет. Ну, давай, в натуре, один на один?

— Чавку закрой, Боксер, — проворчал Татаринов. — Пока не вырвали. Освободился полгода назад. В законной добыче средств к существованию замечен не был. Хорунжев Николай Васильевич, — представил он второго заключенного, и ощерился субъект с жестким ежиком на макушке. — Погоняло — Гоголь. Сидел за двойное убийство, но получил сравнительно мало, поскольку проходил по делу вторым эшелоном. Формально числится охранником в ЗАО «Кварц». Роденберг Сергей Карлович, — ткнул он подбородком в третьего присутствующего. — Кликуха — Фриц. Самый опасный. В отличие от тупых корешей, умеет шевелить мозгами. Жестокий, циничный, способен при нужде сойти за интеллигента. «Временно безработный». Последняя статья в активе 209-я. Бандитизм. Отсидел законный чирик, откинулся с чистой совестью девять месяцев назад…

— Ты кого тупым назвал, мент? — обиделся Хорунжев.

Цинично усмехнулся третий арестант — доброе слово и кошке в радость. Жилистый, с отрастающей окладистой бородкой, с умными цепляющими глазами, он был похож на геолога.

— Красавцы, не спорю, — согласился Горбатов. — Корифеи, можно сказать, своего дела. Не знали, капитан, на что способна эта публика? Обязательно нужно убивать женщин?

Он перехватил неласковый взгляд офицера и сам смутился. Не секрет, что с профилактикой преступлений (особенно в южных регионах) дела, мягко говоря, не блещут. Правоохранительные структуры в курортных уголках тоже имеют специфический характер. Ряды насквозь заражены. На прошлой неделе спецназ Следственного комитета ночным штурмом взял особняк на Тополевой улице. Прибрали коллегу Горбатова майора Мышинского и красавицу жену. Нормальный был мент, никаких нареканий. Куча поощрений, нагрудные знаки, и не трус, если нужно выехать на захват. На счету четыре заказных убийства, руководство бандой (вроде этой троицы из Троицкой), организация канала сбыта наркотиков в особо крупных размерах. И супруга — достойный ассистент во всех начинаниях. Усевшись за решетку, майор был потрясен, даже не запирался под тяжестью улик. Горбатов видел его в камере — поседевший, весь серый, глаза потухшие, разом растерял весь лоск и гонор…

— Вываливаем, товарищ подполковник? — спросил Татаринов. — Или еще полюбуетесь?

— Дальше везите, — проворчал Горбатов, — СИЗО на Луначарского, 24. Там уже в курсе, ждут. Рады бы пригреть ваших протеже, капитан, но у нас в застенках переизбыток клиентуры. Да осторожнее езжайте — тут сегодня немного мокро…

Он освободился через двадцать минут. Чертыхаясь, спустился в подземный гараж, вывел с парковки подержанный «Опель» с высокой посадкой и через пару минут уже прорывался через площадь. Дождевые струи осатанело хлестали по крыше. Плотная пелена висела в воздухе. Опустилась тьма — она и без дождя бы опустилась: восемь вечера, на юге темнеет рано. В бешеном ритме работали стеклоочистители, разгребали потоки воды. Фары пробивали завесу дождя на несколько метров. Поколебавшись, он включил противотуманные фонари — едва ли в этой мгле он кого-то ослепит. Машина медленно катила по улице Свердлова в северном направлении — мимо кирпичных трехэтажек, не читаемых в мареве вывесок, мимо мукомольного предприятия номер два за кирпичным забором. Асфальт еще проглядывал. Потоки воды неслись по обочинам, тащили ветки, сорванные с кустов и деревьев, горы мусора. Решетки ливневой канализации забивались хламом, но пока еще пропускали какой-то процент воды: мутная жижа в их окрестностях бурлила, закручивалась в водовороты. Машин на улице было мало. Те, кто ехал с работы, успели проскочить, остальных в такую погоду не выманить. Общественный транспорт уже не ходил. Проезжая мимо автобусной остановки, Горбатов обнаружил под сферическим колпаком одинокую фигуру в длинном дождевике. Он сбавил скорость, сместился вправо и заехал на бордюр, чтобы человеку не пришлось выбегать под дождь. Тот не сразу догадался, что его приглашают, пришлось просигналить. Мужчина подпрыгнул от неожиданности. Пассажир оказался знакомым. Отдуваясь, хрустя непромокаемой тканью, он протиснулся в салон, стащил капюшон и превратился в Игоря Афанасьевича Склярского — пожилого, но бодрого интеллигента, проживающего в квартале от Горбатова.

— Милый вечерок, Игорь Афанасьевич? — усмехнулся Горбатов. — Не едет гора к Магомету?

— Господи, Вячеслав Иванович… — расплылся в неровной улыбке Склярский. — Сам бог вас послал, спасибо вам огромное… Полчаса стою, любуюсь на этот конец света — такое ощущение, что в городе ни одного автобуса, ни одного пешехода — все вымерли к чертовой бабушке…

У Склярского была богатая мимика. Предельно вежливый, интеллигент в пятом колене, и выражение «к чертовой бабушке» звучало в его устах как последнее ругательство. С этим чудаком Горбатов изредка играл в шахматы в Северном парке, иногда сталкивались в супермаркете. Супруга Игоря Афанасьевича подарила Насте особо редкую кустовую розу, а в нагрузку — озорного котенка, который вырос в серо-бурого сибирского кота и не давал домашним прохода. Игорь Афанасьевич преподавал географию в средней школе, потом работал в техническом колледже, а с недавних пор нашел себя в Южно-Кубанском гидрометцентре — в отделе анализа и прогнозирования, где и собирался досидеть до пенсии.

Машина катила дальше. Пришлось включить кондиционер, чтобы не потело стекло. Игорь Афанасьевич что-то монотонно бормотал, в сотый раз благодарил, сетовал на то, что очень кстати сломалась машина: влетела в яму — а как ее увидишь, если кругом одна большая лужа? Пришлось напрашиваться к соседу на буксир, а потом еще и отстегивать ему две тысячи, поскольку есть такая категория людей, которые бесплатно даже из машины не выйдут…

Потом он мрачно сказал:

— Все очень плохо, Вячеслав, — и меланхолично уставился в лобовое стекло.

— Да воскреснет ваш «Москвич», Игорь Афанасьевич… — машинально начал Горбатов.

— Я не об этом, — вздохнул Склярский. — Я сильно удивляюсь нашей администрации, что она не объявляет режим чрезвычайной ситуации и откладывает до последнего эвакуацию людей из прибрежных районов. Все, что мы видим на данный момент, может плохо кончиться. Уж поверьте старику — он располагает правильной информацией.

— Вы считаете, может стать еще хуже? — покосился на него Горбатов. Ох уж эти пугливые синоптики…

— Это типичная халатность, Вячеслав Иванович, которая может довести до трагедии, — монотонно бубнил Склярский. — Можете поверить пожилому чудаковатому человеку — толковому специалисту по прогнозированию климатических ситуаций. Нас сильно затопит. Я не оракул, конечно, могу ошибаться, дай бог, чтобы я ошибся… Но посудите сами. До завтрашнего утра дождь не кончится — гарантирую со стопроцентной вероятностью. Что мы имеем на текущий момент? Практически вся Кубань плавает под аномальными ливнями. Земля уже не впитывает. В Новороссийске объявлен режим ЧС, в Геленджике вот-вот объявят. В этих городах, уж поверьте, справятся с минимальным ущербом — там отлажена работа соответствующих структур. В Таманске все печальнее. Это не курортный город, до него никому нет дела. У города нет защитной дамбы, нет специальных противопаводковых водохранилищ — хотя два года назад на это выделялись средства. Где эти деньги — разворовали? Опыт наводнения десятилетней давности ничему не учит? Вы здесь не жили, Вячеслав Иванович, не знаете, какой кошмар тут творился. Большую часть города пришлось отстраивать заново… Вы знаете, что за последние сутки почти на метр поднялись притоки Аргадума — Бакатка, Гия? Разлились Кабанга и Бержанка, вследствие чего затопило две станицы выше по течению — Бержанскую и Нижнекабангинскую. Там вода затапливает здания, по улицам ездить невозможно, люди покидают дома. Переполнились все мелкие речушки, впадающие в Аргадум, все горные ручьи. С гор сходят сели, вода льется, как с водопада — и все это несчастье вливается в Аргадум… А если переполнится Бержанское водохранилище? А если прорвется дамба плотины? Что будет, если вся эта масса хлынет на нас? А они ведь в штатном режиме сливают воду — пусть небольшими порциями, но все же…

— Я слышал, Бержанское водохранилище хорошо защищено, — пробормотал Горбатов.

— Пусть так, — всплеснул руками Склярский. — Пусть слух этот нами проверен, и плотина с честью выдержит испытание. Она не треснет, водохранилище не переполнится, не будет аварийных сбросов. Описать вам вариант неблагоприятного развития событий — без участия водохранилища?

— Может, лучше не надо, Игорь Афанасьевич? — усмехнулся Горбатов. — Наговорите ужасов — ночью не усну.

— И все же я рискну, Вячеслав Иванович. Поверьте, я внимательно изучил карту прилегающей местности, особенности ландшафта и все тому подобное. Дождь не утихнет, он будет свирепствовать как минимум до утра. Аргадум выйдет из берегов и затопит прибрежные улицы — думаю, не меньше половины территории города. Сколько лет строят без разрешения, вопреки всем на свете нормам в водоотводной, паводкоопасной зоне! Опыт прошлого ничему не учит! И вода будет стоять, начнет уходить лишь после того, как закончится дождь. А вот вам самый неблагоприятный вариант. Вероятность небольшая, но она есть. Автомобильный мост ниже слияния Бержанки и Кабанги. Ширина между опорами — тридцать метров. Вода несется под мостом, как сумасшедшая. Это не просто вода — в ней горы хлама. Ветви, камни, мусор, стволы деревьев. Два часа назад мои коллеги выезжали к мосту мониторить ситуацию. К сожалению, мусор уже скапливается. Пока немного, но гора растет. Стволы деревьев цепляются друг за друга и за колонны моста, начинают создавать преграду потоку. Мусор закупоривает щели между деревьями. Если пробьет эту пробку — хорошо, но может не пробить, тогда запруда будет расти, пока не превратится в полноценную плотину. И что тогда, Вячеслав Иванович?

— А что тогда? — сглотнул Горбатов.

— Элементарная физика, — торжествующе объявил Склярский. — Вода поднимается выше, затапливает мост, разливается в окружающем пространстве, образуя локальное водохранилище. Часть воды, разумеется, просачивается, уносится с течением, другая остается, уровень ее неуклонно растет… А что у нас дальше? А дальше, в шестистах метрах, еще один мост — железнодорожный. Под ним такая же запруда — застревает то, что не застряло под автомобильным мостом. Высота насыпи под полотном — семь метров. Вода поднимается, поднимается… — в голосе чудаковатого синоптика зазвенели трагические нотки.

— А потом плотина прорывается, и на город устремляется семиметровое цунами, — кисло улыбнулся Горбатов. — Сшибая все, что встретит на своем разрушительном пути. Картина Апокалипсиса, Игорь Афанасьевич. Вам бы сценарии для Голливуда писать.

— Ну это я так, — смутился Склярский. — Допускаю, что фантазия на вольные темы, но вероятность подобного сценария все же сохраняется.

— Кстати, сколько нужно часов, чтобы разразился этот ваш катастрофический вариант? — на всякий случай поинтересовался Горбатов.

— Трудно сказать. Возможно, часов шесть, семь… Повторяю, Вячеслав Иванович, данные события маловероятны и являют собой что-то запредельное. Но то, что Аргадум разольется и затопит город, — это факт. Его не удержать. Никому до этого нет дела! Наша власть в рот воды набрала, районное управление МЧС непонятно чем занимается! Могли бы по телевизору пустить бегущую строку с предупреждением о половодье. По радио бы объявили, машину бы отправили для объезда улиц с громкоговорителем. Разве это затратно? Это копейку стоит! А люди пусть сами решают, покидать им дома или нет. Во всяком случае, будут в курсе, начнут готовиться к неприятностям.

— Вы пытались кого-нибудь предупредить?

— Конечно! — возмутился Склярский. — Я предоставил доклад вышестоящему начальству, я лично позвонил в администрацию и все им рассказал… Нет, мне не сказали прямым текстом, что я выживаю из ума, но ясно дали это понять. У них все под контролем, работают высококлассные специалисты, ситуация отслеживается — и нечего сеять панику на пустом месте. Просто руки опускаются, Вячеслав Иванович. Я не мальчик с улицы, я хороший специалист, располагаю информацией…

— До наших кварталов вода не дойдет, — осторожно заметил Горбатов.

— Безусловно, — кивнул Склярский. — На холмах северной части города вода появится только в день всемирного потопа. Даже центр не затопит. Но я могу вам с легкостью назвать десяток улиц — особенно в правобережной части — которые пострадают от наводнения. Может, я что-то не понимаю в системе управления, Вячеслав Иванович, но не могу избавиться от ощущения, что в городской администрации сидят некомпетентные товарищи, которым откровенно наплевать, что пострадают люди. Простите меня покорно, вы сами власть, хотя и занимаетесь несколько другими вопросами…

— Все в порядке, Игорь Афанасьевич, — отмахнулся Горбатов, — нынешнюю власть не критикуют только мертвые. Мне тоже кажется, что вы сгущаете краски, хотя, возможно, в чем-то правы: властям бы стоило быть ближе к народу. Молчание чиновников и структур МЧС выглядит, по меньшей мере, странно. Могли бы что-нибудь предпринять.

«А лучше не стоит», — подумал он, но не стал эту мысль озвучивать. Слишком часто деятельность чиновников стала напоминать продукты жизнедеятельности. Он высадил Склярского в квартале от своего дома, под крытым навесом автостанции. До калитки синоптика было четыре шага. Мужчина яростно благодарил, уверял во всяческом почтении, приносил извинения за доставленные хлопоты. Потом, закутавшись в дождевик, выбрался из машины и засеменил к ограде. Горбатов осмотрелся. Крыша над парковками не служила панацеей от стихии — косые струи долетали и сюда, асфальт из-за луж почти не просматривался. Но здесь было легче. В здании автостанции работали киоски, жались кучкой междугородние автобусы — у их водителей не было желания куда-то выезжать. Из здания высовывались люди, кучка пассажиров с вещами теснилась на скамейке — они еще не потеряли надежды покинуть этот город. Напротив, через дорогу, располагалась крытая автозаправка. Навес над ней внушал уважение, мог бы выдержать торнадо. АЗС работала. Отъехал старенький пикап — вода из кузова хлестала, как из порванного канализационного коллектора. С южной стороны подъехал массивный серебристый внедорожник со значком «Крайслера». Подполковнику стало интересно. Подобная машина имелась в городе лишь у одного человека: первого заместителя главы района Чичяйкина. Горбатов приоткрыл окно, стал всматриваться. Стена дождя прозрачной не делалась, но небольшая видимость сохранялась. Элегантный джип с внушительным дорожным просветом остановился у колонки напротив парковки. Выбрался человек в непромокаемом плаще, натянул капюшон на голову, вставил в бензобак заправочный пистолет и засеменил рассчитываться. Когда он вернулся, сомнения рассеялись — упомянутый чиновник. По непроверенным слухам, человек, не понаслышке знакомый с проблемой коррупции. Но за руку такого не схватишь, и что-то предъявить — проблематично. В машине на пассажирском сиденье ворочалось тело — предположительно супруга госслужащего. Сзади просматривались груды вещей — баулы, пакеты. Заправка была «демократичной» — водители сами себя обслуживали. Чиновник не стал орать, чтобы его обслужили, воровато посмотрел по сторонам и принялся наполнять бензобак. Из салона гаркнула супруга. Чиновник огрызнулся. Пристроил пистолет в углубление колонки и собрался нырнуть за руль, когда Горбатов его окликнул:

— Федор Семенович, здравствуйте!

Чиновник вздрогнул, втянул голову в плечи. Обрисовалась бледная физиономия со шныряющими глазами. Он не мог понять, кто его зовет. Померещилось в распутицу? Потом взгляд его уперся в «Опель» под навесом парковки, отыскал лицо водителя. Чиновник напряженно вглядывался.

— Кто это? — прохрипел он взволнованным голосом.

— Полиция, — усмехнулся Горбатов.

Чиновник чуть в штаны не наделал. Во всяком случае, обескураженная физиономия намекала именно на это.

— А, это вы, Вячеслав Иванович… — он демонстрировал хорошую память на имена, хотя пересекаться приходилось ровно два раза — по делам, к сожалению, не имеющим касательства к коррупции.

— Уезжаете, Федор Семенович?

— Ну что вы, разве я куда-то уезжаю, Вячеслав Иванович? — чиновник справился с испугом, соорудил дрожащую усмешку.

— А разве нет? — удивился Горбатов. — Вещи, супруга, полный бак.

— Ах, это… — чиновник снова смутился. — Да вот, на выходные к теще собрались в Терновое. Болеет женщина, супруга всю плешь проела. Мы на пару дней — туда, обратно…

Он словно оправдывался. Не с руки чиновнику высокого ранга такое делать. И вещей набросали в машину выше крыши: понятно, супруга постаралась, но, с другой стороны, зачем? До Тернового сорок верст, выходные — короткие…

— Прошу прощения, Вячеслав Иванович, нужно ехать, — заторопился чиновник. — Рад был бы с вами поболтать, но некогда, супруга волнуется…

Он прыгнул в машину, забыв закрыть крышку бензобака, и так удачно врезал по газам на старте, что чуть не повалил соседнюю колонку. Подполковник задумчиво смотрел, как серебристый «Крайслер» пропадает за штриховкой ливня. Вникать не хотелось, но что-то в этой сценке было не так. Люди испуганы, все боятся наводнения, но почему первым делом в голове возникает крыса, покидающая тонущий корабль?.. Он взглянул на часы и ужаснулся. Обещал супруге быть через двадцать минут, а фактическое «время прибытия» — не раньше девяти! Он завертел головой. Срочно задобрить свою любимую и единственную! В цветочном павильоне за мутным стеклом еще теплилась жизнь, шевелились тени. Он выудил из бардачка свернутый дождевик, стал прилаживать его на плечи…

Подполковник Горбатов завалился в дом вместе с громом небесным, под бой часов в прихожей, взмокший, но с цветами и радушной улыбкой. Супруга Настя дождалась, пока он стянет дождевик, и зарылась в его объятия. Милая сорокалетняя женщина с каштановыми кудряшками и вздернутым носиком трудилась педиатром в детской больнице, ходила на работу пешком (слава богу, что только два квартала) и каждый вечер в шесть часов была дома.

— Какая точность, — вздохнула Настя, кусая мужа за подбородок. — Мой приветливый полицейский ворвался ровно через два часа. Надеюсь, трудовая неделя на этом закончилась… Надо же, цветы, — засмеялась она, обнимая охапку роз. Потешно сморщила носик. — Желтые розы, какая прелесть. То ли к богатству, то ли к разлуке…

— Не придирайся, — Горбатов чмокнул жену в уголок губ. — Что осталось, то и купил. По цветку за каждые десять минут опоздания. Я нес их от машины под френчем, между прочим, — похвастался подполковник. — В противном случае, они бы плыли уже в Каспий.

Он снял ботинки, собираясь сунуть ноги в домашние тапки. Но тапок на месте не оказалось. Он вопросительно уставился на Настю. Благоверная поджала губы.

— Сочувствую. Тапок больше нет. Я их выстирала.

— Вот же гад… — он проследил за стремительным пролетом серо-бурого кота на второй этаж.

— Папка, наш Тишка нагадил сегодня в твои тапки! — радостно поведала семилетняя Юлька с потешными бантами, выбегая из своей комнаты и прыгая отцу на шею. — Сначала в один, потом в другой! Мама хотела его отлупить, но мы не дали!

— Все верно, пап, — вышел из комнаты пятнадцатилетний непричесанный Антон. — Наш кот описал твое имущество. Кстати, привет. Мы уже поели. Только мама не ела — без тебя она не может. Долго ты ехал. Это как-то связано с концом света, что остался за дверью?

— Неправда, Антоха! — вскричала Юлька. — Это никакой и не конец света! Конец света будет зимой — в декабре! Сначала конец света, а потом Новый год! Это нам Марья Петровна в садике говорила!

Какое удовольствие — прийти домой, обнять жену, смеяться вместе с детьми! Подполковник оттаял, снял надоевший мундир, нашел «резервные» тапочки. События суматошной пятницы удалялись в закоулки сознания, почти не беспокоили. Природный катаклизм остался за толстыми стенами и недавно отремонтированной крышей. Он лишь изредка напоминал о себе, когда менялось направление ветра и потоки воды хлестали по стеклам. Он заглянул в комнату к Юльке. Дочурка взахлеб рассказывала, как прошел сегодняшний день. Сначала было страшно, мама не хотела везти ее в садик, потом «дядя-гаишник Олег» (видимо, сосед Соболевский) подвез их на машине. Потом опять было страшно — уже в садике, когда над головой грохотал гром и дети сидели в кружке вокруг испуганной Марии Петровны. А потом стало весело, когда завхоз Юрий Павлович переоделся медведем и начал падать. А потом опять было страшно — мама прибыла со знакомой на ее машине, забрала Юльку, и они ехали домой под вот таку-ущим дождем… Нужно покупать вторую машину, сделал удручающий вывод Горбатов. И еще кому-то в этой семье сдавать на права…

Антоха, как водится, зависал на просторах Интернета. И ведь не придерешься — уроки делать не надо, гулять не отправишь, заставлять читать книжки — самому смешно. Настя на днях выдала бесценный перл: «Чем в Интернете сутками сидеть, лучше бы фигней какой-нибудь позанимался».

— Что делаешь, Антоха? — на всякий случай поинтересовался Горбатов, заглядывая к сыну.

— Качаю чего-то, пап, — отозвалось дите.

— Понятно, — вздохнул отец. — Уверен, ты когда-нибудь узнаешь, что в этой жизни можно скачать не ВСЕ.

— Надеюсь, что нет, пап, — улыбнулся Антоха. — Когда я вырасту, скачать можно будет ВСЕ.

И ведь не поспоришь. Прогресс шагает. Абсурд цветет. Глядишь, через двадцать лет и любовь будут грузить из Интернета, человеческую порядочность (для тех, кто хочет) и прочие моральные ценности. Он ужинал с женой на пустой кухне, при тусклом светодиодном освещении. Он обожал свою жену. За шестнадцать лет брака Горбатов ни разу не изменил своей Насте. Даже по пьяни, даже в мыслях никогда не возникало. А сотвори такое, то скончался бы наутро от острых колик в районе совести. Они смотрели друг на друга влюбленными глазами, общались как на первом месяце знакомства. Это вызывало у окружающих, с одной стороны, недоумение, с другой — жгучую зависть, неловко прикрытую иронией. Они могли говорить, могли молчать, могли беззлобно подтрунивать друг над другом — в любом случае, им было хорошо вдвоем. «Перманентное состояние дурацкой влюбленности», — заметил однажды в припадке сарказма Антоха.

— Не промокла сегодня? — спросил Горбатов.

— До пояса, — улыбнулась Настя. — Но как промокла, так и отмокла. Сначала было страшно, потом привыкла. Как ты думаешь, мы не уплывем?

— Ни за что на свете, — пообещал Горбатов, вымазывая хлебом остатки гуляша. К прочим немеркнущим достоинствам Настя еще и профессионально готовила.

После ужина она уложила спать Юльку, потом они сидели, обнявшись, перед мерцающим экраном телевизора. «Третья беда», — окрестил его однажды рановато взрослеющий Антон. — После дураков и дорог. Не понимаю, родители, чего вы в него таращитесь, как на новые ворота? Вы видите то, чего не вижу я?»

По всем шестидесяти кнопкам, как обычно, ничего не было. Но главное — ритуал. Просто сидеть, мурлыкать что-то на ушко, лениво поглядывать на экран. Разгул стихии в дом почти не проникал: отличные стены, тройные стеклопакеты. И слава всем богам, что осенью отремонтировали крышу — теперь ее никакой гнев небесный не проймет.

На местном канале шел старый художественный фильм про похождения безалаберного солдата Советской армии. Текла «бегущая строка». В ней не было ничего угрожающего от создателей чрезвычайных ситуаций. Никаких предупреждений, рекомендаций, обращений к жителям Таманска. Набившие оскомину объявления: «куплю», «продам», «арендую», «обменяю». Тревога после беседы со Склярским уже почти прошла, только изредка покалывало что-то под лопаткой.

— Тебя сегодня никуда не вызовут? — шептала Настя, удобно обустраиваясь у него на плече.

— Посмотрим, — шептал он. — Надеюсь, что нет.

— Ну дай-то бог… Хоть бы кончилось все быстрее, только обошлось бы без наводнения… Ты в курсе, Славик, что десять лет назад в этот город пришел сильный паводок? Дома плавали, как кораблики, уйма людей осталась без жилья и имущества… Хорошо, что десять лет назад мы здесь не жили… Какой ты молодец, что подумал о крыше, — похвалила Настя. — Идея, конечно, была моя, но сделаем вид, что это не так. Я весь вечер бегала по дому, проверяя, не капает ли с потолка. Ни одной капли, представляешь? — она засмеялась. — А мы грешили на этих таджиков, что у них руки не оттуда растут…

— И главное, что кредит, взятый на крышу, мы уже выплатили, — с довольным видом сообщил Горбатов. — И не скатились при этом в бескрайнюю нужду. И на детях не экономили. Снова можем откладывать.

— Можем, — прыснула Настя. — Только нечего. Но это ерунда, дорогой. Счастье точно не в деньгах. Лучше бы, конечно, самим в этом убедиться…

— Это точно, — ухмылялся Горбатов. — Когда есть деньги, то легче согласиться, что счастье не в них…

Внезапно погасла лампа в настенном бра. Рассыпалось на квадраты и затухло изображение на экране плазменного телевизора. Стало тихо и темно. И в общем-то, неуютно.

— Ну ёксель-пиксель… — не сдержался Горбатов.

В наступившей тишине было слышно, как завывает ветер за окном, дождь молотит по стеклам и бетонной дорожке.

— Телевизор сломался? — испуганно прошептала Настя.

— И лампа вместе с ним. Одновременно, — обреченно отозвался Горбатов. — Поздравляю, дорогая, в нашем доме выключили свет.

Он вскинул руку с часами. Светящиеся стрелки проинформировали, что «конец света» наступил в 22 часа 10 минут.

— Эй, что за дела?! — возмущенно завопил на втором этаже Антошка. — Где свет, где Интернет?! Верните Интернет, люди! — ребенок был крайне возмущен — заскрипели половицы, что-то упало и покатилось по полу.

— Может, это не только у нас? — предположила Настя, и теплые пальчики испуганно сжали руку. Он деликатно освободился, на ощупь добрался до окна, отдернув штору. В округе царила беспросветная темень. Погасли окна в окрестных домах, фонари и подсветка в магазинах на улице Прохладной. Дождь хлестал без остановок. Словно пожарный с брандспойтом засел на козырьке крыши и самозабвенно поливал окрестности. По проезжей части с ревом и воем неслись потоки воды. Участок перед домом еще не заливало. Но побило все клумбы, растрясло декоративную азалию с умопомрачительными алыми цветками. Молодой абрикос в палисаднике остался без половины веток.

— У соседей тоже отключили, — глухо сообщил Горбатов, задергивая штору. Лучше не смотреть на это светопреставление. — Во всем районе отключили. Или даже во всем городе… Черт, неужели начинает подтапливать… — он отыскал в темноте журнальный столик, нащупал трубку стационарного телефона. Сигнала не было — телефонную связь отрубили вместе с электричеством и Интернетом. Он схватил мобильник — хорошо, что под рукой на том же столике. Сотовая связь пока имелась: логично, базовая станция сотовой связи расположена на Егорьевской сопке в восточной части Таманска. Если уж ее затопит, будет полный катаклизм… В телефонной книге имелись номера экстренных служб, в том числе аварийка «Горэнерго». Он чертыхнулся — короткие гудки. Выждал несколько секунд, повторил вызов — снова занято. Ничего странного, весь город обрывает этот номер! Ладно, все в порядке, электричество могут отключать и без всяких наводнений. Главное, чтобы жена не нервничала…

— Все в порядке, — сообщил он, возвращаясь на диван и заключая притихшую Настю в объятия. — Сотовая связь на месте, а остальное нас не касается. В такую погоду аварийные ситуации на подстанциях — горькая норма. Утром проснемся — солнышко, выходные, электрификация в каждой розетке…

Он отыскал ее губы, нежно поцеловал. Настя размякла, обняла его за шею. А Антошка наверху продолжал митинговать. Доколе, что за дела, куда смотрит полиция?! Ему осталось загрузить всего ничего, все труды насмарку, кто окупит его моральные и материальные издержки?! Потом затих, заскрипели ножки кровати — ребенок с отчаяния завалился спать. Проснулась Юлька, прикрикнула на брата, чтобы вел себя прилично, и снова заснула.

— Бедный Антошка… — с придыханием сообщила Настя. — Как ему не повезло в этой жизни… Он весь вечер рвался на свидание к Анечке из параллельного класса, они забрасывали друг дружку эсэмэсками, созванивались. Но какие могут быть свидания в такую погоду? Анечку тоже не пускали. Он смирился с тем, что жизнь не удалась, сел за компьютер — а тут такое свинство…

— Боюсь, что эти свидания закончатся встречей в формате «без трусов»… — посетовал Горбатов. Жена шутливо ударила кулачком, он начал возмущаться. — А что такого? Ребенку пятнадцать, природу не обманешь, скоро голова опухнет от гормонов…

Несколько минут они молчали. Но это не значило, что супруги ничего не делали. Учащалось и срывалось дыхание, сближались две родственные души и две телесные оболочки.

— Вот так всегда… — задыхаясь, шептала Настя. — Сколько мужика ни корми, все равно о сексе думает…

— Это еще не самое страшное… — урчал Горбатов. — Куда страшнее, если бы не думал… Не пора ли в спальню, дорогая? Телевизор мы уже посмотрели, в гостиной все дела переделали…

Он вел ее по темному коридору, помогая маневрировать. Сдавленно хихикали, споткнувшись о порожек, упали на кровать: сначала он, потом она — доведенная до исступления, не женщина — пожар… А когда все кончилось, сыто урчащий Горбатов бродил по спальне и зажигал причудливые свечи, скопившиеся после Нового года. Помимо света, они испускали сомнительный аромат благовоний. Настя в ночной сорочке сидела перед зеркалом, вглядываясь в собственные сумрачные очертания и при помощи хитроумных приспособлений наводя «косметический ремонт».

— Какая я старая и некрасивая… — удрученно шептала Настя, вглядываясь в зазеркалье. Покосилась на снующего супруга. — И только попробуй со мной согласиться…

— Ни в коем случае, — уверил Горбатов. — Ты молодеешь с каждым годом и нравишься все больше. Давай ложиться. Хоть выспимся по-человечески. Ты слишком много времени проводишь у зеркала, дорогая, оно того не стоит. Зачем сидеть, если все равно ты старая, некрасивая, и тебя пора обрабатывать консервантом? Иди сюда, мать моих детей, мне скучно, — он уже лежал в кровати и с нетерпением ждал жену. — Займемся чем-нибудь еще?

— Кстати, ты в курсе, отец моих детей, что это был не секс, а зачатие? — лукаво спросила Настя. А когда настала оглушительная тишина, звонко засмеялась и запрыгнула к мужу под одеяло.

Она уснула почти мгновенно, а он еще лежал, сжимая женщину в объятиях, не мог уснуть. Дождь молотил по крыше, позвякивала плохо закрепленная водосточная труба. Наверху скрипели половицы, вновь бродил Антоха, выясняя, не включили ли в полной темноте Интернет? Кряхтела, ворочаясь, Юлька. Все правильно — если родители засыпают, значит, пора просыпаться…

Едва он уснул, как разразился тревожной какофонией мобильник в штанах. Ей-богу, только уснул! На часах без восьми минут одиннадцать!

— Товарищ подполковник? Вячеслав Иванович? Добрый вечер… — пробился сквозь эфир взволнованный голос дежурного Весенина.

— И насколько он добрый? — начал раздражаться Горбатов.

— Жуть творится, Вячеслав Иванович… — такое ощущение, что на коленях у дежурного кто-то сидел и активно его возбуждал. — До половины сотрудников не могу дозвониться — то ли разъехались, то ли не берут, то ли связь у них не работает… Хорошо хоть вы на проводе. До Павла Петровича тоже не могу достучаться…

— Попробуй покороче, капитан.

— Аргадум разливается, Вячеслав Иванович… Топит улицы в непосредственной близости от реки — там уже полный кошмар, люди не могут выехать… И на правом берегу, и на левом… Топит Луначарского, Советскую, Новороссийскую… На правом берегу — Ильича, Лагерную… Природа окончательно сбрендила, товарищ подполковник… Объявлен общий сбор, можно не по форме, приказ поступил из районной администрации — они там страшно напуганы… Все, кого удастся найти, должны собраться через двадцать минут в управлении. Это приказ, нужно вывозить людей…

— Еду… — прорычал подполковник, вытряхиваясь из кровати. — Где МЧС, черт возьми?

— А хрен их знает, товарищ подполковник… Ну приедут они, а толку? Будут речку обратно в русло заталкивать?

— Боже правый, случилось то, чего я больше всего боялась… — обреченно вымолвила Настя, принимая сидячую позу. — Тебя вызывают… Вот и поспали… Что случилось, Славик, милый?

— Все в порядке, родная, — он чмокнул Настю в губы — такие теплые, припухшие, слегка дрожащие. — Всех собирают, не одного меня. Аргадум слегка поднялся. До нас не дойдет, не бойся, наш район на холме… Все штатно, не нервничай, мы же не боимся какого-то дождя? Детям только не говори. Все отлично, к утру вернусь…

— Да что же это творится… — она выбралась из кровати, засуетилась — словно тоже собралась бежать. — Славик, ты только звони, не заставляй меня нервничать, постоянно будь на связи, договорились? Помни, я психую и места себе не нахожу. Будь осторожен, никуда не лезь…

Он уже рылся в вещах на вешалке в прихожей. Фонарик нужно взять… Он схватил с крючка брезентовую ветровку, сунул в карман скрученный дождевик. Выволок из ниши резиновые сапоги – не в форменных ботинках же ехать! Ключи от машины, телефон – во влагонепроницаемый чехол, не забыть поцеловать жену, сказать ей пару ласковых слов, успокоить на прощание – и пулей под свирепый ливень…

Глава вторая

— Вставай, поднимайся, лежачий полицейский, спишь уже? — стонала обнаженная девушка и толкала Олега коленом. — Оглох, Олежка? Телефон твой звонит… Ну объясни, по какой причине ты не выключил его перед сном?

Признаться, подобная мысль имела место. Но что-то не дало это сделать. Что происходит? Они ведь уснули совсем недавно! На экране так и значится: 22 часа 55 минут. Вернулся с работы совсем недавно, Наталья накормила покупным осетинским пирогом (могла бы и приготовить что-нибудь нормальное), позанимались постельной акробатикой — без фанатизма, устал он в пятницу, накануне Ивана Купалы, а также Дня семьи, любви и чего-то там еще… В голове царил рваный сумбур. Олег Соболевский — 33-летний инспектор дорожно-патрульной службы, светловолосый, невысокий, крепко сбитый — сидел на кровати и не мог сориентироваться в пространстве. За окном ревело и стучало — это нормально, три дня только это и происходит. В доме темно, тоже ясно — электричество еще не дали.

— Товарищ лейтенант? Ну, слава богу, хоть кто-то живой, — проворчал с далекого конца эфира знакомый голос. Потребовались мучительные секунды, чтобы узнать прямое начальство — командира взвода ДПС капитана Бутырина. — Приказ по райотделу: все патрули на линию. Весь личный состав — уяснили? Никаких выходных, сна в летнюю ночь и тому подобных глупостей. Срочно прибыть в райотдел и получить инструкции.

Такое ощущение, что он уже не ДПС, а ДСП… Откуда прессованное сено в голове? Да, ты инспектор ГИБДД, ты должен быть ленивым, размеренным, передвигаться косолапо и желательно с одной и той же миной на упитанном лице. Можно отпустить животик. Думать медленно и с расстановкой. Но не дома же!

— Что-то случилось, Дмитрий Сергеевич? — прохрипел он.

— О, что вы, Олег Михайлович, все в порядке, — язвительно отозвался капитан. — Не считая того, что этот вшивый городок уже уплывает от нас к чертовой матери! Выполняйте! — командир взвода швырнул трубку.

Поднялась Наталья — сексуальная, стройная, с идеальной формой груди, под которой билось неугомонное пылкое сердце.

— Ну что еще? — простонала она, отбрасывая длинные волосы за плечи. — Ты уже отработал три смены по двенадцать часов…

— По ходу это четвертая, — вздохнул Соболевский. — Сбываются, Наталья, самые черные прогнозы — мы тонем…

— Да пропади оно все пропадом… — она обвилась вокруг мужчины, сплела пальцы в замок. — Не пущу, пусть другие работают, это просто произвол! Ты мой, ты никуда не пойдешь!

— Пусти, — вздохнул Олег и попытался освободиться.

— Не пущу…

— Ты вредная.

— Ага, мне молоко положено за вредность, — не без гордости сообщила Наталья.

Пришлось разжать ей пальцы. Она фыркнула и отвернулась. Он наклонился, чтобы чмокнуть ее в висок. Девушка дернулась, но потом передумала, снисходительно позволила завершить начатое. Отбросила простыню и приняла обворожительную позу. Мерцала свеча. Пришлось одеваться под тяжелым психологическим прессингом. Даже в этой драматической ситуации она издевалась над ним! Ну, ничего, он с ней поквитается. Вот вернется и поквитается. В принципе, Наталья ему нравилась. Гордая, независимая, смотрела свысока на всех мужчин. И чем ее пленил обычный парень из ГИБДД, имеющий за душой лишь домик с неухоженным садом и залатанные «Жигули» лохматого года выпуска? Он бы женился на ней. Возможно, так и сделает, хотя и понимает, что жизнь его с этого дня превратится отнюдь не в сахар. Месяц назад Наталья пришла к нему с вещами, заявив, что хватит бегать от дома к дому, нужно обрастать совместным хозяйством. А свой дом на улице Весенней она будет сдавать отдыхающим. Им же не помешает лишняя копеечка? Не на зарплату же инспектора им жить? Временами его психика не уживалась с его логикой, временами она так заводилась, что начинала на него орать. Разумеется, разве может быть два мнения в дружном коллективе из двух единомышленников? И все равно она ему нравилась. Он готов был смириться со всеми трудностями, с неуживчивым характером Натальи. Хотя…

— Все, ухожу, — сообщил Олег, накрывая Наталью простыней и чмокая в нос.

— Еще Есенин про таких писал, — уколола напоследок девица. — Выхожу один я на работу… Интересно, найдутся ли другие энтузиасты в такую погоду? Учти, дорогой, я буду постоянно тебе звонить и контролировать рабочий процесс. И осторожнее там, — выдавила она напоследок. — Вдруг действительно все так плохо?

К погодным катаклизмам инспекторам не привыкать. Под снегом, под дождем, в стужу, в зной торчат, как проклятые, зарплата дух не захватывает, да еще и получают по башке от так называемого общественного мнения… За крыльцом сыпал надоевший дождь. Он уже трое суток работает под этим дождем! Набросив на плечи хрустящую плащ-палатку, Олег пошел к навесу, где, кроме машины, имелась русская печь, нужность которой неоднократно ставилась Натальей под сомнение. Он не позволит ей отнять любимую «фамильную» печь! Подержанная «девятка», рыча натруженным движком, буравя воду, подкатила к воротам — они услужливо распахнулись. А вот закрывать их после выезда приходилось вручную (конструкция «полуавтомат», шутил Олег) — он покинул машину, замкнул ворота на задвижку и бросился обратно. В районе царила тьма, тучи плыли, почти касаясь крыш, и дождь лил, как из чаши изобилия. С соседнего участка выехала машина, развернулась к центру. Свет фар озарил проезжую часть, по которой бурными потоками неслась вода. Машина встала рядом — черный «Опель» — полуджип не первой свежести. Опустилось стекло, обрисовался озабоченный сосед — подполковник Горбатов из следственного отдела. Соболевский закрутил рукоятку — давно пора избавиться от этих «деревянных» ручек, да вечно недосуг…

— Тоже вызывают? — спросил Горбатов.

— Вызывают, сосед, — удрученно поведал Олег. — Снова на работу, как на праздник… Информацией владеешь?

— Улицы затопило в прибрежной зоне, людей собираются эвакуировать. Впрочем, у тебя другая будет задача… Спасибо, Олег, что подбросил сегодня Настю с Юлькой, — озабоченное лицо подполковника озарилось улыбкой. — Несладко бы им пришлось под этим душем.

— Да это фигня, — отмахнулся Олег. — Обращайся, поможем, чем сможем, — он ухмыльнулся. — За минимальное вознаграждение. Не решился еще жене колеса приобрести?

— Думаю, — ухмыльнулся Горбатов. — Много и часто. Дело даже не в деньгах, можно и хлам взять на первое время. Как представлю, что моя Настюха где-то там одна, на трассе, беззащитная, в окружении злобных мужиков… Не, отставить, — он передернул плечами. — Пусть пешком ходит. Ладно, будь здоров, сосед, удачной ночи.

Оба зажмурились — дальний свет слепил глаза. Приближался какой-то хам на мощном внедорожнике. Он двигался к северным предместьям. Вода крутыми валами неслась из-под колес. Пространства для проезда было предостаточно, однако водитель сдал в сторону, наехав левыми колесами на тротуар. Черный «Хаммер», поблескивающий хромированной «доработкой», промчался мимо, окатив стоящие машины.

— Вот сука… — не сдержался Соболевский.

— Сука и есть, — проворчал Горбатов, провожая глазами габаритные огни. — Первый заместитель Ухтомского, глава комитета по строительству и недвижимости Глазурин. Был под уголовным делом о хищении бюджетных средств, вышел сухим исключительно молитвами адвоката. Еще и извиняться заставил следователей…

— Куда это он сорвался?

— Не он первый, — отмахнулся Горбатов. — Многие крысы сегодня удирают с корабля — чувствуют, что городок потреплет… Ладно, сосед, прощаемся, ночка та еще намечается. Удачи.

Город под черными небесами был пуст. Электричество отключили по всему Таманску. Шквалистый ветер раскачивал кроны деревьев. По воздуху метались какие-то пакеты, ветки, ошметки рекламных баннеров. Вода бурлила по проезжей части, по тротуарам, топила подвалы жилых домов. Ближе к центру уплотнялось движение, мельтешили люди под дождем. Ветром повалило дощатый забор — было видно, как люди перетаскивают скарб по наружной лестнице на второй этаж. Машина с трудом прорывалась по водному слою — разогнаться в этой жиже было нереально. До райотдела, расположенного во дворах за центральной площадью, Олег добрался без приключений. Только на улице Маршала Василевского пришлось объезжать упавшее дерево: скопился затор, машины переползали через бордюр, калеча бамперы и изгибая выхлопные трубы. Центральная площадь Таманска с расходящимися лучами улиц находилась на возвышении. Попасть под затопление она не могла. Но ветер и ливень натворили здесь дел. Из заборов выбивало штакетины, рушились целые секции, валялись вырванные ветром деревья. Тени людей колыхались в сумрачном пространстве. В соседнем квартале завывала сирена «Скорой помощи». Столкнулись две машины — ругались водители. Олег аккуратно объехал место происшествия, покатил дальше — уж как-нибудь разберутся. У райотдела бурлила жизнь. Подъезжали и отъезжали машины, сновали люди в форменных дождевых плащах. В фойе при свете фонарей разорялся живописным матом начальник райотдела подполковник Федин. Где люди?! Почему он должен по крохам собирать этих бездельников?! Куда они подевались?! Сотрудники перешептывались: то ли шеф еще не ложился, то ли по-прежнему всех людей ненавидит. Личного состава набиралось от силы сорок процентов — злые, кое-как одетые, заспанные, многие уже выпили — не планировалось, мягко говоря, ночное дежурство. Кто-то уехал из города, кого-то уже топило, и он плевал на работу с высокой колокольни! «За работу, касатики! — хрипел подполковник. — И если заставите меня страдать, то я заставлю страдать вас!» Спешно формировались патрули, капитан Бутырин сумбурно излагал оперативную обстановку и ставил задачу. Топит прибрежные улицы: Луначарского, Новороссийскую, Советскую. На правом берегу: Камышовую, Лагерную, Ильича. Подтоплены винзавод, стадион «Варяг». Информация получасовой давности, сейчас, возможно, половодье перекинулось и на другие улицы. Срочно выставить посты на выездах из города, усилить работу на южном и юго-западном направлениях — откуда несется вода. Помогать автомобилистам разруливать движение. Патрули на западный выезд, на восточный, разобраться с ситуацией на Новороссийском шоссе, где столкнулись три фуры и никто не может проехать… Всем работать, никому не спать!

— Будем работать, мать ее… — ругался как опытный сапожник напарник Олега лейтенант Солохин. — Только труд сделает нас больными и горбатыми…

Особое задание — экипажу Соболевского. Топит речку Кабангу в километре от слияния с Бержанкой. Поля подсолнечника в тех краях уже ушли под воду. Вода надвигается на южный автомобильный мост через Аргадум, наблюдается перелив через дорогу. Срочно направляться к виадуку на трассе А-146, связующей Геленджик с Новороссийском, перекрыть проезжую часть. Чтобы ни один самоубийца не проскочил! К месту несения службы направляться правым берегом — через мост на Свердлова, левым уже не проехать, все затоплено. Стоять на трассе, пока не будет приказа покинуть пост!

