Сергей Саканский

Гудвин, великий и ужасный

Тайна рыжей цветочницы

Хорошее стекло в трактире епископа на чертовом стуле — двадцать один градус и тринадцать минут северо-северо-восток главный сук седьмая ветвь восточная сторона — стреляй из левого глаза мертвой головы — прямая от дерева через выстрел на пятьдесят футов.

Эдгар По, «Золотой жук»

— Итак, дорогой друг, наступает традиционный момент, характерный для окончания любого моего расследования. Я закуриваю свою любимую вересковую трубку и рассказываю вам все с самого начала. Удобно ли вы устроились, Ватсон? Не замерзли?

— Отнюдь, — сказал доктор Ватсон простуженным голосом. — Я весьма внимательно вас слушаю.

Два старика сидели в креслах у камина, укрытые одинаковыми клетчатыми пледами. Хрипло потрескивали ольховые поленья, тихо пощелкивала трубка Холмса, дождь в качестве аккомпанемента барабанил о стекло.

— Любое преступление, — проговорил Холмс, глубоко затянувшись, — подобно симптому болезни. Анализ симптомов позволяет произвести диагностику в целом, как вам хорошо известно из вашей недолгой врачебной практики. Изучая историю криминалистики, можно сделать вывод, что человеческое общество давно и неизлечимо больно. Прогресс — есть одна из многочисленных иллюзий самообмана. Ведь даже тяжело больной человек может с каждым годом все лучше одеваться, покупать дорогие вещи и так далее. Мне приходилось бывать на раскопках в Малой Азии. Общий вид культурного слоя толщиной в шестьдесят футов производит удручающее впечатление. Культурный слой — это, грубо говоря, огромная мусорная яма времени. На самом ее дне, в троянских отложениях покоятся черепки удивительных расписных сосудов, каждый из которых был настоящим произведением искусства. Наверху же — современные банки и склянки. У этой стены трудно рассуждать о прогрессе человечества. Ничем иным, как постоянным падением, нельзя объяснить и другие хорошо известные вещи, например, извечный конфликт между отцами и детьми. То же касается и моего поприща — криминалистики. Давайте рассмотрим шаг за шагом наше последнее расследование. Помните, как все началось?

— Разумеется, — сказал Ватсон. — Ваши удивительные способности всегда восхищали меня.

— Ах, оставьте свои комплименты! Месяц назад, когда все это началось, я был в таком же тупике, что и Скотланд-Ярд. Девятнадцать убийств на улицах Лондона, совершенных всего за двое суток, причем, средь бела дня! Одним и тем же способом — удар в затылок тупым тяжелым предметом. Никаких признаков ограбления. Никаких следов убийцы. Тут есть над чем поломать голову, извините за грубый каламбур…

Холмс закусил чубук своей трубки, с намерением глубоко затянуться, но трубка погасла. Он взял с мраморного столика коробок спичек, тряхнул им в воздухе и с досадой зашвырнул в камин.

— Миссис Хадсон! — позвал он. — Не будете ли вы столь любезны, чтобы принести мне спички?

— О да! — сказал Ватсон. — Я никогда бы не придумал ничего подобного.

Холмс внимательно посмотрел на него.

— Да уж чего тут думать… Эти семечки не только скворчат в моей любимой вересковой трубке, но и постоянно тушат ее.

Вошла экономка, тряся на серебряном подносике коробок спичек. Холмс сухо поблагодарил ее и легонько шлепнул по заду.

— Ну и шуточки у вас, мистер Холмс! — сказала она, похлопывая подносиком о бедро.

Она прошла в соседнюю комнату и присела на край стула. В крошечной гостиной, характерной для этого небогатого дома на Бейкер-стрит, уютно сидел молодой человек, невысокий и плотный. Он грыз миндальное печенье и пристально смотрел в дверной проем, где был хорошо виден камин и по обеим его сторонам — два старика в креслах.

— Почему мистер Холмс называет вас «миссис Хадсон»? — спросил он.

— Так звали прежнюю экономку, которая умерла несколько лет назад. Он хочет, чтобы все было по-старому, особенно, если курит свою трубку.

— Кое-что странное сразу бросилось мне в глаза, — продолжал Холмс, и голос его был хорошо слышен в гостиной. — Я имею в виду способ убийства, этот удар… Во всех случаях, удар был, во-первых, один, во-вторых, нанесен сзади, в-третьих — что самое непостижимое — удар был настолько чудовищный, что убийцей мог быть только человек огромной физической силы, человек, которых в Лондоне можно по пальцам пересчитать. С этого конца и начал свое расследование инспектор Лестрейд.

Были проверены все находящиеся в городе силачи: цирковые борцы, угольщики, метальщики ядер и тому подобное. Констебли задерживали всех прохожих подозрительно крупного телосложения. Однако, эти усилия не дали никаких результатов.

Второй путь — поиск связей между жертвами. Поскольку мотив преступления неясен, можно было подумать, что жертвы либо замешены в какой-то тайной организации, либо явились свидетелями некоего вопиющего криминального события.

Скотланд-Ярд тщательно проследил биографии всех девятнадцати жертв, прямо-таки с их рождения на свет. Среди них был один мелкий банкир, два студента, католический священник, два молодых офицера, четверо слуг, четыре служанки, трое рассыльных, один телеграфист и один портье. Что-то странное сразу бросается в глаза в этом списке, не правда ли, Ватсон?

— О да! — прохрипел доктор. — Удивительно!

— То-то и оно. Правда, вряд ли вы сможете сказать, что именно. То же и наша прославленная полиция. Все эти люди, кроме двоих, не были даже знакомы между собой. Я имею в виду офицеров, которые служили в одном полку и ухаживали за одной и той же дамой. Полиция сразу уцепилась за этот ложный след и ухлопала два дня. А я скажу другое: эти люди и не должны были знать друг друга. Лестрейд просмотрел главное. Большинство жертв из списка были ничем иным, как служащими, именно — курьерами. А курьеры, дорогой друг, часто что-то носят с собой… Миссис Хадсон! Лапушка… Будьте добры, приготовьте мне пожалуйста еще одну трубку. Только прошу вас, пробейте хорошенько, а то спасу нет от этих семечек.

Держась на почтительном расстоянии от старика, экономка приняла из его рук длинную трубку, протянутую мундштуком вперед, и вернулась в гостиную. Она отделила чубук от мундштука, устроила его в специальном зажиме и принялась готовить курительную смесь. Сняв с деревянного крючка крупное сито, бросила в него пучок сухой травы. Словно Гингема в ее юные годы, она принялась растирать траву круговыми пассами. Гость с интересом наблюдал за ее работой.

— Простите, мисс Марпл, — деликатным голосом проговорил он, — разве то, что вы делаете, не противозаконно?

— Почему это вас так интересует, мистер? Вы что — служите в полиции?

— Никоим образом, леди. Но я учусь на юриста. Если бы вы совершили на моих глазах, скажем, убийство, то в каком бы положении оказался я? В положении соучастника. Следовательно, если с помощью наркотиков вы совершаете медленное убийство этого господина, то…

— Допустим, в его положении убийством было бы не давать ему наркотиков. Мистер Холмс употреблял кокаин в течение десяти лет. Ему удалось сойти с этого зелья путем перехода на опиум, с которого, в свою очередь, мистер Холмс слезает с помощью марихуаны.

— А что будет потом?

— Вероятно, виски.

— А дальше?

— Дальше ничего не будет, сэр.

Номер «Таймс», развернутый на столе, стал быстро покрываться слоем зеленого порошка.

— Это марихуана? — спросил гость.

— Нет, лопух.

— Вы хотите сказать, что обманываете своего хозяина, вместо губительного зелья подсовывая ему безобидную траву? О, теперь я начинаю вас понимать!

— Ничего вы не начинаете. Я произнесла не — нет, лопух — с многоточием, а — нет, лопух — с точкой. Слово относилось к вашей персоне. Потому что вы не следите за беседой и задаете глупые вопросы. О, мой шеф любит сложные коктейли! Я добавляю несколько листьев яга, щепотку молотого кофе и немного птичьего гуано с Багамских островов.

— Что ж! Это любопытно… Но ради всего святого, мисс Марпл! Я пришел сюда, чтобы встретиться с величайшим детективом в истории человечества, и что же в итоге? Лично к нему вы меня не допускаете, и все, что я вижу — почти неподвижный старик, который наркотически бредит перед этой еще более неподвижной куклой Ватсоном.

— Должна вам сказать, что вы недалеки от истины, когда употребляете слово кукла , сэр. Мистер Холмс разменял восьмой десяток и давно оставил следственную практику. Он сейчас пишет книги по криминалистике: детективные рассказы, воспоминания… Он сочинил серию рассказов, опубликовав их под нарочито смешным, вымышленным именем. Этот писатель — одна из многочисленных мистификаций мистера Холмса, причем, мистификация двойная: рассказы-то написаны якобы от лица доктора Ватсона… Впрочем, мистер Холмс не пишет, а наговаривает. Вы как раз и присутствуете при таком сеансе звукозаписи.

— Почему же я не вижу фонографа?

— Фонограф спрятан. По замыслу мистера Холмса, даже он сам не должен его видеть. Он хочет забыть о том, что ведется запись. Я ее расшифровываю и даю ему для редактирования. Иногда мистер Холмс думает, что все это пишу я сама.

— И где же спрятан фонограф?

— А вы догадайтесь.

Мисс Марпл собрала набитую трубку и, удалившись в кабинет, вручила ее Холмсу, который до сих пор пребывал в задумчивости, может быть, даже спал, но, закурив, сразу же и заговорил:

— Итак, Ватсон, два дня — суббота и воскресенье. В понедельник все стихло. У полиции создалось впечатление, что убийца затаился, поскольку улицы стали усиленно охраняться. Но не прошло и недели, как все повторилось. Снова два дня — суббота и воскресенье. На сей раз — двадцать четыре трупа! И теперь полиция, похоже, напала на след. Сличая показания людей, оказавшихся поблизости, Лестрейд заметил, что в целых трех случаях упоминается одна и та же особа, а именно: девушка цветочница, которую свидетели видели неподалеку от мест преступлений. Знаете, такие юные соблазнительные девушки на грузовых велосипедах, с огромной корзиной цветов?

— О да! — воскликнул Ватсон. — Это просто нечто эксклюзивное.

— Эксклюзивное? Что-то не припомню подобного слова. Впрочем, не важно… Девушку нашли, задержали и подвергли допросу. Было ясно, что она каким-то образом связана с преступлениями. Кстати, она работала именно по субботам и воскресеньям, когда цветы пользуются особым спросом… Сама она, тщедушное слабое создание, разумеется, не способна нанести удар такой чудовищной силы. Может быть, некто сильный и ловкий ходит по Лондону, засунув руки в карманы, а девушка просто возит орудие убийства, пряча его среди цветов? Пусть так, но каков мотив? Ведь новые жертвы также не были ограблены, и по-прежнему на мостовой не осталось никаких следов, кроме отпечатков шин велосипеда. Во всяком случае, девушку отпустили за недостатком улик. Версия маньяка отпадает: у маньяка не может быть сообщника. Разве реальна такая девушка-цветочница, вполне вменяемая, которая возит по городу оружие маньяка? Не правда ли, доктор?

— О да! — воскликнул Ватсон. — Это просто нечто эксклюзивное.

— Что вы сказали? — нахмурился Холмс.

— О да! — повторил доктор. — Это просто нечто эксклюзивное.

— Мисс Марпл! — крикнул Холмс в дверной проем. — Вернее, как вас там? Миссис Хадсон! Что случилось с нашим дорогим другом Ватсоном? Кажется, его необходимо срочно прооперировать.

Экономка взяла со стола большой разделочный нож, назначение которого до сих пор было не ясно гостю, и подошла к Ватсону. Вставив нож в грудь доктора, она поддела в нем какой-то орган, и в Ватсоне открылась крышка. Мисс Марпл склонилась над овальным отверстием и что-то покрутила внутри.

Доктор Ватсон поднял и отпустил обе руки и скрипучим голосом проговорил:

— Потрясающе! Умопомрачительная логика.

— Теперь вы все знаете, — сказала экономка, вернувшись в гостиную. — Доктор Ватсон, действительно — всего лишь механическая кукла. Трудно представить, что оба собутыльника могли дожить до столь преклонных лет.

— Но зачем?

— Вы не догадываетесь? Мистеру Холмсу необходим образ слушателя. Он так привык к этому завершающему этапу своего расследования, что первое время после смерти Ватсона у него вообще ничего не получалось. Вот и возникла идея сделать примитивного робота.

– Робота? Я не понимаю этого слова.

— Это слово придумал сам мистер Холмс. Оно обозначает… Ну, именно то, что вы видите. Мы заказали его у мадам Тиссэ. Внутренности исполнила фирма Эдисон и Ко. Все это стоило 650 фунтов. Нехитрый механизм подымает и опускает руки. Внутри находятся два фонографа, пишущий и воспроизводящий. Только и всего.

— Но каким образом? Почему Ватсон вставляет реплики вовремя?

— О, пустяки… Как вы хорошо знаете, в английском языке вопросительная интонация сопровождается повышением голоса… Впрочем, нет, вы не хорошо об этом знаете, судя по вашему акценту.

— Все в порядке, мадемуазель. Я уже понял. При повышении голоса мембрана колеблется с большей амплитудой. Длинное плечо рычага отклоняется, замыкает контакт, и…

— Кстати, ваш акцент… Вы явно с континента, но я бы не сказала, что вы француз.

— Я бельгиец, мэм. Изучаю право в Оксфорде. Хочу стать адвокатом. Но теперь… Я имею в виду сегодняшний вечер. У меня возникают сомнения по поводу моей будущей специальности.

— Вот как?

— Я бы хотел стать частным детективом, как мосье Холмс. В принципе, это весьма просто: достаточно лишь найти себе внимательного слушателя.

— Что ж, когда мистер Холмс… Вы сами понимаете… Когда-нибудь я смогу продать вам куклу доктора Ватсона, а цена вам известна…

— Прошу прощения, мисс Марпл, но ведь сам Холмс тоже знает, что перед ним кукла! Так как же он…

— Это сложный вопрос. С одной стороны, он же и наговорил на фонограф ее реплики, принимал участие в ее создании, с другой, когда он впадает в наркотический транс… Как вы думаете? Отдает ли он себе отчет в чем бы то ни было вообще?