— А зачем, товарищ капитан? — мрачно осведомился Соболевский. — Кто-то в этот потоп еще пытается проскочить?

— Ты даже не представляешь, лейтенант, как их много, — ядовито процедил комвзвода. — Люди не в курсе, мечутся, как муравьи. Это федеральная трасса, по ней всегда норовят прошмыгнуть. Дело в том, что правый берег Кабанги — обширная низина, вода заливает поля, идет на север, отрезая Таманск с востока. Все, что справа от федеральной трассы, уже море. Там не проедет даже джип с метровым клиренсом. Уяснил задачу? На запад пропускать, на восток — ни души. Следить, чтобы машины не плыли, чтобы паники не было. Дуйте с Солохиным, и чтобы через двадцать минут были там. Доклад — каждые полчаса.

«Брутальный» «уазик» с символикой ДПС на капоте был машинкой битой, но служил исправно и подводил редко. Гриша Солохин заразительно зевал, едва не выворачивая челюсть. Ушастый, чубатый, остроносый, недовольный всем на свете, он гонял мотор на холостых оборотах и сообщил «отличную» новость: бензина в баке практически хрен.

— Так какого ты его гоняешь без нужды? — проворчал Олег, загружаясь в салон. — Ладно, поехали, напарник, телепорт сегодня закрыт. На Тургенева должна быть круглосуточная заправка.

Машина медленно съезжала с горки по Свердлова, направляясь к северному автомобильному мосту. Нервы натянулись, звенели. Солохин чертыхался сквозь зубы — на этой дороге куча ям, и ни одной не видно под водой. Хорошо, что он знает дорогу как свои обкусанные ногти, иначе точно бы разбили подвеску! Дождь падал плотно, фары вырывали из мрака лишь клочок пространства. В эту местность половодье еще не добралось, но стихия порезвилась: по воде плавали ветки, тополиный молодняк, у обочины застыл защемленный плакат, сорванный с витрины: «Итальянская мебель. Дешевле, чем в Италии!» Тротуары и проезжую часть завалило мусором. Всплыла собака с оскаленной пастью, и Олега чуть не стошнило. «Где «Скорая», мать ее?!» — взывали за автобусной остановкой. — «Человеку ноги перебило, где эта долбаная «Скорая»?!»

— Размечтались, ага… — бормотал Солохин, напряженно вглядываясь в окно. — Чем позже приедут, тем точнее диагноз, гы-гы…

Олег поморщился — тактом и любовью к ближнему Гриша Солохин не отличался.

— Да какого он еле тащится? — рычал напарник, тыкаясь бампером в ползущие «Жигули». Их как-то странно клонило на бок. — Мужик, быстрее давай! Слушай, Олежка, — повернулся он к напарнику и грубо гоготнул, — а ты уверен, что мы отражаемся у него в зеркале заднего вида?

Терпение лопнуло, он включил сирену. Отчаянный рев разорвал пространство. «Жигули» припадочно дернулись. Раздался скрежет, водитель пытался взгромоздиться на бордюр.

— Не травмируй человеку психику, — вздохнул Олег.

— Да все нормально, — отмахнулся Солохин. — Применение насилия, не опасного для жизни и здоровья, ептыть его…

Он промчался мимо «Жигулей», обдав их волной. Через минуту машина ДПС уже гремела по мосту в гордом одиночестве. Север Таманска был приподнят относительно южной части. Разрушительный паводок сюда еще не добрался. Мост стоял.

— А ну останови, — распорядился Олег. Солохин поворчал для порядка, но сдал машину к пешеходной дорожке. Соболевский выбрался в шторм, кутаясь в дождевик, забрался к ограждению. Он вцепился в него обеими руками, напряженно вглядывался во тьму. Дождь стучал по капюшону, ветер работал на отрыв. В светлое время суток он увидел бы весь Таманск до южного моста, а сейчас его окутывала густая темень. Во всем городе не горело ни одной лампочки, лишь кое-где мелькали зажженные фары. Смутно вычерчивались крыши домов, контуры деревьев. Визуально понять, что происходит на юге, было невозможно. Конечная точка пути — южный автомобильный мост, стоящий за пределами городской черты, — не различался даже условно. По прямой километров шесть, и что там сейчас — только богу видно. Он отстегнул от пояса фонарик, перегнулся через перила, рискуя свалиться в воду от порыва ветра, осветил пространство под мостом. Мутная масса со злобным гулом неслась на север. Кружились в водовороте ветви, сучья, деревья и целые выдранные кустарники. Мелькал какой-то мусор — фрагменты заборов, фанерные щиты. Он отшатнулся — такое ощущение, что прямо на него несется смятый в лепешку автомобиль с болтающимся номерным знаком! Треснулся об колонну, вздрогнул настил. Мусор скапливался под колоннами — несколько бревен прилипли к бетону, к ним цеплялись стволы и мелкие сучья, продукты человеческого труда. Застряла между защемленными бревнами раздавленная машина. А потоки воды переливались через препятствия, уносились дальше. Уровень воды под мостом заметно прибыл. В обычном состоянии от настила до воды метров десять, а теперь (если чисто на глазок) — порядка восьми. Что же творится на юге, где местность катастрофически идет на понижение?

— Ну и как оно? — опасливо осведомился Солохин, когда напарник вернулся в машину.

— Да как-то не «Газпром», — откровенно признался Соболевский. — Ладно, поехали на правый берег. Здесь пока еще нормально.

Правобережную часть формировал преимущественно частный сектор. Вода в этой местности, на улице Кубовой, стояла по щиколотку, но чем дальше продвигался в глубь района патрульный экипаж, тем выше она поднималась. Бегали люди, перетаскивали вещи. Кто-то злобно матерился вслед гаишникам — появились, мол, не запылились. «Сворачивай на Тургенева», — приказал Олег, и Солохин втиснул машину в узкий просвет, включил пониженную передачу, взбираясь на косогор. И словно в другой мир попали! На улице Тургенева, застроенной добротными домами, не было никакого половодья. Здесь недавно положили асфальт, сделали нормальную ливневку. Вода хлестала по проезжей части, но сложностей с проездом не было. «Гуляем!» — возликовал Солохин и пустил машину бодрой рысью. Вскоре он въезжал на забетонированную заправку, оснащенную монументальным навесом. Заправка работала! Видимо, у местных коммерсантов имелся генератор. Солохин сгреб талоны, умчался к оператору. Быстро вернулся, погрузил пистолет в заправочный бак. Колонка выдавала горючее неохотно, скупыми дозами. Солохин поплясал и забрался в салон — уж лучше сидя, чем вприсядку. По дороге в северном направлении проследовал кортеж из пары дорогих внедорожников. Не все еще местные небожители успели покинуть город. Олег неприязненно проводил их глазами.

— Бегут, народные служки… Ты только глянь, на какие тачки себе наворовали…

— Увозят честно наворованное, — хохотнул Солохин. — А что ты хочешь, на Кубани испокон веков существуют добрые традиции воровства и взяточничества. Нам с тобой до такого еще расти… Жалко, — вздохнул он с деланой печалью. — Жизнь проходит, а мы еще не замешаны ни в одном коррупционном скандале… Смотри, какая клубничка… — вдруг насторожился напарник, высунулся из окна и молодецки свистнул. От запертого магазинчика, расположенного под навесом, отделились две нескладные фигуры и засеменили к патрульной машине.

— Ночные бабочки, — объяснил Солохин. — Древнейшие профессионалки. Гулька и Дуська. Всегда при деле — забот полон рот, гы-гы… Надо же, такое творится, а бабенки на посту, никакая буза их не берет.

— Скорее, древние, а не древнейшие, — проворчал Соболевский, когда местные путаны возникли в свете фар. — Ничего себе бабочки — покемоны какие-то…

— Ну не красавицы с подиума, да, — хихикнул Солохин. — Но бабенки веселые, сговорчивые, а главное, отзывчивые.

Он опустил стекло, и в салон всунулись две некрасивые физиономии — предельно заштукатуренные, с центнером тонального крема на двоих.

— Работаем, мальчики? — развязно поинтересовалась одна.

— Нет, Дуся, отдыхаем, — в том же духе отозвался Солохин. — Посмотри, какая лепота вокруг. Сейчас на море поедем.

— Может, отдохнете, парни? — неуверенно предложила вторая, поедая глазами мрачнеющего Олега. Смотреть на нее не хотелось — тушь потекла, размазалась по щекам, а подруга тактично помалкивала, наивно полагая, что выглядит на фоне этого чудовища очень даже привлекательно. — А что, давайте? — настаивала путана. — Три минуты работы, шестьсот на двоих — сегодня скидки просто офигенные. Вы же на подвиг собрались, ребята, нет? Нужно расслабиться перед подвигом.

— Ты, Гулька, тут не каркай, — ворчал Солохин. — На подвиг, блин, собрались…

— На фиг идите, — процедил Олег и отвернулся. — Вы охренели, женщины. Бежали бы домой, скарб спасать — скоро тут такое начнется…

— Фи, какой грубый, — поморщилась Гулька. — Такой видный мужчина — и такой грубый.

— А нас не топит, — хихикнула Дуська. — Мы здесь, на Тургенева обретаемся. А что случится — бабуля наш скарб спасет.

Они зубоскалили дальше, Солохин принимал живое участие в беседе. А Олег терпеливо ждал, пока наполнится бензобак. Весьма некстати зазвонил телефон. Он раздраженно выхватил его в тот момент, когда напарник удачно пошутил, и путаны дружно заржали.

— Ничего себе, — изумилась в трубке Наталья. — Я слышу веселый женский смех. Вот бы мне такую работу. Ты чем занимаешься, дорогой? Ты уверен, что тебя вызвали именно на работу?

— Я работаю, Наташа, — мрачно отозвался Олег, зажимая трубку и показывая девицам кулак, что вызвало новую порцию веселья. — Нет, серьезно, это смеются посторонние лю… — и замолчал, хмуро уставился на трубку — Наталья злобно разъединилась.

— Весь мир сошел с ума… — речитативом пропел Солохин и выметнулся из машины, чтобы вытащить пистолет. — Ладно, девчата, брысь до хазы, некогда нам тут с вами…

— Да ладно тебе зубами скрипеть, — покосился он на товарища, когда машина вырулила с заправки, а расстроенные путаны убрались в тень. — У тебя, Олежка, девчонка хоть и стерва, но красивая. А я как Чебурашка, блин, с крокодилом живу — и то клубок нервов успела на душу намотать… Не бери в голову, приятель, — подуется, и все у вас наладится. Или нет… — хохотнул он.

Потеря времени бесила. Даже Солохину было не по себе, что так прокопались. Улица Тургенева обрывалась тупиком. Чертыхнувшись, Солохин развернул машину и вскоре, едва не утонув в грязи безымянного переулка, выворачивал на Камышовую, застроенную не самыми презентабельными строениями. Здесь вода стояла по колено. Бродили люди в болотных сапогах. Лысоватый местный житель, отшвырнув ногой поваленную ограду, бросился к машине, требовал объяснить, какого черта происходит, почему их никто не предупредил о наводнении?! Объяснений гражданин не дождался, да и вряд ли на них рассчитывал. Он матерился на уходящую машину, грозил кулаком. Ехать дальше было невозможно. Вода прибывала, дорога скатывалась в низину. За кустами истерично голосила баба. Из низины пыталась вырваться машина. Она застряла, люди десантировались в воду, толкали ее. Надрывался двигатель, транспортное средство сантиметр за сантиметром выбиралось из западни.

— Я, конечно, дико извиняюсь, но что дальше? — растерянно бормотал Солохин. — Не проедем по Камышовой.

— Коньяк покупаем, — скрипнул зубами Олег. — А дальше импровизируем. Рули обратно. С Тургенева попадем на Березовую — она на холме. С Березовой на Ильича, с Ильича — на Лагерную. Глядишь, прорвемся.

— Чиканутый какой-то у тебя план… — усмехнулся Солохин, рывками выволакивая машину из воды.

В последующие минуты он просклонял все знакомые матерные слова, а уж подобных слов Гриша Солохин знал немало. Машину трясло, вода заливалась в салон. А когда «УАЗ» царапнул бортом скрывшуюся под водой бетонную плиту, матерились в два голоса! Обстановка на Березовой была терпимой. Жители толпились у заборов и испуганно перекликались. Зрела паника, никто не знал, что делать. У многих еще свежо было в памяти наводнение 2002 года, превратившее зажиточных горожан в нищих побирушек. Самые дальновидные грузили в машины ценные вещи, детей, пенсионеров. Кто-то кричал, что не может дозвониться до знакомых, живущих в южной части, — значит, там все пропало! За Березовой оборвался асфальт, машина прыгала по колдобинам. Напарника заклинило: он бубнил, что ему уже невмоготу, терзают предчувствия, толпы мурашек бегают по телу! Почему он не уехал на выходные из города, ведь предлагала подруга? Глупой заднице, видите ли, приключения подавай!

— Гриша, кончай нудеть, а? — попросил Олег. — И без тебя тошно.

— Не могу, Олежка, — бубнил Солохин. — Ей-богу, не могу. У меня эти самые, как их… морально-психологические трудности… Страх у меня перед большой водой, понимаешь? С детства боюсь глубины…

Частично по улице Ильича еще можно было проехать. Снова буксовали машины, орали люди. А вот на Лагерной стояла большая вода, затапливала подвалы, дома. И там истошно перекликались жители, надсадно гудели моторы. Приходилось выискивать объездные пути, терпеть матерные выкрики. Последняя яма на восточной околице — в салоне под ногами уже хлюпало. Объездную восточную дорогу пока не затопило — Гриша облегченно вздохнул, переключаясь на вторую передачу.

— Фу… — пробормотал он облегченно. — Кажется, пронесло… А то, понимаешь, — он нервно хихикнул, — затеял тут сделку с недвижимостью, вроде неплохой вариант проклевывается. Обидно будет, если не приму в ней участие…

— Балкон продаешь? — покосился на него Олег.

Солохин резко засмеялся.

— А что ты можешь еще продать? — резонно поинтересовался Соболевский. — На третьем этаже живешь.

— Вот эту хрущобу и продаю, — объяснил Григорий. — Танька идею подкинула. Мол, давай продадим квартиру, плюс мою халупу, а взамен неплохой домик с садом приобретем. Уже и вариант подобрали — на Зыряновской. Домик, правда, так себе, шестьдесят метров общей площади, зато участок шесть соток; и для гаража место есть, и для баньки, и для бассейна. Хозяева не против, документы уже вертятся. Там очень неплохо, чайки за домом кричат… на помойке.

— Зыряновскую мы проехали, — напомнил Олег. — Топит ее сегодня, Гриша, топит. Хрень от садика останется, и подвал наверняка сгниет. Поспешил ты, однако.

— Вот черт… — вздрогнул напарник. — А я ведь не подумал… Может, обойдется, а, Олежка? — он с надеждой глянул на коллегу.

В первом часу пополуночи патруль ГИБДД окольными дорогами подъехал к мосту. Под насыпью федеральной трассы стояла вода. Она была везде, куда упирался взгляд! «УАЗ» заехал на трассу с примыкающей дороги — высота насыпи в этом месте была небольшой. Дистанция до моста — метров сто пятьдесят. Обстановка критическая — хватило пары минут, чтобы ее оценить. Вода действительно переливалась через дорогу, устремлялась дальше — к городу. Местечко унылое — горы перед выходом на равнину образуют узкую горловину, по этой впадине и несется поток, разливаясь по полям… Олег оставил машину с напарником на обочине, сам припустил на восток, извлекая фонарь. Но пробежал лишь метров пятьдесят, поскользнулся, едва не нырнул с головой. На востоке действительно разливалось море! Вода стояла везде, где он светил фонарем, мерно вздымающаяся, изобилующая ветками и мусором. Он застыл, выставив носок на грань воды и суши, смотрел, не поднимается ли уровень. Воды становилось больше, но росла она не такими уж катастрофическими темпами. Какое-то время в запасе есть. Он чертыхнулся — мимо него на восток пронеслась фура. Колеса почти скрылись в воде. Куда ее несет? Поплывет же к чертовой матери! Он припустил обратно.

— Давай за мост, на левый берег, перегороди дорогу, — выплюнул он. Садиться в машину он не стал, побежал к мосту.

Местность в тех краях была повыше. Гриша крепко вцепился в баранку, тащился с черепашьей скоростью. И это правильно: занесет — потом не выберешься. Олег уже приплясывал на мосту, провожая глазами напарника, слава богу, проехал… Обстановка на виадуке и в его окрестностях взывала к немедленному бегству. Вода была повсюду, над ней лишь тонким выступом возвышался участок федеральной трассы, связующий города «курортного значения» с континентальными районами Кубани. На шоссе блестела водная пленка толщиной не меньше трех сантиметров. Вода в Аргадуме поднялась критически, местами выходила из берегов, устремлялась в поля. До южных предместий Таманска здесь было не больше версты. Между колоннами моста уже формировалась запруда из мусора! Поток не мог ее пробить, шел верхом. Холодные брызги летели в лицо. Вода была почти рядом — страшная, стремительная, смертельно опасная…

Он снова вздрогнул — возвращалась фура, завывая звуковым сигналом. Ну, слава богу, хватило мозгов не пускаться в плавание! А Гриша Солохин уже поставил машину поперек трассы. Водитель фуры отчаянно тормозил, грузовик шел юзом, вилял, гремел бортами! Соболевский ахнул, отпрянув от ограждения: он видел, как перепуганный Солохин вываливается из патрульки, отчаянно жестикулируя. Столкновения избежали, не таким уж бездарем оказался водитель фуры. Оба жутко ругались, перекрывая рев половодья. Потом Солохин сдал назад, и грузовик, негодующе рыча, ушел на запад. А там, где во мраке таяли габаритные огни, уже блестели фары — приближалась машина. Капитан Бутырин оказался прав: отчаянных и неинформированных в этой местности хватало. Соболевский припустил к машине, размахивая фонарем.

— Гриша, двигатель не выключай, фары на полную! Загороди дорогу, не хрен тут ездить!

Только прибыли — была лишь одинокая фура, а потом как прорвало! Тормозили легковушки, грузовые машины. Надрывались «крякалки» и «оралки», ругались люди. Почему их не пускают?! Им срочно надо проехать!!! Произвол, где полиция, где хваленое МЧС?! Доколе в этой стране о простого человека будут вытирать ноги?! Семья из четырех человек на «Фокусе» едва не прорвалась! В салоне, кроме негодующего мужа, сидели истеричная жена и двое мелких детишек, ревущих благим ревом. Мужчина надрывно доказывал, что им срочно надо в Журавли, звонила его мать, ее дом уже топит, женщина сидит на крыше, ждет помощи и горько плачет. Внушить простую истину, что через двести метров все четверо пойдут ко дну, было невозможно. Вся компания орала и испускала негативные вибрации. Потом мужчина прыгнул в машину и направил ее в узкую щель между патрульным «УАЗом» и затопленной обочиной. Взбешенный Солохин выволок бестолкового главу семейства из машины, дотянулся до ручника.

— Ты что творишь, горе тупое?! — у Олега лопнуло терпение, он чуть не треснул водителя по репе. — Мозги в комплектацию не входят?! Себя не жалко, так хоть жену с детьми пожалей! Потонешь, говорю, там море, проезда нет! Там люди гибнут! Возвращайтесь назад — до развилки на Каменку, объезжайте Таманск с севера по 53-му шоссе! А лучше не искушайте судьбу, отсидитесь в городе, пока не утихнет! Разворачивай машину, говорю!

Ширины проезжей части хватало, чтобы развернуться и укатить восвояси. Нервы сдавали, мужик матерился при жене и детях, но, кажется, проняло — пошел на разворот. Но призывно гудели за ним, всем нужно было на восток, всех ждали, у всех были срочные дела! Метался между машинами Солохин, орал, срывая голос, чтобы не занимали встречную полосу. «Граждане, проезд закрыт!» — надрывался Олег, обливаясь потом и размахивая жезлом. — «Деньги не принимаются! Если есть самоубийцы, то пожалуйста! Но прежде высадите женщин и детей, а потом вперед — на тот свет!» Дышать было трудно, вспотела спина под мундиром и плащом, отчаянно чесалась. Были и догадливые — послушно разворачивались, уезжали. Но большинству нужно было обязательно покачать права, в общении с ними чесались кулаки. Компания в микроавтобусе с номерами столичного региона не понимала элементарных слов. Они не верили в отсутствие проезда, и эту веру усердно подкрепляла выпитая доза алкоголя. Они должны бежать из этого ада! Они не помирать сюда приехали! Они умрут, но не вернутся! Приходилось объяснять доступным русским языком, хватаясь для убедительности за кобуру. С великим трудом элементарные истины вбивались в недоступные головы.

— Понаехали тут москвичи… — неприязненно брюзжал Солохин, провожая глазами уносящийся минивэн.

И вновь приходилось надрывать осипшие глотки, доказывая тупоголовым, что нужно валить отсюда к чертовой матери! Если вода разольется на западе — а она непременно это сделает — то все скопившиеся у моста транспортные средства окажутся в западне, и тогда наступит полный кирдык!

— Олежка, я уже не могу… — стонал загнанный Солохин. — Я рыба в собственном соку… А вторая молодость никак не приходит… Ты не задумывался, приятель, нет? Они же все разъедутся, а мы останемся, догоняешь? И тогда мы точно окажемся в западне, и будет нам полный кирдык. Наш «уазик» плавать не умеет, он не амфибия, понимаешь?

Не хотелось думать о чем-то грустном. Странно бы это выглядело — сесть в машину и уехать, отправив на верную смерть все это безголовое стадо. Что бы ни думали люди о «воинствующем» племени дорожных инспекторов, а у отдельных из них еще имеются представления о служебном долге.

— Гриша, садись в машину, отдохни… — хрипел Олег. — Я сам тут разрулю. Сменишь минут через пятнадцать, я тоже передохну.

Но не сиделось Григорию в машине. Перекурил и выскочил, когда над напарником зависли трое кавказцев из черного внедорожника, презрительно относящиеся к смерти, но очень ответственно — к своему гибнущему бизнесу. Они уже давили, наезжали, готовы были выхватить ножи. Какое право этот мент имеет их не пропускать?! Кто он такой? Представитель власти? Какой еще, на хрен, власти?! Олег бы плюнул на них с глубоким удовольствием, пусть катятся в свой симпатичный мусульманский рай, но в громадном внедорожнике на заднем сиденье голосили женщины! Разъяренный Солохин пальнул в воздух, и группа брутальных «мачо» схлынула, подобрела. Развернулся внедорожник, повернул идущий за ними пикап с турками-месхетинцами, в котором кисли под дождем стройматериалы.

— Хозяева жизни, блин, — сплюнул под ноги Солохин, обрисовывая кавказцам дорогу средним пальцем. — Раньше были новые русские, теперь — новые не-русские…

— Молодец, — удивленно заметил Соболевский, потирая отбитое плечо. — Однако больше не пали, тут публика и так на взводе. Замаемся отстреливаться.

Вскоре рассосалась «стихийная» пробка, и Олег бросился с фонарем к мосту. Вода была совсем под носом — бурлил грязный поток. Росла запруда, из нее периодически выстреливали корявые деревья, обломки заборов и столбов. Жирные мурашки ползли по коже. Он бросился обратно — как раз к началу нового паломничества! Снова у патрульного «УАЗа» выстраивалась вереница желающих прорваться. Кто-то сразу поворачивал, уезжал, понимая, что ловить здесь нечего, кто-то бился в истерике, грозился санкциями.

— Я бывший депутат Госдумы! — гремел седовласый мужчина, благоухающий парами алкоголя. — Немедленно пропустить! Кто дал вам право меня задерживать?! Мне срочно нужно в Геленджик! У меня там дом тонет! У меня весь участок в воде!

— Да мне плевать, господин хороший, — рычал в ответ Олег, — бывший ты депутат Госдумы, действующий или собираешься им стать! Катись отсюда к чертовой матери, пока живой! А то некому будет оплакивать затонувший дом и строить новый!

— Дом и без тебя утонет, — хмыкал Солохин в рукав.

Мужчина ревел, хватался за голову, совал Олегу какие-то корочки, в которые не было никакого желания заглядывать. Чем он лучше прочих? Без очереди в рай? Господин запрыгнул в свой навороченный седан и умчался прочь искать обходные пути, зацепив вылезшую из ряда машину. При этом он орал, что просто так это дело не оставит, он дойдет до самых высших инстанций!

— Нищета позорная, — гримасничал ему вслед приободрившийся Григорий. — Пода-айте бывшему депутату Государственной Думы…

Ошалевшая «классическая» блондинка, путешествующая в одиночку, тупо давила на клаксон — девушка окончательно рассорилась с головой. Испуганно смотрела на взбешенного гаишника в обтекающем плаще, жалобно хлопала глазами и давила, давила… Он деликатно убрал ее руку с руля.

— Барышня, прекращайте, что вы творите?

— О боже, простите меня… — она дрожала от страха, голосок срывался. — Простите, пожалуйста, у меня сегодня голова — ну, такая дура… Почему я не могу проехать?

— Потому что вы утонете. Разворачивайтесь. Не можете сами — пустите меня за руль. Давайте помогу — здесь очень скользко, машину может занести.

— Правда? — ее зубы выводили маршевую дробь, она непроизвольно хваталась за руль. — Но почему? Это неправда… Мой навигатор говорит, что впереди все хорошо, я привыкла ему доверять, он никогда не обманывает…

— Почему нас не пускают? — надрывался ухоженный молодой человек. Он на глазах превращался в мокрого цыпленка, пытался смастерить строгое лицо, щурился от света, яростно сжимал выбеленные зубы. — Солнышко, подожди, — наклонялся он к окну своей машины. — Не лезь, я сам разберусь, все будет в порядке…

Молодой человек был настырен, махал руками, надувал щеки. Да, он согласен, что для путешествия не самое удобное время, но так сложилось, им с «солнышком» очень надо проехать! Из салона что-то бубнили. Солохин отодвинул молодого человека, нагнулся, чтобы рассмотреть пассажирку, а когда распрямился, челюсть у него висела почти до земли. Ну, смех и грех…

— А ну пошли вон! — взревел он, и перепуганный молодой человек шмыгнул в машину, начал суетливо разворачиваться.

— Что, Гриша, не гений чистой красоты? — усмехнулся Олег.

— Тогда уж гей чистой красоты, — проворчал напарник и вдруг принялся истерично ржать, глядя, как машину с «неправильно ориентированными» носит по дороге. Она с трудом держалась на скользкой полосе, зацепила идущий на маневр «Рено».

— Ну не могу… — истерично вздрагивал Солохин. — Ты бы видел эту рожу… Они же голубые, как мои застиранные джинсы… Смотри, смотри, как он ему забил, а говорят, что гей не играет в хоккей…

— Григорий, прекращай… — хрипел Олег. Он сам икал от смеха. — Досмеемся когда-нибудь, не к добру это…

Рассосалось движение — передышка. Часы показывали без малого час ночи. Дождь хлестал, вода переливалась через шоссе уже накатами, практически волной. Но шоссе еще не провалилось. «Черт, черт, — нервно подпрыгивал в салоне Григорий. — Олежка, еще немного, и мы не выберемся, давай валить, пока есть возможность… Свяжись с Бутыриным, объясни, что ситуация выходит из-под контроля, чего ты такой упертый? Боже правый, почему я не уехал сегодня из города? Все умные люди давно разъехались!» Движение на дороге шло на спад. Число желающих кануть в вечность резко сокращалось. Подъехали старенькие «Жигули» с двумя мужиками средних лет. Граждане тряслись от страха, плохо ориентировались в ситуации. «Дайте нам проехать! — орали они. — Мы кое-как прорвались через развилку у Каменской, там все затоплено!» Олег орал, чтобы уматывали на фиг на своей колымаге, на востоке еще хуже! Последние искры разума в замороченных головах еще не погасли. Но над водительским мастерством этой парочке стоило потрудиться. Водитель неловко разворачивал изделие отечественного автопрома. «Жигули» уже вывернули на нужную полосу, водитель упустил момент, чтобы выкрутить баранку, или очень резко это сделал — заднее левое колесо оказалось в канаве водостока, погрузилось в воду, машина накренилась! Перепуганный водитель отчаянно газовал. Машина с передним приводом смогла бы выбраться, но левое колесо вхолостую прокручивалось в воде, а вращение правого лишь увеличило крен. «Жигули» падали в воду левым бортом!

Когда Олег выскочил из «уазика» (а за ним и Солохин), она уже уходила в воду. Прибывшая волна швырнула ее на насыпь, машина перевернулась на крышу, стала медленно тонуть — воды в салоне уже хватало. Оба пассажира выбрались из нее каким-то чудом. Две головы вылупились из мутных вод, яростно отфыркивались, матерились. Один поплыл в обратную сторону — он ничего не видел перед собой. Другой заорал — товарищ вернулся. Инспекторы уже стояли на коленях, простирали к ним руки, рискуя поскользнуться. Их чуть не утащили в воду эти неумехи! Мужиков тащили из воды, как невод, набитый рыбой. Впрочем, слов благодарности не дождались. Один принялся орать, что это гаишники во всем виноваты. Другой схватился за голову и чуть не бросился обратно — спасать свою тонущую «ласточку»! Он давился слезами, рухнул на колени с таким отчаянным видом, словно в тонущем багажнике хранились золотые слитки. Олег оттаскивал водителя за шиворот, бормоча «утешительные» слова: «Все, мужик, больше нет у тебя машины, забудь, копи на новую». А «ласточка» уже исчезла под водой, на поверхности оставались лишь колеса и проржавевшее днище… Олег облегченно перевел дыхание.

Потрясенных мужиков посадили в микроавтобус, подъехавший через минуту, развернули, отправили восвояси. Дорога была пуста, свет фар не рвал завесу ливня.

— Олег, ты крестик носишь? — дрожал в салоне Солохин, открывая термос с чаем.

— Нолик ношу, — буркнул Соболевский. — Не верю я в эту чушь… Что так смотришь? — усмехнулся он, перехватив укоризненный взгляд товарища. — Не модно?

И вновь кому-то не спалось! Подъехал новенький RAV-4 — японский полуджип. Молодой мужчина с ранними залысинами, молодая женщина с пухлыми, бледными щечками, дрожащая девочка лет пяти, сжимающая накачанный детский круг для купания (хорошо, хоть это догадались сделать).

— Проезд закрыт, — объявил Соболевский надломанным голосом. — И никаких уговоров, денег, живо назад, подумайте о своем ребенке, мамаша с папашей!

И этим не повезло! За рулем сидела женщина — возможно, у мужчины не было прав (не редки еще в этой стране подобные парадоксы) — тоже не ас вождения! Впрочем, ловко развернуться в этом скользком аду не смог бы даже опытный водитель. Машина рывками крутилась на плывущей проезжей части. Перебор, задние колеса зависли над обочиной на северной стороне! Полноценный привод не давал ей сползти в воду. Но и продвинуться вперед машина не могла, буксовала на месте. Водительница что-то воинственно покрикивала. Мужчина вывалился в дождь, засеменил на четвереньках к заднему капоту, сполз по склону водостока и уперся в багажник. Он фактически балансировал над пропастью!

— Давай! — хрипло проорал он.

— Женщина, минутку! — ахнув, выкрикнул Олег, слетая с подножки. Поскользнулся, вцепился в дверь.

Но та его не слышала. Он словно чувствовал, что назревает что-то страшное. Самое время перепутать передачу! Именно так она и сделала — включила «реверс» вместо «драйв»! А когда опомнилась, дело было сделано. Задний капот толкнул мужчину в грудь, он зашатался, повалился навзничь — и его мгновенно куда-то отнесло. Плавать он, к счастью, умел — он яростно заработал руками, борясь с течением. Женщина опомнилась, перевела рычаг, но сила тяжести уже кренила машину в воду. Она сползала, словно с горки, качалась из стороны в сторону. Визжали женщины в салоне — маленькая и большая. Машина уже плыла…

Много мыслей в голове — и ни одной правильной…

— Солоха, помоги мужику выбраться! — проорал Олег, вытряхиваясь на бегу из дождевика. — И трос приготовь, он в багажнике!

Он замешкался на пару мгновений, чтобы стащить раздувшийся френч — эта пропотевшая штуковина утянет на дно! Швырнул его на капот, в компанию к дождевику. Оценил ситуацию — машину уже отнесло на несколько метров — и бухнулся с обочины в воду! Вода была холодная, но не настолько, чтобы околеть — все-таки жаркое лето, он вынырнул, поплыл упругими размашками наперерез «дрейфующему» внедорожнику. Тот еще не утонул, хотя погрузился в воду почти наполовину. В салоне визжали мать и дочь, кто-то там возился: похоже, женщина, забыв отстегнуть ремень безопасности, лезла к девочке на заднее сиденье. За спиной горланил отец — ему усердно аккомпанировал Солохин, по голове молотил дождь…

— Женщина, скажите девочке, чтобы надела круг… — хрипел, задыхаясь, Олег. Эта долбаная чучундра ни черта не слышала! Машина раскачивалась, вода уже затопила половину салона. Визг стоял такой, что хоть уши затыкай! Он подплыл к задней двери, попробовал ее открыть — и чуть не погрузился с макушкой в воду. Заперто! Конечно, правильно, ребенок не должен иметь возможности открыть дверь во время движения… Да пропади она пропадом, такая забота о ребенке! Он вцепился левой рукой в ручку, резко подался из воды, занося локоть. Разлетелось вдребезги заднее стекло. Острая боль, порвалась кожа на локтевом суставе. Ладно, потом отмучается. Он запустил руку в салон, разблокировал дверь. Он волок ее на себя, преодолевая сопротивление взбесившейся воды, пыхтел, отдувался.

— Помогите! — ударил по ушам истошный вопль. — Спасите Оленьку!

Женщина, милая, что же вы так орете… Девочка не могла говорить, она наполовину утонула, только плакала и шмыгала носом. Хорошо еще, что лица не видно в темноте… Удерживающее кресло семья не использовала — грубое нарушение ПДД, но в данной ситуации даже лучше… У матери хватило ума отстегнуть ремень безопасности, но перебраться на заднее сиденье она не могла. Извернувшись какой-то сложной спиралью, она натягивала на девочку круг, ревела благим матом.

— Женщина, вы умеете плавать? — он оценил наметанным глазом катастрофичность ситуации. До полной катастрофы оставалось секунд двадцать. Боливар не унесет двоих!

— Господи, плохо…

— Женщина, самое время научиться! Выбирайтесь, думайте только о себе! Я позабочусь о ребенке, с ним все будет хорошо… Солохин, проснись, бросай трос!

Солохин с воплем «Я не сплю!» швырнул свободный конец металлизированного троса — и со страха попал. Машину отнесло недалеко — метров на восемь. Олег схватил его, обжигая пальцы, сунул женщине.

— Держите, мадам. Сжимайте крепче, он вас вытащит. И сделайте, ради бога, так, чтобы я на пару минут забыл о вашем существовании…

Она стонала от боли, когда Солохин ее тащил, цеплялась за спинки сидений, извивалась, отталкивалась ногами от приборной панели. А Олег уже извлекал из салона трепещущий комочек. Он оперся коленом в заднее сиденье — оно все глубже уходило в воду, поднял девочку, чтобы не захлебнулась. Он выуживал ее из салона с колотящимся сердцем: у него ведь не было никогда детей, он понятия не имел, как с ними обращаться! Девочка сучила ножками, хныкала, но уже не визжала. Тресь! — порвался круг, зацепившись за что-то острое. Воздух со свистом выходил из резины, толку теперь от этого круга! Он извлек из салона ценный груз, поднял выше, чтобы не нахлебалась, и плавно погрузился в воду. Он поплыл, загребая свободной рукой. На шоссе горланил мужчина, подвывала пухлощекая мадам, которую Солохин вытаскивал на тросе, но все это было за гранью восприятия. Он практически не дышал, поднимал ребенка как можно выше и при этом энергично греб, чтобы не унесло с потоком в Таманск! Силы таяли, кружилась голова. Он смутно различал, как с дороги простираются четыре руки, делал все возможное, чтобы не уйти на дно…

Он смутно помнил, как мужчины выволокли его на шоссе. Отец принял у Олега ребенка. Женщина отняла свою крошку у отца, прикрыла вымокшей курточкой. Они лепетали слова благодарности, страшно волновались, а он в гробу видел их благодарность. Мысль была одна — не потерять сознание. Солохин тряс его, пытался надеть на него мундир, зачем-то укутывал в дождевик. И зудел при этом, как затертая пластинка: да что же это делается на белом свете, у него уже нет никаких сил, он бы точно не смог спасти эту девчонку… Почему он не уехал вечером из города?!

— Мужчина, миленький, спасибо вам огромное… — лепетала женщина. — Вы даже не представляете, что вы сделали… Мы на вас всю жизнь молиться будем…

— Скажите, как вас зовут, офицер? — настаивал мужчина. — В каком отделении вы работаете? Мы расскажем о вас людям… мы напишем вашему начальству — оно вас обязательно наградит… Господи боже, ведь вас тоже бросили, вы работаете тут вдвоем, без подкрепления, без МЧС… Назовите себя, офицер…

— Ребята, шли бы вы в баню… — бормотал Соболевский, вытрясая воду из ушей. — Какого хрена я должен вам представляться? Садитесь в нашу машину на заднее сиденье, закройте двери, мой напарник включит вам печку…

— Соболевским парня кличут, — с какими-то злорадными нотками бурчал Солохин. — Лейтенант Олег Соболевский, Таманский райотдел ГИБДД… Граждане, действительно, топайте в тачку…

Пострадавшую семью через пять минут посадили в подъехавший мебельный фургон. Водитель истошно орал, что обратно он не поедет, развилка на Каменку ушла под воду, он боится!

— А здесь потонуть, придурок, не боишься? — надрывался Солохин, размахивая у него под носом полосатым жезлом. — Живо бери на борт семью и чеши отсюда, чтобы духу твоего тут не было! Считаем до пяти и начинаем стрелять, договорились?

Судя по всему, это была последняя машина. Дай бог, чтобы парень проскочил! Дорога опускалась под воду, на виду оставался только мост. Работали фары патрульной машины, озаряя мутные воды, переливающиеся через проезжую часть. Олег уже пришел в себя. Холодное купание пошло на пользу — во всяком случае, он смыл доставляющий неудобства пот. Он приказал Солохину развернуть машину и медленно сдавать на мост, а сам пешком отправился к переправе. Что-то манило к мосту, он словно чувствовал, что близится нечто ужасное. В горле пересохло: вода уже вышла из русла, затопила обрывистые берега, до нее уже можно было дотянуться! Он напряженно уставился в темноту — шоссе оставалось пустым. Так ли нужно здесь торчать?! Он забрался в машину, схватился за бортовую рацию. Связь еще не кончилась, отозвался капитан Бутырин, координирующий действия экипажей. Олег оперативно доложил обстановку: шоссе затоплено, автолюбители иссякли…

— Соболевский, ты одурел! Вы еще там? — оторопел начальник. — Ну, вы даете, милые люди… Бросайте все к чертовой матери, шоссе затоплено с двух сторон! Съезжайте с моста, надеюсь, прорветесь! Прибыть в райотдел за новыми инструкциями! Все!

Ну и дела…

— Солохин, мы еще здесь?! — он с ужасом уставился на напарника. У того отвисла челюсть, зубы выбивали чечетку, и уши непроизвольно шевелились. — Приказ начальства: уматывать отсюда к такой-то маме!

— Но как? — растерялся напарник.

— А я знаю? Думай, ты же водитель!

«Уматывали» той же дорогой, что и прибыли. Альтернативы не было. Сто метров на восток, ответвление влево. Стонал Солохин, погружая машину «по пояс», проталкивал ее вперед короткими рывками. Небольшое понижение, вода хлынула в салон. Она плескалась почти по колено! Двигатель мог заглохнуть в любую минуту.

— Боже правый, только бы под себя не сходить… — молил Солохин, вцепившись в руль. — Только бы под себя не сходить…

И облегченно выдохнул, когда закончился перегиб рельефа, машина одолела впадину и стала выползать из низины. Дорога уходила под воду, ее можно было угадать лишь по памяти. В сизой дымке проступали затопленные деревья, взъерошенные островки кустарника. На память Григорий не жаловался, он мог проехать с закрытыми глазами по всем окрестным дорогам. Патрульная машина медленно шла к городским предместьям вдоль сбесившегося Аргадума. Двигатель простуженно кашлял, стальное тело разрезало воду, оставляя позади себя разбегающиеся волны.

— Атомоход, блин… — неуверенно пошутил напарник и с неясной надеждой покосился на Олега. — Кажется, проскочили, приятель… Других понижений не будет, только в Таманске, но там мы можем по восточной околице объехать. Слушай, ты бы пристегнулся, а?

Предложение было ценным, но уже не актуальным. Разогнавшись, Солохин пропустил яму, которую мог бы разглядеть только водолаз! Машину тряхнуло, заскрипели тормоза. Олега вырвало из кресла, швырнуло на лобовое стекло. Он чуть не сломал себе руку, предохраняясь от удара. Голова гудела, распадалась на части.

— Солохин, я тебя прибью…

— Сам виноват, — покосился на него напарник, переключая скорость. И прыснул, обрызгав слюной баранку. — Теперь ты в курсе, почему переднее стекло называется лобовым? Хорошо хоть не челюстью треснулся. Ты ведь не можешь себе позволить вставную челюсть?

— Не могу, — проворчал Соболевский, растирая лоб. «Уазик» вскарабкался на покатую возвышенность, Солохин остановился и натянул ручник. Потом раскрыл дверь, принялся совком выгребать воду из салона. Печка в машине кочегарила на полную мощность. Олег разделся до исподнего, разложил одежду на приборной панели, чтобы хоть немного подсохла, стал осматриваться. Ночь была в разгаре. Плыли низкие тучи. Дождь уже не молотил стеной, такое ощущение, что пошел на спад. Прекратился ветер, крупные дождевые капли падали вертикально, сотрясая железную крышу. Все южные подступы к Таманску затопили паводковые воды. Вода была повсюду — подтопила лес на востоке, приземистые строения фермы на опушке. Дорога к улице Лазурной между деревьями в принципе просматривалась — края грунтовки выступали над водой. С этим все нормально. Серьезных препятствий на пути к городу не было. Самое страшное, что могло подстерегать, — это ямы. За спиной остался автомобильный виадук — он контурно просматривался в серой хмари. Впереди, в глубине излучины, смутно вычерчивались железнодорожный мост и высокая насыпь под полотном. Впрочем, насыпь уже не казалась высокой — под ней скопилось еще одно «водохранилище».

— Теперь — порядок, — объявил Солохин, запинывая совок под сиденье. — До города доедем. Доберемся до Тургенева или до Березовой, а уж оттуда — на мост… Не молчи, Олежка, — он угрюмо покосился на напарника. — Это раздражает.

— Смотри, — как-то глухо вымолвил Соболевский. — Кого-то на мост несет.

Солохин проследил за его взглядом. Ночную хмарь озаряли электрические блики. Кто-то приближался с запада к мосту — к тому мосту, который они покинули десять минут назад! Это был нонсенс! Какого черта?! Не иссякли еще желающие прогуляться по воде, аки по суху? Инспекторы затаили дыхание, предпочли не комментировать. Легковая машина по этому морю уже бы не проехала — приближалось что-то солидное. Слепящий свет рассекал темноту, разбивался о перила полузатопленной переправы. Транспортное средство приближалось, вот оно въехало на мост, безбожно виляя — колеса скользили по бетонной заливке. Это был небольшой автобус с высокой колесной базой. Глупый сон какой-то. Откуда он взялся? У водителя сдавали нервы, он с трудом справлялся с управлением. Автобус носило по проезжей части с бешеной амплитудой. Из салона прорывались крики. Неужели автобус перевозил пассажиров?! Он уже догадывался, что сейчас будет. Водителю удалось преодолеть половину мостового пролета. Неловкое движение рулем, опасная манипуляция педалями — и вот массивное транспортное средство перевалилось через бордюр, отделяющий проезжую часть от пешеходной дорожки, водитель лихорадочно вертел баранку, но машина уже двигалась юзом, пробила левым бортом тонкое металлическое заграждение. Инспекторы зачарованно смотрели, как пассажирский автобус Павловского автозавода (возможно, принадлежащий одному из местных предприятий) как в замедленной съемке вываливается с моста, переворачиваясь на крышу, разлетаются столбики ограждения, лопается брус… Падать пришлось не больше метра — вода поднялась практически под мост — он нырнул в бушующий поток, а в следующий момент вынырнул, поплыл по затопленному руслу. Автобус вертелся, как игрушечная машинка, нырял, выныривал, в нем бились стекла, орали люди. Мелькнула фигура — несчастного вынесло из автобуса через лопнувший оконный проем. Человеческое тело прочертило короткую дугу, упало в воду…

— Мать честная… — потрясенно вымолвил Солохин.

И снова в голове творилось черт знает что! Соболевский вывалился из машины как был, в одних трусах. Пробежал пару метров, разгоняя воду, и провалился по пояс! Но не остановился, рвался дальше. Рельеф береговой полосы шел волнами — ямы чередовались буграми, ноги резали коряги, камни.