— Итак, милый Ватсон, — послышался голос Холмса из кабинета, — подытожим сказанное. Перед нами явный серийный убийца, но не маньяк. Жертвы никак друг с другом не связаны. Мотив ограбления отсутствует. Есть один-единственный персонаж, рыжая цветочница, которая имеет какое-то таинственное отношение к делу. Преступник обладает чудовищной силой, но не оставляет следов, как бы перемещаясь по воздуху…

Любое преступление, Ватсон, имеет всего лишь три компонента, а именно: преступник, его жертва и мотив. Все классические детективы начинаются с жертвы. Интрига, как правило, вертится вокруг преступника и мотива. В плохих детективах сначала всплывает мотив, затем преступник. В средненьких — происходит наоборот. В хороших — эти два компонента выявляются одновременно, причем, на последних страницах. Убийца, при этом, не может быть богом из машины, он просто обязан присутствовать в тексте почти с самого начала, иначе, опять же, получится скверный детектив.

Посмотрим трезво на нашу ситуацию. Кто у нас присутствует с самого начала?

— Однако, — сказал доктор Ватсон. — Я слушаю вас с нарастающим вниманием.

— Именно! Цветочница и только она. Значит, никакого сообщника нет, а цветочница — и есть убийца. Но это невозможно, скажете вы. Ведь убийца, по умолчанию, обладает недюжинной физической силой. А эта миниатюрная, хрупкая, нежная девушка… Не правда ли?

— Удивительно. Вы меня просто интригуете.

— Давайте проведем эксперимент, Ватсон. Я беру свою любимую трубку и бью вас по колену мундштуком. Мы слышим слабый глухой звук, как если бы эбонит ударился о эбонит. Впрочем, так оно и есть… А теперь я ударяю вас наоборот — чубуком, держа трубку за мундштук. Звук гораздо сильнее. Но вовсе не потому, что теперь о тот же эбонит бьется древесина. Почему же?

— В самом деле! Вряд ли я сам смогу об этом догадаться.

— Правильно, ибо для этого нужны мозги. Сила удара пропорциональна массе ударяющего тела. В данном случае, массивный вересковый чубук на длинном мундштуке, ударяясь о ваш эбонит, и производит более громкий звук. И еще, как нам известно из физики, сила удара пропорциональна скорости. Да, Ватсон, скорости! Эти остолопы из Скотланд-Ярда не знают никакой физики. Они искали человека чудовищной силы, а такового нет. Рыжая, нежная цветочница, вооруженная массивным молотком на длинной ручке, двигаясь на своем велосипеде со скоростью десять миль в час — вот он, этот мифический силач. Вы удивлены?

— О да! Я никогда бы не придумал ничего подобного.

— Это вполне естественно для вас, Ватсон. Теперь второе: мотив. Ошибка была в том, что мы считали, будто бы жертвы не были ограблены. Это неправда. Ограбления все же состоялись, вопрос только в том, что именно являлось предметом похищения. Вспомните странную закономерность в выборе жертв. Курьеры, рассыльные, мальчики на побегушках… Все они могли что-то нести в руках. Что-то такое, что носят не в кармане, не в сумке, а именно, в руках и только в руках. Предмет этот можно выхватить на ходу, прямо с быстро движущегося велосипеда, не прерывая движения… Этим предметом были цветы…

— Цветы? — не выдержал Ватсон, вернее, конечно, доктор-то промолчал, поскольку не было никакого повышения голоса, а реплику подал молодой человек из гостиной.

— Именно, Ватсон! Картина преступления представляется мне следующим образом. Невинная юная цветочница разъезжает по улицам и продает цветы. В корзине она прячет молоток на длинной буковой ручке. Вот появляется покупатель, выбирает букет и, предвкушая встречу с красивой, полногрудой дамой, идет вдоль улицы. Рыжая цветочница седлает велосипед и, быстро набирая скорость, движется за ним. С чудовищной силой, умноженной на скорость, обрушивается тяжелый молоток на голову жертвы. Мгновение — и цветы выхвачены из слабеющих рук. Через полчаса те же самые цветы продаются другой жертве. И так изо дня в день. Ничего себе, бизнес, не правда ли?

— О да! Я никогда бы не придумал ничего подобного.

— А я придумал и, разумеется, оказался прав. Для меня все это оказалось, как всегда, элементарно. Девушка была схвачена, Лестрейд провел допрос с пристрастием, и она во всем призналась. Вам, вероятно, в диковинку как само преступление, так и подобный мотив — ведь вы, добрый поклонник стиля «ретро», предпочитаете иную музыку, доктор Ватсон… Но эволюция не стоит на месте, и преступление, как молодая женщина, с каждым годом наряжается в новые модные одежды. Представьте себе, дальнейшую судьбу этой рыжей голубоглазой цветочницы, не вмешайся в это дело я. Преступница остается неуловимой многие годы. В то время как полиция ищет маньяка, наделенного чудовищной силой, эта худенькая, стройная девушка, переезжая из города в город, продолжает свой бизнес. Если допустить, что ей удавалось бы отправить на тот свет порядка пятидесяти человек в неделю, то в год это число дошло бы до двух с половиной тысяч. Если принять, что бизнес продолжался бы около тридцати лет, то человечество лишается населения целого города. Если бы, конечно, не мое личное вмешательство, не мои мозги, их удивительное серое вещество…

— Серое вещество! — воскликнул гость.

— Ну да, — отозвалась мисс Марпл. — А что вас так возбуждает?

— Это замечательные слова, мэм! Мозг человека, удивительную, сложнейшую, думающую машину так запросто назвать серым веществом! Вы не находите, какая мощная, точная метафора?

— О да! — отреагировал Ватсон на возбужденный голос молодого человека. — Это просто нечто эксклюзивное.

— Мисс Марпл! — вскричал Холмс. — Вырубите наконец этого дурака!

— Потрясающе! — сказал доктор. — Умопомрачительная логика.

Мисс Марпл быстро прошла в кабинет и, засунув руку глубоко под клетчатый плед, что-то резко дернула у Ватсона в паху. Кукла вздрогнула и замерла. Холмс, улучшив момент, коротко ущипнул девушку за ягодицу.

— И предупредите вашего приятеля, — проговорил он, — приятеля, который сидит там, в гостиной, который прибыл в Англию с континента, который носит тупоносые ботинки, пять дней назад отремонтированные в мастерской на Барби-стрит, который в детстве болел скарлатиной и свинкой, который и до сих пор иногда занимается онанизмом, у которого голова как нечищенное вареное яйцо, у которого дядя живет в Петербурге и никогда не оставит ему наследства, поскольку через пять лет его убьют большевики… Скажите ему, что… Впрочем… Все это не имеет значения…

С этими словами Холмс откинул голову на подушку и мгновенно уснул.

Мисс Марпл вернулась в гостиную, где сидел взволнованный и красный посетитель.

— Откуда он… Про скарлатину, про свинку?

— Ах, оставьте! Мистер Холмс всегда, знаете ли…

— И кто такие большевики, и за что они убьют моего дядю? Кстати, у меня вовсе нет никакого дяди.

— Вот и прекрасно. Значит, нам и не надо знать, кто такие большевики.

— Простите, мисс Марпл, а это преступление? Столь блестяще раскрытое на наших глазах…

— Такого преступления не было.

— Действительно! Его же просто не могло быть. Чудовищная жестокость, совершенно ничтожный мотив, плюс, как я понял, абсолютная вменяемость убийцы.

— Я бы сказала, что этого преступления еще не было. Видите ли, наряду с книгой воспоминаний, мистер Холмс пишет криминальную футурологию. Прогнозируя возможное развитие общества, проектирует и будущие преступления. К концу нашего века подобная мотивация и такая жестокость станут вполне возможными, если так считает мистер Холмс. Будьте спокойны, мы с вами до этого не доживем.

— Здесь есть одна ошибка и, по-моему, очень серьезная. Дело в том, что рыжая цветочница никак не могла продавать в течение месяца одни и те же цветы. Они бы просто завяли. И вообще… Мне что-то расхотелось погружаться с головой в эту кровь и грязь. Я передумал учиться на юриста, держать частное сыскное бюро. Лучше я тоже буду писателем, буду создавать замечательные детективные романы.

— В добрый час, — сказала мисс Марпл, поднимаясь со стула и тем самым молча говоря гостю, что аудиенция окончена.

— Знаете что, — сказала она уже в дверях. — Вам бы очень пошли усы, господин… Как вас там?

— Усы? — смешался гость. — Мне?

— Да-да. Такие тонкие усики, чуть-чуть загнутые кверху… Помните у Кагановича, замечательного русского поэта? Встречных увеча пиками усов… Так и вы. Мало того, что это добавит пикантности вашему оригинальному лицу, но и станет своеобразным символом для ваших будущих читателей, а также великолепным хобби, которое придаст дополнительный смысл всей вашей будущей жизни.

Сван, который вернулся

Не так уж трудно построить серию выводов, в которой каждый последующий простейшим образом вытекает из предыдущего. Если после этого удалить все средние звенья и сообщить слушателю только первое звено и последнее, они произведут ошеломляющее, хотя и ложное впечатление.

Артур Конан-Дойль, «Пляшущие человечки»

Дверь была заперта изнутри на какую-то хлипкую задвижку, или просто замотана проволокой, наверное, для того, чтобы коты и голуби не смогли ненароком потревожить покой жильца. Сван несильно толкнул дверь ладонью и вошел. Маленький человек тут же проснулся, присел на постели, детскими кулачками протирая глаза.

— Простите?

Сван огляделся. Казалось, все здесь было по-прежнему: красный деревянный диванчик у стены, верстак, служивший также и столом, два стула и камин с железной решеткой, с таганком… Более трех десятилетий пролетели, как облака, над этими крышами да и, честно сказать, над всей планетой, а эта жалкая лачуга оставалась такой же, какой была запечатлена в его детском сознании раз и навсегда…

— С кем имею честь? — галантно спросил хозяин, нащупывая босыми ногами шлепанцы. Как и подобает настоящему трусу, он вежливо не заметил, каким бесцеремонным образом гость проник в его жилище.

Сван молча поставил стул на середину комнаты, усевшись верхом, как это делали полицейские в Техасе, откусил и сплюнул кончик сигары, воспламенил, наполнил комнату облаком и лишь тогда впервые раскрыл рот.

— Я Сван. Так меня много лет зовут друзья и враги — в Североамериканских и Австралийских штатах, в Мексике, Японии, России, и далее везде. Здесь в Стокгольме я прозывался Свантесон.

— Свантесон, Свантесон, Сван… — забормотал маленький человек, мучительно вспоминая то, что, в общем-то, и не обязан был помнить.

— Помнишь, — сладким голосом продолжал Сван, наслаждаясь как ситуацией, так и родным языком, на котором не говорил уже много лет, — помнишь, какую ты построил великую башню, а вместо крыши водрузил мясную тефтельку? Помнишь, как мы разыграли двух домушников, честно говоря, неплохих парней, когда ты сделал из моей простыни привидение?

— Свантесон! — воскликнул, наконец, хозяин, просияв. — Маленький Свантесон с пятого этажа. Сын старины Свантесона. Младший брат бедняги Бетан… Малыш!

— Верно, Карлсон. Старость еще не полностью превратила твои мозги в дерьмо.

Легкая тень пробежала по лицу старичка, но сразу сменилась широкой улыбкой. Было ясно, что он трусит, и сильно трусит, будто бы пришел к нему давний, неумолимый кредитор. В сущности, так оно и было.

— Значит, ты вернулся, Малыш, то есть, простите… Господин Свантесон?

— Не вернулся, а так — залетел на несколько часов. В этом городе есть много людей, которые бы очень хотели меня увидеть… А ты можешь звать меня как прежде, дружище Карлсон. Тот, Который Живет На Крыше.

— Это так неожиданно, Малыш… — пробормотал Карлсон. — Это событие, большое событие для меня.

Он, наконец, встал, выпрямившись во весь свой детский рост, впрочем, не выше сидящего Свана, обеими руками потряс протянутую ладонь и вновь устроился на диванчике.

— Что тут не говори, а времечко-то летит, — весело заговорил он.

— Летит, летит, — сказал Сван.

— Я даже не верю своим глазам. Ишь, как ты вымахал!

— Ишь, ишь, — поддакнул Сван.

— А я тут вообще… Одиноко живу, скучно. Вот пенсию опять задерживают.

— Это все пустяки, — сказал Сван. — Деньжат я тебе подкину.

— Хорошо бы, — оживился Карлсон, и в комнате как-то сразу стало светлее.

— Деньжат у меня много, — доверительным тоном проговорил Сван, чуть наклонившись к старику, — а мы, Свантесоны, всегда отличались порядочностью и платили добром за добро.

— Уж точно! — просиял Карлсон, и теперь в помещении и вовсе рассвело.

— Ведь ты же мне много сделал хорошего, Карлсон, не так ли?

— Точно так. Я самый лучший в мире творитель добра.

— Ведь не родители меня воспитали, не брат с сестрой, а именно ты.

— Именно!

— Ты научил меня быть сильным, смелым.

— Безусловно! И еще — добрым.

— Принципиальным, честным.

— И благородным!

— Трудолюбивым, покладистым.

— Благовоспитанным!

Оба засмеялись, весело и дружелюбно. Сван внезапно замолчал, выключив и старика. В комнате несколько секунд висела тишина, жужжащая залетной мухой…

Сван хлопнул себя по коленям.

— Ну, рассказывай, друг. Как жил, чем питался. Много ли у тебя было таких как я малышей? — он рассмеялся тоненько и кокетливо, покачав плечами. «Люггерс», висящий в кожаной кобуре под мышкой, несколько раз прямо по сердцу ударил его.

— Не обижай меня, Малыш. Разве не прекрасным было все то, что с нами было?

— Это было круто.

— Не то слово… Какие проказы! Какие приключения! Жаль, никто до сих пор не написал о нас какую-нибудь книжку… Я, впрочем, пробовал — не вышло.

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Какой вопрос?

— Я задал тебе вопрос, Карлсон: как ты жил и что ел все эти годы.

— Ах, это… Ну… Я и не знаю, что сказать. Ел кое-что, конечно. Все было довольно обыденно, скучно. Меня как будто бы и вовсе не было… Да что обо мне! Ты-то кем стал, Малыш?

Сван посмотрел на Карлсона с мягкой улыбкой.

— А ты не догадываешься? Я — Сван.

— Да? А где ты живешь, кем работаешь?

— Я — Сван , — сказал Сван, уже не улыбаясь. — Я живу и работаю — Сваном.

Карлсон нахмурился, вспомнив, наконец.

— Послушай, не тот ли ты Сван, о котором в газетах… Ну, тот, за которого назначено вознаграждение в сумме…

— Он самый. Тот, о котором в газетах. Который живет Неизвестно где. Неуловимый Сван… Национальный банк в Новом Орлеане. Труп. Нефтяная компании в Мельбурне. Два трупа. Трастовая кампания в Москве. Семнадцать трупов. Никто его не видел в лицо. Никаких следов. Пустяки, Карлсон. Дело житейское.