Соболевский встал, как вкопанный — он стоял практически на берегу, в метре от разверзающегося обрыва. Бешеные воды протащили мимо него автобус. Куда там бросаться и кого-то спасать! Верная смерть даже для отменных пловцов. И моторчика нет, чтобы его догнать! Автобус утонул почти по крышу. Но в нем по-прежнему оставались живые люди! Они истошно кричали, звали на помощь, неодолимая сила швыряла их по салону, крушила кости, черепа. Он не успел моргнуть, а автобус уже отнесло к излучине, он таял в сивой дымке. Олег всматривался до мути в глазах — не мелькнет ли в потоке кто живой. Где тот несчастный, которого выбросило из автобуса? Бедолага, очевидно, захлебнулся — в бурном потоке не было ничего, похожего на голову. Но он надеялся, всматривался в пространство, искал кого-то. Колючий ком пытался пробиться через горло…

— Пошли, Олежка, — тащил его за локоть Солохин. С голосом товарища что-то происходило — он не говорил, а шамкал. — Пошли, чего ты тут завис? Они не выживут…

Забравшись в машину, он начал облачаться в непросохшую одежду. Ерунда, он выдержит, организм еще молодой, не зима на дворе… Они давились горячим чаем из термоса, обжигали горло. А Солохин при этом ухитрялся крутить баранку. Остались позади затопленные кусты и перелески, пошли «антропогенные» пейзажи. Затопленный гаражный кооператив на Лазурной, утонувшая селекционная станция, строящийся завод полипропиленовой тары. Живых существ на окраине не было, до домов оставалось порядка полуверсты. Слева теснились фанерные дачные домики с крохотными наделами (тут хозяйничали обитатели панельных многоэтажек центральной части), справа простирался бетонный забор. Машина застряла в низине, буксовала, колеса прокручивались вхолостую, и снова в салон просачивалась илистая вода.

— Олежка, подтолкни, — жалобно попросил Солохин.

— Не буду, — огрызнулся Олег. На него снизошло какое-то липкое безразличие. — Сам толкай, а я за руль сяду.

Напарник обреченно вздохнул и плюхнулся за борт. Но не успел он навалиться на капот, как исторг какой-то сдавленный звук, шарахнулся, взметнув воду.

— Ты чего? — забеспокоился Олег.

— Олежка, здесь труп…

— Какой еще труп? — не понял Соболевский.

— Мертвый… Он за ноги меня хватает…

Мертвый труп… как это трепетно. Вооружившись фонарем, Олег покинул машину. Коллеги мрачно созерцали женское тело, принесенное к дороге растущей водой. По возрасту — пенсионерка, в темно-синем хлопчатобумажном халате. Она плавала, разбросав руки, смотрела в небо мутными глазами. Лицо у женщины распухло, такое ощущение, что в последние минуты ей пришлось напрячься. Видимо, хозяйка одного из фанерных домиков — одинокая пенсионерка, пережидала ненастье в своей халупе, а когда пошла вода, отказало сердце, помочь оказалось некому…

— Недолго мучилась старушка… — потрясенно пробормотал Солохин. — Бедненькая, получается, она тут в одиночку несколько дней куковала… — И вдруг заторопился, стал толкать Олега к машине. — Ну, и чего мы тут рты раскрыли, стоим, как в бронзе? Мертвецов никогда не видели? Дави на газ, Олежка, я уже толкаю…

Они выбрались на относительное мелководье, он начал энергично выталкивать Олега со своего законного места:

— Все, приятель, довольно приключений, я знаю, как верхом выехать на Березовую, через десять минут будем в отделе…

Зазвенел телефон, предусмотрительно убранный в бардачок. Оба вздрогнули. Давно пора Наталье отбросить вздорные обиды и выяснить, чем занимается ее будущий суженый. Но на линии была не Наталья. В трубке раздался взволнованный голос Сереги Шелехова — двоюродного брата по материнской линии:

— Олег! Твою-то так… Ну наконец-то дозвонился… Почему трубку не снимал, паршивец? — голос надорвался, и вместо того, чтобы сорваться на мат, кузен зашелся кашлем. Пока он прочищал горло, Олег с недоумением убедился, что в телефоне четыре пропущенных вызова: все от Сереги и ни одного от Натальи.

— Ты сейчас в Таманске? — хрипел Серега. — Все в порядке? Не спишь?

— Не сплю, — пожал плечами Олег. — Тут, знаешь ли, немного жарко, как-то не до сна…

— Да знаю я! — на высокой ноте перебил Серега. — Слушай, тут такое дело… Спасать нужно мою благоверную с дочуркой и ее сестриц с моими племяшками… Олежка, не в службу, а в дружбу, будь человеком, помоги им, а? А я в долгу не останусь, ты меня знаешь…

— Не тараторь, — прервал его Олег. — Успокойся и давай все заново.

Братишка волновался, не мог собраться с мыслями. С горем пополам прояснялась ситуация. В особо дружеских отношениях двоюродные братья не состояли — обычные отношения, не враги, не друзья. Встречались по крупным праздникам, выпивали. В отличие от Соболевского, у Сереги была семья: хорошо раздобревшая к тридцати годам жена Сусанна и куколка-малая — смешливая дочурка Женечка. Проживала семья на правом берегу — на улице Лагерной, в сравнительно приличном деревянном доме. Сусанна не работала, продавала на базаре фрукты, взращенные в собственном саду. Серега трудился крановщиком в Новороссийском порту: четверо суток на работе, четверо — дома. Уже три дня, как застрял в Новороссийске, выехать оттуда невозможно, там такой же Армагеддон… Но дело не в нем, он в порядке. Еще третьего дня к жене на Лагерную прибыли ее родные сестры с детьми — просто погостить, что-то вроде девичника у них. Обычное дело: муж из дома — жена в пляс. Прибыли — и застряли. Три часа назад звонили: в Таманске половодье, хлещет, как из ведра, Аргадум затапливает город! Никакого оповещения не было, о доблестных спасателях МЧС — только мечтать. Поначалу надеялись, что пронесет, хотя была возможность всей толпой выбраться на возвышенность. Прокопались, упустили время! А потом вода пошла наверх, затопила улицу. Машины у Сусанны нет (машина при Сереге в Новороссийске), да и не успели бы они никуда уехать. Сначала затопило сад, потом полилось в подвал, захлестнуло первый этаж. По колено, потом по пояс, по грудь… Кинулись спасать детей, все три сестры (почти по Чехову) едва не утонули. На чердак не пробраться — лестница разобрана. Спасателей нет, полиция бездействует, весь район ушел под воду, и никакой улицы Лагерной теперь в природе не существует! Соседям нет до них никакого дела, сами спасаются, как могут.

— Помоги, Олежка, умоляю, — частил Серега. — Съезди за ними, вывези их оттуда. Ты же помнишь наш адрес — Лагерная, 119, рядом с гаражами и подстанцией. Пропадут же бабы — и детишки пропадут… В последний раз Сусанна звонила пять минут назад, плакала, говорит, что вода продолжает прибывать… А сейчас звоню — уже недоступна, то ли телефон утопила, то ли… страшно подумать, Олежка, что с бабами может что-то случиться… Помоги, братишка, выручи…

— Я понял, Серега, — лаконично отозвался Олег. — Не волнуйся, вызволим твоих баб.

— Ну что еще? — задрожал Солохин, когда Олег отключил телефон и как-то предвзято уставился на напарника.

— Работа есть, — вздохнул Соболевский. — Женщин надо спасать. Они недалеко — на Лагерной. Отвезем в безопасное место, а потом в райотдел.

— Олежка, Лагерную затопило… — занервничал Солохин. — Весь правый берег до моста затопило, он же в низине, это только мы с тобой наверху обретаемся… Напарник, подумай, может, не стоит? Боязно мне как-то, ей-богу, боязно… Да и сколько можно? Мы же не рабсила неутомимая…

— Ладно, — вздохнул Олег. Кровь отливала от щек. Он осмотрелся — до улицы Лагерной по местным рельефам было около версты, если двигаться в сторону реки. За фанерными дачками и гаражными кооперативами начиналась жилая зона. — На машине все равно не проедем… Решаем так — я пошел за бабами, а ты на машине дуй прямо — на Березовую, на Тургенева, возможно, проскочишь по северному мосту. В райотделе объяснишь ситуацию. Поймут — не звери же.

И он с кряхтением начал выбираться из машины.

— Олежка, подожди, не гони, — заныл Солохин. — Ну ты же знаешь, с любой проблемой нужно переспать…

— Некогда нам, Гриша, спать с проблемой, некогда. Бабы тонут с малолетними мальками… Не грузись, Солоха, уезжай, я без обид. Это не твоя родня. Ты хорошо сегодня поработал, довольно с тебя…

Вода в этом месте стояла по щиколотку. Под кожу забирался предательский озноб. Дрожали поджилки, было муторно, гадко, сейчас бы на диванчик с подушкой и подружкой… Он побрел на запад, прощупывая носками землю. Сильных перепадов высот в этом районе не было. Ограда селекционной станции еще не скрылась под водой, виднелись спинки лавочек с обратной стороны ограды — значит, глубина там не критичная, можно форсировать «водную преграду». Он прочавкал мимо станции, вошел в гаражный кооператив с чувством осторожного оптимизма — в пространстве между боксами вода стояла только по колено. Дождь стучал по голове тяжелыми каплями. С окраины жилой зоны доносились крики. За спиной покашливал мотор — его догонял патрульный «УАЗ». Машина остановилась, распахнулась дверь.

— Герой, твою мать… — взволнованно исторг Солохин. — Задумался о сольной карьере, приятель? Ладно, Олежка, кончай выдрючиваться, садись в машину, я с тобой. Проедем часть пути, дальше пешком… Да садись, о чем задумался? До оврага перед Лагерной точно доедем, а там пристроим халабуду, выведем твоих утопленниц…

— Ныть не будешь?

— И не мечтай, — фыркнул напарник. — Еще как буду, еще наслушаешься от меня. Знаешь, какой я трус…

А кто тут не трус? Соболевский запрыгнул в машину, принялся растирать озябшие плечи. Холод пронизывал организм, немели ноги, позвоночник. Жаркая печка уже не спасала. Перед глазами в свете фар открывалась унылая картина — полностью затопленное правобережье. В мареве дождя колыхались невнятные образования — крыши домов, шапки деревьев. Сердце сжалось и защемило. Несколько часов назад это был такой нарядный и симпатичный городок…

Глава третья

Подполковник Горбатов выбивался из сил. За последние полчаса он сделал уже две ходки на своем многострадальном «Опеле» — вывозил людей с тонущей улицы Луначарского. Царила суета, бессмысленно носились люди. Рычали машины и тракторы — жители вывозили свой скарб. Повторялась история десятилетней давности. Но последствия могли быть значительно хуже. Люди теряли имущество — движимое и недвижимое, кто-то не мог найти своих родственников, детей, истеричные вопли нагнетали панику. Полиция действовала беспорядочно, МЧС еще не подтянулось. Руководить спасательными мероприятиями было некому, да и трудно в этом хаосе заставить людей действовать организованно. Народ толпился на перекрестке у магазина «Уют» — в этом месте улица Луначарского перпендикулярно вытекала из Свердлова и простиралась на два километра вдоль левого берега Аргадума. Перекресток не затопило — он был на возвышенности, отсюда начинался «исторический центр» Таманска. Но улица Луначарского — особенно южная часть, так называемый район Столбы — уже скрывалась под водой. Носились ошарашенные люди, кто-то кричал, что на соседних Советской и Новороссийской ситуация еще хуже, там затопило ВСЕ, под воду уходят крыши, много погибших. А на правом берегу и вовсе труба — улицы Лагерная, Камышовая, Ильича мгновенно скрылись под водой, люди не успели покинуть свои дома, гибнут семьями! Паника подогревала слухи, достоверная информация обрастала ложными подробностями. Возможно, все было не так ужасно, но люди в это уже не верили. Кто-то орал, что снова государство бросило их на произвол судьбы — население даже не предупредили о том, что будет наводнение! Долой МЧС, долой эту зажравшуюся некомпетентную власть, способную только воровать и обманывать людей!

Но в любом случае положение складывалось серьезное. Вода не останавливалась, продолжала прибывать. В первый раз, когда он вывез из дома номер 12 большую семью с бабушками и дедушками, вода на проезжей части стояла по щиколотку. На второй ходке она поднялась сантиметров на восемь. А сейчас, когда он позволил себе короткую передышку, она уже плескалась по колено. Асфальт покоился на насыпном грунте, возвышался относительно окружающих строений. Дома уже топило прибывающей водой, а по дороге еще можно было ездить. На проезжей части царила суматоха. Сталкивались машины, орали водители. Несколько минут назад подержанный микроавтобус зацепил крыло «Опеля» и канул в неизвестность, даже не остановившись. Он отдышался, переключил передачу, чтобы снова отправиться в путь. «Опель» выезжал из парковочного кармана, когда зазвонил телефон. Чертыхаясь, Горбатов принялся извлекать его из полиэтиленового пакета. Звонила супруга Настя.

— Ты в порядке? — обеспокоенно поинтересовалась жена. — Долго что-то не отзывался.

— Да, я сыт, обут, — преувеличенно бодро отозвался подполковник. — Телефон в пакете, пока его достанешь… Здесь ничего опасного, работаем.

— Похоже, все плохо, правда, Славик? — грустно спросила Настя.

— Я такого не говорил.

— Но я услышала… — она протяжно вздохнула. — Милый, что происходит? Я не могу уснуть, сижу в темноте. Дети, слава богу, спят. С интересом думаю о бутылке португальского портвейна, оставшейся с нашего… вернее, с твоего дня рождения. Она тут рядом, в баре, и я постепенно прихожу к мысли, что если не выпью, то окончательно расклеюсь. Что происходит в нашем городе? С тобой правда все в порядке?

— Ну я же разговариваю с тобой, — рассмеялся Горбатов. — Успокойся, милая, все могло быть гораздо хуже. Подтоплено несколько улиц, мы выводим жителей из домов.

— МЧС, я так понимаю, еще чего-то решает, — невесело усмехнулась Настя.

— Спасатели скоро приедут, — уверил Горбатов.

— По твоему голосу я чувствую, что все из рук вон скверно… Нас ждут непростые деньки, я угадала, мой настоящий подполковник?

— Ну, может, это часть божественного плана? — отшутился Горбатов. — Уверяю тебя, эта штука не стоит твоих нервов. Люди работают. Со мной коллеги. А благородный портвейн, не дающий тебе покоя, мы выпьем завтра, когда все кончится. Не вздумай к нему прикасаться. Прости, дорогая, надо бежать, люди ждут…

Дождь усилился, вода прибывала, а вместе с ней и паника неслась по городу. Насчет коллег Горбатов преувеличил. Коллеги были, порой в мешанине людей и воды он натыкался на фигуры сослуживцев. Капитан Мартынов из убойного отдела тащил под мышками двух женщин, уже не способных самостоятельно передвигаться. Майор Кахнарь из отдела по экономическим преступлениям носился по улицам на джипе и собирал людей, готовых бросить свое имущество и перебраться в безопасное место. Сержанты ППС Жеребченко и Лапидовский выводили пациентов из городской больницы № 2 и грузили их в хлебный фургон, добытый лейтенантом Челноковым из следственной части. Но речь не шла о какой-то слаженности — каждый отвечал за собственный фронт работ, который постоянно менялся.

Уровень воды неуклонно поднимался, затапливало палисадники и первые этажи. Люди лихорадочно грузили в машины вещи. Легковушки, фургоны, грузовики запрудили улицу. Образовался затор, кто-то хрипло вещал, что у него спустило колесо, все к машине, ставим запаску! Потрепанный пикап объезжал по обочине затор, машина накренилась, вещи съехали к борту. Под протяжный вой горластой бабы пикап завалился в воду, сыпались узлы, баулы. Орали зажатые люди в салоне. Целая толпа из застрявших поблизости машин кинулась им на выручку, кто-то ломом высаживал дверь. Желающих помочь было больше, чем нужно: Горбатов не стал возвращаться, прорывался дальше — этот затор уже остался за спиной. Звенело разбитое стекло: два парня, голые по пояс, карабкались на подоконник. Из дома им кто-то передавал на руках пожилую женщину. Саманную хижину практически затопило, парни передвигались по грудь в воде. Он проезжал изолятор временного содержания за глухим бетонным забором. У Горбатова кольнуло сердце — не хватало еще, чтобы тамошняя публика вырвалась на свободу. Только те трое, прибранные за двойное убийство, чего стоят. Он проехал без остановки — хотелось верить, что персонал изолятора справится с работой в нештатной ситуации. Он ехал дальше с открытыми окнами. В салоне плескалась вода, но так он лучше ориентировался. Навстречу протащился еще один пикап, в нем ехали две женщины с кучей перепуганных детишек. Одна из них узнала Горбатова, пикап затормозил, она высунулась, стала кричать. Он тоже остановился. Барышня работала бухгалтером в отделе кадров управления, знакомство было шапочным, но при встрече неизменно улыбались и здоровались. Женщина говорила, что они едут из Солнечного переулка, там в низине два дома, их практически затопило. В одном из домов люди не могут выбраться. Кажется, дом номер четыре. Пассажирки не могли помочь несчастным, у них на шее дети, у одного ребенка сломана нога, срочно нужен врач. Если Вячеславу Ивановичу нечем заняться, не мог бы он оказать посильное содействие?

Он уже сворачивал в Солнечный переулок — не самую благоустроенную часть города. Асфальта здесь не было никогда, под колесами раскисший грунт. За первой линией домов, выходящих фасадами на Луначарского, тянулась лощина, заросшая сорняками. В ней тоже жили люди! Когда-то при царе Горохе «самостроем» возвели два дощатых домика, и они благополучно дожили до нашей эры. Проехать по переулку пока еще было можно, но половодье перевернуло заполненные до отказа мусорные контейнеры, их содержимое плавало в воде. Горбатов оставил машину с работающим двигателем на краю лощины, выбрался под дождь, достал фонарь. И ужаснулся — одноэтажные хибары в лощине затопило больше, чем наполовину! В воде плавали бытовой мусор, доски, скалила зубы и таращила глаза дохлая кошка. Он брел по склону, погружаясь все глубже. Дышать становилось труднее, ноги подмерзали. От воды исходил подозрительный гнилостный дух. Он споткнулся о торчащий из глины корень и чуть не открыл «сезон дайвинга». Вода поднялась по грудь, леденело туловище. Фонарь приходилось задирать выше головы. Осветился номер халупы — действительно, четвертый дом по Солнечному переулку. Штакетник он просто повалил, ударив по нему ногой, взгромоздился на скользкое крыльцо, бился в запертую дверь.

— Эй, хозяева, есть кто дома?

В доме кто-то был — почудились вялые голоса. Дверь не поддавалась. Трудно выбить дверь, подпертую с двух сторон водой. Пример пареньков, вытаскивающих старушку, стоял перед глазами. Он побрел к ближайшему окну, высадил стекло проплывающей доской. Ею же чистил раму от осколков, выдавил ее в воду. Он перевалился через подоконник, удержался на ногах. Вода в помещении стояла по грудь. В этом домике была всего одна комната, не считая скромной кухоньки и сеней. Кто на кухне хозяйка?

— Есть кто? — просипел он. Голос начинал садиться.

— Помогите… — донеслось непонятно откуда.

Он светил фонарем, держась за подоконник. По комнате плавали старенькие покрывала, деревянная посуда, букетик из трогательных искусственных ромашек. Зашевелилось что-то в дальнем углу. Он бросился туда, разгребая воду свободной рукой. Над мутной жижей возвышались две головы. Словно росли из одного туловища. Мужчина прижимал к себе женщину, они слились и не шевелились. Пожилые люди, обоим под семьдесят. Щуплые, морщинистые, типичная старая интеллигенция, не ждущая от жизни особых подарков. Эти двое были ниже Горбатова, уровень воды доходил им до подбородков. Похоже, подполковник полиции прибыл очень кстати.

— Вытащите нас, пожалуйста… — слабым голосом попросил мужчина. — Просто не верится, Наденька, — мы уже к смерти приготовились…

— Граждане, ну нельзя же так… — возмущенно забурчал Горбатов, прикидывая, как бы перехватить эту парочку. — Вы стоите и ждете своего часа вместо того, чтобы попытаться что-нибудь сделать. Так трудно было выйти из дома? В крайнем случае забраться на чердак. Вот же лестница…

— Мы не можем, — прошептал мужчина. — В этом доме очень хлипкие половицы… Обычно мы сюда не наступаем, боимся, что провалимся, но когда пошла вода, испугались. Наденька случайно продавила половицу. Ей ногу защемило в районе щиколотки… Она не может ее вытащить. Очень больно… Я пытался ей помочь, мы вытаскивали ногу, но делали еще больнее. Кость заклинило и режет. Я не могу нагибаться, не могу что-то делать под водой… Мы кричали, звали на помощь, потом Наденька стала меня гнать, чтобы хоть я спасся… Но как я ее брошу, мы сорок восемь лет прожили вместе, и умереть должны в один день… Вот стоим, подбадриваем друг дружку, шутим понемножку…

— Мужчина, может, вы попробуете? — прошептала женщина, закрывая глаза. — Честно говоря, мы с Георгием не возражаем пожить еще лет пять или шесть — как получится…

Защемило сердце. Он приказал пенсионерам не шевелиться, а если будет больно, то терпеть. Пристроил фонарик между мокрыми книгами на полке и нырнул. Сила выталкивания потащила обратно, он вцепился в щель между половицами, нащупал защемленную ногу. Она была худая, как черенок от лопаты… Женщина даже не удосужилась обуться, глубоко в проломе он нащупал промокший тапок. Зажало кости щиколоток. Он нащупал треснувшую половицу, ее вдавило внутрь. Вытащить ногу было невозможно. Как лампочка, которую прирожденные идиоты суют в рот: туда входит, а обратно — только через бригаду «Скорой помощи». Он взялся за соседнюю половицу: если правильно пристроиться, потащить ее вверх, вырвать, то теоретически ногу можно освободить. Кончился воздух в легких, надувалась голова, перед глазами плясали феерические круги. Он с шумом вынырнул, стал заглатывать воздух. Уровень воды еще прибыл, теперь женщине приходилось задирать подбородок, чтобы не захлебнуться. Через минуту ее уже ничто не спасет. Признайся, подполковник, тебе больше всех надо? — с тоской подумал Горбатов.

— И каков диагноз, молодой человек? — с усилием вымолвила женщина. — Будем лечить или удалять?

— Молодой человек, уж вы постарайтесь, мы вас убедительно просим… — подал голос мужчина. Он вытягивал шею, как цыпленок.

— Мужчина, держите покрепче свою жену, — пробормотал Горбатов. — Если будет больно, кричите вместе с ней, договорились?

И снова нырнул. Не до сантиментов. Он схватился обеими руками за соседнюю половицу, с силой потянул на себя. Проклятье! Когда не надо, они ломаются, а если надо — не допросишься, сопротивляются, как фриц под Ржевом! Он слышал, как стонет женщина, мужчина ей старательно вторил — гнилое дерево сдирало кожу с кости. Треснула половица, ну, наконец-то! Он отбросил огрызок, начал вытягивать пострадавшую костлявую конечность. Есть, нога освободилась! Он вынырнул, подхватил женщину под мышки — она теряла сознание от боли. Он взвалил ее на грудь, она практически ничего не весила. А под водой вообще была легче картонной коробки.

— Мужчина, уходите, я ее держу… Умеете плавать? Сможете до окна добраться?

— Даже не знаю, молодой человек, сомнительно это как-то… Боюсь не справиться… сил уже не осталось…

— Хорошо, держитесь за меня…

Вода уже поднималась выше грудины, дыхание перехватывало. Он схватил их обоих, а впоследствии ломал голову: как он это сделал?! Еще и фонарик едва не разгрыз зубами. Попытка выйти через дверь означала лишь потерю времени. Он подтащил пенсионеров к окну, приказал им держаться за подоконник, сам перелез наружу и извлекал их из дома по одному. Мужчина кряхтел, но помалкивал. К приказу вцепиться в карниз и никуда не уходить он отнесся весьма ответственно. Женщина жалобно стонала. Он взвалил ее на плечо и потащил наверх, к машине. Она открыла глаза и пошутила:

— Мужчина, вы не на кладбище меня несете?

— Нет, мадам, вы еще поживете… — шепелявил он. Не очень-то приятно разговаривать с горящим фонарем в зубах. — А с вашим ироничным отношением к жизни вы протянете еще не один десяток лет…

Он усадил ее в машину на заднее сиденье, заспешил обратно — за второй половинкой. В глазах уже отплясывали красные дьяволята, когда он пристроил его рядом с супругой. Пенсионеры плакали, обнимались, ощупывали друг дружку, что-то шутили про ангела-спасителя в человеческом обличии. Из ноги женщины хлестала кровь, но она находила силы улыбаться.

— Спасибо, молодой человек, большое вам спасибо… Даже не знаю, уместны ли тут слова… Спасли зачем-то стареющую женщину…

— Ты не стареешь, милая, — неловко пошучивал супруг. — Просто зрение у меня становится совсем никудышным…

— Какие нелепые перемены, — шептала женщина, откидывая голову. — Мы остались без дома… Но мы по-прежнему живы… Молодой человек, вы не знаете, за газ и за воду теперь надо будет платить?

— Мне тоже интересно, кто будет оплачивать этот банкет, — улыбнулся пожилой мужчина.

— Держите, — Горбатов протянул им запечатанную упаковку бинта из бардачка. — Попробуйте сделать повязку, справитесь вдвоем? Мы уже едем, — он с хрустом переключил передачу. Машина еще не потеряла способность передвигаться. Оставалось лишь отыскать более-менее приемлемое место для разворота.

— У вас в этом городе есть родные или хорошие знакомые?

— Сын в Геленджике… — прошептала женщина. — Странно, почему Илюшенька не позвонил, это так непохоже на него… У него телефон постоянно заблокирован… Хотя и у них там такое творится…. Мы так тревожимся за него…

«Хреновый у вас сынуля», — со злостью подумал Горбатов.

— Постойте, — встрепенулся спасенный. — С этими пертурбациями у меня совсем голова дырявая стала… Мы же слышали, как плачет Игорек, помнишь, Наденька?

— Да, точно, головы наши садовые… — встрепенулась пенсионерка. — Плакал Игорек, он так надрывался, просто хрипом исходил… А потом стало тихо… Дело в том, молодой человек, что в соседнем доме — вон там, в овраге, под номером два — живет Марина, одинокая молодая особа. Не сказать, что женщина приличная и интеллигентная. Распутница, пьяница, у нее ребенок маленький, меньше года, эта стрекоза за ним почти не смотрит. Может бросить и на всю ночь ушиться к своим дружкам… Мы совершенно не в курсе, была ли она сегодня дома. Игорек надрывался, а потом замолчал, тихо стало… Мы так надеялись, что она успела вынести его из дома, но всякое ведь может быть, вы понимаете…

Час от часу не легче! Сколько еще в этом городе пьянчуг, асоциальных элементов, безответственных родителей… Он схватил фонарь и начал выбираться из машины. На этот раз он прихватил с собой увесистый разводной ключ. Суставы уже поскрипывали, усталость гнула к земле. Он буравил воду, которая подступала уже к горлу. Он подцепил ключом гнилую оконную раму, раздвинул визжащие створки. И вторично за текущую ночь нарушил «неприкосновенность жилища». Превозмогая усталость, Горбатов отчасти вошел, отчасти вплыл в неопрятный домик. Никакое половодье не могло заглушить царящий тут сивушный дух! Об обстановке оставалось лишь догадываться. На поверхности плавали какие-то тряпки, плошки, пустые бутылки. Он двинулся вперед, отшвырнув от себя навязчиво льнущий дырявый бюстгальтер, пустую бутылочку от детского питания. Сердце сжалось от жалости. Бесполезно, не успел, слишком поздно сообщили. Если здесь был маленький ребенок, он наверняка погиб…

И вдруг он услышал сдавленное хныканье! Горбатов не поверил своим ушам, завертелся с фонарем в зубах. И онемел. С ума сойти! В дальнем углу что-то плавало. Это было просто чудо — самая настоящая божья милость! Подойдя поближе, стараясь не гнать волну, он обнаружил пропитавшийся влагой детский матрасик, лежащий на фанерном листе с деревянными бортиками. На матрасе, скомкав простынку, сучил ножками крохотный мальчишка в распашонке и колготках! Его потешное личико побагровело — наплакался, больше не мог. Или не хотел. Он забавно сжимал и разжимал кулачки, сдавленно лопотал и пускал пузыри. Вероятно, он лежал в кроватке, когда пошла вода. Днище не было закреплено, просто лежало на основании и всплыло вместе с ценным содержимым. В любом случае это было чудо! Что бы понимал этот малыш? Любое неловкое движение, и он бы плюхнулся в воду! Как ему удалось продержаться? Горбатов дрожал от волнения. Судя по запаху, карапуз обкакался. Какая прелесть… Опыт обращения с детьми у Горбатова имелся — совсем недавно таскал на закорках свою Юльку. Да и сейчас она имела привычку забираться отцу на шею — место удобное, насиженное… Вода уже захлестывала шею. Он приподнял крохотное тельце, затрепетавшее от прикосновения к чужому дяде, пристроил себе на голову. Так и выдвигался из этого гадюшника, маневрируя между предметами обстановки. Преодоление подоконника было отдельной волнительной темой. Выбравшись в дождь, он прикрыл ребенка полой дождевика, заспешил к машине.

— Держите… — передал он гугукающий комочек возбудившимся пенсионерам, облегченно перевел дыхание и сел за руль. Без потерь уже не обойтись, дорога каждая минута. Он разворачивался практически на месте, протаранил задним бампером перевернутый мусорный контейнер, передним — «водоплавающий» забор. Колеса ушли под воду, машина отфыркивалась, как недовольная собака. Пенсионеры на заднем сиденье умилялись, курлыкали вместе с ребенком. Пожилая женщина рассыпалась в благодарностях, мужчина увлеченно вещал про любимую болезнь — инфаркт миокарда, но явно приукрашивал, его состояние в худшем случае тянуло на шок. На улице Луначарского поутихли страсти, «пробки» рассосались. В пелене дождя еще блуждали сумрачные тени, кто-то вытаскивал вещи из заглохшей машины, перегружал в другую. Слаженная группа с ломами и матерками вытаскивала из западни застрявший грузовик. Люди бродили по проезжей части по колено в воде. Преследовало ощущение, что через четверть часа здесь уже невозможно будет проехать. Вода прибывала — пусть и не с прежним азартом. По пути Горбатов подобрал молодую парочку — паренька с девушкой. Минутой ранее они вытащили из затопленного дома родителей девушки, отправили их в безопасное место на попутке, а теперь осваивали вброд обочину с чувством выполненного долга. Молодые втиснулись на переднее сиденье и всю дорогу стучали зубами. У магазина «Уют» по-прежнему было людно. Блуждали зыбкие «призраки», рычали машины, кто-то орал осипшим голосом в рацию. Поблескивали мигалки на машинах «Скорой помощи». Горбатов высадил пассажиров; пенсионеров и «благоухающего» ребенка сдал на руки запыхавшимся медикам из местной больницы. Он заполошно озирался — что тут происходит, черт возьми?! Создавалось впечатление, что в хаотичном спасении людей участвуют только местные: местные медики, местная полиция (да и то не вся)! Где прославленное МЧС с хваленой техникой и непревзойденными специалистами, способными работать в любых условиях?! Он буквально за шиворот отловил начальника пресс-центра местного градоначальника — Алексея Широкова. Спец по связи с общественностью носился по затопленному тротуару в болотных сапогах и разорялся в рацию.

— Алексей, что происходит на других улицах? — проорал он. — Где власть, где все?

— А я знаю, Вячеслав? — всплеснул руками Широков. — Это броуновское движение не поддается никакой организации! Только слухи и паника: Новороссийская затоплена по уши, правого берега больше не существует! Кто-то подкинул грандиозную «утку», что переливается Бержанское водохранилище, скоро воду будут тупо сбрасывать, и Таманск превратится в большое мокрое место! Полный бред! Я, между прочим, сам из дома прибежал, никто не приказывал, и знаешь, ума не приложу, где доблестные работники нашей мэрии и чем они занимаются!

— МЧС, черт возьми, где?!

— В Геленджике и Новороссийске, — последовал обескураживающий ответ. — И не хватай меня за горло, это не я придумал! А на базу МЧС в Нагорном не завезли горючее, как тебе это нравится?

— Чего? — разозлился Горбатов.

— Чего слышал, — отрезал Широков. — И техника у них на ладан дышит. Зато священник — незыблемая штатная единица. У нас же как — проще старое освятить, чем новое закупить. И что ты хочешь от наших властей? В Краснодаре и Москве еще спят… вернее, УЖЕ спят. Пока проснутся, пока запустят вечный двигатель бюрократической машины…

— Да уж, эти ребята умеют не работать, — расстроенно выдохнул Горбатов.

— И что тут сделает МЧС, кроме того, что добавит суеты и хаоса? С вертолетов будут прожекторами светить, на камеру снимать? На машинках ездить, людей собирать? Так машинки, знаешь ли, скоро уже не проедут…

— Пусть лодки резиновые сбрасывают! — закипел Горбатов. — Вы представляете, сколько еще людей сидит в затопленных домах? В этих частных секторах половина населения — пенсионеры! Сами будем ездить, собирать народ. Неужели так трудно сбросить лодки? Пусть хоть что-то сделают! Желающих помочь и без них предостаточно! Но не с пустыми же руками!

— От меня-то ты что хочешь? — разорался Широков. — Обвиняешь в чем-то? Я должен найти себе адвоката? Я, между прочим, тут по собственной воле, меня никто силком не загонял!

— Это ты уже говорил, — отмахнулся Горбатов и побежал к своей машине. Он снова рвался на юг по улице Луначарского, с тревогой подмечая, что воды становится больше. Дома стояли практически затопленные. Скрылись под водой кусты акации и магнолии, тонули абрикосовые дички. Насыпь с проезжей частью возвышалась над строениями — только по этой причине удавалось с горем пополам проехать. Показалось здание следственного изолятора, исчезающее под водой. Отрывистые хлопки из-за забора! Горбатов встревожился, открыл окно. Действительно, в изоляторе стреляли! Удачное дополнение к полноте апокалиптической ночи! Он насчитал как минимум четыре выстрела, потом раздались крики. Подул ветер, и дождь с утроенной яростью замолотил по крыше, глуша посторонние звуки. Там же опасные заключенные, их должны были вывезти, пока имелась возможность! Он круто вывернул баранку, чтобы подобраться к изолятору. И допустил грубейшую ошибку! Машину повело с проезжей части, и он почувствовал со страхом, что куда-то плывет! Колеса оторвались от земли, старенький «Опель» закачался на воде. Он не поплывет — утонет! Это же не маломерное речное судно! Хуже того, по инерции машина продолжала двигаться, ее несло к бетонному забору, опоясывающему СИЗО! Он сжался, приготовился к удару. Но боженька послал поблажку — передние колеса перепрыгнули через что-то твердое, следом — задние, сработали тормоза, и машина встала, не доехав метра до бетонной преграды. Горбатов облегченно вытер пот со лба, прислушался. Выстрелы и крики оборвались. Только дождь ожесточенно молотил по крыше. Показалось? Проблемы со слухом, галлюцинации, самое время обзаводиться клиническим букетом. Он высунулся из машины. Ни одной живой души в обозримом пространстве, все попрятались. Попробовать выбраться и подъехать к воротам? Глупо, эту ошибку он уже совершал. Нужно совершить новую. Мысленно прочтя молитву, он переключился на заднюю передачу, выжал газ до упора. Машина дернулась назад, преодолела «плавучую» зону и, хорошо тряхнув позвоночник, выскочила на твердое. Несколько секунд он собирал себя по крохам, в мозгу метались сполохи молний. Спокойно, подполковник, спокойно…

Супруга Настя позвонила как нельзя кстати. Бурча под нос, он принялся выкапывать телефон.

— Я очень боюсь, дорогой, — призналась благоверная. — У тебя такой голос, словно ты слез с аттракциона «Американские горки».

— У меня такой не только голос, — признался подполковник. — Ты, как всегда, проницательна, и от тебя ничего не скроешь. Да, я немного попрыгал и поплавал.

— Но вода же холодная, — ужаснулась Настя.

— Я поплавал в машине, — подумав, приоткрыл завесу тайны Горбатов.

— Наша машина умеет плавать? — изумилась супруга.

— Выясняется, умеет, — рассмеялся Горбатов. — А также прыгать. Но в домашних условиях такие эксперименты лучше не проводить.

— Ну что ж, это немного успокаивает, — неуверенно допустила Настя. — У тебя там весело, ты плаваешь и прыгаешь. Это не опасно?

— О, нет, даже бодрит…

— Можешь рассказать, что происходит в городе? Я продолжаю пребывать в информационном вакууме. Не могу уснуть, постоянно думаю о том, что ты там… прыгаешь и плаваешь. По радио говорят, что в Краснодарском крае сильное наводнение и туда брошены все силы МЧС.

— Может, и брошены, — допустил Горбатов. — Но пока не долетели. Не скажу ничего нового, дорогая. Подтоплено несколько улиц, людей перевозят в безопасное место. А я как бы… руковожу.

— А ты точно в машине? — вновь засомневалась Настя.

— Слушай, — он отвел телефон от уха, поставил рычаг передачи в нейтральное положение и утопил акселератор. В лучшие дни машина бы взревела, как носорог. Сегодня она блеяла, как овечка.

— Что это? — испугалась Настя.

— Это наша машина, — рассмеялся Горбатов. — Ничего, дорогая, подлатаем, еще послужит.

Оборвав разговор, он облегченно вздохнул и снова высунулся из машины. Мокрее уже не станет. Ворота изолятора таили угрюмое молчание. «Почему мне больше всех надо? — недоумевал Горбатов. — Я последний мент в этом городе? В штате изолятора пятнадцать рыл, они прекрасно знают, как делать свою работу!» И он помчался дальше, в дождь. Мимо Солнечного переулка, где спас троих, мимо убогого магазина формата «У дома», у которого шныряли подозрительные личности, а при его приближении стали усердно прятаться. Снова криминал? Мародеры принимаются за работу? Улица была пуста — все, кто мог уехать, уже уехали. Во многих домах — особенно в тех, что стояли в низинах, уровень воды дорос до верхней границы оконных рам. Как долго она способна прибывать? Ведь должен быть предел… Он медленно миновал магазин, напряженно вглядываясь в косую пелену. Хрен с ними, мародерами, людей надо спасать! А люди уже брели наперерез по пояс в воде — они выбирались из затопленного переулка кучкой, вытягивая друг дружку. Обнаружив машину, стали яростно жестикулировать, ускорили шаг. Компания подвыпившей молодежи — их жизни никоим образом не угрожала опасность. Но Горбатов остановился. Две девушки, два парня. Один из пареньков — накачанный, с непромокаемым «ежиком» на макушке — громко ругался и норовил вырваться во главу процессии. Он первым добрался до машины, стал протискиваться на заднее сиденье. Второй — пониже, поплотнее — оказался джентльменом, пропустил худощавую брюнетку в шортах и только после этого забрался сам. Светленькая девчушка с развитой грудью вскарабкалась на сиденье рядом с Горбатовым. Она обнимала мокрую кошку с огромными голубыми глазами! Кошка пищала и практически плакала.

— Ой, спасибо вам огромное, мы так перепугались… — частила девчушка. — Вечером собрались — родителей не было, посидели, немного выпили… ну, пива, просыпаемся — а тут такой, прости боже, потоп, ну полный пропадос… Вы нам поможете уехать? Мы не можем ни до кого дозвониться, это что-то жуткое, мы чуть не утонули… Родители сейчас в Краснодаре, роуминг заблокирован… Федор на машине ребят привез, а теперь его машина под водой, он ее поставил рядом с домом… Меня Аленой зовут, — спохватившись, представилась девчушка. — А это Антон, Татьяна и Федор… Мы школу в прошлом году окончили, в одном классе учились…

Глухо ругался накачанный паренек — видимо, владелец новоявленного «утопленника». Разоралась кошка — ей не нравилось происходящее.

— Алена, да выброси ты свою Муську! — нервно выкрикнул вспыльчивый парень. — Какого хрена ты ее с собой тащишь? Лучше бы паспорт из дома взяла…

— Ты дурак, да, Федька? — ответно завелась Алена. — Да я тебя лучше выброшу, чем мою Муську! Кисонька моя, испугалась, бедненькая… — она прижала к себе обмусоленное животное, стала гладить его по голове.

— Мужик, да поехали отсюда быстрее! — продолжал закипать нервный тип. — У тебя, че, в голове тормозная жидкость? И ту недолили? Нас же скоро затопит на хрен!

— А ну, ша! — разозлился Горбатов. — Ни слова больше, отрок! Еще ругнешься или будешь вести себя по-хамски, пойдешь пешком, уяснил? А будешь рыпаться, по тыкве получишь!

Было что-то недоброе в голосе подполковника полиции — качок заткнулся и хмуро уставился в окно.

— Ладно, ребята, поехали, — вздохнул Горбатов и начал разворачивать машину. — Хотя могли бы, собственно, и сами дойти…

— Получил, Федька? — усмехнулся второй паренек. — Предупреждали, что надо дозировать понты.

— Так ему и надо, — хихикнула вторая девушка. — Скотина ты все-таки редкая, Федька. Даже руку не подал, когда я в воду прыгала. Только о себе, любимом, думал. Да о тачке своей ненаглядной…

— Да пошли вы, — буркнул Федька, покосился в затылок водителю и предпочел не развивать мысль.

Разворачиваться было сложно — проезжая часть катастрофически сужалась. Он терся о плавающую ограду небольшого домика из силикатного кирпича.

— Стойте, мужчина! — вдруг ахнула Алена, и Горбатов машинально надавил на тормоз. — В этом доме Виталик Кормильцев живет! Тридцать лет мужику, ноги парализованы, в инвалидной коляске по дому ездит! Ему же не поможет никто! У Виталика только тетка в Киржачах, раз в неделю приезжает, за порядком следит. Третьего дня здесь была, умчалась, когда дожди начались!

— Точно! — хлопнул себя по лбу второй паренек — кажется, Антон, тезка сына. — Блин, пропадет же Виталик!

— Проверить надо, — высказала дельную мысль брюнетка Татьяна. — Может, забрали уже Виталика, а если нет, то не по-человечески как-то…

— Эй, народ, вы о чем? — заволновался Федор. — Какой еще Виталик? Вы, в натуре, заряжаете оптимизмом! Нам тут только инвалида не хватает! Мало кошки Аленкиной? Куда мы его денем — в багажник засунем? Все места уже заняты! Мужик, не слушай их, гони отсюда к такой-то фене!

— Мужчина, это вы его не слушайте, — волновалась Алена. — Этот эгоист только о себе думает. Жалко же Виталика, парнишка такой общительный, добрый, с юмором относится к своему увечью…

— Я понял, — буркнул Горбатов, остановил машину и натянул ручник. Глушить мотор в этом царстве стихии — полное самоубийство. — Мужчины, за мной, — приказал он и усмехнулся. — Или те, кто считает себя мужчинами.

Антон без возражений начал выбираться со своей стороны.

— Ну уж хрен, этот номер у вас не пройдет! — заартачился Федор. — Вы что, совсем взбесились? Нас же затопит с минуты на минуту! Никуда не пойду, — визгливо выплюнул он. — Натерпелся уже!

— Пойдем, Алена, — вздохнула брюнетка. — Оставь в машине Муську и пойдем. Пусть это чмо одно тут сидит. Или мы не настоящие мужчины? Боже правый, с кем я чуть не связалась…

— Да и катитесь! — завизжал Федор.

Горбатов обернулся — за ним тащились трое. Федор остался в машине. Хотелось надеяться, что не угонит… Ахнула Татьяна — провалилась в яму. Всплыла с квадратными глазами, замолотила по воде. Антон схватил ее за плечо, Горбатов под мышку, вытащили девицу.

— Ну все, все, дальше сама… — брыкалась брюнетка. — Справились с женщиной, молодцы… Мужчина, вы такой сильный, молодец… Слушайте, а вы кто вообще такой?

— В полиции работаю, — буркнул Горбатов.

— Ой, а кем?

— Полицейским.

Хрюкнула Алена — и тоже чуть не провалилась. На участке инвалида были сплошные рытвины и бугры. Завыл Антон, споткнувшись о какую-то бадью, невидимую под водой.

— Ребята, у него решетки на окнах, — оторопел Горбатов, освещая фонарем заделанные в сталь окна.

— Ну да, Виталик такой, — согласилась Алена. — Это тетка постаралась — под ее контролем варили. Она же дура набитая. Можно подумать, у Виталика есть что воровать, кроме его коляски… Виталик, ты дома?! — заорала она в полный голос.

— Дома… — донесся дрожащий голос, и люди под окном заволновались, стали метаться.

— Давайте на ту сторону, — подсказала Алена. — В ванной комнате нет решетки. Отвалилась. Он ванной не пользуется. Правда, дверь туда всегда заперта…

Нет силы, способной остановить упертого полицейского! Горбатов прокладывал дорогу, хватаясь за жестяные карнизы. Через минуту он был на противоположной стороне — этот дом не отличался большими габаритами. Первое окно с решеткой, второе — с решеткой. Третье… Не до нежности. Он бил фонарем по стеклу, сунул руку в рваную дыру, отыскал шпингалет, стал расшатывать. Он первым вскарабкался на подоконник, за ним Антон. Подхватили девчонок, желающих поучаствовать в спасении нетрудоспособной части населения. Он бился о затопленную сантехнику, добрался до двери — тяжелый удар выломал ее с корнем — и поплыл, поскольку плыть в этом «бассейне» было удобнее и приятнее, чем ходить. Фонарик не горел, мать его за душу! Он остановился, встал на цыпочки, чтобы не нахлебаться, потряс устройство. Не работало! «Ладно, переживу, — расстроенно подумал Горбатов. — А в следующий раз буду помнить, что фонарь — не молоток!»