Старик закряхтел, поднялся, взял с верстака графин цветного стекла с отколотой пробкой, попил, поставил на место, все это молча…

— А где твой пропеллер, дядя? — весело спросил Сван.

— Нету пропеллера, — вздохнул Карлсон. — Моторчик устал и пришлось его выбросить… Ты, верно, как все — так и не понял, что он был бутафорским…

— Почему же? Я это очень хорошо понял. Полет — свойство твоей души.

— Как же это так получилось, Малыш? Почему это так с тобой получилось?

Сван уставился на старика с непритворным удивлением.

— Это ты у меня спрашиваешь? Это у меня спрашиваешь — ты?

— Бог нам судья, — сказал Карлсон, покосившись на дверь. Внезапная вспышка гостя не на шутку обеспокоила его.

— Нет, не Бог нам судья, а судья нам судья. Ты когда-нибудь видел, как судит судья? Судья, который отличается от тебя только тем, что имеет документ, что он — судья. Между прочим, я впервые слышу от тебя это слово. За всю нашу жизнь на крыше и под ты ни разу не сказал слово Бог .

— Ну, как же, — засуетился Карлсон. — А вот, вспомни, когда мы воровали молочко у младенцев? Что я сказал? Я сказал «Да поможет нам Бог!» Или когда мы подсматривали за монашками? Вот, полюбуйся. Это моя рукопись. Я, между прочим, самый лучший в мире писатель детских книг, — Карлсон достал из-под матраса солидную амбарную тетрадь и принялся быстро листать, обещающим жестом уминая ладонью воздух по направлению к Свану.

— Нашел! Вот послушай… Малыш и Карлсон осторожно прошли по карнизу и заглянули в окно. То, что они там увидели, острым кинжалом резануло их сердца. Тетя Грэтхен увлекла карлика в кровать и оседлала его, словно необузданного коня. «Боже мой! — вскричал Карлсон, — пока дядя Клаус смиренно служит в банке, она развлекается с цирковым карликом! Надо немедленно позвонить ему на службу и сказать, будто бы с его женой случился несчастный случай, и пусть немедленно едет домой. А мы посмотрим, верно, Малыш?»

— Что-то я не припомню ничего подобного, — сказал Сван. — Может, это был все-таки какой-нибудь другой малыш ?

— Не знаю, не знаю… А вот еще, насчет Бога. Малыш и Карлсон пролезли через маленькое окошко кондитерского магазина и попали в обширное помещение склада. «Боже мой! — вскричал Карлсон, — сколько же тут конфет!» Слышишь, Малыш? Я сказал: Боже мой! Разве и это было не с нами?

— Да, припоминаю, — нахмурился Сван. — Что-то вроде того…

Последнее время он хотел, но никак не мог вспомнить, когда впервые зашел за черту. Когда впервые украл, солгал, предал… Первую кровь он помнил хорошо, равно как и первое крупное дело, но прежде было множество мелких. В сущности, все это плавно и постепенно сводилось к самой первой конфете.

Теперь ему за сорок. Время от времени его посещает странная боль в левой стороне груди. Как, например, сейчас… Сван засунул руку за пазуху и почесал свое сердце. «Люггерс» попался костяшкам его пальцев. Он хлопнул себя по коленям, игриво посмотрев на Карлсона:

— Ну, а ходишь ты что — по-прежнему в эту трубу?

— Да! — вскричал Карлсон. — в трубу к старухе Попсон. Правда, она давно умерла, и там теперь поселились какие-то другие жильцы, новые русские, но традиция, понимаешь ли…

Сван встал и вышел. Он без труда разыскал трубу старухи Попсон, скорее, конечно, по затрапезному внешнему виду, чем по географическому положению, и помочился в нее, дружелюбно оглядывая крыши. Горькое, брезгливое чувство детства возникло где-то внизу живота и отпустило вместе с опавшей струей, однако, этого укола было достаточно, чтобы смутное колебание Свана превратилось в выбор.

— Ладно, — процедил он сквозь зубы, стряхивая. — Живи и здравствуй.

Чайка пролетела низко над крышей, едва не коснувшись его плеча. Не перевелись еще в городе эти жирные птицы… Внезапно Сван услышал приглушенный голос. Он быстро, на цыпочках, подкрался к домику.

— Сван! — говорил Карлсон сдавленным шепотом, и на секунду ему показалось, что Карлсон зовет его на помощь…

— Я же говорю: Сван , почему вы мне не верите? Повторяю по буквам: Софья, Василий, Анна, Норманн… Международный бандит находится на крыше дома номер… Я постараюсь задержать его сколько возможно.

Такого поворота Сван никак не ожидал. Он колупнул ногтем старую краску на стене, краска откололась почти что правильным, как монетка, куском. Он раскинул руки и ощупал ладонями воздух, словно сжимая два мяча…

Выждав полминуты, он вошел в домик и посмотрел на Карлсона. Тот мирно сидел на подушечке, под которую только что спрятал сотовый телефон, и болтал ногами.

— Что наша жизнь? — начал он, загадочно улыбаясь, как человек, которому известна истина. — Вся наша взрослая жизнь — это всего лишь телесериал, поставленный по сценарию, который был написан еще в далеком детстве.

— Наша жизнь — дерьмо, — подтвердил Сван.

— Жизнь, — сказал Карлсон, — это старение, умирание, это всего лишь отдельный и частный случай смерти.

— Жизнь — это и есть смерть.

— Это длинный комментарий к одному-единственному великому стихотворению.

— Жизнь — это свисток перед входом поезда в туннель.

— Это очередь к зубному врачу.

— Жизнь — это книга, настолько толстая и скучная, что как-то не хочется читать ее до конца.

— Это долгая увертюра к опере, которой никто никогда не слышал.

— Жизнь — это болезнь, которая передается половым путем.

— Это бесконечная, беспроигрышная игра в рулетку.

— Или на рояле.

— Или в театре одного актера.

— А почему одного? — встрепенулся Карлсон.

— Да потому что он козел, — припечатал ладонью Сван.

Он посмотрел на часы, прикидывая оставшееся время.

— Ты куда-нибудь торопишься? — поинтересовался Карлсон.

— Вот что, — сказал Сван. — Полиция будет минут через семь-восемь. У нас есть еще немного времени.

— Какая полиция? — покраснел Карлсон.

— Обыкновенная. В бронежилетах.

Сван достал «люггерс», повертел в руках и положил на колени. Карлсон окаменел, громко сглотнув слюну.

— Это такая игрушка? — спросил он.

— Нет, не игрушка.

— Тогда зажигалка? Скажи мне, Малыш, что это зажигалка.

— Нет, — сказал Сван, — это не зажигалка.

— А что ты собираешься делать?

— Я хочу дать тебе денег. Ровно столько, сколько стоит моя голова.

— А зачем ты достал эту штучку?

— Какую штучку? Ах, да… Я еще не решил. Допустим, я сначала дам тебе денег, а потом застрелю. Как ты на это посмотришь?

— Не надо этого делать, Малыш. Ты лучше просто дай мне денег, а потом иди и сдавайся полиции. Ведь рано или поздно тебя все равно бы поймали… А я за тебя еще денежек получу, так что выйдет в два раза больше…

— Деньги — это пустяки, — сказал Сван.

— Дело житейское, — подшутил Карлсон.

— Вот что, — сказал Сван, — я не дам тебе денег.

Он встал, крепко держа «люггерс» у бедра. Карлсон втянул голову в плечи и часто заморгал глазами. Казалось, из его рта сейчас вылетит муха.

— И стрелять я тебя не буду, — сказал Сван. — Я просто уйду.

— Ты не успеешь уйти, Малыш, — грустно произнес Карлсон. — Дом уже окружен.

— Это не имеет значения. Есть один способ. Он позволяет уйти при любых обстоятельствах.

Сван сунул «люггерс» в карман и быстро вышел на крышу. Он сделал несколько шагов, гремя старой черепицей, спустился к самому краю и замер, балансируя на водосточном желобе, спиной к мрачному колодцу улицы. Карлсон стоял в дверях и с ужасом смотрел на него, тряся раскрытыми ладонями.

— Стой! Не делай этого, — закричал он. — В тюрьме тебе будет хорошо, вот увидишь. Никаких тебе забот, кормят и поят, а по праздникам сладости дают, прошу тебя, только не прыгай, Малыш!

Сван тускло посмотрел вниз на улицу, где стояло несколько полицейских машин, затем помахал рукой, прощаясь с перепуганным стариком. Какие-то секунды они молча смотрели друг другу в глаза. Это ничтожное время неимоверно растянулось для Свана: он вдруг вспомнил всю свою жизнь, словно промотал какую-то кассету, и с горечью подумал, какой могла бы она быть, не встреться ему на пути этот маленький чудак.

Краем глаза Сван заметил на дальнем конце крыши ловкое, хорошо знакомое движение. Темная фигура быстро переметнулась от трубы к трубе.

— С чего ты взял, кретин, что я собираюсь туда прыгать? — закричал он. — Ты научил меня еще кое-чему, дружище. За это бесценное свойство моей души, которое отличает меня от других, меня как раз и прозвали Неуловимый Сван . За это я и люблю тебя, и имей в виду, — Сван нахмурился, — только за это.

Сказав так, он раскинул руки, словно сжимая в ладонях два мяча, и быстро, с нарастающим ускорением взлетел. Набрав высоту, на которой еще можно было легко дышать, он круто повернул на юго-восток и, нацепив защитные очки, на предельной скорости направился туда, где ждали его неотложные дела.

Плотный ветер привычно гладил голову и грудь. В облачных провалах таинственно мерцали реки и города. Сван улыбался, думая, что ему чертовски повезло: и в том, что он родился на такой зеленой, такой голубой планете, и в том, что был у него когда-то такой замечательный Карлсон.

Гудвин, великий и ужасный

Любишь, не любишь,

Нюхнешь трепака…

Золото пахнет

Дерьмом старика.

В.Высоцкий, 1999

С детства в нем не было ничего особенного: Джеймс Гудвин отличался от своих сверстников разве что чрезвычайно маленьким ростом, но это в худшую сторону: он не обладал ни малейшим талантом ни в чем, но слишком мечтал о славе — пытался писать стихи, так как в конце девятнадцатого века это занятие было весьма престижным, даже в Северной Америке, но ничего не вышло. Кто-то советовал ему стать жокеем, кто-то — воздухоплавателем, имея в виду его щуплость и легкость, но для того и другого нужны были деньги — чтобы взять хорошие уроки верховой езды или купить воздушный шар. Подумывал о карьере профессионального вора, да не хватило смелости. Вот и устроился в городской цирк, где стал косвенным жокеем и почти воздухоплавателем: он чистил лошадей да продавал билеты с высоты десяти футов, из корзины бутафорского воздушного шара, намертво, как тогда казалось, привязанного к столбикам на городской площади.

Это и была его скромная слава. Вскоре весь город узнал маленького добродушного человечка, который сидел в корзине циркового воздушного шара (шар, правда, на самом деле мог летать, если бы не был привязан) и скрипучим голосом зазывал на вечернее представление.

Мальчишки подглядывали за ним, когда он приседал в своей корзине и писал в маленький горшочек. Как только голова Гудвина скрывалась за обрезом корзины, всем сразу становилось ясно, что сейчас происходит внутри, и мальчишки принимались плясать вокруг корзины, исполняя кем-то придуманную дразнилку.

Слышим-слышим, как из письки

Льется желтая вода!

Обыкновенные мальчишки, будущие фермеры, адвокаты, врачи, как мы знаем, еще более жестоки, чем, скажем, взрослые полицейские, гангстеры и политики…

Гудвину стукнуло тридцать. Он, между прочим, так и не женился, поскольку ни одна из городских невест не пожелала выйти замуж за обладателя столь специфической славы. Вот уже более десяти лет он торчал в своей дурацкой корзине посреди города и писал украдкой в горшок. Но однажды все кончилось и одновременно — началось.

Как-то раз поднялся сильный ветер, почти ураган, прогнившие канаты лопнули и — оказалось — что шар, надутый, между прочим, водородом, умеет летать. Ошеломленного Гудвина понесло.

Слово за слово, влекло его через пустыню, затем — над хребтами и каньонами Скалистых гор. Он лежал на дне корзины, писал и молился, изредка выглядывая за край. Внезапно внизу открылась удивительная долина, полная селений с остроконечными крышами. Шар стремительно терял высоту. Вот показался какой-то чудный город, заставленный дворцами и храмами. Шар зацепился за колокольню, лопнул и рухнул посреди городской площади. Гудвин сидел в корзине, как бы собираясь и здесь продавать билеты на вечернее цирковое представление.

Сначала он подумал, что его убьют. Местные жители сбежались на площадь, плотным кольцом окружив корзину. Затем они пали ниц, словно трава под ветром. Гудвин все понял: здесь его приняли за Бога…

Гудвина проводили во дворец, напоили горячим чаем, уложили в постель. Приставили сиделку. Ночью оказалось, что это никакая не сиделка, а старшая жена в его гареме, который насчитывал двенадцать единиц. Самой младшей из его жен было десять, самой старшей — за шестьдесят.

Последующий месяцы, пока он не привык к своему новому положению, ему казалось, что все это происходит в каком-то затяжном сне, или же шар разбился в горах, и он сейчас находится в раю.

Все это могло быть также предсмертной галлюцинацией — Гудвин где-то читал об этом — умирая, человек может либо вспомнить всю свою жизнь, либо подставить на ее место какую-нибудь другую, более удачную жизнь… Гудвин внимательно присматривался к окружающим предметам: все сущее могло в любой момент треснуть и разлететься на куски, словно зеркало, и тогда он ощутит себя агонизирующим на раскаленной скале, да, ему даже приснился этот ужасный сон: он запутался в сетке лопнувшего шара, он сучит ногами и шарит руками, а над ним, в раскаленном безоблачном небе парит — внимательный черный стервятник…

Кроме всего прочего, оказалось, что шар упал как раз на голову предыдущего правителя города, который так держал свою политику, что все население города и страны его ненавидело, желая скорейшего избавления.

Таким образом, Гудвин как раз и явился тем самым громом небесным, который освободил страну от ненавистного диктатора. Любое желание Гудвина становилось беспрекословным законом. Понятия не имея, чем заняться, он стал издавать указы, один другого нелепее.