— Слышь, полицейский, где свет? — сипел плывущий сзади Антон.

— Выключили…

— Совсем?

— Совсем. Работаем без света.

— Ладно, — согласился паренек. — Эх, надо было Муську взять, она отлично видит в темноте… Виталик, ты здесь?

— Я здесь… — прозвучало из-за соседней двери. — Кто это?

— А тебе не все равно? — рассмеялся Антон.

— Да мне по барабану…

— Это Алена — соседка твоя, — подала голос светленькая, вплывая за Антоном.

— А с Аленой — спасательная команда, — добавила, отфыркиваясь, Татьяна. — И даже один полицейский. Ты не бойся, Виталик, он хороший. Ты чем там занимаешься?

— В карты играю… — он, кажется, смеялся. — Вы пришли, чтобы прибить меня из милосердия?

— Вроде того, — прохрипел Горбатов, вплывая в соседнюю комнату. — Где ты, парень, не молчи?

— Черт, я тут завис немного, мужик…

Он плыл на звук, ощупывал причудливую конструкцию из предметов мебели и человеческого тела. Второго этажа в доме не было, инвалид выкручивался, как мог. В углу обреталась массивная тумбочка, на нее он взгромоздил что-то вроде журнального столика, пытался вскарабкаться на шаткую конструкцию прямо из инвалидного кресла, в которое врезался Горбатов. Непонятно, как Виталику удалось подтянуться и не упасть вместе с этой горкой, но факт оставался фактом — он висел, обнимал столешницу журнального стола, а парализованные ноги болтались, словно пустые брючины. Подтянуться выше Виталик не мог, любое движение могло привести к коллапсу. Вода подступала к горлу.

— Мужик, меня нельзя ощупывать… — сипел Виталик. — Со мной дышать-то рядом нельзя…

— Ты как, Виталик? — поинтересовалась Алена, барражируя кругами по комнате.

— Болею, соседка… Птичьей болезнью заразился — летать хочется… — он затрясся от смеха. Затопленные ножки журнального столика угрожающе заскрипели.

— Ты молодец, парень, не сдаешься, — похвалил Горбатов, прикидывая, как бы перехватить калеку.

— Не говори, мужик, — согласился инвалид. — В жизни смысла никакого, а уходить все равно не хочется. Утром можно кофе попить — мелочь, а приятно, днем — киношку какую-нибудь врубить, или птичек в саду послушать, или насладиться, как соседка за забором матерится. Слушай, ты тяни меня за ноги, не стесняйся, я же их не чувствую…

— Антон, греби сюда, — распорядился Горбатов. — Подставляй грабли, будем перехватывать героя. Виталик, на счет три разжимаешь руки и вручаешь нам свою судьбу. На всякий случай глубоко вдохни и перестань трепаться. Поехали — раз, два…

Он погрузился в воду, но ненадолго. Сильные руки вытащили инвалида на поверхность, крепко обхватили. Антон придерживал беспомощные ноги, а Горбатов прокладывал дорогу в ванную комнату. Странная процессия натыкалась на углы, билась о шкафы и диваны.

— Девчонки, обгоняйте, — просипел Горбатов. — На подоконник — и в воду. Синхронному нырянию обучались? Держитесь под окном, мы вам перевалим это чудо…

— Мать честная, — сдавленно жаловался Виталик. — Люди, там же дождь… Там репетиция конца света… Куда вы меня тащите?

— Ты уж выбирай, Виталик, — бормотал Антон. — Быть или не быть. Ничего, дружище, у нас машина под задницей, доставим тебя на большую землю в лучшем виде…

И вновь Виталику пришлось купаться — женские руки не отличались силой и твердостью. Он плюхался в воде: то ли плакал, то ли смеялся, девчонки пытались его приподнять, сами тонули. Мужчины рухнули с подоконника, образовался клубок тел. Но все закончилось благополучно. Виталик хихикал про семь нянек, у которых дитя без глаза, Антон признался, что было сильное желание врезать ему по тыкве. Все четверо плыли рядом, каждый держал Виталика за «свою» конечность, а Горбатову приходилось еще и поднимать ему голову. Местность стала приподниматься: взвалили инвалида на плечи и поволокли, как гроб на похоронах, предоставив Виталику еще одну возможность от души поиронизировать.

— Виталик, ты уже достал, — отдувалась Татьяна. — Тебе бы тамадой на поминках работать…

— Может, тебе еще и за креслом сбегать? — вторил Антон. — А что, давай, прогуляемся. Подумаешь, пустяки…

— Перебьется и без кресла, — фыркала Алена. — Машина уже рядом. Сейчас мы Федьку в багажник будем запихивать…

Но машины на дороге не было! Пропала вместе с Федором. Потоки воды неслись по проезжей части, дождь хлестал без остановки. Все четверо растерянно озирались. Они стояли одни посреди растущего половодья.

— Как лопатой по морде… — ошарашенно признался Антон.

— Это называется, Федька поимел совесть, — пробормотала Алена. — Он не только совесть, подонок, поимел, он нас всех поимел!

— Струсил, скотина, сбежал на чужой машине! — разоралась Татьяна. — Ну, все, Федьке кранты, я его лично прибью!

Горбатов от злости скрипел зубами. Этот гаденыш свое получит, никуда не денется, но что прикажете делать сейчас? Приличное общество вокруг него не позволяло выразиться по полной парадигме. Хорошие ребята, и откуда в их компанию затесалось это ничтожество?

— Теперь вы имеете полное право меня бросить, — констатировал Виталик и уронил голову.

— Да, мы над этим подумаем, — огрызнулся Антон. — К столбу тебя привяжем, будешь болтаться, как флаг.

— Мужчина, а вы кто по званию? — спросила Татьяна.

— Подполковник…

— В натуре? — изумился Антон.

— Зуб даю, — поклялся Горбатов. — Начальник следственного отдела.

— А Федька-то не знал… — зашлась в припадочном смехе Алена. — Он решил, что вы так — лоховатый гражданский из местных… Да вы не волнуйтесь, он машину далеко не угонит, доберется до безопасного места и бросит. Он безвредный, гонора через край, а сам трусливый, как заяц. Крыша у него от страха съехала — всю дорогу Федьке мерещилось, будто придет цунами и испортит ему прическу… Мужчина, вы не сажайте его, ладно? Просто припугните, чтобы на всю жизнь запомнил. И растрезвонить по всему свету, кто такой этот Федька — это ему похлеще тюрьмы будет… Вы посмотрите, какой паршивец! — она подпрыгнула от возмущения и бросилась к подтопленному кустарнику на обочине. — Он Муську из машины выбросил!!! Ну, какая гнида, да чтоб ты сдох, не дожив до старости!

Кошке крупно повезло, что она зацепилась за куст. Несчастное животное висело на ветвях под проливным дождем и жалобно повизгивало. Орать у кошки не было сил. Вероятно, на этот куст Федор ее и швырнул, прежде чем дать по газам. Жалобно завывая, Алена отодрала свое животное от веток, прижала к груди, закрыла подбородком. Ситуация хуже некуда. Машины разъехались, в районе никого не было. Поднималась вода, на проезжей части она доходила уже до бедер. До улицы Свердлова здесь было не меньше полутора километров. Вариантов не оставалось. Горбатов и Антон подхватили инвалида под локти и потащили. Ноги Виталика волоклись по воде. В нормальной ситуации Горбатов посадил бы его на шею — бог силой не обделил, но ночь ужасно вымотала, он с трудом передвигался, кружилась голова. Вибрировал телефон за пазухой: он знал, что звонит жена, но никак не мог отозваться. Татьяна ушла вперед, прокладывала дорогу, Алена волоклась сзади, повизгивая вместе с кошкой. До девушки, похоже, начинало доходить, что дом ее затоплен, имущество погибло, и когда вернутся родители, мало шансов, что они будут приятно удивлены.

— Ребята, вы сами-то где живете? — хрипел Горбатов. — Вас ведь топит, поди?

— Да нет, мы с Танькой на Северной улице обретаемся… — пыхтел Антон. — Она в десятом доме, я в шестнадцатом, у нас с маман квартира на четвертом этаже. Может с крыши залить, но это фигня… Все в порядке, господин подполковник, переживем…

— Слово «переживем» в нынешней ситуации приобретает актуальное значение… — Виталик активно напоминал о себе, не желал оставаться в стороне от живого общения.

Из переулка вывернула машина — расхристанный фургон, — стала выбираться на дорогу. Пронзительно визжал садящийся движок. Волны шли кругами. Вода заливала радиаторную решетку. Все остановились, стали орать, семафорить — заберите хотя бы инвалида! Но водитель был далек от чужих проблем — машина промчалась мимо, окатив людей водой, и вскоре скрылась за стеной дождя. Габаритные огни не работали — видимо, водитель хорошенько треснулся задом.

— На тебе, падла! — выстрелил Антон средним пальцем свободной руки.

Люди тащились дальше. Они уже четверть часа месили эту слякоть, а одолели не больше трехсот метров.

— Смотрите, кто-то висит под скворечником! — прокричала Татьяна, выбрасывая руку. За поваленным палисадником стоял одинокий туалет в форме скворечника. Над «скворечником» возвышался столб, завершающийся телевизионной антенной, а под антенной был прибит еще один скворечник — настоящий. К столбу прижалась одинокая фигура. Человек в коленопреклоненной позе венчал сортир, не шевелился, не звал на помощь. Судя по очертаниям, это был мужчина. Весь участок плавал в воде, небольшой саманный домик был затоплен по крышу. Странно, что этот персонаж никуда не уходил, приклеился к своему туалету.

— Эй, мужик, ты чего там делаешь? — крикнул Антон.

Мужчина не отзывался. Компания притормозила, замялась в нерешительности. Пройти мимо и не прояснить ситуацию было как-то неприлично.

— И что, палкой его оттуда сбивать? — засомневался Антон.

— Может, созреет и сам упадет? — предположила Татьяна.

— Это же Семен Корбанюк, — догадалась Алена. Она, похоже, знала всех в своем районе. — Немой и немного не от мира. Похоронил жену месяц назад — такая же была, грустный стал. Люди говорят, его окончательно тараканы заели. Но не буйный — тихий, сам с собой живет. За домом ухаживает, огород возделывает…

— Снова инвалид, откуда они берутся? — расстроенно пробормотал Антон.

— Нужно брать, — встрепенулся Виталик, висящий у Горбатова на плече. — Каждой твари должно быть по паре… — а когда все удивленно на него воззрились, объяснил: — Потоп же…

— Да, именно поэтому, — устало кивнул Горбатов. — Девчонки, подержите Виталика, а мы с Антоном пойдем снимать это чудо.

Часть пути они брели, потом поплыли. У сортира было мелко, всего лишь по пояс. Мужчина не шевелился, только сильнее обнимал свой столб, смотрел на людей сверху вниз, и глаза у него загадочно поблескивали.

— Ой, надо же, мертвым прикинулся, — всплеснул руками Антон. — Семен, слезай со своей верхотуры, спасать тебя будем.

Реакции не было никакой.

— Вот это я понимаю, стрессоустойчивость, — похвалил парнишка. — Небеса разверзаются, природа чудачит, а он спокоен, как удав. Слезай, говорю, пока палкой не сшибли! Скоро твой гальюн затопит и тебя унесет.

Немой отчасти понимал, что ему говорят. Глаза испуганно загорелись, он вцепился в столб, как в родную жену. Но спуститься было выше его сил.

— Ну ладно, мужик, ты дождался, — прокряхтел Горбатов, запуская руку за отворот раскисшего дождевика. — Считаю до трех и стреляю! Если не спустишься, сам виноват!

— Точно, — поддакнул Антон. — Мы имеем приказ отстреливать всех, кто не хочет быть спасенным. Пеняй на себя, Семен.

Инвалид заволновался, и когда Горбатов уже выдергивал руку с «пистолетом», издал мычащий животный звук, отклеился от столба и стал спускаться. Мужчины бросились на помощь, но отпрянули, когда мимо них просвистела упитанная туша (Семен определенно не голодал) и бухнулась в воду. Семен не пострадал, он вполне мог передвигаться самостоятельно. Он даже плавать умел! Антон еще раздумывал, не отпустить ли мужику затрещину для ускорения, а тот уже поплыл, пыхтя, как паровоз. Угнаться за ним было трудно. Девчонки на «берегу» подбадривали, улюлюкали. Все трое выбрались на дорогу, и отяжелевшая компания двинулась на север — в пелену несмолкающего ливня…

На улице Свердлова люди в защитных комбинезонах натягивали брезентовый навес у магазина «Уют». Рычала грузовая техника, суетились люди. С преступным опозданием начинались подвижки в деле спасения гибнущего города. С достоинством разгуливал вездесущий Широков в болотных сапогах, распоряжался в рацию. Все правильно, доброе дело надо делать неторопливо — чтобы заметили и оценили. Неслись навстречу люди с носилками (они, похоже, боялись отдаляться от твердой земли), подхватили Виталика, увели Семена.

— Все, ребята, пулей по домам… — бормотал Горбатов, обнимая Антона и девчонок. По щекам у ребят бежали слезы. — Отсюда можно, здесь уже ничего не страшно… Увидимся еще, не пропадем… — он потрепал по слипшейся шерстке дрожащую кошку, пошутил. — Все, Муська, удачи. Чего такая кислая — люди на душе скребут? Давай, не кашляй. Как доедешь — отзвонись.

— Как ваша фамилия, подполковник? — доставал с расспросами Антон.

— Горбатов, какая разница? — он подталкивал ребят к перекрестку. — Дуйте, молодежь. Ваши родные, поди, с ума сходят. Алену есть где приютить?

— Обижаете, подполковник, конечно, есть… — улыбалась Татьяна. — Да не будет ничего ужасного с ее хатой, подумаешь, первый этаж немного затопило. Завтра все сойдет, высохнет…

— Да, конечно, — нервно прыскала Алена. — Компьютер высохнет, вся аппаратура, плазма родительская, взятая в кредит за сто кусков деревянных…

Горбатов блуждал по окрестностям, словно пьяный, никак не мог отдышаться и настроиться на нужную волну. Он нашел свою машину в соседнем переулке! Она стояла набекрень к проезжей части. Засранец Федька даже дверь не закрыл и двигатель не выключил! Ах, спасибо ему огромное! Горбатов втиснулся в салон, развернул машину и покатил к «Уюту». Бензина в баке пока хватало. Он откинул голову, чтобы передохнуть. Но что-то не отдыхалось. На часах без двадцати три, скоро будет светать. И снова нелегкая понесла его наружу, в гущу бестолковой массы людей. Он схватил за рукав начальника «по прессе» Широкова — тот продолжал вышагивать, но уже под навесом.

— Новости есть, Алексей?

— Нарисовалась ваша светлость! — всплеснул руками Широков. Он уже чувствовал себя здесь самым ответственным начальником. — И где нас носит, Горбатов?

— Я людей спасаю! — рассвирепел подполковник. — А вот ты чем здесь занимаешься и какой с тебя толк? — он чуть не отправил монолитный кулак в деловую переносицу. Широков отступил под напором.

— Надо же, какие мы тут свирепые, — забубнил он. — Ладно, расслабься… Что ты хочешь узнать, Горбатов? Люди работают, из Востряково прибыла колонна «КамАЗов», через несколько минут поедут по улицам, будут собирать людей. Три «КамАЗа» на Луначарского, три — на Новороссийскую, пара — на Советскую… По правому берегу уже не проехать даже на «БелАЗе», там полный швах… И непонятно, чем занимается ваша полиция, Горбатов! — снова заводился «ответственный» работник мэрии. — Работают несколько человек — во всяком случае, я иногда их вижу. Есть потери — погиб работник патрульно-постовой службы Самсонов, на него упала балка, когда он вытаскивал людей из затопленного дома…

У Горбатова екнуло сердце. Сержант Самсонов с молодой женой проживали в соседнем квартале. Жена беременная, взяли кредит на покупку машины…

— И еще возмутительный факт! — гнул Широков дребезжащим голосом. — В вашем следственном изоляторе на этой долбаной улице Луначарского начались беспорядки, когда пошла вода! Затопило камеры, заключенных стали выводить, в это время группа арестантов предприняла попытку к бегству! Избили нескольких контролеров. Охрана открыла огонь, кого-то ранила, но группе лиц удалось скрыться… Объявлен план «Перехват», но скажи на милость, кто, когда и как будет их ловить?

— Ты серьезно? — оторопел Горбатов.

— Нет, я шутки с тобой шутить вздумал! И где вы набираете таких работников, что они ни черта не умеют!

— Да пошел ты, Широков! — прорычал Горбатов и бросился к машине. Помутнело в голове, он уже не отдавал отчета своим действиям.

— Горбатов, ты куда, совсем башню снесло? — взывал к его разуму Широков. — Нельзя туда, все, отъездились! Вода поднялась выше критического уровня, только на «КамАЗе»! Ты же утонешь, кретин!

Пошли они в задницу, эти малодушные! Мир держится на сильных парнях! Он был уверен, что сможет пробиться к изолятору и навести там «конституционный порядок». В некотором роде это был диагноз. Многовато выпало в эту ночь подполковнику, чтобы адекватно реагировать на события. С чего он взял, что сбежавшие заключенные сидят в ИВС на Луначарского и ждут, пока приедет злой и страшный подполковник Горбатов и поставит их на место? Или он плохой водила? Он мчался с места в карьер, расшвыривая потоки воды, но кроха благоразумия, впрочем, вернулась — спохватившись, он сбросил скорость, выставил рычаг на пониженную передачу. «Опель» двигался, словно дредноут, буравя бурую жижу, насыщенную частицами глины и ила. Сзади что-то кричали, кто-то бросился наперерез, размахивая руками. Он успеет! И слишком поздно он обратил внимание, что в мрачной картине поднявшейся воды наблюдаются изменения. Вода прибывала как-то причудливо — словно бы снизу. На поверхности образовывались пенные завихрения, вода не стояла на месте, а куда-то текла, образуя небольшие волны. Потоки воды встречались, разбегались, формируя то буруны, то воронки. Скорость поднятия стремительно росла. Он не был гидрографом, но все же отметил, что происходит нечто угрожающее. Сжалось сердце в предчувствии чего-то неотвратимого. Но он был уверен, что проскочит! Он продолжал движение. Заливало капот, машина подпрыгивала на препятствиях, принесенных водой. Временами он не видел света собственных фар — их заливала вода! Она опять просачивалась в салон, хлюпала под ногами. Это был не самый дальновидный поступок. Несколько раз он чувствовал, что машину несет, но как-то умудрялся справляться с управлением. Он проехал пару кварталов, когда начались неприятности. До перекрестка с улицей Озерной оставалось метров тридцать. С примыкающей дороги вода вливалась в поток умеренной волной. С Озерной вынесло человека! Он за что-то держался — то ли за обломок деревянного ящика, то ли за что-то «мебельное». Фары осветили искаженное лицо мужчины средних лет, выпученные глаза. Терпящий бедствие плохо плавал, а то, за что он держался, меньше всего напоминало спасательный плот. Возможно, глубина в том месте была и небольшой, но его несло потоком, он не мог подняться на ноги. Человек захлебывался. Сил держаться за штуковину уже не оставалось. Он выпустил ее из рук, скрылся в воде. Вынырнул примерно через метр, собрался что-то проорать, но подавился, вновь ушел под воду. Горбатов не раздумывал — сдал машину влево, помчался наперерез. Спасательная миссия осталась невыполненной! Впору самого спасать! Твердая земля ушла из-под колес. Едва машину вынесло на перекресток, ее подхватило сильное течение. Она поплыла, как корабль, и при этом вращалась, словно карусель! Глубина на перекрестке была приличной. Это был уже не тот перекресток, который он преодолел час назад. Паника ударила по мозгам. Горбатов лихорадочно давил на рычаги и педали, но от этого у «Опеля» не вырастал ни парус, ни гребной винт. Тошнота подступала к горлу. Перекресток кружился перед глазами. Его несло на самый неудачный объект на этом пересечении — на внушительную трансформаторную будку! Шансов разминуться с ней не было. Припечатало от души — как раз тем боком, где он сидел! Такое ощущение, что от удара треснула голова. Он потерял сознание и уже не помнил, что было дальше…

Глава четвертая

Только к двум часам ночи экипажу ДПС удалось пробиться к Лагерной улице. Стихия на правом берегу потрудилась на славу. Три улицы в этой части города тянулись вдоль реки, стартуя от южных окраин — Лагерная, Камышовая и Ильича. Лагерная располагалась дальше прочих и была относительно поднята. Уровень воды на высоких участках был порядка метра, в низинах — выше. А поскольку все дома стояли в понижениях вдоль дороги, то их залило почти по крыши. Что творилось на прибрежных улицах, даже страшно было представить. В этой части города жили не самые обеспеченные горожане. По улице плавали груды мусора, оконные переплеты, дверные рамы, какие-то фанерные листы. Плавала легковая машина — пассажиры, слава богу, успели ее покинуть. Дождь молотил крупными каплями, вырывая фонтаны из воды — словно пули крупного калибра. Не все еще отчаялись спасти свое имущество. Люди бродили в воде кто по пояс, кто по грудь, перекликались хриплыми голосами, поднимали со дна какие-то вещи (отнюдь не амфоры). Вода подозрительно закручивалась, от нее исходил невнятный гул. Машина вздрагивала, сила стихии работала на отрыв, но сцепление с землей колеса еще не теряли. Соболевский мысленно поздравил себя — патрульный «УАЗ» был круче любого внедорожника: мастера автомобильных дел увеличили клиренс, нарастив специальные пластины под пружины. На асфальтовом покрытии машина смотрелась, возможно, глуповато, но на пересеченной местности ей не было равных — она проходила любые склоны и неплохо чувствовала себя на метровой глубине. Солохин весь извелся — вцепился в баранку до синевы в суставах, перемежал молитву с непечатной руганью и сильно удивлялся, почему таких держат в ГИБДД? Гнать его оттуда поганой метлой! А Государственная Дума просто обязана принять закон о защите его чувств!

Из переулка показался аналогичный российский внедорожник (впрочем, без символики государственной власти). Водитель не заметил патрульную машину: свернул направо, не удержался посреди проезжей части и поплыл, словно лодка! Из салона доносилась матерная брань, визжали женщины. Машину понесло куда-то вбок, она ударилась о кирпичный забор и прилипла к нему между двумя выступами-пилястрами. С правой стороны кто-то вывалился, потонул по грудь, вскинул руки.

— Идиоты! — гоношился Солохин. — Пускают же тупоголовых за руль!

— Подъезжай к нему как можно ближе, — приказал Олег. — Вставай напротив.

— А не пойти ли им? — засомневался напарник. — Мы вроде баб твоих отлавливать едем…

— Успеем.

— Эй, мужик, мы сейчас трос бросим! — проорал Олег, открывая дверцу. — Не кипишись там, подцепим, вытащим!

— Давайте… — донесся слабый голос. — Спасибо, мужики…

Соболевский побрел, разгребая воду, к задней двери, выволок трос, закрепил крюк под передним бампером. Холодная вода обжигала руки, но он справлялся.

— Олежка, тебе помочь? — жалобно вопрошал из машины Солохин.

— А хочешь? — ухмылялся Олег.

— Не-а…

— А чего тогда спрашиваешь? Сиди уж, справлюсь… Мужик, бросаю, берегись! — он швырнул закрученный трос вместе с крюком. Мужчина от неожиданности заметался, нырнул. Крюк прилетел точно в цель — хлопнулся на крышу, оставив вмятину. Девица в салоне визжала еще громче, вынырнул «утопленник», схватился за трос, поплыл к «корме», загремел там крюком.

— Зацепил, тащи…

Солохин сдал назад, натянулся трос. Терпящие бедствие закачались, словно лодочка на штормовой волне, и чуть не завалились на бок. Напарник опомнился, сбросил скорость. Патрульная машина пятилась, выволакивая из воды себе подобную. Скрипел и звенел натянутый трос, крупные капли молотили по воде. Спасаемых зигзагами носило по половодью, они опять ударились в забор. Но процесс шел относительно успешно. «Давай, давай, херня осталась!» — радостно кричал мужчина, плывя за своей тачкой. Соболевский пятился вместе с машиной. В салоне матерился на полную громкость Солохин — он был уверен, что трос не выдержит. И ведь не выдержал, порвался! Пропела струна, разлетелись ошметки — хорошо, что никого не зацепило! Впрочем, «уазик» к тому времени почувствовал почву под колесами. Мужчина выкрикнул слова благодарности, запрыгнул в салон. Двигатель в машине почему-то работал, она покатила дальше, виляя из стороны в сторону. Выражался Солохин — он не Армия спасения и не мать Тереза, как теперь прикажете жить без троса? Он даже номер этих непутевых не запомнил! А вдруг они преступники? Шакалят тут, мародерством практикуют! Соболевский отцепил остатки троса, забрался в салон и парой резких окриков направил мысли напарника в нужное русло. Спасенная машина уже пропала за стеной ливня. Криков «Помогите!» вроде не слышно, значит, проехала. Патрульный экипаж продвигался дальше по затопленной Лагерной. До цели оставалось меньше квартала. Время — двадцать минут третьего, скоро ночь пойдет на убыль, рассвет не за горами. Длинная какая-то ночь — длиннее новогодней. Вода закручивалась причудливыми кольцами, в водоворотах кружились пустые бочки, обломки горбыля, мертвые животные… Временами все это билось о машину, ломалось, лязгало, скрипело… «Уазик» подпрыгнул, переехав что-то металлическое.

— Велосипед, — покосился на напрягшегося напарника Солохин. — Уж поверь чутью опытного водителя. Переехали к чертовой бабушке. А ты что подумал — Железного Дровосека раздавили?

Он сбросил скорость до минимума — на данном участке асфальта не было. Память подсказывала, что в этой местности производился ремонт теплотрассы. Будет очень мило сверзиться в разрытую канаву. Солохин успокоился, уже не дышал, как загнанная лошадь. Даже вспомнил анекдот по теме: «Что такое асфальт? Это такой материал, которым покрывают дороги перед началом земляных работ». И вновь взвинтилась ранимая психика напарника, когда под боком истошно заорали. Он машинально вдавил тормоз, натянул ручник. Со стороны водителя в стекло билась растрепанная обезумевшая женщина, визжала: «Помогите, помогите!» Соболевский вскинул фонарь. Заскрипели стекла — она вцепилась в них ногтями. Искаженное, еще не старое, расцарапанное в кровь лицо, мокрые волосы комками. Она орала что-то невнятное — похоже, дама тронулась рассудком. А может, всегда была такой. Солохин онемел от ужаса, но сообразил, потянулся через плечо, отжал шпенек на задней дверце.

— Садись, дура! Назад садись!

Но дама окончательно сдурела. Она путалась в полах халата, под которым красовался серый от грязи бюстгальтер. Вроде метнулась назад, но дверь не открывала, снова карябала стекло, выкрикивала что-то дурное. Как-то странно смотрелось обручальное кольцо на кривом пальце. Олег почувствовал страх — словно оживший мертвец бился в открытую дверь… Солохин тоже разорался — вывалился из машины, чтобы силой затолкать в нее сумасшедшую. Но только выкинул руку, чтобы схватить ее за шиворот, как она вырвалась, попятилась, взревела болотной выпью. Солохин выплюнул порцию крепких выражений, покрутил пальцем у виска: мол, не хочешь — дело хозяйское. Но жалко стало несчастную, шагнул вперед, простирая к ней руку, она отпрыгнула, вереща, как сирена, а в следующий миг оба пропали! Олег едва макушкой не пробил потолок, жар ударил в голову. Какого дьявола?! Сирена утащила напарника на дно? Он вытягивал шею, но никого не видел. Да гори оно синим пламенем! Он перелез через коробку передач, чтобы не терять время, вывалился за борт. Вода попала в горло, разноцветные круги плясали перед глазами. Вспучивалась вода, бурлила. Рельеф местности на этой улице имел особенности. Все перерыто, где-то ямы, где-то шишки. Оба свалились в канаву, вырытую коммунальщиками?! Он бросился вперед — и земля под ним разверзлась. Он извивался в воде, простирал руки. Голова раздувалась, как воздушный шар. Паника зашкаливала. Он врезался в какое-то тело, оно тоже извивалось! Хотел схватить, но тело вырвалось, устремилось вверх. Он тоже вынырнул. Это был Солохин собственной персоной! Смертельно перепуганный, но живой. Он задыхался, колотил ладонями по воде. Оба схватили друг друга за шиворот, что-то орали, поплыли к машине. Солохин панически боялся глубины, но плавать, в сущности, мог. Помогая друг другу, выбрались в безопасное место, прислонились к машине. Солохин сполз по капоту, снова чуть не утонул, пришлось работать подъемным краном.

— Я еще здесь, Олежка? — скулил напарник, судорожно ощупывая себя.

— А где бы ты хотел оказаться? — нервно смеялся Соболевский.

— Жуть могильная… что это было, а, напарник? Русалка али че? — зубы напарника выбивали дробь. — А что, это точно была русалка… Они ведь только в сказках молодые и красивые — это народные мифы их такими сделали, точно тебе говорю… А на самом деле русалки старые, страшные и очень испорченные… А может, это призрак был, а? Хотя нет, не призрак, она же тащила меня, орала в рожу, а потом мы оба провалились… В натуре, я теперь стреляный воробей… Чтобы сделал еще кому-то доброе дело…

Олег добрался до фонаря на приборной панели, ощупывал рассеянным светом «место происшествия». Нарушительница спокойствия не всплывала ни в живом, ни в мертвом виде. Бурлила вода, закручивалась спиралями. Он дернулся, ее же можно спасти! С воплем «Только не это!» Солохин вцепился ему в рукав волчьей хваткой. Вырываться бесполезно. Не по морде же бить!

— Олежка, прекрати, она утонула… видит бог, утонула… Пусть не русалка, просто сумасшедшая баба, все равно утонула… Тут канава метров восемь, как ты ее найдешь, сам утонешь, застрянешь, зацепишься… Она уже нахлебалась, отмучилась, царствие ей небесное…

Олега трясло, он всматривался в мутные воды и чувствовал себя полнейшим ничтожеством. Формально напарник был прав — он не может спасти всех пострадавших от этого наводнения. Безумная дама уже погибла, а он, нырнув в клоаку, не выберется — запутается в хаосе труб, бетонных плит и штырей арматуры. Рвота подкатила к горлу, его согнуло, стошнило. А Солохин гундел:

— Ну, Олежка, пошли в машину, хватит… Закончим наше дело и рвем отсюда когти… Несколько домов осталось проехать, пошли, Олежка, там ведь родня твоя, пропади она пропадом…

Голова кружилась, его тянуло в разные стороны… Как гром небесный, свалился на голову вертолет! Самый настоящий вертолет «Ми-8» с символикой МЧС на брюхе, освещенном бортовым прожектором. Стрекот превращался в раздражающий рев, бил в барабанные перепонки. Вертушка подошла с улицы Ильича, зависла на высоте ста метров. Концентрированный луч прожектора шарил по району, зацепился за патрульную машину, задержался на ней, на двух измученных инспекторах. Пилоты с любопытством их разглядывали. Олег почувствовал необъяснимую злость. Хорошо им там, в сухой и теплой кабине! Статисты, блин! Правая рука машинально сжалась в кулак, из которого вывалился средний палец, и вся получившаяся конструкция взметнулась ввысь, оказавшись в зоне света. Прыснул Солохин.

— Так их, напарник! Разлетались тут, суки, кино смотрят! Чего ты кружишь, козел?! Вместо того чтобы спуститься и сделать что-нибудь доброе… — он повторил оскорбительный жест, а еще для верности ударил кулаком по сгибу локтя. — Понял, да? Вот и иди, сволочь, куда послали! Мог бы и раньше прилететь, работничек… Слушай, Олежка, — осенила Солохина гениальная идея. — А может, покажем им, пусть нас приподнимут, протащат, а потом поставят, где надо? А то своим ходом, я чувствую, мы до утра не доберемся…

И захихикал, закашлялся. Пилотам, видимо, не понравилось, что им тут не рады, летучая машина развернула стабилизатор и, покачиваясь, подалась прочь — на южную окраину.

— Всматриваются, суки, фиксируют… — бурчал Солохин, загружаясь за баранку. — Долговременные прогнозы составляют… А люди тут страдают из-за них… И что стоим, думу великую думаем? — разорался он на Олега. — Садись, поехали. Остаешься с мертвой русалкой разбираться? Чего уставился — у меня колготки на голове?

Он гнал, предчувствуя, что скоро понятие «автомобильный транспорт» станет неактуальным. Машину трепало, гнало на отрыв — вода в затопленном районе уже не просто стояла, а куда-то переливалась! Мимо проносились затопленные крыши. На многих теснились люди, держались за трубы, махали. Кто-то швырнул в машину кусок черепицы, прошелся по гаишникам высоким слогом. Промышляют тут, мздоимцы, выискивают, чем поживиться, вместо того, чтобы остановиться и спасать людей… Солохин разразился ответной бранью, а Соболевский отвернулся, стиснул зубы. На всех не угодишь, общественное мнение — мощная штука, особенно в панической ситуации. Не могут они посадить в свою машину всех этих людей! Им еще баб с детьми везти — разве объяснишь всем этим страдальцам? Продержатся, не умирают. Помощь скоро придет. До нужного дома оставалось метров двадцать. Приземистая хата с чердаком, когда-то она была деревянной, потом брательник Серега обшил ее кирпичом, а нынешней весной — модным двухцветным сайдингом. «Трехслойный бутерброд», — пошучивала супруга Сусанна. Так уж повелось в семье, что Сереге в свободное время непременно нужно чем-то заняться, не выносит душа безделья… Оконные переплеты затопило на две трети высоты, под воду ушли забор из рифленого железа, кусты черешни, молодые яблоньки. Практически полностью потонула летняя кухня. Нашли же время для девичника, мать их за ногу…

— Гриша, вставай сюда, — занервничал Олег, когда почувствовал, что задние колеса отрываются от грунта. Еще немного, и машину понесет. — Жди здесь, я сплаваю к бабам, выясню, как у них дела. Только не уходи никуда, — пошутил он. — Я тебя вызову…

Он не вслушивался, как он там реагирует — с горячим одобрением или наоборот, — слез с машины, сделал несколько шагов и поплыл. Только без суеты, все нормально, штатная ситуация… Беспокойство, впрочем, присутствовало. Три нервные ошалевшие бабы — до каких высот они могут себя взвинтить? А с ними детишки малые… Он проплыл над железным забором, едва не разорвав остатки мундира, начал вслушиваться. Бурлила жизнь в этом доме! Кричали женщины, кто-то задыхался, отплевывался. Плакал ребенок! Неужели эти глупые тетки даже не попробовали выйти из дома? Или выходили, да стихия загнала обратно?

Он вплыл в раскрытое окно, сожалея, что не забрал с «торпеды» фонарь. Впрочем, темнота рассасывалась, небо серело, покрывалось предутренней бледностью. Прорисовывались стены, потолок, до которого можно было дотронуться рукой. Плавала мебель, плавало что-то еще…

— Живые есть? — прохрипел он.

— Риммочка, милая, я же говорила, что за нами придут… — расплакалась женщина с низким голосом. — Мужчина, вы кто?

— Плотник, блин, — буркнул Олег, подплывая ближе. — Двоюродный брат Сереги — мужа Сусанны. Олегом кличут. Сусанна здесь? Все целы? Женщины, только давайте без суеты и нюней, стойте, как стояли. С детьми порядок?

Они рыдали, частили взахлеб. От долгого пребывания в холодной воде у женщин сели голоса, они сипели. Это форменный ужас! Римма и Тамара — обеим по тридцать с гаком — приехали с детьми к Сусанне. Одна из Краснодара, другая из Гвардейского. Просто так приехали, погостить, ведь должны родные сестры встречаться и приятно проводить время! Сначала дождик накрапывал, дети играли под навесом в саду. Потом разразилось это светопреставление! Могли бы по домам разъехаться, но решили, что рассосется (к тому же местные службы в набат не били), а потом уже было поздно. Вода поднималась, как в раковине. Машина Риммы уплыла в туман, машина Тамары утонула. Было много суеты, нелепых движений. Бежали из дома, но куда с детьми в такой шторм? Вернулись, тряслись, молились. Каждый человек мечтает попасть на небо, но никто почему-то не рвется умирать! Вся улица агонизировала вместе с ними. Далеко не все успели разъехаться. Телефоны и сумки с документами утонули в первую очередь. Эти бабы — такие раззявы! Сусанна отзвонилась мужу в Новороссийск и тоже утопила свой сотовый! Плавать женщины не умели — ни одна! С мобильностью — беда, у всей компании избыточный вес, можно на наследственность пенять, или на образ жизни, или на страсть к еде. Пытались объяснить детишкам, что это безвредный дождик, но дети ведь не слепые! На чердак прорваться невозможно — Серега-урод уже не знает, чем себя занять, решил отгрохать новую лестницу, а старую просто снес! Так и заявил: материалы готовы, приеду со смены — сколочу, а пока нечего туда ходить, там все равно нет никакой жизни! Ну разве не урод? Сооружали горку из мебели, но куда с таким весом — она постоянно рассыпалась, и дети захлебывались! Импортная сантехника (установленная российскими сантехниками) тоже не выдерживает — ни ванна, ни унитаз. Забраться на крышу нет никакой возможности. Помощь не идет. Они уже отчаялись, приготовились к самому худшему. Зрелище было жуткое: на воде лежала дверь, вырванная с петель. Две женщины придерживали ее за короткие стороны. На двери сидели скорченные мальчик с девочкой — обоим лет по пять, кашляли, хныкали! Они бы давно перевернулись, кабы женщины не прилагали усилий. А вода уже поднялась им по плечи, затекли тела от напряжения, холод парализовал. Ни ума, ни фантазии у этих баб! Ладно, от критики на данном этапе можно воздержаться…

— Т-тут вертолет недавно л-летал… — запинаясь, вымолвила Тамара. — Мы к-кричали, к-кричали…

— Знаем, — буркнул Олег. — Мы уже показали ему комбинацию из одного пальца. Он обиделся и улетел. Где Сусанна, бабоньки?

— Она в соседней комнате… — простонала белокурая Римма, в предутреннем свете поблескивали слипшиеся крашеные волосы. — И Женечка там вместе с ней… так получилось…

— Я здесь… — донесся слабый шепот из соседней комнаты. — Кто это?

«Говорю же, плотник», — подумал Олег.

— Девчата, продержитесь пару минут?

— Продержимся… — отозвались они нестройным хором. — Олег, вы нас спасете? Ну хотя бы детей…

— А чего я сюда зашел?

Он поплыл в соседнее помещение, стараясь не гнать волну. Отпихивал от себя какие-то книги, плавающие тумбочки из ротанга, «стульчики для карликов». Еще одна картина маслом. Серегина супруга забралась куда-то с ногами — возможно, на диван. Ростом женщина не вышла, проку от этого было немного. Она хрипло дышала, опиралась о стену. Глаза ее были выпучены. Женечка сидела у Сусанны на шее и тихо похныкивала. Женщина держалась, вода уже затопила неподъемный бюст.

— Сусанна, твою деревню… — прохрипел Олег. — Ты ничего другого придумать не могла?

— Олежка, господи… — Сусанна разрыдалась. Дернулась Женечка на шее.

— Дядя Олег, посмотри, как мы с мамой замерзли… — пожаловалась девочка. — Вон какие мурашки. Сидим тут, сидим, а ты все не идешь… Почему ты так долго шел, дядя Олег?

Сусанна ревела, как на похоронах, давилась словами. У Олега ком стоял в горле. Что делать?! Как их транспортировать к машине?! По очереди всех шестерых? Он же не тяжеловоз! Без напарника делать нечего…

— Сусанна, душа моя, я тебя умоляю, постой еще немного, хорошо? — забормотал он. — Я позову напарника, мы придумаем, на чем вас можно перевезти к дороге…

— Олежка, не уходи… — запричитала Сусанна.

— Дядя Олег, останься… — подключилась Женечка.

— Да вернусь я, вернусь, — проворчал Олег. — Такие, как я, всегда возвращаются…

Он поплыл обратно. И там ревели бабы и пищали детишки — тоже умоляли не уходить. Но он же не может их спасти, не уходя! Он должен поработать головой! Он проплыл оконный проем. Дождь забарабанил по макушке. Вроде и серо уже на улице, а не видно ни черта: дождь в косую штриховку, ветер гонит волну. И не только, по ходу, ветер ее гонит… Меньше всего хотелось вникать в особенности движения вод. Он выплыл во двор, всматривался в блеклую пелену, но, хоть тресни, не видел машины!

— Гришаня, ко мне, живо!

Ответа он не дождался. Сердце покрылось наледью. Олега затрясло. Что еще случилось?!

— Солохин, мать твою!

— Не ругайся, Олежка… — донесся за треском дождевых капель слабый голос. — Тут я…

— Тут — это где?! — гаркнул Олег. Голос доносился откуда-то справа, а машина стояла слева! — Ты чем там занят, напарник?! Куда пропал?

— Даю задержку рейса до восьми… — как-то глухо музицировал напарник. — Знаешь, Олежка, у меня, как водится, две новости — хорошая и плохая. Начинаю с плохой. У нас больше нет машины. Ты ушел, прибыла волна, и ее понесло — видит бог, я в этом не участвовал… Прибило к забору, чуть не вынесло в переулок… Знаешь, она хреново плавает… — похоже, от пережитого напряжения в напарнике разыгралось чувство иронии. — Я тоже не очень здорово плаваю…

— Ты на ходу? — ужаснулся Олег. Он тщетно всматривался в мельтешащую серость. Голос напарника приближался, но от этого не делался выразительнее.

— В отличие от машины, я на ходу, — согласился Солохин. — Болит нога, дребезжит в голове, сам в упадке, но я на ходу… И почему я не уехал вечером из города?

— Ты утомляешь меня своими проблемами, — расстроенно сказал Олег. — И что теперь? Приостанавливаем операции с физическими лицами?

— Ты не дослушал про хорошую новость, — сказал Солохин. — В общем, машину отнесло к переулку, я успел из нее выбраться. Стою по горло в воде, тоскую, и вдруг вижу… Нет, не божественный свет, — напарник тягостно вздохнул и завозился, закряхтел. Такое ощущение, что он брел по воде, аки по суху. — Из переулка выплывает перевернутая лодка… Здесь причалы неподалеку, через две улицы — вот ее, видимо, и принесло, а люди не заметили, никто не позарился… Обычная деревянная лодка, без весел… Я ее перевернул, какую-то доску приспособил в качестве весла…

— Ты плывешь сюда на лодке? — прозрел Олег.

— Плыву, Олежка…

Из мрака и серой измороси возникал призрак. Он приобретал очертания, резкость, габариты. «Летучий Голландец» районного масштаба оказался обычной плоскодонкой — типовой стандартной лодочкой, которых на местных причалах больше грязи. Просто божий подарок! На центральной банке восседал Солохин, орудовал доской и одновременно отчерпывал воду пустой банкой от консервированных ананасов. Дождь хлестал с такой силой, что отчерпывать приходилось постоянно.

— Милый, хочешь, я тебя расцелую? — умилился Олег.

— Целуй, Олежка… — безжизненно пробормотал Солохин. — Мне уже ничего не страшно… Бабы с малыми живые?

— Живые, — энергично закивал Соболевский. Возникло неудержимое желание расхохотаться. Черт с ней, с машиной, государство не обеднеет, на машине все равно не выбраться!

— Думаешь, пролезем в эту дырку? — напарник простился с миной накурившегося Иванушки-дурачка, сделал серьезное лицо и кивнул на проем, наполовину затопленный водой.

— Должны пролезть, — всполошился Олег и с плеском метнулся в сторону, чтобы не оказаться под лодкой. — Вплывай, Гриша, пригнись, а лучше ляг. Да сильно не разгоняйся, а то баб раздавишь. Хотя таких, пожалуй, раздавишь…

В последующие десять минут творилось что-то абсурдное! Эта лодка от силы была рассчитана на четверых! Нужно было спешить, вода поднималась, три-четыре минуты — и она не смогла бы выйти из дома, пришлось бы ломать стену! Первым делом загружали баб — в противном случае они бы всех перевернули! Каждая из этих молодух весила не меньше центнера! Олег придерживал плавающую дверь с ревущими отпрысками (эта мелюзга была даже младше Женечки). Солохин посадил на шкаф притихшую дочку Сусанны, контролировал устойчивость лодки. А бабы в это время развлекались по полной программе. Они реально чуть не перевернули суденышко! Белобрысая Римма стала подтягиваться, сорвалась, ушла под воду — к счастью, без последствий. Солохин не в строку пошутил: мол, тело, опущенное в воду, через минуту расскажет всю правду. «Правда» оказалась горькой и ругательной. Он подсаживал ее за задницу, бормоча под нос, что не испытывает влечения к замужним женщинам, это ему решительно претит!