Несмотря на то, что страна эта была отделена от всего остального мира непроходимыми горами, и в принципе не могло бы случиться никакой войны, Гудвин приказал окружить столицу высоченными стенами, затем назначил и воспитал несколько сот стражников, представлявших собой непобедимую в местном масштабе армию, которой, впрочем, не с кем было сражаться. Затем, узурпировав власть (полностью заменив кабинет министров) он отдал совершенно сумасшедшее распоряжение о том, что все жители города должны теперь носить зеленые очки, после чего город сразу неимоверно разбогател, поскольку все его здания были украшены фальшивыми изумрудами.

Была ли это ложь во спасение? Вряд ли… Нечего там было спасать. Была ли это ложь во зло? Тоже нет. Это была ложь во имя лжи. Глупейшая и никчемная ложь. К тому же она была практически сразу разоблачена: один местный лавочник, напившись своего изумительного зеленого вина, свалился с веранды мордой о мостовую. Глаза остались целы, но сквозь разбитые очки он увидел, что в карниз соседнего здания вместо изумрудов вделано обыкновенное стекло.

Сплетня расползлась практически мгновенно. Один журналист, редактор городской газеты «Голубые новости», некто Вулф, решил ее проверить и с помощью канцелярской скрепки открыл замочек своих очков. Выяснилось, что не только украшения, но и местные деньги сделаны из стекла. Ничего плохого, в принципе, этом не было. Если деньги имели хождение и менялись на товары, то какая разница, из чего они сделаны? Ведь во всем мире, во всех штатах спокойно ходили никели или даже обыкновенные бумажки… Но журналист Вульф, устав от многолетнего прозябания на своем посту, придумал заработать на разоблачении политический капитал, организовал тайное общество с целью свалить тирана. Не прошло и месяца, как общество было обнаружено и разоблачено. Его адептов публично выпороли на городской площади, после чего, к ужасу и изумлению сограждан, с помощью заточенных рогатин ослепили.

После этой, прямо скажем, непопулярной меры, мало кому из граждан приходило в голову вскрывать замочки своих очков с помощью разогнутых канцелярских скрепок или каким-либо другим образом…

Все это, пожалуй, могло бы длиться и длиться, и Джеймс Гудвин оставался бы правителем Изумрудного города до конца своих дней, не подойди однажды к его воротам очень странные гости.

Они пришли с юга, по дороге из желтого кирпича. Телеграф, конечно, сообщил об их приближении заранее. Это был своеобразный телеграф, характерный для Волшебной страны, в которой вообще не знали электричества. В зоне прямой видимости были построены высокие башни наподобие обыкновенных человеческих маяков, а в фонарях располагались огромные масляные лампы. Манипулируя шторками, операторы передавали друг другу сообщения на примитивном бейсике. Если самый быстрый гонец, умеющий пробежать без остановки десять миль, мог донести телеграмму из конца в конец страны не более чем за три дня, то телеграф покрывал это расстояние за три часа. Итак, было сообщено:

…

ПО НАПРАВЛЕНИЮ К СТОЛИЦЕ — СЕВЕРО-ВОСТОК — ГЛАВНОЙ ДОРОГОЙ — ПЯТЬ НЕИЗВЕСТНЫХ СУЩЕСТВ

Одно из них было человеком, все остальные — нелюди. Верховодила всеми, как ни странно, девочка, малышка, чья национальность была совершенно не характерна для Волшебной страны, но Гудвин, хорошо насмотревшись в свое время на людей, понял, что, судя по черным курчавым волосам, это была мулатка, и завали ее Дороти. Все, что она хотела — это вернуться домой к маме. Желание второго члена кампании было гораздо значительнее: он хотел получить мозги. Это было чучело, и оно было и так умное, но его мозгов не хватало лишь на то, чтобы это понять. Умные люди, как правило, как раз и страдают комплексом неполноценности, в отличие от идиотов, которые изначально считают себя гениями. Третьим членом был какой-то странный человек из железа. Он-то уж точно был идиотом, так как почему-то считал, что как железняк не способен никого полюбить. Хотя вся его голова была забита женщинами и больше ничем. Он мечтал обратиться к Гудвину с ходатайством по поводу выдачи ему искусственного хуя. Гудвин, конечно мог это сделать, тем более для такого дурака, но было совершенно непонятно, как он будет любить женщину своим четырехсотфунтовым телом — ведь он просто убьет ее в первую же ночь… Дальше был лев. О, это было чудовище!

Надо сказать, что всё в этой противной компании было наоборот. Дороти мечтала вернуться в Канзас, понятия не имя о том, что для нее это было совершенно элементарно. Страшила, имеющий и так довольно умную голову, хотел устроить себе мозги. А дровосек, только и мечтавший о женщинах, страстно хотел влюбиться. Также и этот лев… Он считал себя ужасным трусом, хотя только при одном его виде все смельчаки в радиусе ближайших двухсот ярдов разбегались прочь.

Последним членом этой странной компании была собачка, маленькая черная болонка. Она как раз и явилась тем самым персонажем, который прекратил существование Гудвина в качестве правителя Изумрудного города. В тот самый момент, когда тот весело и искренно демонстрировал свои чудеса, собачка вбежала за ширму и укусила его за ногу. Так всем и открылось, что никакой он не волшебник, а просто жалкий трюкач, усвоивший лишь азы циркового мастерства.

Собрались в путь. Из пяти бочек соляной кислоты и трех дюжин цинковых слитков добыли водород для шара. Но в тот самый момент, когда Дороти стала произносить прощальную речь, словно бог из машины, налетел ураган, уже не раз действующий в этом повествовании. Шар сорвало с веревок и унесло ввысь. Гудвин опять валялся на дне корзины, писался, опять выгладывал за край. В конце концов, его вывалило на какую-то обетованную землю. Земля оказалась Техасом. Шар приземлился на окраине Мемфиса, по счастью, его никто не видел. В данном случае, пассажира этого шара вряд ли бы кто принял за волшебника, скорее, за воздухоплавателя, или, может быть — за идиота.

Джеймс Гудвин вошел в Мемфис пешком, неся на плече холщовый мешок. В этом мешке была горбушка хлеба, засохший кусок сыра и три килограмма изумрудов. Гудвин приобрел антикварную лавку, женился и зажил обыкновенной жизнью провинциала и обывателя. Единственной отрадой, кроме ежемесячные дебетов-кредитов, были ночные оргии с молодой женой, которая, хоть и была полностью фригидной, но стала замечательным предметом для воспоминаний о гареме Изумрудного Города: Лейла, Зульфия, Гюльчатай…

Худая смуглокожая Лейла, неумело работающая руками… Светловолосая голубоглазая Зульфия, застенчиво раздвигавшая ягодицы… Кряжистая, мясистая, с тыквенными грудями Гюльчатай, робко открывавшая рот… И лишь только Шурочка, милая моя, искренняя — делала все просто, чисто по-человечески, совершенно без всяких фокусов…

Здесь наш рассказ мог бы подойти к концу, если бы не случилось удивительного события, с которого наш рассказ именно только и начинается.

Как-то ночью, изрядно напившись виски, Гудвин решил написать стихотворение. Но, вместо стихов, удивительным образом пошла проза, изумительная проза — о Волшебной стране, обо всех его приключениях… Гудвин заперся в мансарде на неделю. Жена повела дела в лавке, а он ничего не ел, не пил — только писал. Получилось нечто сногсшибательное, фантастическое, пусть и довольно плохо написанное, но все это было правдой. Отнеся свою рукопись в ближайшую редакцию, он получил немедленное одобрение: не прошло и месяца, как книгу напечатали.