— Бранится, зараза… — сетовал Солохин, кряхтя под тяжестью роскошного женского тела. — И не поддается ни шиша, подъемный кран нужно заказывать… Бабы, что с вами делать, разве можно столько жрать…

— Деньгами попробуй, — пошутил Олег. — Да оставь ты ее в покое, пусть другая лезет…

Самая выносливая, Тамара, взгромоздилась в лодку первой, помогла вскарабкаться Сусанне. Вдвоем затаскивали упирающуюся Римму. А Солохин в это время работал противовесом — кряхтел, сетовал, что на такие упражнения в духе Ивана Поддубного он не подписывался.

— Где моя юбка? — стонала рухнувшая в лодку Римма. — Она у меня на голове, боже, как мне стыдно…

— Не расстраивайся, милочка, — хихикал Солохин. — Нынче это нормально. Модный в сезоне стиль…

Олег поднес к глазам циферблат — эпохальный, как-никак, момент. Без десяти три — вот же дерьмо, какая долгая ночь… Бабы плакали от радости, когда им вручали детишек, тискали их, передавали Тамаре, чтобы пристраивала на носу. Лодка просела. Возможно, она бы и выдержала еще двоих, но рисковать не стоило.

— Солоха, давай к корме… — понукал Олег. — Выталкиваем эту хрень отсюда… Следи, чтобы ровно шла… Эй, бабы, а ну, пригнулись, а то пробьете мне тут оконную раму… Пригнулись, кому говорю? Римма, у тебя башка лишняя?

Женщины возились, пытаясь сплющиться, раскачивали суденышко. Лодка выплыла из затопленного дома, никому не отчекрыжило голову! Просто праздник души. Инспекторы шли сзади, направляя судно через двор, на цыпочках еще можно было держаться. Солохин охал и чертыхался.

— Ты что там, по горящим углям идешь? — не выдержал Олег.

— Игрушки разбросали, — объяснил, отдуваясь, Солохин. — Машинки железные… — он внезапно вздрогнул. — Блин, меня, кажется, за ногу кто-то укусил… Олежка, КТО тут может укусить за ногу? Пиранья?

Передвигаться пешком уже было невозможно. Пришлось хвататься за корму и ложиться на воду. Лодка выходила на стремнину — ширина проезжей части на улице Лагерной была приличной. Посудина переваливалась с боку на бок, Олег осматривался. Дождь пошел на спад, появлялась бледная видимость. Улицу затопило душевно. От домов остались только крыши. Где-то виднелись коньки приусадебных построек, мачты с антеннами, верхушки деревьев. На крышах шевелились люди. Эта улица практически полностью была застроена одноэтажными домами. Только справа, в отдалении, мерцало двухэтажное строение, покрытое облицованным кирпичом.

— Подъем, старушки… — бормотал Олег. — Чего разлеглись? Мы уже на улице. Тамара, командуй своим отрядом. Там консервная банка, отчерпывайте воду. Да лодку не вздумайте перевернуть… Сусанна, кончай сюсюкать с мальками, займись делом. В лодке весло. Нужно сесть на центральную банку, выровнять судно и грести на север, держась середины улицы, чтобы не зацепить затопленный забор. Давай, Сусанна, ты сильная женщина…

— Олеженька, но в этой лодке нет никакого весла… — стонала Сусанна. — Тут только доска…

— Сусанна, ты женщина сильная, но бестолковая. Доска — это и есть весло. Бери и греби, пока не ткнулись во что-то роковое. Не забывай, что мы хотим на север.

— Олеженька, а, может, вы с товарищем в лодку заберетесь?

— Мы можем, Сусанна… Но в этом случае всему девичнику придется выйти. Боливар не сдюжит всю толпу, догоняешь? Слушай, ты бы не молола языком, а гребла, а?

— Олежка, мне как-то неудобно… — стонал Солохин. У парня отнимались руки. — Может, бабы в воду, а мы в лодку? Привяжем их за шеи…

Временами разбирал смех. Эти бабы не были совсем уж никчемными. Нормальные русские бабы. Сначала нервничают, паникуют, а потом и в избу горящую, и коня на скаку… Сусанна мощно орудовала веслом, отдувалась, будто катила камень в гору. Тамара и Римма попеременно вычерпывали воду. Дети сгрудились на носу, дрожали от холода и страха. Белобрысый мальчонка по имени Тарас — отпрыск Риммы, худенький Галчонок — дочурка Тамары и пухлощекая Женечка. Олег держался — хотя и приходилось постоянно менять руки. Ругался Солохин. Ему вдруг в голову пришла не лишенная смысла мысль, что незачем тащиться за бабами. Они и своим ходом выберутся из зоны затопления. Передохнут на первой попавшейся крыше, а потом короткими заплывами — на север. И бабам будет легче. Мысль была нормальной. Но не сейчас. Соболевский должен проследить, что опекаемые выйдут из опасной зоны, не потерпят крушения, никто не отберет у них лодку. Он нес ответственность за эту публику. Улица Лагерная тянулась вдоль Аргадума и соседних улиц версты на три, конца ей не было. Всю округу затопило невиданным половодьем. От домов остались только вершки. Плавали заборы, фрагменты сараюшек. Абсурдно и уныло смотрелся детский бассейн, выплывший с чьей-то территории и пустившийся в самостоятельное плавание. Мелькнула мысль: пересесть в бассейн. Впрочем, не задержалась — надувная штуковина наполовину спустилась, царапалась об острые доски. «Нужно позвонить Сереге, — подумал Олег, — сообщить, что его «ненаглядные пособия» в целости и сохранности». И так некстати вспомнилось, что телефон остался в затонувшей машине, да и трубка Солохина, по-видимому, тоже. В отдалении стрекотал вертолет — не насмотрелись еще. Никто не сомневался, что помощь на одну из отдаленных улиц Таманска (да еще и на правом берегу) придет в последнюю очередь. Но ведь должна когда-то прийти! В каком свете выставят себя доблестные спасатели?!

— Люди, помогите… — жалобно взывали с крыши саманной лачуги — там грудились человеческие фигуры. — Будьте же людьми, вы… — умоляла женщина. — У мужа нога сломана, больно очень, к врачу ему нужно…

— Возьмите нас с собой… — умоляли с другой крыши. — У женщины температура, ее лихорадит, мы плавать не умеем…

— А у нас бабушка захлебнулась… — ныли на третьей крыше молодые девицы. — Не бросайте, возьмите хоть кого-то из нас…

Сердце обливалось кровью от этих стенаний. Где спасатели?! Все, кто мог убраться своим ходом, все молодые, здоровые, при транспорте — давно это сделали. Остались раненые, бедные, убогие. Если посадить кого-то в лодку, она пойдет ко дну. Совесть от этого очистится? Плакали сестры, им было жаль всех этих людей, но они ведь тоже натерпелись, у них дети! Обменять своих детей на чужих — да ни за что на свете!

— Люди, потерпите… — умолял Олег, извиваясь, чтобы ноги не затянуло под лодку. — Вы ведь не умираете… Продержитесь немного, помощь уже идет…

Вода под ним вдруг как-то странно вспучилась, потянуло на глубину. Кратковременное явление — и все прошло. Водоворот слева, забурлило справа — словно водяной, снуя на глубине, надувал щеки и закручивал воронки. Олег напрягся, похолодел загривок. Беспокойство охватило — тянущее, липкое. Происходило что-то не то. Потемнело вдруг как-то вокруг. От воды исходило нечто… Он сперва не понял, закрутил головой, а когда сосредоточился, услышал, что от воды исходит утробный гул…

Вроде того, как, прикладывая ухо к рельсу, можно услышать приближающийся поезд…

Дыхание перехватило, что за черт? Сдавило грудь, заработали рвотные рефлексы. Солохин тоже что-то чувствовал, беспокойно вертелся. Лодка приближалась к добротному двухэтажному дому с облицовкой. Она уже практически поравнялась с ним, открылся вид на затопленный сад. Гул становился явственнее. От него исходило что-то зловещее, угрожающее. Задрожали поджилки — отнюдь не от холода и напряжения. Мерзкий страх забирался в душу. Он машинально глянул на часы — без двух минут три. Четкая грань между ночью и утром. Он покосился вправо: открылась левая сторона двухэтажного коттеджа, наполовину затопленная добротная лестница на открытую веранду второго этажа. Веранда выходила на северо-восток, видимо, приятно с нее в пять утра любоваться восходом солнца…

— Сусанна, не спеши… — бросил он, и женщина с веслом окаменела, растерянно уставилась на человека за бортом. — Поворачивай лодку. Видишь лестницу справа, давай к ней.

— Ну почему, Олеженька? — она привстала… и вдруг отвесила челюсть, уставившись на что-то за его спиной. Жирные мурашки побежали по коже. Сусанна оцепенела, откормленная мордашка сделалась сморщенной, как сушеная слива. Олег не выдержал зудящего напряжения, обернулся.

Это было нереально, за пределами здравого смысла и логики вещей. Все пространство на юго-западе превратилось в непроницаемую египетскую тьму. Из подобной тьмы в романах фантастов рождаются чудовища. Зловещий гул ощущался всеми фибрами, он превращался в рев! Чернота странным образом колыхалась, нарастала, вспучивалась. На город с юго-запада катилась гигантская волна высотой с двухэтажный дом! Она сметала все, расшвыривала автомобили, людей, сносила хлипкие саманные домики!

— Солохин, отцепляемся!!! — завопил Олег, не узнавая своего голоса. — Сусанна, уводи лодку к лестнице! Бабы, помогите ей!!!

Орали взрослые, плакали дети. Как кстати подвернулась эта лестница! Сусанна яростно работала доской, разворачивая лодку, остальные гребли руками. Пригодилась грубая женская сила! Инспекторы ГИБДД толкали лодку сзади. Она протиснулась в узкое пространство между домом и стеной плодовых деревьев, рывками продвигалась дальше, к лестнице. А рев уже был не за горами, хотя и сделался глуше за кирпичной стеной. Дрожала вода, покрывалась рябью. Сильными гребками Олег доплыл до лестницы, вскарабкался на нее, стал подтягивать лодку. Он схватил за шиворот трепещущего Галчонка — девочка сморщилась, разразилась истошным ревом, помчался с ней наверх, заметался по площадке размером три на два. Застекленная дверь по центру, слева стена, справа стена. Он посадил девчонку на пол к стене, крикнул, чтобы не шевелилась, загремел обратно. А в лодке царила круговерть, визжали бабы, лодка билась бортом о лестницу. Солохин молодец — обогнул посудину, возился на носу, перехватывая белобрысого мальчишку. Олег схватил за шиворот Женечку, забросил наверх, перехватил пацана у напарника, кинулся на террасу с пронзительным воплем:

— Бабы, все наверх!!! Солохин, не спать, гони их сюда!

Они чуть не обрушили прочную лестницу! Страх перед чем-то диким, необузданным гнал людей наверх. Кажется, все успели. Рычал Солохин, раздавленный белокурой Риммой, теперь уж точно никакого влечения к замужним женщинам… Спотыкалась Тамара. Сусанна схватилась за перила террасы и завопила от ужаса, когда они затрещали под ее весом. Тамара бросилась спасать выведенную из равновесия сестру. Ужас был уже рядом, гудел, источал ледяное дыхание.

— Бабы, под дверью никому не ложиться! — орал Олег. — Разбегайтесь, все под стену!

Бабы прокопались, как обычно — тормоза еще те. Он накрыл собой исступленно орущих детей, сгреб их в кучу. Чудовищная волна уже катилась по соседним дворам. Страшная, импульсивная, крушащая все без разбора! Какая-то жуткая аэродинамическая труба! Огромная лава накрыла двухэтажный дом, мгновенно затопила первый этаж. Было слышно, как лопаются окна на втором, масса воды пронеслась по помещениям, громя мебель, обстановку, выбила стеклянную балконную дверь с северо-восточной стороны, вынеслась наружу. Вместе с лавой полетели дверь, осколки стекла, оконные рамы. Люди орали, их окатило водой, фонтанирующей во все стороны. Соболевский тоже орал, невозможно не орать в этом ужасе. Он держал детей, сжимал в охапку всех троих. Кирпичный дом прикрыл измученных людей от разъяренной стихии. Волна ушла, покатилась дальше, но все еще выл ветер, хищно вибрировал воздух. Из комнаты, по которой прогулялась волна, выливалась вода — бежала по террасе, водопадом устремлялась с козырька. Дети были целы, он отстранился от них, так ведь и раздавить можно! Они тряслись, смотрели на него объятыми ужасом глазами. Взревели бабы, бросились, оттолкнув Олега, к своим чадам, принялись их тискать, что-то лопотать. Поблагодарили, в общем… Он вскочил, подбежал к перилам. Было видно, как удаляется прочь огромный серый вал. В его эпицентре кружились вырванные с корнем деревья, разбитые автомобили, обломки деревянных и саманных построек. В этом было что-то абсурдное, иррациональное, выходящее из рамок представлений о реальной жизни…

Он растерянно оглянулся. Сестры прижимали к себе детишек, ревели крокодиловыми слезами. Солохин сидел на бетонном полу — ощипанный (но стреляный) воробей — тупо созерцал пространство перед собой и методичными шлепками выбивал воду из ушей. Он поднял на товарища какой-то зачумленный взгляд.

— Что-то не припомню, напарник, чтобы синоптики предсказывали конец света… Боже…

— Ты не прав, Гришаня, — помотал головой Олег. — Все факты говорят за то, что бога не было и нет. И вряд ли будет в обозримом будущем…

— Что это было, Олежка?

— Трудно сказать, — пожал плечами Соболевский. — Но что-то мне подсказывает, что природа нанесла по этому городу контрольный выстрел…

Кажется, обошлось. Второй волны не было. Вода из комнаты уже не текла — там имелся высокий порожек перед входом на террасу. Пошатываясь, Олег добрел до раскуроченного проема, заглянул в комнату. До буйства стихии здесь была приличная обстановка. Дальнее окно было выбито вместе с рамой. Мебель перевернута, даже массивная кровать — ее вздыбило и под углом прибило к проему, хорошо хоть не вынесло наружу. Под кроватью зажало раздавленную тумбочку. Пол был залит водой, вспучилось и сморщилось ярко-красное ковровое покрытие. Валялись торшеры, люстры, упали шкафы. Похоже, людей тут не было — уехали, не дожидаясь потопа. Возможно, дом и имущество были застрахованы… Он отошел от проема, растерянно озирался. С террасы просматривалась часть улицы. Там творилось что-то несусветное. Вода поднялась еще на метр, текла на север непрерывным мутным потоком. Течение несло обломки зданий, машины, сорванные крыши. Проплыли два человеческих трупа с распростертыми конечностями, за ними еще вереница тел — молодые, старые, мужчины, женщины. Они качались на воде, кружились в водоворотах, их засасывало под автомобили, останки строений. Страшная волна сбивала людей с крыш, и выжить в этом аду было невозможно…

Он не верил своим глазам. Выходит, все пережитое за последние часы — только цветочки? Где МЧС, будь они прокляты?! Даже вертолеты перестали барражировать над городом, не ревели моторы, не неслись спасательные катера. Действительно, кого тут можно спасти? На этой улице и выживших-то не осталось. А на остальных? Волна шла по всем улицам, по всему городу — не только по правому берегу… Он подошел к террасе на негнущихся ногах. Лестница устояла, ничего удивительного — все, что находилось на северной стороне, не попало под лобовой удар. Но вереницы деревьев в саду уже не было — сбило, унесло. Вода поднялась, она плескалась почти под террасой, затопила большую часть лестницы и продолжала прибывать. На севере, куда ушла волна, царила муть. Понять визуально, что там происходит, было невозможно. Нельзя исключать, что волна добралась до центра города. Он тупо разглядывал лодку, бьющуюся о лестницу. Лодка выглядела целой. Ее не привязали, времени не было; по всем законам физики ее должно было унести с волной, но лодка оставалась здесь. Даже вода, хлеставшая с террасы, обошла ее стороной. На дне плескалась вода, но не много. В лодке плавала доска, служившая веслом, банка от ананасового компота. Позвякивала цепь для швартовки, закрепленная на носу. Поколебавшись, он спустился вниз, обмотал цепочку вокруг перил, стал вычерпывать воду. Когда он вернулся, на террасе ничего не изменилось. Надрывно кашляла Женечка. Дрожали Галка и Тарас. Трех сестер сразил ступор, они застыли в оцепенении. У Солохина подкашивались ноги, он привалился к перилам на западной стороне, куда-то всматривался слезящимися глазами. И вдруг начал неистово креститься.

— Мать честная, гробы плывут…

— Какие еще гробы? — проворчал Олег.

— Сам посмотри…

По улице действительно плыли деревянные гробы. Обычные гробы, сколоченные из грубых досок, отнюдь не эксклюзивные домовины, в которых погребают «номинантов» первых сотен «Форбс». Их еще не обтянули тканью, но форму уже придали — спутать с чем-то другим эти жутковатые изделия было невозможно. Они покачивались на упругой волне, плыли друг за дружкой, их было очень много… «Бюро ритуальных услуг в Прощальном переулке, — сообразил Олег. — Это здесь, неподалеку». Гробы сколачивают на специально оборудованном дворе за забором, там же и хранят под навесом на помосте, складируя штабелями. Волна ударила, что-то разрушила, остальное поволокла на улицу…

— Эти твари воду из Бержанского водохранилища на нас сбросили! — с истерикой в голосе выкрикнула Сусанна. Ее и без того широкое лицо распухло, налилось кровью. — Откуда эта волна, ты подумай?! Они намеренно погубили город, вот суки!!!

— Сусанночка, зачем? — икнув, спросила Тамара.

— Ты не местная, не понимаешь! — взвыла Сусанна. — Такие дожди, такая вода, водохранилище переполнилось! С него Новороссийск питается! Они специально на Таманск воду слили, чтобы не топить большой Новороссийск! Как же — там порт, там бизнес, курорт, там богатые особняки! Падлы, им всегда было плевать на простых людей!!! Вы посмотрите, сколько народу погибло!

Женщину несло. Она уже приплясывала с ребенком на руках, расточала брань в адрес зажравшихся и некомпетентных властей. И стартовала вакханалия — вскипели сестры, тоже стали орать, ругаться, поносить чиновников, безответственные службы, весь этот беспредельный ужас под названием государство! Они орали так, словно под ними был броневик с заряженным пулеметом! К женщинам примкнул Солохин, тоже начал что-то выкрикивать. Олег благоразумно помалкивал. Эмоции, конечно, разрывали. В голове — тысяча и одна мысль. Вывод о том, что на город сбросили воду из водохранилища, напрашивался в первую очередь. Но как-то сомнительно. С заботой о населении у государства, разумеется, проблемы, но все равно… чудовищно и неправдоподобно. И есть ли на Бержанском водохранилище техническая возможность сброса такого количества воды? Он вспомнил, как они с Солохиным несли службу у автомобильного моста. Под колоннами росла запруда, набивалась всяким хламом: деревьями, ветками, творениями человеческого разума. В определенный момент вода перестала проходить через запруду, полилась через край. А ближе к городу железнодорожный мост, там насыпь высотой в семь метров. Та же самая история: мусор под мостом, вода накапливается, превращается в разливанное море, течет по насыпи к рельсам, копится, ждет… А потом либо перелив через край, либо резкий прорыв дамбы — и вся эту жуть высотой с двухэтажку устремляется на город…

— Бабы, заткнитесь, — прорычал он. — Нашли время базар устраивать… На митинг пойдете, там и орите сколько влезет!

Но они не хотели останавливаться. Их душила паника. Женщины стали метаться. Пугливой Римме взбрело в голову, что эта волна — лишь первая ласточка, за ней придет другая, еще страшнее, и тогда их ничто не спасет! Тамара, сохранившая благоразумие, зависла над террасой, предусмотрительно сунув дочь Сусанне (той уже было без разницы, одного держать или восемь), и вдруг сообщила дрогнувшим голосом, что вода прибывает и скоро затопит террасу. Все сгрудились над краем. Ошибки не было, лодка поднялась и терлась бортом о предпоследнюю ступень.

— Смотрите, течение замедлилось! — выкрикнула Римма, выстреливая пальцем в сторону дороги. — Мы можем уплыть!

Поток по улице действительно перестал нестись с ошеломляющей скоростью, а неспешно дрейфовал на север. Вместе с ним тащились груды мусора и растительности, тела людей и животных, обломки построек. Странно, что жареный петух их раньше не клюнул! Женщины орали, что они и минуты здесь не останутся, нужно уплывать, пока второй этаж не затопило окончательно, лодка на плаву, весло в наличии, течение несет, куда нужно. Немедленно выбираться, пока не началось самое страшное! Им никак нельзя здесь оставаться — дети кашляют, у них тяжелая морально-психологическая травма! Лично Соболевский к предложенной идее относился скептически. На лодке можно выбраться «в город», но любая волна, любое столкновение повлекут фатальный коллапс. Пусть сопли у детей, моральные травмы, но все живые! Он не верил, что вода будет расти — это же не вселенский потоп, в конце концов! В крайнем случае можно выбраться на крышу, здесь нормальная плоская крыша, дождаться спасателей. Ведь прибудут — хотя бы ради приличия! И как они представляют путешествие на лодке? Инспекторы ГИБДД опять должны плескаться за кормой?

— Вы сядете в лодку вместе с нами! — орала Сусанна. — Она выдержит! Будете грести!

— Вы толстые! — рычал Олег. — Она утонет!

— Сам ты толстый! — возмущалась Римма. — Мы уже похудели тут с вами! Садимся в лодку и валим отсюда! Самое время — дождь почти кончился, течение не несет! Слушайте меня, я знаю, что говорю! Я, между прочим, начальница отдела по делам молодежи, культуры и спорта!

— Да ты че? — изумился Олег. — Спортсменка, говоришь?

— А матом можешь? — надрывно хохотал Солохин, по инерции принимая сторону товарища.

— Да без проблем! — вскричала Римма и вывалила на инспекторов такую порцию отборной ругани, что у тех отвисли челюсти и возникло стойкое желание отвезти Римму обратно, где взяли. К товарке примкнули остальные, сестры горой стояли друг за дружку. Дети действительно выглядели плохо, их трясло, они нуждались в тепле и неотложной медицинской помощи. «Ладно, — обреченно думал Олег, — все равно живыми из этой жизни не выберемся. Нет смысла что-то доказывать». Эти три горы не свернуть, они просто вышвырнут инспекторов с террасы, предварительно набив им физиономии…

И снова стартовало безумие. Отправлять женщин одних было полным свинством — не доплывут. «Садимся в лодку, но не гурьбой! — взывал Олег. — Делаете только то, что я скажу! В противном случае никто никуда не едет!» Он исследовал лодку на предмет протечек, начал принимать на борт людей. Детей — на нос, Солохина — туда же. Потом полезла женская часть собрания. С каждой прибавкой лодка проседала — ох, уж эти хрупкие беззащитные создания! Последней забралась Тамара с округленными глазами — хоть ума хватило не вести себя, как слон в посудной лавке! Переполненная посудина адски заскрипела, осела до упора… Вроде держалась. Борта выступали над водой сантиметров на пятнадцать. Если не вертеться, не дышать и поменьше разговаривать, то можно работать…

И все же это был не самый дальновидный поступок. Легко понять представительниц слабого пола: пережить такое, хочется быстрее вырваться… У Сусанны уже имелся опыт управления маломерным судном в сложных условиях. Она гребла, закусив губу, как гребец на каноэ. «Туда ли гребем?» — мрачно думал Олег. Лодка выбралась на улицу, ее подхватило течение, понесло на здоровый металлический бак для полива огорода, «мирно» плывущий по своим делам! И вновь не удавалось сохранять спокойствие. С баком Сусанна разминулась, но народ опять взвинтился, плакали дети. Перемещаться в пространстве, впрочем, удавалось: в задачу Сусанны входило лишь удерживать направление да избегать контактов с нежелательными объектами. Лодочка шустро плыла на север. Пассажиры дрожали от нетерпения. Олег с беспокойством озирался — вроде не должно быть сильной волны, но что он понимает в этих волнах? Вторично спрятаться негде — это было единственное высокое здание в районе…

— Мама, тут какой-то дядя хочет к нам залезть… — вдруг удивленно вымолвила Женечка.

Все повернулись и онемели. Забраться в лодку «дядечка» вряд ли планировал. Он был безнадежно мертв — глаза навыкат, майка защитного цвета порвана в лохмотья. Он плыл по течению рядом с лодкой, стеклянные глаза тоскливо созерцали светлеющее небо. Вода заливалась в перекошенный рот. Вырвало Римму, да так мощно, что лодка закачалась и едва не зачерпнула воду. Сморщился Солохин, взялся за горло. Сусанна энергичнее заработала веслом. Закудахтала Тамара, поползла на коленях к детям: закрывала им глаза рукой — все в порядке, дядя скоро уйдет, ему в другую сторону… А Женечка уже простирала пальчик куда-то вбок: ей почудилось, что в затопленном доме что-то светится, интересно, что это может быть? Еще один дядя там спрятался?

— Фосфор светится в разлагающихся костях… — не подумав, брякнул Солохин и смутился, пронзенный ястребиным взором Сусанны.

И зачем он поддался на эти бабские уговоры! Усилился ветер, вырисовывая на воде извилистую рябь. Почернело небо, разошелся дождь. Кряхтела Тамара, вычерпывая воду. Лодочка закачалась на волнах. Олег встревоженно озирался. И вдруг обвалилось сердце — снова шла волна! Не такая разрушительная, не выше полуметра, но для лодочки, забитой до отказа, ее могло хватить! Чертовы бабы, тут даже пристать некуда!

— Бабы, осторожно, волна… — захрипел он. — Только без паники, она небольшая… Всем лечь, не шевелиться… Сусанна, следи, чтобы в борт волна не дала, держи нос четко по улице…

Бабы плакали, сами виноваты! Вот только дети тут при чем? Их всех размазало по дну, валились друг на дружку. Сусанна обняла свою доску, повалилась на детишек. Стонал Солохин, придавленный массивной благодатью… И дернул же черт привстать к подходу волны! Собрался контролировать процесс? Олег был уверен, что устоит, он не из тех, с которыми что-то случается. Он зачарованно смотрел на надвигающийся вал…

Лодку подбросило, он выскочил из нее, как из тостера! И опомниться не успел, как бухнулся в воду, камнем пошел на дно. Закружил водоворот, подхватили подводные течения. Он забился, как в падучей, охваченный ужасом, вынырнул…

Твою-то мать! Он плевался холодной водой, откашливался. Фейерверк искрился перед глазами. В первые мгновения он ничего не видел. Нет, все в порядке, он жив! Чертова волна, из-за нее опять усилилось течение, вода закручивалась в водовороты, волны причудливо пересекали друг друга. Лодка удержалась — отличное судно, слава тому, кто его построил! Выбросило только Олега, все прочие оставались на месте. Лодка отдалилась метров на пятнадцать, в ней возились и гомонили женщины, надрывался Солохин:

— Сусанна, тормози! Человек за бортом!

— А как я буду тормозить? — орала Сусанна. — Где тут педаль? Олеженька, ты жив?

— Нет, я только притворяюсь живым… — прохрипел Олег. Его крутило, он с трудом удерживался на плаву. Страх пульсировал в голове. Он же не всесильный супергерой, он обычный гаишник! Надо успокоиться, собраться… Мощными рывками, надрывая связки, он подался к обочине (вернее, к бывшей обочине), выбросил руку, словно голосуя, и зацепился за стойку знака «Главная дорога»! Тот был вмурован в бетонный постамент и имел приличную высоту. Над водой возвышался не только щит, но и часть стойки. Он ощутил рывок, волна тащила дальше, но он держался, выбросив вторую руку, и ею схватился за шест. Он обвил его под водой ногами, крепко сжал. Появилась возможность перевести дыхание. Подобной пакости он точно не ожидал! Бывают же в жизни сюрпризы. Он видел, как Сусанна пытается развернуться, брызжет слезами. Приплясывал Солохин, рвал на себе волосы. Невозможно бороться с течением, лодку уносило дальше.

— Сусанна, прекрати! — хрипел Олег. — Уплывайте, все в порядке, я держусь…

— Олежка, ты взбесился? — стучал по голове Солохин. — Мы тебя не бросим! Плыви сюда, поймаем!

— Валите, говорю… Не поймаете, только лодку перевернете… Со мной все в порядке, держусь… Серьезно, люди, не останавливайтесь, уходите в безопасное место… Я лишний, лодка все равно перегружена… Солохин, отвечаешь головой за всех шестерых — не дай бог с ними что случится… Спаси их, Гриша, очень тебя прошу…

— Олежка, ты уверен? — растерялся Солохин. — А как же ты?

— Все в порядке, не психуй… Я справлюсь… Выберусь в одиночку, эка невидаль, плавать умею… передохну немного и буду выбираться… Забудьте про меня, Солохин…

Тот что-то кричал, пытался приободрить товарища, но Олег уже не вникал. Лодку уносило вдаль по улице, она таяла в дымке. «Только бы добрались, — молился он, — только бы выжили…» Затихли голоса и крики, лодка превращалась в размытое пятно. Олег держался, вцепившись в стойку. Мудрые решения в голову не приходили. Умирать, наверное, рановато. А если и придется, то только с музыкой. Ни одной живой души на улице Лагерной. И лучше не смотреть, что по ней плывет… И вдруг он снова со страхом почувствовал, что вертит водоворот, перекручивается на спине «гаишная» куртка, превращаясь в тугую скатку, и начинает давить. Звезды искрились в глазах, дыхание перехватывало. Куртка скручивалась все сильнее, трещали кости, желание разжать руки перевешивало все прочие желания. Это не куртка, это какая-то смирительная рубашка! Он разворачивал плечи, выпячивал грудь, надеясь, что куртка порвется. Она скрипела, трещала… Порвалась! Он почувствовал свободу, но только на короткий миг. Он сам себя вывел из равновесия. Только ослабилась хватка, как его подхватило течение, оторвало от знака, куда-то понесло! Он даже воздух толком не успел набрать, как оказался под водой. Подался обратно, но что-то давило — словно плитой чугунной прижало, поволокло на дно. Удушливый страх обуял инспектора ГИБДД. Под водой вихрились какие-то течения, перекаты, из относительно теплого слоя воды он погрузился в холодный. Поток переворачивал пласты воды, а вместе с пластами все, что они несли. Его огрело какой-то деревяшкой, а потом прямо в руки приплыло… человеческое туловище! Он чуть не заорал под водой, когда его обвило дряблое тело, с которого практически сполз халат. Хуже того — он разглядел лицо женщины, еще не старое, с прикрытыми глазами, оскаленным ртом, в котором шевелился синий язык…

На такие свидания он точно не подписывался! Он работал всеми конечностями, выпутывался из плена придавившего его слоя. Несколько упругих гребков, и словно поддали под задницу — он вылетел из воды, как рыба, заглотившая наживку! Тычок в плечо — и зеленый ящик, похожий на оружейный, потащился дальше. А Олега отбросило в сторону. Он зацепился за гребень забора из штампованного металла, тот выступал из воды сантиметров на тридцать, отдышался. Невероятно — его перенесло на левую сторону дороги! Лодка уже пропала. В конце забора переулок, он не помнил его названия, но знал, что тот выходит на улицу Ильича. Здесь любой переулок выходит на улицу Ильича, до него не больше ста метров! Он должен отдохнуть, размять конечности… Он досчитал до двадцати, сделал глубокий вдох и оторвался от забора. Плыл короткими саженями, экономя силы. Его втащило в безымянный переулок, как будто под водой работал мощный насос. Здесь заборы росли по всему протяжению — рослые, гнуто-металлические, их гребни пока еще возвышались над водой. Пару раз он делал передышки, понимая, что силы уже не вечны. Он просто обязан в ближайшие минуты за что-нибудь зацепиться. В противном случае эта «мокрая» история закончится на очень пессимистичной ноте… Он выбивался из сил, когда его вынесло на улицу Ильича. Здесь дома были выше, чем на Лагерной, из воды еще что-то выступало. Вода текла широким фронтом, бурля на искусственных перекатах. Памятная волна прошлась здесь разрушительным смерчем. От здания напротив уцелели две стены, да и те угрожающе покачивались под порывами ветра. Далее возвышался небольшой, но рослый двухэтажный коттедж. Первый этаж затопило не полностью, какой-то просвет между водой и потолком еще остался. Возможно, дом стоял на возвышении. Он вцепился в покосившийся электрический столб — хорошо, что посмотрел влево, выезжая на «главную дорогу». Не повернул бы голову, его бы раздавило перевернутой фурой с гордым значком «Мерседес» на капоте! Она плыла поперек дороги. Транспортное средство прогрохотало мимо (похоже, водитель так и остался в кабине, не успел спасти свою красавицу). Олег оторвался от столба и поплыл через дорогу, изыскивая последние силы. Течение сносило к коттеджу. Забора на участке не было — оторвало и унесло. Вода водила подозрительный хоровод вокруг дома. Окна и двери отсутствовали, перекосилась крыша. Он ощутил какие-то неприятные позывы, но вплыл в узкое пространство между водой и огрызками натяжного потолка. Не было желания анализировать ощущения и подбирать варианты. Хищные воды словно поджидали его! Его опять куда-то всасывало, он ушел под воду головой вперед, сделал сальто, с шумом вынырнул и подался вверх. Что было, собственно, ошибкой — он треснулся о твердый потолок, оказавшийся натяжным далеко не везде. Он снова погрузился в воду, теряя сознание от острой боли. Но жизнь оставалась при нем, вторая попытка не сопровождалась лишними движениями. Он медленно всплыл, переворачиваясь на спину. До потолка сантиметров тридцать — ну что ж, отличная попытка… Он знал, что продержится не больше минуты, старался не психовать, осматривался, извиваясь корпусом. Винтовая лестница на второй этаж! Наверное, из металла, раз устояла. Он видел лишь верхнюю часть, фрагмент изогнутых перил… Силы откуда-то взялись! Он заскользил к лестнице. Вцепился в перила, как ребенок в титьку матери, путался в витиеватой конструкции. Он волоком вытаскивал себя на второй этаж, стонал от облегчения. На полу стояла вода. Но вроде не по горло. Он должен отдохнуть, принять покой каждой клеточкой…

Но отдохнуть не удалось. Желудок скрутило и долго не отпускало. В просторной комнате второго этажа, где царил разгром, лежали два практически обнаженных трупа. Совсем еще юные — смуглолицый парень и симпатичная шатенка с большими чувственными глазами. Пареньку раздавило грудную клетку — не бог весть какую богатырскую, у девушки был раскроен череп, кровь еще не запеклась. Справившись с желудком, он на всякий случай проверил у несчастных пульс, оттянул пареньку веко. Признаков жизни не было. Несложно догадаться, что здесь произошло. По одной из миллиона причин молодые остались дома (возможно, это был их дом). Они считали, что за кирпичными стенами им ничего не грозит. Поднялась вода — они затащили наверх все ценное, выпивали в «романтической» обстановке (судя по разбитой бутылке кубанского шампанского), занимались сексом. Жуткая волна ударила в окна, что стало полной неожиданностью. Возможно, погибли не сразу, сопротивлялись беснующейся воде, потом девушку отбросило к стене, парня раздавило кувыркающимся шкафом…

Олег дополз до окна, выходящего на северо-запад. На погибших он старался не смотреть. Взгромоздился на подоконник, застыл, созерцая унылую картину. До восхода оставалось время, но ночь уже отступала, сменялась мутной серостью. Над затопленным городом висела низкая облачность. В хорошую погоду отсюда хорошо просматривался Аргадум — уличу Ильича от реки отделяла только Камышовая. Но в эту ночь Аргадум пропал, повсюду колыхалась грязная масса воды. Она перемещалась на север, бурлила, в отдельных местах вздымались волны, в других вода была спокойной. Плыли дома, плыли машины — неторопливо, сюрреалистично. Вся южная часть Таманска на обоих берегах стала морем. Над водой возвышалось не так уж много. Водонапорная башня на Камышовой улице, далекие пятиэтажки в центре, рухнувшие трибуны стадиона «Варяг» на левом берегу, коньки крыш, макушки деревьев…

Он сполз на пол, закрыл глаза. Соседство с мертвецами не давало расслабиться, но он был должен это сделать. Хоть ненадолго. Собраться с силами, вернуть расположение духа, внушить себе, что он еще живой…

Глава пятая

Подполковник Горбатов распахнул глаза. Судорога впилась в икру. Куда бежать, кого спасать? Себя спасай, господин подполковник! — ущипнул в темечко специалист по подсказкам. — А то не стать тебе никогда полковником! В окнах чернота, глушь, ноги в воде. Пульсирующая боль в боку, и дверца с его стороны смята в хлам. Подсветка приборов, как ни странно, продолжала работать. Он же утонул! Вместе с машиной! Салон наполнялся водой не с катастрофической скоростью, но довольно быстро. Пусть наполняется, он успеет собраться с мыслями, вспомнит ВСЕ. Заключенные сбежали из изолятора — туда он и кинулся. Зачем? Показать, что ты неравнодушен к любимому делу? Мужик тонул на перекрестке Луначарского и Озерной — бросился к мужику. Несчастный уже отмучился… Но ты же нет! Сердце глухо колотилось, он терпеливо дожидался, пока вода в салоне поднимется по грудь. Замигали лампочки на панели, гасли одна за другой. Стало темно и грустно. Он ждал, пока давление снаружи уравновесится давлением изнутри, перебрался к правой дверце, не пострадавшей от удара о трансформаторную будку, начал осторожно открывать. Хлынула вода, но он уже извивался в ней ужом, оттолкнулся пяткой от кузова.

Он всплыл и не узнал этой улицы. Вода поднималась. Понятие проезжей части превращалось во что-то условное. Вода была везде. Он не чувствовал дна. Стихия угрожающе бурлила, с ней происходило что-то странное — словно хотела сообщить о чем-то важном. На противоположной стороне возвышались бетонные плиты — их еще не полностью затопило. Кого волнует, зачем сюда привезли бетонные плиты? Это страна БЕТОННЫХ ПЛИТ. Они везде. Горбатов брассом поплыл через перекресток. Тяжелые ботинки и разбухшая одежда тянули вниз, но он еще не выдохся. Плиты громоздились друг на дружке, образуя какую-то угловатую пирамиду. Он забрался на «третий ярус», хватаясь за вмурованные в бетон скобы. Рухнул без сил, закрылся руками, чтобы не донимал надоевший «массаж» дождевыми каплями. Уселся, сжав виски, тоскливо уставился на затопленную улицу. Проплыла инвалидная коляска — странно, ему и в голову не приходило, что инвалидные коляски способны плавать (видимо, не все). Проплыли обломки массивного шкафа из магазина IКЕА — в Краснодаре, видать, заказывали. Настя тоже однажды раздобыла каталог шведской фирмы и целый месяц ломала голову, что бы такого интересного купить после того, как муж выплатит кредит… Настя! О, боги! Подполковник похолодел, захлопал себя по карманам. Хорошо, что документы с деньгами не взял, даже права оставил дома: ни одному гаишнику в этом городе не придет в голову останавливать начальника следственного отдела. Телефон в непромокаемом пакете работал! Странное явление. Он извлек его из чехла. Четыре непринятых вызова! Настя по дому мечется, с ума от горя сходит… Она отозвалась на первом же гудке.

— Фу, напугал, живой… — ее голос дрожал, как работающий компрессор. — Дорогой, ты проверяешь на прочность мою психику?

— Настя, родная… — взмолился Горбатов, — ей-богу, времени нет, просто не услышал, в полном замоте… Передохнуть некогда. Ладно, — решился он, — так и быть, признаюсь. Это не просто маленькое половодье. Это серьезное наводнение, последствия которого мы будем долго разгребать. Многие дома повреждены, люди теряют имущество, транспорт. Кто-то успел уйти в безопасное место, другие — нет. Вот их и приходится вытаскивать.

— Но с тобой все в порядке? — осторожно спросила она. Голос благоверного не внушал ей ни малейшего доверия.

— Не совсем, — открыл он страшную тайну. — Хотя, с другой стороны, — он знал, что от Насти ничего не утаишь, — я чувствую себя гораздо лучше, чем наша машина.

— Да бог с ней, с машиной… — она заволновалась не на шутку. — Лишь бы с тобой все было в порядке… А машина… Да пусть она хоть утонет!

«Что она, собственно, и сделала», — подумал Горбатов. И прежде чем Настя начала осмысливать «автомобильную» тему, перевел разговор в другую плоскость:

— Клянусь, родная, часа через два, а то и раньше, я прибуду домой. Ты даже не представляешь, как мне хочется оказаться с тобой в одной постели…

— Как? — удивилась Настя. — Ты способен думать о сексе?

— Только о нем и думаю, — рассмеялся подполковник. — Работать и жить помогает. Мы специально с тобой женаты для этой цели. Прости дорогая, должен бежать. «Титаник» уже тонет, — пошутил он нескладно. — Здесь становится немножко мокро.

Оборвав разговор, он немедленно вызвал дежурную часть. Капитан Весенин сидел на месте, как привязанный, но информацией в принципе владел.

— Вячеслав Иванович? — всполошился капитан. — От вас уже сто лет вестей нет. Вы в порядке? Наши работники видели, как вы носились на машине, подбирали людей…

— Утонула моя машина, — сообщил Горбатов. — Ладно, капитан, неприятно об этом сообщать, но пора. Выручайте, дорогие. Сижу на перекрестке Луначарского и Озерной, на бетонных плитах, самоочищаюсь и искупляюсь в муках…

— Чего? — не понял дежурный.

— Забудь, — рассмеялся Горбатов. — Перекресток Луначарского и Озерной, бетонные плиты, подполковник Горбатов. Устал я, капитан, — признался подполковник. — Смертельно устал. Вытаскивайте. Техника вроде подошла…

— Да, товарищ подполковник, — возбудился Весенин. — Вам, похоже, повезло, тяжелая техника вошла в город… Повисите минутку, я свяжусь с экипажами…

Горбатов терпеливо ждал. Он слышал, как бубнит по другому аппарату дежурный. Без восьми минут три. Темнота рассеивалась, над гибнущим городом зависла серая муть. Вырисовывались остовы затопленных домов, возникли штыри чугунной ограды за спиной. За оградой трехэтажная башня — управление консервного завода. В окружающем пространстве что-то менялось. В паузах между порывами ветра прослушивался гул, весьма условно смахивающий на гул пролетающего самолета. «КамАЗы» гудят, расползаясь по городу? Вряд ли, тяжелая техника не может гудеть так равномерно…

— Вячеслав Иванович, все в порядке, — бодро сообщил Весенин. — Один из «КамАЗов» — бортовой номер 472 — ушел от улицы Свердлова по Новороссийской полчаса назад. Он собирает людей из затопленных районов. Работают добровольцы, в том числе полиция. Продвинуться по Новороссийской удалось на полтора километра, дальше — глубоко. Он свернул в Мебельный переулок, по нему вышел на Луначарского и сейчас следует в вашу сторону в направлении центра. Пройти ему осталось квартала три. Несколько минут, если что-нибудь не задержит. Командир экипажа в курсе. Согласно его докладу, собрать удалось восемнадцать человек — в основном пенсионеры. Будете девятнадцатым, Вячеслав Иванович.

— Хорошо, капитан, буду. Спасибо, — он убрал телефон в пакет и принял позу мыслителя.