Проблема была только в одном. Поскольку он сам являлся главным героем этого повествования, то должен был выбрать одно из двух: либо заменить свое имя в тексте, либо подписаться псевдонимом. Будучи последним представителем рода Гудвинов, он не хотел терять свое имя, поэтому избрал первый попавшийся псевдоним — некто Баум, что по-немецки означает дерево.

Почему, собственно, дерево? Может быть дело в том, что дерево представляло собой обобщающую метафору всей его жизни, ибо во всей своей жизни он как будто бы забрался на дерево, а потом слез с него, — вот почему и получился некто Баум. А может быть, просто потому, что это было единственное слово, которое Гудвин знал по-немецки…

Книга имела потрясающий успех. Разойдясь тиражом в 10 тысяч экземпляров, что было удивительно — как для того времени, так и для той малочитающей страны — она потребовала второго тиража, и издатель, некто Волкфер, предложил сочинить продолжение, основав тем самым популярный сериал.

Гудвин опустил свою жену вниз, в лавку, а сам прочно обосновался наверху. Он стал писать и писать. Он писал о новых приключениях Дороти, Страшилы, Дровосека и т. п. Каждая его последующая книга получалась хуже предыдущей, что совершенно естественно для сериалов. Читательская масса с нетерпением ждала новых книг, а прежние переиздавались значительными тиражами.

Гудвин стал знаменитым писателем, что полностью удовлетворило его детскую мечту о славе, но таким, как видите, сложным, извилистым путем.

Есть писатели, которые просто рождаются и пишут. Им не нужно болтаться на воздушном шаре, попадать в какие-то дальние страны, а просто встать и идти к столу, ибо путь к столу, господа, самый короткий. Остановитесь и перечтите эти слова.

Как-то раз, хорошенько нажравшись виски со своим редактором Вольтем, Гудвин простодушно признался ему, что все, что он пишет, является сущей правдой. Вольк поглядел на него долго и пристально, затем доверительно пальцем у лба покрутил, сказал: это не я о тебе так думаю, так о тебе люди подумают. Я-то может быть, тебе и верю: слишком хорошо ты пишешь, чтобы это было вымыслом.

Сказанное сильно потрясло Гудвина, особенно, конечно, последнее замечание. И пришла ему в голову идея, которая, как выяснилось, оказалась для него роковой. Все люди когда-либо умирают, и происходит это благодаря идеям…

Гудвин решил организовать частную научную экспедицию, вы понимаете, куда и зачем… Всего было нанято 12 человек, главным образом, бывших моряков, вероятно, даже пиратов. Всем были обещаны золотые горы, точнее, даже изумрудные. Целью этого вояжа было доказать всему человечеству, что Волшебная страна действительно существует.

Дело в том, что Гудвин, он же Баум, опубликовал несколько статей в юмористических журналах, но не от лица Баума, а от лица, собственно, Гудвина. В них он утверждал, что некто Баум написал все это о нем. Никто, естественно, не принял его всерьез, все это было понято как шутка. Тогда Баум, он же Гудвин, объявил своеобразный конкурс среди американских толстосумов, как бы держал пари. Условием была Волшебная страна. Общая сумма, имея в виду все возможное количество подписавшихся, превышала состояние бухарского эмира. Надо сказать, что в штатах тогда еще не было таких особых богачей, все населения страны состояло из алкоголиков и трудяг. Ставка была будто на тотализаторе, один к тысяче ста. Гудвин естественно поставил все свое состояние.

Экспедицию провожали улюлюканьем. Навьюченные верблюды и вправду выглядели довольно странно в этих местах. Пройдя через пустыню и добравшись до водоносных гор, путешественники зарезали верблюдов, наелись и напились.

Перевалив через горы, экспедиция не обнаружила никаких следов Волшебной страны, причем, именно в том месте, где она была.

Гудвин был потрясен увиденным. Перед ним была та же самая долина, с той же рекой, с теми же силуэтами гор на горизонте, но никакого Изумрудного города, никакой дороги из желтого кирпича… Несколько индейских деревушек, живущих вне окружающей цивилизации — и всё.

Много позже, уже после смерти Гудвина, один русский ученый выдвинул довольно смелое предположение, но об этом позже… Так или иначе, пройдя через голод и лишения, потеряв мертвыми пятерых человек, экспедиция вышла прямо к городку под названием Голливуд, где местные жители, уже ознакомившись с прессой, встретили путешественников громким и откровенным смехом.

Гудвина даже хотели линчевать. Когда его принародно вели в полицейский участок, он бормотал что-то про злые козни колдуньи Гингемы.

Ничто его не спало. Кредиторы оказались расторопными и выбили из несчастного циркача все свои ставки до цента. Последние годы жизни он провел в самостройном домике из картонных коробок, в котором умещался не иначе, как выставляя на улицу свои ноги.

Один итальянский писатель, прослышав об этой истории, избрал его прототипом для персонажа своего романа, который, в принципе, был всего лишь жалким подражанием романам самого Баума.

Что ж! Человечество мстит своим гениям тем или иным образом, и, в этом отношении, автор данного рассказа ничуть не оригинален.

А теперь о построениях русского ученого, профессора Сергея Петровича Капицы, который как-то путешествовал в этих местах налегке, надеясь найти следы инопланетян, но обнаружил совсем другую вещь…

Никто не сомневался в том, что Гудвина, циркового служащего в Арканзасе, действительно унесло на воздушном шаре во время памятного урагана, он действительно отсутствовал в цивилизованном мире несколько лет и действительно прилетел откуда-то в Мемфис. Где он был все это время, чем питался?

Дело в том, что в означенной долине в большом количестве произрастал яг ползущий — кустарник, чьи галлюциногенные свойства не вызывают никаких сомнений. События, по всей вероятности, развивались так. Воздушный шар принес горемыку в одну из здешних деревень. При падении он изрядно пострадал, и местные жители принялись его лечить, используя для этих целей, разумеется, яг. Пройдя курс и окрепнув, пациент продолжал принимать яг, что в значительной степени исказило для него окружающую реальность. Именно она, эта реальность и вытеснила в сознании Гудвина подлинные воспоминания, именно она и легла в основу его удивительных книг.

Так или иначе, но книги Гудвина-Баума нашли живой отклик в сердцах читателей всего мира, они переведены на многие языки, экранизированы и пользуются большой популярностью до сих пор. Вот и получается, что действие яга передалось огромному количеству людей, главным образом, детей, и вот, оказывается, в чем причина того, что человечество в целом находится на современный момент своего развития в настоящей жопе.

Косвенным доказательством этих построений был найденный в 1958-м году, в одной из глухих горных деревень, изрядно попорченный временем, медный ночной горшок производства начала века. Его-то и обнаружил русский путешественник, ученый, большой друг угнетенных народов, совершавший агитационную поездку по североамериканской глуши. Хозяин фермы, где он ночевал, подал ему в этом горшке гречневую кашу. Он искренне думал, что посудина предназначена для приготовления пищи. На вопрос, не ходит ли в здешних местах каких-либо легенд о воздушном шаре и человеке, свалившемся прямо с неба, хозяин ответил:

— Мало ли различных дураков бывало в наших местах…

Сказав так, он закурил вересковую трубку, набитую ягом, протянул ноги к камину и погрузился в свои традиционные думы.

Content

Сергей Саканский
Гудвин, великий и ужасный

Тайна рыжей цветочницы

Сван, который вернулся

Гудвин, великий и ужасный