Минуты тянулись, как резиновые. Где-то в стороне перекликались люди. Кто-то смеялся отрывистым безобразным смехом, от которого кровь стыла в жилах. Вот так и превращаются нормальные люди в ненормальных. Он действительно смертельно устал. Вялость растекалась по телу. Притуплялось внимание. Однако что-то в этом мире шло не так — он не мог этого не отметить. Паршивое предчувствие забиралось в сознание, покалывало сердце. Возможно, животные схожим образом чувствуют землетрясение и спешат убраться из опасного района…

Нарастал неприятный гул. Он глянул на часы в водонепроницаемом корпусе. Два часа и пятьдесят шесть минут. Он напряженно вглядывался в серый тоннель, образованный затопленными домами и низко стелющимся небом. Прошла минута — казалось, что минула вечность. На фоне гула, накрывшего район, образовался еще один — более характерный, приземленный. Между домами возникла серая клякса, она росла. Слишком быстро она приближалась… Горбатов привстал, прищурился. Полевой бинокль бы сейчас… Это, безусловно, был заявленный «КамАЗ». Здоровая будка, стальной кузов, в котором можно десятками транспортировать живых и мертвых. Машина погрузилась в воду по радиаторную решетку, неслась, разрезая воду, словно быстроходный катер. А за ней…

Противно засосало под ложечкой. Горбатов застыл, покрываясь мурашками. За «КамАЗом» на город накатывался гигантский вал! Мощный, энергичный, он несся, сминая и расшвыривая все, что еще не затопило! Дистанция между «КамАЗом» и волной неумолимо сокращалась. В эпицентре волны кувыркались машины, фрагменты зданий, мусор. Люди в грузовике, безусловно, заметили этот феномен и уносились от него на полной скорости. Но потуги были тщетны. Горбатов слышал, как кричат обреченные люди. Он зачарованно смотрел, как волна подхватила многотонную машину, будто щепку, отбросила с дороги на соседнее здание. Из кузова вываливались люди, разлетались, как осенние листья. А волна катилась дальше — дикий ужас на крыльях ночи! Воздух вибрировал, опаляло дыхание смерти… Подполковник вышел из оцепенения, когда смертельный вал выкорчевал из фундамента хлипкую избушку, подбросил обломки в воздух. Он еще не умер! Ахнув, Горбатов попятился, вскарабкался на плиту, венчающую бетонную груду. Развернулся и припустил по ней, хрипя что-то невразумительное, страшное. Погибель уже накатывала, ударная волна, несущаяся перед ней, раздувала мокрую одежду. Он «солдатиком» спрыгнул с плиты и сразу же ушел на глубину. Впрочем, глубина оказалась щадящей, он отбил ноги, хотя и погрузился с головой. Он извернулся, бросился обратно под защиту плиты. Он врезался в нее всей массой, начал лихорадочно ощупывать. Есть контакт! Он нащупал вмурованную в бетон скобу, к этим скобам, видимо, крепят стропы с крюками, вцепился в нее обеими руками. Ноги где-то плавали, пошли наверх, но «основная» часть тела намертво прилепилась к плите. Рев наполнил уши, волна ударила в груду бетонных плит, оказавшуюся такой палочкой-выручалочкой! Бурлила вода, оглушенного подполковника швыряло и трепало, как флагшток на ветру. Он стиснул зубы, держался. В какой-то миг почудилось, будто сдвинулась одна из плит — заскрипела, качнулась…

Порядком контуженный, он вынырнул на поверхность — воздух в легких, к сожалению, иссяк. Вода бурлила, хищно шипела пена. Онемели руки. Он не смог бы повторно забраться на верхотуру, но это и не требовалось — верхотура оказалась там, где он вынырнул! Он выполз на нее, отдышался. Гигантская волна принесла очередной подъем воды. Верхняя плита едва проступала над уровнем половодья. Он обернулся. Волна ушла, серый вал катился к улице Свердлова, где усилиями местных и военных был разбит спасательный лагерь. Горбатов ужаснулся: ведь его тоже смоет, эту волну ничто не остановит, она способна докатиться даже до мэрии. А мужики-то не знают… Он застонал, представив, как волна высотой с двухэтажный дом сносит навесы, грузовики, кареты «Скорой помощи», расшвыривает и калечит людей…

Хорошо, что обернулся. Зрелище не для слабонервных. Голливуд отдыхает… Волна ушла, но вызвала сильное течение. Прибывшая вода всей бездонной массой неслась на север. По улице катился, вращаясь и подплясывая, бревенчатый домик — то ли банька, то ли летняя кухня! Мелькнуло что-то в волнах перед ним. Человеческая голова в спасательном круге! Возможно, этот круг был не таким уж спасательным, позаимствован в детском бассейне, но на воде держал. Человек призывно махал рукой, что-то кричал. Он не видел, что на него несется дом. Но в последний миг, похоже, почувствовал — обернулся. Протяжный крик — и домик раздавил его, помчался дальше. Неуправляемая штуковина катилась прямо на Горбатова. Она же разобьется, бревна разлетятся по свету, как осколки гранаты! Он метнулся в воду, но уже на другую сторону — к решетчатой ограде, опоясывающей консервный завод. Вернее, туда, где недавно была ограда… Несколько гребков, он вцепился под водой в решетчатую конструкцию, просунул между прутьями ноги, сплел их в замок. Треск за спиной — и тихое счастье, что обломки сруба не разлетелись по Вселенной, а по инерции помчались дальше…

А дальше он руководствовался исключительно интуицией. Он всплыл, удостоверился, что кончились сюрпризы, преодолел «условную» ограду и, экономя остатки сил, подался к башне заводоуправления. Над водой возвышались полтора этажа. Окна на третьем этаже были выбиты, из них хлестала вода. Он приблизился вплотную к зданию, стал огибать его и за углом уткнулся в пожарную лестницу, ведущую на крышу. Значит, поживем еще… Он просунул ноги между перекладинами, согнул их в коленях и несколько минут лежал на воде, собираясь с силами. Волна подбрасывала, приходилось следить, чтобы вода не попала в нос. Он втягивал воздух мелкими порциями. Отдохнув, он освободил ноги и полез наверх. Вся крыша между кирпичными бортиками была залита водой. Впрочем, ширины борта хватило, чтобы усесться на него, свесив ноги, и испытать ни с чем не сравнимое блаженство. Глаза закрывались, открывать их не хотелось совершенно. Но пришлось открыть: он мрачно уставился на то, что осталось от симпатичного городка.

Дождь не унимался. Над центром Таманска висели низкие тучи. До центральной площади волна, возможно, не добралась, но там, где она прокатилась, все было смыто, разрушено. Орда Мамая в сочетании с американской бомбардировкой не нанесла бы такого ущерба, как это половодье. Мрачно поблескивали купола церкви Архангела Гавриила на улице Советской. Под куполами плескалась вода, не уследил боженька… Горбатов вздрогнул: на перекошенном столбе электропередачи недалеко от церкви кто-то висел. Столб кренился, человек на нем не предпринимал никаких действий (что тут сделаешь?), просто смотрел, как на него надвигается вода. Он не выпустил свою «соломинку» даже в тот момент, когда столб свалился в воду. Он не всплыл, в отличие от столба… Горбатов скрипнул зубами: десять раз бедолага воскреснет и умрет, пока он до него доберется…

Мрачная картина царила везде. На южной окраине, в районе окончания улицы Новороссийской, кругами вился вертолет. «Негусто их что-то», — неприязненно подумал Горбатов. Самое рациональное в данной ситуации — сбрасывать выжившим спасательные круги. А уж потом, с подходом основных сил, резиновые лодки, спасательные плоты, направить в город массированную эскадру из катеров и моторных лодок, выбросить армию компетентных спасателей…

Но с вертолета ничего не сбрасывали, он просто барражировал над городом. Горбатов всматривался в сумрачную обстановку. Повсюду разруха и смерть. По улицам плыли трупы — люди, животные. В квартале к югу грузовик повис на дорожном ограждении. Кабина переломилась, кузов болтался, подхваченный течением. Провисли крыши зданий, в районе городского рынка громоздились груды бетонных и кирпичных обломков. Павильоны рынка разбросало в разные стороны. Напор воды был настолько силен, что выворачивал даже асфальт, гнал по улицам обломки. Вода продолжала прибывать с юго-запада уже не так страстно, сложными завихрениями, несла вывороченные пни и стволы деревьев, перевернутые автомобили, горы уничтоженного имущества граждан. Возвышались крыши непригодных для жизни домов — не все снесла волна. В кирпичное строение слева по курсу внесло искореженный «КамАЗ» — возможно, тот самый. Стальное чудовище застряло в проломе, вода обтекала его, образуя буруны и накаты. Смотреть было больно, слезились глаза. От постоянного напряжения раскалывалась голова. Под башней заводоуправления проплыл искореженный плакат: «Оптика. Очки. Проверка зрения бесплатно!» За плакатом проплыло тело мертвой дворняжки с оскаленной пастью. Горбатов мрачно проводил их глазами. Он спохватился: телефон! Нужно сообщить Насте, что все в порядке, еще один этап этой ночи он благополучно пережил. Телефонировать дежурному, узнать про обстановку в городе. Тревожила судьба «стихийного» спасательного лагеря на пересечении Луначарского и Свердлова. Он вытащил телефон из пакета… и уныло уставился на треснувший корпус. Телефон не включался. Он давил на все кнопки, стучал устройством по колену — бесполезно, телефон был сломан. Отговорила роща золотая. Тот самый удар грудиной о бетонную плиту под водой — ребра целые, а устройство связи, увы. Жалко… Он швырнул телефон в воду, толку от него. Меланхолично смотрел, как кусочек металла, отрывисто булькнув, уходит на глубину. Связи больше нет, Настя сойдет с ума…

Возвращались силы. Он снова всматривался в печальную картину. Течение половодья, похоже, замедлялось. Вода уже не мчалась со страстью горной речки. Гигантская серая масса медленно, но неотвратимо дрейфовала на северо-восток. Тревога царапнула — не доберется ли этот ужас до родного дома на Прохладной? Вроде не должен, северные окраины стоят на возвышенности… В квартале к западу что-то происходило. Глаза уже слезились от напряжения. Кучка крыш на углу Новороссийской и Озерной — там были добротные частные дома. На крыше копошились люди. Он всматривался, но не мог понять, что они затеяли. Зашевелилось что-то справа — там висела над водой завалившаяся конструкция из баков и бетонных опор. На ней, похоже, примостился человек. Он пытался спуститься ниже, опирался о стальную перемычку между опорами. В пространстве между крышей и одинокой фигурой что-то возникло — смутное, округлое. До Горбатова дошло: люди стравливают при помощи веревки надувную лодку. Доносились отдаленные крики. Суденышко шло по течению, уже приближалось к сварной конструкции. Мужчина перенес на перемычку вторую ногу. Он извивался, сгибал колени, а лодочка билась об опоры у него под ногами. По-видимому, он боялся в нее прыгать, хотел спуститься осторожно. Люди на крыше уже решили, что дело сделано, ослабили хватку. Мужчина сползал с перемычки — и вдруг она подломилась под весом тела! Лопнул сварной шов. Мелькнули растопыренные конечности, он свалился на круглый борт, не удержался, загремел в воду, взметнув брызги. Лодочку отбросило, забилась змейкой веревка, которую не удержали люди на крыше. Ругались мужчины, голосила женщина. Лодочка покачивалась в стороне, а мужчина, допустивший фатальную оплошность, не выныривал! Возможно, плавать не умел или ударился головой обо что-то. Лодочка уже плыла по улице Озерной, терлась о гребень рифленого забора. Про нее забыли: люди прыгали с крыши, плыли туда, где пропал мужчина, ныряли. Им удалось его найти! Крики стали громче, пловцы что-то выудили из воды, совместными усилиями транспортировали к дому. Горбатов облегченно перевел дыхание — спасли человека… И тут он обратил внимание на лодку, оставшуюся без присмотра. Трудно разобраться в круговерти подводных течений. Лодка жила свободной жизнью. На дне ее лежали весла. Какое-то время она терлась о забор, потом ее понесло обратно. И вдруг закружилась, словно передумала, стала медленно смещаться к перекрестку улиц Луначарского и Озерной. Горбатов с интересом наблюдал за ее маневрами. Мужчину уже втащили в дом, про лодку забыли. Суденышко вынесло на стремнину. Прошло минуты две, и она уже кружилась на перекрестке. Вдруг ее резко откинуло в сторону, она застыла неподалеку от утонувшей заводской ограды. Сцепилась с макушкой бетонной плиты, сообразил Горбатов.

Приказа «сверху» не поступало, но вдруг он резко оттолкнулся от крыши и, сгибая ноги в коленях, рухнул в воду. Отдых пошел на пользу. Он вынырнул и широкими размашками поплыл к бетонным плитам, так любезно спасшим его от разрушительной волны. Мелькнула мысль — не пропороть бы пузо об ограду, но обошлось, ограда капитально ушла под воду. Он выползал на мокрые плиты, стаскивал в воду лодку. Она качалась на воде, Горбатов перекатился через борт, ударившись о весло. Все в порядке: нормальная лодка, хорошо накачана, способна выдержать пятерых, в наличии короткие, но крепкие весла. Лодку несло, а он еще ворочался на дне. Снова приходилось бороться с течением. Он сел на колени, схватился за весла. Лодка кружилась, ее несло на Озерную, но теперь в другую сторону, к улице Советской. А там рукой подать до Аргадума, вдоль которого тянется по левому берегу упомянутая городская артерия… «Ты хочешь людей спасать или себя?» — мелькнула стыдливая мысль. К забору на Озерной прижало перевернутую машину. Он активно работал левым веслом, избегая столкновения. Лодочка пронеслась в полуметре от развороченной конструкции. Ее поволокло через дорогу, и пришлось упорно трудиться правым веслом, чтобы не врезаться в исковерканную крышу металлического гаража. Резиновое суденышко осваивало затопленный проезд. Вспучилась вода слева за бортом, всплыли ноги, а затем и тело! Женщина в нижнем белье лежала на воде лицом вниз, качалась, словно на качелях. Возможно, раньше она была одета, но стихия сорвала с нее одежду. Горбатова чуть не вывернуло. Он потянулся через борт, чтобы перевернуть тело — возможно, еще живая! Лодка накренилась, он откатился к другому борту. Тогда он вытащил весло из уключины, подсунул под плечо и резко перевернул. Мелькнули остекленевшие глаза, искривленный рот, которым несчастная до последнего момента молила о помощи…

Он схватился за весла, стал удерживать лодку по центру проезжей части. Приближался еще один перекресток с улицей Советской, самой эклектичной в городе, где добротные дома мирно уживались с постройками не самых обеспеченных слоев населения, красивый сквер соседствовал со свалкой в овраге, а недостроенные коттеджи на Васильевской горке — с тусклой коробкой общежития консервного завода. Свалку затопило в первую очередь, по перекрестку плавали горы мусора. По ним было очень удобно определять характер подводных течений. На перекрестке, где встречались перпендикулярные потоки, вода закручивалась, плавучий мусор кружился и перестраивался, как стекляшки в калейдоскопе. Вид плывущих тел уже не генерировал рвотные спазмы — человек привыкает ко всему. Горбатов прижался к обочине, повел лодку в юго-западном направлении — к затопленному скверу. Не один он работал в этой местности. В глубине квартала перекликались люди. Навстречу прошла груженая плоскодонка: паренек в штормовке налегал на весла, орал, используя непроизвольные выражения, чтобы не раскачивали лодку, она и так вот-вот перевернется! Голосил мужчина, словно базарная баба: в его затопленный дом заплыли зеркальные карпы! Как прикажете понимать? Карпы в Аргадуме и горных речках не водятся, их разводят в Бержанском водохранилище. И что из этого вытекает? Что наши власти сбросили на город водохранилище! Кто-то сипло напоминал, что зеркальных карпов разводят еще в Илюшинском пруду, который по-любому смыло на город, но слабое возражение тонуло в возмущенных выкриках. Всегда у них власть виновата, злобно думал Горбатов, налегая на весла. Впрочем, он не собирался оправдывать чиновничий аппарат — напороли чинуши в этом деле на высшую меру…

— Помощь нужна? — поинтересовались с лодочки, выплывающей из переулка.

— Спасибо, люди, сам могу нанести, — отозвался он. Он греб, размеренно сопя, и с некоторым удивлением подмечал, что в данном районе течение почти отсутствует. Вода встала, набрав свой «исторический» максимум. «Это хорошо, — подумал Горбатов. — Значит, скоро начнет спадать». В отдельных местах еще кружились водовороты, встречались местные «возмущения», но в целом гигантская масса успокоилась. Небо серело, но снова опустилась мгла — город накрыла черная туча. Размеренно падал дождь, приходилось ладонями выгребать воду из лодки. Среди деревьев затопленного парка застряла надувная лодочка. В ней возился один человек, пытался выпутаться из раскоряченных ветвей. «Там что, блондинка? — недоуменно подумал Горбатов. — Как можно туда забраться?» Подплыв поближе, он чуть не рассмеялся — в лодочке действительно сидела женщина со светлыми волосами. Она кряхтела, отдирая лодку от упругих ветвей. Вроде удалось, лодочку вынесло на открытый участок. Но резину уже проткнуло, было слышно, как со свистом выходит воздух. Женщина бездействовала, иссякло желание сопротивляться, похоже, ей все становилось безразлично.

— Лезьте в лодку, — сказал Горбатов, подплывая вплотную. Блондинка вздрогнула, повернула голову. Она была одета в мешковатую мужскую футболку гигантского размера, имела впечатляющий бюст, который худо-бедно прикрывался. Ей было лет тридцать с копейками. С головой, похоже, что-то приключилось — в глазах застыло глуповатое безразличие.

— Вот так сразу? — сглотнула она.

— А что, поговорим? — не понял Горбатов.

— Я замужем, — убитым голосом сказала блондинка.

— Я вижу, — кивнул Горбатов, сдерживая смех. — У вас такое брачное выражение лица. Я не собираюсь к вам сексуально домогаться. Как вы оказались ночью в парке, мадам?

— Не помню… — она передернула плечами, вздрогнула, уставилась на борта своей лодки, которые стремительно сдувались. — О, господи, что с моей головой, я сегодня сама не своя… — она осторожно потрогала шишку на лбу.

— Вы душевно ударились, — догадался Горбатов. — Бывает — тут помню, тут не помню. Лезьте, пока не утонули… — и сдавленно закряхтел, когда на него взгромоздился пугающих размеров бюст, а его обладательница чуть не села на шею. — Боже правый, женщина, как вы все это носите?

— С трудом… — стонала она. — Но мужикам нравится…

— Женщина, я вас умоляю, не переверните лодку, слезьте с моей шеи… Как вас зовут?

— Анна…

— Впрочем, я должен был догадаться…

Самое подходящее время и место для откровений! Дама хорошо долбанулась: проблемы с памятью были налицо, но в остальном она была адекватна, любила поболтать и обладала чувством самоиронии. Да, она готова пожить в этой лодочке с сильным мужчиной, она в порядке, ее не нужно, сломя голову, спасать. Горбатов греб дальше, всматриваясь в полумглу, а блондинку прорвало, из нее потоком хлестало сознание… У нее тут небольшой цветочный бизнес — вернее, БЫЛ… Да, она замужем за бесчувственным деревом, муж постоянно где-то плавает, хорошо, что детей не родила, больно надо детей от такого «ясеня»! Даже не позвонил, не справился, как у нее тут дела… Но ничего, у нее имеется свой… внебрачный муж — тоже, как выясняется, сволочь редкостная! Все они сволочи — эти «временно исполняющие обязанности мужа»! Здоровый бык, вот с такими мускулами, а по натуре трусливый заяц. Чуть в дверь постучат, сразу в шкаф прячется. Представляете, мужчина, такой шкаф в шкафу! Смех, да и только, и в постели отнюдь не тигр… Вы гребите, гребите, не смотрите на меня с укором, я должна выговориться… Он был у Анны, когда пошла вода, трясся, как осиновый лист, крестился, как дурак. Впрочем, пошутил: ты же, мол, не Клеопатра, Анна, чтобы умереть после ночи с тобой. И исчез, как утренний туман, не дожидаясь, пока вода подступит к горлу. Черта с два она еще пустит его в свою кровать! Уж лучше с мужем! Волна ударила, когда она пыталась забраться с затопленного первого этажа на второй. Находилась где-то между — оттого и выжила. Помнила, как бились стекла, что-то ревело. И весьма странно — вода хлынула на нее сверху! Свернула лестницу вместе с Анной, ее придавило к полу какой-то балкой. Мечта всей жизни — плоский живот за несколько секунд! «Ну, все, — подумала Анна. — Утонула, как Атлантида». Но не пришел еще скорбный час: как-то выпуталась, всплыла, оставив под водой свои любимые бриджи в цветочек. Ничего, что она тут без штанов? Поплыла в сарай, где у мужа на верхней полке хранились надувная лодка и ручной насос. Помнит, как накачивала лодку, а вот дальше — смутно. Одна из возможных причин — удар по лбу плавающими граблями, которые случайно задела веслом. Странно, что так получилось, хотя… грабли — они ведь и в Африке грабли? Им лишь бы человека зафигачить…

— Помогите, помогите… — хрипел молодой мужчина, он плыл наперерез от кучки затопленных строений. Горбатов развернул лодку и подался к нему.

— Забирайтесь скорее. Давайте руку.

— Нет, вы не поняли, дело не во мне… — лик мужчины пересекла страдальческая гримаса. — Я умею плавать, со мной все в порядке… Мы с женой находились на втором этаже, когда все это произошло… — он держался на воде рядом с лодкой, хрипел от волнения. — Было что-то страшное, сильный удар… Я опомниться не успел, как ее подхватила волна… Оленька выбила головой стекло, ее унесло, а меня зажало между диваном и стеной — просто вдавило туда, как прессом… Я ищу ее, ныряю, никак не могу найти… Помогите, я должен найти свою жену, она жива, мы должны ее спасти…

— Когда это случилось? — Горбатов сглотнул. Зачем он спрашивает? Когда ударила волна, тогда и случилось. Минут сорок назад.

— Бедненький, — прошептала Анна, обнимая Горбатова за локоть. Он чувствовал, как дрожит ее рука. — Тоже крыша поехала, не я одна такая…

— Я не помню, когда это случилось… — хрипел мужчина. — Это было недавно, она еще здесь, помогите, заклинаю вас…

— Послушайте, мужчина, мы должны ему помочь… — шептала Анна. — Он не успокоится… Мы прекрасно понимаем, где сейчас его жена, но все же…

Сердце обливалось кровью, хотелось выть. Они кружили на резиновой лодке вокруг затопленных построек, и язык не поворачивался сказать, что они теряют время. Мужчина нырял, обшаривал дно, а когда выныривал, разражался криком: «Оленька, ты где, отзовись!» А вдруг? — мелькнула дикая мысль. Горбатов перевалился через борт, тоже нырнул. Под водой все было серо, глухо, проплывали смутные материальные тела — ошметки мусора, предметы быта. Он вынырнул, подался за угол. И за углом наткнулся на затопленную беседку, видимо, соседскую, в которой обнаружил застрявшее женское тело! Он задрожал, стало дурно, вынырнул, снова нырнул. Подплыл вплотную, чтобы все разглядеть. Молодая утопленница, примерно того же возраста, что и мужчина, ищущий свою жену. Не факт, что это она, но вероятность, как ни крути, большая. Женщина была мертва, и погибла она не оттого, что захлебнулась. Ее лицо в лохмотья изрезали осколки, череп был раскроен. Бешеная волна выбросила ее из дома, она обо что-то ударилась, а когда застряла, проломив балясины беседки, то уже была мертва…

У него не хватило смелости сообщить о находке мужу. Когда он вернулся, тот еще нырял, метался кругами. Анна, съежившись, сидела в лодке, глотала слезы и манипулировала веслами, чтобы суденышко не унесло. И это правильно, нечего ей делать в воде.

— Как вас зовут? — спросил Горбатов.

— Николай…

— Послушайте, Николай, вашу жену, скорее всего, унесло. Здесь искать ее бессмысленно. Не отчаивайтесь, она может выжить, люди ей помогут. Мы все будем надеяться, что она жива… Нужно уходить, Николай, здесь еще много людей, нуждающихся в помощи.

Тот плакал, забираясь в лодку. Он все понимал, но не верил, не мог представить, что такое возможно. На свете множество людей, которых совершенно невозможно представить мертвыми…

— Оленька, родная… — бормотал он, судорожно подрагивая. — Ты должна найтись, ты не можешь это сделать… Что это было, как такое случилось? Хорошо, что мы детей отправили в детский лагерь под Туапсе… Мы кое-что спасли, подняли с первого этажа. Думали, что скоро кончится… Потом позвонила теща — она живет в своем доме на улице Забалуева, это южная окраина… Говорит, простите, дети, за все. И ты, зятек, прости особенно. Я уже не выберусь, сил нет, умираю, здесь нет ни спасателей, никого, я уже задыхаюсь… Оленька заплакала, хотела бежать, я с трудом отговорил — это же три километра по затопленному городу… А потом все это пришло, мы успели услышать только страшный гул… Господи, чем мы тебя прогневили? — мужчина застонал, обнял голову.

Переулок, слабые призывы о помощи из затопленного гаража. Ворота нараспашку: энергия волны — лучший взломщик. Вплыть на лодке невозможно — между уровнем воды и потолком сантиметров семьдесят. В гараже темно, жалобные голоса. Кто вы, люди, сколько вас, на чем вы держитесь? Только без лишних движений, помощь уже здесь! Ломались детские голоса, хрипел женский. Не зря молились, Господи, послал Ты ангелов. Все причудливого облика, но ладно, не до выбора… Женщина средних лет с двумя сыновьями: одному тринадцать, другому пятнадцать. От удара волны их просто оглушило, проломилась стена, и всех троих выбросило наружу. Все целы, с выдержкой все в порядке. Заплыли в гараж на последнем издыхании (больше просто некуда!), вскарабкались на стеллажи и вот уже битый час поддерживали друг друга — то дети мать, то мать детей. Пытались выбраться на крышу, но не хватило сил: руки не шевелятся, ноги отнимаются. Помощь не идет. В соседних домах кого-то спасали, их услышали: кричали, что лодка у них переполнена, но они обязательно пришлют помощь по этому адресу. Но никого почему-то не прислали…

— Мы заплывем к вам, — сообщил Горбатов. — Пусть дети садятся на спину, вывезем. Потом вас, женщина. Николай, поможете?

— Конечно, помогу, — стучал зубами Николай. — Что я, не человек, что ли?

— А вы, Анна?

— А я, что, на Маврикии? — удивилась блондинка. — Могли бы и не спрашивать. Подождите, мужчина, — она насторожилась, — предлагаете прыгать в воду?

— Только не вам, — усмехнулся Горбатов. — Держите лодку у ворот, не дайте ей уйти, у вас такие сильные руки. Эта штука рассчитана на пятерых, давайте молиться, чтобы выдержала и шестого…

Он не был уверен, что справится. Усталость владела каждой клеточкой. Нет, он должен! Он плыл на звук, плавно разгребая воду. Чуть левее уклон, чуть правее. Охнул, когда на спину взгромоздилось тяжелое туловище. И этой дылдочке пятнадцать лет?! Он вытягивал шею, чтобы дышать хотя бы носом, торопился вернуться к лодке. Анна перевалила через борт окоченевшего пацана, сетуя, что тот уже выключается и без затрещины вряд ли включится. Сзади кряхтел Николай, на горбушке которого восседал аналогичный отрок. Женщина оказалась не толстой. Она плыла самостоятельно, но приходилось ее поддерживать. Лодка выдержала шестерых, но сильно просела.

— Подождите, — всполошилась женщина. — В соседнем доме живут бабулька с дочерью. Бабулька почти глухая, а дочь разговаривать не может. Мы слышали, как она мычала… Правда, давно это было…

Сжимая зубы, Горбатов направил лодку к указанной крыше, окруженной верхушками фруктовых деревьев. Они кричали, всматривались в серую муть. Но крыша была пуста. А больше в этом месте не за что зацепиться. И что бы он делал с этими людьми? Лодка больше не выдержит. Он греб, обливаясь потом, на улицу Советскую, мимо затопленной беседки с женским трупом, мимо сквера, где подобрал блондинку Анну, мимо пересечения с улицей Озерной — дальше по Советской к центру. Когда он выбился из сил, его оттер плечом Николай, навалился на весла. Когда у Николая отнялись руки, эстафету приняли упитанные подростки Леша и Игорь, каждый работал собственным веслом. А потом несмело хихикали — они почти согрелись. Сознание работало, но порой Горбатов отключался от реальности. Слабые проблески в голове, короткие и длинные эпизоды. Мимо проплывали лодки — пустые, с людьми. Здоровый самосвал с высокой колесной базой пытался проехать между домами, люди орали, что хватит, кузов уже в воде. Стонали раненые в лодках. Голосила женщина, потерявшая мужа. Пересечение с улицей Свердлова была залито водой. Валялись перевернутые машины, горы мусора, обломки принесенных волной строений. Волна дошла до этой части города и схлынула, пощадив центр. Вода стояла по пояс. «Люди, выходите, такси прибыло, — бормотал Горбатов. — Дальше — сами. Теперь вы в безопасности…» Пассажиры выгружались, жарко благодарили, умчался Николай, он метался между людьми, спрашивал, не видел ли кто его жену. Анна умоляла подполковника опомниться, не возвращаться в затопленный город — неужели ему мало? Пусть работают те, кто еще в состоянии. Она не понимала, он был еще как в состоянии! Он греб обратно, отдыхал между взмахами весел. Лодочка попала в хитроумное течение, ее сносило в нужном направлении, и целых пять минут он отдыхал. Снова сквер, руины дома с затонувшей беседкой, далее по курсу. Временами возникала волна, он не задумывался, откуда она бралась, катилась по улице, выбегала из боковых переулков — он разворачивал лодку, направлял ее носом на волну. На улице Новороссийской работали люди, шныряли маломерные суденышки. Но не во все переулки могли проникнуть добровольные спасатели. Он втиснулся в один из узких проездов и услышал крики. Снова дети с матерью! Совсем малые, беспомощные. Измученная женщина с блуждающими глазами держалась за конек крыши с крутыми скатами. Трое маленьких детей сипло ревели, сгрудившись в узком пространстве между скатом и трубой дымохода. Он подплыл к крыше, взывал к ее разуму: женщина, берите детей по одному, отпускайте, не бойтесь. Пусть катятся прямо в лодку. Увы, спасатель не сможет к вам подняться. Он устал, как собака, и не может ходить по скользким крутым поверхностям… Женщина сообразила, чего от нее хотят, снимала детей по одному, каждого крестила и отправляла в свободный полет. Он пристраивал их на носу — озябших, обалдевших от страха, бормотал какие-то ласковые слова. Пришлось напрячься, когда в объятия катилась мать троих детей, но все остались на плаву, лодка не перевернулась. Женщину трясло, она целовала Горбатова в серые щеки, просила Господа осчастливить этого мужчину, сбивчиво повествовала о своих злоключениях. Муж скончался два года назад, оставив с тремя малютками, — разбился, гоняя на мотоцикле. Родных хватает, но у всех свои проблемы. Она была уверена, что удастся отсидеться на втором этаже. Волна шарахнула в ту стену, где не было окон. Но второй этаж все равно залило. Разбились стекла, но устояли решетки на окнах, которые еще муж ставил. Подплыл какой-то парень незнакомый, с открытой добродушной физиономией, начал успокаивать, попутно оторвал решетку, которая держалась на соплях. Барахтаясь в воде, подсаживал каждого ребенка на крышу, а потом, натужившись, подсадил и мать. Она кричала ему, чтобы тоже забирался к ним. Он вроде полез, но как-то неловко, обломил козырек, упал в воду. Она ждала, что он выплывет, но парень так и не выплыл — видно, ударился или зацепился за что-то. Она кричала, звала его, плакала…

Потом к лодке сильными гребками подплыл белобрысый мужчина спортивного сложения, без церемоний забрался в нее, испугав детишек, и безапелляционно брякнул:

— Ну все, я здесь, можно ехать. Вези меня, извозчик, — от блондина попахивало спиртным, и вел он себя развязно.

— А ты еще кто такой? — проворчал Горбатов.

— Юрисконсульт, — хохотнул новый пассажир. — Типа в командировке в этом славном городе. Первый мелькомбинат, процедура долгожданного банкротства. Вовремя же я, блин, приехал в ваше село… В нормальном таком коттедже поселили, телка была, выпить, закусить, и куда все подевалось, включая телку? Фееричненько у вас, мужик, — он развязно заржал. — Не аризонская пустыня. На чердаке пришлось посидеть, вывел там углем великое русское слово. Ну ничего, ничего. Восстановят вшивый городишко из резервной копии. Отличная возможность подумать о бренности нашего мира, согласись, мужик… — он фамильярно заржал. — Эй, ты чего завис, вывози меня отсюда. Ты же типа драный спасатель, нет? — он что-то пролопотал, показав детишкам «козу», чем окончательно их напугал. — О, мэм… — вкрадчиво заурчал он в бледное лицо женщины, — у вас такой печальный образ, неужели что-то стряслось?

— Заткнись, — процедил Горбатов. — И отвали от женщины. Еще одно слово, и я тебя размажу.

— Ой, какие мы грозные! — захохотал неудобный пассажир, и вдруг он спохватился, завертел головой. — А ну, стоять, мужик! — взревел он. — Куда ты нас везешь, спасатель долбаный?! А ну, поворачивай!

— Во-первых, не ори на меня, — проворчал Горбатов, отпуская парню звонкую оплеуху. — Я тебе не жена. Во-вторых, еще слово — и пойдешь гулять по воде, о’кей? А ну замри, скотина! — Он занес кулак, и «юрисконсульт» жалобно заскулил, съежился на дне.

За эту ходку он вытащил еще двоих: анемичную пожилую женщину и одноногого мужчину средних лет. Женщину придавило парником, в образовавшемся мешке возникла воздушная подушка, что позволило ей шевелиться и даже кричать. Она была в недоумении: почему выжила? Одноногий мужчина плыл самостоятельно, но уже выдыхался. «Дон переплывал быстрее всех одноногих», — похвастался мужчина, а когда его заволокли в лодку, потерял сознание…

И снова перегруженная посудина двигалась к центру города. Помощников не было — обиженный «юрисконсульт» наотрез отказался грести. Его такому не учили. Мать троих детей пыталась помочь, но только мешалась. И снова море по колено, спасенные бросались подполковнику на шею, за исключением «юрисконсульта», который быстро смылся. «Мужчина, вам нужно отдохнуть, — бормотала женщина, обнимая Горбатова. — Вас уже качает, отдохните, мужчина…»

Но Горбатов был упрямый, как осел. Добровольцев хватало, но он опять куда-то рвался. Стоило лишь выяснить, что спасателей МЧС по-прежнему нет (на часах уже полпятого, как это мило без государственной поддержки!), работают только местные добровольцы и кучка военных, как он опять куда-то рвался, вгрызался веслами в мутную воду, лавировал между лодками, набитыми людьми. Улица Советская, боковой проезд мимо подстанции и водонапорной башни. Под крышей, произрастающей из воды, возились люди, ломали доски, кого-то вызволяли. Взревела ручная бензопила. Навстречу проплыло подобие плота, за него держались двое. Горбатов дернулся было к ним.

— Не надо! — крикнул один из мужчин. — Мы сами доплывем…

— Там что-то происходит… — его спутник взобрался грудью на плот, шумно выдохнул и сообщил. — Мы уже проплыли, вернуться не могли… это, кажется, 25-й дом по Запрудному переулку… Двухэтажный особняк с покатой крышей… Там женщины кричали: помогите, убивают… Если можете, вызовите полицию — там реально что-то происходит…

Щелкнуло в мозгу. Он растерянно проводил глазами плывущие головы. Он сам полиция! Впрочем, мужики могли ошибиться, мало ли что почудилось. Он налег на весла. И к вящему неудовольствию обнаружил, что на затопленных территориях вновь становится неспокойно. Шла волна — не сказать, что разрушительная, но способная доставить беспокойство. Он добрался до гребня кирпичной ограды, вцепился в нее обеими руками. Лодку тряхнуло, клацнули зубы. Откуда берутся эти волны?! По воде бродило смятение, но уже ничего критичного. Он тронулся в путь и через пару минут вплывал во двор двухэтажного коттеджа, лавировал между макушками персиковых деревьев. Даже в тихие времена здесь было уединенное местечко. Несколько домовладений на краю переулка, покой, тишина, ничего не происходит. Стена деревьев заслоняет местных обитателей от шумных улиц. Под боком река… Истошный женский крик со второго этажа, где волной выбило все стекла. Звонкая затрещина, развязный мужской гогот. Горбатов уже догадывался. Спина покрывалась мурашками. Звякнула бутылка. У кого тут пир во время чумы? Он аккуратно вздымал весла, обогнул здание с южной стороны. Уже рассвело, все было видно. Он подогнал лодку к вертикальной пилястре — ненужному архитектурному «излишеству», привязал ее к столбику задней веранды. Наверху гудели, ржали мужики. Он подтянулся, забросил локти на крышу веранды, стал подтягиваться. Ныли кости, немели сухожилия. Он был выжат до предела. И снова на «подвиг»? Вскарабкавшись на крышу, он долго не мог отдышаться, хватался за сердце — оно колотилось, как очумевшее. Он пополз к стене, взгромоздился на кирпичный выступ. Начал осторожно привставать, прижавшись к разбитому проему.

В доме ударно потрудилась волна. Разбросанная мебель, вода на полу. Правили бал три знакомые морды — у подполковника глаза полезли на лоб от удивления! Так вот кто сбежал из следственного изолятора! Убийцы, опасные рецидивисты, мать их в душу! Посреди вселенского разгрома на мокром шезлонге с бутылкой початого виски восседал Роденберг Сергей Карлович по кличке Фриц — ехидный, с прищуренным оком, в самом превосходном расположении духа. Он присосался к бутылке, зычно срыгнул. У дальней стены приплясывал лысоватый Осадчий (погоняло Боксер) — ржущий, разболтанный, точно на шарнирах. А на мокром диване исполнял разнузданный экзотический танец третий арестант — Хорунжев Николай Васильевич по кличке Гоголь. Штаны уже были спущены, он картинно стягивал с себя пропотевшую майку. Волосы на макушке торчали наподобие «ирокеза». «Любовная прелюдия» была в разгаре. Между ногами Хорунжева извивалась женщина в разорванной майке. Ей связали руки за спиной, лицо уродовали кровоподтеки, нижнюю губу рассекала царапина. Сил кричать уже не было, она только мычала. В дальнем углу лежало еще одно женское тело — руки разбросаны, шея свернута. Спутанные волосы мокли в воде. «Отработанный материал». Поздно нагрянул в гости подполковник Горбатов, ох, поздно…

— А ну-ка, крошка, сделай мальчику менуэт! — ржал Хорунжев. — Тебе понравится, понравится, не бойся! Сейчас ты убедишься, что жизнь прошла зря, ты такое в ней пропустила! А ну, не дергаться! — он схватил несчастную за горло, та захрипела, выкатила глаза. — Слышь, Фриц! — заорал основательно нагрузившийся Хорунжев, — а может, ты первым ее попробуешь, не желаете, ваше фрицевское высочество?

— Ты работай, работай, — ухмылялся Фриц. — Хозяйство отвалилось, Гоголь? А вроде петушился тут пуще прочих.

— Это у кого тут отвалилось хозяйство? — изумился Гоголь. — Щас достану, увидишь!

— Фриц не пользует таких замарашек, — заржал приплясывающий Осадчий. — Что русскому хорошо, то немец даже не понюхает, понял? Нам деловых фройляйн подавай, да, Фриц? А может, эту, а? — он поддел ногой неподвижное женское тело. Оно не подавало признаков жизни. — Фу, гадость, — осклабился Боксер. — Специально померла, чтобы ни хрена не делать. И куда ее теперь, пацаны? За борт, что ли?

— И варить пятнадцать минут после всплытия! — похабно загоготал Хорунжев.

— Сволочи, что вы делаете, вы ответите, вы сядете до конца жизни… — натужно выдавила жертва.

— Точно, — удивился Хорунжев, отпуская женщине хлесткую пощечину. — Ты права, милашка, мы совершаем преступное деяние, предусмотренное статьей УК РФ, — он резко разорвал на женщине майку. — Ну, поехали, родная. Ты уж не плачь. Таких красоток всегда подстерегает по жизни множество опасностей.

— И не все они способны доставить удовольствие, — тонко подметил с саркастическим прищуром Фриц.

Горбатов прокопался — нужно было подыскать на крыше подходящее метательное оружие. Просвистел огрызок доски, унизанный гвоздями, вонзился Хорунжеву в шею и позвоночник! Подонок дико завизжал, свалился с женщины, принялся елозить по полу, пытаясь дотянуться до прилипшей к спине доски. Но достать ее было трудно, он забился в судорожном припадке, пена хлынула из пасти. Доска приклеилась намертво — двумя гвоздями.

— Ба! — изумился Фриц, выметаясь из шезлонга. — А это что за самоубийца?

— Спецназ! — проорал Горбатов, вваливаясь в комнату.

— Охренеть… — Осадчий прыгнул в стойку, всмотрелся. — Не, Фриц, на пушку берет…

Горбатов кинулся напролом, рассчитывая на пресловутый фактор внезапности. Перед глазами вздымались волны, он явно переоценил свои возможности. Львиная доля сил ушла на то, чтобы справиться с доской… Обманный рывок вправо — и попятился Фриц, споткнулся обо что-то, отпрыгнул.

— Боксер, мочи его! — завизжал он со скандальным надрывом. Разболтанный Осадчий мельтешил перед глазами, как комар. С него ручьями лился пот, в пьяных глазах метался испуг. Поза боксера — и жирные сопли под носом… По соплям он и начал бить — удар за ударом, без тормозов, игнорируя блоки и встречные выпады, не замечая боли в рассеченной брови. Возможно, в молодости Осадчий и имел разряд, но это было давно, теперь он был способен лишь без всякой техничности махать кулаками. Два пропущенных удара, и сопли окрасились в вишневый цвет. Он отлетел к стене, отвесил челюсть. Горбатов злорадно оскалился, занес кулак, чтобы добить поганца.

И сам повалился на колени, получив по затылку бутылкой виски! Веселая карусель завертелась перед глазами. Он завалился на бок, прикладывал кучу стараний, чтобы не потерять сознание. Мутные круги плясали перед глазами, он стонал, собирал волю в кулак. Над ним склонились два нечетких силуэта, один злорадно хихикал, другой держался за скулу и плевался кровью.

— Фриц, дай я его добью… — стонал Боксер. Он шепелявил, ощупывал челюсть, в которой явно происходили сдвиги.

— Подожди, Боксер, смотри, какой жгучий кент. Ведь не побоялся в одиночку на троих. Гладиатор, в натуре. Зуб даю, я его где-то видел… Эй, брателло, ты что за кекс?

Горбатов собрался что-то сказать, но подавился, начал остервенело кашлять.

— А теперь своими словами, дружище, — хихикнул Фриц. — Все, Боксер, вспомнил, — хлопнул он себя по коленке. — Местный мент, в будке на нас глазел. Смотри-ка, и не узнать.

— Падла, Гоголя уделал, — прошамкал Осадчий.

— Уделал, — согласился Фриц. — Как голубь статую. Не жилец теперь наш Николай Васильевич. Недействителен, так сказать… — примерно полминуты висело молчание, выжившие зэки меланхолично разглядывали третьего товарища. А тот хрипел, пытался привстать, обливался кровью. Гвозди прочно засели в позвоночнике и затылочной части, высасывали из уголовника последние капли жизни. — Ладно, светлая память корифану, — с деланой грустью сказал Фриц. — Что-то шухерно мне становится, Боксер. Вроде один он прибыл, не до нас сегодня мусорам, а в натуре как-то шухерно… Валить надо из этого райского уголка, пока армада не слетелась. Отменяется дискотека. Мочим бабу, мочим мента — и на лиман. Нормально, Боксер, тут бардак навели — идем к другому дому…

— А с Гоголем что делать? — растерялся Осадчий.

— А ты догадайся, — злобно выплюнул Фриц. — Мочим всех — и за борт, чтобы ментам тут ясный пень не рисовать. Этот перец наверняка не на руках приплыл — так что бригантина у нас имеется. Мочи его, Боксер, наслаждайся.

Ржущая морда склонилась над поверженным подполковником. Матово блеснуло лезвие кухонного ножа. Не бывать такому! Горбатов напрягся — и ударил в промежность носком ботинка! Ублюдок так роскошно подставился! Осадчий выпучил глаза, громогласно икнул, словно выстрелил. Звонкий треск, осколки в разные стороны! Бутылка с недопитым виски, которую Фриц неосмотрительно поставил на пол, внезапно взлетела и разбилась о его преступную башку! Горбатов не задумывался о причинах, вторично согнул ногу в колене, пока остолбеневший Боксер никуда не делся — мощно врезал в живот. Того понесло и закружило. Выпал нож. Появилась причина подняться, хотя и не хотелось. Разъяренный Боксер, рыча, как пылесос, уже летел обратно… и внезапно напоролся животом на собственный нож. Горбатов, сидя на коленях, держал его в вытянутой руке. Было больно, неохота, но Горбатов провернул лезвие в брюхе — чтобы наверняка. Он не был сторонником самосуда, но был убежден, что некоторым представителям человеческого племени категорически воспрещается жить — что на воле, что в тюрьме. Осадчий давился кровью, икал, хватался за лезвие — нормальные «остаточные» явления. На Земле определенно становилось чище. Он распростерся, а Горбатов, наоборот, поднялся, стиснул рукоятку, опасаясь, что Фриц опять чего-нибудь отмочит. Но Фриц валялся на полу с разбитой головой. Из мерцающей мути вырисовывался жалкий силуэт — смертельно бледная молодая женщина со спутанными волосами и трясущейся челюстью. У дамы подгибались ноги, но в глазах метался хищный мстительный огонек. Она прерывисто дышала, вздымалась грудь, едва прикрытая рваным бюстгальтером.

— Неплохой триллер, девушка, — глупо улыбаясь, прошептал Горбатов. — Я, кажется, догадываюсь. Вы оказались не такой мертвой, как выглядели. Спасибо вам…

— Это вам спасибо… — отозвалась шепотом представительница слабого пола. — Вы не возражаете, если я его убью? — она устремила исполненный ненависти взгляд на стонущего Фрица.

— Не стоит, — предостерег Горбатов. — Грех на душу как кредит — лучше не брать. Убьете паршивца — потом всю жизнь будете просыпаться в холодном поту. Я сам, если позволите…

Вернулись силы, бодрость и даже настроение! Он поднялся, схватил Фрица за шиворот и поволок к разбитому оконному проему. Тот понял, что обречен, пытался вырваться, шепелявил, заикаясь: «Уважаемый, что вы делаете? Это незаконно, вы не можете, опомнитесь, вы же офицер полиции…» Он треснул его лбом об угол проема, чтобы отключился. Из раскроенной лобной кости выплескивалась кровь. Он прислонил бесчувственного рецидивиста к подоконнику, нагнулся, схватил за ногу ниже колена — и перекинул безвольное тело через подоконник. Фриц упал красиво, взбив фонтан, и провалился в пучину. Горбатов терпеливо ждал — такие живчики способны очнуться даже в огне. Но нет, не всплыл, капут Фрицу… Он медленно обернулся. Хорунжев и Осадчий уже затихли. Бандитская кровь растворялась в воде, оставляла разводы на полу, закручивалась в кольца, словно нефтяные пятна. Списаны все трое, меньше забот правоохранительным органам… Он облегченно перевел дыхание. Поживем еще, подполковник? Ночь закончилась, к рассвету подтянется МЧС, Настя уже все ждалки прождала…

Пока он разбирался с уголовщиной, его спасительница развязала подругу по несчастью. Обе сидели, прислонясь к дивану, таращились на подполковника. Их била крупная дрожь.

— И чего сидим, девчата, в томительном ожидании? — усмехнулся Горбатов. — Вставайте, такси заждалось.

И тут они наперебой заговорили! Стали вываливать на него свои проблемы, ворохи нужной и ненужной информации. Горбатов растерялся, он бы с удовольствием выслушал одну, но чтобы обеих — обуянных словесным поносом, кричащих, не слышащих друг дружку! Храбрую «покойницу» звали Екатериной, ее подругу — Кристиной. Екатерина проживает через дом с братом и матерью. Брат — старший, ему уже пятьдесят, мать — совсем старенькая. В связи с потопом в их доме творилось что-то невообразимое. Дом небольшой, его практически затопило. Удар волны насилу пережили, но брат с матерью оказались в западне. Екатерина не смогла проникнуть к ним в комнату. Тогда, отчаявшись, поплыла к подруге Кристине — у той здоровый крепкий муж. Но на Кристину в этот час навалились свои проблемы. Муж по срочному звонку от родственников уплыл полтора часа назад. И пропал. Телефон не работает. Кристина места себе не находила, металась по второму этажу — благо успели все ценное поднять. Вся на нервах, в отчаянии. А тут волна — полный ужас! Выжила просто чудом. Насилу оклемалась, пришла в себя. Бродила сомнамбулой по колено в воде. Потом различила мужские голоса за окном — трое на бревнах подплыли. Она обрадовалась, стала взывать к состраданию. У одного из мужчин был нормальный интеллигентный голос. Они вскарабкались к ней, уверяя, что помогут… И начался омерзительный шабаш! Она визжала, норовила сбежать, ублюдки бросали ее, словно мячик, ржали, как придурки. Обыскали бар, нашли не разбившееся пойло… Кристина подоспела к самому разгару вечеринки. Девушка храбрая, не струсила, услышав вопли, вскарабкалась наверх, где ее и встретили, как родную! Уголовники просто обалдели от такого «выбора». Она сопротивлялась, ударила одного, другого. В итоге они рассвирепели, кто-то швырнул ее затылком об стену, посчитали мертвой…

— Пожалуйста, мужчина, — умоляла Екатерина, прижимая руки к груди. — Это через дом, там мама с братом, их нужно вытащить… Боже, я не знаю, живы ли они — эти негодяи продержали нас тут не меньше получаса…

Он снова должен был плыть и кого-то спасать. Он приказал женщинам оставаться на месте, нечего там толкаться, спустился к лодке, подался в указанном направлении. Дом — отнюдь не особняк — стоял на краю оврага. Единственный этаж немного возвышался над водой. В доме не было ни окон, ни дверей. Он стал кричать, ссылался на Екатерину — и в ответ различил слабый крик! Пришлось сплющиться на дне, чтобы вплыть внутрь. Разогнуться в комнате было невозможно, голова царапала потолок.

— Где вы? — хрипел Горбатов.

— Мы здесь, в дальней комнате… — безжизненно отзывался мужчина.

Он вывалился из лодки и поплыл. Безмерная тяжесть тянула ко дну. Но он справлялся, находились силы, появлялась ясность в голове. Он одолел дверной проем, за ним следующий… Впоследствии выяснилось, что на пожилую женщину рухнул кусок стены. Она не могла пошевелиться, захлебывалась. Сын Александр оказался в соседней комнате. Он прорывался к матери через обломки: уйма времени ушла, чтобы преодолеть два метра, разделяющие помещения. В эту минуту Екатерина и бросилась за помощью к мужу Кристины, обладающему избытком мышечной массы. Помощи Александр не дождался — пришлось самому прорываться сквозь руины. Пожилая женщина уже скрывалась под водой, когда он схватил ее за халат. Пробиться к лестнице на чердак было невозможно. Вынести мать тем же путем уже не получалось — отвалился еще один пласт стены, загородив дорогу. Александр предпринял единственное, что мог сделать в подобной ситуации: он стоял по шею в холодной воде, держал мать на вытянутых руках и ждал помощи. Эту картину и застал Горбатов, когда разворошил обломки и смог проникнуть в дальнюю комнату. Уже немолодой мужчина, весь синий от холода и напряжения, стоял по горло в воде и держал над головой, словно знамя, щуплое тельце в махровом халате. Женщина подрагивала, временами что-то шептала.

— Где Екатерина? — прохрипел мужчина. — Вы кто?

— Мимо проплывал, — лаконично объяснил Горбатов. — Все в порядке с вашей Екатериной, у нее имелись уважительные обстоятельства… Мужчина, вы только не шевелитесь, сейчас я подкрадусь к вам сзади и перехвачу вашу мать… Да не шевелитесь, вашу мать! Не бойтесь, по затылку не тресну…

Мужчина пыхтел, не проронил ни слова, пока Горбатов пристраивался сзади и перехватывал тщедушное тельце. Тот не мог разогнуть свои руки, жалобно всхлипывал.

— Идите за мной, — приказал Горбатов, слегка опуская женское тело, чтобы протиснуть его в проем. — Или плывите, дело хозяйское.

— Я плаваю, как Муму, — пожаловался мужчина.

— Вы и разговорчивы, как Герасим, — усмехнулся Горбатов. — Не умеете плавать — значит, идите…

Он уже не верил, что эта ночь когда-нибудь кончится. Светлеющее небо закрыла махровая черная туча, снова разразился ливень. Лодочка с уловом возвращалась к особняку. Женщины сползали по столбикам, подпирающим веранду, стонали от радости и облегчения.

— Гребите сами, — прошептал Горбатов. — Больше не могу…

Спасенные гребли по очереди. Поднималась волна, ветер дул шквалистыми порывами. Лодка прыгала по упругим гребням, ее швыряло из стороны в сторону, куда-то сносило. Горбатов привалился к борту, слипались глаза. В мозгу мельтешили картинки чудовищной ночи. Когда он открывал глаза, то ловил на себе взор пожилой женщины — она смотрела на него с благодарностью и улыбалась. На улице Свердлова, где вода начала спадать, он высадил спасенную команду. Люди обнимали его, жарко вопрошали: кто он такой, откуда взялся, в каких заповедниках произрастают такие люди? Екатерина, глотая слезы, спрашивала, что в этой жизни нужно предпринять, чтобы стать его мужем? Он отшучивался: одна, мол, уже предприняла, у других этот номер не пройдет. «Вы куда?» — кричали люди, когда, высадив всю компанию, он снова навалился на весла. «Поплаваю еще немного», — шутил Горбатов.

Это был перебор — он сам это чувствовал. Но подполковник не мог успокоиться. Он должен был что-то делать, пока не кончится это насилие природы над людьми. Он еще способен спасать человеческие жизни! Он не замечал, что творится вокруг. Прибыли ли профессиональные спасатели? Или город продолжает справляться своими силами? Мельтешили какие-то люди, сновали лодочки. Он греб по Советской улице, поражаясь, откуда берутся силы? Все дальше от улицы Свердлова, снова в клоаку стихии и человеческого горя. Сквер, беседка с женским телом, боковой проезд мимо подстанции и водонапорной башни… Щемящая тоска — куда тебя несет? Остановись, безумец! Но он не мог. Ветер нарастал, разгулялись волны. Половодье не сдавалось. Замирало, вроде бы отступало, но опять набрасывалось на затопленный город! Видимо, на юге снова скапливалась вода в низинах, тормозилась заторами, а когда преграды рушились, волны штурмовали Таманск…

На его глазах развалился частный дом за магазином «Автозапчасти»: сползла крыша, потеряв распорки, пошатнулась стена, стала ломаться, выстреливали доски. Обвалился целый пласт стены, а за ним лег и дом… Кому-то досталось. Разразились крики, из переулка рядом с местом обрушения вынесло лодку с людьми. Она кружилась, выносясь на перекресток, в ней что-то трещало, лодка теряла плавучесть. Вероятно, одно из бревен, отвалившихся от стены, торпедировало суденышко. Лодка тонула, в борту зияла пробоина, надрывно голосили люди. Горбатов лихорадочно к ней греб. Двое не стали дожидаться, пока лодка развалится, прыгнули в воду. Он видел, как с банки привстала женщина, крепкая в кости, перед собой она держала сверток. Мужчина из воды ей что-то кричал, плыл к ней. Второго отнесло, он безуспешно боролся с течением. Лодка развалилась — конструкция оказалась никудышной, накрыло пловца. Женщина не удержалась, взмахнула руками, сверток вылетел из рук, поплыл. Она орала дурным голосом, пока не оступилась и не свалилась навзничь. Похоже, она ударилась поясницей о борт, прежде чем скрыться в волнах. У Горбатова волосы от ужаса встали дыбом. Он, кажется, понял… Оттолкнувшись от резинового дна, он прыгнул в воду, поплыл вразмашку, полностью выкладываясь. Подплыл к свертку, поймал его, прижал к плечу. Из свертка доносился истошный плач младенца! Ребенка укутали в несколько пухлых одеял, оставив лишь небольшое отверстие для дыхания, поэтому он не успел утонуть, не нахлебался. Сердце колотилось. Он этот сверток чуть не на голову себе взгромоздил! Греб одной левой, возвращаясь к лодке. Обхватил полуспущенный борт, пристроил малыша на дне, стал озираться. Женщина не выныривала. Мужчина, придавленный лодкой, — тоже. Третьего унесло, издалека доносились крики. Сердце тоскливо сжалось. Он забрался в лодку, уселся по-турецки, пристроив мокрый сверток на коленях, отогнул края «конверта». Младенец перестал плакать, но пухлые щечки продолжали на всякий случай надуваться. Бегали смышленые глазки, морщился носик-пуговка. Малыш с интересом разглядывал склонившегося над ним незнакомого дядю, черное небо, как по заказу придержавшее дождь…

Он яростно махал идущей навстречу лодке. Она до отказа была набита людьми. Гребцы устало налегали на весла. Горбатов двинулся им наперерез. Лодки сближались правыми бортами как корабли морского флота Ее Величества. Он сел на корточки, бросив весла, вытянул карапуза перед собой.

— Люди, возьмите, это ребенок, отдайте врачам… Я не знаю, кто его отец и мать, они погибли…

— Ну ты даешь, мужик, — проворчал простуженным голосом мужчина. — Нам тут своих короедов девать некуда, а ты еще одного навяливаешь. Нет уж, сам с ним мудохайся…

— Жора, что ты несешь? — раздраженно вымолвила женщина. — Как ты можешь, дубина ты бессердечная. Ты еще скажи, что он нашу лодку потопит… Мужчина, давайте сюда, я держу.

К Горбатову простерлись мозолистые женские руки. Он бережно вложил в них сверток, пробормотал слова благодарности. Лодка уходила дальше, в безопасную зону. Он провожал ее глазами, ком стоял у горла. Лодка превращалась в неотчетливое пятнышко, таяла в предутренней белесости.

— Неплохо, подполковник, неплохо, — пробормотал Горбатов. Он уже не замечал, что разговаривает сам с собой. — Не соверши ты эту ходку, и крошку не спасло бы никакое провидение…

Он сел на весла и двинулся дальше весьма довольный собой. И словно в мертвую зону угодил — между затонувшим супермаркетом «У дома» и магазином садовых принадлежностей. Туча опустилась до упора, сделалось темно, как в могиле. Стих ветер, закончился дождь, только мокрая изморось висела в воздухе. Воздух сделался густым и плотным. Никого в округе. Только труп неторопливо дрейфовал к центру города. Сердце сжалось по непонятной причине. Он продолжал грести, давил на весла, чтобы быстрее выбраться из душной зоны. И вдруг он что-то почувствовал. А потом увидел. Словно воздух вспучился: метрах в ста по улице. Разбух, прорвался… Заволновалась вода вокруг лодки, стала покрываться беспокойной рябью. Угрожающий плеск впереди, утробное урчание. Снова шла волна — не такая рослая, как памятная первая, в сущности, мелкая — порядка метра. Даже не волна, фигня какая-то. Но энергию она имела: катилась по городу с приличной скоростью, сметая мелкие препятствия и огибая крупные. Она несла с собой ошметки мусора, мертвую органику.

— Надоело… — пробормотал сквозь зубы Горбатов. Неужели не справится с этой мелочью? И не с такими справлялся. На всякий случай он начал смещаться вправо, на обочину, к вмурованному в бетон столбу рекламной конструкции. Плакат, пропагандирующий грядущий День семьи, любви и верности, сорвало еще вчера. Каркас и растяжки — сегодня ночью. Но столб стоял, правда, немного покосился. Нужно обвить его веревкой, прикрепленной к носовой части лодочки. Тогда не унесет. Выдержит, отлежится на дне резиновой посудины…

Он покосился на приближающуюся волну и схватился за конец веревки, лежащий под ногами…

Глава шестая

Ветер ворвался в разгромленную комнату. Олег стряхнул оцепенение, схватился за огрызок оконного переплета. Шевельнулся покойник, сердце взорвалось, погнало желудок к горлу. Он всмотрелся — почудилось. Шевелились волосы девушки, мокнущие в воде — волна разбросала их по полу. Он, кажется, уснул с открытыми глазами, устал он чего-то. Солохин с бабами ушел — семь футов ему под килем. По фронту улица Ильича, где половину домов снесло, половину переломало. Волны катились по улице, гнали перевернутые машины, бытовой хлам. Плыли громоздкие фуры: видимо, стихия разнесла популярную парковку дальнобойщиков за Таманским винным заводом. Проплыли «спаренные» поддоны от кирпичей — за них держались двое, их головы чернели на фоне серой массы. Особых неудобств эти парни, похоже, не чувствовали, обменивались репликами. Поплыли лодки… Олег насторожился. Волна несла перевернутый ржавый катер — этот списанный хлам четыре года прозябал на дальнем причале в районе Столбы. Проплыла перевернутая лодка. За ней еще одна, у этой был «особый» путь: ее несло по огородам, разбило в щепки о козырек крыши, усиленный кирпичной кладкой…

Олег насторожился: в поле зрения обрисовалась пустая моторная лодка, на дне, если зрение не подводило, лежали весла. Лодку тащило вдоль волны, но она сохраняла устойчивость. Еще секунд пятнадцать, и она поравняется… Голова еще думала, а ноги уже тащили пятую точку из дома с мертвецами. Он взгромоздился на искореженный подоконник, перекинул ноги наружу. Прыжок. Холод вывернул позвоночник, бедро пронзила судорога. Он вынырнул и с перепугом обнаружил, что на него несется моторная лодка! Он яростно заработал руками, уходя от столкновения, а когда она проплывала мимо, схватился за борт. Оседлать этого мустанга было непросто. Лодку волокло по причудливой траектории, занозы впивались в пальцы. Несколько раз он безуспешно пытался перевалиться за борт. Удалось с четвертой попытки, когда отнимались руки. В лодке плескалась вода, днище получило повреждение. Скрипя зубами, он бросился к мотору, рвал шнурок, сдирая кожу с пальцев. В этом долбаном бензобаке не было бензина! Приближался застрявший посреди дороги дальномер — он очень кстати перегородил дорогу, сцепившись с аналогичным. Ничего себе запруда… А рядом, в тихом дворике, все было спокойно, вода никуда не гнала. Быстрые течения огибали крышу кирпичного строения на две квартиры, а на самом участке царил штиль. Невозмутимо покачивалась на воде перевернутая лодка! Оценив расстояние до дальномера, Соболевский начал действовать. Он вышвыривал весла из моторной лодки, стараясь добросить до перевернутого «корыта». Перевалился через борт, поплыл вразмашку… И вскоре уже возился у кормовой части сравнительно устойчивого, оснащенного килем суденышка, с натугой его переворачивал и дико сожалел, что в молодые годы увлекался волейболом, а не тяжелой атлетикой. Весла от моторки плавали рядом, он перегрузил их в лодку, вскарабкался сам и начал лихорадочно вычерпывать воду. Корпус судна был цел, лодка не тонула. Он вставил клыки от весел в уключины. Олег не чувствовал конечностей, начал их энергично разминать. Раздался рев — над улицей Ильича вновь барражировал «Ми-8». Он шел от южных гор по направлению к центру. Опустился ниже, завис над дальномерами, перекрывшими улицу. Каракатицы застряли основательно. «Запруда» обрастала хламом, деревьями, обломками строений. Вода разбивалась о баррикаду, выискивала обходные пути. Пилотов явно заинтересовал данный феномен. Одинокий человек в лодочке их совсем не интересовал. Зла уже не хватало на этих зрителей. Он дождался, пока вертолет уберется, прочистил уши. В доме через дорогу, кажется, кто-то кричал. Олег насторожился, принял стойку, как собака, напавшая на след добычи. В мутной пелене вырисовывались обмылки затопленных домов, контуры крыш. Снова донесся слабый крик. Рискованное мероприятие. По дороге плыли горы мусора, а впереди возвышалась баррикада из искореженных грузовиков, на подступах к которой бурлила вода. Если не справиться с течением и врезаться в баррикаду, будет весело… Но он уже действовал — развернул лодку и энергично греб через дорогу. Мурашки бегали по коже, судно сносило течение. Он рвался из жил: если бросить весла, не выдержать, то еще одним «кирпичиком» в баррикаде станет больше… Он облегченно вздохнул, когда его выбросило из потока, и лодка закружилась на спокойной воде. Постройки мерцали невдалеке, он вытер рукавом испарину и направил лодку к ближайшей. Призывы о помощи, как назло, прекратились. Он замер с задранными веслами, вслушивался. Нерешительно направил лодку к кучке выступающих из воды построек, пришвартовался боком к оконному проему, начал изучать особенности интерьера. Непроглядной тьмы уже не было, не за горами новый день… Он отшатнулся — по комнате плавали трупы. Пожилая женщина в куртке и резиновых сапогах, девочка-подросток с распухшим лицом… Эта парочка звать на помощь не могла, причем давно. Он машинально перекрестился. Впервые в жизни, черт возьми, перекрестился! Грудь сдавило от жалости к этим людям. Желчь скопилась в горле, он насилу продохнул.

— Живые есть? — прохрипел он, вытягивая шею.

Живых тут не было. Во всяком случае, не отзывались. Он оттолкнулся от стены, взялся за весла и поплыл к соседнему дому, похожему на дачку — с застекленной когда-то мансардой, с хлипкой пристройкой в торце. Есть ли жизнь на даче? Пристройка до потопа была застеклена, вплыть в нее не составляло труда. Дверной проем был раскурочен, да и сам домик не производил впечатления монументального сооружения. Но с фундаментом не схалтурили, раз хату не смыло. Он ткнулся носом в проем, обернулся в слух.

— Есть живые?

— Есть… — донесся дрожащий голос.

— А почему не кричите? — разозлился Олег. Аж пот прошиб.

— Накричалась… Вы настоящий? — вдруг заволновалась темнота. — А то одни галлюцинации, я в них уже перестаю ориентироваться, простите… Вам не сложно помочь? А то меня столом немного придавило…

— Столом? — усмехнулся Соболевский, медленно впуская лодку в затопленное пространство. — Разве стол не плавает?

— Стол-то, может быть, и плавает… — кряхтела угодившая в ловушку женщина. — Но если его заклинит, он наотрез отказывается плавать…

Обстановка не читалась — пришлось покинуть лодку. Холод прожег до костей. Он напрягал глаза — в глубину помещения свет с улицы не поступал. Дна под ногами не было, затопило домик качественно. Впереди, похоже, намечалась широкая лестница на второй этаж.

— Вы где? — вода попала в горло, он с надрывом закашлялся.

— На лестнице…

— Что вы там делаете?

— Сама удивляюсь… — женский голос дрожал, но в нем звучала ирония. — Очевидно, познаю этот мир, пропуская его через себя… Я как-то странно застряла, не могу ничего понять… Меня стол придавил… Мы оба находились на втором этаже, когда волна постучалась в гости… Только я лежала на диване под одеялом, умирала от страха, а стол стоял в другом углу… Но здесь такая широкая лестница, всем хватило места…

Из путаных объяснений ничего не явствовало. Он подплыл поближе и почувствовал облегчение — нога утвердилась на верхней ступени. Значит, пол не так далек.

— Вы можете дышать? — какие-то глупые вопросы он сегодня задавал.

— Ну дышу…

— Болит что-нибудь?

— Мужчина, вы такой странный… Вы не врач?

— Я имею в виду, вы ничего не сломали?

— Не знаю… я вся такая вывернутая… Я прилетела сюда вместе с одеялом, оно сейчас между мной и столом, немного смягчает…

— Одеяло безопасности? — усмехнулся Олег. — Ладно, женщина, закройте рот и не шевелитесь. Сейчас я нырну и попробую вас подцепить.

— В каком смысле? — она прыснула. — Мужчина, вы спасатель?

— Ага, прирожденный, — проворчал Олег. — Я инспектор ГИБДД.

— Вот это шутка… А что вы здесь делаете?

— Работаю.

— Потрясающе… Один из ваших коллег на прошлой неделе меня оштрафовал. Ни за что, просто так. На тысячу рублей. Скучно ему, видите ли, было. А я на целых пятнадцать километров превысила скорость на пустынной загородной дороге…

— Ваше счастье, что это был не я, — пробурчал Соболевский. — У меня бы вы влетели на куда большую сумму…

Он нырнул, начал осторожно ощупывать громоздящееся на лестнице недоразумение. Каких чудес не бывает. Лестница действительно была широкая, прямым ходом спускалась на первый этаж. Ничего удивительного, что женщину от удара волны закрутило и вместе с одеялом выбросило на лестницу. Она цеплялась за перила, задержала падение, в этот миг ее и накрыл несущийся следом громоздкий письменный стол. Конструкцию зажало между массивными перилами, ноги женщины заклинило. Хорошо, что это случилось в центре пролета, а не внизу — тогда бы она сразу задохнулась. Девушка выгибалась, дышала, голова выступала над водой. Он ощупывал ее: худую, в какой-то тонкой маечке, ей пришлось извернуться, чтобы не утонуть. Хорошо, что вода пока не поднималась. Придавило не только ноги, но и спину — к перилам.

Он с шумом вынырнул, отдышался.

— Вас как зовут?

— Соня… — прошептала девушка. — Соня Михайленок… Я работаю инженером на винном заводе. В прошлом году окончила Челябинский институт пищевой промышленности, приехала сюда работать — у меня тут тетушка живет на улице Прохладной…

— Я Олег. И тоже с улицы Прохладной, — отрекомендовался Соболевский. — Не исключено, что знаю вашу тетушку. Можете не волноваться за нее, туда половодье не доберется.

— Мужчина, вы всю меня ощупали… Какой диагноз, доктор? Все пропало, болезнь не лечится? Я жутко замерзла…

— Подождите, дайте подумать, — перебил Олег. — Вы же не собираетесь сию минуту на тот свет?

Он лихорадочно размышлял. Сломать перила невозможно — слишком прочные. Отжать стол? Попробовать отогнуть перила, и стол тогда всплывет? Или не всплывет, а окончательно раздавит девушку? А Соня что-то бормотала — как ее швыряло, как она куда-то катилась, получила по шее, в ухо, в горло, нос. Потеряла сознание на несколько минут, потом пыталась освободиться. О чем она только не думала в эти тягостные минуты! Дотянулась до навесного шкафчика за спиной — там стояла сахарница с рафинадом. Стрескала в тоске весь этот сахар и теперь боится, что со дня на день потолстеет. Хотя боится, в сущности, напрасно: такую фигуру, как у Сони, не испортит даже сливочный трехслойный торт. Не долго ли размышляет инспектор ГИБДД? Это профессиональная черта? Он тормоз? Может быть, у инспектора возникла резонная мыслишка незаметно испариться?

— Соня, помолчите, хорошо? — попросил Олег. — Сейчас я ныряю, упираюсь ногами в перила, а плечами буду давить в противоположные. Надеюсь, смогу их развести. А вы следите, чтобы вас не сплющило столом, толкайте его вверх — предметы в воде, как правило, не очень тяжелые. А почувствуете свободу, сразу выбирайтесь.

Она опять что-то бормотала, но он уже не вслушивался. Он нырнул, уперся ногами в перила, отыскал спиной аналогичные на другой стороне, стал плавно, но сильно давить. Процесс пошел! Медленно, со скрипом перила отгибались. Видно, успели размокнуть. Рядом что-то происходило. Яростные возмущения водной среды, возня, вздрогнула глыба стола, куда-то поползла. Под ним трепетало худенькое тело, вроде выбиралось, мычало. Почему так медленно, черт возьми? Карлсона рожает? В голове кружились карусели, взрывалась пиротехника, лопались сосуды в глазах… А потом случилось страшное. От мощного напряга с чудовищным треском лопнули перила! Олега понесло куда-то назад. Он сделал сальто под водой, вода попала в нос. Он беспомощно махал руками, пытаясь сориентироваться вертикально. В принципе удалось, но только вниз головой! И вдруг удар, вспарывающая боль в плече, его швырнуло на пол, а сверху на грудь взгромоздился окаянный стол, в котором металлических деталей оказалось больше, чем деревянных! Он задыхался, онемели руки, не слушались. Он выгибал позвоночник, чтобы стряхнуть с себя эту тяжесть, но не удавалось. Движения слабели, меркло сознание. «И это все?» — подумал он как-то равнодушно. Бывает же такое: перетрудишься, и совсем не хочется шевелиться…

Опять возня, что-то бухнулось рядом с ним, тяжкий гнет куда-то отъехал, раздавленные ребра возвращались на место. Его схватили за шиворот, поволокли. Две головы вынырнули одновременно рядом с лодкой, схватились за борта. Олег кашлял, не мог надышаться. Сознание вернулось, обдало жаром. Вот это да! Он снова мог жить, шевелиться и даже немного соображать. Соня дышала, как после марафона, и пока воздерживалась от комментариев. Он подсаживал ее в лодку, а потом она тащила его — сначала за рукав, потом за шиворот. Они лежали, приходили в себя, потом поднялись, уставились друг на дружку. В полумраке читался лишь смазанный силуэт: худая, с мальчишеской стрижкой, в короткой маечке и потешных шортах колокольчиком…

— Ты спасла меня…

— Ты тоже спас меня… — прошептала девушка. — Мы перешли на «ты»?

— Без проблем, — прохрипел Олег. — К черту условности… Мне кажется, я давно тебя знаю… Хотя ума не приложу, как ты выглядишь… Ты цела?

— Цела, — подумав, сообщила Соня. — Не считая мощного синяка на ноге, к которому лучше не прикасаться. А ты?

— По ходу цел… У тебя муж есть?

— Был. Я познала прелесть развода.

— Это хорошо…

— Хорошо?

— Прости, вырвалось…

— Ты надуваешь щеки? — она всмотрелась.

— Надуваю, — признался Олег. — Собираюсь с духом. Это придает объем и силу. Нужно выбираться. Что-то стены в твоем хрустальном домике подозрительно поскрипывают.

— Давай, — Соня поежилась. — Давненько мы не были на улице… Там тепло?

— Тепло, — кивнул Олег. — Можно раздетым… одеваться.

На улице было холодно! Дул свирепый ветер, сыпал мелкий, но плотный дождь. Соня скорчилась на передней банке, обняла себя за плечи. Проявилось неплохое скуластое личико, часто моргающие глаза, тонкие губы. Короткие волосы торчали, как у панка. В желудке Соболевского что-то заурчало и перекатилось. Он сглотнул.

— Чего уставился? Я девушка с персиками? — проворчала Соня, пряча глаза.

— Ладно, поплыли, — он схватился за весла, вывел лодку во двор. И как же вовремя, черт возьми! Разбитые перила, видимо, являлись тем «кирпичиком», который ни за что нельзя было трогать. Заскрипел дощатый дом, в котором самым прочным элементом оказалась лестница на второй этаж. Сыпались распорки между первым этажом и мансардой. Затрещали, стали рушиться половицы. Подогнулась стена, крыша вмялась внутрь. Ахнув, Олег заработал веслами, спеша убраться из эпицентра. А за спиной царил грохот: рушился дом, разлетался на кусочки! Могло накрыть и лодку, но она уже уходила. За кормой раздался шумный плеск — что-то бухнулось в воду. Соня побледнела, хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Ее трясло.

— Спокойствие, Соня, только спокойствие, — бормотал Олег, сдувая с носа бусинки пота. — Подобных тебе сегодня — тысячи. Дом — дело наживное, главное, что ты жива…

— Господи, да за что? — адресовала Соня в небо риторический вопрос и замолчала. Сомнительно, что на небе ее услышали. Он вовремя развернулся, чтобы не выплывать на улицу: там бесновалась вода, и баррикаду из мертвых грузовиков никто не отменял. Он растерянно озирался — куда податься? Оставалось лишь двигаться против течения по ближайшему переулку, чтобы снова оказаться на Лагерной. Можно и огородами, поскольку понятие улиц и переулков с некоторых пор становилось смешным. Он греб, тяжело дыша, между деревьями и скособоченными крышами. Волны не унимались, возникали то слева, то справа. Соня с ужасом смотрела по сторонам, не узнавая города. В соседнем квартале взвыл лодочный мотор, кричали люди — там тоже кого-то спасали.

— Будем выбираться? — пробормотала Соня.

— Будем, — согласился Олег. — Но по дороге еще кого-нибудь возьмем, в лодке хватит места.

— Хорошо, давай возьмем… — вяло прошептала Соня. — Нужно спасать людей…

Он повернул за бетонный забор механических мастерских… и сработал профессиональный навык! Прямо на него неслась по течению лодка с одиноким гребцом! Тот тоже успел сменить направление. И все же лодки поцеловались бортами. Охнула Соня, падая с банки, хорошо хоть не за борт.

— Куда прешь, слепошарый?! — разорался рулевой. — Глаза протри, совсем залил?!

— Солохин? — челюсть отвисла от изумления. Он самый, напарник! Раскудлаченный, мокрый, как курица, злой, как собака, уши угрожающе оттопырились. Да и лодка под ним, если присмотреться, была знакомой. — Гришка, это ты, твою дивизию?!

— Олежка, живой!!! — восторженно завопил Солохин и чуть не подбросил в припадке радости весло. Он полез обниматься — обе лодки накренились и едва не затонули. — Доброе утро, коллега! — орал Солохин. Отстранился, начал всматриваться. — Что-то вид у тебя не очень добрый… Очуметь, ты живой! Всеми проклятый и покинутый!

— А чего мне сделается, Гришка? — смущенно улыбался Олег, хватаясь за борта, чтобы лодки не разлучило. — Не умирается как-то, напарник… Уходят лучшие, а я так — серединка на половинку…

— Да я бы не сказала, — проворчала Соня, пряча глаза.

— А это кто? — удивился Солохин.

— Ангел, — объяснил Олег.

Соня поперхнулась.

— Объясни, — не понял Солохин.

— Жизнь мне спасла.

— Это вы правильно, девушка, сделали, — расплылся до ушей Солохин. — Ценный кадр, его беречь надо. Таких сознательных парней в нашей доблестной ГИБДД — наперечет. Единственный сотрудник, которого не волнует шкурный вопрос. Ну… почти.

— Неужели? — проворчала Соня. — Послушайте, мужчины, может быть, сотрудникам ГИБДД стоит скрыться с места происшествия? Образовать что-то типа, скажем, эскадры?

— Подожди, — опомнился Олег. — Ты отвез Серегиных баб?

— Отвез, — с важным видом кивнул Солохин. — В натуре, Олежка, отвез. Век очередного звания не видать. Километра полтора по Лагерной — там что-то вроде эвакопункта. Все разбито, дома туда сносит, машины — там уже такая знатная помойка высотой с пятиэтажку… В безопасности твои бабы, так и передай Сереге. И напомни, что ящиком коньяка он теперь не отделается — по гроб жизни поить обязан.

— А чего вернулся? — не понял Олег. — Ну и дул бы в райотдел.

— Так это самое… — Солохин смутился. — Как бы тебе сказать… В общем, заныло в том месте, где предположительно находится совесть. Ты же на дорожном знаке болтался, вроде как нехорошо оставлять друзей… Набрался, в общем, смелости — и в обратный путь. Там немыслимый бардак, Олежка. Никто не понимает, что происходит в городе. Половину Таманска смыло, много погибших. Народ бегает в панике, начальство куда-то испарилось. До сих пор не прибыло МЧС, представляешь? В спасательной операции задействованы только местные — в основном добровольцы. Никто не знает, что делать, пострадавших свозят к мэрии…

— И на фоне этого бардака ты принял историческое решение пуститься во все тяжкие? — засмеялся Олег.

— Точно, — кивнул Солохин. — На рыбалку в четыре утра. Я оправдан за недостатком улик, напарник? На, держи, хлебни, — он извлек из заднего кармана обвисших штанов плоскую фляжку. — Я уже хлебнул, теперь отлично себя чувствую.

Соболевский приложился к горлышку. Скривился.

— Это водка…

— Это волшебная водка, — поправил Солохин. — Пей, говорю, не рассуждай. Чудодейственный эликсир, дарующий бессмертие и позволяющий смотреть без содрогания на конец света. Ее в эвакопункте сердобольные коммерсанты бесплатно людям раздают. Вам бы, девушка, я тоже предложил присоединиться.

— Девушка не откажется, — прошептала Соня.

— Там, кстати, люди застряли, — Солохин как-то невнятно мотнул головой за спину. — В глубине квартала. Я мимо проплывал, а они орут где-то там. Вроде не помирают, на чердаке обосновались. Я попытался к ним пробиться, но там течение, мусора много несет. Решил в обход — и вот на вас нарвался. В общем… — Солохин снова стушевался, — решил немного подработать дедом Мазаем на общественных началах…

— Молодец, Солохин, — похвалил Олег, отбирая у Сони фляжку. — Только водка у тебя паршивая, и ни фига она не волшебная. Палево сливают твои коммерсанты. Ладно, дед Мазай, показывай, где твои зайцы. Забираем ушастых — и домой.

Пришлось пробиваться через нагромождения сметенных в район обломков, сквозь груды ржавой техники на задворках мастерских. Двухэтажные бараки в Лебяжьем переулке не подавали признаков жизни. Две лодочки просочились между зданиями над зависшим козырьком, вошли в пространство, плотно застроенное частными домами. Здесь тесно росли деревья, раскидистые кустарники. Все, что возвышалось над водой, навязчиво напоминало мангровые заросли. Вырвало Соню: труп пожилого мужчины, плавающий вниз лицом, другой реакции вызвать не мог. А Солохин уже возился за соседними деревьями, гремел металлом.

— Олежка, холодильники плавают? — поинтересовался он.

— Сомневаюсь.

— Тогда это неправильный холодильник… Он плавает дверцей кверху. Сейчас попробую его открыть… Голод зверский, — объяснил напарник. — Расходуем массу энергии, а восполнять потери нечем. Перекусить хочу. А ну иди сюда, бестолочь железная…

Плескалась вода, билось о борт «инородное» тело. Кряхтел инспектор ГИБДД, пытаясь дотянуться до добычи. Отжалась дверца, распахнулась со специфическим скрежетом. Ругань в кустах делалась отчетливее, интонация — печальнее.

— Ни кусочека колбаски, — вздохнула Соня, перехватив «поверхностный» взгляд Соболевского.

— Перекусил? — усмехнулся Олег.

— Выкусил, — фыркнул Солохин. — Тут мышь повесилась. И как живут эти люди? Одни лекарства и слоеное тесто. Хоть собаку ешь…

— Какую собаку? — вздрогнула Соня.

— Да плавает тут одна — друг чебурека, царствие ей в собачьем рае… Варенье нашел, — покопавшись в холодильнике, объявил Солохин. — Делать нечего, вступаю в буржуинство. Олег, сворачиваем направо. Этот дом на улице Ильича, за дальномерами поперек дороги…

По улице пронеслась моторная лодка. Оставалось лишь догадываться, как она преодолела упомянутую преграду (вероятно, имелись лазейки). Дом смотрелся неплохо, хотя под сайдингом, похоже, был сложен из банального бруса. Миллионеры на этой улице не обитали. Крыша с обычным скатом, чердачное окно. На чердаке шумели люди, кто-то плакал. Критической их ситуацию назвать было трудно: половина первого этажа возвышалась над водой. Но что-то там происходило — чердак гудел и выл. Две лодочки барражировали под окном.

— Эй, народ, помощь нужна? — крикнул Олег.

Разразился хор: да, да, конечно, нужна! Здесь много людей, есть раненые, есть мертвый! Сколько уже можно ждать этой долбаной помощи?! Высунулось бледное лицо молодого человека, он начал делать энергичные пассы. Солохин подцепил веслом приставную деревянную лестницу, плавающую неподалеку (по ней, должно быть, и карабкались люди на чердак), подтянул ее к себе. Соня привязывала лодки к столбикам крыльца, а мужчины устанавливали лестницу, которая норовила всплыть и пуститься в бега. Соболевский первым забрался наверх. Солохин наступал на пятки. Необходимость в фонаре отсутствовала. На улице рассвело. К тому же ветер и волна хорошенько потрудились над крышей, проделав в ней достаточно «световых» отверстий. На грязной жиже в суженном пространстве теснились восемь человек! Мокрые, грязные, кое-как одетые, смертельно напуганные. Под скатом крыши лежал со скрещенными руками лысоватый мужчина пенсионного возраста. Он явно был мертв. Судя по вздувшемуся лицу, внезапный инфаркт. На коленях перед ним сидела пожилая женщина с тонким лицом, нежно гладила мужчину по голове. В глазах теснилась боль. У головы покойника корчился худосочный мужичок с козлиной бородкой: вылитый батюшка, шептал заупокойную молитву, задрав к потолку водянистые глазки. Остальные держались подальше от мертвеца. Бледный молодой человек обнимал за плечи худенькую девушку. Она с надеждой смотрела на вторгшихся инспекторов, пробовала робко улыбнуться. Стонал мужчина лет тридцати — он лежал на боку со сломанной ногой. У упитанной молодухи с глазами грустной коровы была повреждена рука (возможно, порваны связки). Она сидела на коленях и нянчила ее, словно младенца, рука висела плетью. Женщина средних лет с порезанным лицом — раны распухли, набухал гной, ей срочно требовалось к врачу. Еще один тип, похожий на тяжеловеса в отставке (или на рэкетира из девяностых), у него были маленькие глазки, неповоротливая шея и практически полное отсутствие волос. Он не был ранен, но как-то подозрительно дышал, обливаясь потом.

— Наконец-то… — проворчал тяжеловес на удивление писклявым голосом. — Хоть кто-то появился на горизонте…

— Вы спасатель? — с надеждой вопросила худенькая девушка, выбираясь из-под мышки молодого человека.

— ДПС, — представился Олег. — Инспектор такой-то. Неправильно паркуемся, граждане.

— Так вы не спасатели? — разочарованно протянула упитанная женщина.

— Мы не поняли, народ, — удивился Солохин. — Вам спасателей или ехать? Ну, хорошо, мы поплыли дальше.

И тут они взорвались, засуетились, стали собираться. Они наперебой говорили, не слыша друг дружку. Юные влюбленные — Валентин и Валентина — уединились в доме еще позавчера, когда уехала тетка Валентины. Вода поднималась, перебрались на чердак. Затопило дом соседей — Марии Ильиничны и Петра Поликарповича, они орали им, чтобы поднимались к ним. Петр Поликарпович до последнего не хотел бросать имущество, но жена убедила. Потом приплыл тяжеловес Витек, проживающий через дорогу, приволок свою соседку Ольгу (женщину с порезанным лицом) — оба страшно переживали, что их дома утонули. Как их теперь сушить? Холостячка Ольга убивалась, что потеряла собаку, выплакала все слезы. Поднималась вода, мимо плыл на надувном матрасе отец Силантий — батюшка из церкви Святой Троицы, убедили и его заглянуть на огонек. Потом половодье прибило к дому упитанную Алевтину с поврежденной рукой. Женщина была готова проститься с жизнью, хорошо, что Валентин и отец Силантий втащили ее наверх. А потом ныряли тем же составом (плюс примкнувший к ним Витек) за Иваном — жителем Камышовой улицы. Бедолага нахлебался, угодил под взбесившуюся машину. Он отделался открытым переломом голяшки и уже смирился со своей несчастливой судьбой, когда его подцепили граблями и куда-то потащили. С этого часа девять человек и кукуют под одной крышей. Не сказать, что они в западне, но куда пойдешь? Ни лодок в обозримой местности, ни спасателей. Только вертолеты летают, от которых ни холодно ни жарко. Ивана худо-бедно перевязали, Ольгу залили зеленкой. А потом пришла беда — ударила волна, огромная, как цунами! Хорошо, что по широкой части крыши, где нет чердачных окон. Но дом подпрыгнул, крыша чуть не съехала, чердак затопило. Натерпелись — дальше некуда. Через дорогу орали люди, волна смывала здания и садовые постройки. На несколько секунд стало темно, как в склепе… Почему стихия пощадила домик, непонятно. Добрый знак? Отец Силантий был уверен — исключительно его молитвами. Но домик покосился, трещал, отрывался от фундамента… А потом все стихло. Были новые волны, но уже не здесь. Петр Поликарпович, когда все разразилось, закрыл собой Марию Ильиничну, а потом она с ужасом обнаружила, что его трясет, пена льется из горла! В честной компании не было ни одного медика. Зато отец Силантий отработал отходную на славу… Мария Ильинична провалилась в ступор, не отходила от мужа. А когда зашла речь об эвакуации, повернула голову и прошептала, что без мужа никуда не поедет. Она обязана взять его с собой…

Заорал Иван, когда Витек схватил его под локоть, чтобы тащить к лестнице. Всем стало страшно от этого нечеловеческого вопля. Окровавленная рубашка, обмотанная вокруг голени, не скрывала подозрительного утолщения — кость переломилась и вылезла наружу, разорвав кожу.

— Без суеты, граждане, — объявил Олег. — Никому не лезть, в лодках достаточно места. Не «Титаник», чай… — он мрачно уставился на задыхающегося от боли Ивана. Транспортировать человека в таком состоянии было противопоказано.

— Это называется шиной, сын мой, — вкрадчиво сообщил отец Силантий. — Нужно сделать шину, аккуратно спустить человека — и да пребудет с ним Господь…

— Спасибо, батюшка, — учтиво кивнул Олег. — Без вас как без рук. Вы правы, нужны доска и перевязочный материал.

Сообразительный Валентин кинулся отрывать огрызок от стропил.

— Не надо, люди… — стиснув зубы, шептал Иван. — Я спущусь… вы только время со мной теряете…

Ольга и Валентина уже возились с раненым. Витек с решительным видом рвал майку на груди, чтобы пустить ее на «веревки». Поднялась по скрипучей лестнице Соня, которой надоело бездельничать в лодке. Олег покосился на мокрую девушку с мальчишеской челкой и большими глазами. В желудке снова что-то перевернулось.

— Привет, соседка, — сказала Алевтина. — Ты тоже с нами?

— Ага, — кивнула Соня. Побледнела, глядя, как осунувшаяся Мария Ильинична общается с мертвым мужем (но у того, похоже, не было желания разговаривать). Ахнула, когда мужчины грубо перевернули скулящего Ивана. — Осторожнее, вы, мужланы, это же не полено… — и бросилась помогать.

Люди поднимались, выстраивались в очередь. Прерывисто дыша, протискивался к выходу Витек. Можно начинать погрузку. Беспокойство вызывал покалеченный Иван, которого даже с шиной невозможно было спустить по лестнице без дополнительных увечий. И каменеющая Мария Ильинична, решительно отказывающаяся бросать мужа. Транспортировать мертвых Олег не собирался. Он высунулся наружу. Над городом висела черная, какая-то горбатая туча. Сыпал мелкий дождь. «Море» волновалось, вспучивались буруны. Покачивались лодки, привязанные к столбикам крыльца. Снова нехорошие предчувствия, сердце беспокойно сжалось. С тревожным гамом промчалась мимо стайка воробьев. Повело направо, он вцепился в законопаченные доски и только сейчас почувствовал, что домик изрядно перекошен. В плавание собрался? Вода покрывалась дрожащей рябью. Что-то подобное он уже видел, и ничем хорошим это не кончилось. Знакомый гул, пусть не такой зловещий, как тогда, но явно не ублажающий слух… Беспокойство нарастало, поры в коже начинали вырабатывать пот. Он высунулся наружу, вывернул голову. С выбранной позиции частично просматривалась улица Ильича, изувеченные дальномеры, в груде которых явно прибыло. Над кучей хлама, закрывшей дорогу, периодически что-то вспучивалось, взлетали брызги. Вода обходила преграду, и в тех местах, где она это делала, формировались новые заторы из наваленных деревьев и продуктов человеческого труда. «Не образуется ли новая запруда?» — растерянно подумал Олег. Если прорвет, то опять пойдет волна, и для двух лодочек, набитых людьми, это не очень здорово. Уж лучше в домике пересидеть неспокойное время…

— Граждане, не давите, нужно подождать, — проворчал он, оттирая нетерпеливого Витька. — Тут что-то не в порядке, как бы снова не пошла волна.

Витек разочарованно запыхтел, хрустел костями.

— Не усложняй, — фыркнул Солохин. — Прорвемся. Надоела эта бодяга.

— Предупреждал я, дети мои, что город погряз в грехе и блуде… — скорбно возвестил отец Силантий. — Говорил, что нужно молиться, молиться и еще раз молиться. Вот и пожинаем плоды своей греховности и распутности…

— Не утрируйте, батюшка, — поморщился Олег. — Вы лично погрязли в грехе? Уверен, что так не считаете. Я тоже не причислю себя к великим грешникам. Все собравшиеся — обычные люди, греховодников нет, живут нормальной жизнью, как и их соседи, родственники…

— А секс — это грех? — робко спросила Валентина.

— Гы-гы, — сказал Солохин. А Соня вдруг задела плечом Олега, и щелкнуло в нервах электричество.

— Мне тоже интересно, — смущенно поведал Валентин. — А то мы с Валькой за четыре дня ни разу кровать не заправляли…

Он всматривался в расползающуюся по городу серость. И вдруг возникло ощущение, что шевельнулась гора металлолома, перегородившая дорогу. Нет, не ощущение, она действительно шевельнулась! В горле пересохло. Он слышал, как скрежещет, ломается металл. Покатилось что-то с груды — то ли холодильник, то ли стиральная машина. И вдруг разъехались по центру две кучи железа, и в пространстве между ними все забурлило, заколыхалось. Вода устремилась через преграду, а оказавшись на свободе, растекалась по улице, бросилась в наступление. Фактически это была не волна — очередной не разбирающий дороги поток…

— Держитесь, граждане робкого десятка, — проворчал Олег, отстраняясь от окна. — Сейчас немного потрясет, входим в зону турбулентности…

Народ зашевелился, загудел — сколько можно-то? Когда угомонятся эти высшие силы? Никто еще и не догадывался, что им уготовили! Вода неслась. Энергией этой массы можно было сутки весь Таманск снабжать! Домик стоял на краю дороги, вода, истекая пеной, захлестнула фундамент. Затрещало дерево, дрожь пошла по зданию. Это было невероятно! Взбесившийся поток оторвал покосившийся домик от фундамента и понес!

Фактически в этом не было ничего оригинального — за ночь смыло не одну сотню домов. Но одна разница, когда за этим наблюдаешь, и совсем другая — когда в этом участвуешь! Хлипкое строение завертелось, как карусель. Люди падали, кричали, обуянные смертельным страхом. Домик раскачивался, кружился, вибрировал, как отбойный молоток! Мертвый Петр Поликарпович кинулся в объятия Алевтины, и та орала благим матом, не зная, как от него избавиться. Хрипел Иван, на больную ногу которого рухнули два влюбленных сердца. Солохин и Мария Ильинична выплясывали диковатый украинский гопак — Солохин всего лишь хотел ее придержать, чтобы женщина не ударилась затылком. А ту швыряло по всему чердаку, словно она ничего не весила. Выпала доска из перекрытия, свалилась на макушку Витьку. Последняя, может, и не пострадала, но глаза тяжеловеса сбились в кучку, и он повалился на орущую Ольгу, добавив ей вмятин на раскрашенном зеленкой лице. Держался за откос и истово молился отец Силантий. Ноги у него при этом болтались, как сохнущая простыня на ветру. Покатилась Соня к чердачному окну, издавая тоскливый вой. Домик накренился, она схватилась за какую-то планку — планка треснула. Девушка уже вываливалась, когда обуянный страхом Соболевский метнулся к ней, рухнул на колени, поехал, раздирая кость до крови, схватил за лодыжки! Она висела на улице, махала руками. Он поволок ее обратно, схватил за поясницу, оттащил на безопасное удаление. Она стонала от боли, недоверчиво смотрела на него распахнутыми до упора глазами.

— Даже не знаю, что сказать, Олег…

— Умница, — похвалил он. — Это такая редкость, когда женщина не знает, что сказать. Больше не пугай меня, ладно?

На чердаке царила полная неразбериха. Все смешалось в кучу. Трясло, как на американских горках. Отдельные личности догадывались, что лучше не шевелиться, распластаться на полу. Люди расползались, хватались за все, что имело хоть какую-то устойчивость. Олег подполз к окну, высунулся наружу. Домик кружился, как балерина, обзор был самый, что ни на есть, панорамный. Хоть глаза закрывай от ужаса… Он реально зажмурился за мгновение до удара! Домик вздрогнул, сменил направление. Внизу что-то сыпалось, трещало, но пол чердака пока не проваливался. Осталась в стороне перевернутая фура — ее и зацепил сорвавшийся с привязи дом. Он плыл по улице Ильича в мейнстриме, если можно так выразиться. Мелькали затопленные строения, параллельным курсом несло какой-то сарай, он уже обгонял, вырывался вперед… Сзади домик настигали перевернутые «Жигули», но удара удалось избежать: в последний момент незримый «водитель» увел машину, и она помчалась догонять сарай. Вместе с домом плыли горы мусора, деревья, бытовая техника, трупы людей и животных. Олег лихорадочно оценивал ситуацию. Пока все в норме, люди целы, домик на плаву, но это лишь до первого серьезного препятствия. Даже незначительный удар, и тот развалит строение. Пусть свершится чудо: домик вынесет туда, где мелко, — к северному мосту, в зону безопасности, к людям — в любом случае, он разрушится от удара об отмель, и людей в лучшем случае искалечит… Он подтянулся, вывернул шею. Поразительно! Лодки, привязанные к опорам крыльца, тащились за домом, как послушные собачки, и выглядели неплохо. Домик уносило с основной дороги влево — туда и направлялся главный поток. Дома в этом районе были низкие, их затопило почти полностью. По курсу распахнулся обширный пустырь с оврагами и свалкой. В глубине, в шаговой доступности от Аргадума, капитальные гаражи. А сразу за пустырем — недавно построенная средняя школа номер четыре — монолитная, кирпичная, о трех этажах, с просторным застекленным спортзалом… В сторону школы и несло плавучий хлам, среди которого был и домик с людьми…

И снова круговерть — домик зацепился за раскидистое дерево, начал исполнять танцевальные па. Стонали и плакали люди. Бубнил отец Силантий дребезжащим голосом:

— Отец наш Небесный, о, великая сила Крови Христа… Призываем тебя, даруй нам силы, дай нам слезы по гибнущим душам… восхваляем страстное желание твое спасти взятых на смерть… Даруй нам дух веры и хвалы, чтобы мы и дальше смогли славить Тебя, прими всю славу и благодарность во имя Иисуса, прости тех заблудших, что находятся под властью тьмы… Привлеки к себе духом своим, помилуй, Господи, не дай пропасть твоим покорным агнцам…

— Что, отец Силантий… — дурея от боли, хрипел Иван. — Это тоже, по-вашему, промысел божий?

— Жесть, Олежка… — подполз к Соболевскому трясущийся Солохин. — Плывем, как на катере, аттракцион, блин… И по хрену всякие ПДД… Слушай, а бортового самописца тут нет? А то ведь расхреначимся к чертовой матери!

— Эй, менты, что делать будем? — визжал Витек. — Соображайте быстрее, пока не разбились!

— Навалять бы ему за мента… — неприязненно пробормотал Солохин. — Мы же не менты, правильно, Олежка? Мы Государственная инспекция…

— Прыгать надо! — визжала Ольга. — Скорее прыгать! Разобьемся!

— Ты дура, да? — орали чуть не хором Валентин и Валентина. — Куда тут прыгать? Посмотри, сколько дряни рядом с нами несет! Нас же сразу раздавит!

Молодые люди были правы. Покидать «плавсредство» сейчас — верное самоубийство. Но скоро необходимость назреет — домик разобьется или об школу, или об гаражи. А покидать его как? По одному через чердачное окно? Парашютисты вылетают из самолета быстрее!

— Эй, граждане! — вскричал Олег. — А ну все, способные держать оружие! Ломайте крышу, хоть с одной стороны! Остальные — подвиньтесь!

И снова стартовал безумный аттракцион! Толпа людей навалилась на худые доски кровли. В ней и так зияли несколько отверстий. Витек, рыча от натуги, вцепился в крайнюю доску, тащил ее вниз, выламывал, потом соседнюю. Подпрыгивал Солохин, выдавливая пяткой деревянные лохмотья. Скакала толстая Алевтина, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь. Мощный удар тремя пятками — и отвалился пласт кровли не меньше квадратного метра площадью, посыпались трухлявые доски, обломки шифера, обрывки рубероида, сгнившие остатки осиных гнезд… В образовавшийся пролом могла вывалиться вся толпа.

— Не спешить! — орал Олег. — Никому не прыгать до команды!

А течение уже проволокло домик по пустырю с оврагами, продавило сквозь лесополосу и несло на внушительное здание храма знаний. Попутного мусора становилось меньше, но и не сказать, что домик плыл по чистой воде. Первый этаж — отнюдь не низкий, учитывая высоту фундамента, — был затоплен почти целиком, в пристройке спортзала волной повыбивало все стекла. Чернели оконные провалы, рокотала штурмующая их вода. До столкновения оставалось семьдесят метров, вот уже пятьдесят…

— К черту, прыгаем! — вскричал нетерпеливый Валентин, хватая за руку подругу.

— На месте, я сказал! — взревел Олег. — Где я вас потом собирать буду?! — Школа приближалась, оставалось сорок метров, тридцать… — Вперед!!! — проорал он. — Прыгаем все! Хвататься за обломки! Мне плевать, что кто-то из вас не умеет плавать!

Он перехватил сосредоточенный взгляд Сони. Не трусиха, уже готова. Что-то мелькнуло в ее глазах, когда пересеклись их взгляды. Девушка отрывисто кивнула — все в порядке, будем жить. Последний взгляд на приближающуюся школу — рычала вода, вливаясь в глазницы оконных проемов… И посыпались за «корму» визжащие люди! Олег волок мертвецки бледную Марию Ильиничну. Женщина с трудом переставляла ноги, она еще не вышла из состояния эмоционального отупения. Солохин поддерживал Ивана, с другой стороны в калеку вцепился Валентин — он и девушку свою умудрялся держать. Холодная вода на миг парализовала. Отпустило — он выскочил из воды, как ошпаренный. Завертелся, схватил за талию Марию Ильиничну. Женщина очнулась, молотила по воде руками. Выныривали «соседи». Что-то мало их выныривало — катастрофически мало! Оглушительный треск: плавучий домик врезался в школу, раскололся на части. Распадались доски, бревна, фрагменты незатейливого интерьера. О, чудо! — обе лодочки остались на плаву, покачивались посреди вселенского бардака, а рядом с ними плавал столбик, к которому они были привязаны. Мелькнула среди обломков лысоватая голова покойного Петра Поликарповича. Массивная доска из нанесенного мусора кружилась рядом. Он поволок к ней задыхающуюся пенсионерку.

— Хватайтесь, Мария Ильинична… Можете держаться?

— Могу, молодой человек… — бормотала женщина. — Я удержусь, я легкая, не волнуйтесь за меня…

— Будьте здесь, Мария Ильинична, старайтесь, чтобы не унесло… И не делайте, ради бога, глупостей, не заставляйте искать вас тут часами…

Голов среди мусора стало больше. Кряхтел отец Силантий, взбираясь на пластиковый бак для питьевой воды. Козлиная бородка вытянулась, как сосулька, глаза священнослужителя вываливались из орбит. В ногу священнику вцепился икающий Витек. К чести батюшки надо сказать, что Витька он не отталкивал, тужился, чтобы перехватить его за шиворот. Скрылись под водой затянутые поволокой глаза Ольги. Олег нырнул, отыскал ее под водой, обхватил дрожащее тело. Голова уже лопалась, давление на глаза было такое, словно их выдавливало пальцами! Он сам уже нахлебался, но вытащил женщину на поверхность. Ее перехватил Солохин, умудряясь при этом держать за шиворот Ивана.

— Отпускай Ивана… — просипела Соня, подплывая с другой стороны. — Я с ним справлюсь, держи Ольгу… Олег, ты в порядке?

Он был не в порядке! Но нет, продохнул… Да, он в порядке! А за правым плечом словно шел отчаянный морской бой! Алевтина тонула, как стальная болванка, колотила здоровой рукой по воде, материлась, как базарная торговка. Валентин и Валентина, искренне желающие ей помочь, никак не могли с ней справиться, чтобы не получить затрещину. Пришлось Валентину действовать кардинально. Он совершил обманный маневр, хлопнул Алевтину по затылку, а когда та икнула, парень и девушка подхватили ее под мышки, поволокли к школе.

— Все к школе… — плевался водой и щепками Олег. — Внутрь не заплывать… Плывите к лодкам…

Спешка была уместна: оба плавсредства могло всосать под крышу, и где их там искать? Парень с девушкой и Алевтина на буксире уже были в районе лодок. Предстояла трудная операция по поднятию полной женщины на борт. Олег уже плыл вразмашку к уплывающей доске, за которую держалась слабеющая Мария Ильинична. Он вцепился в шершавое дерево, не замечая, как занозы лезут под кожу, развернул его, принялся буксировать к спасительным лодкам, следя, чтобы у женщины не разжались пальцы. Скрежет, грохот — грузную Алевтину загрузили в лодку. Молодой парнишка, закусив губу, уже плыл наперерез — подхватить Марию Ильиничну. Олег бросился к Солохину — у того уже не было сил кантовать Ольгу. Грохот, плеск! Батюшка Силантий, оседлавший бак для питьевой воды, собирался разразиться аллилуйей во славу Божью, но не удержался и опрокинулся всей массой. Но тут же всплыл, с удивлением отметив, что за пятку его по-прежнему держит Витек. Эти двое не тонули, как-то ухитрялись смещаться к лодкам.

— Батюшка Силантий, так вас растак… — хрипел Витек. — Вот вы почти святой, что мешает по воде пешком?

— Неразумный ты, сын мой… — кряхтел батюшка, работая руками за двоих. — Вот это окаянное «почти» и мешает, дубина ты стоеросовая…

Люди цеплялись за борта, висели, перелезали в лодки.

— Шестеро в одну лодку, пятеро в другую… — надрывался Олег. — Солохин, лови весла, пока не сбежали… прикажешь без весел плыть?

— Мне без разницы, Олежка… — стонал напарник. — Я и без головы согласен плыть…

Они забросили в лодку громко икающую Ольгу. Олег поймал весло, швырнул туда же. Тут и дошло до замороченной головы: кого-то не хватает! Дьявол, сразу двоих! Он завертелся, душно стало.

— Где Соня и Иван?! — взревел он страшным голосом. — Люди, кто их видел? Они же здесь были!!!

— Ой, я, кажется, видела… — простонала Алевтина. — У меня башка не варит, все разбегается… Девочка не удержала Ивана, его в спортзал унесло… А Соня за ним поплыла… кажется, так…

Сердце сжалось. Не может быть. Она же сказала, что удержит Ивана! Он обливался страхом за щуплую девочку. Куда ее понесло? Ведь там воронка! Он орал дурным голосом, чтобы все оставались на местах — особенно Солохин и эти чертовы влюбленные голуби! Пусть садятся в лодки, вооружаются веслами, ждут. Он поплыл вразмашку к чреву спортзала, а через пару мгновений его уже кружил поток, подхватил, перебросил через исковерканный подоконник! Он кружился под водой, как акробат на батуте, несколько раз касался руками пола, чуть не снес громоздкую конструкцию — предположительно, гимнастического коня… Вода в спортзале бурлила и закручивалась, верхние и нижние слои менялись местами, как под плотиной. Он всплыл, хлебнул воды, и снова его вертело. И вдруг отнесло к стене. Он оказался в спокойной воде! Олег метнулся вверх, вынырнул, жадно хватая воздух.

— Соня, ты здесь?! — его трясло, как припадочного.

Какая-то аномальная водная среда. Воду всасывало в спортзал и выносило с обратной стороны, она не задерживалась и не накапливалась. Чудо, что его не выплюнуло, прибило к стене, где не было возмущения! Но тех двоих могло унести! Паника обуяла, он снова чуть не бросился в омут головой!

— Олег, мы здесь… — услышал он слабый голос и чуть не вылетел из воды в полный рост!

— Где?! — взревел Соболевский. Не видно ни зги!

— Плыви сюда… прижмись к стене, мы в углу…

Он плыл, как никогда еще не плыл ни один олимпийский призер! Бушующий поток остался слева, он одолел торцовую часть спортзала, вторгся в дальний угол, метался по нему, разгребая воду.

— Где вы?!

— Мы здесь, на шведской стенке висим…

Он уткнулся в чьи-то нижние конечности — их обладатель взревел от боли. Иван! Рядом еще чьи-то ноги, их хозяйка сосредоточенно сопела.

— Вы как? — он взгромоздился между ними, повис на перекладине. Настроение катилось в гору. Хотелось веселиться, хохотать заразительным смехом. Он ощупывал мокрую Соню: ощупывал всю, где можно и нельзя, испытывая какое-то эйфорическое пьянящее чувство. Она не сопротивлялась, только дышать стала тише.

— Пришел, инспектор… — глухо выдавила девушка и передвинулась к нему поближе, пристроила голову на плечо. — Я догадывалась, что ты придешь, хотя мог бы и пораньше… Скажи, Олежка, все инспекторы ГИБДД так туго соображают?

— Ох, как больно… — стонал Иван, корячась с другого бока. Он просунул руки сквозь перекладины, одна нога упиралась на ступень, больная болталась в воздухе. — Мне ногу, наверное, отчекрыжат, куда ее теперь… Слушай, инспектор, а твоя девчонка молодец… Не удержала меня — ну это ладно, бывает… Зато помчалась так отважно догонять… Нас чуть не вынесло отсюда к чертовой матери, она меня по батарее под водой тащила, по лавкам, которые к полу прикручены… Она у тебя тяжелой атлетикой увлекается? Ох, как больно, елы-палы… Слушайте, люди, можно материться, а? Ну очень хочется, может, легче станет?

— Матерись, Ванюша, матерись на здоровье… — шептала Соня. — Сегодня все можно… — и внезапно обняла Олега, что было в высшей степени приятно и странно…

Испортил идиллию внезапно нагрянувший Солохин.

— Эй, народ, вы чего там бухтите? С вами все в порядке? — прозвучал знакомый голос.

— Не заплывай сюда! — встрепенулся Олег. — Унесет к чертовой бабушке!

— Ну я же не такой недалекий, как некоторые, — в голосе напарника звучали нотки превосходства. — Больно надо в эту клоаку лезть… Я через школьный корпус проплыл, там все спокойно, и вхожу в спортзал через дверь, как все нормальные люди… Вы где, ау?

— На шведской стенке, — проглатывая смешинку, признался Олег.

— Отлично, — восхитился напарник. — Шведская семья сидит на шведской стенке. Может, вам еще шведский стол со шведской водкой сообразить?

— Что такое шведская водка? — прошептала Соня.

— Аквавит, — вздохнул Олег. — Можно «Абсолют». Слушай, остряк, — сказал он громко, — плыви по стеночке, но только от стеночки не отдаляйся. Забери Ивана, а то этот парень уже матерится не по-детски. Я тоже… кого-нибудь заберу.

— Интересно, кого? — задумался Солохин.

Трудная ночь подходила к концу. Уже светало. «Отстающим» помогали забраться в лодки.

— Ну, с божьей помощью, — благодарственно глянул в небо отец Силантий. — Спасибо Тебе, Отец Небесный, что мы живы…

— Уходим, уходим, братцы и сестры, — торопил Олег. — Все закончилось, входим в белую полосу…

Две лодочки, набитые людьми, благоразумно обогнули школу и поплыли вдоль улицы Ильича. Сила половодья спадала, поток уже не несся с безумной скоростью, ломая и круша. В отдельных местах вода отступала, обнажалась изувеченная земля, разрушенные здания. Деревья стояли мокрые и растрепанные, как беспризорники. Чем ближе подбирались люди к окрестностям северного моста, тем больше на дороге громоздилось мусора. Сюда его сносило из южной половины города. Валялись обломки зданий, перевернутые, искореженные машины. Из переулка выплыла лодка с людьми и вещами. В ней находились такие же смертельно усталые и подавленные люди. Олег передал управление Витьку, перевел дыхание. Вздохнула Соня, прижалась к нему плечом.

— Почему мы не взяли моего мужа? — заплакала в соседней лодке Мария Ильинична. — Где я буду его искать? Он где-то там, в воде, совсем один…

— Снова сказка про белого бычка, — глухо пробормотал Витек.

Встрепенулась худенькая Валентина. Последние минуты она была необычайно задумчива. Потом решилась.

— Валечка, я не хотела тебе так сразу говорить… — она задрожала, но взяла себя в руки. — В общем… я хочу сообщить тебе одну важную вещь… Я не была уверена, несколько раз проверялась… В общем, я беременна, — она с шумом выдохнула воздух и обреченно добавила: — Вот.

— Ты делаешь мне предложение? — изумился Валентин и провалился в задумчивость, из которой выбирался судорожными рывками, потрясенно озирая окружающих, словно впервые их увидел. — Знаешь, дорогая, — нерешительно начал он. — Я тоже хочу сообщить тебе одну важную вещь…

— Ты тоже беременный? — удивился Солохин в соседней лодке.

Расхохотались все, включая отца Силантия. И даже Мария Ильинична украдкой улыбнулась, смахнув слезу. Паренек смутился.

— Не… Это самое, Валюша… В общем, я тут подумал… Я согласен на твое предложение.

Девушка зарделась. Вздохнула Соня. И тоже задумалась о своем.

— Отлично, — обрадовался Солохин. — Кстати, молодежь, вы в курсе, что если вы не пригласите на свадьбу всех сидящих в этих лодках, это будет не свадьба, а полное свинство?

— Может, помолчишь, сын мой? — укоризненно покосился на гаишника отец Силантий. — Пусть молодые насладятся этими волнительными и откровенными минутами.

— Да они еще успеют, — отмахнулся Солохин.

Но не угомонилась еще стихия! Издыхала, но не сдавалась. Решила отчебучить напоследок. Снова надрывался ветер, гнал волну, она подбрасывала суденышки. Все сменилось в одно мгновение. Заволновались люди, испуганно заохала Алевтина. Гребцы налегли на весла. До улицы Трубной, выходящей к Северному мосту, оставалось метров четыреста. Уровень воды понизился, но то, что осталось, бурно возмущалось и сопротивлялось. Олег растерянно обернулся. Снова шли волны, одна за другой: сначала невысокие, потом все выше, выше, вплоть до девятой… Ветер засвистел, обрушился дождь…

— Белая полоса, говоришь, Олежка? — рычал Солохин, сгоняя с весел отца Силантия. — Какая-то полосатая она у нас — твоя белая полоса…

– Здесь неглубоко! – прокричал Витек, задев веслами землю. Олег вывалился из лодки, перехватив испуганный взгляд Сони. Действительно неглубоко, всего по пояс. Стоило волноваться? Ну, подумаешь, потрясет… Отчего же так тревожно? Следом высадился Валентин, оба уперлись в корму, проорав Витьку, чтобы греб во всю силу. Из соседней лодки выгружались Солохин, отец Силантий. Ольга и Алевтина, отталкивая друг дружку, лезли на банку для гребца. Подгонять лодки было нетрудно. Их вес уменьшился, весла взлетали веселее. Посудины весело разгонялись, бежали по мелководью. И все же вынудило что-то обернуться. Словно чувствовал, что дело пахнет жареным. С полуметровой волной неслись обломки бревен, доски, огрызок электрического столба с болтающимися изоляторами. Скорость этого несчастья явно превышала скорость хлипких суденышек. «Быстрее! – вопили женщины. – Быстрее!» И снова этот жалобный ужас в глазах хрупкой девушки, она смотрела на Олега, словно прощалась с ним. Да черта лысого, не бывать плохому! Он на полном серьезе влюбился в это чудо с неземными глазами. Он должен жить. И она должна жить. ВСЕ должны жить! Он проорал что-то страшное, разнузданное, погнал лодку вперед. Свистел ветер, кричали люди, но он ничего не замечал. А когда спиной почувствовал приближение беды, то оттолкнул от себя лодку, пихнул Валентина и повернулся навстречу волне. Что он хотел? Защитить людей своей мускульной массой? Свирепым взором остановить атаку? Этого не знал никто…

Глава седьмая

Лишь в шестом часу утра в затопленный город прибыли подразделения МЧС, оснащенные всем необходимым, и началась непосредственно «спасательная операция». Закончился дождь, разлетелись тучи и выглянуло долгожданное солнце. Эскадра моторных лодок вошла в устье Аргадума и расползлась по городу. Стрекотали вертолеты. В шесть утра с севера подошла колонна тяжелой техники. На вопрос: «Где вас носило, ребята?» — спасатели недоуменно пожимали плечами — они не виноваты. Как приказали, так и выдвинулись. Вода стремительно спадала — видно, оробела перед такой мощью. Тяжелые «КамАЗы» колесили по улицам, собирали оставшихся людей. На центральной площади у кинотеатра «Россия» был разбит лагерь МЧС, мобильный госпиталь: сюда доставляли пострадавших, выдавали им воду, горячее питание. Половина города оказалась разрушена. Вода остановилась за улицей Свердлова, условно разделяющей город на юго-западную и северо-восточную части. К этой границе сносило дома, машины, мусор, трупы. Среди завалов бродили люди, извлекали тела там, где можно было это сделать. В зоне затопления были уничтожены больше тысячи домов. Несколько тысяч зданий и дворовых построек получили сильные повреждения. Семиметровой волной смыло эвакуационный пункт, разбитый горожанами: волна перевернула и разнесла восемь машин «Скорой помощи», погибли многие спасатели. В городе отсутствовало электричество — затопило электроподстанции, не было газа — порвался газопровод, не работала канализация — лопнули водопроводные сети. Пострадали школы, детские сады. Фактически прекратил существование стадион «Варяг» — западная и восточная трибуны были полностью разрушены. Полиция оцепила город. Усиленные посты стояли на дорогах, никого не впускали и не выпускали: в районе объявлялся строгий карантин. По затопленным улицам после схода воды расползался трупный запах. Палило солнце. Город накрыла удушливая вонь — она чувствовалась даже в центре. Руководство МЧС лихорадило: первым делом убрать все трупы, чтобы не мозолили глаза! Люди в защитных костюмах прочесывали дворы, тела людей заворачивали в простыни, одеяла, стаскивали к обочинам и шли дальше. Покрикивали старшие: «Ищем трупы, товарищи сотрудники! Трупы сами себя не найдут!» Транспорт для уборки тел выделили с опозданием: многие тела часами лежали под палящим солнцем, и от этого вонь становилась страшнее. Нашлись в итоге крайние: в город вошла колонна грузовиков известной продуктовой сети, в них и загружали тела, увозя их в неизвестном направлении. По улицам ползли громоздкие тракторы. Перед ними шли люди в респираторах, собирали дохлых кур, собак, кошек, кидали их в тракторный ковш. По громкой связи (которая очень кстати прорезалась) объявляли о грядущей вакцинации от гепатита А, дизентерии, брюшного тифа. Пожарные машины откачивали воду из дворов. На повестке дня возникал извечный в России вопрос: как разгребать все это дерьмо?

На центральной площади Таманска царил традиционный отечественный бедлам. Гудели толпы гражданских, пострадавших и счастливчиков из других районов, метались люди в камуфляже, в белых халатах, в синих комбинезонах МЧС. Сновало начальство с сосредоточенными минами, ругалось, направляло подчиненных на тот или иной объект работ.

— Вы какого хрена «жмура» сюда привезли? — орал, воздевая очи к небу, начальственный работник в белом халате поверх защитного френча. — Здесь раненые, а вы покойников везете, психику людей травмируете!

— Да вроде шевелился, товарищ капитан, — оправдывался провинившийся работник с пышными усами. — Мы его на Советской нашли, его столбом от рекламной конструкции придавило. Серега смотрит — вроде дышит, глаза открывал, шептал что-то, грудная клетка у него раздавлена…

— Да мертвый он, — начальственный работник критично уставился на неподвижное тело. Мужчина действительно был мертв. Пульс отсутствовал, травмы грудной клетки плохо совмещались с жизнью. Сломанные ребра зажали сердце. Он пытался жить до последнего, но смерть оказалась сильнее. В прозрачных, каких-то лучистых глазах застыла тихая грусть. Приятное ухоженное лицо, короткие светлые волосы — такое впечатление, что он их причесал перед смертью…

— Подождите… — из толпы выбралась пожилая семейная пара, женщина сильно прихрамывала. — Этот человек нас спас сегодня ночью… Он ездил на машине и вытаскивал людей из затопленных домов! Господи, как же так… — сокрушалась женщина. — Такой хороший мужественный мужчина…

— Мы тоже знаем его, — выступила из толпы другая женщина. — Он спас меня и моих детей… Что вы делаете, нелюди, не трогайте его, позовите врача, может быть, он еще жив?

Смущенный медик, для порядка осмотревший тело, виновато констатировал: мертв…

— Ой, он и меня сегодня вытащил… — ахнула полная светловолосая женщина, прижимая руку к сердцу. — И еще одного парня, у которого погибла жена, и женщину с двумя подростками…

— И нам он помог… — рухнула на колени перед трупом бледная девчонка с симпатичной мордашкой. — Антоша, помнишь его? — обернулась она к бледнеющему отроку. — Это он нас подобрал, мы с ним Виталика-инвалида вытаскивали, придурка Семена с шеста снимали, а Федька-козел у него тачку угнал…

— Люди, этот человек работал в полиции! — бормотал паренек. В лице у него не было ни кровиночки. — Ей-богу, он работал в полиции, кажется, подполковник, или что-то в этом духе… Мы с девчонками еще удивились — правильный смелый мужик, людей спасал, себя не жалел, и надо же — полицейский…

Сотрудники полиции, дежурившие неподалеку, невольно заинтересовались. Переглянулись, приблизились как-то бочком, сделав постные мины. Их лица покрывались бледностью, парни явно чувствовали себя не в своей тарелке. Один из них что-то прошептал начальственному лицу в халате поверх камуфляжа (тот сделал губы бантиком и как-то стушевался), второй отошел и достал телефон. Тело накрыли. Минут через пять подбежала статная женщина с опухшим от бессонной ночи лицом. В висках поблескивала седина — итог томительных часов ожидания. Ее сопровождали несколько полицейских. Женщина упала на колени, отогнула простыню. Задрожало лицо, превращаясь в мучнистую маску. Она сидела, гладила мужа по лицу, не видела никого вокруг, слезы вытекали из красивых глаз, но она была беззвучна, как сфинкс. Полицейские мялись, прятали глаза от окружающих, им было крайне неловко…

Подъехали машины «Скорой помощи» — снова подвозили пострадавших. Олег Соболевский слез с носилок, отмахнулся от санитаров. Хватит уже, не калека он. Прихрамывая на обе ноги, стараясь не шевелить перевязанной рукой, он потащился подальше от людей в белых халатах. Его поддерживала худенькая девушка с мальчишеской стрижкой. Олега догнал напарник с оттопыренными ушами. Он тоже прихрамывал, одно ухо оттопырилось еще больше, но на физиономии цвела жизнеутверждающая гримаса.

— Герой, — обозрев товарища, хмыкнул напарник. — Хоть клонируй.

— Ты тоже молодец, Солохин, — улыбнулся Олег. — Если честно, не ожидал.

Девушка понимающе улыбнулась. Несколько часов назад ей пришлось пережить непростые минуты. У пострадавшего парня в критический момент, похоже, сдвинулась крыша. Весь мир захотел обнять. То же самое, что с вилкой на танк. И на нее нашло непонятно что. Она орала истошным матом, чтобы все оставались в лодках, легли, закрыли головы! Выпрыгнула из лодки, толкнула Валентина, ловкой подсечкой сбила Соболевского. Глубина была по пояс, они лежали на дне, так этот горе-герой еще прижал ее к асфальту, отыскал в нем какую-то трещину, чтобы не всплыть раньше времени. Но ноги, однако, всплыли. Им и досталось. Хорошо, что обошлось без переломов. Волна подбросила лодки, пара бревен прокатилась по людям. Алевтине отшибло вторую руку, Витек схлопотал по шее, у отца Силантия образовался роскошный фингал под глазом. Солохин… тоже пострадал. Могло быть хуже.

Жизнерадостные мины слегка поблекли, когда Олег остановился над телом соседа. Отвисли щеки, вытянулась физиономия. Он опустился на корточки, обнял каменеющую Настю Горбатову. Потрясенно молчал, всматривался в лицо мужчины, который, казалось, спал. Что-то гордое, удовлетворенное было в лице соседа. Словно выполнил историческую миссию, сделал то, ради чего жил. Жалко, конечно, что так закончилось, но ладно…

Он со вздохом оторвался от соседки, заковылял дальше. Через пару минут все трое сидели под навесом. Солохин притащил воду в бутылке — ее бесплатно выдавали. Они тянули из горлышка, отрешенно созерцали суету и как-то незатейливо погружались в прострацию.

— Представляешь, Олежка, — шептал Солохин, — девчонки погибли… Ну, те, которые нас на заправке снимали. Гулька и Дуська. Попеленко рассказал, когда нас в медпункт привезли… Их вроде сняли после нас крутые чуваки на «Крузере». Пьяные были, море по колено, им и в голову не приходило, что такое начнется. Отвезли девиц на Камышовую, 240, тогда еще можно было проехать, давай бухать да веселиться. Не поняли, наверное, что к чему, когда вода к горлу подошла. Все погибли — и девчата, и пацаны… Жалко, Олежка. Вроде шлюхи, а все равно жалко. Нормальные бабы, не вредные, веселые…

Соболевский молчал. Обрисовалась еще одна красотка. В соломенной шляпке, в нарядных шортах и с длинными ногами. Она ходила по площади с поджатыми губами, всматривалась в лица людей. Заметив Соболевского, издала победный рык и бросилась к нему.

— Ты, комок моих нервов! — сварливо воскликнула красотка. — Сколько можно тебя искать! Все нервы мне вытрепал! Позвонить не мог? Господи, Олег, ну на кого ты похож! — она немного подобрела, склонилась над ним. — Ну всё, пошли домой, нечего тут торчать, я завтрак приготовила…

Соболевский поднял глаза. В них было что-то необычное. Красотка втянула воздух, чтобы издать в пространство очередную тираду… и немного оторопела.

— Ты чего?

— Прости, Наталья, — прошептал Олег. — Так вышло, никто не виноват… Я потом тебе все объясню, ладно?

С непростительным опозданием она обнаружила на плече мужчины женскую головку с большими глазами. Хуже того — ее мужчина обнимал какую-то пигалицу! Не заметить это сразу было трудно, но Наталье удалось. Она нахмурилась, напряглась, побелели и задрожали скулы.

— Эй, Олежка, минуточку… ты чего? Головой ударился? Кто это рядом с тобой?

Соня тяжело вздохнула и закрыла глаза. Она не стала отстраняться от инспектора ДПС.

— Наталья, прости, — повторил Олег твердеющим голосом. — Давай позднее поговорим, хорошо? Ей-богу, мне очень жаль, но уже ничего не попишешь. Это выше нас. Ты же не собираешься устраивать сцену?

Наталья не была сторонницей скандалов в публичных местах. Она смертельно побледнела, таращилась на разлучницу с растущим ужасом. Менялось что-то в голове, переворачивались представления об окружающем мире. Она все поняла, поскольку не была наивной дурочкой. Дрогнуло и сморщилось лицо, она неуверенно отступила, стала исчезать, растворяться в колышущейся массе людей…

— Кто это был, Олежка? — прошептала Соня, открывая глаза.

— Тебе я тоже потом объясню, — скупо отозвался он.

— Красивая…

— Не красивее тебя, — фыркнул Олег.

Она печально улыбнулась.

— Нам мало проблем, что уже есть? — потом глаза ее наполнились слезами, она обняла его за шею, прижалась. — Я никому тебя не отдам, теперь ты мой…

— Твой… — блаженно улыбаясь, прошептал Олег. — Никуда не уйду. Поздно я тебя нашел, Соня, но лучше поздно, чем никогда…

Появилась еще одна женщина — немного нескладная, в больших очках, не сказать, что красавица, но что-то в ней было. Возможно, обаяние. Она завизжала, запрыгнула на Солохина, стала трепать его за уши, целовать, радостно смеяться. Потом засуетилась, подняла, куда-то потащила.

— Танька моя, — смущенно объяснил напарник, удаляясь и выворачивая шею. — Мечта идиота. Знаешь, какой огонь? Ладно, напарник, не кашляй. Ты, Соня, тоже держись. Хорошо вы, ребята, начали…

— Может, и мы пойдем? — прошептала Соня, провожая странную парочку глазами.

— Пойдем, — кивнул Олег. — Еще не знаю, куда, но обязательно пойдем…

Город надрывался от плача. Десятки тысяч людей в одночасье остались БЕЗ НИЧЕГО. Тысячи потеряли родных и близких. МЧС не справлялось — не хватало еды, одеял, горячего питания. Раздавали сухой паек, но особо не усердствовали — многим людям, чтобы забрать свою порцию, приходилось идти пешком несколько километров. Прибыли волонтеры из Пятигорска — бледные студенты из грузовиков раздавали людям воду, хлеб, одеяла. Их благодарили, а они бледнели еще больше. Зрелище разрушенного города вгоняло в тоску. По ошибке подвезли из Краснодара несколько коробок с галстуками. Люди недоуменно их перебирали, прикидывали — коротковаты, чтобы повеситься… Ближе к вечеру на главной площади Таманска возник стихийный митинг. Толпились тысячи возмущенных горожан. Люди плакали, кричали, что власти затопили их, как котят, слили на них Бержанское водохранилище, чтобы не пострадал Новороссийск и дачки богатеньких олигархов. Почему людей не предупредили?! «Вы видели хоть кого-нибудь из нашей администрации? — гневно вопрошали люди. — Мы за весь день не видели ни одного человека! Где они? Струсили, убежали?» Перед разгневанной толпой появился лишь один представитель местной власти — руководитель пресс-службы городской администрации. Он был бледен, кусал губы, но оправдывался более-менее внятно. Да, граждане, мы признаем: в городе подтоплено несколько тысяч домов…

— Подтоплено? — летели из толпы возмущенные выкрики. — Разрушено и смыто!

Но власти неоднократно предупреждали о возможном наводнении. Была бегущая строка по телевизору…

— Не было! — ревели люди. — Не было никакой бегущей строки! А если бы и была — кому она интересна в три часа ночи?!

Кто-то истерично смеялся, вспоминая робкого чиновника из мэрии, посетившего жилой дом. Обещал, зараза, по десять тысяч на семью, если жители подпишут бумагу о том, что их предупреждали о грядущем наводнении! «И к нам приходили!» — кричали с другого конца площади. «И к нам! — кричали с третьего. — Только не десять тысяч предлагали, а пятнадцать!» — «Граждане, успокойтесь, никто вас не топил! — надрывался представитель. — Как вы могли такое подумать о наших властях? Воду из водохранилища не сбрасывали, в этом не было необходимости, поскольку водохранилище не было переполнено! Это сделать технически невозможно! Там нет шлюзов, отсутствует техническая возможность аварийного сброса воды! Вода поднималась во всех притоках Аргадума, а не только в Бержанке, вытекающей из водохранилища! Какой в этом смысл? Специалисты уверены, что разрушительная волна возникла из образовавшейся на юге плотины: путь воде преградили автомобильный и железнодорожный мосты. Пролеты мостов забились карчем и бытовым мусором, скопилась вода, а потом прорвала стихийную дамбу. Это и послужило причиной трагедии. Есть такое понятие — волна типа «бора», или ударная волна — возникает на поверхности мелководья после втекания горба воды и несется с сумасшедшей скоростью! Виноваты экстремально высокие осадки, никогда таких не было за период инструментальных наблюдений — государство не виновато! Дожди, оползни, селевые потоки, да еще разрушился бесхозный пруд в бассейне Кабанг…»

Возможно, в словах представителя и имелся некий смысл. Сознательно город не топили. Но халатность и наплевательство были налицо. Да и людям, по крупному счету, было плевать, по чьей вине они остались нищими, из-за кого конкретно погибли сотни их родных. Обстановка накалялась. «Что, руководятлы, наруководили? — орали из толпы. — Почему вы прячетесь от людей? Выходите! Посмотрите нам в глаза!» Напряглось полицейское оцепление. «Боже, что за коллекция феерических уродов… — сокрушенно пробормотал, отворачиваясь от микрофона, выступающий. — Этим горлопанам лишь бы горло драть. Человеческих слов не понимают…» У властей определенно падал рейтинг доверия к собственному народу. О чем они тут говорят? Какая отставка, какая отсидка? Вот бы их поставить на место властей, которые ночами не спят…

А вечером на город снова наползали страшные слухи. Провокаторы ездили на машинах без номерных знаков, орали, что на город идет волна страшнее вчерашней, все пропало, спасайся, кто может! Люди паниковали, выбегали из разрушенных домов, из наспех сколоченных времянок. Но не было никакой волны. По закатному небу расползались перистые облачка, раскрашенные в зловещий красноватый цвет…

Через день нарисовался губернатор. Полетал над городом. Прибыл не пустой — с цифрами и обещаниями. Сумма ущерба — столько-то миллиардов рублей. Столько-то тысяч зданий разрушено. Всем пострадавшим выплатят компенсации из федерального и краевого бюджетов. Город восстановят — буквально пулей. Российский Красный Крест собирает средства для пострадавших. На человеческое горе откликнулись влиятельные бизнесмены (список бизнесменов прилагается) — они уже совершили щедрые пожертвования… Почему случилась трагедия? Да, недоработка, мы признаем. Проблемы с водоотведением. Замусоренность поймы, где некоторые несознательные граждане понастроили себе жилья! Плохая пропускная способность ливневой канализации, а где-то — и ее отсутствие. Ну нет в районе гидродинамической модели прохождения паводка в бассейне Аргадума, нет сооружений для разгрузки русел. В развитых странах есть, а у нас нет. На резонный вопрос, почему людей не оповестили, губернатор не растерялся. Что значит, не оповестили? Информация о том, что возможны сильные осадки с последующим выходом Аргадума за пределы, поступила в 22.00. Выпустили несколько штормовых предупреждений! Ну да, он в принципе согласен, система оповещения в городе сработала неважно: не провели комплексную работу, допустили нарушения и не все население оповестили в установленные сроки. Ну ладно, он допускает, что из 60 тысяч населения оповестили только сотню — жителей домов вокруг центральной площади, там сработала автоматизированная система оповещения. Из трех громкоговорителей очнулся один, несколько минут вещал, потом заткнулся… «И все же, господин губернатор, — спрашивали люди, — почему в десять вечера выключили свет и не оповестили население? Ведь существуют же другие способы? Машины с сиренами, например». «Ну, дорогие мои, о чем вы говорите? — всплеснул руками губернатор. — Вы хотите сказать, что мы до каждого должны были дойти? Грохотать на улице, заходить в каждый дом, упрашивать? И вы бы встали и ушли, так сказать, из дома? Бросили бы свое жилье, огороды, вещи?»

А еще через день прибыло первое должностное лицо в государстве. Тоже полетало над районом, сурово обозрело затопленные поля подсолнечника. Цифр и обещаний стало больше. Компенсации и строители уже на подходе. Пострадавшие получат новое благоустроенное жилье. На вопрос корреспондента «Что же все-таки случилось в Таманске, господин президент? — первое лицо сомкнуло брови, и у некоторых присутствующих создалось впечатление, что ответ будет стандартен: «Он утонул». Но обошлось, прозвучали другие слова: об аномальных осадках, о выходах рек из берегов, о подтоплении зданий…

Следственный комитет возбудил уголовное дело по факту массовой гибели жителей. Через три недели задержали четырех чиновников (одного впоследствии отпустили под подписку) — главу района, руководителя городской администрации и пару чинов поменьше, в том числе руководителя управления по предупреждению чрезвычайных ситуаций. Стандартные расплывчатые обвинения: служебный подлог, мошенничество, халатность, повлекшая по неосторожности смерть двух и более лиц. Максимальное наказание — семь лет лишения свободы. Но разве бывает для госслужащих максимальное наказание? Возникало резонное опасение, что судебное разбирательство затянется не на один год…

Слухи о тысячах погибших оказались «недостоверной, лживой информацией». Какие колонны фур, набитые трупами? Кто их видел? Кому вы верите, граждане, социальным сетям, где сидят безответственные личности? Вопиющая беспрецедентная ложь! Прокурор края решительно опроверг этот бред. «Я официально заявляю, что слухи о тысячах погибших являются ложью, не имеющей под собой никакой почвы! В ночь с 6 на 7 июля в городе Таманске погибли 170 человек. Их имена известны, люди похоронены. Около тысячи раненых и пострадавших — они проходят лечение в городских и краевых больницах».

Пострадавшим от наводнения выплатили компенсации. Половину потом забрали — как оказалось, много дали. И не тем. Обещанного жилья сотни людей не дождались — спасибо хитрым бюрократическим уловкам. Адвокаты потерпевших называли суммы компенсации несоразмерными ущербу. Но шансов получить через суд что-то большее у людей не было. «Государство не будет выступать ответчиком, — с усмешкой объясняли адвокаты. — Оно не признано виновным в наводнении. Выделяемые им суммы — благотворительный жест. Могли и не выделять. Погода во всем виновата…»

Подполковника полиции Вячеслава Горбатова посмертно представили к государственной награде. Патриарх Московский и всея Руси удостоил офицера, погибшего при спасении людей, орденом благоверного князя Дмитрия Донского. Замминистра МВД и начальник краевой полиции посетили вдову. Выразили соболезнования, уверили, что предоставят семье материальную помощь и будут способствовать в воспитании и обучении детей. Были и другие люди, чье поведение в ту страшную ночь заслуживало наивысшей оценки. Простые жители, военные, медики, полицейские… Их имена остались неизвестными широкой общественности. Многие из них погибли, спасая незнакомых людей. Они не требовали признания, наград, денежных вознаграждений, какого-то особого статуса. Они лишь делали то, что считали нужным. По указке того места, где предположительно находится совесть…

Content

Андрей Орлов
Неистовая волна

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая