Елена Крюкова

Путь пантеры

Николаю Крюкову и Марте Франсес Рекамьер Баррера

Улитка, Улитка!

Ты скользкая, как поцелуй!

Ты живешь в Раковине, и Раковина прячет тебя от жадных глаз.

Тебя можно выковырять из Раковины и съесть.

Тогда ты превратишься из Улитки в человека.

А человек – гаже тебя, Улитка.

Человек – большая гадина.

Он убивает и ест все живое.

Он убивает себя.

Он – самоубийца, ибо не знает, что такое Смерть и Жизнь.

Ползи, Улитка, по земле, оставляй на песке мокрый след.

Влажный след. След любви.

Влажный поцелуй. Влага в глазах, слезы.

Улитка, родная! Улитка, живая! Завтра, о, завтра ты сгниешь в Раковине своей.

И люди найдут пустую Раковину на берегу.

И люди станцуют танец вокруг

Раковины на берегу.

Омочат ноги в Океане. Омочат руки, груди и волосы. Поплывут.

Соленая вода Океана плеснет им в глаза, во рты.

Соленые слезы земли.

Плывя под звездами, в Раковину будут трубить.

Извлекать музыку из мертвой кости.

Все, что бегает, ползает и летает, превратится в кость. Зачем же мы любим?

Зачем же мы любим и умираем?

Ведь все умрут, о дивная, скользкая, как губы в любви, теплая, горячая Улитка.

Ведь все умрут.

(песня марьячис)

Пролог. Хлеб смерти

Ночь мазала лица и волосы синими, лиловыми чернилами. Звезд не видно: зачем людям звезды? Люди на Земле: бегут, плывут, семенят, падают, встают и опять бегут.

Идут.

Куда они идут, все эти люди?

Они идут на кладбище.

Огни вспыхивают и не гаснут. Огни бешенствуют, их золотые живые хвосты развеваются по ветру. А, это факелы! Ром глядел, как горит живой огонь: с треском, с вонью, фитили чадили и брызгали смолой. А вот и свечи, люди несут их в руках. Много свечей. Целый лес. Белый, ярко-желтый, густо-коричневый воск; дешевый парафин; нежные слабые язычки лижут черный воздух. Огни подсвечивают лица снизу, сбоку, будто высвечивают изнутри.

Изнутри. Что у меня внутри?

Потроха. Сплетения кишок. Наверное, они густо-синие, фиолетовые, переливаются живой кровью, и внутри их превращается в дрянь красивая и вкусная еда.

Что еще? Сердце. Живой мешок. Кисет, полный крови. Бьется. Кровь делает так: тук-тук, – и я слышу этот стук. Слышу. Пока слышу.

Теплая рука сильно, еще сильнее сжала руку Рома. Он шел по кладбищенской дорожке, держал Фелисидад за руку, и их ноги, соскальзывая с каменной крошки, вязли в грязи. Недавно прошел дождь. В ноябре, здесь? Редкость, почти чудо.

Чудо Господне. А чудо всегда от Бога? Или от кого другого? Он усмехнулся. Фелисидад что-то весело говорила, ее птичий щебет долетал до его губ и щек и обжигал их. Всюду стоял шум, и Ром ничего не слышал.

Шум, гам, веселье. Странное, немыслимое, дикое веселье. Здесь, на кладбище, люди не скорбели – они веселились. И Фелисидад то и дело поднимала к нему смуглое лицо, оно было расцвечено огнями неподдельной радости, и Ром должен был разделять эту непонятную карнавальную радость, не имея на то никаких причин.

Они шли, пробирались среди людей и огней, и люди и огни все более сгущались, кучковались, роились, нависали живыми виноградными гроздьями над могилами – древними, старыми, вчерашними и свежими.

Свежие могилы заметнее всего. Свежая грязь. Свежий холм. Пахнет разрытой землей. Пахнет палыми листьями и червями.

Мраморный маленький памятничек; белая плита цвета молока. На плите лежат: пирог, торт, калавера – череп из твердого сладкого теста со вставленными в пустые глазницы золотыми монетами-глазами, и калака – искусно сделанный из такого же теста скелет. Скелет нынче запекли в печке, тесто жесткое, но разгрызть можно. Зубами. Живыми зубами.

Перед могильной плитой на коленях стоит маленький чернявый мальчик, он похож на черного верткого жука, жужелицу. Крутится, оглядывается, встряхивает плечами, то ручки сложит в молитвенном нарочном жесте, то вытянет лицо в лицемерной печали. Вокруг могилы, над сгорбившимся мальчонкой, стоит семейство. Семья. Все черные, иссиня-черные жесткие волосы одинаковы у мужчин и у женщин. Все смуглые, жесткие, словно медные, лица похожи – один гончар навертел на круге времени эти сосуды, эти чаши.

Женщины всплескивают руками. Кричат, будто ругаются. На самом деле они кого-то хвалят. Кому-то славу кричат.

А может, проклинают кого? Нет, непохоже.

Мужчины вынимают из сумок, из огромных черных мешков снедь. На могилу уже навалены горы еды. Калавера и калака уже давно погребены под слоями длинных, как палки, пирогов и маиса, гигантских такос – о, какой от них доносится превосходный грибной, мясной дух! Ром с радостью засунул бы сейчас в зубы один из этих свежеиспеченных такос. О да, они свежие. Свежие такос. Свежая могила.

Свежий, чудный запах сыра, фасоли, соленой рыбы, жареного мяса.

Мужчины продолжают вынимать из пакетов и сумок пищу. Женщины берут ее у мужчин из рук и весело раскладывают на могиле. Свечи горят. Девушки высоко поднимают их. Маленькие девушки. Здесь женщины – малютки, а девушки – куколки. Мужчины есть рослые, бравые. А вот высокую девушку редко встретишь.

Фелисидад у него тоже маленькая.

Господи, еще живая Фелисидад.

Он больно стиснул ее лапку, и она тихо вскрикнула – он почувствовал вскрик, но не услышал: так громко гомонили вокруг, а у других могил еще и пели. Пели! Это было уже совсем из рук вон. Ром оглянулся на поющих. Сдвинул брови. «Фелисидад говорит мне: у тебя брови похожи на два крохотных початка маиса. Ей в диковинку русые брови. Здесь же все как из угольной топки».

Черепа из теста. Черепа из расписного дерева. Черепа из ваты и шелка с блестками. Черепа леденцовые. Черепа яблочные. Шоколадные черепа. Вот стоит ребятенок поодаль, с наслажденьем сосет такую шоколадную калаверу, уже почти всю проглотил, и мордочка измазана сладостью, липкостью, жизнью. Он съел смерть – и доволен!

Черепа из оникса. Аметистовые, пьяные, сверкающие глаза. Черепа из сусального золота, а глаза под мертвым лбом горят из бирюзы, из сердоликов. Черт, да тут целая ювелирная лавка! «Это все поддельные камни. Игрушки. Забавки. Это понарошку, ты слышишь, тут все понарошку, все неправда».

Черепа из гранита. Из мрамора. Мраморная калавера – на мраморной плите. Хрустальные глаза. Они горят мертво и вызывающе. Они кричат тебе: ты станешь таким же! Таким!

«И совсем скоро».

Ром наклонился к Фелисидад и попытался ей улыбнуться. Улыбка вышла жалкая, подобострастная, будто бы он лебезил перед страшной калаверой, улещал ее, молил об отсрочке; а улыбка Фелисидад столкнулась с его улыбкой – ясная, чистая, зубки белые, один к одному, снежные, жемчужные.

«Зубы. У нее еще есть зубы. И еще будут у нее во рту долго-долго, много лет, а потом начнут выпадать. И, если я буду жив и буду жить с ней, я это увижу».

Все яства выложила семейка на могилку? О нет, не все! Толстая, в три обхвата, как старый платан, тетка с орехово-коричневой кожей вытащила из рюкзака совершенно необъятную лепешку. Разломила, и две половинки хлеба торчали в поднятых над громадным животом руках, как две половинки скатившейся с черного неба безумной луны. Запахло медом, корицей, молотым орехом, апельсиновой цедрой.

Фелисидад встала на цыпочки. Ром приблизил ухо к ее дрожащему в улыбке рту.

– Pan de Muerto, – почти крикнула она, а ему показалось – прошептала, так гомонили люди, как птицы, вокруг. – Ром, это сладкий хлеб, очень, очень вкусный! Попробуй!

– Я не…

Фелисидад выставила плечо вперед, будто в танце. Да она почти танцевала. О боже, да тут все уже танцевали! Возле ближних могил, возле дальних – откуда-то появилась, возникла музыка, замелькали крохотные, как эти их девушки, гитары в руках, и люди запели, как уличные марьячис, нет, лучше – кто слаженно, кто вразнобой, кто заливая голосом черно-белый кладбищенский ночной ковер, мраморные памятники, золоченые кресты, кто наборматывая себе под нос страшную и разудалую ночную песню, будто одинокую молитву. Выбросила руку Фелисидад, вцепилась в хлебный разлом в руке толстухи. Мать семейства, а может, бабушка, а может, тетя, а может, подруга, а может, веселая и толстая Смерть сама, с хохотом рванула хлеб на себя; а Фелисидад – на себя; и в руках Фелисидад остался кусок хлеба, пахнущего апельсином и ночью любви.

– Мучас грасиас, донья! – крикнула Фелисидад и потрясла в воздухе куском.

Протянула Рому:

– Пробуй!

Он взял Хлеб Мертвых опасливо, как ежа.

– И что я должен делать с ним?

Фелисидад захохотала:

– Есть! Ешь! Ну!

И черные буйные, мелкокудрявые волосы, целая черная копна, безумный стог, заплясали, запрыгали у нее по плечам. И полезли вместе с хлебом Рому в рот.

Он кусал немыслимо вкусный хлеб, кусал, грыз, всасывал, ел, вкушал, глотал, глотал вместе со слезами, пытался улыбаться, ничего не получалось, он ел и плакал, ел и весело кривил рот, чтобы Фелисидад не подумала, что ему больно и плохо здесь, на этом диком чужедальнем кладбище, на этом празднике чужом – безумном, а вокруг приплясывали, взбрасывали вверх, к ночному угольному небу, живые руки, золотые языки заполошных огней, и пели – дико, сочно, разевая до отказа рты, сверкая белками диких, почти звериных, веселых глаз:

Проходя через кладбище,

Я увидел калаверу!

Там она, пыхтя сигарой,

Распевала петенеру!

Эй, отродье, калавера!

Ты, двузубая старуха!

Вижу, как ты скачешь лихо,

Как твое набито брюхо!

– Ну что? – кричала Фелисидад. – Вкусно?!

Он утер хлебом слезы. А они все катились и катились.

Проорал:

– Вкусно!

Таращился на пляшущих возле огромного памятника из розового, с кровавыми прожилками, мрамора: под мраморным розовокрылым ангелом толстопузый кудрявый мужик держал за высоко поднятую руку молоденькую девчонку, девчонка трясла в ночи цветными, как павлиньи перья, юбками – один волан, другой, третий, а вот и нагие ноги, коричневые и худые, как у жареного цыпленка! Ноги – вверх. Руки – вверх. Пузан еще сильнее дернул девушку за руку. Ром испугался: а вдруг вывихнет? Девушка показала все зубы. Крутанулась на одной ноге, на миг превратилась в живое цветное, яркое веретено. «Ее юбки горят в ночи, как фонарь. Как красива жизнь! Как все в ней вкусно и сладко!»

Дядька с тремя подбородками и мощным пузом отпустил руку плясуньи. Мраморный ангел сурово, свирепо глядел на Рома. По спине Рома тек пот. Ноябрь, а так жарко. Здесь всегда жарко. И летом, и зимой. Нет холода. Нет снега.

Фелисидад показала жестом: подними меня! Ром схватил девушку поперек живота, как кошку, и приподнял ее так, чтобы ее лицо оказалось на уровне его лица. Внезапно тяжесть тела Фелисидад исчезла. «А, это она встала на край надгробья ногами».

– Коатликуэ, – выдохнула Фелисидад Рому в ухо.

– Что это?

Ее волосы опять щекотали ему подбородок, губы.

– Не что, а кто. Коатликуэ. Она. Старуха. Это богиня. Мы поедем в Теотиуакан, и я тебе покажу ее там на фреске. Это беременная старуха. – Фелисидад вытянула под грудью руки и округлила их. Засмеялась. – С животом. Это Земля.

– Земля?

– Ну да. Земля. Земля всегда беременна.

– Кем?

– Нами.

Толстая тетка рядом со свежей могилой («Нашей могилой, – подумал он, – вот уже и нашей») подняла с гладкого белого, как снег, мрамора надгробья две трубочки бурритос, протянула их Рому и Фелисидад. Они взяли. Фелисидад сделала смешной книксен, потом обхватила теткину шею рукой и чмокнула ее в щеку: раз, другой. Вкусно и смачно. Громко. Щелк, щелк.

Ром подумал: в третий раз поцелует – это будет по-русски, – но поцелуя было только два.

Раз, два.

Огни вокруг. Может, они возгорелись сами? Тут, на кладбище? И это не люди зажгли все свои свечи, факелы и фонари, а их мертвецы спустились сегодня с небес и вышли из-под земли, чтобы разделить с живыми радость огня, трапезы и танца?

Красивый парень, что стоял рядом с толстухой, глаз не сводил с Фелисидад. Ром понял: он стыдно краснеет, лицо горит, и это гнев и ревность. «И так всю жизнь? Если кто-то посмотрит на нее – я буду так же мучиться? И мучить ее?» Парень прищелкнул пальцами. Ром смотрел на изгиб носа, на выгиб сочных, ярко-красных, как у девушки, вкусных губ. «Это просто тонкие хрящи. И складки плоти. Плоть умрет. Сдохнет. Ляжет под землю. Сгниет. И этого красавчика закопают, а он пялится на мою девушку. На мою девушку!»

Ром дернулся, Фелисидад схватила его за локоть.

Красавчик насмешливо перевел взгляд с Фелисидад на Рома.

Открыл рот, как для поцелуя. Нагло пошевелил между зубами кончиком розового, как у кролика, языка. И запел:

– Я со Смертью, жизнь спасая, как-то раз слюбился смело!

Фелисидад громко, грубо захохотала. Ром впервые видел, чтобы она так веселилась.

Еще никогда он не видел Фелисидад такой… разнузданной? Распоясавшейся?

…гордой. Счастливой и гордой.

…и веселой, веселой.

«Сейчас лопнет от смеха. Они все сумасшедшие, что на кладбище так веселятся!»

Она подхватила, громко и фальшиво, песню красавчика:

– Я теперь силен: Косая от меня затяжелела!

Взмахнула бурритос, как флагом. Из хлебной трубочки вывалились куски мяса и красная фасоль, полетели в щеку Рома. Упали на плечо, испачкали рубашку. Он вытер щеку ладонью. Соленая щека. Красная кровь подливки. Как вкусно пахнет… Землей, едой, духами Фелисидад.

Он низко наклонился над головой маленькой девушки, почти девочки. Смоляные пружины волос, золотая материна сережка в коричневой раковинке уха.

– Фели, – сказал он, понимая, что хочет убежать отсюда. С праздника ужаса. С торжества скелетов. – Фели, мне худо.

Он еще не совсем хорошо говорил по-испански. Подыскивал слова.

«Они поют и пляшут, а я плачу. Я дрянь. Я тряпка. Я хочу быть мужчиной. Стать мужчиной. Мы не мужчины и не женщины. Мы все скелеты. Скелеты. Все!»

– Я так сказал? Или не так? Как надо?

– Так, – черненькая головка кивнула, смуглая шейка согнулась. – Но здесь же так хорошо!

Ром с изумлением и отвращением глядел, как чернявый курчавый мальчонка, сидя на корточках перед могилой, расколупал пальцами марципановый гробик и вынул оттуда шоколадный скелет. Отламывал пальчиками темное ребро, ступню, берцовую кость. Засовывал в рот. Рома чуть не вытошнило.

«Я тряпка. Если они это могут, то могу и я!»

Внезапно стало весело, будто бы он сидел в цирке и глядел на диких зверей, на то, как через огненный обруч прыгают львы и тигры.

Толстуха протянула Рому еще кусок Pan de Muerto. Он жевал, глаза стекленели, губы растягивались в улыбке, зубы работали: мололи, перетирали. «Мы едим сами себя. Сами себя».

Мужчина, похожий на черного быка («Кольца в носу не хватает…»), открыл крышку термоса и разлил в маленькие бумажные стаканчики, рядком стоящие по периметру надгробия, горячее питье. Пар завивался усиками над стаканами. Мужчина-бык, вместе и торо и тореро, осторожно взял горячий стакан, поднес Рому – заботливо, нежно: так лекарство подносят больному.

– Пей, сынок! Горячий шоколад!

– Пей, – услышал он шепот Фелисидад, – пей, так надо, так… надо…

«Все в жизни надо. Пока живешь – все: надо, надо, надо. И никогда – хочу, хочу!»

Поднес прозрачный стаканчик к носу. Нюхал горячее, сладкое, терпкое. «Вот так и жизнь: трепещет, колыхается в одноразовом стакашке. И мощные жадные губы выпивают, а мощная равнодушная рука сминает стакан. И выбрасывает. И забывает. Не помнит ничего. Никогда».

Ром прихлебывал горячий шоколад и делал вид, что ему весело.

Весело! Так весело!

Фелисидад обняла его обеими руками за талию. Ее лицо уткнулось ему под ребра.

– Ты меня не обманешь, – задрала голову. – Тебе грустно. Но ты поймешь. Идем танцевать!

Дернула его за руку. Он отшвырнул пустой стакан. Над верхней губой у него нарисовались темные шоколадные усы. Фелисидад потянула его, она тащила его за собой, как локомотив тянет мертвый, тяжелый состав. Шагнула на мрамор, он шагнул за ней.

Они оба стояли на чьей-то могиле. На ровном, белом, сахарном мраморе.

И у Фелисидад были сахарные зубы. И сахарные белки. И горящие свечные зрачки.

И вся она горела черной, сумасшедшей свечкой.

Завела руки за спину. Ром собезьянничал ее движенье. Переступила ногами. Он скопировал. Она еще раз переступила маленькими, будто игрушечными, ножками, пошла на него, выпятив грудь, нежную юную птичью грудку. Он попятился и засмеялся.

Наконец-то засмеялся по-настоящему.

Так они, как два петуха, перебирали ногами и то наскакивали друг на друга, то отступали, и оба улыбались, и губы Рома из деревянных и соленых становились сладкими и мягкими, и он на чужой забытой могиле танцевал с Фелисидад сальсу, да, это была сальса, а он пока не знал об этом.

И все на кладбище, в ночи, вместе с ними танцевали безумную, веселую сальсу; друг с другом, с ночью, с факелами, со звездами, со Смертью.

И рядом, захлебываясь весельем, играл бандонеон, и перебирал парень медные жилы старой гитары, отцовской гитары; и громко, счастливо пели марьячис – о том, что лучше жизни нет ничего на свете, а придет время – лучше смерти ничего не будет; и мы обнимем ее крепко-крепко, и поцелуем, ликуя, и возьмем грубо и жарко, как черный бык по весне покрывает красную корову; да не слышал Ром, что поют, половину слов не понимал, видел лишь горящие, огромные глаза Фелисидад, и там жизнь и смерть вместе пылали, две черных свечи.

И взмахнула Фелисидад обеими руками, и крикнула:

– Оле!

И этот поганый красавчик, гореть бы ему в аду, как тут говорят, Ром уже выучил это выраженье, вспрыгнул на мраморный квадрат, схватил Фелисидад за талию, рванул на себя, и вот они оба валятся на землю с мраморного эшафота, а он стоит один, растерянный, оглядывается по сторонам, жалко улыбается и понимает: только что, сейчас, вот сейчас у него из-под носа увели, похитили, выкрали его любимую.

Он сжал кулаки.

– Эй! Ты!

Наглец уже обнимал Фелисидад за плечи. И она смеялась!

Ром поднял вверх два сжатых кулака.

Стоя, в сполохах огней, на мраморном саркофаге, он походил на умалишенного боксера, забредшего на карнавал – ему надо драться, а тут танцуют, едят и поют.

Он глядел, как они танцевали! Они!

– Вы…

Он соскочил с могилы. Размахнулся. Фелисидад, танцуя, все прекрасно видела.

И не остановила его.

«А что, ей любопытно…»

Не успел додумать. Не успел крикнуть. Кулак попал в чужую скулу. Чуть выше скулы. Под глаз.

«Я в первый раз…»

Он никогда в жизни не дрался.

Красавчик пошатнулся.

«Неплохо, черт…»

Падает. Нет! Удержался!

Ром не увидел подножки. Слишком темно. Ночь.

Растянулся на камне, на крошеве, на бумажках, на мраморной крошке, на ночной, плывущей, шоколадной грязи.

Подбородок разбил. Губу.

Боль. Везде. Под ребрами. На шее. Под лопатками. На лице. На скулах.

…бил ногами.

Он слишком поздно понял: его бьют ногами.

Фелисидад орала. Люди бежали. Свечи горели и гасли. Факелы дико трещали.

«Дикий народ. Смерть – праздник?! Зачем?!»

– Прочь! – вопила Фелисидад. – Пошел отсюда! Это мой парень!

«…это она мне или ему?»

…любовь. Сегодня с одним, завтра с другим.

Толстуха, угощавшая их бурритос, схватила красавчика за шиворот и завизжала:

– Ты! Ты предал Смерть! Ты обидел ее! И она к тебе не придет! Никогда не придет! Будешь молить – не придет!

– Мать, – хрипел красавчик, утирая с лица кровь, – мать, она приходит ко всем, что ты врешь…

Сердце в нем перекатилось, сделало кульбит, другой и остановилось. Ни удара. Ни бубна. Ни тимпанов. Ни тарелок. Ни стука костяшек пальцев по гитарной деке. Ничего. Молчанье.

И в полной тишине, разлившейся по всему полоумному кладбищу, на всю ночь, раскатился порванными бусами тонкий крик Фелисидад:

– Помогите! Мой парень! Он умирает!

Глава 1. Totus tuus

Бабушка звала его тихо и нежно, и он слышал. Играя в песочнице, вылепляя из сырого, пахнущего собачьей мочой песка куличики, он слышал ее голос. Идя в школу, со смешным ранцем на сутулой спине, возя по грязи и слякоти башмаками, что велики были, куплены на вырост, а может, он просто постеснялся крикнуть: «бабушка, они мне велики!» – он ее голос слышал. Сидя у себя в спаленке, сгорбившись над страницами, исчерканными формулами, цифрами и символами, он слышал его.

Ее голос.

Бабушкин голос.

Она звала его, как пела.

Она пела. Она так любила петь!

Она пела, когда вставала с постели, и пела, когда мыла полы. Пела, когда шила, когда светлая, как день, или черная, как ночь, материя лезла и падала на пол из-под ее ловких рук, из-под иглы ножной швейной машинки, – а голос лился, звенел, и нога сама отбивала такт и ритм. Она пела, когда пекла в духовке пирог с яблоками или запекала курицу, и Ром втягивал изумительный запах ноздрями голодного волчонка. Пела, когда пила лекарства – лекарств у нее было очень много, целая армада склянок, пузырьков, флакончиков, коробочек, пакетиков возвышалась на столе; руки копошились в снадобьях, руки накапывали в мензурку капли, ловили прыгающие по столу таблетки, а голос жил отдельно от капель и рук, – ему не требовались лекарства, чтобы жить и выжить: он был вечен.

Бабушка тоже была вечна. И Ром был вечен.

Они оба были всегда. Всегда.

Ром был слишком маленький, чтобы помнить, как погибли его родители; а они погибли, разбились на машине, так глупо, возвращались из Москвы в родной город с чемоданами и сумками, полными всяческой вкуснятины, – тогда, давно, еще при другой власти, когда на улицах в праздники вывешивали на всех домах красные флаги, а в магазинах выстраивались длинные, как тропические змеи, очереди за колбасой, в их городе не было вдосталь еды, нельзя было купить вкусную, хорошую еду к празднику, а праздник был просто замечательный – Седьмое ноября, в этот день надо было готовить холодец, натирать хрен, печь беляши – все это умела бабушка, да, и умела великолепно; но не было к столу ни сыра, ни сливочного масла, ни копченой колбаски, ни апельсинов, ни хорошего ликера и хорошего коньяка, ни других, столь же сказочных яств – за ними приходилось ехать в столицу.

Вот и поехали мать и отец Рома: туда – на поезде, обратно – в машину сели, к шоферу, ну почему не дать парню подкалымить, святое дело.

Машина с родителями Рома разбилась на подъезде к городу. К сгустку искореженного металла приехали, гудя, вопя, милиция и «Скорая». Дверь автомобиля разрезали автогеном. Старый «Москвич» на полной скорости врезался в громадную, как гора, грузовую фуру. Шофер фуры, дрожа и плача, глядел, как из легковушки вынимают красное, белое, меховое, тряпичное, костяное – то, что минуту назад было телами, людьми.

Шоферу налили стакан водки. Он выпил и отвернулся. А потом повернулся и опять глядел на смерть.

При всех погибших обнаружили документы. Родители Рома прибыли домой, но с ними нельзя было говорить, их нельзя было обнять. На домах развевались, на ледяном диком ветру, дикие красные флаги. Из морга позвонили. Бабушка наглоталась валидола, грохочущий трамвай довез ее до безумного, ледяного белого храма – морга. Она увидела две каталки, прикрытые черным целлофаном, и села прямо на пол.

Так сидела, будто на лужайке, за городом, на летнем пикнике.

Первое время, пока бабушка еще пребывала в морге и ее отпаивали разными снадобьями, делали ей в руку и в тонкие синие жилы взбадривающие уколы, она немножко сошла с ума: она качалась из стороны в сторону и тихо пела, и слова ее песни тайком, быстро-быстро записывал на клочках бумаги молоденький медбрат морга – он никогда не слышал таких красивых слов, а еще никогда не слышал такого голоса: нежного, как у девушки, и полнокровного, как у оперной дивы. Бабушка Рома в те годы еще не была старухой, у нее еще были румяные щеки, хотя кожа под щеками и подбородком морщилась, обвисала и надувалась, как зоб у индюка. Бабушка отпела свои невнятные надгробные песни – они сошли на нет, растаяли, как сосульки. За скорбным, сиротьим окном морга, увитым ледяными венками посмертного мороза, дико и страшно горело сквозь серые волчьи тучи приговоренное к вечному тюремному хождению по кругу ноябрьское солнце.

– Солнце, – сказала еще молодая бабушка, – отвезите меня к моему солнцу, прошу вас!

Ее отвезли домой, к внуку, как она и просила.

Ром сидел среди игрушек и терпеливо ждал бабушку. На столе валялись упаковки валидола, бежали по скатерти белые колеса сладких таблеток. Бабушка глядела на таблетки и думала: не излечишься от жизни, если живешь. Ром подошел к ней, уткнулся головой ей в толстый теплый, как пирог, живот.

Так стояли: бабушка и внук, и оба поняли бессловесно, враз: они одни, и крепче надо держаться друг за дружку, крепче.

Бабушка стирала. Бабушка стряпала. Бабушка провожала Рома в школу. Бабушка гуляла с ним по городу, и они оба, вместе, излазили все его уголки: залезали на кремлевскую стену, и Ром чуть со стены в газон не свалился, все бы руки-ноги переломал; тряслись в гремучих желто-красных, облезлых трамваях до конечных остановок, и водитель гнусавил: «Вылезайте! Чего расселись!» – и бабушка важно шла к распахнутым железным дверям вагона, крепко держа за руку внука.

Бродили в солнечных парках, таращились на неземной аттракцион – «Чертово колесо», и Ром так сильно захотел покататься, и бабушка сначала запретила, а потом разрешила, и они уселись в утлую лодчонку на двоих, и медленно, медленно поднималось вверх гигантское колесо обозрения: поглядишь сверху на осеннюю землю, на крошечных, как тараканы или божьи коровки, лениво ползающих и оголтело бегущих людей, и подумаешь: вот она, маленькая жизнь, как на ладони, а ты уже над ней, и беспокоиться не надо – лети себе, лети среди облаков, крутись, пари, улыбайся. Колесо взмыло еще на несколько метров вверх, и Рома стошнило. Его вырвало прямо на красивую юбку бабушки, черную, в мелких красных цветочках. Бабушка сама сшила эту юбку на старой ножной швейной машинке. Гладила машинку, как живую птичку или кошку, и ласково говорила о ней: «Финская».

Бабушка после похорон дочери и зятя обнаружила в себе счастливый пенья дар – и пела, заливалась соловьем, пела и что знала, и чего не знала, что на ум взбредет, а вернее, в широкое, вольно и терпеливо бьющееся сердце. После смерти двух дорогих существ обыкновенное, ничем не примечательное сердце бабушки внезапно вместило всю смерть и всю жизнь, и она часто удивлялась, как это они обе, такие разные и такие одинаково страшные, мирно и празднично в ее сердце уживаются. Спрашивала себя: как это? Спрашивала и Бога, но Он не давал ей ответа. Молилась бабушка плохо и неумело, в ее краснознаменном детстве ее не только не учили молиться – по всей стране взрывали церкви, расстреливали батюшек, и имя Господне произносили торопливым шепотом, тревожно, боязливо, нервно, всуе.

Хотя серебряный крестик, невесть откуда взявшийся, бабушка благоговейно носила; и, когда на кладбище, у разрытой могилы, среди немногих друзей кто-то один смущенно перекрестился, бабушка тайком вынула из-под батистовой кофточки крестик на тонкой черной бечеве и крепко прижала его к губам, и крест отпечатался на губах. Друзья дочери потом повели ее в дешевую пирожковую, на поминки, мужчины наливали водку в граненые стаканы, пили и плакали, и заедали пирожками с повидлом, картошкой и зеленым луком, налили водки и бабушке, и она тоже выпила и заплакала. А потом запела.

И все притихли. И все ее слушали.

И все изумились голосу ее.

Изумлялся и Ром, но лишь на первых порах. Когда бабушка, настирав и отжав гору белья, однажды вышла из ванной комнаты и запела, присев на краешек табурета, уронив на толстые могучие бедра столь же могучие полные руки, Ром, услышав это дивное пенье, выронил ручку из пальцев и застыл. А чернила с пера пролились на тетрадную страницу, всю усыпанную бегущими цифрами, как черными муравьями.

Бабушка любила петь, а Ром любил цифры.

Он любил математику, да так сильно, что и бабушку хотел к этой любви приобщить: усаживал ее вместе с ним решать задачки, выводил на листах хитрые самодельные формулы и кричал: вот, гляди, я изобрел закон! Бабушка, прижав ладонь ко рту, думала: ах, неужели мой внучек гений! А потом вдруг пугалась: Господи, а может статься, он безумец!

Но ничего безумного и противоестественного не наблюдалось в живом веселом мальчике. Он не помнил родителей, вернее, сперва немного помнил – голос матери, волосатые жилистые руки отца, со странной, очень странной татуировкой выше запястья: «ТТТТ», четыре буквы, страшно молчащие о неведомой тайне. Когда лица отца и матери стали стираться из памяти, а оставались лишь вздохи, причитанья, засохшие между страниц старых книг нежности, бормотанье забытых сказок на ночь, Ром помнил только эти четыре синие, расплывающиеся на смуглой коже, разрезанные синими перевитыми венами буквы, и все повторял про себя: «Тэтэтэтэ», – заговор, заклинание, посвящение.

Он так никогда и не узнал, что отец его, до женитьбы на его матери, был влюблен в девушку, а она купалась в реке и утонула, слишком далеко заплыла, на стремнину, и отец набил эту татуировку, плакал и скрипел зубами, и означало это по латыни: «TOTUS TUUS», «Всецело твой».

Totus tuus – три буквы T; а где же четвертая?

Ром еще не знал, что во времени есть провалы; в жизни есть недоказанные теоремы.

Глава 2. Besame mucho

– Франчо, ты правда умеешь играть на гитаре, Франчо?

– Ну ты даешь! Конечно, умею!

– Ну давай, сбацай что-нибудь!

– Что?

– Такое заводное!

Парни стояли кругом, и рядом гомонило, вспыхивало женскими юбками и молниями золото-смуглых рук уличное кафе.

Простое веселое кафе на перекрестке шумных столичных улиц Эмильяно Сапата и Коррехидора.

Парни хотели, чтобы он сыграл музыку огненную. Чтобы он зажег. «Сейчас я вам зажгу», – подумал он зло и весело и ударил по струнам. Так резво ударил – содрал кожу на сгибах пальцев. Сморщился и запел.

Парни, смеясь, слушали его песню, прищелкивали пальцами, подпевали. Пританцовывали. На их улице Франчо, круглый сирота, славился тем, что здорово умел играть на гитаре и петь веселые песни. И известные, и незнакомые. Парни понимали: незнакомые – это его песни. Франчо сам сочиняет песни. Это вызывало еще большее уважение.

Он играл, и гитара вспрыгивала в его руках. Дергалась, как от ожога. Он обжигал ее ладонями. Когда гитара взлетала уж слишком высоко, Франчо ловил ее и громко ударял кулаком в деку, потом хлопал по деке ладонью: как по боку корову ли, лошадь. Одобряя, укрощая.

– Франчо, да ты марьячи!

– Настоящий марьячи!

Про него ходили слухи: жил в католическом приюте и сбежал оттуда, нагадив падре в снятую в жару и забытую на стуле шапочку-солидео.

Две девчонки, отодвинув стаканы с недопитым молочным коктейлем, встали, оттопырив кругленькие приманчивые зады, и, слыша издали музыку, тоже щелкали пальцами и переминались с ноги на ногу, отбивая ритм.

Потом, улыбаясь, небрежно, будто бы и не к ним совсем, подошли к парням.

Через головы уставились на поющего Франчо.

– Эй! – крикнула одна девчонка и улыбнулась шире. – А неплохо!

Стояли. Слушали. Было что послушать.

Парень, стоявший напротив Франчо, играл карманным ножом. Нож блестел бешеным мальком в ладонях, взлетал и падал, и парень его ловил. Девчонки глядели: одна с презреньем напускным, другая – с восхищеньем.

Франчо спел последний куплет, брякнул по струнам и замолк. Гитара еще долго гудела. Он не клал ладонь на струны – пусть отзвучит на свободе.

Восхищенная шагнула ближе.

Еще ближе.

Закинула руку ему за шею, притянула его голову к себе и поцеловала.

Ее губы пахли молоком.

«Как у ребенка», – подумал Франчо.

Парни засвистели. Вторая девчонка, презрительно щурясь, зааплодировала.

– Спелись, пташки!

Франчо стряхнул с плеча руку девчонки.

Она все так же широко улыбалась.

– Эй, ты кто?

– Кукарача, – сказал Франчо.

– Ха, ха!

– Меня все так зовут.

Помрачнел. Брови сдвинул. Сорвал гитарный ремень с плеча, упрятал гитару в чехол. Хорошенького понемногу.

Парни столпились вокруг девчонок. Ухмылялись. Заговаривали им зубы. Трогали за локти. Девчонки смеялись в ответ. На Франчо уже никто не обращал внимания. Так, поиграл музыкант на перекрестке, и никто даже деньгой не побаловал. Наглецы. «Всухую работал».

Зубы сцепил. Кулаки сжал. На губы налепил веселую улыбку.

Он забыл сказать девчонке, что его кличут не просто Кукарача.

А так: Кукарача-сирота.

И все это хрень. Сиротой он был вчера.

А завтра станет богатым и счастливым.

Богатым, счастливым и знаменитым.

И его полюбит лучшая девушка мира.

Лучшая! К примеру, такая: темнокожая мулатка с нежнейшими голубыми глазами.

Он видел такую однажды в порнофильме. Как она классно двигалась!

Жесты обезьяньи, а лицо богини.

Что такое женщина? Кухня, постель, роды. Нас всех родила мать, и мы, залавливая на темной улице подгулявшую девицу, тащим ее в подъезд и ищем в ней красную дырку – вход в детство, в прошлое, в то, что было до рождения и будет после, потом.

После – чего?

Мать. Не думать. О матери думать запрещено.

Так же, как и о смерти.

Насвистывая песню Консуэло Веласкес, бессмертную «Besame mucho», он пошел, переваливаясь на длинных тощих ногах, как моряк на палубе в качку, побрел, потащился прочь – из этой подворотни, от этого гадкого кафе, от девчонок, подцепивших сразу хренову тучу парней, – навстречу своей собственной, и больше ничьей, музыке.

…а попросту – в другое кафе.

Глава 3. Запах оладий

Ром любил математику, а математика любила его.

А бабушка любила их обоих.

Бабушка после обеда усаживалась в кресло с учебником алгебры на коленях. Бабушка осваивала логарифмы. Ром с радостью видел – бабушка и тут стала его другом; он попросил ее: «Отведи меня в школу, где изучают математику!» – и бабушка определила его в такую школу, уломала, умолила директрису. Мальчик приносил домой в дневнике только отличные оценки по математике и физике. Бабушка хлопала в ладоши и пела: «Поздравляю! Поздравляю! Счастья-радости желаю!» Для нее каждый день с внуком был как день рожденья.

Итак, каждый день бабушка рождалась заново, а вместе с ней рождался Ром. Она мастерила ему бумажные самолетики. Готова была сама себя слепить из пластилина, стать его огромной живой игрушкой, если б его бабушкой уже не была.

В математической школе Ром увлекся физикой, потом астрономией. Все давалось ему легко, шутя. Когда он, при свете жаркой, как печка, настольной лампы склонялся над тетрадкой, бабушка подходила к нему, проводила ладонями по русой голове, целовала в темечко и шептала: «Ты пахнешь вкусным хлебцем». Ее подслеповатые, уже старые глаза судорожно бегали по непонятным столбцам знаков и формул. Знаки, все в жизни есть знаки, и вся жизнь, может, есть знак. Один-единственный знак. Когда мы его прочтем? Когда разгадаем?

Чтобы не думать обо всякой лишней печали, бабушка заводила песню.

Она пела, когда гладила белье; пела, когда крошила в борщ лук и чеснок; пела, когда спицы щелкали и летали в ее руках, в ее морщинистых, длинных, как виноград «дамские пальчики», коричневых, венозных пальцах; пела, когда вечерами рассматривала старые детские коллекции Рома – он мальчишкой ловил жуков и бабочек, насаживал их на булавки, затем укладывал в коробки из-под конфет на пухлую вату; а потом внезапно он, убийца маленьких живых существ, опротивел сам себе, ревел и тряс головой, и размазывал кулаками слезы по грязным щекам, и повторял: «Никогда больше! Никогда! Никогда!»

Ловля насекомых прекратилась. Но бабушка очень любила на ночь глядя любоваться синими, красными, пятнистыми и изумрудными бабочками и черными мертвыми жуками-плавунцами, а Ром их презирал, ненавидел, боялся коробку открыть и разрыдаться, хотя он был уже взрослый мальчик и знал: мальчики никогда не плачут.

«Бабушка, спой!» – просил он, закончив делать уроки, и бабушка, покорно вытерев руки, уставшие от кухни, стирки и стряпни, вставала в дверном проеме и открывала высохший, с родинкой-чечевицей над верхней дрожащей губой, уже старческий рот, и оттуда вылетали юные, свежие, светлые звуки.

Или садилась, уже грузная, оплывшая, раздавшаяся вширь, громадной старой баржей вплывала на трещавший под ней стул, и звенели пружины, и под аккомпанемент ржавых пружин разлепляла губы, и мелко дрожали, тряслись жировые складки, печальные обвислости под подбородком, заволосевшим, как у мужчины, как у старика; и выходила наружу из утлого, разваливающегося, тонущего, погибающего в волнах времени тела, похожего на ком расплывшегося в тепле кухни теста, выливалась, лилась сладкая и прозрачная, пьяная и великая песня, когда со словами, а когда без слов, – и слушал внук, открывши рот, слушал, как пил, песню, слушал – как молился, хотя молиться он не умел, а бабушка ему давно, когда он еще маленький был, купила на уличном лотке «Детскую Библию», – рисунки яркие, аляповатые, у Христа лицо деревенщины, у Марии модные серьги в ушах, у Иосифа борода до земли, – а бабушка пела ему молитву, а он и не знал об этом.

Да бабушка и сама не знала.

Она пела о краснобархатных знаменах с кистями – ими обворачивали раненую грудь далекие, скорбные солдаты забытой войны; пела о золотых рыбах, что ходят во глубине холодного озера, лежащего в горах узкой синей саблей; пела о девочках-сиротках, у них взорвали дом, и сиротки идут босиком по огромному миру и просят милостыню, и им кладут в шапку большие и маленькие деньги; пела о сердце – оно бьется-бьется, а потом в ночном небе сверкнет молния, и оно остановится – от страха ли, от радости – раз и навсегда. Она пела Рому о густо и жарко горящих частоколах длинных, как жизнь, свечей, возжигающихся раз в году в большом древнем храме, далеко отсюда, в выжженной скалистой стране, и Ром, когда она пела это, видел перед собой эти длинные, слепленные в пучки, в снопы белые тонкие свечи, и горящими снопами размахивали люди, окуная в огонь лоб, щеки и подбородок, руки и бороды, и не обжигались, не вспухали на коже у них волдыри; и, когда бабушка пела о чудесном огне, голос у нее крепнул, мощнел, и внук пятился – она казалась ему древней пророчицей, старухой-сивиллой.

Она пела ему о нежных белых цветах, о том, как сладок их запах, и что душа человека тоже имеет аромат: не каждому дано его ощутить. Только любящая душа обоняет и вдыхает любящую душу.

И опять пела бабушка о сердце, Ром уже знал эту песню, – о сердце, что стучит неустанно, тяжкий чугунный молот, а потом обрывается стук: так тишина стучит в живую дверь тела, так молчание стучится в дом, полный смеха и голосов.

Бабушка всегда обрывала песнь внезапно, ни с того ни с сего. Оба сидели, слушали тишину. Потом бабушка говорила: «Ромушка, я пойду пожарю тебе оладушки?»

С кухни в гостиную летел запах оладий. У бабушки никогда ничего не подгорало. Она готовила очень хорошо. Ром ел оладьи и в восторге облизывал пальцы: пять на левой руке, потом пять на правой. Все десять. Бабушка, подперев щеку сильной рукой, умиленно глядела, как он ест.

Когда Ром ложился спать – а спать они ложились всегда в одно и то же время, по часам: в двенадцать ночи, – он слышал, как бабушка тихо поет, напевает себе под нос. Слов в ночной песне не было. Кошачье мурлыканье. Нежные стоны. Колыбельная для цветов. Для тех, пахучих неведомых белых лилий любви.

Глава 4. Царь солнца

Ее с детства обучали древнему искусству.

Она сама не знала, как назвать то, чем она владеет; ее мать сказала ей: у нас это передается из поколения в поколение, и тебе я передам золотой огонь. При слове «золото» Милагрос вздрагивала. Ее старая мать, Инеса, хранила дома три огромные золотые маски; из настоящего золота отлиты перья, дыбом встающие вокруг владычных голов; в золотых ушах мотаются золотые серьги, и золотые слепые глаза торчат из глазниц, как золотые яйца.

Три бога? Три царя?

В голодный год сеньора Инеса продала маски в музей, и ей соврали, что дорого заплатили, – а она и поверила. Зато на эти деньги они прожили кусок жизни – и ели, и пили. И даже ткани купили, и сеньора Инеса сшила одежду детям, мужу и себе.

И так, расставшись с золотыми масками индейских вождей, что передавались в их семье из поколения в поколение, они выкрали из сундука времени лакомый кусок и съели его, как звери, как носухи едят лакомства из рук людей в виду огромных пирамид, – и счастливы они были.

Девочка Милагрос очень тосковала по золотым маскам сеньоры Инесы. Особенно она любила одну маску: серьги в мочках круглые, как автомобильные шины, лоб стесан к затылку тупым углом, в ноздре золотого носа золотое кольцо. Легкая улыбка обегала золотые губы и возвращалась внутрь золотого черепа, в прародину, в темную ночь времени, кишащую золотыми пчелами-звездами.

Милагрос звала маску Царь Солнца. Тайком, ночью, вынимая маску из материнского сундука с цветными шерстяными пончо и длинными теплыми юбками, привезенными сеньорой Инесой с гор, от брата Сильвио, пастуха, Милагрос молилась ей, вставая на колени и поминутно, смешно кланяясь. Маска тускло светилась в ночи розово-желтым, горячим светом. Милагрос грела об нее ладони.

Когда сеньора Инеса продала все маски в музей, Милагрос плакала ночами напролет. Днем она превращалась в тихую послушную девочку. А ночью снова рыдала жена золотоликого Царя, заламывая руки.

Сильно тосковала девочка о маске древнего царя, о своем прошлом. Свое прошлое она видела сначала в диких огненных снах, потом наяву. Мать учила ее не бояться, когда вдруг приходят боги – наяву и во сне.

Боги были живые, не из книг. Боги садились за их стол и ели вместе с ними. Бог-крокодил, богиня-змея, бог-койот, бог-ягуар жили рядом и иной раз приходили ночью, заходили в патио, выли, шуршали, рычали, кричали. Богам надо было вынести еду в миске, разбросать зерна маиса по земле. Разбрызгать алое вино – пролить через плечо, плеснуть над головой. В Праздник Мертвых прилетал живой дракон, открывал пасть, из пасти вырывался белый и синий огонь, и Милагрос смеялась от страха и радости. Она совсем не хотела быть колдуньей. Но мать Инеса сказала ей так: «В нашем роду все колдуны, и ты колдуньей станешь, не артачься».

И Милагрос покорно училась.

И хорошей ученицей она была.

Вместе с сеньорой Инесой маленькая Милагрос заходила внутрь старых пирамид и там видела темные, странные и страшные фрески, где мягко наступали лапами пантеры на отрубленные головы воинов. Видела нарисованных быков, что под бормотанье Инесы оживали, переступали мощными черными ногами, крутили хвостами. Мать Инеса бесстрашно брала змей голыми руками и обматывала живой скользкой змеей себе шею и грудь. Милагрос глядела напуганно и восторженно. «Так не гляди, – строго говорила Инеса, – гляди смело и холодно. Глаза колдуньи холодны, а пятки и ладони горячи. Я научу тебя ходить по огню!»

И верно, сеньора Инеса научила Милагрос ходить по углям, и не ради дешевого цирка, не ради забавы – ради чувства подлинной Силы, что должно было однажды родиться внутри девочки.

Сила пришла незаметно, посреди будней, обычным солнечным днем, когда Милагрос, сидя в патио, сбивала в узкогорлом деревянном сосуде сметану в масло. К ней подошла кошка, облизывалась. Милагрос протянула руку – и кошка встала на задние лапы, развела передние, будто танцевала. Милагрос покачала рукой вправо-влево – кошка нагнулась вслед за движением вправо и влево. Милагрос, смеясь, начала щелкать пальцами, как кастаньетами, отстукивая дробный веселый ритм – кошка стала прыгать в такт щелканью. Глаза кошки горели и говорили. Милагрос прочитала в глазах зверя: «Я понимаю тебя, я слушаюсь тебя, я люблю тебя. Я сделаю все, что ты хочешь».

И тут Милагрос испугалась.

– Это Сила пришла, – сказала она сама себе тихими похолодевшими губами.

С тех пор чудеса стали сопровождать Милагрос повсюду. Чудеса пропитывали повседневность, прослаивали золотым повидлом скудный, нищий пирог будней. То отец сядет за стол в разорванной на локте рубахе – а после обеда, глядь, на рукаве – аккуратный плотный шов. То сестренка занеможет, лежит, бедная, в жару, ловит воздух губами – Милагрос откроет дверь в комнату больной, дунет-плюнет, слетит с губ легкий, будто птичий, свист – и через час сестра, изумляясь выздоровлению, встает с постели, качаясь и улыбаясь, не зная, кого благодарить, – и благодарит Бога. То Инеса купит на рынке рыбу, а Милагрос разрежет ее – а там, в брюхе, среди икры и кровавых потрохов – драгоценный перстень! И точь-в-точь на палец Милагрос.

– Счастлива будешь, дочка, – мурлыкала мать Инеса, расчесывая на ночь косы дочери, – и с мужем счастлива, и в детях. Вижу, все вижу! Вижу твоих дочерей. Младшей, слышишь, искусство передай, а?

Милагрос кивала, косы ползли черными змеями с тяжелой от подступающего сна головы.

Когда ей исполнилось шестнадцать лет, ее выдали замуж за сеньора Сантьяго Торреса, достойного мужчину, из хорошей семьи; и стали у них рождаться дети, и на время забыла Милагрос об искусстве своем и о Силе своей – некогда было.

Глава 5. Старые фотографии

Однажды Ром спросил бабушку: «Бабушка, а у меня ведь был дедушка?»

Бабушка долго-долго смотрела на внука. Она смотрела и не видела его. Мутные хрусталики не пропускали земной свет. «Был, а как же. Самый прекрасный дедушка в мире». Ее когда-то красивые, карие с зелеными искрами, теперь тускло-болотные глаза замерцали, заплыли слепыми слезами. Слезы медленно потекли в руслах морщин, бабушка собирала их пальцами, как мелкие ягоды.

Ром ударил себя по коленкам: ну вот, заставил бабушку плакать! Лучше бы не спрашивал!

Он ведь знал, что она расскажет.

Опять о смерти. Опять о ней.

И верно, так и было.

Бабушка сложила руки на груди, вздохнула, приготовилась к рассказу. Они оба сидели за столом, в тарелке стыли недоеденные баклажаны, в фужере солнцем горел апельсиновый сок. Ром отпил глоток сока, и сок показался ему крепким вином. Он уже пробовал и вино, и водку, и пиво, и курево, и все это ему не понравилось. Он пробовал это, чтобы не прослыть в глазах друзей рохлей и тюхтей.

«Твой дедушка был сначала моряком. Плавал по морям. Он прошел войну. Воевал в северных морях. А потом он стал художником. Ты никогда не спрашивал меня, откуда у нас эти картины. Вот спроси. Спроси: откуда?!»

Бабушка крикнула: «Откуда?!» – и встала из-за стола. Воздела руки. Ром зачарованно смотрел на нее. Оглядел стены их маленькой квартирки, где они жили всю жизнь. Он никогда не думал об этих картинах! Думал: они здесь всегда! Думал: и всегда здесь останутся!

Как и они сами, сами они, будут всегда.

«Откуда?»

Язык не слушался. Он с трудом дышал. Задыхался.

Бабушка сама испугалась своего крика. Опустила груз тела на стул, он заскрипел под нею.

«Это твой дед написал. Дедушка твой».

«Он… – Ром все-таки выговорил это непонятное слово. – Умер?»

«Нет. Ангелом стал».

Он не понял, бабушка хотела пошутить или говорила всерьез. Ему не до смеха было. Он встал и медленно-медленно, будто совершал старинный молчаливый обряд, стал обходить гостиную, задрав голову. Картины висели тут от века, он с ними родился, вернее, он-то был всегда, и они были тоже всегда, и веселили его, и радовали, и утешали! Ром разглядывал картины, а картины пристально, сосредоточенно разглядывали его, и он ужаснулся их нарисованным глазам, намалеванным рукам, их беззвучно кричащим ртам.

На картинах сиял мир. Мир, который нарисовал его дед.

Ром вставал на цыпочки и гладил холст, замазанный густым ультрамарином, сиеной жженой, – с холста ему в лицо плескало море, вдали таял парус, небо истекало жарой. Женские хохочущие ясные лица, мужские небритые бандитские рожи, стариковские изморщенные маски, детские румяные яблочные мордашки летели в него с полотен, двигались, гомонили, кружились, качались, взлетали.

Ему показалось, это бабочки, и он должен поймать их сачком, как в детстве ловил несчастных летунов.

«Бабушка… а это… ты?»

С холста на Рома глядела, вниз и вкось, черноволосая красотка. Иссиня-черные волосы убраны на затылке в тяжелый пучок. Лицо иззелена-смуглое, чуть торчат скулы, глаза летят по лицу, два черных веселых шмеля. Черный китайский халат расшит громадными яркими хризантемами – белыми, алыми, розовыми. Загорелую шею обнимает красный легкомысленный шарфик. Руки, единственные из всего остального, мастерски сработанного, намалеваны наспех, бегло и небрежно. Руки, единственные на всем молодом и сияющем полотне, – старые.

Старые дрожащие руки.

«Да. Это я».

«Ты?!»

Он повернулся к ней. Он бросился к ней.

«Бабушка! Бабушка!»

Он прижимался к ней и плакал, сотрясался в плаче, он первый раз плакал после гибели родителей и, кажется, воистину первый раз в жизни. Бабушка растерянно притискивала его к широкой мягкой груди и плакала вместе с ним.

«Почему ты никогда не говорила мне про дедушку?! У нас есть его фотографии?!»

Бабушка смешно сгорбилась, как гномик. Стала вдруг маленькой, настоящей старушкой. Годы все сразу написались на ее опавшем лице черной, несмываемой формулой. Ром не мог ее решить.

Старые руки вытащили из шкафа холщовые самосшитые мешки. Из мешков на стол вывалились фотоснимки. Много снимков, кучи, тучи, – бабушка все трясла холщовый мешок, а фотографии все валились и валились.

Когда мешки опустели, бабушка и внук сели за стол – разглядывать прошедшую жизнь.

Их руки копошились в фотографиях. Пальцы ложились на давно мертвые лица. Глаза рассматривали давно закопанные в землю наряды, разрушенные и снесенные дома, русла ручьев, что высохли давно. Шуршала липкая бумага, мелькал черно-белый, давно отгремевший мир, и Ром увидел наконец тех, кого не видел никогда.

– Это кто?

«Это дед твой. Красивый, правда?»

Старуха плакала безостановочно. Слезы лились и лились. Она тоже не плакала очень давно. Перед ними танцевали, целовались, махали руками с борта парохода, пили вино в старинных застольях, хмурились и освещали сумрак улыбками их дорогие, любимые: ушедшие.

Слезы капали на старую фотобумагу, а Ром вытаскивал из рассыпанной колоды карт времени одно лицо за другим, одну жизнь за другой.

Бабушка замерла.

Сейчас он вытащит из колоды даму и короля. Тех, кто его родил.

Ром прочитал шепотом: «Люся, Ромка и я». Перевернул снимок.

Стоял рослый парень, смеялся во весь рот. Ямочки на щеках, тугие скулы. Щербина меж зубов. Похож на зайца. Рубаха расстегнута на груди. Рядом женщина, ему по плечо. С виду старше, но видно, что тоже счастливая. На руках держит белый странный кокон. Вроде куколки. Да бабочка не вылетает. Все завернуто, закручено белым, плотным, атласным, штапельным, смертным.

– Люся… кто?

Бабушка глядела на Рома незряче. Глядела и не видела.

Что, кого она видела сейчас вместо него?

Собралась с духом. И дух вылетел из ее рта, как тихая песня.

– Это твои мама и папа, Ромушка.

Ром держал фотографию, и пальцы дрожали.

И его голос, как песня, прозвучал:

– А где они теперь?

И бабушка прижала руки к груди. Она так удерживала, как птицу, свое резко и сильно, кровавыми толчками, бьющееся сердце.

– Они умерли.

– Как?

У внука кончились слова. Он понял: ничего говорить не надо.

Бабушка положила руки на колени. Крепко переплела пальцы. Набрала в грудь воздуха. Ей предстояло нырнуть в песню, которую она еще не пела никогда.

– Они поехали в Москву покупать еду. Вкусную еду, нам всем! Еда, еда людская! Все мы едим еду. Все мы ее готовим. И никто не знает, какую еду будем мы есть там, куда нас пригласят в свой черед. Железная повозка везла их, везла! Слишком быстро везла! Разбилась она, разбилась. Разбились они, разбились. В алое месиво превратилась еда. Мы – лишь еда смерти, и ест она нас, причмокивает, и вкусны мы для нее. Что такое тело? Что такое душа? Душа – это продолженье тела, а тело – это продолженье души. Я хоронила их, а как – не помню! Мне все пели в уши, пели вокруг, очень громко, оглушительно, и я слух потеряла. А потом опять услышала мир. Ты у меня остался. И так я стала тебе всем, всем. Матерью тебе стала! Отцом – стала! Дедушкой – стала! Бабушкой – стала! Я одна у тебя осталась, и ты стал всем миром моим! Я так люблю тебя! Я люблю тебя так, как никто тебя больше в целом мире любить не будет! Даже девушка твоя! Даже – жена! Даже – дети твои, внуки твои! Я, я одна…

Так пело ее ветхое, дырявое, как старая тряпка, сердце. А губы вылепили:

– Несчастье… Не спасли…

Воздух в груди кончился. Легкие сложились гармошкой и выдохнули последний плач. Слезы высохли, будто под солнцем палящим. Внук положил фотографию родителей на заваленный мертвой жизнью стол и крепко обнял бабушку за плечи.

– Ты одна у меня. Ты моя. Я больше никого не полюблю. Я буду любить только тебя.

И бабушкино счастливое лицо взошло над поминальным столом, как яркое солнце.

И Ром сказал:

– Я хочу посмотреть на звезды. Давай пойдем посмотрим на звезды?

Ром с самого детства ходил вечерами вместе с бабушкой смотреть на звезды.

Бабушка покупала ему книги по математике, физике, астрономии, однажды у букинистов купила прекрасную старинную книгу, на обложке было вытиснено золотом: «КАМИЛЬ ФЛАММАРИОНЪ. ОБЩЕДОСТУПНАЯ АСТРОНОМIЯ». Книжка эта нравилась Рому больше, чем все сказки. Он просил бабушку читать ему из нее на ночь. Бабушка послушно читала, потом пела внуку песню про звезды. И так он засыпал.

Ром вычитал из этой книжки, что астрономы наблюдают звездное небо в телескопы. «Конечно, настоящий телескоп стоит очень дорого, и нам его не купить, – сказал он, просительно заглядывая в лицо бабушки, – но можно ты мне купишь подзорную трубу? У нас хватит денежек?»

Бабушка откладывала деньги из пенсии и за три месяца накопила на подзорную трубу. Ром торжествовал. Наступал вечер. Осенние, зимние звездные вечера, лютый холод, лужи под хрупким хрусталем льда, черное небо распахивает врата бездонья. Они тепло одевались. Бабушка плотно завязывала тесемки цигейковой шапки под подбородком Рома. Сама набрасывала на плечи необъятную шубу. Шубу ей купил еще дедушка, давным-давно. Светло-желтая, как волосы Рома, шуба, сшитая из шкурок китайской земляной выдры. Ром гладил ладошкой царскую шубу, и ему представлялось, как живые выдры бегают по берегу реки, а потом ныряют в волну. Варежки на резинках болтались, вылезая из рукавов. Бабушка в белом платке с длинными метельными кистями походила на красавицу из сказки. В этом одеянии она сразу молодела, и Ром молча радовался: а может, время пойдет вспять!

Он крепко держал подзорную трубу. Боялся выронить, разбить.

Они выходили на улицу, фонари тускло и тоскливо горели над ними, лили желтое масло в черную кастрюлю зимней пустынной улицы. Бабушка прятала руки в муфту. Муфта пахла нафталином, бабушкиными духами, бабушкиной молодостью. Ром приставлял к глазу окуляр, вертел сочлененья трубы, пытаясь увидеть звезду не расплывчато, а четко и ясно. Он уже изучил, как созвездия располагаются на небесах, знал, когда на западе появится Венера, где и когда меж обледенелых ветвей загорится красный Марс.

Ром протягивал бабушке трубу: посмотри! Видно диск планеты! Превосходное увеличение!

Бабушка брала трубу осторожно, как ящерицу. Поднимала, наставляла туда, куда указывал внук.

И не видела ничего, ничего.

А говорила так:

– Внучек, как красиво! Какой красивый Марс! Он красный, да, горит как волчий глаз!

И Ром смеялся от удовольствия. А потом спрашивал: бабушка, а ты волков живых видела?

– А как же, милый мой! Во время войны мы осенью поздней на дачу ездили, там хранились у нас запасы провизии… и вот отец мой гонит лошадь, кнутом ее стегает, а за телегой-то – волки бегут! Да как прытко! Снег летит из-под лап! А отец знай наяривает, а мы мешки с луком да картошкой к себе прижимаем… и орем! Орем! Визжим что есть мочи! Нет, не боялись волки нашего визга! Просто конь у нас быстроногий был… унес… Гнедышка…

Ром вырывал из рук у бабушки подзорную трубу. Жадно глядел, щурился, ловил объективом звезды, планеты, туманности. Они ускользали. Уплывали. Это Земля вращалась, а он стоял на одном месте. Мир вращался вокруг него, а он стоял, маленький, в шапке-ушанке, с подзорной трубой, на ледяной улице, под желтками сумасшедших фонарей, и пялился в бесконечность, в бездну.

Бездна. Без дна. Ром глядел в окуляр на дрожащую каплю света. Он понимал, как она далека. Миллионы лет лететь до нее. А он видит ее – здесь и теперь. Черные мешки Космоса развязывались, сыпалось белое, желтое, синее зерно. Радость и ужас охватывали Рома. Волоски на всем теле вставали дыбом. Это было священно, страшно. Он впервые испытывал чувство беспредельности, и оно пугало его: он не мог обнять его ни умом, ни маленьким сердчишком.

Понимал лишь: он – козявка, а Космос – великий, и что такое его крошечная жизнь перед черными просторами, забитыми звездной пылью?

Малютка – и огромность, какую не измеришь мыслью. Букашка – и прогалы вечности.

Труба в руке тряслась. Скользила в шерстяной варежке. Слезы текли по разрумяненному лицу. Это от мороза, успокаивала себя бабушка, вытирая слезы внука краем муфточки. Пусть поглядит на свои звезды. Пусть полюбуется. Может, астрономом станет?

Я не букашка, повторял себе беззвучно Ром, шествуя домой рука в руке с бабушкой, я не паучок, не бабочка. Я – человек, и если я понимаю, как Космос велик, может быть, и он понимает меня?

Но огромное черно-синее, цвета бабушкиных молодых кос, усеянное от зенита до горизонта точками звезд небо молчало. Не давало Рому знака.

И Ром, прижимая подзорную трубу к груди, к козьей шубенке, закинув головенку к страшному бездонному небу, шевелящемуся всеми недосягаемыми огнями, шептал себе празднично и обреченно: «Я не умру. Нет, я не умру. Нет, нет, я не умру».

А дома бабушка ставила на плиту чайник и вынимала из холодильника вкусную копченую колбаску, и разогревала на черной чугунной сковородке жареную курочку, и Ром, усаживаясь за стол, вертя в руках серебряную старинную вилку, заплетая бахрому скатерти в косичку, следя, как бабушка режет ржаной хлеб на расписной доске, весело спрашивал ее:

– А курочка настоящая или пищевая? Если настоящая – я есть не буду!

И бабушка, кусая губы, бормотала:

– Пищевая, а как же, конечно, пищевая. Пищевых курочек не убивают. Их делают на фабрике. А живые курочки бегают в деревне и клюют травку. Ешь, мой сладкий!

И вот, поглядев на фото своих мертвецов, они оставили спокойно лежать на столе старые черно-белые отпечатки мертвого времени – и засобирались на свое давнее и любимое развлечение, на зимнюю улицу, на звезды глядеть.

Ром заботливо укутал бабушку в шубу. Мех погрызла моль. Локти облезли. Воротник весь в проплешинах. А вот и платок, в нем бабушка гляделась царицей. Обвязав платком голову, глядел Ром умиленно – хоть старая, а все же царица. Бабушка села на стул, и Ром встал на колени и сам обул ей разношенные сапоги. Он был еще мальчиком, он не знал, не понимал, откуда появляются деньги и как они все эти годы жили на земле. Но он увидел, как плоха одежда бабушки, как выцвел старый платок, как жалко висит на плечах траченная молью, когда-то богатая шуба. Сердце его будто облили кислотой, выжгли в нем дымящуюся дыру. Впервые он ощутил стыд и впервые почувствовал себя взрослым, хоть был еще ребенком.

Они, как прежде, вышли на ночную улицу, и бабушка задохнулась от мороза. Ром ждал, пока она отдышится. Она улыбнулась, и в свете фонарей блеснули искусственные зубы, вставная челюсть. Ром крепко взял ее под локоть, чтобы она не упала, не поскользнулась на черной наледи. Подвел к скамейке, усадил. Бабушка сидела на скамейке, с улыбкой ребенка. Ром навел подзорную трубу на зловещий, краснокирпичный Марс, восставший чуть выше ближней крыши.

– Дай поглядеть! – робко попросила бабушка, подняв обе руки.

Ром бережно поднес трубу к ее лицу.

Бабушка, как всегда, соврала ему:

– Ох, какая же она красивая! Это Венера?

Ром тихо сказал:

– Марс, это Марс.

Бабушка воскликнула:

– Ах, прости, я ошиблась! Какая красота! Я вижу там каналы! А может, там живут марсиане? – Ром увидел – она наставляет трубу не на небо, а на опушенные инеем деревья. Молния жалости ударила в него. Он вынул трубу у бабушки из рук и чуть не заплакал, но сдержался.

Он подумал: все, кто умер, ложатся в гроб, в землю, а звездам и дела до этого нет. Светят, как всегда. Он захотел больше не быть человеком, а стать звездой, самосветящейся, долгоживущей, почти вечной. Из «ОБЩЕДОСТУПНОЙ АСТРОНОМIИ» Фламмариона он уже знал, что и звезды умирают. И им отпущен срок.

«Они живут все равно дольше, чем мы!» – крикнуло все в нем, внутри. Крик чуть не разодрал ему грудь.

Бабушка спокойно сидела на скамейке, все так же улыбалась. Она смотрела перед собой и вместо снега, деревьев и крыш видела радость.

– Идем домой, внучек, а то на нас нападут бандиты и трубу отнимут!

Она всегда боялась бандитов, разбойников, воров. Боялась – нападут, ограбят, изобьют.

– Бабушка, – сказал Ром хрипло, – я скоро окончу школу, поступлю в университет, выучусь, буду работать и заработаю тебе денег на операцию. Чтобы у тебя опять видели глаза.

Глава 6. Человек-собака

– Парень! Ты! Да!

Лохматый парень обернулся на крик и улыбнулся.

Выбитые зубы, костяная расческа.

Ноги тонут в навалах сырых, гнилых газет. Картофельные очистки, мандариновые шкурки. Вот лежит игрушечный медведь – у него один глаз глядит, а второго нет: окривел. Выкололи. Ножницами отрезали грубую мертвую нить.

И пузо медвежье выпотрошено: вспороли ножом, вытряхнули опилки.

Закончилось детство.

Началась жизнь.

– Что?

– Эй, стой, куда ты!

Кудлатый парень взбирается по горе мусора. Ему кажется: он убегает. На самом деле он судорожно корчится и бестолково карабкается, и жесты его рук похожи на беспорядочные движенья лапок таракана, когда его морят и он погибает от страшного запаха смерти, выдуманной для таракана изобретательным человеком.

– Да что ты! Спятил! Я ж тебе ничего плохого не сделаю! Ты!

Бежит. Все вверх и вверх.

И растет, растет мусора гора.

– Ты! Слушай! Да говорю тебе…

Посреди свалки лезет на мусорный террикон несчастный мальчишка. Кажется, он живет здесь: он тут как свой, и одежонка у него бродяжья – портки с чужих ног, пиджак с чужого плеча. Лохмат, как девка, – а кто бы его тут постриг? Парикмахеры на свалке не открывают салоны. Жалко мальчишку. Глазки крошечные, глубоко подо лбом горят, как у зверька – укусил бы, да боится.

– Да стой ты! Вот на, возьми… поешь!

Парень оглядывается, и на миг зверьи глазки просверкивают человечьим доверием. Он верит и не верит. Он хочет и не хочет подойти. Он хочет и не хочет убежать.

Стоит на пружинящей, вонючей гнили, качается.

Человек, что подзывает его, как собаку, прилично одет. Светлый костюм, подбритые усики, на груди, на цепочке, очки в черепаховой оправе висят. Может, профессор какой, а то и знатный торговец. Зачем он здесь, на свалке поганой?

Человек протягивает лохматому человеку-собаке сверток. На расстоянии, как зверь, чувствует парень, как от свертка вкусно пахнет. Еда! Человечья еда! Не отбросы!

Начинает спускаться. Будто с небес. Будто ангел. Тихо, осторожно.

И уже улыбается.

И уже тянет руку.

И уже – рядом.

Как просто, оказывается, приманить человека.

Гораздо проще, чем зверя.

Вот человек-собака рядом с человеком-человеком.

Вот человек-собака робко протягивает руку ладонью вверх.

И так стоит, будто милостыню просит.

Как просто сейчас схватить руку, вывернуть грубым захватом, повалить его на землю. Ногой наступить на грудь. Как просто его сейчас убить.

И накормить – тоже просто.

Человек-человек кладет в лапу человека-собаки, живущего на свалке неподалеку от красивого города Мехико, завернутую в промасленную бумагу еду. Что это? Тако? Буррито? Энчилада? Все равно. Это пахнет очень вкусно. Слюнки текут. Слезы текут. Человек-собака благодарно берет сверток и пытается поклониться человеку-человеку. Крепко сжимает сверток в руке.

– Осторожно, мясо раздавишь, – говорит человек-человек хрипло, – там жареная курица. Ешь! На здоровье!

Человек-собака разворачивает сверток и ест. Прямо на глазах у человека-человека.

Ест жадно, пылко; страшно, стремительно.

Через минуту от курицы в ладонях остаются косточки.

Кости. Розовые и желтые кости.

Зубы перемололи жареную маленькую жизнь.

Человек-человек смотрел, как ел человек-собака, и плакал.

Когда пес закончил грызть – человек отвернулся, чтобы пес не видел его жалких слез.

– Ты! Эй! Ты тут все время живешь, что ли?

Человек-собака глядел непонимающе.

На языке таял вкус жареного, обильно перченного птичьего мяса.

– Хочешь, пойдем со мной?

Человек-собака обрел дар речи:

– Куда?

– Ко мне домой!

Ветер шелестел обрывками газет. Куриные кости посыпались из рук. Кудлатый парень вытер жирные ладони о штаны.

– Заведете, – спросил человек-собака, – и убьете, и на органы?

Человек-человек закусил губу, чтобы не выкрикнуть лишнего.

– У меня дом большой! Семья большая! Не обидим!

– Нет уж! – пролаял пес. – Не обманешь! Я ученый!

Заплясал, замахал растопыренными пятернями:

– Я ученый! Я ученый!

Человек-человек стоял перед человеком-собакой, беспомощный, и чувствовал себя горой мусора, на которой пляшет сальсу резкий сырой ветер, несущий с востока тучи и дождь.

– Ну и хрен с тобой!

Побрел прочь. Курица не помогла.

Обернулся.

Парень уже не плясал сальсу вместе с ветром. Стоял, рот открыл.

«Хочет меня окликнуть. И стыдится».

Человек-человек взмахнул рукой. Рука пахла жареной курицей.

– Я еще приду!

Сунул руку в карман, вынул носовой платок, тщательно вытер руки, протер золотое обручальное кольцо на смуглом толстом пальце.

Глава 7. Смерть кота

Наблюдения неба подтолкнули Рома к наблюдению Земли. Он стал наблюдать жизнь.

Что такое живое? Можно убить, раздавить муху. Можно зарезать быка на скотобойне. «Люди людей убивают, а нам и телят не велят», – приговаривала бабушка за стряпней, за шитьем.

Природа шумела, шелестела, порхала, ворковала вокруг него, и он склонялся над листком, бережно ощупывал ягоду, брал на ладонь жужелицу и глядел, как она беспомощно ползает, чает вырваться, уйти, убежать. «Моя ладонь – ладонь разбойника. Но я не убийца. Нет». Ром приседал и выпускал пойманную жужелицу, и она обрадованно, счастливо, на всех парах, суетливо перебирая лапками, бежала, убегала – прочь от него.

«Я для нее – смерть».

А он хотел стать жизнью для них всех.

Он завел дневник и записывал в него: сегодня распустилась верба, сегодня вылетел первый шмель, сегодня я видел первую чайку над рекой.

Бабочек и жуков, которых раньше безжалостно насаживал на иголки, он полюбил новой, тревожащей любовью. Глядя на их жизнь, на их порханья и перемещенья в воздухе и на земле, он думал: это свой мир, свое царство, у них свои законы, другие, не как у нас; но они – как мы, и они тоже думают.

Он поехал на Канавинский рынок и купил там за копейку заморыша-котенка. Привез домой. Бабушка всплеснула руками и затряслась в плаче:

– Ах, батюшки! Ах, жалко-то как! Кисочка! Или котик?! Ох, не надо бы нам! Хлопоты… заботы! Его же нужно кормить! Ухаживать за ним! А я уж старенькая у тебя, а тебе же некогда!

Прошло немного времени. Бабушка полюбила котенка столь же пылко, как внука.

Котенка назвали Филькой, он вырос и превратился в мощного, пушистого, полосатого сибирского кота. В дом приходили мыши – Филька их ловил, жестоко придушивал и приносил Рому в зубах, клал полумертвую мышь к его ногам, словно говоря: «Вот, хозяин, погляди, какой я у тебя проворный». Ром вознаграждал кота ломтем колбасы.

Ром давно уже понял, что никаких пищевых кур нет, так же, как и пищевых коров и свиней: всех их человек убивает, а потом делает их них куски мяса.

И мясо можно есть. А можно и не есть.

Он попробовал не есть мясо. «Я не могу, не буду есть живое!»

В это время он сдавал экзамены в университет и падал от усталости, волнения и голода. Однажды, сидя за учебниками, он упал в обморок. Бабушка трясущимися руками лила из пузырька нашатырь на ватку, подносила к носу Рома.

Ром очнулся, повел головой и хрипло попросил:

– Бабушка… спой мне.

Бабушка пела песню без слов, голос ее дрожал, по-прежнему юный и светлый, и кот Филька пришел, запрыгнул бабушке на колени, терся головой о ее могучую грудь, слушал.

Кот был весьма умен и очень чуток. Однажды он встал на задние лапы и поднял морду к картинам, что висели на стенах. Усы кота вздрагивали. Он открыл пасть, высунулся кончик розового языка. Уши прядали. Кот тянулся всем полосатым пушистым телом вверх, все вверх и вверх, к старым холстам.

Ром увидел, подошел. Погладил кота.

– Ну что, Филька, что ты весь как струна? Что ты там увидел? Услышал?

Тишина.

В тишине Ром отчетливо различил мелкий, дробный треск. Будто трещали доски на морозе. Или рассохшаяся дека гитары. Или дека пианино. У них дома стояло старенькое черное пианино «Красный Октябрь», а на вешалке висела старая дедушкина гитара. На пианино никто не играл, и слоновая кость клавиш пожелтела и съежилась, а гитарные струны порвались, скатались в медный жесткий клубок.

Кот вытянул шею. Ром приблизил ухо к холстам. От картин шел этот удивительный, дробный треск, будто кто-то невидимый, крошечный отбивал малюсенькими ножонками чечетку на мраморном полу.

Спину Рома окатило волной пота. Он придвинулся ближе к картине. Изображенные на ней юноша и девушка улыбнулись ему. Он вытер ладонью лоб. Масляная краска, застывшая навеки. Шелковая белая кофточка смуглой девушки, тонкое лицо юноши. Оба такие прозрачные, что сквозь них можно разглядеть время.

Ром сказал коту:

– Кис, кис, Филипп! Что ты услышал? Расскажи мне!

Кот мяукнул, гнусаво, длинно. Да, зверь что-то важное говорил человеку. Но человек не понимал его.

Ром сел на кровать. Взял кота на руки. Так долго, долго сидел.

На улице стемнело. Треск постепенно утихал. Прекратился. Исчез.

Позже Ром понял: картины говорили ему на своем языке про прошлую, умершую жизнь, а кот услышал эту речь, но не мог перевести на человечий язык.

«Мы все говорим на разных языках. Мы все – иностранцы друг другу. И только те, кто любит, понимают друг друга без слов».

– Кот, я понимаю тебя, – сказал Ром Фильке.

Но кот холодно, надменно и непонимающе глядел на него выпуклыми, зелено-желтыми, крыжовничными глазами.

С тех пор Ром сблизился, еще больше подружился с котом.

Парни и девушки в университете, куда он поступил, не пускали Рома в свою компанию. Он казался им странным, чудным, не от мира сего. Бабушка все больше слепла, еду готовила на ощупь, все реже пела.

Она медленно-медленно и страшно превращалась из человека в забитого, заброшенного, больного зверька. А кот превращался в человека, до того человечьими были его глаза, по-человечески он обижался или прощал обиду, и Рому казалось частенько: кот читает его мысли.

Если у Рома что-то болело – кот приходил и ложился на то место на теле, что причиняло страданье. Нога болит – ляжет на ногу. Живот – ляжет на живот. Голова – ляжет на голову, да так смело, нагло, всем пушистым теплым пузом!

Когда кот умер, Ром очень плакал. Веки опухли, как пельмени, нос гляделся картошкой. Кот хотел умереть под Роминой кроватью. Залез туда, скребся, жалобно стонал. Ром вытащил кота из-под кровати шваброй и положил на руки бабушке. Бабушка укутала зверя в старую дырявую шаль, нянчила, качала, как младенца. Ром поил кота из бутылочки теплым молоком. Молоко текло у кота по морде, по шерсти. Он уже не мог глотать. Морда замерзала, костенела. Кот умер у бабушки на руках – вытянулся всем телом, дрогнул раз, другой лапами, и глаза его остекленели. Ром глядел на эти мертвые глаза, из зеленых и озорных они стали серыми, твердыми – два куска оплавленного железа, два булыжника. Ром положил руку на полосатую голову кота и тихо сказал:

– Ну что, брат, до свиданья.

Ром и бабушка похоронили Фильку во дворе, под окном. Стояла весна, гремели ручьи, пахло черноземом, прелыми листьями. Ром выкопал ямку обломком доски. Аккуратно положили во чрево земли кота, обернутого чистой простыней. «Как татарина хороним», – прошелестела бабушка. Ром долго закапывал яму, холмик не стал делать – сровнял с землей, даже притоптал.

И тою же весной Ром посадил перед окном два саженца. Яблоньку и тополь.

Бабушке сказал:

– Яблоня – это ты, тополь – я.

Он сам купил саженцы. На свои деньги.

Он учился и работал.

Грузчиком на рынке подрабатывал. Таскал мешки с картошкой, ящики с персиками, коровьи и телячьи туши – рубщикам на разделку. И плечи его расширялись, и грудная клетка раздавалась, и из тонкого нежного мальчика он превращался в крепкого, молчаливого, хмурого юношу.

Он не любил говорить. Цифры, формулы, логарифмы, диаграммы. Вот достойный язык. А тот язык, на котором говорим все мы, люди, не может выразить ничего. Ничего настоящего.

Настоящая только песня. Если бы он мог – он бы пел, как бабушка.

Но он не мог.

Глава 8. Красный перец

– Фелисидад! Обедать!

– Мама, я еще немного потанцую!

С кухни доносился запах бурритос. Сложная смесь ароматов, но чуткий нос Фелисидад различал все замечательно: вот красный перец, а это белый, немного маисовых зерен, кусочки жареной курятины, лук, а как же без лука, немного мякоти агавы – для остроты, сыр кусочками, – и когда стряпаешь бурритос, он расплавится и обнимет мясо, – и что там еще?.. ах господи, конечно, – мелкими ломтями порезанный красный и желтый сладкий перец, как же без него! Бурритос можно делать всякий раз с разными начинками, здесь все зависит от фантазии кулинара.

Мать подняла голову от плиты. Стол уже накрыт. Перекатываясь на кривых ногах, к столу подбредает отец, сеньор Сантьяго, глава семейства Торрес. У него огромный живот, огромная лысая, как яйцо, голова, огромные руки, а ноги неожиданно маленькие и изогнутые, как у кавалериста. Голое, тщательно выбритое, густо-смуглое лицо с крупным крючковатым носом излучает добро. Лишь добро, и ничего больше.

Как же Милагрос повезло с муженьком! Где ж такого мужа еще сыскать! По всему Мехико будешь рыскать – не найдешь! По всем Гуанахуато, во всем Монтеррее, во всей Вильяэрмосе, во всех Чиуауа, Сан-Луис-Потоси, Гвадалахаре и Пуэбле не сыщешь такого супруга! Вон он, уже восседает за столом! Ждет еды! Вилкой по столешнице стучит! Ну а как же! Она-то ведь лучшая стряпуха во всем Мехико! А может, и в Мексике всей!

Господи, где эти дети?! Эти старики?! Где все, о святая Мария Гваделупская?! Невозможно так жить. Она старается, днями и ночами чахнет у плиты… а они!

– Миге-е-е-е-ель! Роса-а-а-а!

Тишина. Сеньора Милагрос набирает в грудь побольше воздуха.

– Пабло-о-о-о! Даниэ-э-эль! Лаура-а-а-а! Лусия-а-а-а! Эмильяно-о-о-о! – Передохнула, отбросила мокрой ладонью седую прядь со лба. – Хесу-у-ус! София-а-а-а! Хавье-е-е-ер!

Тишина. Впору рассердиться взаправду.

И тут с лестницы, со второго этажа, скатываются – цветной гомонящей, смуглой, сумасшедшей живой волной – сначала дети, потом подростки, потом взрослые – кто, как горох, по ступенькам, кто медленно и неторопливо, хватая рукой воздух, – милые мои, родные, да как же вас много, да какое же счастье – жить в огромной семье! Мы все плывем в нашем маленьком двухэтажном домике на окраине Мехико, как в ковчеге. И мы все любим друг друга. А как хозяйке выразить любовь свою? Чем же выразить, как не вкусным обедом?!

– Садитесь, садитесь, родные мои!

Рассаживаются. Сеньор Сантьяго Торрес с наслажденьем вдыхает пар, поднимающийся от миски кукурузного супа с курицей и перцем. Старушка Лусия уже ломает хлеб в тоненьких, как щепочки, нежных пальцах. Когда-то Лусия была пианисткой. Собирала залы. Ей гремели овации. Ей подносили букеты. А теперь Лусия – всего лишь приживалка у сеньора Сантьяго: она закадычная подруга его сестры Софии, и у нее никого нет, и немощная она, и беспомощная: ну куда ей деваться? А вот и Пабло подбегает, мышцы накачанные, сам силач, не подступись! Пабло брат его женушки, приехал из Монтеррея, попросился немножко пожить, да так и живет. Хлеб жует. Да еще сынка из Монтеррея приволок: Пако жена бросила, ребенка ему на руки кинула, – ну как тут не поможешь? Ясно, надо помочь. А эти, Эмильяно да Хесус? О, щенки приблудные! Это ж детки его сестры покойной, царствие ей небесное, Марии Хосефы! Дом у них на побережье, да не дом, а старый нужник. Рыбу не хотят в океане ловить! Им Мехико, видишь ли, подавай! Столицу!

И, боже, ко всем прочим людям, истомившим, измучившим его, грызущим его хлеб и пьющим его питье, тут Хавьер, зачем он здесь? Кто он сеньору Сантьяго? Никто. Из милости его приютил. На свалке парень жил; на свалке, ясно! А человек не должен жить как плешивая собака. Человек – это человек! И Торрес – человек. По-человечески поступил. Руку на плечо нищему положил. Сказал: идем со мной! Крыша у меня есть над головой!

Так Хавьер стал с ними жить и лучше всех вылюдился, грязный бродяга! Любого можно отмыть. С любого грязнули – рубаху отстирать. Душу бы не запачкать, душу!

– Милагрос! М-м-м-м! Ты сегодня сама себя превзошла! Я сто лет не едал такого супа!

Половник стучит о дно кастрюли. Тарелки наполняются. Бурритос, еще шипящие, снимаются лопаточкой с гигантской сковороды и кидаются на круглое, как луна, блюдо. Тащат, тащат разные, и детские и старые, и нежные и исполосованные временем, руки еду от плиты – к столу, пустые тарелки – опять от стола – к плите. Салат, вот едет в миске салат! Милагрос сама несет ее на высоко поднятых руках. Царствуй, владычица, это твой Рай! Видишь, как уплетают стряпню твою за обе щеки! Благодаренье Господу, у Сантьяго хорошая работа, о, только бы ему ее не потерять!

Но, хвала святой Марии Гваделупской, и дети, дети тоже помогают… свои кровные песо, заработанные, в карманах обтрепанных джинсов – приносят…

Милагрос поставила салатницу на стол. Незаметно повела рукой над столом. Будто кошку гладила. И все за столом сидящие, как по команде, разулыбались.

«Есть во мне Сила. Только я ее забыла. Да и ни к чему мне она. Надо ее передать. Пора».

– Мигель, положи, пожалуйста, Хавьеру еще один буррито! Он сам не дотянется! Роса, успокой Даниэля! За столом не капризничают! Дай ему воды!

Малыш Даниэль скорчил рожу: хватанул чилийского перца, да полным ртом. Слезы брызгают из глаз. Рот кривится в отчаянном плаче. Воет, как сирена. Сеньор Сантьяго щелкает пальцами. Сидит за столом, а как будто танцует! Мальчишка глядит, разинув рот. Слезки высыхают. Звериный вой оборвался. А перец чили, он хоть и жгучий, да всем полезен!

Иисус-Мария, да все ли тут?! Да где ж эта девка-озорница, танцует опять перед зеркалом бесконечную сальсу свою?!

– Фелисида-а-а-а-ад!

Дверь распахивается, и по лестнице летит черный, красный вихрь. Копна черных мелкокудрявых волос трясется. Алые юбки развеваются. Стук каблуков по ступенькам – стук сердца безумной, неслушной девчонки. Что творит?! Учебу бросила – танцевать, говорит, хочу! Да все ж танцорки – проститутки!

– Мама, мамочка, прости! Я затанцевалась! Я проголодалась как зверь! О, бурритос!

– Лучше бы на кухне мне помогла бурритос делать, дура…

Вихрем врывается за стол Фелисидад. Все оживляются, смеются, глядя на нее. Фелисидад – душа, Фелисидад – сердце! Вон как сердце бьется у девчонки, под отогнутым кружевным воротом кофточки. Грудь поднимается! Вверх-вниз, вверх-вниз. Хавьер слишком горячо глядит на смуглую девичью грудь. На золотую лапку крестика. Сеньор Сантьяго громко кашляет в кулак.

– Мать, и бурритос удались!

Сестра Сантьяго, седая София, уже ловко чистит острым тесаком громадный, как голова бегемота, ананас. Колючки ананасовой шкуры впиваются ей в толстые шоколадные пальцы. У нее, как и у брата, огромный, тяжелый, висячий нос. На грушу похож. Она дышит шумно, сопит, старается. Шкурка отлетает, летит из-под тесака. Аккуратно вырезает сердцевину. Первые ломти – детям!

Фелисидад, не отрывая глаз, глядит на прозрачные топазы ананасных ломтей. Накручивает черные кудри на палец. Она уже выхлебала из миски суп, мигом съела буррито и теперь облизывается, как лиса.

Ох, черная лиска! Мать грозит ей пальцем. Потом кулаком. Потом берет дочку за смуглый острый локоть, приближает лицо к ее лицу – не пахнет ли от девчонки табаком, не пахнет ли вином. И – мужским парфюмом не пахнет ли.

От щеки Фелисидад пахнет свежеразрезанным ананасом.

И еще – клубникой.

– Дочь, – говорит Милагрос очень тихо, и полные выцветшие, блеклые, без помады, губы ее морщит улыбка любви. – После обеда приди ко мне в спальню.

– Хорошо, мама.

В руках Фелисидад – ярко-красный перец. Его в центр стола положила старая Лусия – для красоты. Чтобы любовались на него, как на барабан; щурились, как на лампу. Фелисидад взяла перец и нюхает. Мать видит, как хитро изгибается угол рта дочери. Как косит, все знает жаркий глаз.

«Да ее нечему и учить-то, – думает Милагрос потерянно, – наверное, девка уже и без меня все премудрости постигла. Это в роду. Это в крови. А все же должна я! Именно я! Если бы бабка ее жива была…»

Милагрос отпускает локоть Фелисидад. Медленно, словно босиком по зеркалу, плывет в кухню. Сеньор Сантьяго уже отвалился, гладит огромный живот. Ох, не нужно бы столько есть мужчине; мужчина не должен переедать! Он должен быть сильным и жестоким, как черный бык на корриде! Ах господи боже, а все же как жалко! Как хочется всегда накормить супруга! Пожирнее, повкуснее…

Мать сидит на кровати. Кровать застлана розовым одеялом, обшитым плотными кружевами. Дочь сидит у ее ног, на полу.

Милагрос понимает: настал час. Она все должна сказать девчонке. Иначе время пройдет, и упустишь его. И не вернешь. Может, завтра она умрет. И не успеет ей сказать.

Но надо с чего-то начать такого пустячного, простого. Расспросить ее о парнях? Она невестится, стреляет глазками. О танцах? Дочь знает: мать любит ее, но ненавидит танцы. Не то чтобы ненавидит: хочет для дочки другую судьбу.

Яркие глаза, смоляные зрачки, золотые белки. Смеется! Ждет. Встряхивает волосами. Волосами – гордится. Львиная грива, если бы львы черными были.

– Как у тебя дела? Не хочешь снова в школу пойти?

– Хочу, – пожимает плечами Фелисидад, – ну, может, и пойду.

Врет. Мать по глазам видит: врет. Успокаивает. Да хоть бы правду в лицо ей плюнула! Отец мечтает, чтобы она выучилась. А она все задом вертит, все бегает по вечерам в это кафе к Алисии, будь она проклята!

Ох, не надо так о живом. Иисус-Мария, простите грешницу. Алисия тоже на кусок хлеба зарабатывает. Может, и Фелисидад приплачивает за танцы. Да таится Фели, молчит про деньги. Скрытная. Ну она ж еще маленькая. Она не знает, что деньги даются кровью. Думает: ручками-ножками подрыгала – и миллионерша!

– Мама, ты зачем меня позвала? О школе поболтать?

Черные ресницы зубьями торчат: черные пилы крошечных гномов. Хорошенькая у нее дочка эта. Роса – та побледнее будет, камбала вяленая. А эта – загляденье.

– Фелисидад, – горло Милагрос перехватывает петлей. – Я хочу передать тебе искусство. Это тайна нашего рода. Женщины знают ее.

Мать ощутила, как напряглась и замерла дочь.

– Твоя бабка была из старого индейского рода. Ее отец и мать были индейцы. Их корни восходят к золотым ацтекам. А от них – к богу Улитке. Бог Улитка наш предок. Ты колдунья. – Она проглотила слюну. – Как и я. Как и все женщины нашего рода.

Тело Фелисидад, твердое и напряженное, размягчилось, как масло. Она глубоко и размеренно дышала. Молчала.

– Тебе скоро пятнадцать лет. Ты поедешь с подругами на океан. Совершишь обряд посвящения в женщины. Тетя Клара в Масатлане ждет тебя. Я сошью тебе красивое платье. Какого захочешь цвета. Хочешь красное? Ты войдешь в платье в океан, в его волны, и станешь взрослой. Но я не об этом. Это придет в свой черед. Я о другом.

Милагрос положила руку на плечо Фелисидад.

– Ты ездила с отцом и братом в Теотиуакан. Ты ездила в Куикуилько. Ты видела пирамиды?

Фелисидад кивнула.

– Так вот. Пирамида – это раковина. В ней живет бог Улитка. Он касается стен пирамиды своим влажным телом, и на камнях появляются рисунки. Это волшебные рисунки. Твоя бабка и ее мать, и мать ее матери, и матери всех матерей нашего рода всегда входили внутрь пирамиды, чтобы узнать Силу. Силу бога Улитки. Узнав Силу, женщины нашего рода становились…

Милагрос опять задохнулась. Ей трудно было выговорить это. Она боялась – Фелисидад начнет смеяться над ней.

– Становились…

– Колдуньями, – неслышно докончила Фелисидад.

«Она знает, и это страшно», – подумала мать.

Сняла руку с плеча дочери.

И тут Фелисидад захохотала.

Она хохотала долго, звонко, вкусно, блестя зубами, откинув голову так, что затылок касался спины.

– Ох-ха-ха! Ах-ха-ха! Мама, ты это серьезно?! Да я думала, ты пошутила! Я-то тоже пошутила! Ах-ха-ха-ха-ха!

У Милагрос навернулись слезы на глаза. «Так я и знала! Я с ней, как с равной, я по-хорошему, а она – потешаться надо мной!»

Хотела встать с кровати. Губы гневно тряслись. Фелисидад все поняла, удержала мать за руку. Крепко сцепились пальцы. Склеились смуглые руки. Теплая кровь переливалась из руки в другую.

– Мы поедем в горы. – Милагрос облизнула сухие губы. – Там пирамида. Пирамида Улитки. Она маленькая. Она для посвящений. В тебе есть Сила, я чувствую. Я же мать. Я знаю. Я должна посвятить тебя. Тогда ты будешь сильной. Очень сильной. И ты сможешь…

Милагрос замолчала.

– Ты сможешь…

Дочь опять засмеялась. Положила горячую ладошку на робкие, выпитые годами, покрытые седым пухом губы Милагрос.

Да она заткнула ей рот, право слово!

«Ах ты… нечестивка… матери рот затыкать…»

Фелисидад, ее юные смуглые, розовые щеки. Ее белые зубы, пружинистые, влажные, черные кудри. Иссиня-черные, вороново крыло.

Она пошевелила плечами, лопатки задвигались под легкой черной тканью.

– Мама, почеши мне спинку. Да! Вот здесь! Да!

Мать корябала, скребла ногтями черный шелк. Под шелком – тело, плоть ее девочки. Роса дура. Она ей не передаст. Фелисидад все поймет. В Фелисидад – сила. Кровь горячая. Солнечная.

– А зачем мы поедем на пирамиду? Разве нельзя… здесь?

Какой равнодушный голос. Веселый и равнодушный.

Милагрос опять обиделась. Брови поднялись домиком. Фелисидад взяла ее большую руку и нежно поцеловала в ладонь. Ладонь пахла маисом, томатом и перцем.

– Нет. Здесь нельзя. Ты можешь верить, можешь не верить.

– Я верю! – крикнула Фелисидад, и стекла в окнах зазвенели.

– Я тебя лишь об одном прошу, доченька: учись дальше! Не становись танцоркой! Танцорки… они – плохо живут! И марьячис, и танцорки – бродяги беспутные, голь перекатная! Зачем тебе это! Брось!

– Мама, ну вот уже нравоучения.

Фелисидад легко встала с пола. Подпрыгнула. Побила ногой об ногу.

Пошла к двери.

Обернулась.

– Я не верю в эти старые сказки. Но я поеду. Когда захочешь.

Вышла, копна черных волос-колосьев метнулась взад-вперед.

Мать осталась сидеть на розовой, кружевной кровати. Руки во взбухших венах в подол уронила.

Глава 9. Катаракта

Однажды бабушка сказала Рому: давай я тебя окрещу! Что ты, пожал плечами Ром, зачем, это, наверное, лишнее.

Бог был его детской тайной. Высохшей мертвой бабочкой, пришпиленной иглой к вате, к дощечке. Он, сидя над формулами и цифрами, приучил себя не думать о Боге. Как только он начинал о Нем думать – цифры мешались в голове, сознание туманилось, вместо четких знаков на клетчатой бумаге проступали рыбы, птицы, звери, человечьи, бычьи и лошадиные черепа.

Люди везде и всюду говорили и думали о Боге, и это удивляло его. Ему казалось: Бог – то, о чем ни говорить, ни даже думать нельзя.

Нет, нет, настаивала бабушка, это моя вина, что я раньше не спохватилась! Без креста негоже!

Ром согласился. Он во всем соглашался с бабушкой. Он боялся ей перечить, ее обидеть, ранить. Чем старше она становилась, тем больше она представлялась ему его ребенком, девушкой, девочкой. Малышкой. Иногда он даже играл с нею в ладушки. И ему не стыдно было.

Они нарядно оделись и направились в ближнюю церковь, Рождества Богородицы. У церкви густо-синие, как небо в грозу, купола, усыпанные золотыми звездами, а один купол выложен разноцветной черепицей, и оттого напоминал рыбий хвост в красной, желтой, зеленой, голубой чешуе. Рыжебородый подвыпивший священник взял у бабушки деньги. Жадно вырвал из рук. Деньги за крещение. Ром, выше священника ростом, надменно, сверху вниз, покосился. И тут жадность. Где же тогда слава, сила, свет?

Бабушка упала на колени, другие матери, жены и бабушки тоже, это была церковь женщин, распростертых на полу. Лоб и щеки батюшка крестообразно помазал колонковой кисточкой. Теплое масло, и бабушка шепчет: «Елей». Рому окунули голову в алюминиевую купель, вода была холодна и пахла болотом, тиной. Бабушка радостно поднесла чистое полотенце. Крестик на шее, на белой веревочке. Вода с мокрых прядей течет по лбу, по лицу. Глаза просветлели. Крещаемых повели в алтарь, и трижды Ром обходил вокруг алтаря, не понимая, зачем и для чего это нужно.

Ну вот, он принес бабушке радость.

Надо верить в Бога или хотя бы делать вид, что веришь. Так поступают все люди.

Бабушка ковыряла ключом в замке, когда отворилась дверь напротив. Соседка, уперев в бока два кулака, громогласно восклицала: «Ай, и до чего хорошенький мальчик у вас вырос, Зинаида Семеновна! Ай, и до чего славный ты, Романчик, да и умненький такой, сразу видать, умнющие глазки, таки да! Погодь, Зина, погодь чуточек, я щас… постой!»

Через минуту соседка вернулась с кулечком в руках. В кульке золотыми ракушками лежало печенье. Остро и сладко пахло корицей. Печенье с корицей. «Спасибо, вы такая добрая всегда, Фаня Марковна».

Ром прижал кулек к животу. Бабушка старательно улыбалась, показывая все свои начищенные хорошей пастой, фарфоровые зубы.

Они сидели за столом, пили горячий чай с лимоном и мятой, ели коричное печенье Фани Марковны, и Ром тайком потирал лоб – ему казалось, он все никак не вотрет в кожу масляный пахучий крест, начертанный кисточкой священника. Картины со стен молча говорили ему: так надо, все русские люди носят крест, а в землю ложатся – над ними тоже крест ставят.

Деревянный. Чугунный. Мраморный.

Его передернуло. «Зачем я об этом подумал?» Бабушка шумно прихлебывала чай, мелкие цветочки бежали, как оголтелые муравьи, по ее кофте, по юбке, по рукавам. Седые, уже снежные волосы она спрятала под платок. Она еще видела грязную картофелину, но уже обрезала палец ножом. Уже не различала деньги. Священнику она сунула, по слепоте, не сто, а тысячу рублей.

Логика. Подключить логику. Ну, просто спокойно, логически подумать. Поразмыслить.

Человек живет, бодрый, счастливый, молодой, веселый. У него гладкая кожа. У него белые ровные зубы. Без дырок и черноты. У него густо растут волосы в паху и под мышками. Он любится всласть, ест вволюшку, пьет-гуляет. Работает – денно и нощно. Сил – полно!

И вот силы начинают иссякать. Сперва незаметно. Потом все быстрее. Живее, скорей! Утекают. Течет вода. Уходит. Убывает. Обнажается песчаный берег, весь в корягах и водорослях, в мертвых пнях, в пустых ракушках. Человек глядит на себя в зеркало: да, сдал ты, брат! – и начинает гнаться за ушедшей силой. Омолаживается. Бегает по утрам. Выдирает гнилые зубы и вставляет новые, алмазные. Качается на тренажерах. Ест хорошую еду – а ведь в юности жрал все подряд, и ничего! – а сейчас то желудок схватит, то кишки перекрутит. Больные потроха. Больной мозг – плохо, тяжело ворочаются пудовые мысли. Забывает. Запивает таблетку – супом. Кусок селедки – валерьянкой. Тает, исчезает перед слепыми глазами яркий мир. Черные точки плывут. Серые наволочки. Серые больничные, с черными казенными печатями, простыни. Серое ничто.

И что?! Что?!

Тихо, тихо. Не кипятись. Ты математик, физик, думай спокойно. Всегда спокойно думай обо всем.

Это просто мир так устроен. И ты в свой черед начинаешь постигать его жестокое устройство.

Ты зрячий. У тебя ходят ноги. Хватают руки. Но настанет день – и ноги твои не пойдут, и будешь ты сидеть в инвалидном кресле, и спицы огромных колес будут блестеть, и кресло – катиться, и ты – плакать, плакать от того, что катится, вот завтра укатится твоя жизнь. Единственная жизнь.

И что?! Что ты предлагаешь?!

Это закон. Это разрушение. Распад. Сколько костей истлело в земле? Не счесть. Умирают планеты. Звезды умирают. Это знал не только Фламмарион. Просто жизнь звезды такая длинная, длинная. Глаза человека ее не охватят. Ни глаза, ни разум.

Но смерть и к ней придет, к звезде. К каждой!

Он приоткрыл дверь и выглянул в гостиную из своей спаленки. Бабушка спала на диване в гостиной – это было ее спальное ложе, всегда. С тех пор как он себя помнил.

Старуха приоткрыла рот, громко храпела. Ром подумал: он не уснет под столь зычный храп. Нашел вату, вставил клочки ваты в уши. Храп слышался все так же: раскатисто, хрипло, будто в горле у бабушки, как в горном ручье, катались камни, булыжники, галька.

Руки бабушки лежали на одеяле. У ночной рубашки на локтях порвались рукава. Ноги торчали из-под одеяла, и Ром увидел длинные, как у зверя, бабушкины ногти. Сердце у него заболело. «Завтра же постригу ей ноготочки. И заштопаю рубашку. Она же уже ничего не видит. Почти ничего. И выкупаю ее, намою. Сделаю ей теплую ванну. Она будет сидеть в мыльной пене и смеяться, как ребенок».

Он вернулся в спальню, сел за стол, уткнул лицо в ладони и заплакал.

Он устроился на работу, на ночное дежурство, хозяин платил хорошо, он недосыпал, зевал на лекциях, валился с ног, но через три месяца он заработал много денег. Он оплатил бабушке операцию. Ей удалили катаракту. На обоих глазах.

Когда он приехал за ней в больницу, забрать после операции, то поразился: в больничном холле, на кушетке, сидела невеста. Да, да, юная невеста, в странной белой непрозрачной фате, фата спускалась со лба, закрывала глаза! Он подошел ближе и увидел: из-под бабушкиной каракулевой шапки на глаза спадала марлевая повязка. Улыбка изгибала бабушкины губы. Она накрасила их помадой – он знал: для него. У нее с собой в сумочке всегда лежали зеркальце, ярко-алая помада, маленький флакончик духов «Красная Москва» и старинная, в виде розовой муки, пудра в картонной пудренице.

– Они мне не велели пока открывать глаза, велели пока под марлей. Но я уже все вижу, внучек. Все.

– Кто – они? – спросил Ром, и у него исчез голос.

– Врачи.

Ром, осторожно поддерживая бабушку под локоть, вывел ее на улицу. Весенний ветер пахнул им в лицо, взвил русые волосы Рома. Стояла чудесная весна, все зацвело враз – и яблоня, и вишня, и сирень, и жасмин: все как обезумело, небо выливало на землю потоки цветов, старалось землю утопить в белой, розовой, искрящейся, духовитой, пьяной пене. Бабушка медленно переставляла ноги. Поворачивала голову то вправо, то влево. Ром торжественно вел ее под руку, как в полонезе. Прохожие оглядывались на них. На лице у Рома горело огромным цветком счастье.

– Бабушка, ты видишь что-нибудь из-под этой марли?

– Ромушка, я все вижу, все! Вон вишенка цветет! Какая красивая… невестушка!

Бабушка кокетливо отвела марлю ото лба рукой в перчатке, чуть приподняла марлевую завесу над глазами. И тут же встала, и оторопела, и зажмурилась: свет ослепил ее.

– Бабушка! Что с тобой! – Ром тряс ее за плечи, гладил по дряблым щекам.

– Солнце… Ромушка, это солнце! Оно ударило мне в лицо! Сейчас пройдет, не бойся!

Они шли от больницы до дома пешком, так неповоротливо, тяжко, медленно, что Ром подумал: «Вот я превращаюсь в черепаху», и бабушка больше не поднимала над лицом свою последнюю фату.

Глава 10. Сальса в кафе Алисии

Дверь кафе на себя. С трудом поддается.

Огни, бешенство огней ударяет изнутри.

Как посетители выдерживают напор огня? Люди любят огонь. Они любят его издавна. Всегда. Вон пьют, едят, а на столе – толстая, как хвост носухи, свеча. Официантка несет на подносе тарелки, и в тарелках – огонь. Что горит? Еда горит?! Разве люди едят огонь?

А, это просто повар на кухне блюдо такое сделал! Блинчики с коньяком, и коньяк поджег! Горит коньяк, плавится сахарный сироп! Люди готовы жрать пламя, люди на все готовы!

Ее танец тоже огонь. Да не каждый его сожрет.

– Привет, Алисия!

Твердое, жесткое пожатье руки.

«Эта девчонка пожимает руку, как мужик», – думает белобрысая, вся прокуренная-пропитая Алисия, пожимая девчонке руку в ответ, перекатывая языком из угла в угол рта пахучую, горькую, зловонную сигару.

Сигара дымится. В кафе уже полно клиентов.

– Привет, Фелисидад! Я уж думала, ты не придешь!

– Пришла! А то!

Дверь хлопает – удар по ушам. Надо бы сменить пружину. Глядишь, эта дверь убьет кого-нибудь. И она, Алисия Гомес, заплатит неимоверный штраф. Завтра же вызовет мастера. Вваливаются певцы, у каждого на спине – гитара в чехле, а кое-кто и в руке гитарный гриф сжимает. Марьячис. Великие марьячис! Вы всегда со мной! Вы так любите свою Алисию!

Фелисидад видит: марьячис пришли. Ей нравится один марьячи. Нравится, как он поет. Лучше всех! Как танцует с ней. Он умеет все. И сальсу, и самбу, и румбу, и меренги, и танго. И петенеру. Все умеет! У него жесткие черные усы, торчат, как у таракана. Ноги – кривые корни. Мышцы – мотки проволоки. Поджарый. Глаза светлые, серые, навыкате. Щеки впалые, будто не ел неделю. Он волнует Фелисидад. Когда он берет ее за руку, ей кажется: ладонь обжигает факел.

Везде пламя. Везде!

«Мужчина – это пламя, – вздыхая, поучала ее донья Лусия, – а женщина – валежник».

А может, наоборот, засмеялась тогда Фелисидад, мужчина – сухой хворост, а женщина – огонь? Донья Лусия заправила за уши жиденькие седые прядки. Ее тонкий нос так понюхал воздух, будто нюхал розу. Или красное вино.

«Как хочешь», – сказала тогда старая Лусия.

Марьячис расселись. Один из них стул вверх ногами перевернул. Перед собой поставил. Четыре деревянных ноги торчат. Фелисидад прижала ладонь к губам, хохотала беззвучно. Алисия налила из початой бутылки полстакана текилы, протянула ей.

– Выпей! Ну! Что не пьешь со мной?! Не хочешь со мной, да?!

Фелисидад весело глядела на своего марьячи-таракана. Она не знала, как его зовут. А он знал, как зовут ее. Ее здесь все окликали то и дело: «Фели, подсядь к нам!», «Фели, станцуй румбу со мной!», «Фели, у меня креветки, угощайся!» Фели то, Фели се.

– Не хочу! – Фелисидад дерзкая девчонка. За словом в карман не лезет. – И не буду!

– Ну-ну, танцорка… кого перетанцуешь…

Фелисидад выпятила грудь и тряхнула юбками. Она сама сшила это платье для танцев: лиф черного шелка, низ покроя «солнце», слепяще-красный, кровавый, за края юбки взяться – можно над головой руки соединить.

Хрипло, длинно вздохнула Алисия, в груди у нее заклокотало. Она запрокинула голову и отхлебнула большой глоток.

– А-а-а-ах, голубая агава, что бы людишки без тебя делали…

Фелисидад видела краем глаза: входили еще марьячис, несли с собою не гитары – трубы и барабаны. О, да сегодня тут целый оркестр! Вот уж она попляшет!

Музыка ударила внезапно. Обрушилась ледяным, грохочущим водопадом. Гитары в руках парней вибрировали, метались, тряслись. Гитары тоже танцевали. И уже танцевала, бешено, неистово плясала она – уже в круге света, на пыльном полу кафе, и глиняные плиты звенят под каблуками, и воздух ртом ловит, задыхается, как рыба на берегу океана!

Сальса. Любимая сальса! Марьячис играли сальсу, и вперед вышел, перебирая худыми ногами, этот, ее зазноба. Выпучил глаза, как рак. Близко, очень близко подобрался к ней в танце – Фелисидад слышала, через весь грохот веселой музыки, его дыхание. Жаркое, винное дыхание мужчины.

Зло ударяя скрюченными пальцами по струнам гитары, тощий марьячи запел, высоко, пронзительно, гнусаво, его голос разрезал дымный воздух кафе, как индейский нож:

Ты, старуха, калавера!

Нынче ты спляши со мною!

Я, старуха, нынче ночью

Назову тебя женою!

Обниму тебя, косая,

Спать со мною нынче будешь!

Ты, костлявая, босая,

Кабальеро не забудешь!

И все марьячис, весь хор, дружно грянули, подняв подбородки над гудящими, пляшущими в дыму и пьяных выкриках гитарами, разевая зубастые волчьи рты, выдвигая вперед согнутые в коленях ноги, и у кого-то сверкал в коричневом, как переспелый банан, ухе кривой попугайский клюв золотой серьги:

Ты, костлявая, босая,

Кабальеро не забудешь!

Струны насыщали густой, цитрусовый, спиртовый воздух биением живых сердец. Струны звучали продолженьем сердца, наружным проявлением его постоянного, вечного стука: стук и грохот музыки, стук каблучков Фелисидад по плитам пола, стук ложек и вилок о чистую, о грязную посуду, о посуду с едой, с кукурузой и жареным тунцом, с маслеными такос и черными глазами маслин. Сердце, ты стучишь в такт музыке! Музыка вечна. Я танцую всегда. Так будет всегда!

Ее усатый таракан уже плясал, сплетая и расплетая безумные тощие ноги, вертя в руках гитару веретеном, вокруг нее. Он обхаживал ее. Так голубь танцует вокруг голубки. Самец и самка, ну что ж тут такого. Все в мире хотят друг друга. На время. На часок. А потом разлетаются, голуби. Фелисидад девственница! Он чует это. Он знает: ты – чистая. Он не тронет тебя. Дай ему просто покуражиться. Просто повыделывать вокруг тебя пьяные вензеля, жестокие узоры.

«А может, он колдун!»

Пот ошпарил ей спину. Полился между лопатками.

Марьячис грохотали:

Смерть, старуха дорогая!

Не вноси меня в письмовник:

Я великий кабальеро,

Я ведь лучший твой любовник!

Я в тебя посеял семя!

Зачала ты, черепушка!

«Я люблю тебя навеки!» —

Я шепну тебе на ушко!

Белобрысая Алисия глядела на эту пляску, слушала это оголтелое пение, видела, как бросают деньги к ногам марьячис посетители, и хищно думала: «Так, сколько же они мне отстегнут сегодня, мои мальчики?»

А Фелисидад упоена сальсой, ничего не видит – не слышит, ноги ее встают на носки, легко, воздушно движутся меж разбросанных по полу денег. Вот дура! Надо наклоняться и подбирать, а не то за тебя урожай соберут другие.

Вот она, судомойка, Ирена. Уже ловчит. Уже скользит в толпе, уже шарит ручонками по полу. Алисия засунула два пальца в рот и пронзительно свистнула. Марьячис не прекратили играть и петь. Замерла лишь одна, со вздернутыми вверх руками, Фелисидад.

Она одна испугалась свиста.

Подумала: рушится потолок.

Так стояла неподвижно, и ее доходяга-таракан сделал возле нее круг – и тоже встал, взбросив вверх гитару. А потом упал на колено – и губами к голой коленке Фелисидад припал.

И марьячис грянули последний куплет:

Понесла ты, калавера,

Нынче от меня ребенка!

Вот такой я бык могучий,

Над тобой смеюсь я звонко!

Видишь, я силен и весел!

Крепко так мое объятье!

Пусть по миру разнесется:

Смерть саму я обрюхатил!

– Смерть саму я обрюхатил! – подпевали люди, качаясь в такт песне за столами. С ближнего столика на пол свалилась бутылка, разбилась. Густо-красное вино поползло по полу змеей. Подползло к ногам Фелисидад. Тощий марьячи оторвал губы от ее колена.

Все захлопали в ладоши. Сквозь густую пелену дыма в кафе ничего не видно. Алисия разрешает курить у себя, и ее забегаловку радостно прокурили до самой крыши. Маленький домик близ дороги. Сюда и водители заходят, и байкеры заруливают. И тетки, что идут торговать сомбреро на ближний рынок, а еще вареной кукурузой и синими попугайчиками в плетеных клетках, тоже. Тетки сидят, покуривают, берут что-нибудь попроще пожрать: тако, стакан томатного сока. Кто побогаче – заказывает стаканчик кальвадоса или текилы. У Алисии – пьяное кафе. И сама она постоянно пьяна. Но тщательно это скрывает.

– Браво! Браво! Браво, Фели! Браво, ребята!

Судомойка Ирена хотела улизнуть с денежками, но наткнулась на взгляд Алисии, как на иглу. Алисия манит Ирену пальцем, та подходит. Печально высыпает Алисии в подол мятые, старые, новенькие, хрустящие, замасленные, грязные песо. Алисия рассовывает гонорар по карманам. В левый – для марьячис и себя, почти все. В правый – пару бумажек: для танцорки.

Ей и этого хватит. Богатая или нищая эта девчонка? Приходит, пляшет.

Ну и пусть приходит.

Фелисидад мазнула красной юбкой по лицу коленопреклоненного марьячи. Попятилась. Таракан встал, перебирал струны гитары, усмехался. Его выпученные, как у рака, глаза насмешливо кричали: «Да нет, не трону я тебя, не изнасилую, танцуй, живи!» Фелисидад повернулась к нему спиной, пошла к столику Алисии, нахально вертя задом. Села. Алисия вытащила из кармана две бумажки. Шмякнула их об стол. Деньги вымочились в вине и жире. Алисия резко подвинула песо к Фелисидад кулаком, сдула пепел со стола: она никогда не могла стряхнуть пепел с вечной сигары в пепельницу, всегда – мимо: на юбку, на пол, в бокал с вином.

– На. Бери. Заработала. Классно пляшешь, детка. Далеко пойдешь.

Фелисидад засунула деньги за лиф.

«Бойкая. Еще нетронутая! Испортят быстро».

– Ты, – хрипло выдохнула Алисия и подалась к Фелисидад, грудью легла на стол. – Ты откуда? Откуда ты ко мне шастаешь? А? Где ты живешь?

– Как «где»? Здесь. В Мехико.

– Мехико большой. Ты одна? Ты богата? А может, ты чья-то дочка? Ну, крутого дядьки? Отловит он тебя тут у меня – меня пришьет!

Язык Алисии уже заплетался.

Фелисидад накрыла смуглой ладошкой ее руку.

– Алисия, тебе не надо больше пить. У нас большая семья. Много народу. Клан, – она усмехнулась, зубы блеснули. – Мой отец держит автомойку. Вместе с моим дядей. Все? Ты довольна?

– Довольна, – Алисия точь-в-точь повторила ее улыбку, – до-воль… на…

Упала головой на стол. Посуда на столе зазвенела от удара лба о столешницу. Марьячис заиграли новую музыку. В кафе входили люди и из кафе выходили; усатый Таракан внимательно следит за Фелисидад – останется? Уйдет? Судомойка Ирена тишком подкралась к задремавшей пьяной хозяйке, запустила руку ей в карман. Таракан успел подшагнуть, дать судомойке подножку. Она растянулась животом на полу, стискивая в воровском кулаке пачку песо.

– Это наши деньги, сеньорита, – очень вежливо сказал усатый Таракан, за локоть поднимая с пола Ирену, аккуратно вынимая деньги у нее из руки. – Наши. Поняла? Запомнила? Больше так не будешь?

Ирена с ужасом глядела на нож, выдернутый усатым марьячи из кармана джинсов.

Бедная судомойка таких ножей никогда не видала.

Лезвие прозрачное. Чуть розовое. Из розового, грубо обточенного камня. Все в сколах, в царапинах. Наверное, страшно острое. Страшный нож. Чуть лезвием таким по животу проведешь – все кишки мигом наружу. Рукоять спокойно лежала в плотно сжатом кулаке Таракана. Из кулака торчал край рукояти. Он изображал череп.

Зубы скалятся, высунут наружу каменный язык.

Горят белые хрустальные глаза. Горят под белым каменным лбом.

На странный дикий нож глядела не только Ирена.

Фелисидад, наклонившись к колену, пылко поцелованному тощим Тараканом, и якобы поправляя юбки, исподлобья, жадно тоже глядела на него.

Глава 11. Не приговор

Ром счастлив: бабушка прозрела!

Она просыпалась и крестилась: Боже, спасибо тебе, я вижу свет! Ром распахивал белые, похожие на простыни шторы, и гостиную заливало хмельное синее вино неба, крепкое золотое вино солнца. Бабушка смеялась, как пьяная. Тихонько вставала, и под ручку Ром вел ее в душ. Ласково водил намыленной губкой по сморщенной спине, в грубых бурых, серых наростах старческих бородавок. Мыл ей голову, как ребенку. Бабушка отфыркивалась, терла лицо ладонями под нежными струями душа. Она не стеснялась перед внуком, уже взрослым парнем, своей ветхой, жалкой наготы. Она уже была не женщина: сухой предзимний лист, раскрытая старинная шкатулка с пожелтевшими жемчужными бусами на черном дне.

Ром счастлив: бабушка прозрела! Она все видит! Видит сваренное всмятку яйцо, вставленное в старинную, времен бабушкиного детства, пашотницу. Видит светло-зеленые листья салата – Ром аккуратно нарезает их сверкающим ножом на кухонной доске. Видит картины деда по стенам; видит рисунок покойного кота Фильки, вставленный в рамку – это Ром сделал, это Ром сам нарисовал. Видит свои руки. Видит свои ноги. Видит ветки вербы, они стоят в темно-синей, с золотой розой на боку, вазе с прошлогоднего Вербного воскресенья. Видит икону Божьей Матери – дешевую, бумажную, сусальную, такую родную, Казанскую! И нагоревшую, темного воска, церковную свечу перед ней.

А Ром знай накрывает на стол, он такой быстрый, он снует туда-сюда, как заправский официант, смеется, и бабушка видит – у него такая прекрасная, солнечная улыбка!

«Господи, неужели это мой внук, – думает бабушка, – и он живой, и я жива. И вижу, вижу!»

Ром сам намазывает бабушке бутерброд маслом. На столе баночка красной икры. Бабушка недоуменно глядит на баночку и спрашивает Рома:

– Ромушка, а это что такое? Вареная морковка?

Ром хохочет, нож уже подцепляет икру, нож летает, порхает, все делает сам по себе, а руки Рома лишь помогают ему.

– Икра, бабушка! Кетовая!

– Откуда?

– Я купил!

– Господи, как «купил»?!

– Бабушка, на деньги! Я же работаю! Учусь и работаю! Ты разве не знала? Ты знала, да просто забыла!

Бабушка кивает лохматой белой головой: да, да, конечно, я знала, но забыла! А сейчас вспомнила!

– А на кого ты у меня учишься, детонька?

Бутерброд, густо намазанный красной икрой, в дрожащих пальцах старухи. Зернышки икры – горящие рубины. Даже страшно есть такую драгоценность. Бабушка тихо кладет ресторанное кушанье на чистое блюдо. Смотрит. Любуется. Плачет.

– На физика, бабушка! Я в университете учусь! А еще подрабатываю немного! Ну, чтобы нам на еду хватало хорошую! Ты должна у меня хорошо питаться! Я за этим слежу!

Ноздри втягивают запах кофе. Ром любит кофе. Он наливает его в чашку, дымящийся, черно-дегтярный, из старинной медной джезвы.

– Бабушка, а тебе я чайку заварил!

Это самый счастливый завтрак на свете. Они веселятся, как дети.

Они едят и пьют, они улыбаются и смеются.

Они вроде бы человеки, и они два ангела.

Так думает Ром, выливая остатки кофе из джезвы в чашку.

А после завтрака, утерев рот салфеткой, бабушка поет.

Она поет Рому самую радостную песню. Радостней не пела никогда.

Ром, откинувшись на спинку стула, слушает, закрыв глаза.

Он с ужасом думает: ей так много лет, она дрожит, как на ветру листок, она вот-вот уйдет от него так далеко, что он никогда ее не увидит больше, – а голос, голос услышит ли он?

Неприметно, тайно, исподволь подкрался жар.

Сначала чуть болела голова. Потом начало ломить и выкручивать суставы. Потом холодный пот потек по спине, а потом горячий, и зубы забили чечетку, выстукивали невнятный, безумный ритм. Зубы танцевали отдельно от тела.

А тело уже полыхало. Горело. Ярким пламенем. Невидным. Неслышным.

– Бабушка, кажется, я заболел! – прохрипел Ром, лежа на кровати в своей спаленке. Встать не было сил.

Бабушка сидела на диване, на плоской подушечке, и, вооружившись громадной лупой, читала «ОБЩЕДОСТУПНУЮ АСТРОНОМIЮ» Камиля Фламмариона и разглядывала в лупу лунные кратеры, марсианские каналы и спутники Юпитера на старинных гравюрах. Она подняла тяжелую, как утюг, голову. Глаза ее слипались: ей хотелось спать. А Ром обещал ей на ночь горячего чаю, и с медом. С настоящим липовым медом. Он сам купил. Умница мальчик.

Что это с ним?

Кажется, он что-то сказал?

Старуха отложила Фламмариона, заляпанную жирными пальцами лупу, тяжело разгибая спину, встала и подбрела к лежащему на кровати внуку. Он походил на распластанную камбалу. Глаза глядели и не видели. Красные белки. Губы потрескались. Кончик языка торчит между зубами.

Бабушка положила руку на лоб внука – и отдернула ее.

– А! Какой жар! Ты захворал! Ты…

Она, суетясь и спотыкаясь, ринулась в гостиную, чтобы открыть секретер – там лежали припасенные впрок лекарства, – чуть не упала, ухватилась за край черного пианино «Красный Октябрь», затрещал серебряный ключ в заржавелом замке секретера, на руки бабушке вывалились пачки и коробочки с таинственными надписями, она шарила руками в секретере, давила таблетки, как клопов, гребла к себе, к груди и животу, выгребала все то, что изобрели люди для того, чтобы вылечить болезнь, а может, усугубить ее, – и наконец глаза ухватили знакомую надпись, и бабушка, чувствуя, как слабеют от страха руки и ноги, зажала лекарство во рту, как собачка, и так, с упаковкой в голых деснах – фарфоровые ее зубки мирно покоились в чашке в буфете, – прошаркала обратно в спальню.

Ром лежал. Тело разлилось, растеклось по кровати. Не тело – тесто. Горечь и огонь. Страх и боль. Он заболел!

Я тебя вылечу, мальчик мой…

Выплюнула упаковку в ладони. Растеребила, разорвала отчаянно. Таблетки, белые пуговки, зачем вас к жизни человечьей пришивают?!

Толкала Рому в губы, в зубы.

– Пей, мой родненький… глотай! Проглоти… ах, водички нет, сейчас принесу…

Она, заплетаясь ногами, побрела на кухню, к чайнику, к кувшину, налила воды в стакан, поспешила обратно – и упала посреди гостиной, растянулась на гладком деревянном полу, стакан разбился, вода лилась вдоль половиц, втекала в щели, утекала навек, и бабушка, лежа животом на холодном полу, заревела, завыла – от боли, обиды и тоски, от досады на себя, немощную, глупую.

– Ромушка… я сейчас!.. Ты не волнуйся… я поднимусь… я…

Долго вставала, раненый зверь. Полезла в буфет. Вытряхнула искусственную челюсть из чашки. Опять побрела на кухню. Схватила кувшин. В чашку плеснула воды. Когда с водой в вытянутых, отверделых от ужаса руках подошла к кровати – увидела: таблетка прилипла к губе Рома белой родинкой.

Он шумно глотал. Вода. Пить.

– Еще пить!

Старуха еще сходила за водой. Намочила полотенце. Приложила ко лбу Рома.

Села на край кровати.

Ром уже терял сознание. Жар поднимался. Лицо красное, как помидор. Веки синие. Дышал часто, по-собачьи. Бабушка пощупала ему пульс. Ее лицо вытянулось. Она увидела себя в трюмо напротив: белая, с белыми космами и белым, как мел, лицом, старуха сидит близ больного, а чем больной болен, не знает никто.

Она одна знает. Она.

Она, и лишь она его вылечит.

Она не будет звонить врачам. Врачи залечат. Она не даст его в больницу увезти. Дома. Только дома. Она знает, что делать.

Всю ночь Ром бредил. Он мотал головой по мокрой от пота подушке и бормотал, и кричал. Он кричал: «Улитка! Раковина! Кохлион! Спиральная структура материи!» Он шарил руками у себя по груди, цепко хватал нательный крестик, пытался порвать крепкую белую нить. Нить врезалась в шею, и Ром плакал. Бред длился, тянулся, не обрывался. Бред мучил и насмешничал. Ром бредил и понимал, что он бредит, но не мог бороться с бредом на равных. Он оказался слабее.

Жар то спадал, то взрывался опять. Бабушка всю ночь сидела на своем диване, не спала, прислушивалась к несвязному бормотанью внука. Молилась. Крестилась. Картины деда на стенах горели в ночи тусклыми, темными кострами. Темным, посмертным пламенем горели.

Утром бабушка подошла к постели – внук лежал на удивленье спокойно, тихо.

Старуха протянула слабую руку и потрясла Рома за плечо.

– Ромушка! Солнышко! Проснись!

Рома сознанье покинуло.

Бабушка опустилась на колени возле его изголовья.

Мокрые холодные полотенца. Горчичники. Теплое кислое питье. Выжать лимон в воду, да побольше. Таблетки. Еще таблетки. Именно эти таблетки. Они помогут. И уши, уши растирать! Так восстанавливается кровообращение в голове.

Когда Ром очнулся, бабушка закрыла глаза и прошептала: «Слава тебе, Господи, ныне и присно, и во веки веков, аминь!»

И снадобья опять; и питье, много питья; и калина, толченая с сахаром; и растирания скипидаром, смолой живичной; лучше народных рецептов нет ничего.

Болезнь – тайна. Как все на свете.

Болезнь дается зверю и человеку лишь для того, чтобы ощутить себя живым. Чтобы помолиться об избавлении от темного, злого. Чтобы, лежа в немощи, вкусить сполна счастье забытья и радость выздоровленья.

Болезнь Рома прошла, как проходят все болезни на свете, если не смертельны они. Жар спал. Бред покинул его. Лицо побледнело, а потом на скулы взошел здоровый живой румянец. Он еще лежал, не вставал, и бабушка готовила ему еду, как в детстве, и приносила в кровать на старом черном подносе, расписанном алыми розами, маками и тюльпанами. Он уже улыбался, сам добирался от кровати до туалета и обратно и смешно шутил: «Бабушка, ты лучше любой медсестры, да только у нас дома нет утки и судна, как в больнице, и ты не умеешь их подавать».

Ром не знал, что у его болезни есть продолженье.

Люди ничего не знают о том, что будет завтра; и зачем им знать?

Разве не лучше жить, радоваться жизни, улыбаться ей, ничего о ней не зная?

Однажды на занятиях в университете ему стало плохо. Боль возникла в груди, слева. Он замер, вытаращил глаза и схватился рукой за грудь. Мял ее, тискал. Укрощал боль.

Сосед толкнул его локтем в бок:

– Эй, старик, ты что это, а?! Что это с тобой такое?! Плохо, что ли?! – а Ром уже падал, валился на скамью лекционного амфитеатра, и сосед подхватил его, прижал к себе и нелепо, клекочуще крикнул, петухом кукарекнул: – Э-эй! Люди! Доктора-а-а!

Профессор прервал лекцию. Вызвали «Скорую». Рома отвезли в дежурную больницу, положили на койку, сделали один укол, другой, третий, поставили капельницу. Он, лежа под сырой больничной простыней с черным пауком казенной печати на уголке, равнодушно следил, как из капельницы ему в жилу, по узкой прозрачной трубочке, перетекает спасение. Жизнь.

– Что такое жизнь? – спросил он себя.

И не было ответа.

Старый суровый доктор, похожий на древнего воина, в высокой белой шапке-митре, с фонендоскопом на шее, как с царским ожерельем, спросил его на обходе, покачиваясь на табурете около его койки:

– Вы перенесли инфекцию?

– Да, гриппом болел, тяжелым, – кивнул Ром.

Доктор прикрыл глаза набрякшими веками.

– Ну вот. Да. Понятно. И чем лечились?

– Бабушка лечила, – еле слышно прошептал Ром.

– Бабушка! – заорал доктор. – Бабушка! И чем?! Чем?!

Чаем с лимоном. Аспирином. Калиной.

– Калиной-малиной! Неучи! Дилетанты! Вместо того чтобы… Ты, парень, после гриппа твоего перенес… это! А может, и еще вот это! – Из врача посыпался сухой горох странных латинских названий. – И теперь у тебя сердце взвыло! Подкачало, да! Грохнула бабушка сердчишко твое! Вот она, дремучесть наша! О проклятье!

Доктор поднял руки. Ром смотрел на него снизу вверх, лежа на койке, на вдавленной глубоко, как гамак, панцирной сетке.

– Доктор, что у меня?

Он постарался спросить это как можно спокойнее. Бесстрастней.

– У тебя-то? О Господи! А тебе легче станет, если скажу?

– Легче, – кивнул Ром. Глаза его уже наполнялись слезами. Хорошо еще, лежит, может, не вытекут.

Доктор выкрикнул мудреное название болезни. Ром глядел, как глухой.

– Понял?! А, да ты все равно не…

– А это навек? В смысле, на всю жизнь?

– Навек-навек… Короче, да, парень, с этим ты теперь будешь жить! Жить-поживать! Добра наживать! Да ну, не дрейфь! С этим делом люди до ста лет живут! Если, конечно, соблюдать все предосторожности! Ну, многого тебе нельзя будет, конечно, да! Но ты не кисни! Это ж не приговор. Ты! Слышишь! Не приговор!

Слезы все-таки вытекли из углов глаз. Быстро стекли по вискам на подушку.

Больничная жесткая подушка, старое птичье перо мгновенно впитали соленую влагу.

Глава 12. Ночь благодарения

Пришла больничная ночь, единственная из ночей.

Он не забудет ее никогда. Сколько бы ни прожил на свете.

Сперва ему стало плохо. Тьма подступила незаметно, неслышно. Начались перебои, сердце стало стучать не так, как обычно: странно, быстрыми сдвоенными ударами, а между ударами – паузы, провалы. Пустота…

Пустота все увеличивалась, все росла, и вот уже Ром на локтях напуганно приподнялся на кровати и слабо крикнул соседу по палате: «Эй! Врача! Худо мне…» – и тут пустота захлестнула ему горло петлей, и все потроха странно провисли в нем, ухнули вниз, в пустоту эту, и полетели, и он полетел, а куда – не знал и не понимал.

Вместе с полетом пришла боль. Не такая, как дома. Резкая и сильная, словно его кромсали изнутри ножами. Он уж думал: вот, все, боль достигла границы, а дальше может быть только ужас бессознанья, – но нет, он все видел и чуял, а боль все росла, и тогда он жалко, постыдно заорал. Вернее, ему казалось, что он кричит: на самом деле он кряхтел и беспомощно, как новорожденный щенок, разевал рот.

Он не слышал, как вокруг него бегают ходячие больные, сестры и санитарки; не видел, как к нему катят грохочущую каталку, не чувствовал, как торопливые, жесткие, истеричные руки ухватисто, зло перекладывают его с койки на каталку и везут, везут.

Грохочет по каменным плитам, от жизни к смерти, железная повозка. Белизна реанимации режет глаз, но не видят сейчас его глаза. Они видят изнутри только боль. Они видят боль в лицо.

И лицо у боли страшное, уродливое, дикое, у нее распяленный беззубый рот, у нее распатланные, развитые вокруг башки волосы-змеи, у нее выкаченные яйца-глаза, у нее подбородок, дрожащий от жадности и вожделения. Она тебя присвоит, пожрет. Не успеешь ускользнуть!

Он не ощущал, как кучка снующих врачей подсоединяет к его телу трубочки и иглы, как кричат что-то об электрических разрядах, как тело его крупно, безысходно содрогается под острым мгновенным током. Он был лицом к лицу с тем, чему имя было – Ничто, и сам он на миг стал Ничем, и это, может, было счастливей всего.

– Еще! Еще! – вопил хриплый голос. Ром не слышал. Еще ток, и еще содроганье. Живое сотрясается, шевелится, и это всего лишь рефлекс. Сокращенье мышц тела. А душа, где душа? Она ушла. Куда?

Тело не может без души. Не может.

Так что же такое тело и почему оно обнимает, танцует и любит? Бежит ногами по земле? Бежит, бежит, задыхаясь, бежит к любви своей?!

Он же еще не любил. Он еще не любил никогда! Дай ему изведать любовь!

Кто – дай?! Кому – молитва?!

– Синусовый ритм! – проорал тот же прокуренный, как у хулигана в подворотне, грубый голос. На грудь Рома капал с чужого лба чужой пот. Хриплоголосый врач сломал ему два ребра и делал прямой массаж сердца. Операционная медсестра, дрожа с ног до головы, умело, холодными руками, делала в обнаженное сердце укол. Длинная игла. Нагое сердце, и бьется. И люди видят, как оно бьется у человека внутри. Оплетенное сосудами, облитое кровью. Бедное. Милое. Единственное.

Если остановится – такого больше не будет никогда.

Хирург отошел от операционного стола. Махнул рукой ассистентам: зашивайте! Под сдвинутыми ребрами, под туго затянутым кетгутом, под слоями бинтов скрылась оплетенная артериями и венами, как бутыль с вином – гибкой лозой корзины, сердечная сумка. Хирург шагнул в предоперационную, тяжело выдохнул. Операционная сестра ловко всунула ему в зубы горящую сигарету. Уже прикурила. Хирург стоял с поднятыми вверх окровавленными руками в перчатках и курил, пыхая дымом, не берясь пальцами за сигарету. Сестра стянула с него перчатки. Он сунул руки под струю ледяной воды, долго мылил руки мылом.

Обернулся к столу, на котором, распластанный, лежал Ром, крикнул:

– Как ритм?!

– Синусовый, – отвечали ему, – все в норме. Вытащили.

– Вытащили, – хмыкнул хирург, – все-таки вытащили, ну, я же говорил, вытащим, – чистыми мокрыми пальцами наконец ухватил сигарету, затянулся жадно, мощно. Дым вылетел из ноздрей и изо рта, и операционная сестра тихо рассмеялась, а потом закрыла рот ладонью.

Над головой Рома раздавались команды: ввести это лекарство, и вот это, и еще это. Не перекладывать на койку. Пусть пока лежит на столе. Укрыть простыней. Нет, еще одеялом, здесь холодно.

Он очнулся неожиданно. Когда никто не ждал, и он сам не ждал тоже.

Стояла глубокая, земная беспросветная ночь. Фонари погашены, но вся ночь насквозь пронизана призрачным звездным светом. И еще светом снега.

Снег – самосветящаяся материя. Почти как Солнце. И звезды.

Потому что он белый, слишком белый. Если свежий, только что выпал.

Снег – свадьба земли. Снег – саван земли.

А может, родильная простыня?

Ром открыл глаза. Как ни странно, он осознал себя сразу. И то, что случилось. Он понял, он – в больнице и его оживили. Он умер, и его оживили. Грудная клетка была закована в лютый твердый холод, он поднял слабую руку и ощупал повязку, потом постучал пальцем по марлевой обмотке. Раковина. Он – улитка, и он – внутри ракушки. Улыбнулся, но не вышла улыбка. Вышла кривая усмешка, полная невылитой из тела боли.

Боль. Где она? Боли не было. Тупое глухое нытье под ребрами, будто постанывал кто-то: а-а, а-а. Ах да, это он сам стонал. Усилием воли он прекратил стонать. Стыдно же. Соседи? Повел головой вбок. Никого. Он лежит в странной палате один. Сколько здесь приборов, столов, ящиков, трубок, мигания цифр на живых экранах! «Я будто лечу в космическом корабле», – подумал он, и ему захотелось рассмеяться, но он не мог.

Он не мог ни смеяться, ни плакать.

Мог только думать.

И он стал думать.

Он лежал, вытянутый, как в могиле, на странном узком столе, и думал так: «Я живой! Господи, я живой! И какое же это счастье! Господи, – думал он, – какое счастье жить, вдыхать воздух, он пахнет спиртом, он пахнет резиной, пахнет хлоркой и известью – недавно тут белили потолки, – пахнет горечью неведомых лекарств и немного – хлебом, а, это санитарочка забыла на подоконнике пакет с надкусанным пирожком, вот и пахнет тестом и вареной капустой. Господи, вот огромное окно, оно незашторено, и за ним звезды. Он видит их отсюда. Они горят ровно и ярко. Зимние звезды всегда очень яркие. Самые яркие. Видно ли отсюда, из больничного окна, любимый Сириус, Господи? Нет. Шею извернуть! Все равно не увидишь. А что видно? Какие созвездия? Ага, Орион. И пояс Ориона, вот эти три звезды, и на плече охотника – пылающую Бетельгейзе. А чуть пониже – Беллатрикс. Орион над зимней землей! Над зимней его страной!»

– Россия – зимняя страна, – пробормотали губы, – и я – зимний человек. Я переплыл зиму. Я пережил смерть. Свою смерть. Я еще раз родился, и значит, мне теперь ничто не страшно.

Он улыбнулся этой радости. «Спасибо, Господи, я излечился от страха. Это не значит, что я перестал бояться! Я буду бояться, буду пугаться! Я же живой человек! Но теперь, Господи, Ты слышишь, теперь я перестану бояться ухода, ведь это оказалось так просто – уйти. И еще я знаю, Господи: там, у Тебя, ничего нет, хоть во всех книгах и написано: там, у Тебя, что-то такое есть, ну, жизнь, вроде как ее продолженье, и человек, уйдя к Тебе, все чувствует, помнит и знает. Нет! Я теперь знаю: это не так. Там пустота ночи, полной звезд! Там холод и тишина! Но звезд не видно и тишину не слышно. Человек там пуст и недвижен. Для него больше нет ничего.

Там – нет. Все – здесь и сейчас. Ты слышишь, Господи?! Здесь! И теперь!

И я благодарю Тебя, что Ты вернул меня сюда, к Себе. Потому что Ты здесь. Ты здесь везде. В этом надкусанном пирожке в целлофане. В мерцании осциллографа. В шевелении шторы, сшитой из казенной простыни, на сквозняке. В моей зашитой кетгутом ране. В моих пальцах. В моих ладонях. В моих глазах. Они закрыты. Но слезы текут. Глаза плачут. Горячие слезы. Они живут!

Господи, я лежу на этом столе, как мертвый, проткнутый иголкой жук из моей детской коллекции лежал на вате в картонной коробочке, и вдруг он ожил, и расправил надкрылья, и зажужжал, и я заплакал, наблюдая возрождение убитой жизни, и трясущимися руками вытащил иглу из хитинового черного тела жука, и выбежал на улицу, и подбросил его в воздух, а раненный иглой жук бессильно свалился на землю, и еще горше плакал я, и хватал жука, и гладил его, и дышал на него, и кричал: ну оживи! оживи, пожалуйста, прошу тебя! – и жук все-таки ожил и полетел, тяжело воспарил, сумасшедше жужжа, и я видел, как растаял он в небе! Вот так же настанет день, я раскину руки – и поднимусь с этого стола, из могилы этой железной, и полечу!

И буду кричать, все время кричать: Господи, спасибо! Спасибо, Господи!

Ты держал меня в Своих руках, а я думал: это бабушка меня держит. Ты принял обличье бабушки, и я не видел лица Твоего. Настанет день – Ты улыбнешься и снова возьмешь меня в руки Свои, и спрячешь сначала за пазухой Своей, как малую птичку, как седую собачку, а потом положишь Себе на ладонь, рассмотришь: драгоценные, белые кости твои, старик, Ты скажешь, драгоценные серебряные волосы твои и морщины твои! – и, как изогнутое старинное серебро, положишь меня в шкатулку Свою. Туда, где хранятся все мертвецы, самые великие сокровища Твои».

Он не понимал, почему разговаривает с Богом. Он никогда не верил в Него, тем более не говорил с Ним. Это произошло само собой. Он так не хотел. А вот так получилось.

Когда вылились все слезы – кончились восторги. И замерли все слова. Ром утих, перестал шептать и невнятно молиться. Он умиротворенно уснул, чувствуя, как медленно вливается в жилы целебное снадобье из тонкой прозрачной трубки. Левый бок ныл и болел, исчезал мороз анестезии, приходило и расцветало живое страдание. Теперь он радовался боли, готов был перетерпеть ее – любую: боль была признаком жизни, и ему очень хотелось жить.

Ром выписался из больницы, пришел домой, изо всех сил бодрился. Карманы и сумка набиты не конфетами – лекарствами: купил по дороге в аптеке. Бабушка открыла дверь – и замахала руками: внучек, как же ты похудел! Тебе надо отъесться! Я тебя откормлю!

И варила, жарила, парила, стояла на кухне бессменно, пока ноги не подкашивались и в голове не кружились, вальсируя, знойные пары. Ром угрюмо сидел в спаленке. Учебники, книги, тетради. Цифры, формулы, знаки. Диаграмма Герцшпрунга – Рессела. Сфера Шварцшильда. Черная дыра. Жизнь, ты черная дыра. А смерть – белая: ступишь туда – и сиянье ослепит.

Он до болезни не знал, где у него находится сердце.

Теперь он то и дело прислушивался к тому, что происходит у него слева, внутри исхудалой груди, под ребрами: бьется? Болит? Колотится? Жалобно плачет?

Сердце стало живым и капризным, маленьким зверьком в клетке ребер, влажной улиткой, что ползала взад-вперед по кровавым потрохам. Он не знал, чем его улестить.

А бабушка не знала, как развлечь и ободрить его.

Она могла только петь.

И она пела.

Держа на коленях «ОБЩЕДОСТУПНУЮ АСТРОНОМIЮ» Камиля Фламмариона, лупу в одной руке и старинный янтарный наперсток – в другой, бабушка пела Рому о дальних странах, о соленых теплых океанах, о громадных белых раковинах на их берегах; о смуглых девушках, что танцуют танго и сальсу, самбу и румбу; о зловещих мачо с острыми ножами в кулаках; о солнечных сомбреро и ярких, как красные атласные флаги, попугаях в зеленой лаковой листве. Ром слушал и забывал о боли в сердце.

– Бабушка, откуда ты знаешь песни про дальние страны? – спросил старуху Ром.

В ответ услышал:

– Я никогда ничего не знаю, я всегда пою, что чувствую. Ты выпил на ночь лекарство?

Рома покоробило. Хоть на миг он хотел забыть о болезни.

Он поцеловал бабушку в темя и пошел спать.

Плотно закрыл за собой дверь спаленки.

Лег на кровать, не раздеваясь.

И не спал всю ночь.

И всю ночь за окном шел холодный дождь.

Дождь стучал и стучал по карнизу, по сердцу стучал.

В ритме сердца стучал.

«Я буду.

Я буду бороться.

Я буду сопротивляться.

Я хочу жить! И буду жить!

Я нравился одной студентке, кудрявой девочке. И девочка нравилась мне. Мы даже начинали дружить. Даже спали вместе на ее узкой коечке в общежитии. Девочка была беленькая, маленькая, как куколка, и, кажется, очень одинокая. Ухватилась за меня, как за соломину. Чтобы выплыть. Откуда? И куда? Мы недолго встречались. Она бросила меня сама. Ради взрослого, намного старше ее, мужчины. Она занималась с ним английским языком. Он дарил ей букеты. А я ей ничего не дарил. Как ее звали? Я помню. Но не скажу! Не хочу вспоминать! Она репетировала этого мужика, и она с ним легла в постель! Не хочу ее осуждать. Не буду! Я для нее был мальчик. Мальчишка. Студент. Она однажды была у нас дома, изучающе глядела на бабушку. Бабушка не понравилась ей. А она не понравилась бабушке, я видел, но бабушка тщательно скрывала это: накрыла на стол, подавала сосиски с картошкой, помидорный салат, апельсиновый сок. А она съела сосиски, выпила сок да и спрашивает так вызывающе: «А орехов у вас нет?» Это вместо спасибо.

Люди встречают друг друга. Люди спят друг с другом. Люди бросают друг друга. Люди закапывают друг друга в землю. Так было всегда. Так будет всегда.

Та девочка беззастенчиво красила розовой помадой губы и щеки. Пила пиво. Как парень. Она приехала из другого города, и общежитие было ее сиротьим домом. Она хотела, чтобы я взял ее в жены, да нашла более завидного жениха. И правда, кто я такой? Нищий студент. Квартирка маленькая. Старая бабушка. Разве я – выгодная партия?

У нее были очень мягкие кудряшки. Нежные такие. Светлые. Головенка как одуванчик. Она называла меня смешными и ласковыми именами, дарила открытки с приклеенными блестками. Она вырвала меня с кровью из своей маленькой жизни. Она уже стала моим прошлым.

Она не знала, что у меня больное сердце.

Нет. Оно не больное. Оно здоровое.

Мне все наврали доктора. Я не болен. Я здоров!

Жизнь велика. Я не знаю ее. Я только начал жить. Я хочу и буду жить. Бабушка пела мне песню о соленом океане. Я увижу его. Я поплыву в его волнах».

Глава 13. Марсианские каналы

Вот снова зима. И снова зимнее черное небо, полное созвездий. Огромных, жарко пылающих, влажно катающихся во тьме, как глаза в глазницах, звезд. Синие, желтые; кирпично-алые, вот радужный слезный блеск Сириуса, он низко стоит над горизонтом, в его зеленых лучах вспыхивают пожарищные красные искры. Вот голубая красавица Венера, в подзорную трубу виден ее тонкий серпик, как у Луны. Вот оранжевый глаз Тельца – Альдебаран.

Россыпь, веер созвездий над головой. Над маленькой, одинокой человечьей головой в меховой шапке.

Ром один выходил глядеть на звезды. Бабушка уже не могла разделять с ним наблюдения, мерзнуть и ежиться на морозе. Бабушкину шубу из китайской выдры всю съела моль, но Ром не выбрасывал шубу – жалко было: укутал ее в мешок, сшитый им самим из двух простыней. Шуба сиротливо висела в старом шифоньере, прижимаясь меховыми боками к старым пальто мертвого дедушки и мертвых Роминых родителей. Шубе было больно и одиноко, она хотела ласки.

Бабушка никогда и ничего не выбрасывала из старых вещей.

Из вещей мертвых.

Звезды тихо горели и шевелились над головой, Ром приставлял к глазу окуляр подзорной трубы. Ого, как хорошо сегодня видно Юпитер и четыре его спутника! На самом деле астрономы сейчас их много открыли. То ли шестьдесят пять, то ли шестьдесят семь, он не помнил. Большое семейство у Юпитера. Клан.

Хорошо иметь большое семейство. Счастливо.

– Хочу большую семью, – сказал Ром сам себе на морозе жесткими губами.

В объектив вплывали звезды и планеты – и уплывали прочь, как белые и золотые и розовые рыбы. Черный океан, нету дна и не будет никогда. Ром ощущал жжение под ложечкой. Провалы пространства и времени притягивали его. Чем больше он чувствовал временность своей маленькой жизни перед огромной черной толщей Космоса – тем больше мороз восторга перед вечностью рвал когтями его спину.

Переместился объектив в руках. Руки дрожали, устали. Ловчая линза поймала в черноте одинокую звезду. Она мигала, мерцала, и Ром догадался наконец: это не звезда, а планета. Повертел трубу. Оптика приблизила сияющий шар. Да, планета. Марс.

И правда, он чуть красноватый. Розово-кирпичный. Чуть в желтизну. Как голый череп.

Череп. Он мертв.

В Космосе почти все мертво. Да. Жизнь там – большая редкость.

Значит, Земле повезло?

Ром внезапно понял: он умрет когда-то.

«Об этом нельзя думать, – строго сказал он себе, – нельзя, нельзя».

И думал все равно.

Вот бы увидеть свою смерть! Интересно же!

Ты что, спятил совсем, какое интересно, пусть этого не произойдет как можно дольше.

Пусть этого не будет никогда.

Хм, никогда. Ишь чего захотел.

В стеклянном озерце линзы дрожал и прыгал нежно-алый Марс, по нему ходили круги и пятна, они складывались в подобия кровеносных сосудов, в странные стрелы и линии. В старину думали: да, это каналы, и марсиане их прорыли. А теперь поверхность Марса сфотографировали уже тысячу раз, и там ничего такого разумного нет, только скалы, осыпи, горы, камни, потухшие вулканы. И кратеры, кратеры, как на мертвой Луне.

Но если он мертв, значит, жив был когда-то?

Ром бессильно опустил руки. Труба упала из рук в снег, под ноги, покатилась по тротуару. Он поймал ее, отряхнул от снега рукавом. Холод мира! Не растопить. Не победить. Горячее его сердце больно, резко билось о ледяные ребра.

Изучить Космос. Полюбить его. Весь все равно не познаешь. Все жизни все равно не проживешь!

Живи свою. До конца.

– Конца не будет, – прошептал Ром себе самому очень тихо, – я что-нибудь придумаю.

Прежде чем уйти с улицы домой, он нашел, нашарил почти вслепую на выгибе гигантского черного шатра маленькое светлое пятно, смутное свечение – словно язык белой тусклой далекой свечи. Самая ближняя галактика. Туманность Андромеды. Какая она красивая, какая…

Два миллиона лет свет от нее к твоим глазам бежит. Два миллиона лет.

Подзорная труба чуть не хрустнула в его руках. Еще немного – и он сломал бы ее.

Опомнился. Побежал домой.

Едва не упал, поскользнувшись на обледенелых ступенях крыльца.

Глава 14. Девочка и бык

Милагрос и Фелисидад поехали вместе на пирамиду. Одни.

Милагрос всегда говорила мужу, куда уезжает. Она отличалась большой честностью, даже щепетильностью; она могла скрыть что-то от домочадцев, но от Сантьяго у нее никогда не было тайн.

Но тут она ничего, ничего не сказала ему.

Они обе, мать и дочь, погрузились в автобус, и перед ними открылась дорога – не ближняя и не дальняя; под палящим солнцем, среди белых домиков на окраине Мехико, потом между плантаций голубой агавы, потом в пыли, вдоль полей приусадебных участков, все выше и выше в горы.

И черные кудрявые горы надвинулись на них и скрыли от них раскаленную сковороду Солнца. Это уже вечер и закат, и надо спешить.

– Мы успеем на последний автобус, мама?

Милагрос покосилась на дочь. На лице Фелисидад было ясно написано: «Мам, я делаю тебе приятное. Видала я в гробу это колдовство наше семейное! Я поехала сюда лишь для того, чтобы ты не ворчала!»

– Да, конечно, успеем… – Она погладила Фелисидад по нагому коричневому плечу. – Фели.

Они вылезли из автобуса на станции около поросшей лесом горы. Купили в кафе треугольные пакеты с коктейлем – молоко и клубничный сок, о, это так вкусно в жару! Пили под навесом, пили-пили, еле выпили! И Фелисидад гладила себя ладонью по животу: о, напилась от пуза!

Когда проходили мимо гостиницы, Фелисидад жалобно вздохнула.

– Что вздыхаешь?

– Поваляться бы на кроватке!

– Может быть, еще и с парнем?!

– Я бы не отказалась!

– Хм, дочка! За словом ты у меня в карман не полезешь!

– Не полезу, это точно!

Так, перебрасываясь веселыми жаркими словечками, словно жонглируя горящими смоляными палками, мать и дочь дошли до подножья горы.

– А теперь что, в гору ползти? – Фелисидад скорчила рожу. – А пирамида-то где? Я ее отсюда не вижу!

– Еще увидишь.

Милагрос быстро и благоговейно перекрестилась на маленькое каменное распятие: оно стояло в темной нише, вырубленной в скале. Фелисидад пожала плечами: идет меня учить колдовству, а сама на Христа крестится! Но повторила точь-в-точь ее нежный, стремительный жест.

Быстро перебирая ногами, обе женщины, старая и юная, стали подниматься в гору. Скоро запыхались. Милагрос встала, отирая пот с лица, и выдохнула:

– Помедленней, дочка! Сердце из ребер выскочит!

Они умерили темп. Наступали широко, на всю стопу. Под ноги им то и дело из придорожных кустов выпрыгивали носухи с хитрыми узкими мордами и пушистыми полосатыми хвостами. Носухи подбегали к ним и беззастенчиво тыкались мокрыми носами им в колени и ладони: просили еды. Милагрос открывала сумку и вынимала кусочки хлеба и куриные огрызочки, заботливо сложенные в мешочек. Носухи хватали снедь зубами и, вильнув хвостами, убегали с угощеньем за скалы, а иные косточки грызли тут же, при дороге. Крупная носуха взяла кусок хлеба в лапки. Поедала его совсем как человечек. Милагрос умиленно глядела на зверьков.

Фелисидад насвистывала сквозь зубы модную песенку.

Милагрос ткнула дочь пальцем в бок:

– Посмотри, какие они смешные!

– Заведи себе носуху, как кошку, мамита…

– Не мели чушь! Носуха – зверь свободный!

– Я тоже свободный зверь!

– О да, ты зверь, зверюга!

Шли дальше. Гора росла перед ними и вырастала. Сколько бы они ни шли – все далеко было до вершины.

– Мама, а пирамида на вершине? – тоскливо спросила Фелисидад. Ей уже надоело это путешествие. Лучше бы она сегодня опять прискакала в кафе к Алисии!

На мгновенье перед ее лицом закачалось острое, как обсидиановый нож, лицо того худого марьячи. Он похож на таракана. Кукарача. Да, стоп, Кукарача. Они так его и зовут, его друзья. Жарко стало животу, груди. Влюбилась?! Еще чего! Просто он прикольный! И поет хорошо.

– На вершине, конечно, где же еще!

И вот она, вершина. Уф. Наконец-то!

Древние камни пирамиды залиты бычьей кровью заката. Раскалились за день.

– Фу, какая же она маленькая, – разочарованно пожала плечами Фелисидад, – какая дохленькая!

Пирамида, сгорбившаяся в закатных лучах черная каменная носуха.

Милагрос сложила руки на груди и что-то пошептала.

Потом крепко, горячей рукой взяла дочь за руку, и дочь вздрогнула.

– Мама! Больно!

– Умей терпеть. Умей не кричать.

Мать не выпустила ее руки. Потащила за собой. Шаги Милагрос внезапно стали крупными и резкими, как у мужчины. Фелисидад еле поспевала за ней.

Они вместе, рука в руке, вошли в низкую маленькую дверь, зияющую чернотой в каменной кладке. Фелисидад подумала: как мы увидим друг друга во тьме? Но близ входа сидела девушка, а перед девушкой стояла корзина, а в корзине лежали свечи, много белых толстых свеч. Милагрос дала девушке деньги, девушка, шаря странно дрожащими пальцами в воздухе, протянула Милагрос две свечи.

Фелисидад увидала: девушка – слепая.

И ей захотелось склониться и поцеловать слепую девушку.

И она сделала это.

И мать одобрительно смотрела, как смешались кудрявые волосы двух девушек – слепой и зрячей.

Слепые губы нашарили зрячие губы. Слепая щека коснулась зрячей щеки.

Слепая рука нашла зрячую руку, и слепой лоб лег в зрячую ладонь.

И Фелисидад почувствовала себя слепой, а слепую девушку – видящей все-все.

Вырвала руку. Поклонилась слепой продавщице огня.

– Спасибо… большое…

Милагрос вытащила из кармана спички. Фелисидад – зажигалку. Кто скорее зажжет огонь?

– Ты куришь, дочь!

– Сколько раз говорила уже тебе: нет, мама, нет, мама, нет!

– Откуда ж у тебя зажигалка?

– Парень подарил.

– В кафе у этой шлюхи Алисии?

– Мама, она не шлюха! Она просто немножко пьет! На текилу подсела!

– Как звать парня?

– Кукарача.

– Прекрасное имечко. Ты с ним целовалась?

– Хотела бы! Да ему плевать!

Все это они шептали друг другу на ходу. Фелисидад прыснула в кулак.

– Замолчи, – сказала мать. – Молчи. Помолись лучше.

– Кому, мама? Иисусу?

– Нет. Предкам.

Они зажгли свечи. Несли прямо перед собой, перед грудью. И живой огонь освещал их смуглые, такие похожие лица.

Что происходило во тьме? Тьма была всегда. В ней горели два жалких светильника. Когда-нибудь закончится жир в плошках, и огонь догорит. Пока горит – надо успеть.

Обе женщины разделись догола. Фелисидад пыталась хихикать. Смех ломался, бился о своды пирамиды хрустальными брошенными рюмками.

Мать сказала: наши предки родом из Ацтлана, белой и золотой земли на Севере. В Ацтлане никогда не заходит солнце, ходит по кругу. На солнце в Ацтлане можно глядеть. Есть люди, что глядят на солнце и не слепнут. Я тебя научу.

Мать сказала: на небе солнце, на земле Царь Солнца. Великий Змей и держит солнце в зубах, пасть его пылает. Наши предки изготавливали из золота маски Царя Солнца. Еще они знали, сколько дней Утренняя Звезда танцует свой танец вокруг солнца. Предки знали все про людей и зверей. Они знали: звезды, люди и звери родились из расплавленного золота солнца. И у них общая кровь и общая Сила.

Мать шептала ей: я научу тебя превращаться. Ты будешь не только человек, но и зверь. И птица? И птица. И улитка? И она.

И змея, да, и змея тоже, Сихуат-коатль, прародительница людей.

Мать не давала ей пить ничего опьяняющего: Милагрос опьянила дочь дыханием, стуком каблуков, щелканьем пальцев, жестами рук перед широко открытыми глазами девушки. Фелисидад превратилась в змею и поползла по камням. Ей стало дико, страшно. Она подумала: как теперь вернусь в свое милое тело? Вернулась. Мать ее вернула. В смехе белели во тьме зубы Милагрос. Фелисидад пыталась смеяться, но страх был сильнее насмешки. Когда Милагрос протянула к дочери руки и прошептала: «А теперь стань пантерой!» Фелисидад опустилась на четыре лапы, выпустила когти и стала пантерой. В животе перекатывалось глухим громом рычанье. Теперь уже не так страшно. Теперь – любопытно. Прекрасно чувствовать сильное тело под бархатной шкурой, мощные хищные мышцы. Таких у нее не было даже в самом быстром и страстном танце.

В руках у Милагрос явилась бычья шкура. Она живо накинула ее на черную пантеру, и пантера опять стала дрожащей нагой девушкой. Милагрос присела на корточки, вынула из сумки высохшую пантерью лапу и острый нож. Ножом разрезала себе руку чуть ниже локтевого сгиба. Обмакнула лапу в кровь. Фелисидад стояла прямо, выпятив грудь и подтянув живот. Мать медленно рисовала на смуглом теле, в пятнах гибнущего света, красные разводы, узоры и стрелы и иные знаки.

Среди рисунков на животе Фелисидад вспыхнул один: женщина и бык.

И как только Милагрос нарисовала пантерьей лапой красного быка на смуглой девичьей коже – бык появился. Черной горой вышел из стены, из древней каменной кладки. Чтобы не закричать, Фелисидад прижала ладони ко рту.

Бык шагнул к Фелисидад, обнюхал ее. Мать всунула ей в руку нож. Фелисидад сказала бешеным взглядом: мама, я не могу! «Можешь», – закрыла мать глаза. И тогда Фелисидад взмахнула ножом. Горло. Черная шкура. Жаркая кровь. Вечная смерть.

Это тоже танец, девочка, всего лишь танец, сон, бред.

Нет. Это еще жизнь. Это тоже жизнь.

Бык замычал густо, пьяно и рухнул к ее ногам. Фелисидад стояла с ножом в руке и глядела на тушу. Спина ее тряслась и выгибалась. Она плакала. Мать вымазала в крови ладонь и провела всей пятерней по дочкиному лицу.

Шкура исчезла. Бык пропал. Голая стояла Фелисидад во тьме и плакала, плакала. И смеялась.

Потом обе надели платья, и Милагрос взяла Фелисидад за руку и потащила за собой. Фелисидад шла покорно. Если бы сейчас мать вынула другой нож и зарезала ее – она бы не удивилась. Они вышли на вершину пирамиды. Россыпи звезд горели над ними. Страшно много звезд, сплошные звезды, зерна миров. Кто посеял? Когда взойдут?

– Мама, – сказала Фелисидад хрипло, – они молчат. Всегда молчат. И это ужасно.

– Кто?

– Звезды.

– Я научу тебя разговаривать с ними.

– Сейчас?

Фелисидад облизнула соленые от материнской крови губы.

– Я научу твою душу выходить из тела.

– Мама, зачем мне это надо?

– А зачем я тебя родила?

Они обе легли на спину, лицом к звездам. Холод каменных плит легко пробирался сквозь тонкую ткань платьев. Фелисидад согнула ноги в коленях, приняв позу роженицы. Она увидела: она – старуха, и лежит в постели, окруженная огромным многолюдным семейством, все с печалью и сожалением глядят на нее, а она лежит без движенья, и вокруг нее белые цветы, белые салфетки, пузырьки и флаконы и коробки с лекарствами и фарфоровые чашки с целебным питьем. Зачем клубятся тучи цветов? Кому нужно это цветочное безумие? Моя душа юная, и время ей ничего не сделает. Я старуха, зубы повыпали, кожа сморщилась, рожа страшная, – а душа молодая, и сейчас она выйдет из-под ребер и уйдет навсегда к веселым звездам.

И сальсу там любимую будет танцевать!

Бабочка нежного света осторожно и красиво вылетела из груди Фелисидад. Ей стало легко и приятно. Она подумала освобожденно: и это навсегда. Издалека, с другого края Земли, она еле услышала истошный крик матери: «Фели! Вернись! Вернись!»

Она вернулась. Кровавые рисунки на теле подсохли, узоры и древние буквицы превратились в коричневые потеки. На последний автобус они не успели бы все равно. Ночевали в мотеле близ пирамиды; хозяин, милости ради, взял с них совсем немного песо.

Глава 15. Чай с лимоном

Ром сказал бабушке:

– Знаешь, я уеду в Америку.

Бабушкины руки затряслись. Губы Рома запрыгали, а хотели сложиться в улыбку:

– Что случилось, Ромушка? Тебе приснился сон?

– Нет, бабушка, это не сон, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твердо и весело, – это я нашел в Америке учебу и работу.

– Как же я тебя отпущу? Как же ты меня покинешь? – спросила бабушка беспомощно. Ром не знал, что ответить. Он знал и третий вопрос. Она не задала его, но он знал – она мысленно спрашивает его: а как же твое больное сердце?

– Бабушка, – бодро сказал Ром, – ты не бойся. Я уже не маленький. Я взрослый. Я буду следить за собой. А к тебе прилетать на каникулы. Два раза в году.

Он говорил и пугался своих слов. Там, за океаном, в далекой земле, его уже ждали. Он сдал экзамены заочно. Его работы получили высший балл. Тайком от бабушки заработал денег на билет. Съездил в Москву и получил в американском посольстве учебную визу. Он мог гордиться, а он боялся! Или посвятить жизнь бедной, милой родной старушке, или полететь навстречу себе, не предать дар, не обмануть великое звездное небо.

– Бабушка, давай наймем тебе сиделку? – сказал Ром и заплакал. Бабушка засмеялась и воздела руки:

– Сиделку! Так ведь я же здоровенькая! Она тут у меня все разобьет на кухне, и я ее выгоню!

Оба хохотали, держались за руки, как дети в песочнице.

Это был печальный смех. Он оборвался. Ром подумал: «Сейчас опять потекут слезы».

Чтобы они не потекли, он положил бабушке одну руку на толстую спину, в другую взял ее красивую высохшую руку. И стал с ней танцевать.

Вытанцевал ее из кухни. Они втанцевали в гостиную. Тесно. Шкаф, стол, стулья мешали. Наступали друг другу на ноги. Опять смеялись. Губы кривились от смеха. Ром пел: там, та-та, та, там. Бабушка умело перебирала ногами. Они танцевали танго. Только Ром об этом не знал.

А бабушка знала. Ее глаза блестели.

Танго и фокстрот, и медленный фокстрот, и нежный вальс. Все ушло, умерло. А она осталась.

Дедушки нет. Молодого дедушки. Он так крепко, властно вел ее в танце. Совсем как Ром. А Ром ведь танцевать не учился. Оба задыхались. Бабушка ловила ртом воздух. Как приятно дедушка улыбался! Улыбнется ясно – и сложит губы в трубочку. Она любила целовать эти губы. Любила закидывать руки за дедушкину сильную, крепкую шею.

Где дедушка? Однажды он пришел к ней во сне и сказал: «Зина, я не в земле. Я хочу, чтобы ты поняла: я не в земле».

У Рома кольнуло под ребро. Он поймал ртом воздух, как птичку в сеть, и галантно поцеловал бабушкину руку.

Вечером бабушка, перемыв посуду и насухо вытерев руки о фартук, сидела на старом диване и пела свои песни. Она пела о счастье и радости жить и любить. Так красиво она еще не пела никогда. Ром слушал, закрыв глаза. Потом открыл их, но не видел ничего.

Большой старинный университет в южном штате Алабама ждал его; и настал день, когда Ром стал собирать чемоданы. Бабушка сидела на краешке деревянного, обитого черной кожей стула в своем самом нарядном платье и молча следила за сборами внука в дальнюю дорогу. Ее зрячие глаза блестели. Она старалась радоваться. И у нее получалось.

– Ромушка, ты лекарства взял?

– Взял.

– А шприцы? Чтобы сделать укол, если в самолете тебе станет худо?

– Взял.

– А тетрадки все свои?

– Уложил.

– А книжки?

– Тоже.

– Я беспокоюсь!

– Не беспокойся.

«Я должен лететь вперед, и только вперед, – повторял он себе твердыми сухими губами. Бабушка накрывала стол для прощального ужина. Белые тарелочки старого польского фарфора, битые края чашек, надтреснутые блюдца цвета первого снега. Осень за окном. Желтая старая бронза берез. Старая скатерть, заляпанная когда-то пролитым старым вином, неотстиранные лиловые пятна. Селедка под шубой. Сырный салат. Плов с курицей. Горячие беляши на широкой, как колесо, тарелке. Холодец и хрен к нему.

– Ромушка, ты будешь чай с молоком или с лимоном? – Он не знал, что ответить. Горло захлестнуло молчанием. Осталась лишь улыбка. И она застыла на гипсовом, белом лице.

Когда он сказал: «С молоком», бабушка уже давила серебряной ложечкой в чашке тонко отрезанный ломтик лимона.

– Сейчас я вылью…

– Нет! Оставь как есть!

Он метнулся ей под ноги. Бабушка пошатнулась и чуть не упала.

Он подхватил ее, крепко обнял. Подумал о себе: «Я как кот, как наш мертвый Филька. Под ноги шарахнулся человеку».

Так, обнявшись, стояли.

Потом он вызвал такси.

– Присядем на дорожку, – тоскливо сказала бабушка. Они оба сели на край дивана. Молчали. Он держал бабушку за руки, как девушку. Подумал: «Какие красивые руки, до старости!»

– Бабушка, я попросил Фаню Марковну следить за тобой.

– Спасибо, – усмехнулась бабушка, – это я буду следить за ней, а не она за мной.

Опять молчали.

– Ну все, езжай. Машина ждет. Деньги накручивает.

– К черту деньги! – крикнул он.

Молчание рушилось и разбивалось на тысячу звезд.

– Я позвоню.

– Ну да, звони, я жду.

– Как прилечу, позвоню сразу.

– Да. Сразу.

– Бабушка. Я люблю тебя!

– И я тебя тоже очень люблю, Ромушка.

– Бабушка. Ты только держись.

– Да мне и так хорошо, Ромушка. Мне лучше всех.

– Я устроюсь в Америке и тебя возьму к себе.

– Ох, нет, куда же я отсюда поеду? От своих могил? Этого нельзя. Мне здесь надо быть.

– Там посмотрим.

– Да. Там посмотрим. Главное, чтобы тебе было хорошо. И чтобы ты не болел.

– И чтобы ты не болела. Бабушка!

Он стиснул руками ее полные, теплые плечи. Она вся была из теста – из теплого сладкого, вечно всходящего теста его детства, его погибшей радости. Изюм ее глаз, снежный нож искусственных зубов, слезный блеск запавших глубоко под лоб глаз, кошачье мерцанье стеклянных хрусталиков в дырках зрачков, дынная корка щек, паучья сеть волос, и разлетаются, и летят, будто в комнате сильный ветер.

Ветер! Ветер! Сейчас унесет его. Далеко. Очень далеко.

Прижался к ней, как давным-давно прижимался. Как прижимался всегда. Родной запах. Родные ладони лежат у него на спине, под лопатками. Это его крылья. На них полетит он.

– Ромушка, я никогда, никогда не буду выключать телефон! На ночь выключать не буду!

– И я. Я тебе сразу свой номер сообщу!

Старуха сама открыла ему дверь. Глядела, как он, с чемоданом в руке и рюкзачком за плечами, переступает порог. Одна нога за порогом и другая. Вот он уже на лестнице. Вот открывает дверь подъезда. Вот выходит, и уже требовательно, сердито гудит машина. Через немытое стекло окна глядела, как он укладывает чемодан в багажник. Как открывает дверцу такси.

Заколотила в стекло кулаком. Ром обернулся. Он не услышал стука. Это застучало сердце. Он увидел бабушку в кухонном окне. Руку вскинул – для прощанья. Прощанья не получилось. Рука словно сломалась в воздухе. Повисла крылом. Резкая боль под ребрами. Из последних сил улыбнулся. Упал на сиденье, вытащил из-за пазухи таблетки, вбросил в рот.

– Куда? – мрачно спросил шофер.

– В аэропорт.

– Не опаздываем? Не гнать лошадей?

– Нет. Времени навалом.

Такси, шурша, поехало вперед, все вперед и вперед, а Ром смотрел на бабушку в окне, как она медленно плывет вбок и вдаль, плывет, уплывает, улетает, уходит.

Глава 16. Зеленое белье

Такая тишина.

Хотя много звуков обрушилось, поглотило, завертело.

Но надо всем страшно царила тишина, ее хрустальные крылья, ее железный трон. Висела в невесомости ее мертвая круглая стальная корона.

Самолет стальной, а ведь поднимается в воздух. И самолеты умирают, самолеты бьются. Красиво летела длинная железная машина над горами, над островами, над ширью безумной воды.

Однажды коснулась колесами земли, покатилась немного и встала. И это уже была Америка.

Беличье колесо хлопот не прекратило вертеться. Но Ром не был белкой. Он стал удивленным наблюдателем собственной жизни; сам себе астроном, сам себе соглядатай.

Все говорили по-английски, и он изумленно обнаружил, что он все понимает. Другая страна, другая планета. Он космонавт, и он перелетел через миры.

Документы, бумаги, улыбчивые лица. Ему казалось: все тут добры, приветливы. Не как в России. Все расположены к нему, все хотят принять в нем участие.

Он отвык от такого внимания. Стеснялся. Боялся в университетской поликлинике предъявить справку от русского врача, где было написано по-английски про его сердце. В сверкающем кафелем кабинете иноземный врач проглядел бумагу, исподлобья просветил Рома рентгеном узких глаз. Ничего страшного, улыбнулся широко и радушно, будете заниматься гимнастикой, плавать в бассейне, вам нужны дозированные физические нагрузки. И все.

И все?

А лекарства?

Ну пейте ваши лекарства, да, конечно, вам так будет спокойнее. Вам нужны не лекарства, а режим. И воздух. Свежий воздух. Спите с открытым окном.

И Ром стал спать с настежь открытым окном.

Кровати у него не было. Вместо кровати на полу лежал надувной матрац.

Подушки и белье Ром купил зеленого цвета. Ему казалось: он спит в траве, на лужайке.

Просыпался и думал: «Америка, ведь это Америка!»

Звезды крутились над ним в зените в калейдоскопе дней и ночей. Он осваивался, узнавал новую землю, узнавал себя – нового и необычного. Это ощущение было похоже на сбрасывание змеей старой высохшей шкуры. На свет появлялось иное существо. Оно обросло мышцами, упругой гладкой кожей, новыми нервами и новыми кровеносными сосудами.

А еще новыми мыслями. Бешеное биение в висках тоски и печали прекратилось. Мысли набегали на берег сознания, отбегали, таяли далеко в море чужой жизни, и охватывало невиданное спокойствие – Ром чувствовал себя звездой, ровно и мощно горящей, испускающей поток лучей в ледяное ничто.

Он говорил себе: только гляди вокруг, гляди внимательней, не удивляйся ничему, только радуйся.

И он заново учился радоваться.

Он радовался островерхой старинной башне с часами, стоявшей у ворот университета; радовался, когда часы били и гулкий медный звон плыл над зелеными бархатными лужайками, над кустами, что мочили ветви в теплой воде зеленых прудов. Радовался сэндвичам с ветчиной в университетском буфете. Радовался кофе в бумажных стаканчиках – автомат, как бешеный верблюд, выплевывал горячий кофе, он брызгал Рому на руки, и Ром смеялся.

Радовался пенью птиц за окном: они начинали петь очень рано, еще ночью, когда россыпь звезд стояла над Алабамой, а рыбы в прудах спали, чуть пошевеливая хвостами. Птицы будили его вместо будильника. Радовался, когда научный руководитель вонзался придирчивым прищуром в значки и крючки и черные узоры его формул и вычислений. Радовался, если его, новичка, приглашали на пикник с аспирантами и профессорами: они сидели на берегу пруда, белые факелы магнолий, жужжанье толстых огромных шмелей, накрытый пластиковый стол, жареная свежевыловленная рыба, сухое аргентинское вино, все смеются и поют песни, и Ром поет вместе со всеми.

Радовался морозной, строгой тишине лабораторий. Научным книгам – он обнаружил, что в Америке дорого могут стоить книги по физике, математике, астрономии, и скачивал их из Интернета, и сам верстал, и сам переплетал, и получалась живая книжка, и дороже всего она ему была. Так смастерил он себе «Теорию поля» Ландау – Лифшица, «Небесную механику» Шарлье и много других важных книг.

Обрадовался походу на концерт известной в этом жарком южном штате певицы Келли Роуз: она пела громким веселым голосом песни в стиле кантри, подыгрывая себе на маленькой, чуть побольше банджо, гитаре. После концерта подошел к певице с букетом азалий, а она, быстро глянув на него из-под густой светлой челки, не растерялась, тут же пригласила к себе в гостиничный номер, и он пошел, и они крепко обнимались на широкой, как плот, жесткой кровати. На другой день Келли давала еще один, последний, концерт в университетском городке. После концерта Ром пришел к ней за кулисы, бледный, и сказал:

– А теперь пойдем ко мне.

В его келье они сразу залезли под одеяло. Ром обнимал девушку и чувствовал: нет. Не то.

Не та.

– Келли, прости, – сказал, задыхаясь. – У нас с тобой не получится.

– Ты прекрасный мужчина, – удивленно вздернула брови певица. – У тебя все о’кей! Что – не получится?

– Жизнь.

– А ты хочешь переспать с девушкой и сразу построить с ней жизнь?! Ну ты и глупец!

Обиженная, она дернула плечами, ушла, схватив гитару.

И, когда Келли ушла, Ром сказал в пустоту, будто ей вслед:

– Я рад, Келли, что ты у меня была, спасибо тебе.

Жизнь горела и сгорала, но это приносило не горе, а радость.

Он хотел стать астрофизиком, и он становился им.

Постепенно. Исподволь. Не сразу. Шаг за шагом.

Профессора были им довольны. Студенты, которым он преподавал основы классической механики, думали, что он американец. Так безупречно звучал в кристальной тишине аудитории, над уходящим ввысь амфитеатром, его английский.

Глава 17. Крылья из марли

Старая Лусия вязала, сидя в кресле. Она вязала всегда, бесконечно: то разноцветный полосатый носок, то длинный, как рыболовная сеть, шарф, то свитер с невероятно длинными рукавами, и никак не кончались рукава, а Лусия не спешила завершать работу, медлила. Распускала петли и перевязывала изделие. Начинала снова. Придирчиво, строго на вязанье глядела.

Фелисидад любила вечерами сесть на маленькую табуреточку у нее в ногах, и трогать вязанье, и глядеть на искрение спиц, и слышать тонкий, летящий пухом от высохших тонких губ голос доньи Лусии. Музыкальные пальчики, почти скелет; нежные желтые костяные спицы. Мы все станем спицами под землей. И нами свяжут новые земляные слои. Черные свитера, коричневые шарфы для бешеной шеи огня.

– Лусия, расскажи мне.

– О чем, детка?

– О чем хочешь.

Лусия вздохнула. Вязанье теплой и мягкой рекой струилось с ее колен на каменные плиты пола.

– Я уже так много прожила на свете, что у меня в голове каша из событий и приключений.

– А у тебя много приключений было?

Фелисидад взяла в руки длинный шерстяной рукав, обмотала его вокруг шеи.

– Ты имеешь в виду любовные истории?

– Ну хотя бы.

– Много. – Спицы ритмично двигались, стукались друг об дружку, шуршали. – Жизнь большая. Мужчин тоже много было.

– А почему же ты осталась одна?

– Все умерли.

Так просто. Все умерли, и все.

Холод пробежал по спине Фелисидад. Слушать рассказ расхотелось. Но губы сами спросили:

– А кого ты больше всех любила?

Губы Лусии смешно сморщились. Морщины образовали вокруг рта непонятный, тревожный узор.

– Одного музыканта. Я тогда работала в джазовом оркестре пианисткой. Я хорошо играла. Не хуже Консуэло Веласкес, а та была превосходная пианистка.

– А он на чем играл?

– На трубе. Золотая труба. Она так блестела в свете софитов. Я не могла отвести глаз.

– И что? У вас были ночи? Много ночей?

– Я вышла за него замуж, – словно про себя, для самой себя, сказала Лусия и расправила на коленях вязанье. – А потом его взяли в армию. И там убили. И все.

– Жизнь и смерть, – произнесла Фелисидад, чтобы хоть что-то умное сказать после этих слов, – так всегда?

– Всегда, – шепот полетел во тьму гостиной легче птичьего пера.

– Ты его похоронила?

– Да. Мне в гробу привезли его тело. Оно уже разлагалось на жаре, плохо пахло. Даже через крышку гроба доносился ужасный запах. Я, твоя тетка София и твой отец, мы похоронили его на кладбище Сан-Фернандо. А ты знаешь о том, детка, что мертвые приходят к живым?

Фелисидад молчала. Продела палец сквозь шерстяную ячею.

– Приходят, и еще как! – Лусия подавила вздох. – Они там живые. Надо это понять. Надо их кормить, поить, ублажать.

– Едой кормить? Человеческой?

– Не только, – бежали, бежали вдаль легкие костяные спицы. – Они любят нашу любовь. Нашу Силу. Лучше всего отдавать им нашу Силу. Но не всегда. Время от времени. А то Сила в тебе закончится. Уйдет из тебя насовсем. К ним.

Нежный свет тек золотым ручьем от лица старой Лусии, от сухих легких рук. Много музыки щупали, осязали эти руки. А теперь они копошатся в овечьей шерсти. Дети вырастают и дети родятся. Детям нужны теплые кофты, теплые носки, теплые телогрейки.

Хавьер присел на корточки, изогнулся и запустил руку под кровать. Пошарил там. Вытащил белое, облачное, сетчатое. Проволока просвечивала сквозь слои марли. Хавьер отряхнул марлю от пыли и приподнял ее над головой.

Крылья.

Он сам сшил, смастерил марлевые крылья. К Рождеству. Скоро Рождество, и елка, елки вспыхнут огнями по всему Мехико. А у него сюрприз. Ангельские крылья. И он – ангел. Он их наденет и полетит.

В комнатенке, где кроме него еще ночует Пабло с мальчишкой Даниэлем, никого. Он один. Он может полюбоваться на крылья. И даже примерить их.

Продел руки в проволочные петли. Крылья оказались за спиной. В маленькое треснувшее зеркало глядел Хавьер на себя, и у него становилось хорошо на душе.

Приблизил лицо к зеркалу и скорчил рожу. Показал себе язык. Беззвучно расхохотался. В улыбке не хватало шести зубов – выбили в стычке на свалке. Неужели он жил на свалке? А теперь вот живет в людском доме, среди людей. В семье. Спасибо сеньору Торресу.

Взмахнул руками. Белые крылья дрогнули.

– Я когда-нибудь отсюда на них улечу. Я ангел.

«Только никто об этом не знает».

Смотрел на свое лицо. Гримасничал. Потом застыл, благостно руки на груди сложил. Настоящего ангела изобразил. Получилось.

«Я летал над свалками, над отбросами и гостил во дворцах королей. Я никогда не умру. Я вижу время».

По лестнице простучали каблучки. Хавьер не успел сорвать крылья с плеч. Дверь распахнулась, на пороге – Фелисидад. В руке у нее резиновый песик, смешная игрушка.

– Даниэль!

Увидела крылатого Хавьера и застыла.

Хавьер задрожал всем лицом. Развел руками. Беззубо, глупо улыбался.

– А я хотел… сюрприз…

– Хавьерито! Я никому не скажу!

Подбежала слишком близко, тормошила. Обнимала за плечи одной рукой. Пальцами другой нажимала на пузо резинового песика, и песик попискивал.

– Правда не скажешь?

– Правда. Какие хорошенькие! Купил?

– Сам сшил. У Лусии нитки украл!

– Ух, молодец!

Взяла песика в зубы. Обеими руками мяла марлю, глядела на просвет. Смуглое лицо, россыпь смоляных пружинных волос просвечивали сквозь белую призрачную сеть.

«Она не знает главного. Я ангел. И она ангел. Мы оба ангелы. Я сошью вторую пару крыльев. Для нее. И мы оба улетим».

Взял в руки, отогнул одно крыло. Приложил марлю к лицу. Так, через марлю, придвинул лицо к Фелисидад. Она не отшатнулась. Просто засмеялась. Красиво смеялась!

И ему стало очень больно.

Хотел порвать марлю. Пальцы скрючились. Прогрызли в марле дырки, как мыши. Фелисидад выплюнула песика, игрушка упала на пол, и шлепнула Хавьера по рукам горячей ладонью.

– Эй! Не порть сюрприз! Это мои крылья! Это мне подарок!

– Правильно, – раскрыл рот, и глаза круглые. – Твои! А как узнала?

– Почувствовала!

– А песика мне принесла?

– Нет. Даниэлю!

Фелисидад вертелась перед ним, хохотала над ним, завлекала, соблазняла, утекала черным ручьем. Всем телом говорила ему: да я не для тебя, юрод, дурачок со свалки.

«И правда. Кто я такой? Приживал несчастный. А она, она дочь хозяина. Ей найдут хорошего жениха. Достойного. А я, я недостоин».

– Где Даниэль?

– Пако пошел с ним в зоопарк. Даниэль хотел поглядеть на носорога.

Фелисидад хотела убежать. Хавьер поймал ее за руку. Крепко пожал – и в страхе выпустил.

– Эй! Ты мне руку искалечил!

Дула на пальцы, рукой трясла. Каблуком притопывала.

– Ну, извини. Больше не буду.

Встал перед ней на колени. Марлевые крылья смешно тряслись, будто он плакал, и спина корчилась и тряслась в рыданьях.

Фелисидад положила руку ему на голову. «Как королева, а я слуга», – подумал он благоговейно.

Так, стоя на коленях, он и спросил ее:

– Хочешь, я расскажу тебе, как ты умрешь?

– Эй! – крикнула Фелисидад. – Замолчи!

Хавьер и не думал молчать. Слова текли из него, как сок из разрезанной агавы.

– Ты умрешь в родах. Ты родишь живого, хорошенького мальчика, а сама…

– Заткнись!

Она испугалась по-настоящему.

– Не от меня, жалко.

– Дурак!

Ее рука замахнулась. Пощечина умерла в воздухе.

Слезы текли по щекам Хавьера. Рот смеялся. Дыры в зубах чернели.

– Ты врешь! Я буду мать огромного семейства! И у меня будет лучший муж на свете!

Печальная, нищая улыбка взошла на лицо Хавьера. Взошла и надолго осталась там.

Так он стоял, глупо разведя руки, в изодранных белых прозрачных крыльях, и проволока позванивала на сквозняке, и шторы колыхались, и битое зеркало отражало пустоту распахнутой двери.

А ночью перед зеркалом у себя в комнатенке Фелисидад молилась. Она не хотела колдовать – она хотела молиться. Кому угодно! Божьей Матери Гваделупской! Богу Улитке! Да просто своей маме, Милагрос! Да просто… кому?

Богу? Она Его не знала.

Времени? Оно шло мимо, всегда мимо.

Звездному небу?

– Отведи от меня плохое! Отведи от меня смерть!

«Смерть», – сказал чей-то странный низкий, глухой голос в углу спальни. Фелисидад встала на четвереньки, выгнула спину. Прижалась лбом к глиняной плитке.

– Уйди…

Роса пошевелилась в кровати.

– Фели, Иисус-Мария, когда ты уляжешься наконец?!

Фелисидад умолкла. Ощупывала себя: живая, живая.

Глава 18. Пьян от любви

Ром, в стальном брюхе самолета, закрыл глаза. Стюардесса, идя мимо по проходу между кресел, все косилась на красивого русоволосого юношу: спит и спит, ни еды, ни питья не попросит, а от Атланты до Мехико три часа полета, можно и проголодаться.

Самолет накренился на правый борт. Заходил на посадку. Ром не открывал глаз. Он не спал. Перед глазами плыли формулы, чертежи, россыпи черных точек на белом – звезды в звездных каталогах. Каталог Гиппаркос, каталог Астромист. «Сколько буду жить, я не забуду, как бабушка мне пела. Как там бабушка? Окажусь в гостинице – сразу позвоню ей. Вчера у нее был такой веселый голос. Она обрадовалась моему звонку. Неужели нам остались из всей любви только голоса?»

Под крылом плыли в синей тьме огни. Он не видел огней глазами – он их воображал. Видел сердцем. Сердце билось ровно, полно. Когда оно так билось, он о нем забывал.

«Мы тоже огни. Мы горим. Вспыхиваем. Гаснем. Какая разница, сколько ты живешь – полсотни лет или полсотни тысячелетий? Звезды живут миллиарды лет и все-таки умирают. Но прежде чем умереть, они вспыхивают. Вот где чудо. Значит, счастье – во вспышке? А не в том, чтобы растянуть ее надолго, на целую вечность?»

Он не отстегивал ремень до полной остановки двигателей. Его затрясли за плечо. Он открыл глаза. Стюардесса обеспокоенно наклонилась над ним, спрашивала по-английски и по-испански:

– Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, хорошо, – сказал Ром по-английски, а потом по-испански добавил: – Благодарю.

В гостинице он вытащил из кармана телефон и набрал номер своего покинутого русского дома. Долго-долго тянулись, плыли гудки. Никто не брал трубку. И его обдало изнутри кипятком. «Ничего, не дрожи, она просто спит. Просто уснула. И не слышит телефон».

Гостиничный номер трещал от сухости. Высокогорье. Интересно, когда-нибудь здесь идет снег? Кто-то пел под окном. Весело и красиво. Ром заслушался. Голоса удалились, растаяли. Надо спать. Завтра симпозиум этот космический. И у него доклад о планетах, открытых около ближайших звезд-карликов. Есть ли там жизнь? О, вполне вероятно. Возможно, что там есть жизнь. Карлик горит долго и неостановимо. На взгляд живого существа – вечно. Человек, бедная мыслящая жизнь, жонглирует маленькими шарами времени. Ему никогда не обнять звезду. А он все тянет, тянет руки.

Ром уснул с трудом. Телефон улиткой полз по гостиничному ковру. За окном переливался, горел и вспыхивал огнями Мехико, до самого утра.

Утром холодный душ, бритье, белая рубашечка. Ром с сомнением глянул в зеркало на свои торчащие светлые волосы, зло пригладил их мокрыми ладонями. Карлики, желтые, красные, белые, черные! Наше Солнце тоже карлик. Маленький желтенький карлик. Однажды взорвется и превратится в красный гигант. Огонь дойдет до орбиты Юпитера и съест с потрохами все планетки: Меркурий, Венеру, Марс. Ну и нас, само собой.

Потряс головой. Брызги разлетелись. Рассмеялся. Опять набрал номер бабушки. Гудки. Гудки. Не думать ни о чем плохом. Это запрещено.

На симпозиуме, в университете, чужие лица плыли мимо него, как холодные планеты. Он внятно читал доклад, и люди слушали его. А он слышал свой голос издали, из-под потолка. Акустика, реверберация. Пустота была полнотой, он чувствовал это. «Бабушка, бабушка, что с тобой?»

Пообедал в университетской столовой. Обжегся неведомым блюдом: ох и перца навалили, от души! Мотал головой, дышал как дракон: огнем, высовывал язык и обмахивал его салфеткой. На него косились, над ним хохотали и потешались, но необидно. Попробовал другое: тот же результат. У них тут все такое, что ли, жгучее?

«Жизнь вообще жжется, парень. Ты знаешь об этом?»

Сам себя спросил – или голос извне? Запил пожар во рту чашкой кофе. В кофе тоже будто сыпанули горсть перца.

Снова зал, снова спиралевидно, цветными галактиками, вихрились люди. Людские реки текли и обтекали Рома. Тоска сжимала сердце и отпускала, и сердце зависало в невесомости, посреди прозрачного простора. Он говорил с людьми, записывал за ними в тетрадку умные слова, улыбался им, старался быть оживленным, вежливым, знающим.

Ему казалось – ему это удавалось. Как было на самом деле, он не знал. Он просто очень старался.

Когда наступил вечер и участники симпозиума отправились отдыхать до завтра, Ром не захотел идти в гостиницу. Ночной Мехико расстилался перед ним, черный, вышитый огнями ковер. Лица девушек и женщин горели и качались во тьме яркими ночными цветами. Кострами вспыхивали их юбки, полосами крови – браслеты на их смуглых и толстых и тонких руках. Ром решил погулять – хоть до полуночи, все равно. «Надо жить и глядеть на мир, – подумал он, – а там будь что будет».

Он наугад шел по улицам, и за поворотом являлись новые странные дома, он никогда не видел таких: с арками и балконами, сплошь увитыми цветами, с факелами на плоских крышах. Дома-ульи, и люди вылетали и жужжали, как золотые пчелы. Под арками, между колонн, девушки прижимались спинами к кирпичной древней кладке, выставляли из-под юбок голые коричневые колени, и мужчины подходили, и слишком близко придвигали лица к обнаженным плечам девушек. Воздух насыщался любовью, и любовь проливалась на мостовую темно-алым густым вином.

Ром шел и шел, и старинные фонари над ним швыряли в ночь медовое пьяное пламя, освещая его бредовый, будто во сне, путь. «Мехико, – повторял он себе, – я в Мехико, это же Мексика, уже не Америка и не Россия, а совсем, совсем другая земля, и я иду по ней, и это чудо. И я сюда больше никогда не приеду».

Он завернул за поворот – и чуть не споткнулся: выпал, как сухой стручок перца из узкого деревянного ящика, на необозримую площадь, на ее гигантскую светящуюся тарелку! Почудилось – асфальт кренится под ногами, наклоняется, и он сейчас упадет и покатится. Ром засмеялся над собой и схватился за стену. Как под хмельком, а вина не пил!

Две девушки, пробегавшие мимо, сделали круглые глаза. Что-то сказали по-испански, странно покачали сжатыми кулаками в воздухе. Ром понял: это земля под ними слегка подалась, чуть задрожала. Землетрясение? Прислушался. Все утихло. Площадь под высокими фонарями, полная народу, гудела машинами и автобусами, о, а вот и фаэтон проехал, и вороная лошадь процокала по старой мостовой подковами. Праздничная площадь! Как это он не понял! Или здесь такой праздник каждый день?

Да, черт возьми, карнавал! Как эти люди танцуют! Ром стоял и таращился на танцующие пары. Женщины и мужчины, обнявшись, состязались в грации и ловкости. Танец двух хищных зверей. Танец-признание, танец-прощанье. Вот девочка, совсем юная, обхватила за шею седого старика. Как она на миг, на секунду любит его в этом танце! Любит его умершую молодость, погибшую горячую кровь. Нет, эта кровь не погибла! Бешено пылают глаза под густыми седыми бровями. Это танец со временем, и это танец-время. Танцуй, молодежь, как это красиво! Музыка играет. Громко. Запись? Живая! Эх! Вдарьте сильней, ребята! Вжарьте! Как прыгают в руках гитары! Скрипки кричат и стонут! Юбки взлетают! Здесь любят яркие цвета, острую пищу, горячие танцы. Любят целоваться в танце – по-настоящему.

У Рома запылали губы, как от перца. Он ощутил в себе жар и жажду. Сгусток пламени взорвался внутри его. «Вот бы потанцевать с ними со всеми», – подумал он – и тут же кто-то схватил его за руку маленькой жадной ручонкой и потащил, поволок за собой.

Он подчинился. Невысокая девушка, красивая нежная грудь. Глаза-маслины под чащобой волос, промасленных ночными ароматами черных пружин. Девчонка тряхнула головой, и кудри запрыгали по плечам. Бойкая! Она выволокла Рома в круг света, под фонарь, поймала сильную долю музыки, наступила носком вперед и углом выставила колено, потом резко крутнулась на одной ноге, и Ром догадался, поймал ее, и она отогнулась в его руках назад, и все это у них получалось в такт гордой и яркой музыке, повторяющей биение сердца.

Одного сердца? Нет, в музыке бились два. Они оба так слышали и так танцевали. Ром словно переродился. Он уже был не он. Он был – лиана, лоза, и девушка висела на нем, как виноградная черная гроздь. И он смеялся от радости держать в руках, на коленях, на себе, такую сладкую тяжесть; и внезапно девчонка превращалась в подвижную текучую ртуть, нет, в гладкую стеклянную бутыль, и из нее выливалось вино улыбки, вино смеха, вино черных сладких глаз. И он ловил это вино, его струи и капли губами, зубами, глазами, руками, животом. Живот прижимался к животу, и тела, обжегшись друг от друга, отскакивали, расцеплялись, чтобы опять слиться, привариться. Жар! Жарко! Так пылают полоумные костры фонарей! Да ведь и люди – костры! Их теперь никто не потушит.

Танец заканчивался – начинался другой. Музыка не кончалась. Ночь шла и проходила. Ром танцевал с этой странной неутомимой девчонкой, забыв о гостинице, о завтрашних докладах на симпозиуме, о том, что бабушка не отвечает на звонки. Он все забыл и помнил все. Он ничего не хотел – и он хотел всего.

И больше всего он хотел спать с этой дикой, как зверь, красивой девчонкой. Раздеть ее догола, увалить в постель, расцеловать всю, от губ до смуглых пяток, и мять ее, и обнимать. Ему уже не хватало танца. Он хотел прямо из танца, обнявшись, прыгнуть с ней в любовь.

Музыка оборвалась. Часы на башне пробили ночной поздний час.

Мимо них пробежала девочка в красных гетрах, с рыжим сеттером на серебристом поводке. Девочка жевала пирожок. Сеттер тянул поводок слишком сильно. Девочка не удержалась на ногах и упала, и сеттер протащил ее по асфальту на животе. Пирожок выпал из детской руки, и собака вернулась, цапнула пирожок зубами и мгновенно проглотила его.

Девочка сидела на мостовой и плакала. Ей было жалко пирожок. Рыжая собака лизала ей лицо. Просила прощенья.

– Слушай, ну ты и здорово танцуешь! – сказала девчонка по-испански.

Ром пожал плечами.

– Я не понимаю, прости, – сказал он по-английски.

Девчонка просияла.

– О, Иисус-Мария! Ты иностранец! А танцуешь как мексиканец! Как такое может быть?!

Ром улыбался. Пот тек по его лицу. Он сжимал девчонкину руку изо всех сил.

Кое-что он, кажется, понял.

– Спасибо, – сказал он сначала по-английски, а потом добавил по-испански: – Gracias.

Девчонка запрыгала на месте, и запрыгали кудряшки у нее по плечам.

– Эй! Жаль, не могу тебя пригласить к себе домой. Отец у меня строгий! Мне запрещено мальчишек домой водить. Вообще мне многое запрещено. И ночью гулять. Но сегодня я отпросилась. Сегодня праздник. День нашей Революции. Все танцуют. – Она по слогам повторила, как для глухого: – Все-тан-цу-ют! Тебе понравилось?

Только сейчас он увидел, что она тоже вся мокрая. Пот тек с нее градом.

Ром вытащил из кармана носовой платок и, не думая, отер ее лоб, щеки, уши, шею. Коснулся кончиками пальцев ее подбородка. Ее висков. Ее губ. Она вздрогнула.

Широко расставленные глаза подплыли к нему, как две играющие черные рыбы.

– Mi corazon, – услышал он и вдруг понял: «Сердце мое». Руки сами протянулись, и девичья талия легла в них как раз, так удобно, как ему хотелось, мечталось. Щека коснулась щеки. Щеки гладили одна другую, щеки целовались, не губы. Потом девчонка отпрянула от него. Его губы горели. Он уже очень хотел поцеловать ее. И он видел: она тоже хочет. Но он решил не спешить. Не торопить ее.

Он видел: она знает и чувствует больше, чем он.

Они быстро, крепко прижались друг к дружке и отшатнулись. Она даже оттолкнула его. Это ничего не значило. Схватившись за руки, они выбежали из танцующей толпы и забежали за угол дома. Там под пальмой, под розовым инопланетным светом чудовищно огромного, как Юпитер на старинной гравюре в книжке Фламмариона, фонаря, в тени длинных шуршащих пальмовых листьев, она сама обняла его. Под его губами плыл и играл ее язык, ее смеющиеся щеки, ее смешные веселые брови, похожие на двух летящих черных пчел.

– Я хочу…

Она закрыла ему рот щекой, и он поцеловал щеку. Ее пальцы щекотали ему шею, затылок. Потом – вдруг – больно пригибали его голову все ниже, ниже. Девчонка маленького роста, и ему, высокому, надо дотянуться до ее губ. Он оглянулся. Она поняла. В тумбе под пальмой росла маленькая пальмочка. Девчонка, как обезьянка, ловко вспрыгнула на тумбу.

– Вот теперь мы ростом вровень.

Он понимал. Он понял. Он даже стал чуть ниже. Теперь удобно целовать ее грудь, ее живот под ярким шелком платья. Красный шелк и зеленый шелк, да, цвета мексиканского флага. Какое горячее тело сквозь ткань!

– Хочу…

– Но отец нас убьет…

Они понимали друг друга.

– Не печалься!

Он поднял к ней лицо. Слепое от радости лицо. Глаза закрыты.

– Вижу тебя и с закрытыми глазами.

– И я тебя!

Он продел руки ей под мышки, снял ее с тумбы. Обнялись крепко.

– Мы нашли друг друга? Да?

Она поняла.

– Да, – кивнула.

Совсем близко, за углом, гремела праздничная музыка. Играли румбу.

– Знаешь нашу песню «Besame mucho»?

Ром погладил девчонку по черным кудрям.

– Знаю.

– А я знаю по-английски немного. Вот! Слушай!

Она протянула нараспев:

– How do you do? How are you? Do you live in America?

Ром смеялся. Их животы соприкасались, как в страстном танце. Пальцы переплелись.

– Что молчишь? Плохое произношение? – она по-кошачьи фыркнула. – Ты американец?

– Нет, – сказал Ром по-русски. – Я русский.

Девчонкины брови взлетели на лоб.

– Русский?! О-о-о-о-о! Русский! Не может быть!

– Все может быть.

Он взял ее за плечи.

– Я очень тебя люблю, – сказал он тихо по-английски.

– Te amo, – сказала девчонка по-испански.

– Как тебя зовут?

– Фелисидад. А тебя?

– Ром.

Они всю ночь гуляли по Мехико. Фелисидад держала Рома за руку, как дитя. Время от времени они останавливались и целовались: около неоновых мигающих реклам, около страшных стеклянных небоскребов, около старинных мраморных фонтанов на круглых тарелках площадей, среди пляшущего народа или в безлюдных переулках. Фелисидад ловила губами губы Рома, а он ловил ее дыханье. Он чувствовал ее запах, Фелисидад пахла лавандой и немного – розой, а еще танцевальным потом, и терпким потом любви, и чуть-чуть красным перцем горчили ее теплые, подвижные, как рыбки, губы.

– Ты моя красивая. Ты моя нежная.

Он говорил ей нежности, а она говорила ему:

– Смотри, какой красивый мой город! Моя страна!

Она показывала ему ночной Мехико, будто свою грудь в распахнутом вырезе цветного платья. На ее шее болталась связка черных тяжелых каменных бус. Ром спросил:

– А это что за бусы? Как древние.

Она поняла, ответила:

– Я колдунья. Это не просто украшение. Это колдовское ожерелье.

Ром не понял испанского слова «колдунья». Она догадалась, что он не понял. Тогда она подняла руки над головой и сказала:

– Гляди мне в глаза!

Ром заглянул ей в глаза – и медленно, и все быстрее и быстрей стал тонуть, а потом полетел. Фелисидад крепко обняла его, и они полетели вместе. Над черным, в золотых бабочках огней, Мехико; над ближними горами; над пирамидами; над черными и желтыми песками; над пустынями; над вулканами; над выгибом земли; над землей, внезапно ставшей родной, любимой. У него занялся дух. Фелисидад обнимала его так крепко, как могла. Грудь под грудью. Лицом к лицу. Склеились. Сцепились. Ветер свистел. Волосы Фелисидад отдувал и бросал Рому на щеки, опутывал шею. Поднялись слишком высоко и начали падать. И, когда падали, Рома охватил страх. Он понял: они оба сейчас разобьются, – и не стало времени. Время исчезло. Его взяла Фелисидад. Время стало ее животом, ее руками, ее глазами.

«Она есть смерть и есть жизнь. Она моя жизнь. С ней не страшно ничего. Не страшно разбиться». Ром крепче обнял ее и еще сильней прижал к себе. Воздух свистел и пел в ушах уже отчаянно, оглушительно.

Земля приближалась. Стремительно. Неотвратимо. Он хотел запомнить миг, когда они разобьются, но кто же помнит свою смерть? Все потемнело, а потом вспыхнуло опять. Он открыл глаза. Они стояли в переулке. Фелисидад держала его за плечи и нежно дула ему в лицо. Отерла ему ладонями мокрый лоб.

– Теперь понял?

– Да. Понял.

Обнимая ее одной рукой, другой погладил ее по щекам.

– Но я не боюсь, что ты колдунья. Колдуй на здоровье.

Когда занялся рассвет и они оба, усталые и счастливые, вымотавшие терпение друг друга бесконечными поцелуями, подходили к гостинице, Фелисидад изменилась в лице. «Что с тобой, – наклонился к ней Ром. – Может, что-нибудь не так?

Девчонка остановилась и зажмурилась. Так стояла с полминуты, а он терпеливо ждал.

– Ром. Я чувствую. Знаешь, вокруг тебя… – Она обвела в воздухе рукой круг. – Черное колесо. Тоска. Тоска берет меня. Тоска, тоска.

И он понял. Но улыбнулся все равно, через силу.

– Это значит, мы больше не увидимся? У тебя кто-то есть?

«Наплевать, если это первая и последняя ночь с этой девчонкой. Не будет больше таких ночей. Никогда. Но и за эту спасибо».

Кого он благодарил – не знал.

Фелисидад затрясла лесом дегтярных волос.

– Нет, нет! Нет!

– Значит – завтра?

– Сегодня! Дай твой телефон!

Когда она убегала – глядел ей вслед, положив руку на грудь, и сердце билось под рукой, подраненный зверек.

Ром вошел в номер. «Я пьян, – сказал он себе, – пьян, пьян. Я пьян от любви!» Бросился на кровать. Хотел уснуть в одежде. Задремал. Вскинулся. Ток прошел от темени до пяток. Выдернул из кармана телефон. Набрал номер. «Бабушка, ответь. Бабушка, ответь!»

Молчание. Гудки.

«Там сейчас день, можно позвонить Фане Марковне. Можно. Можно».

Как с того света, слушал тягучий, плачущий голос соседки.

– Я сама хотела вам позвонить, Ромчик! Ах, ах, ах… Горе, да, горе! Я таки боялась вам звонить… ах… Зинаида Семеновна… Зиночка!.. сегодня ночью, да… Ах, Ромчик, душенька, вы там держитесь, да?! Если вам трудно вылететь или денежек на дорогу нет – вы ничего, вы не переживайте, мы тут сами похороним! А квартирку я закрою, и ключик будет у меня, да…

«Я тут целовался с девочкой. Всю ночь. А она там умирала. Одна. Я так и знал».

Он впервые в жизни заскрипел зубами и подумал: «Сейчас зубы к черту разломятся, раскрошатся, как сухари».

– Фаня Марковна! – крикнул он. – Я прилечу!

Бросил телефон на ковер. Упал лицом в подушки.

Здесь, в мексиканской гостинице, белье было не зеленое, как у него в американской комнатке, а черное. Очень модное. Стильное.

В грудь заполз черный червь и разросся до размеров боли. Сильная боль. Сильная. Нестерпимая. Он подполз по широченной, как льдина, кровати к тумбочке. Сначала укол. Сумка. Ампулы. Шприц. Так. Закатать рукав. Сам себе доктор. Сам себе лекарство. Сам себе горе. Сам себе утешение. Сам себе… сам… сам…

Теперь таблетки. Горсть белых шариков. Белых звезд. Запить. «Я проглотил звезды, я небесный великан». Университет не отпустит его на похороны. Он потеряет учебу. Или жалованье. Или все вместе. Остаток воды из стакана вылил себе на затылок. Вымокла подушка. Намокла простыня. Черная ткань. Ткань ночного неба. Почему без звезд? Почему? Почему?!

Лег. Дышал глубоко. Глаза закрыть, так, и думать о хорошем. О губах этой девчонки. Или ни о чем не думать. Никогда больше. Никогда.

Глава 19. Яма

Перелет во сне. Лондон. Франкфурт. Страшный, бесконечный рейс «Люфтганзы». Страшное слово «аэропорт». Автобусы во сне. Машины во сне. Железные крылья во сне. Железная тишина над головой, ее блестящая, жесткая северная корона. Висит, плывет, кренится, не падает. Когда он хочет задрать голову и поглядеть на тишину – она уплывает, и обрушивается лавина железных звуков. Звуки магнитные, они подлетают вверх и намертво прилипают к черному железному потолку неба. И опять тишина.

И он не слышит голосов.

Соседка вышла ему навстречу, когда он ворочал ключом в замке.

– Зиночка не дома, Ромчик, нет! Она в морге. В пятой больнице!

Он не понимал русскую речь. Отвык. «Что, что? Как? Где?» Фаня Марковна старательно повторила. Слезы медленно текли в сухих руслах ее морщин.

Нищенский морг, похожий на деревенский нужник. Уборщица допотопной щеткой подметает грязные половицы. Со стен осыпается яичная скорлупа штукатурки. Густо накрашенная приемщица мертвых за заваленным бумагами столом говорит ему сладкие слова. Сует бумагу, и там написана стоимость смерти. Ром расплачивается, он поменял доллары в аэропорту. Догадался. Крашеная тетка жадно глядит на купюры в его слепых пальцах. За все надо платить. За гроб. За венок. За катафалк. За саван.

Она уже лежала в гробу – его бабушка, его любимая. Его бабушка и мать. Бабушка и сестра. Бабушка и дочь. Бабушка и жизнь. Бабушка и музыка. Бабушка и звезда. Он осторожно встал на колени на пыльный и грязный, как в русском вокзальном туалете, пол. Он отвык от России. Он тосковал по России. Вечная грязь, и вечная тоска, и вечная любовь. «Бабушка, я так тосковал по тебе! Мне подарили любовь, и я бросил ее. Я улетел из Мехико к тебе. Зачем ты лежишь тут передо мной?»

Он трогал руками и губами ее лицо, уже насквозь просвеченное небом, ждущее земли. Скоро, совсем скоро земля закроет, съест ее. Проглотит. Как всех. Как и его в свой черед. «Мы все уйдем. Мы все умрем». Эта простая мысль опять обожгла его, выжгла в сердце дыру, и сквозь дыру свистел и уходил воздух, как из разгерметизированного самолета. Голубые оборки на атласе, которым был обит гроб, напоминали девушкино платье: в таких ходили раньше на танцы, на выпускные вечера. Бабушка, девочка моя! Никаких небес нет. Мы зря с тобой изучали Фламмариона. Все враки. Неба нет и земли нет, и планет нет, и звезд. В жизни есть только смерть, и ничего больше.

– Лежи, – шептал он, – Лежи и спи. Тебе надо спать. Ты очень устала.

Вошел врач морга, толстый, одышливый, вытер небритое серое лицо медицинской маской:

– Ну будет, будет, – бормотнул он Рому, – Что уж вы так убиваетесь. Еще в церкви настоитесь на коленях. Здесь ведь у нас больница, а не церковь. За все заплатили?

Ром встал с колен. Не глядел в лицо врачу:

– Заплатил.

Врач вздохнул и тихо сказал:

– Добавьте еще работникам морга. Ну так, из благодарности. От души. Они так трудились. Видите, как гроб цветами убрали?

Ром посмотрел на белые бумажные розы, торчащие по бокам бабушкиного спокойного лица и в ее сложенных на груди землистых руках.

– Сколько?

Врач кашлянул простуженно.

– Сколько не жалко.

Ром выгреб из кармана все бумажные русские деньги, что остались.

Бумажные деньги, бумажные розы…

В кармане есть еще железная мелочь на проезд. Магнитные монеты. На проезд до звезд. До ближайшей звезды.

А потом возникло кладбище.

Оно выросло из-под земли инопланетной чащобой: деревья-кресты, мохнатые звери-могилы… Тишина ватой заложила уши. Из катафалка бодро выпрыгнули парни-носильщики, аккуратно перенесли гроб в краснокирпичную часовенку. Там уже стоял молоденький священник: усики и бородка, для солидности, сонный, плывущий вдаль взгляд. Зевал. Большим пальцем заталкивал ладан в кадило. Ром и ему дал денег. Пятьдесят долларов, о счастье, спасибо Тебе, Боже, в заднем кармане джинсов.

Сонные узкие глазки попика повеселели. Он бормотал и пел быстро-быстро – хотел завершить поскорей обряд отпевания. В серые руки бабушки втиснул иконку. Ром жадно глядел на бледное родное, удивленное смертью лицо. Странно разгладились морщины. Странная надмирная улыбка осветила все мельчайшие уголки, все впадины и ямины земли лица. И с горы лба стекали седые волосы – ледяные реки.

Бабушка, гроб. Или колыбель? И она – младенец? Рому захотелось покачать ее, спеть: «Спи-усни, спи-усни, угомон тебя возьми». Так она пела ему в детстве. «Она умерла без меня, без меня умерла, – мерно, монотонно повторял себе Ром, пока поп пел и гундел свои старинные псалмы, – без меня, без меня; а я в другой стране, на другом берегу океана, танцевал и целовался с сумасшедшей девчонкой, с колдуньей!» Он сжал кулаки. Отпевание закончилось. Усатый попик уже стоял в углу часовни, под лампадкой, и смущенно засовывал руки под рясу, будто нашаривая невидимый карман. Носильщики мрачно подошли, закрыли гроб крышкой, заколотили ее, взвалили гроб на плечи и понесли к вырытой могиле.

И Ром пошел вместе с ними.

Дошли до ямы. Ром следил, как осторожно, на крепких ремнях, гроб спустили в пасть земли. Рыжая глина обваливалась слоями. Сырая осенняя земля, ржавый суглинок. Скоро снег. Где бабушкино лицо? Он не видит его. Оно под досками, под голубым атласом, под глиной и песком. Он не увидит его никогда.

Так вот как люди хоронят людей.

Так и бабушка когда-то похоронила его родителей; и он никогда не знал их и не узнает. Верующие говорят: все узнают друг друга на небесах. Бедные! Они не знают, что небеса – это пустота, вакуум, и что раскаленные звезды напрасно пытаются обогреть всемирный лед своим бешеным огнем. Никакое пламя не согреет мировой черный ужас.

Ром согнулся, схватился руками за лоб. Парень-носильщик ткнул его локтем в бок, грубо сказал:

– Выпить у тебя нечего? А то вот у нас есть.

Другой парень протянул Рому початую бутылку. Ром припал ртом к горлышку.

– Эй, – стал вырывать бутылку у него из рук носильщик. – Чего глотаешь так жадно, это ж не вода.

Ром глядел на этикетку: «ВОДКА». Водка или вода, какая разница? Могильщики ловко орудовали лопатами, закапывали яму. Все. Так заканчивается жизнь человека. Жизнь каждого из нас.

Он разрумянился – от водки, ветра, слез. Жаль, что он не умеет петь так, как бабушка пела! И все же надо попробовать. Открыл рот. Вдохнул холодный воздух. Запел.

Носильщики и могильщики столпились вокруг, слушали. Тихо переговаривались. «Из консерватории пацан?» – «А кто ж его знает». – «Голос ничего. Не понять, о чем поет. По-иностранному?» – «Да хоть по-каковски. Лучше пусть поет, чем ревет». – «А еще лучше пусть спляшет». – «Чего захотел. Может, он тебе еще анекдот расскажет?»

Так пусто, незряче бормотали люди, и голос Рома звенел над свежими и старыми могилами странным тонким звоном: это звезды, сквозь сеть вечера, осыпались на выстывшую ноябрьскую землю, засыпали снегом жалкий холм, память, черный чугунный крест, наспех врытый, обложенный кусками сырого тяжелого дерна.

Глава 20. Целовались и танцевали

Фелисидад кричала крашеной белокурой девушке на ресепшене:

– Ром! Его зовут Ром! Поглядите!

Белокурая администраторша сверху вниз глядела на Фелисидад. «За проститутку принимает меня».

Фелисидад ударила кулачком по столу.

Белокурая приблизила холеное лицо к Фелисидад.

– Если клиент тебе недодал десять песо, это не повод, чтобы все тут разгромить, поняла?

«Точно. Вот я уже и шлюха».

Фелисидад вздернула мордочку и тоже придвинула к надменному личику гостиничной девушки. Профиль против профиля. Птица против птицы.

– Я не шлюха, а его зовут Ром, фамилии не знаю, он русский. Ты! Прекрати вредничать. Помоги, ну ты же человек! У него что-то случилось! – Фелисидад положила ладонь на сердце. – Я чувствую!

Белокурая стервоза прочитала правду в ее глазах.

– Русский? А! Из сто второго номера! Так он вчера ночью срочно уехал. Даже не забрал деньги. А за десять дней заплатил. Унесся как на пожар. Верно, что-то с ним стряслось. Ты только, ну-ну, без этого!

Фелисидад стояла, прижав ладони к щекам, и слезы заливали ее лицо.

Повернулась и убежала.

– Хавьер! Он улетел! Он улетел! Его больше нет! Нет со мной! Он не вернется!

Лежала на кровати лицом вниз, тряслась, содрогалась, плакала так, что превращалась в вулкан, и лава слез поджигала подушки и простыни.

Хавьер стоял на коленях и гладил ее по спине. Свою Фели. Своего далекого, недосягаемого ангела.

– Бесполезно плакать, – улыбался беззубый рот, – но ты все равно поплачь…

– Только одна ночь! Одна!

– Ты была с ним?

Кривая улыбка опять взлетела на лицо Хавьера.

– Да! – зачем наврала ему, и сама не знала. – Нет! – Испугалась, что боль причинит ему наглым этим враньем. – Мы целовались! И танцевали! И все!

– И все, – обреченно повторил Хавьер.

Она спиной почуяла: он не поверил ей.

В комнату боком протиснулась Милагрос.

– Матерь Божья, что с тобой, дитя?

– Сеньора Милагрос, вы уйдите, уйдите. – Хавьер искривил шею, оглядываясь на изумленную мать. – Я сам! Сам ее успокою!

Милагрос махнула рукой, и Хавьер сжался, замолк, голову в плечи вобрал.

– Исчезни! Щенок! Слишком много прав взял!

Мать села на край кровати.

– Ты так не рыдала бы, если б я умерла. Что случилось? А?! Оглохла?! От плода избавилась?!

Фелисидад подскочила на кровати, как мяч. Повернулась лицом к матери. Слезы соленым кипятком брызгали, обжигали плечи, руки.

– Ты! Если б настоящая колдунья была – все бы тут же прочитала, что со мной!

Милагрос положила руки дочери на плечи. Тряска смуглого маленького тела утихла, угасла. Остались всхлипы, вздроги, набегающие волны тоски.

Милагрос торжественно поцеловала Фелисидад в потный лоб.

– Ты полюбила.

Фелисидад кивнула. Руку матери поцеловала.

А Хавьер сжался еще больше, в комок, пригнулся весь к полу, распластался на полу и на миг превратился в маленькую побитую собаку, сироту.

Глава 21. Te amo

Энтропия. Это энтропия. Тепловая смерть. Все температуры стремятся выровняться. Все уходит и не приходит больше.

Приходит новое? Да, приходит. Это слабое утешение.

Ведь и я уйду. И все вокруг меня уйдут.

Время. Это время. Что такое время? Главный враг. Чей враг? Если бы мы не умирали – новые не приходили бы. Ни животные; ни птицы; ни люди. Никто. И время не текло бы, а стояло в застылой луже; в бочонке с тухлой водой.

Никогда ученые не изобретут бессмертие. Потому что это бессмысленно.

Ром мыл руки под краном, готовил сам себе еду, ел, не чувствуя вкуса. На девятый день пришли соседи, нанесли всяких продуктов, сожалеюще глядели на него, ждали застолья. Ром неумело расстелил на столе старую, с кистями, бабушкину скатерть. Выставил хрустальные рюмки. Нашлась бутылка, и не одна. Он опять пил водку, как воду, и удивлялся ее безвкусности и тому, что она не опьяняет. Соседи пели песни, кричали о любви к бабушке, вопили: «Зинаида Семеновна-а-а-а! Пусть земля тебе будет пухо-о-о-ом!»

Он сначала слушал, а потом оглох. Перестал слышать мир и звуки в нем. Ушел к себе в спаленку. Зажал уши руками. Телефон. Где телефон? Ведь она оставляла ему свой номер. Оставляла!

Цифры. Ряд цифр.

Нажимал их, старательно, повторяя губами их имена: два, пять, два, пять, пять, семь, девять, три. На обратной стороне Земли раздались протяжные, дикие гудки.

Потом тишину порвал далекий крик.

– Буэнас!

Сердце поднялось в груди и выросло огромным цветком, великаном.

Он крикнул через горы и моря:

– Фелисидад! Те амо!

Молчание хлестнуло в лицо прибоем. Перестал дышать.

«Черт, как сказать по-испански: я дышу тобой?!»

Он услышал ее голос.

Она неуклюже, нежно бормотала по-английски:

– I love you, I love you, I love…

– I love you too, – сказал Ром непослушными, несвоими губами.

В дверь спаленки просунулась нечесаная голова пьяненького соседа.

– Роман, да куда ж ты делся-то из-за стола? Ромка, э, нет, не пойдет так дело! Ты это, внук, ты должен бабку помянуть! И еще, и еще разик помянуть! Не строй из себя слабака! Ты крепкий парень вон какой! Эк вымахал! Каланча! Бабка с небес тебя, – всхлипнул и нос рукой утер, – видит… наблюдает… и, это, радуется! Ну, успехам твоим! Шутка ли – внучок в Емерику подался, живет там, хлеб жует… Ну пошли, пошли, Ромка, айда за стол! А деньжат, деньжат-то там много заколачиваешь небось?

Ром глядел сквозь соседа, как сквозь ледяную прозрачную скульптуру в детском парке. За окном мела белой метлой дорогу первая метель. Это был декабрь, уже злой декабрь. И злая Россия. Злая зима. Если сюда когда-нибудь он привезет Фелисидад, он купит ей добрую теплую шубку.

Представил себе зверей, с которых сдирают мех. Их же тоже убивают. И свежуют. Шкуры обдирают. И выделывают: сушат, дубят. Тихо, тихо, нельзя. Ничего нельзя. Ни плакать. Ни орать. Ни молчать. Ни кричать о любви.

– Жди меня, – выдохнули водочные губы по-английски, по-русски или по-испански, он так и не понял. – Я вернусь.

Глава 22. Текила и креветки

На радостях – нашелся! Ром нашелся! Любимый нашелся! сам позвонил! – Фелисидад нарядилась как можно ярче и праздничней и побежала к Алисии. Ей не хотелось быть дома, в многолюдном вертепе, в вечном шалаше, полном и родного, и пришлого народа. Ей нужен был другой вертеп – тот, где гремит музыка и звенят песни, и потолок трескается от звуков и пьяных воплей, как сухая, прожаренная солнцем дорога в летних горах. Другой шатер: где она могла бы нагло и весело танцевать, выставлять напоказ из-под юбки ноги, вести плечиком по воздуху, как углем по бумаге, хлестать воздух черной бурей волос. Пьяная Алисия – что за праздник! Голосят марьячис – бьются гитары у них в руках, как кричащие женщины – чудо!

– Ты куда?! – только и успела крикнуть Милагрос ей в спину, когда она убегала.

На бегу повернулась Фелисидад и прокричала в ответ:

– Не волнуйся, мама! Приду поздно!

– Эй! Гляди! Отец отлупит!

Но не слышала уже Фелисидад ничего.

Кафе Алисии кишело людьми. Посетителей сегодня – как русской икры в тесной банке: за столиком по пять, по семь человек расселось, и все заказывают текилу, и все уже гудят: мухи, жуки, шмели! Фелисидад даже попятилась сперва, а потом весело улыбнулась сама себе и сама себе сказала: не тушуйся, Фели, это же твой шанс, какая публика сегодня!

«Какая публика сегодня, какая публика сегодня!» – бились в ней эти слова, кровью в ушах, пульсом в висках, без перерыва. В ней взорвалась и заиграла кислым молодым вином кровь танцорки, актрисы. Вид полного народу, рокочущего зала кафе волновал ее. Она постукивала ножкой о ножку, каблуком об пол. Алисия, еще трезвая, чуть прихрамывая, подбрела к ней. Подмигнула.

– Ола, Фели!

– Ола, Алисия!

– Условия те же?

– Не поменяем! Собирай деньги, себе третью часть бери!

– Идет.

– Не обмани!

Теперь Фелисидад Алисии подмигнула. И сделала шаг вперед и назад, заведя руки за спину, как в сальсе. Алисия повторила па сальсы, как зеркалом отразила. Они обе, молча, не сговариваясь, вышли на середину зала. Каблуки Фелисидад стояли ровно, рядом. Каблуки Алисии разъезжались на гладком полу. Нет, похоже, все же выпила хозяйка. Так, чуть-чуть, для куража.

Марьячис, стоявшие кругом с гитарами, поняли. Заиграли танго. Алисия обнимала Фелисидад за талию, и Фелисидад танцевала с ней, как с тангеро. Запах текилы от губ Алисии. Запах гиацинта от кудрей Фелисидад.

– Алисита, ты танцуешь как парень.

– А ты как девушка.

Обе рассмеялись. Фелисидад откинулась назад, выгнула спину, коснулась затылком глиняной плиты.

– У тебя чудесно получается ганчо.

– Стараюсь.

– А ты ведь не задыхаешься в танце. Дыхалка у тебя классная.

– Я в детстве плавала.

– Где ж это?

– А в парке Чапультепек. В пруду.

Алисия прыснула со смеха. Фелисидад обняла ее за плечи, ее грудь коснулась груди Алисии. Публика захлопала в ладоши, засвистела. Их приветствовали, как звезд! Марьячис ударили по струнам в последний раз и замерли, воздев руки над гитарами в знак того, что танец кончился.

Под свисты, топот и хлопки ускользнула Алисия, бросив через плечо:

– Пошла на кухню! А то Ирена мясо украдет!

Фелисидад осталась одна. Круглая тарелка пола. Она – стручок красного жгучего перца на тарелке. Никто не съест! Все боятся обжечься!

Танец и песня. Они наедине. Она – и музыка.

Она начала танцевать – и лишь через несколько особо опасных, почти цирковых, па вскинула на певца глаза и поняла: это бьет по струнам и поет Кукарача.

Усатый марьячи выступил чуть вперед из полукружья хора. Облитая темно-вишневым лаком гитара бесилась, мелко дрожала в его сухих, как у мумии, цепких руках. Он обращался со струнами, как мясник с воловьими жилами: порвать? – да легко. Связать в крепкий узел? – да нет проблем.

О чем он пел? Фелисидад не могла сказать. Ее дело было маленькое: попадать шагом в такт, поворотом головы – в паузу или синкопу. Она ловила неводом души лишь музыку, не слова.

А вот Кукарача знал что поет. Слова излетали из него жесткие, четкие, властные. Он пригвождал эту чернявую девчонку к стульям, к полу ударами струн и слов. Он делал из песни гвозди, из ритма и рифм – веревки и связывал ей руки и ноги, и разрезал их вновь, и выпускал птичку на миг на свободу, а свобода все равно была – клетка, золоченая клетка, живая клетка – из пальцев и волос, из икр и локтей, из живота и бедер.

Кукарача громко пел, громко играл, громче всех, и все замолкли, и все кафе слушало Кукарачу, и что-то такое понимало, и страшно всем становилось, но все хотели, чтобы это страшное продолжалось, не исчезало; ибо такое люди видели и слушали впервые.

Еще шаг вперед сделал усатый марьячи. Поднял гитару, прижал к груди и так играл. Рот разевал широко, голосил, хищно усы торчали. Притихли люди. У всех возникло чувство: вот охотник и вот дичь, и сумеет ли дичь убежать?

Фелисидад никуда не убегала. Куда бежать от музыки! От такого пьяного, великого вечера! Крутанулась на каблуке. Кукарача выкрикнул:

Думаешь, меня покинешь?!

Скинешь туфли, скинешь платье!

Ты со мною вместе сгинешь,

Пропадешь в моих объятьях!

Последним аккордом перерезал надвое тишину. Поднял гитару над головой, будто призывая всех разделить его заклинанье. Публика грохнула рукоплесканиями, шум заклубился сизым табачным дымом. Фелисидад четко поймала последний такт. Встала точка в точку с истаявшим аккордом, с последним отчаянным вскриком Кукарачи.

– Аи-и-и-и-и! Браво, Фели!

– Оле-е-е-е!

«Кричат, как на корриде». Фелисидад вытерла юбкой мокрый лоб, на миг смугло, мокро блеснули под воланами юбки ее коленки, и мужики закричали еще сильнее, выражая восторг. Купюры посыпались к ее ногам. Посланная с кухни судомойка Ирена, низко наклоняясь и выпячивая круглый как орех зад, проворно собирала рассыпанные по полу песо в сито для просеивания маисовой муки.

Фелисидад жмурилась: ее фотографировали, мелькали яркие вспышки. Сидящий за ближним столиком за раскрытым ноутбуком юноша повыше поднял веб-камеру, чтобы кто-то, на другом конце света, увидел это чудо: окраина Мехико, заштатное кафе, и такая танцорка! Будущая знаменитость.

Она сделала крупный, широкий шаг к Кукараче и, улыбаясь, сказала ему:

– Пока не играй. И не пой. Я вспотела.

– Ты выдала всю себя сразу?

Держа в одной руке гитару, другой он схватил ее за локоть.

Она вырвала руку, топнула ножкой.

– Да просто тут жарко!

Махала рукой, как веером.

– Хочешь мяса? Алисия жарила на каминной решетке. Я угощаю. Потом еще потанцуешь.

– Мяса? – Фелисидад облизнулась, как кошка. – Чье мясо?

– Телятина. Самая нежная. Только для тебя.

Теленок. Его везли на бойню. У него в глазах стыло ожидание кончины. Он все понимал. Звери чуют смерть лучше человека. Потом его и братьев его, таких же напуганных и обреченных, гуртом выгоняли из машины и гнали, гнали по коридорам бойни. Фелисидад увидела глаз теленка. Синий сливовый глаз. Это глядело отчаяние. Боль. Еще живая боль. Жизнь. Сейчас поднимется нож или там убивают током? Цивилизованно?

Или что, что там делают с ними?!

– Эй! – ее трясли за плечи. – Эй! Что с тобой!

Водой в лицо брызгали. Она открыла глаза. Сидит на стуле, и Кукарача – у ее ног, лицо бледное, мокрый платок в руках, и машет платком, и брызги летят ей в глаза и щеки.

– Ничего, – она вскочила. – Ничего! Не надо мне твоего мяса!

Пронеслась черно-красной, шелковой кометой по гудящему залу.

Вернулась.

Глядела на Кукарачу, а Кукарача глядел на нее.

И она не боялась его взгляда, потому что она уже была колдуньей.

– Не надо так, не надо.

Пожал плечами. Отвел взгляд.

Она сама искала его взгляда. Чтобы крикнуть глазами ему: «Не боюсь тебя!»

Скрестились глаза. Схлестнулись.

Она безмолвно крикнула что хотела.

И это еще больше разъярило, раззадорило его. Дернулись усы. Обнажились зубы. Хотел что-то сказать. Смолчал. Глядел. Поединок глаз.

«Не вырвешься!» «Вырвусь». «Не уйдешь!» «Уйду». «Моя!» «Никогда не буду». «Кого любишь?!» «Не скажу». «Я убью его!» «Не убьешь!»

Она знала, что он сейчас молча крикнет ей.

Он крикнет ей глазами: «Я убью тебя!»

Он крикнул это глазами, и Фелисидад расхохоталась. Громко, в голос.

– Играй «Вечер у моря»! Играй!

Он подчинился приказу.

Марьячис подключили голоса и рокот гитар к звонкому, острому, как нож, голосу Кукарачи, и снова под сводами кафе моталась алым, изумрудным флагом безумная и счастливая музыка, и Фелисидад танцевала, на радость завсегдатаям и тем, кто впервые пришел в кафе Алисии. Оттанцевав «Вечер у моря», она взбила пальцами влажные волосы, они торчком встали у нее надо лбом, поманила рукой Кукарачу и капризно, как взрослая важная дама, проныла ему в ухо:

– Хочу-у-у-у… текилы-ы-ы-ы… и креветки!

Кукарача щелкнул по лбу снующего меж столиков мальчишку-официанта.

– Креветки и бутылку текилы, живо!

Выпивка и закуска принесены. Гул зала – как самолетный гул в ушах. Кафе Алисии сейчас взлетит, крылья накренятся, курс на восток, куда? В Россию. В Россию, снежную страну! Черные медведи в лесах, белые – на льдинах. Как жить среди медведей?

Живет же она меж ягуаров и пантер!

Кукарача разлил текилу в стаканы. Фелисидад наблюдала, как из горла бутылки вытекает в стакан чуть желтоватая жидкость. Глотнешь – и улетишь, далеко, можешь не вернуться. «Вот напьюсь один раз – и все, и приклеюсь к бутылке, и не смогу жить без текилы, и стану как Алисия, что ни вечер, под хмельком. Отец с ума сойдет от горя!»

– Ну, – сказал Кукарача, широко улыбаясь, – давай! Осилишь?

– Хм, – сказала Фелисидад и подмигнула ему, как давеча Алисии подмигивала, – сомневаешься?

Схватила стакан и опрокинула его себе в рот разом.

Креветку жевала вместе со шкуркой, жадно высасывая сладкий йодистый сок.

Плюнула шкурку на тарелку.

– Ух ты! Как мужик!

Кукарача в открытую смеялся над ней.

Но ей почему-то было не обидно.

Ей было весело. И – все равно.

Еще креветку в рот вбросила.

– Но это все, все, – сказала она с набитым ртом, пытаясь очистить третью креветку. – Не наливай, больше не буду, все, все, все…

Кукарача сам очистил ей одну креветку, вторую, третью.

– Жирные, толстые креветки. Прекрасные. Явно из Залива. Нефтью воняют. А их тебе не жалко? Ну, как телят?

Фелисидад перевела дух. Ей становилось все жарче и счастливее. Глоток текилы – и жизнь звучит по-иному. Теперь она понимает, почему люди пьют!

Глядела на разложенные на тарелке голые, розовые, кривые брюшки креветок.

– Нет. Их – нет. Они слишком маленькие. А телята – большие. Они как мы. Ну, глаза у них человечьи.

Переглянулись понимающе. Они уже были собутыльники, а значит, сообщники. И читали мысли друг друга.

– А крокодил ведь тоже большой? И – бегемот? И медведь? И, знаешь, их мясо спокойно можно есть!

Закрыла глаза. Медведи. Белые медведи. Снега, льды. Что такое метель? Когда-нибудь, в России, она увидит ее.

– Да. Можно. Мой отец ел мясо крокодила, – спокойно, улыбаясь, сказала она. – И мясо змеи. Налей мне, пожалуйста, еще капельку!

– Ты же сама говорила: все-все-все…

– Капельку, ты слышал!

Брызнул ей в стакан текилы. Она подняла стакан. Он поднял свой.

– За тебя, – помолчал. Не опустил глаз. – Ты будешь моя. Ты уже моя.

Она держала стакан у глаз. Зеленым стеклом закрыты ее нос и рот, и он видит только ее глаза.

– Никогда.

И выпили оба, и расхохотались, и стукнули стаканами о стол, и вскочили, и снова пошли петь и танцевать. Сегодня праздничный вечер. Сегодня из холодной России позвонил Ром. У него был грустный голос. Ну мало ли что. Она видела, да, он в черном кольце тревоги и смерти. Может, кто у него умер близкий. Так она нынче стаканом веселой текилы его, а быть может, ее помянула.

Фелисидад не удалось убежать незаметно. Она танцевала, пока не стала задыхаться, прокралась на кухню – там уже пьяная в дым, распатланная Алисия негнущейся рукой показала ей на маисовое сито, доверху полное песо. Фелисидад потолкала деньги за лиф и в карманы юбки, жадно выпила свежевыжатый апельсиновый сок из стакана, стоявшего перед сонной Алисией, утерла рот и выскользнула на темную теплую улицу с черного хода.

О, нет! Как он ее подстерег! Она же так старалась! Так хотела удрать от него!

Она все понимала – он от нее не отстанет.

Это и радовало, и льстило: в нее влюбились, как во взрослую, не понарошку! – и пугало: она видела, марьячи бешеный, и дел наделать может.

Он шагнул к ней. Она – от него. Как в танце.

– Стой!

Забежал вперед. Встал перед ней. Не пройти.

Повернулась, чтобы уйти.

Он снова стоял перед ней.

– Чего ты хочешь? – выпитая текила бросилась ей в голову. – Меня?

– Тебя.

– Не получишь.

Подняла руку, снова как в танце, и он попался на эту уловку: вздернул голову, следя за движением руки, а Фелисидад ловко проскользнула у него под мышкой и побежала, понеслась по улице, только пятки засверкали!

Голос услыхала за собой:

– Ну-ну! Беги-беги! Завтра сюда опять придешь!

Отбежав далеко, она сложила ладони ракушкой и крикнула на всю ночную улицу:

– Не приду!

– Другое кафе найдешь?!

– Найду!

– А я тебя найду!

– Мехико большой! Не найдешь!

Бежала, ловя ртом воздух. Очень далеко, как со звезд, слышала за собой крик. Но слов было уже не разобрать. Через перила увитого виноградом балкона перегнулась толстая мулатка в полосатом халате, завопила, когда Фелисидад бежала мимо:

– Ай, мучача! До чего голосистая! И ни стыда, ни совести! Среди ночи орут, как на стадионе! Дьябло!

Глава 23. Душа

Бабушка все видела, все.

Она стала все видеть еще тогда, когда ее привезли в больницу, по губам врачей она угадывала – они говорят, что она без сознания. И правда, она лежала тихо и мирно, не двигалась, и странно и прекрасно было видеть свое тяжелое тело сверху – ей, такой теперь легкой и бестелесной. Санитары сгрузили ее с носилок на узкую койку, подоткнули под нее простыню с черной казенной печатью и ушли. Потом пришли девушки со шприцами в нежных лилейных руках, долго искали у нее на руках истаявшие за долгую жизнь синие жилы. Когда попадали иглой, когда нет. Под кожей разливались лиловые синяки. Бабушка глядела на синяки сверху, из-под потолка, и жалела себя. Недолго. Вскоре она уже улыбалась над собой и своим бесчувствием.

Она видела, как в палату входит высокий сердитый врач, похожий статью на чемпиона-баскетболиста – огромный, рослый, а все толпятся вокруг него, лилипуты. Врач щупал ее запястье, морщился, поднимал ей веко, хлопал по щеке. Потом махал рукой обреченно: все, мол, бесполезное дело. Но губы врача шевелились, он что-то приказывал лилипутам. И сестры снова и снова тащили шприцы и впрыскивали в неподвижное тело веселящие кровь растворы.

Она видела, как возле ее койки, где она умирала, собрались женщины, что лежали в палате; женщины ахали, воздевали руки, утирали полами байковых халатов глаза – они плакали, и бабушка знала: они плачут по ней. Она хотела им крикнуть из-под потолка: не плачьте, я здесь! – но у нее не было рта.

Хотела заплакать тоже, но у нее не было глаз.

Вернее, у нее были глаза, такие странные, внутренние глаза, и ими она видела все внешнее, весь мир – все моря и океаны, все горы и долины, все войны и зачатия. И Рома тоже видела: вот он стоит на площади незнакомого ей большого южного города, ну да, южного, она видела пальмы и странные громадные цветы, и темнокожих людей с гитарами в руках. Ром стоит и обнимает смуглую маленькую девушку, очень молоденькую, почти девочку, копна пышных черных волос девчонки лезет Рому в рот, в лицо. Ром целует девчонку сначала в шею, потом в губы, и бабушка понимает: у них любовь, – и вроде бы радоваться надо, и она радуется, и так горько, что она не может им крикнуть об этом!

Внутренние глаза описали круг, обняли землю и закрылись, и на миг она перестала видеть себя. А когда вновь открылись – она увидела, как зашевелилось, ожило ее тело. Руки протянулись по одеялу, пальцы стали ощипывать одеяло, натягивать на себя, тянуть к подбородку простыню. Руки будто бы собирали на ней самой расползшихся по ее телу мелких тварей – жуков, мошек, пауков. Собирали и выкидывали. И еще и еще цепляли и цепляли невидимых червячков и бросали прочь.

А потом руки схватили одеяло и потащили на себя, потащили. Лицо закрыть хотели?

Бабушка из-под потолка спустилась чуть ниже к самой себе, чтобы помочь себе закрыть себя казенным одеялом. Не смогла протянуть руки. У нее не было рук.

«Что же такое я?» – удивленно спросила она себя.

«Ром», – прошептали губы старухи, мертвым поленом лежащей на кровати.

«Ром», – повторила бабушка, летающая под потолком, и в этот момент исколотые, в синяках, с обвисшей слоновьей кожей руки перестали шевелиться, упали, скатились с груди, и грудь еще поднималась, и бабушка не слышала утихающие хрипы – у нее отняли слух.

Через миг-другой и грудь подниматься перестала. Все. Тишина.

Тишина.

Нежная и вечная. Как в Раю.

Птицы спят. Звери спят. Все живое спит. Все мертвое тоже спит.

Не спят только жаркие звезды.

Она видела: вошел врач и опять отдавал неслышные приказы. Люди суетились, выполняли все по указке, по отлаженному ритуалу. Бабушка видела, как ее засунули в целлофановый мешок, подкатили каталку, сгрузили на каталку грубо и равнодушно, как просроченный залежалый товар, и куда-то повезли; она парила над собой в тесноте тряской машины, сторожила себя, чтобы люди с ней чего плохого не сделали. Но люди были мрачны и послушны и беззвучно говорили о чем-то своем, не имеющем отношения к ней и к телу ее.

Потом она медленно летела над собой, когда ее несли в старый грязный домик, где были свалены в кучу яркие бумажные венки и стояли длинные деревянные ящики. Иные из них были обиты то бледным шелком, то ярким бархатом, иные мерцали голыми деревянными желтыми боками, и бабушка дивилась на эти ящики, пока не поняла: это гробы. В один из гробов грубые и злые руки положили ее, предварительно раздев догола, а потом напялив на жалкое нагое тело чистую короткую, как у девчонки, рубашку, а поверх рубашки – длинную, до пят, еще белую льняную рубаху, и бабушка догадалась: это саван. Женщина в белом халате тыкала ей в грудь и что-то сердитое говорила. Бабушка поняла: она ругалась, что на ней крестика нет. «А где же крестик-то? В больнице, что ли, сняли?» – растерянно подумала бабушка, а тем временем новый крестик, на черной бечевке, принесли и на сморщенную шею надели.

Тело лежало в гробу, обитом светло-голубым небесным атласом, и бабушка любовалась на себя: какая она красивая, и как она хорошо лежит, и как ей нежно и покойно! Только одно волновало ее: Ром, где же Ром? Неужели ее куда-то далеко, далеко унесут отсюда в этом длинном и жестком гробу, а Ром так и не увидит ее?

«Это не я, это мое тело, а я вот, вот», – говорила она себе и не верила себе. «Где же я настоящая, – раздумывала она, – где же я на самом деле», – спрашивала она себя. Никто не давал ответа.

Внутренние глаза увеличились и стали медленно вращаться, как у стрекозы, и бабушка увидела: вот Ром в железном бочонке самолета, вот он летит; вот самолет приземляется в странном иностранном городе, и Ром бежит по длинной стеклянной кишке и выбегает прямо в зал аэропорта, и изумленно глядит на бегущие слепящие строки табло прилета и вылета, огни мелькают, и у бабушки, вместе с Ромом, кружится голова. Он снова летит, и она с ним, и ей, никогда не летавшей в самолете, странно и дико чувство полета. «Да я сама летаю теперь не хуже самолета!» – догадалась она – и возгордилась. Вот Ром в поезде, вот в такси; вот он вбегает в старый казенный дом, где лежит ее тело; она ни на минуту не теряла Рома из виду. Он встает перед гробом на колени. Он целует ее! Она видит это. Как она хочет его поцеловать!

У нее нет рук, щек и губ. У нее есть только душа.

Когда она сказала сама себе: «Я душа», все встало на свои места.

И новая, острая горечь залила ее, налила ее, пустую и легкую рюмку, до краев.

Ром плакал – она улыбалась. Ром шел за гробом – она улыбалась. Ром ехал в катафалке на кладбище – она улыбалась. Ром бросал в могилу горсть холодной влажной глины – она улыбалась. Что толку плакать, если смерть – это радость?

Тело – тюрьма, а смерть – свобода. Она свободна теперь. И скоро она будет свободна от горя и радости. А что станет с душой, когда закопают в землю тело?

«Я скоро это узнаю», – сказала она себе, а Ром в это время глядел, как живо, весело летают лопаты в руках могильщиков.

«Давай споем вместе!» – крикнула она Рому, и Ром услышал. Он раскрыл рот, и бабушка запела его голосом над своей могилой. Впервые на Земле они пели вдвоем. Еще здесь. Еще на Земле.

А потом совершилось необъяснимое. Чем больше наваливали земли в яму, тем труднее становилось дышать и глядеть. Внутренние глаза заволокла черная пелена, будто вернулась проклятая катаракта. «Будет вечная слепота?» – спросила бабушка себя – и не успела дать себе ответа: когда края ямы сровнялись с землей, глаза, которыми она, летящая, видела милый мир, закрылись, и осталось только чувство.

Одна душа осталась.

И она парила, реяла, летела. Дышала.

Дыхание. Оно сначала растянулось на выдох.

И выдох длился долго, долго. Века.

Потом появился вдох.

Бабушка вдыхала и летела, и без мыслей, лишь чувством одним, сознавала себя и душу свою, и мерцала, и гасла, и опять зажигалась, и ровно, ясно горела, и вдох был бесконечен, становясь небом, песней, временем и любовью.

Глава 24. Пирамида Луны

Ром накупил мешок лекарств и собрал чемодан – надо было отправляться в обратный путь, в Америку. Фаня Марковна напекла ему на дорожку печенья с корицей.

«Вы уж тут сороковины справьте как надо, – попросил Фаню Марковну Ром, – а я там тоже бабушку помяну».

Профессора не гневались на Рома, что он посреди семестра сорвался с места и улетел на родину: похороны близких – это святое, это надо уважать и понимать. Он думал, его вышвырнут с работы – а ему еще начислили денег к жалованью, в поддержку, и все, кто знал о его горе, обнимали его при встрече.

Это его удивляло. Значит, есть на свете непритворная жалость! Искреннее сочувствие!

«Иностранец, американец, негр, китаец? Им все равно. Я для них – человек».

Глубоко вдыхая воздух чужой страны, он слушал свое сердце – оно билось мерно и ровно, не сбивалось с ритма, и острая, резкая боль не приходила, спряталась в нору, под ребра.

«Я здоров!» – сказал он себе. Ходил на озеро, плавал в любую погоду. Посещал спортзал, вертелся и потел на тренажерах. Бегал по университетскому стадиону – сначала круг, потом другой и каждую неделю наращивал по кругу, и через месяц уже хорошо бегал стайерские дистанции – пять и десять километров. «Я здоров, – кричал он себе, – и я горы сверну!»

Фелисидад звонила ему каждый день. Он звонил ей.

Телефон живой, это сгусток плоти и крови. Это совсем не железка.

Это залог. Это обещанье. Это сюрприз. Это надежда. Вот опять соловьиная трель!

Он хватал телефон и крепко целовал его, прежде чем нажать кнопку.

Наступили летние каникулы, и он, дрожа от радости, собрался в Мексику. Профессору сказал:

– Я очарован этой страной!

Профессор, смахивающий на русского священника, понимающе, хитро погладил бороду.

– Летите, летите, Ром. Отдохните от формул и студентов. Мексика, экзотика, пирамиды, кактусы. Берегитесь, чтобы вас не съел крокодил! И не пейте слишком много текилы!

Чтобы сэкономить деньги, он не полетел в Мехико на самолете – поехал на автобусе. Двое суток в железной повозке по горам и пустыням. Чем дальше на юг, тем невыносимее палит солнце. Солнце, ближайшая звезда. Сколько раз он уже обошел вокруг тебя? А Фелисидад? Они оба еще очень молоды.

То и дело вынимал из рюкзачка маленький легкий ноутбук, радовался: вот специально для путешествий купил, дорожный вариант. Открывал статью, что писал для лондонского журнала «British Journal of Applied Physics». Закрывал. На экране появлялась фотография Фелисидад в ярко-зеленом платье. Обеими руками она, уцепившись за края юбки покроя «солнце», поднимала ее над головой. И смеялась! И сияли в смехе зубы на смуглом любимом лице!

Когда вылез из автобуса – она выросла перед ним, будто фокусник или Санта-Клаус какой добыл ее из широкого, необъятного новогоднего мешка. Стояла, раскинув руки, и чуть пританцовывала – ножки в туфлях на высоких каблуках отбивали чечетку радости. Потом ринулась к нему, а он рванулся к ней.

Пассажиры глядели, как русый парень и чернявая девчонка крепко обнялись и так стояли, покачиваясь, как на палубе в шторм.

Фелисидад подняла лицо.

Ром вытирал ладонями ее мокрые щеки. Собирал слезы губами.

– Феличка, Феличка…

Шептал он по-русски.

– Роман, я тибья лублу.

Схватил ее на руки, поднял.

Так стоял с ней на руках.

В сердце торкнуло, ударило.

«Уйди, боль! Не мешай! Не сегодня! Не сейчас!»

Послушалась. Ушла.

Так, с Фелисидад на руках и с рюкзачком за плечами, он прошествовал в здание автовокзала, и люди смеялись от радости, показывая на них пальцами, и кричали им: «Оле!» и посылали им воздушные поцелуи, а одна смуглая толстогубая приземистая старуха подняла толстую руку и перекрестила их, благословила.

Он забывал с ней все запреты. Все советы докторов. Он перестал чувствовать свое сердце – его биение прекратило граничить со страхом боли и мрака.

Вместо боли в груди поселилось небо. Много неба. Не ночного, черного: чистой синевы.

Фелисидад и Ром стали друг для друга праздником, и они не знали, как сделать так, чтобы праздник длился вечно. Они боялись, что праздник вот-вот умрет – завтра? или уже сегодня вечером? Ведь все всегда им говорили: любовь проходит, тает, как леденец во рту! – а праздник все не умирал, а любовь все длилась, все пышней расцветала, как магнолия, постепенно под солнцем разворачивая пахучие, белые плотные лепестки.

Фелисидад повезла Рома в Теночтитлан, и они взбирались сначала на пирамиду Солнца, потом на пирамиду Луны, и Ром задыхался, но лез и лез все выше и выше, а ступеньки были такие высокие, и он думал: «Великаны были эти древние майя или там ацтеки, что ли?» – а Фелисидад скакала по ступеням как коза, и сухой горячий ветер развевал черный пиратский флаг ее волос.

На вершине пирамиды Луны, оба мокрые как мыши, они уселись на горячий камень и спустили вниз ноги, и болтали ногами. Солнце пекло затылки. Ром снял кепку и полил себе на темя минеральной водой из бутылки. Отфыркивался.

Фелисидад хохотала.

– И мне тоже!

Он исполнил ее просьбу.

Он уже хорошо понимал по-испански, а говорил еще плохо.

Капли воды в черных косах звездами горели.

– Правда, здесь небо ближе? Мои предки считали Солнце богом!

– Мои тоже.

– Поцелуй меня!

– Por favor.

На жаре губы плыли под губами расплавленным, горьким шоколадом.

Фелисидад потерлась щекой о щеку Рома и спросила:

– А у тебя много девушек было там? В России?

Спросила – и пожалела.

Ром понял. Пожал плечами.

– Одна.

– Так мало? Я думала, ты донжуан!

Она уже смеялась, кудри тряслись от смеха.

Он тоже засмеялся.

– Хочешь, стану им?

– О нет! – спохватилась она. – Да, да! Делай что хочешь! Перецелуйся и переспи хоть со всем Мехико! Только всегда будь со мной!

Он наклонился к ней. Сейчас губы коснутся губ. Но еще не касаются.

– Я всегда буду с тобой.

– Почему ты так побледнел?

– Все в порядке.

Вдох, выдох. Выдох, вдох. Он должен правильно дышать, чтобы боль ушла. Пот тек по вискам рекой. Он вылил себе на затылок из бутылки последнюю воду.

– Не бойся. Я еще куплю. Сейчас.

Когда спустились с пирамиды вниз – у ее подножья плясали босые люди в индейских нарядах: головы украшены цветными перьями, в руках копья, обмотанные яркими лентами, на шеях каменные бусы подпрыгивают. Пронзительная музыка, рьяные барабаны!

«Барабан бьется как сердце», – подумал Ром.

Только подумал – Фелисидад поднялась на цыпочки и прямо в сердце его поцеловала. Сквозь рубаху он почувствовал ее угольно-жаркие губы.

«Да она и вправду колдунья. Мысли читает».

Фелисидад уже танцевала рядом с пирамидой вместе с индейцами, украдкой быстро выдернула одно перо из украшения вождя. Принесла, как собака, в зубах Рому. Ром вынул перо у нее изо рта и воткнул в петлицу рубахи.

– Это поддельный вождь. Театр. Для туристов. Бутафория, – она сделала презрительный жест пальцами. – Настоящие вожди не здесь.

– А есть такие вожди?

– Есть. Их осталось мало.

– Так же, как колдунов?

Она закрыла ему рот рукой.

Взявшись за руки, они побежали к маленькой пирамиде. Она возвышалась поодаль. Опять лезли вверх, все вверх и вверх. «Пусть я умру к чертям собачьим, а наверх залезу! Я от нее не отстану!» Пока взбирались, им под ноги прыгали странные, забавные зверьки, похожие на огромных остромордых белок с длинными полосатыми хвостами. Когда Фелисидад и Ром садились отдохнуть на каменные ступени, зверьки бросались к ним, вставали на задние лапы, тыкались носами им в руки, царапали коготками их рюкзаки.

– Носухи, – сказала Фелисидад и щелкнула ногтем по носу особо наглого зверька: он уже ловко, как человечек, развязывал лапками тесемки ее рюкзака.

– Носухи? Красивые!

Ром погладил странную огромную белку с полосатым хвостом.

– Они просят есть.

– У нас есть такос.

– О, ты взял с собой? Ты молодец!

Ром уже развернул пакет, отщипывал от такос кусочки. Возле него уже сидели носухи, умильно сложив лапы, ждали угощенья. Он кормил их с ладони.

– Да ладно их баловать.

– Что, что?

– Ай! – Она махнула рукой. – Корми! Повезло им сегодня!

Он понял, засмеялся.

Все тако им скормил.

– Ну вот, – обиженно сказала Фелисидад, – ни еды, ни воды. Умрем мы с тобой здесь!

– Не умрем, – тихо и весело сказал Ром.

Глава 25. Ребенок утонул

Они катались в красивой крытой лодке с широким днищем по прудам в парке Сочимилько. Лодки как домики: крыши расписные, не лодка, а терем-теремок. Мальчик-гребец с шестом вместо весла отталкивается шестом ото дна, и лодка плывет вперед. Изнутри другой лодки музыка доносится – там поют!

– Кто поет?

– Марьячис!

– Кто такие марьячис?

– А! Это наши певцы!

– Уличные певцы?

– Ну и что, они и на улице поют, да! И в парках поют! Но они не бродяги. Не нищие! Они – профессионалы! – Фелисидад подняла кулак над головой. – Они еще лучше, чем в опере, поют!

– Я верю.

– Хочешь, я закажу им песню? Для тебя!

– Я сам закажу!

Фелисидад сделала знак гребцу, и он подплыл к лодке, где сидел оркестрик из нескольких музыкантов и стоял и пел молоденький певец. Юноша, беря высокие ноты, прижимал руку к груди. К сердцу. Широколицый грузный седой мулат ловко перебирал струны огромной гитары. Гитара, как пышнобедрая женщина, еле умещалась у него на коленях. Второй мулат, помоложе, наверное, брат главного гитариста, озорно вертел в руках маленькую гитару, гитарку-ребенка. Женщина с высоко взбитым коком беспорядочно завитых волос, закрыв глаза, играла на скрипке, любовно притискивая ее к подбородку. Оркестр не заглушал голоса певца – его невозможно было заглушить, так он был звонок, чист и высок. Тенор, да еще какой! Голосил вовсю. На весь пруд, на весь парк. Ром вынул из кармана купюру, свернул и бросил тенору. Тот поймал.

– Песню для моей любимой! – проорал Ром.

– Какую закажете?! – прокричал певец.

Ром вдруг вспомнил, как бабушка пела, прищелкивая пальцами: «Кто в нашем крае Чилиты не знает, она так умна и прекрасна! И вспыльчива так, и властна, что ей возражать опасно… Ай-яй-яй-яй, ну что за девчонка! На все тотчас же сыщет ответ, всегда смеется звонко!»

– Кто в нашем крае Чилиты не знает! – залихватски пропел он по-русски. Марьячи закивал, расплылся в улыбке. Подхватил мотив. Импровизировал, крутил и вертел мелодию на ходу. Они уже пели с Ромом на пару. Ром сочинял слова. Перед его глазами стояла бабушка: в черном, усыпанном мелкими цветочками летнем костюме вертелась перед зеркалом, щелкала пальцами, как кастаньетами, откидывала седую голову назад и широко улыбалась губами, щедро накрашенными липкой вишневой помадой. Вот беда, слов не помнил! Придумывал. Пел, что в голову взбредет! Лишь бы в ритм попасть! Лодки стояли рядом, терлись бортами, гребец уперся шестом в дно, Фелисидад хлопала в ладоши, Ром пел по-русски, марьячи по-испански, а скрипачка так взмахивала смычком, что казалось – разрежет скрипку пополам, как нож – брус масла.

Ром осмелел и прыгнул на борт чужой лодки. Встал рядом с марьячи. Широкополое сомбреро парня било Рома по лбу. Ром разглядел серебряную вышивку – оторочку короткой куртки, узоры на обшлагах. «Позументы», – глупо подумал он.

У всех музыкантов, у певца и у оркестрантов, на груди повязаны банты, как у породистых котов.

Старый мулат тряхнул головой, давая дирижерский знак.

– Ай-яй-яй-яй! – грянули припев марьячис.

Фелисидад послала парню в сомбреро воздушный поцелуй. Сердце Рома прокололи длинной иглой. Он не подал виду. Все так же широко разевал рот – пел. И все-таки Фелисидад поглядела на парня! А не на него!

«Дьявол, – подумал он. – Дьябло».

– А теперь вот это: besame!

Обрадованный знакомой мелодией оркестрик грянул «Besame mucho». Ром протянул руку Фелисидад: прыгай, мол, через борт! Она не растерялась, руку Рома крепко ухватила, прыгнула из лодки в лодку. Скрипачка вела мелодию в ритме танго. Ром и Фелисидад, под пенье долговязого марьячи, топтались, как два медвежонка, думая, что танцуют танго, на маленьком пятачке деревянного настила на корме. На борту лодки красной масляной краской намалевано: «XOCHIMILCO» и нарисован череп и две скрещенных косточки.

– Не влезай – убьет, – пробормотал Ром.

– What did you say?

– Disculpeme, – сказал Ром.

– Маэ сэрсэ, – сказала Фелисидад.

– Mi corazon.

Музыку и танец оборвал дикий, долгий, растекшийся горячим маслом по огромному пруду женский крик. Крик затих так же внезапно, как и возник. Музыканты перестали играть. Марьячи перестал петь. Все воззрились друг на друга, спрашивая друг друга глазами: что это?

– Что это? – спросила Фелисидад густой и пряный, жаркий воздух, обращаясь ни к кому – к небу, к воде.

А старый курчавый мулат ответил:

– Кто-то утонул. Думаю, ребенок. А мать кричит.

– Гребите туда!

Гребцы погрузили шесты в воду. Скоро обе лодки уже качались там, где стряслась беда. На носу особо изукрашенной лодки – здесь гуляла свадьба, и на крышу изобильно навертели цветных шелковых лент, серпантина, дешевых ожерелий и бумажных фонариков, – скрючившись, сидела женщина с коричневой, цвета коры старого дуба, кожей; волосы висят вдоль лица, щеки, грудь расцарапаны в кровь. Женщина плакала так неистово, что задохнулась и теперь хватала воздух ртом, как рыба.

– Убейте меня. Убейте меня!

– Что она кричит? – спросил Ром, холодея.

– Она кричит, – Фелисидад вскинула на Рома угли глаз, – что хочет уйти вместе с ним.

– С кем?

– С ребенком своим.

Старый мулат крепко сжал гриф гитары.

– Кто утонул?

– Мальчик.

– Маленький?

– Восемь лет.

– Святая Мария! Не успел пожить! Бедная мать!

Парень-марьячи сдернул с башки сомбреро. Сбросил куртку с серебряной вышивкой. Под курткой оказалась синяя, как небо, рубаха. Он перепрыгнул на лодку к несчастной матери, сел на корточки рядом с ней, обнял за плечи.

– Я знаю, о чем он ей шепчет сейчас, – сказала Фелисидад. – Он говорит: давай я буду твоим сыном. Он прав. Так и надо.

– Я бы тоже хотел стать ее сыном.

– Давай ты лучше станешь сыном моего отца.

– Твоим братом?

– Моим мужем.

Ром сжал руку Фелисидад.

Он жил в гостинице, она – дома. Он еще ни разу не был у нее, и ни разу они не оставались на ночь у него в номере.

Они оба чувствовали, что и как надо делать, знали, что всему есть свое время, и не торопили время, и не медлили. Они держали друг друга за руки, и время перетекало из руки в руку – теплая, живая кровь.

А утонувший мальчик лежал на дне пруда, и напрасно гребцы и спасатели, дюжие мужики и отважные девушки ныряли в пруд, надеясь отыскать маленькое тело. Кто-то крикнул: «Хватит! Сам всплывет!» Марьячи выпустил из объятий плачущую мать. Сбросил синюю рубаху, скинул брюки. Под одеждой оказался неожиданно красивый, загляденье. Нырнул. Долго не показывался. Ром видел, как тяжело вздохнула Фелисидад. Наконец из водорослевой, тинной тьмы вынырнула мокрая голова.

– Я его нашел!

Марьячи подплыл к лодке и передал мальчика из рук в руки кричащих людей. Ребенка тут же начали откачивать, поднимали за ноги и трясли, пытаясь вылить из него воду, вдували ему воздух изо рта в рот. Напрасно: мальчик был мертв.

– Плывем обратно. На берег.

Губы Фелисидад дрожали.

– Тебе холодно?

– Мне плохо.

Ром обнял ее за плечи – так, как марьячи обнимал за плечи осиротевшую мать.

– Я согласен быть твоим мужем.

– Ты придешь ко мне домой?

– Да. Я приду к тебе домой.

Его обдало кипятком: вот чей-то дом в иной стране станет его родным домом. Почему так? Зачем так?

На корме свадебной лодки, с которой в пруд упал мальчик, стояла на коленях невеста и плакала, закрыв ладонями лицо. Край длинной фаты свесился за борт, намок в темной, зеленой, лягушачьей воде.

Когда они спускались по трапу на берег, занавес на лодке, где сидел оркестрик, откинулся, и на палубу вышел усатый человек в такой же расшитой серебряной ниткой куртке, как у парня-тенора. Желваки вздувались. Кадык играл под кожей. Ненавидящим, слепым взглядом провожал Рома и Фелисидад. Закурил сигару. Не докурил. Швырнул в пруд, на плоский гладкий лист нимфеи.

Глава 26. Сердце ананаса

У Рома в кармане доллары, и он меняет их на песо.

В Америке жизнь дороже, чем в Мексике.

Поэтому гуляем, милая Фелисидад!

О’кей, Ром, гуляем!

Горы и скалы, и песок на зубах, и кактусы лопатами торчат, и Фелисидад везет его на дачу к подруге Пепе, и кричит: «Осторожно тут ходи, тут змеи всюду!»

А потом Гуанахуато, город поцелуев. Здесь разрешено целоваться на каждом углу, вот они и целуются, и обнимаются так пылко, что люди останавливаются и смеются: вам прямо тут постелить, на тротуаре?

В горах близ Гуанахуато добывают серебро, и женщины здесь все в серебре: серебряные серьги, серебряные браслеты, серебряные броши. Фелисидад и Ром пьют из треугольных пакетов жирное молоко с клубничным соком, а потом едят в придорожном кафе бурритос, и Ром заказывает к столу кальвадос, и он пахнет русскими мочеными яблоками.

А это что за город? Это Вильяэрмоса. Мост через реку, детский счастливый визг Фелисидад: «Крокодилы!» Ром наклоняется через перила. Вдоль по реке плывут два крокодила. Два коричневых скользких бревна: одно побольше, другое поменьше. У бревен есть глаза. Выпученные, сумасшедшие. Глаза вращаются. Владыки реки плывут, быстро перебирая лапами под коричневой грязной водой.

Купаться здесь не будем – смеется Ром. Он уже хорошо говорит по-испански.

Сколько здесь пальм! Пальмы, пальмы. В их тени лицо Фелисидад становится полосатым, как шкура зебры. Они опять кормят носух – носухи здесь свободно расхаживают по улицам, непуганые, остроглазые, метут воздух пушистыми полосатыми хвостами.

Во дворах домов вольеры, а в них живут павлины. Ром глядит – павлин умалишенно распускает синий хвост. Хвост из синего вдруг становится зеленым. Зеленая молния, мгновенная слепота. Фелисидад, как ребенок, держит Рома за руку и прыгает на одном месте. «Развернул, развернул! Загадай желание!» У нас ромашки обрывают, думает Ром, а здесь на павлиний хвост загадывают.

– Уже загадал. И ты загадала?

– И я загадала.

– У нас ведь одно желание, Фели.

– Ну да! А что тут такого!

Опять смеются. Садятся на корточки у воды, ноги вязнут в песке, крокодилы плывут по реке. Крокодилы тоже хотят жить и по-своему радуются жизни.

Они едят чудные фрукты в доме еще одной подруги Фелисидад, Кристы. Криста круглая, как мячик, такой шарик с двумя ножками и ручками. Она учит Рома правильно разрезать ананас.

– Сеньор Ром, вы ели в России ананас?

– Конечно, ел.

– Ах, вы ели его неправильно!

– А как правильно?

– А вот как.

Под острым огромным ножом отлетает черепаховая шкура ананаса, мякоть режется на круги, из каждого круга острием вырезается сердцевина.

– Сердце ананаса горькое, его есть нельзя!

– Ах вот как, сердце горькое. А у человека? – У человека какое на вкус сердце?

– Сеньор Ром, вы каннибал? – хохочут. Едят ананас. В залитую солнцем кухню входит сеньора Глория, мать Кристы. В руках у сеньоры Глории поднос, уставленный тарелками с тушеными, жареными и вареными овощами. Ром узнает в лицо лишь початки кукурузы.

– Маис, – кричит Фелисидад, – я люблю горячий маис!

– А я люблю тебя, – говорит Ром и чмокает ее в щеку. При всех.

Потом они едут к морю. Вернее, к океану. Ром впервые видит океан не из иллюминатора самолета. Так близко, как грудь Фелисидад. Как здорово! Куча воды. И прибой набегает не одной белой полосой, а тремя, четырьмя, пятью. Пальмы, танцуя, подбираются к кромке воды. Криста и Фелисидад расстилают на песке скатерть, на скатерть высыпают снедь. «Почему человек так много и всюду ест? Ест, ест, ест! Жует, жует! Девчонки, дайте мне побыть наедине с природой!»

– Иди купайся, – кричит Фелисидад. – Иди поплавай! А мы пошепчемся!

Ром, раздевшись до плавок, идет к воде. Сейчас он впервые окунется в океан. Он соленый? Да, соленый. Вот она, живая соль, под животом, у груди, на губах.

Он плывет, удивляясь себе: я здесь? Я – есть?

Оборачивается. Ух ты! Вот так процессия! Прямо к нему, к плывущему, по берегу движется вереница ярко одетых молоденьких девушек. Платья лиловые, розовые, алые, синие, юбки длинные треплет ветер! Ленты в волосах! Карнавал?! Вдруг это карнавал!

Или свадьба? А где жених? Тут девки одни! Одна из девушек, в белом платье, выходит вперед. Идет и идет вперед. Вот уже входит в воду. Вот заходит по живот. По грудь. Ром быстро гребет к ней: а вдруг утонет?! Девушка смеется, ее косы намокли, у нее счастливое лицо. Она делает жест рукой Рому: не приближайся! С мокрого локтя стекает вода. Ром изумленно смотрит, как девушка окунается в океан с головой. Выныривает. Идет обратно, и мокрый шелк облепляет фигуру, нежную и красивую: деревянная статуэтка святой Девы Марии в придорожной часовне, только двигается.

Шаг, еще шаг. Оторви от чужого чуда глаза и возвращайся к чуду своему.

Ром возвращается – его девушки сидят и едят.

– Девчонки, вы растолстеете!

Криста машет рукой:

– Мне толстеть уже некуда! А Фели не грозит! Сеньор Ром, вы видели посвящение в женщины? У меня тоже такое было, в пятнадцать лет!

Ром представил себе толстушку Кристу в необъятном розовом платье до пят, ныряющую с головой в соленую волну. Розовая хрюшка, копилка. А у Фели тоже такое было? Нет, у Фели еще не было. Еще только будет! Ей пятнадцать скоро! Этим летом!

Присвистнул. Сделал вид, что не удивился! Что знает.

– Да, ну да, я забыл. Да.

Так Ром узнал, что Фелисидад еще нет пятнадцати лет. «Ну ничего себе, малышка. Как хорошо, что я не затащил ее к себе в гостиницу. А впрочем, все равно. Она сама лучше, чем я, знает, что и когда делать». Лег на раскаленный песок животом. Криста и Фелисидад отряхивали песок у него со спины:

– Сеньор Ром весь грязный!

– Прекрати называть меня «сеньор», – сказал Ром Кристе, – какой я тебе сеньор!

– А как по-русски «сеньор»?

– Господин.

– Ка-спа-дин. Ха, ха, ха!

Танцы и песни, песни и танцы. Везде воздух пропитан музыкой и разбоем. Если обедаешь в кафе, нельзя оставлять сумочку висящей на спинке стула – тут же утащат. Криста пригласила их на вечеринку, на торт; молодежь танцевала до упаду – и сальсу, и милонгу, и самбу, и румбу, и черт-те что, Ром не знал ни одного из этих горячих танцев. А все равно вместе со всеми ногами перебирал. Девчонки вертели бедрами и задами, парни прыгали как петухи. В четыре утра Фелисидад вышла на улицу, набросив ремень сумочки на плечо – в сумочке прятались мятные запретные сигареты.

– Ты куда?

– Можно, Ром, я выкурю сигаретку? – Ну только одну, мо-о-о-ожно?

Едва вышла за ворота дома – налетели три парня, наставили на Фелисидад пистолет, крикнули: «Сумку гони!» Безропотно отдала. Глядела, как юные бандиты, весело свистя, уносят сумочку, а в ней все ее богатство: кредитка, кошелечек с мелочью, пачка сладких дамских сигарет и серебряный браслет, его ей Ром купил в Гуанахуато.

А может, и пистолет-то у них игрушечный!

Рыдала как безумная. Ром не мог ее утешить.

– Мне счет в банке папа открыл! Что я ему скажу! Он сам туда деньги клал! И на день рожденья положить обещал!

– Мы все восстановим, – шептал Ром ей на ухо, не плачь. Надо ехать обратно.

И они поехали в Мехико на тряском автобусе, и зареванная Фелисидад всю дорогу проспала у Рома на плече.

Глава 27. Дым

Когда подходили к дому Фелисидад, Ром очень волновался. Сейчас он впервые увидит ее семью. Она уже сказала ему: большое семейство, нас всех тут как кроликов в клетке полно, не пугайся.

Дернула за веревку, прозвенел колокольчик. К двери зашаркали старческие шаги.

– Сеньора Лусия!

– Ах, ах! Дитятко! Вот она и явилась! Ну, как отдохнула у Кристы?

– Пако! (Чмок-чмок) Даниэлито! (Чмок-чмок) Хесус! (Чмок-чмок) Эмильяно! (Чмок-чмок) София, душенька! (Чмок-чмок) А папа где? А мама?

Лица, лица, лица. У Рома зарябило в глазах. Столько народу! И всех надо обласкать. Он решил никого не обнимать отдельно, а улыбаться всем одной общей ослепительной улыбкой.

– А это кто?

Твердый сухой палец Лусии уперся в Рома. «Наставила пистолетное дуло». Фелисидад избоченилась и сложила губы трубочкой.

– Не кокетничай! Отвечай! Кавалер?

– Более чем!

– Что значит «более чем»?

Ром покраснел. «Вот я уже и красный перец».

Фелисидад взяла Рома за руку, и тут по лестнице вместе, так же, как они, за руки держась, спустилась пожилая пара: он и она, оба располневшие, широкогрудые, чуть задыхаются, белые нити в смоляных волосах женщины, он пахнет табаком, она – розовым маслом.

– Это мой жених! – громко, чтобы слышали родители, сказала Фелисидад.

И подняла руку Рома – так рефери на ринге поднимает руку победившего боксера.

Сеньора Милагрос споткнулась на последней ступеньке. Лицо Сантьяго осталось бестрепетным.

– Добро пожаловать в наш дом, сеньор, – с достоинством сказал Сантьяго.

А Милагрос от страха сделала, как горничная, неловкий книксен.

Все заговорили громко и враз, пошли к столу, кто-то взмахивал скатертью, кто-то тащил в руках гору тарелок, запахло жареным мясом, Ром видел, как женщины, старые и молодые, раскатывают на столах тесто, рядом пыхала жаром плита, а на полу близ плиты стояла древняя жаровня, и в ней, присев на корточки, мальчишка раздувал красные угли.

Сеньор Сантьяго хлопнул Рома по плечу.

– Это впервые, что наша младшая дочь привела домой парня да еще назвала его женихом! Это неспроста! – подмигнул он. – Что молчишь? Язык отъел?

– Папа! Он русский! Он может забыть испанские слова! – крикнула Фелисидад, раскатывая скалкой круги теста на круглой доске.

– Вот так история! – вскричал Сантьяго и развеселился еще пуще. – Ты мне нравишься, парень! А ты хоть немного по-нашему-то умеешь?

– Говорю, – смущенно сказал Ром, – немножко.

– Ты в России живешь?! Там снег идет круглый год!

– Не круглый, – сказал Ром. – Иногда не идет. Я сейчас в Америке живу.

– А что там делаешь?

– Учусь и работаю.

– А что бледный такой? Мать! – оборотился к Милагрос. – Надо выпить!

Ром глядел на громадный, как океанский паром, стол, уставленный кучей неведомых яств; его ноздри ловили незнакомые запахи, уши слушали непривычную, но уже знакомую на вкус речь, а сердце билось в такт с чужими сердцами, принявшими его в свой дружный хор, поющими вместе с ним то ли «Аллилуйю», то ли древнюю индейскую песнь.

Рома и Фелисидад посадили за столом рядом. «Как все быстро, мгновенно, – подумал он, – так только в сказке бывает! Неужели они нас так быстро поняли?

Если даже не поняли – играют хорошо. Подыгрывают дочке. Любят. Боятся, что вспылит? Хлопнет дверью, убежит? Из дома уйдет? Совсем? Уедет? Со мной?»

– Не смущайся, – Фелисидад ткнула Рома локтем в бок. – Ешь все, что увидишь! Не красней! Не тушуйся. Ты понравился моему отцу!

Ром сжал стакан в кулаке. Боль. Опять она.

«Уйди. Ну, уйди, прошу тебя. Приказываю тебе!»

Не уходила. Иглу в сердце воткнули и не вынимали.

– Ром! – Фелисидад вскочила из-за стола. – Ромито! Что с тобой!

– Фели, – крикнула сеньора Милагрос, – открой сейчас же все окна! И дверь! Пусть просквозит! Здесь очень душно! Ты ведь не так много пил, сынок?

Ему совали в губы стакан с питьем сначала сладким, потом горьким, потом с горячим, потом с холодным; холодное это была вода, и он с жадностью припал к стакану. Боль нарастала. Он изо всех сил старался не показать, что ему больно. Даже улыбнулся белыми губами.

– Фели. У меня. В рюкзачке. Найдешь, – он передохнул. – Коробку. Таблетки. Принеси.

Глотнул воздуха и добавил:

– Пожалуйста.

Пока Фелисидад копошилась у него в рюкзаке, перед ним внезапно встал черный ночной небосвод, все звезды, горящие на черном ковре серебряными брошками из Гуанахуато, и вдруг брошки начали откалываться от куска черной ткани и осыпаться вниз с черноты, сыпались и сыпались, обваливались, рушились, засыпали его всего с головой, и он перестал видеть, слышать и стыдиться себя.

Очнулся на широкой кровати. Руки, ноги разбросаны. Укрыты тонкой простынкой. Простынка хорошо пахнет – надушена цветочным парфюмом. Рядом с кроватью сидит девушка. У стула резная спинка – с дыркой в форме сердечка. Девушка спит сидя. Это не Фелисидад. Но очень на нее похожа.

– А где Фелисидад? – тихо спросил Ром.

Девушка тряхнула головой и проснулась.

– Вам лучше?

– Спасибо.

– Вам стало плохо за обедом.

– Извините.

– Мы не мешали вам криками? Песнями? Мужчины напились и пели.

– Я ничего не слышал. Простите.

– Что вы все время просите прощенья! – девушка встала и потянулась, задрав к потолку локти. – Фели! Фели!

Когда вошла Фелисидад, Ром ощутил тепло внутри, будто он превратился в печку.

Фелисидад села на край кровати и взяла Рома за руку.

– Я перепугалась, – жалобно сказала она. – Что с тобой было?

– Ничего, – сказал он. – Ничего.

Она очень тихо, медленно, осторожно легла рядом с ним. Поверх одеяла.

Он боялся пошевелиться.

– А если кто-то войдет?

– Все спят. Глубокая ночь. Роса тоже спать пошла.

– Роса – это кто?

– Моя сестра. Она с тобой сидела. А я посуду мыла.

– Она на тебя похожа.

– Нисколько. Она задница.

Он улыбнулся.

– А если… – Нашел и сжал ее руку. – Отец войдет?

– Он спит с матерью. Они занимаются любовью.

Она легла грудью ему на грудь, животом – на его живот, прижала его тяжестью своего тела к матрацу.

– Одеяло мешает, – сказал Ром. – Оно мешает нам.

– Да. Мешает.

Она откатилась в сторону. Он сбросил одеяло, оно сползло с кровати на пол. Фелисидад лежала и раздевалась лежа, и он смотрел, как она раздевается. Стянула джинсы, футболку. Он сам помог ей снять короткую смешную нательную рубашечку.

– Что ты тут делаешь, Хавьер?

– Ничего.

Хавьер вскочил, кусал губы, вертел в пальцах кусок марли. Он оторвал его от своего крыла. Успел затолкать крылья под кровать, когда вошел Пабло.

– Что ты корчишь из себя бедного родственничка? Что рожа кислая? Ел-пил за столом со всеми, может, невкусно?

– Вкусно. Спасибо.

Мял, мял марлю. Глядел в пол.

– Что ты вечно как шут гороховый?!

– Я не шут. Не шут. Я человек.

– Давай проветрись, человек. Вали в патио. Свежий ночной ветерок. Утренний, – хохотнул Пабло. – Сигарету дать?

– Я не курю.

– А со свалки пришел – курил. Я помню.

– Я забыл.

Хавьер пошел к двери, вобрав голову в плечи.

– Да что ты какой! – потное, пьяное лицо Пако лоснилось довольством, мерцало предчувствием сна: сегодня на работу не бежать, выходной! – Будто бы я тебя ударю!

Хавьер обернулся. Его глаза странно блеснули.

– Ну, ударь.

Выпятил грудь. Пако попятился.

– Ты, ты… Не шали! Знаю вас, бандитов со свалки! Ягнятами прикидываетесь!

– Я не ягненок. Я человек.

– Ну, ну, человек, человек.

Пако протянул руку и примирительно постукал Хавьера по груди кулаком, а рука дрожала. Хавьер все мял марлю, терзал. Уже изорвал в белые нитки. Пако боялся поглядеть в его лицо. «Урод беззубый. Пугает. Может, и правда спятил?»

– Ты тише, тише…

Хавьер поднял над головой Пако два кулака. Пако не успел защититься. Хавьер ударил его наотмашь обеими руками в лицо, и Пако свалился на пол. Хавьер стоял над ним и тяжело дышал. Он дышал, как зверь на охоте.

– Я человек. Я человек. Я человек.

Поверженный Пако жалко, тонко заскулил.

– Ты! Слышишь, не бей больше! Ребенка разбудишь!

Даниэль сопел в кроватке. Желтый попугай спал в клетке, накрытый черным платком Милагрос. Хавьер оскалил беззубые десны. Поглядел на спящего мальчишку. Попугай чвиркнул под черным пологом, и Хавьер выдохнул тяжело, будто опустил на пол бревно.

– Не буду.

Вместо марли в руках белые ошметки. Белая паутина спутанных нитей.

Где мои крылья? Я уже никогда не взлечу. И она не взлетит со мной.

Пако сел, кряхтел, отряхивал локти, ощупывал затылок.

– Хочешь снотворного? Дам таблетку. Уснешь как миленький.

– Не хочу.

Хавьер подошел к сундуку, на котором спал, стащил с него матрац и кинул на пол. Лег. Пабло потирал шею, морщился.

– Ну и долбанул ты меня. И за что? Не так поглядел на тебя? Счастье твое, я выпимши и добрый. Я всегда добрый, когда выпью. А что на полу пристроился, как пес? Тебя какая муха укусила? Обидел кто? Чердак поехал?

Хавьер молчал.

Съежился на полу, на матрасе, колени к подбородку подтянул. Свернулся в клубок.

Там, далеко, высоко, на том этаже, на том свете, эти двое милуются. И она, она никогда, никогда не взлетит с ним на одних, на белых чистых крыльях. Он грязный отброс, а она раздвинула ноги перед другим. Нет крыльев. Это просто марля и проволока. Проволока и грязная марля, и больше ничего. И неба нет. Небо – это просто табачный дым. Сизый, синий дым. Дымом в воздухе написано его имя: ХАВЬЕР. А потом ее: ФЕЛИСИДАД. Оба имени пахнут горько, тают, исчезают.

Глава 28. Путешествие спящих

Бабушка превратилась в чувство. Она уже ничего не видела, не слышала, не думала – только чувствовала.

Ведомая чувством, она отправилась в полет – чувство летело само, оно летело впереди времени и жалкой мысли, которая умерла.

Бабушка летела над зимней землей и чувствовала, какая она холодная. Снеговые просторы – она чувствовала их под собой, они расстилались, как большие больничные простыни – дышали в нее метелями и пугали ее. Она чувствовала: земля закована в доспехи льда, и это повторялось раньше, и это повторится еще, и так будет всегда.

Зимние холодные нагромождения камней. Раньше это звалось домами или городами, она уже забыла, потому что умерли в ней мысли и слова. Острые и плоские строения из камней и железа возвышались, рушились, падали, дым клубился вокруг развалин; легкий мираж счастливых поселений она ощущала как легкое и сладкое дыхание ребенка, наевшегося воздушного зефира или шоколадных пирожных.

Огни среди каменных плит. Фонари среди железной арматуры. Свет, она чувствовала свет, его легкость, его нежность, пробивающуюся сквозь холодную твердую железную тьму. По железным рекам, расчертившим белую ледяную землю, бежали железные повозки, похожие на длинных железных гусениц. Занесенные снегом голые палки торчали на поверхности белой мертвой земли, и бабушка чувствовала их, как что-то равнодушно-жесткое, внутри которого – сонный, теплый, спящий сок течет медленно, скорбно, еле-еле.

Земля то возвышалась, то опадала. Вдруг обрывалась, и вместо земли расстилалась водная мятая, жатая ткань, ледяная влажная рябь без конца и начала. Море. Бабушка забыла, что на земле есть вода; она чувствовала морозное дыхание зимней воды, кромку соленого ломкого льда близ берега.

Вода заканчивалась, и под ней опять пролетала земля. Острые ножи вьюги разрезали ее куском забытого ржаного хлеба.

Зимняя земля была родная, она чувствовала это. Потом холод внизу сменился теплом, потом пахнуло жарой, и бабушка почувствовала: там, под ней, земля чужая, неведомая. Приятно и вольно было лететь высоко и свободно. Чувство поворачивало, куда хотело. Чувство вело ее, не напрягаясь, и это было как земной вдох и выдох, только гораздо счастливее.

Она ощутила легкий укол. Чувство, как сердце, сжалось и разжалось в ней – внутри того, что когда-то было ею. Сначала плавно парить на невидимых крыльях; потом камнем валиться вниз – скорее, быстрей, чтобы успеть. Успеть куда? Успеть зачем? К кому?

Когда внизу она почувствовала два сгустка живого человеческого тепла, чувство в ней дрогнуло, вспыхнуло факелом и превратилось сначала в горечь, потом во влажную, теплую соль.

Ближе, ближе. Еще ближе. Тепло вибрирует, дрожит. Тепло обращается в невыносимый жар. Это жар любви – она узнала любовь. Чувство, из которого теперь состояла она, стало любовью. Там, внизу, двое, и они в любви. Она чувствует это. Обнять! Обласкать! Кто это? Кто, родной ей?

Бабушка ничего не понимала, лишь чувствовала – подлетает все ближе. Вот уже рядом. Вот уже тесно. И солено. И больно, так больно! Нельзя обнять. Нельзя шепнуть. Нельзя повторить жизнь. Повторяется лишь любовь, и то на миг. А потом слепое чувство вечно летит во тьме, натыкаясь на ледяные преграды, на острые мертвые камни.

Рядом, под плывущей волной дрожащего чувства, бились и сливались два комка света и жара, образуя единый теплый шар. Он вспыхивал и гас, гас и вспыхивал опять. Бабушка приблизилась еще. Так, чтобы можно было обнять двойной горящий шар дыханием расплавленного чувства.

И она обняла. Ей удалось. Чувство, им же она пребывала, летя, накрыло бьющийся огнем шар легкими крыльями. Тепло стало одним, жар проник в жар, любовь вошла в любовь плотно, в сработанные для этих целей вечностью неразъемные пазы.

Бабушка чувствовала – это милое, это любимое, это родное. Чувство родства и радости усилилось, затопило весь мир невидимый. Живое под ее крыльями ворохнулось раз, другой. Затихло. Чувство матери, обнимающей птенцов крылом, посетило ее. Боль. Счастье. Тьма. Пульс. Сердце. Два сердца. Теплая спина. Плечо. Объятья. Мокрая, потная кожа. Пальцы гладят висок. Губы в губы. Щека на щеке.

Плоть в плоти. Душа в душе. Чувство в чувстве.

Чувство счастья стало главным, победило все. Вымело метлой тьму. Бабушка, обращенная в свет, ощущала его изначальность и неизбывность.

Ром крепче обнял Фелисидад. Отодвинул горячей рукой с ее влажного лица прядь волос.

– Фели. Нас кто-то обнимает. Я чувствую.

Фелисидад поцеловала Рома в плечо.

– Кто?

– Я не знаю. Чувствую.

Оба прислушались к тьме.

– Никого нет. Ты грезишь.

– Нет. Я чувствую.

– Это я. Это я обнимаю тебя.

И Фелисидад закинула руки Рому за шею, и поцелуи посыпались на его лицо, как внезапный дождь в горах сыплется серебряным горохом на сухую, в трещинах, красную землю.

Ром улетал в Америку, перед отлетом сделав предложение Фелисидад, и сеньор Сантьяго и сеньора Милагрос благословили детей. Хесус пожимал плечами: сеньор Сантьяго, а вы не боитесь, что парень-то иностранец, и наша крепкая мексиканская кровь разбавится, хм, каким-то медвежьим… северным талым снежком?

– Я тебе покажу снежок! – притворно-сердито кричал Сантьяго и крутил в руках выдернутый из брюк ремень. Милагрос, София и Лусия безвылазно стояли на кухне, у плиты – пекли Рому в дорогу такос, бурритос и черт знает какие мексиканские пирожки, Ром не знал, как они называются, но пахли очень вкусно.

– Парень перспективный, – причмокивала София.

– Парень славный, – вздыхала Лусия и облизывала пальцы.

– Дети любят друг друга – это главное! – поднимала палец вверх Милагрос. И все три женщины замолкали, вспоминая, как любили они.

А на сковородах и в духовке шипели и шкворчали кесадильи и энчиладос, запахами ноздри и душу дразня.

Итак, они были помолвлены. Ром прислушивался к биению сердца. «Только не сковырнись, – разговаривал он со своим сердцем, – только молчи, слышишь, молчи, не рыпайся. Потерпи, не выдавай меня».

– А когда ты теперь прилетишь? – тоскливо спросила его Фелисидад, когда они уже сидели в гостиной, посматривая на часы, и у ног Рома спящей носухой притулился его дорожный рюкзачок.

– В Новый год, – изо всех сил улыбаясь, ответил Ром.

И тут Фелисидад заревела. Слезы брызнули, она закричала и даже завыла! Обхватила Рома обеими руками, будто он был дерево; трясла, тискала, била кулачками по спине. Он гладил ее по волосам. Не косы, а черные джунгли.

– Ну что ты так… Зачем ты… Мы же не навек…

– Навек! Навек!

– Ты все время будешь со мной. Ты все время со мной.

– Вранье! Вранье!

– Почему вранье?

– Потому что там у тебя девушки! Куча девушек вокруг тебя!

– Я вижу и слышу только тебя.

Он встал и просунул руки ей под мышки. Приподнял с дивана.

– Нет! – кричала Фелисидад. Мокрое, перекошенное ее лицо сделалось некрасивым, страшным. – Не верю! Давай поженимся сейчас! Сейчас!

– Фели, я сейчас не могу. И ты не можешь.

– Почему?!

– Потому что ты маленькая.

– Я не маленькая! Я уже твоя!

– Моя, моя, – он крепко прижал ее к себе. – Подрасти еще немножко. А я окончу докторантуру. Диссертацию надо защитить. И я буду…

Он хотел сказал: «Настоящим профессором и буду работать в университете, и я останусь в Америке, я постараюсь, и мне дадут жилье, а может быть, и грин-карту», – хотел ободрить и утешить ее, а вышло все по-другому. Она поняла это как отсрочку, как нежелание быть вместе. Как отказ.

– Ты! – она вырвалась. Толкнула Рома ладонями в грудь. – Ты не хочешь! Ты!

Задохнулась от гнева.

Ром ловил ее руками, как бабочку. И пыльца осыпалась у него под пальцами. Пыльца нежного, первого чувства.

– Ты обманул меня!

– Фели, я…

Он онемел. Впился пальцами в ее плечи.

Она ударила его по рукам.

– Проваливай в свою Америку! И больше никогда не прилетай! Никогда!

В дверь гостиной уже вбегали Милагрос и Роса, у обеих руки были в тесте и муке до локтей. Милагрос на ходу обтирала руки полотенцем. Сантьяго тут же толкался. Живот нес впереди себя. Бормотал: успокойтесь, дети, успокойтесь, ну разве можно так!

«Милые бранятся, только тешатся», – фыркнула Роса и белыми мучными руками поправила праздничную, в честь проводов Рома и помолвки сестры, прическу: локоны, лес локонов, а со лба через все лицо – наглая черная прядь.

– Не хочу тебя видеть!

– Дети, вы что… – Милагрос ринулась к Фелисидад. Тоже ловила ее, пыталась обнять, а дочь ускользала. Утекала из рук черной рекой. Билась в рыданьях: танцевала танец плача. – Дети, не ссорьтесь! Перед дорогой! Бога побойтесь!

Дочь не видела и не слышала ничего. Ревность и боль застлали ей глаза и разум.

Милагрос протянула вперед руки. Ей удалось найти глазами зрачки Фелисидад.

Зрачки в зрачки. Глаза в глаза. Душа и душа.

Пусть душа много испытавшей матери войдет в дочь и шепнет ей: «Брось, прекрати, все это лишнее, ненужное, мишура. Гнев людской, ревность людская – думаешь, это страсть? Это старые бумажки, это щепки, и они сгорят в печке, в камине. В жаровне, на которой жарится вечное, как небо, мясо».

Зрачки матери вонзились в глаза дочери: «Учись отличать вечное от временного. Ценность от мусора. Крик – мусор. Молчанье – вот свет звезды».

Фелисидад побелела. Сквозь смуглоту проступила иззелена-ледяная белизна страха. Она хватала воздух ртом. Ром встал перед ней на колени. Обнял за талию, уткнулся лицом ей в живот.

Так на коленях стоял, Фелисидад в глаза матери неотрывно глядела, а мать – ей в глаза.

Первой вздохнула Фелисидад. Тоненько пропищала:

– Мама… Отпусти…

И только тогда Милагрос опустила ресницы.

Все молчали.

В гостиную вошел Эмильяно. Хмыкнул. Ухмыльнулся. Расхохотался.

– Ола! Что это вы все как на похоронах? Молчите? А?

Все продолжали молчать.

Сантьяго отер пот со лба и поглядел на часы.

– Пора, – жестко сказал он.

– До аэропорта отсюда добрых два часа на автобусе. А если пробки, то и все три! – крикнул Эмильяно.

И тут зашуршало в углу. Будто кот. Или мышь. Или змея. Или черепаха. Или еще что живое. Зрачки Фелисидад плавно перетекли, вспыхнули изнутри, как у дикой кошки, остановились, застыли. В углу на корточках сидел Хавьер. А они, никто, не заметили его.

– Хавьер, – сказал Эмильяно, – а ты-то что тут делаешь? Незаметный, нахал какой, а! Угнездился и подслушивает!

Свистнул ему, как собаке.

Сантьяго стоял недвижно. И у всех сделались замедленные, будто замороженные, движенья. Будто все замерзли и еле шевелили руками и ногами.

Будто все двигались во сне – или спали на ходу.

Куда все едут во сне? Куда путешествуют?

– Путешествие спящих, – тихо сказал Хавьер, и все услышали.

– Что, что? Что бормочешь?!

Тишина звенела громче крика.

– Мы все спим, – возвысил голос Хавьер. Покачивался на корточках, живой маятник. – Спим, и движемся во сне. И едем во сне. И летим во сне. Мы путешествуем во сне. А когда просыпаемся – все, приехали. Приехали, значит, проснулись.

– Значит, умерли!

Крик Фелисидад повис в воздухе белой марлей, покачался, осел на пол.

– Какая разница? – спросил Хавьер холодно. – Можешь остаться. Можешь уехать. Никакой разницы. Ты же спишь. И она спит. – Он показал пальцем на Фелисидад. – Вам всем только кажется, что вы не спите. Жизнь – это сон. Однажды вы проснетесь. И я проснусь. Как будет хорошо. Счастливо.

Он передохнул. Вдруг нахмурился. Изогнул брови, закусил губу.

– Или страшно. Да, может быть, страшно. Не знаю. Спать всегда приятно. Просыпаться – неприятно. Особенно когда тебя будят… – Он поежился. – Пинками. И воняет тухлым мясом. И гнилой картошкой. И голос орет над тобой: вставай, подонок! Отброс! Что разлегся! Сейчас сожгу тебя вместе с газетами! Давай проваливай! Не то подстрелю, как койота!

Ром глядел в орущее лицо, как слепой. Глядел – и не видел. Пошел на голос, так бабочка летит на свет. Два, три шага к углу, где сидит на корточках Хавьер, как на толчке. Замер. Застыл.

– А ты! – Хавьер уже кричал в голос. – Ты! Красавец! Чистенький! Ухоженный! Богатенький! В университетах учишься! В Штатах! Знаем, сколько стоит Америка, знаем! Родители небось богатеи русские! Русская проклятая мафия! Весь мир захватила! Все скупила, что только можно! Скромнягой прикинулся! Зачем тебе наша девчонка?! Потому что добрая?! Безропотная?! Потому что мексиканки – во всем мире служанки, да?! Уборщицу захотел?! Прислугу?! Стряпуху бессловесную?! А сам за ее спиной будешь гулять, да?! Ты! Чистюля! Воспитанный огурец! Маменькин сынок!

Подпрыгнул. Взвился с корточек.

Подскочил к Рому.

Ром не успел защититься. Хавьер ударил его – грубо, неловко, неумело, смешно, жалко. Кулаком по лицу. Ром шатнулся. Между виском и скулой вздувался багровый синяк. Сантьяго подшагнул к Хавьеру, взял его за шиворот, как шкодливого кота.

– Ах ты! Гаденыш!

– Не бейте его! – крикнул Ром.

Фелисидад через всю гостиную шла к Рому вслепую, ощупывая воздух руками. Когда она проходила под люстрой – смоляная чащоба ее волос вспыхнула рыжими, алыми искрами.

– Ромито-о-о-о!

Ром поймал ее. Наконец-то поймал.

Пусть изотрется вся ее бабочкина, летучая золотая пыльца. Слишком крепко он прижимает ее к себе. Слишком властно.

Обернулся к Хавьеру. Нижняя губа Хавьера мелко, истерично тряслась.

– Я сам зарабатываю себе на жизнь, – сказал он отчетливо по-английски. Потом по-испански: – Я сирота. У меня все умерли. Все. Я один. Никого нет. Никого.

– Я у тебя есть! – пронзительно крикнула Фелисидад, и у всех заложило уши.

И после молчанья, внутри которого слишком громко тикали настенные часы со старинным маятником, все заговорили враз, закричали, засмеялись, заплакали.

Никто не видел, как в шуме и гаме из виду исчез Хавьер.

Делся куда-то, пропал, утек прочь, как и не было его тут, в углу: человечьей мыши, людской черепахи, голой, без панциря.

Глава 29. Желтый попугай

Белокаменные старинные здания университета среди зеленых лужаек и кустов магнолий и азалий казались Рому белыми раковинами. Время выбросило их на берег его жизни, и он слушал, как они гудят днем и как молчат ночью.

С приятелями-докторантами он ходил на футбол. Американский футбол отличался от русского. Овальный мяч пинали ногами, но его можно было хватать руками. Гигантский стадион возбужденно гудел – побеждала команда университета. Рядом с Ромом черноволосая девочка жадно ела попкорн, и Ром подумал о Фелисидад.

Он помнил: этим летом ей исполнится пятнадцать, и этим летом она и ее подруги поедут на океан, и там, в красивом ярком платье, она войдет в воду, и вода примет ее, и она станет женщиной.

«Да ведь ты женщиной уже стала, со мной», – думал Ром, и улыбка морщила его губы.

Вечерами он сидел над учебниками, книгами по физике и астрономии, над своими тетрадями: о если бы Фелисидад увидала хоть одну его тетрадь!

«Она бы сказала: легче расшифровать письмена майя, чем понять твои каракули».

Внутри каракулей крылась тайна мира.

Он хотел ее разгадать.

Но не до конца.

Важен путь, а не цель. Важна веревка, а не ее обрыв.

Они писали друг другу письма. Они ночами сидели в чате. Они часами говорили по скайпу. Бледные плывущие лица, россыпи невнятных слов сразу на трех языках – на испанском, английском, русском. Фелисидад написала Рому: завтра я еду на океан, пожелай мне счастья.

Он написал: «Желаю тебе счастья в этот день и всегда».

Потом подумал и добавил: «Со мной».

И он видел, все видел, все это: и отлогий песчаный берег, и ноги вязнут в песке, босые девочки в длинных ярких платьях идут к воде, белый длинный, широкий прибой ласкает песок, вот девчонки уже у воды, и смеются – теплая синяя соль щекочет им ступни и щиколотки, и одна девочка отделяется ото всех, это Фелисидад. Она медленно, раскинув руки, входит в воду, заходит все глубже, идет все дальше, дальше. Ром видит – она уже зашла по грудь, и он хочет крикнуть: «Стоп, дальше нельзя, утонешь!» – но девушки на берегу смеются, и горят под солнцем алые, кирпичные, лиловые, синие, лимонные, зеленые платья, они уже взялись за руки, танцуют, водят на берегу хоровод, а Фелисидад, будто услышав его далекий сдавленный крик, оборачивается, поднимает руки над головой, с рук стекает соленая вода ей на затылок, на черные косы, и кричит: «Я женщина! Я женщина!»

Мокрая, платье облипает ее, выходит она на берег, и, озоруя, валится на песок, и девчонки подбегают и подхватывают ее, несут на руках, как индейскую царицу, и песок в ее смоляных волосах, и песок на зубах, и вода океана стекает с подола платья, и под мокрым шелком – круглый живот, круглая грудь, круглые плечи, женщина, да ведь она же галактика, она вся состоит из круглых, катящихся в ночи и в блеске дня теплых планет, – они необитаемы и обитаемы, мы живем на них, мы умираем на них, мы на них – воскресаем.

Фелисидад вернулась с океана, со своего посвящения в женщины, странно тихая, нежная, молчаливая. «Девчонку как подменили», – думала сеньора Милагрос, исподтишка оглядывая ее: не захворала ли, не утаивает ли чего.

Не разговаривала ни с кем. Молча поела. Рано спать легла.

Перед ее глазами моталась, дрожала синева океана, теплая вода затекала между ног, под грудь, тревожила, обнимала, плакала.

Мать говорила: у воды есть память. Значит, океан запомнил ее? Запомнил ее тело, ее руки, блеск ее глаз? Кто запомнит, кто вспомнит ее душу?

«Ром, ты далеко, Ром».

Поздно ночью, очень тихо, беззвучно, чтобы не разбудить спящую Росу, Фелисидад встала с постели, спустилась по лестнице и вышла в патио – покормить желтого попугая. Попугая в жару выносили в клетке на воздух. Желтая птица покорно и грустно сидела в клетке, клетка моталась на железном крючке, ввинченном в бетон стены. Фелисидад подошла к попугаю, взяла с полочки зерна, насыпала в кормушку. Ветер. Сегодня ветер. И небо ясное. И звезды пылают. Вот клюет попугай зерна. Было зерно – и нет его. Все. У птицы в желудке.

Она задрала голову. Зерна звезд посыпались на нее из зенита. Кто и когда их склюет?

Стояла, ежилась под холодным покрывалом ночного ветра.

Холодный Космос сыпал ей корм из черной руки, а она есть не хотела.

Зерна миров. Мы тоже, Ром говорил, состоим из мельчайших частиц. Из зерен жизни. И младенец, если зародится в животе у женщины, прорастает из зерна плоти. Из малой капли.

Если сдохнет этот попугай – купят другого.

Если она умрет, старая Милагрос ведь больше не родит другую Фелисидад?!

«О чем думаешь, Фели. Спятила ты совсем».

Она просунула палец сквозь прутья клетки. Погладила желтого попугая по шелковой головке. Птица наклонила набок голову, мерцала стылым, черно-красным глазом.

За спиной – шорох. Она обернулась быстро, как в танце.

Хавьер. Сел на корточки около ее ног. Глядит на нее снизу вверх.

– Эй, привет, – сказала Фелисидад сердито. – Что не спишь?

– А ты что не спишь?

– Про попугая вспомнила.

– А я – про тебя.

– Дурень. Спал бы лучше.

Села на корточки рядом с Хавьером. Раскрыла ладонь. К смуглой ладошке прилипло зерно.

Хавьер взял ее руку в свою и слизнул зерно языком.

Фелисидад руку не отняла.

Так сидели, за руки держась.

– Хавьер, ты не грусти. Ты грустный. Я же вижу. Ты же хорошо сейчас живешь. У нас. У нас же тебе хорошо!

– Хорошо, – кивнул Хавьер.

– Может, учиться пойдешь?

– Я дурачок, – сказал Хавьер.

Фелисидад тихо рассмеялась, выдернула руку.

– Наговариваешь на себя. Захочешь, так сможешь.

– Я свалку вспоминаю, – вдруг сказал Хавьер. – Часто думаю: как я там жил?

– А как?

Фелисидад ощутила любопытство. Такой страшной жизнью она не будет жить никогда. Так пусть хоть послушает рассказы о ней.

– Я жил, как на дне кастрюли. Как под крышкой сковородки. И меня все время жарили. Или варили. И потом будто кто-то вынимал из кастрюли половником и глядел на меня: ну что, как, живой еще? Не сварился? И обратно в кипяток бросал. В кипящее масло. Так жутко мне там было. Но знаешь?

– Не знаю, – сказала, дрожа, Фелисидад и облизнула губы.

– Я привык. Привыкаешь жариться. Шкура дубеет. Привыкаешь к запаху гнилья. Он вроде даже сладок становится. Думаешь: я нищий! – и рад, доволен, что тебя не убьют из-за кучки песо. Не подстрелят.

– Но так жить ужасно.

– Да. Это ужас. Настоящий. Я сейчас живу среди вас, тут, в доме – и думаю: дом, это самое святое, что есть в мире. Да. Самое святое. Дом. Семья. А вы все… – Он помолчал. Она услышала: он скрипнул зубами. – Не цените этого.

– Почему же, – пожала плечами Фелисидад. – Мы ценим.

– Нет. Я знаю.

Ноги у Фелисидад затекли, сидеть на корточках.

Она хотела встать – и Хавьер опередил ее. Вскочил и подал ей руку.

И она вынуждена была за руку его уцепиться.

Встали, головы вровень.

«Сейчас он поцелует меня. И я тресну ему по щеке».

Стоял. Глядел. Как на богиню.

Сверху вниз на нее, крошку – а как снизу вверх.

– Ты, – сказала Фелисидад и не двинулась с места. – Что так смотришь?

– Хочу и смотрю, – сказал Хавьер.

«Может, положить руки ему на плечи? В виде вознаграждения».

Вот руки лежат на плечах.

От Хавьера пахнет маисом и собачьей шерстью. Будто он спит с собаками, в собачьей будке.

Его лицо слишком близко. Слишком близко его хриплый песий голос.

– Я был никто. Я и сейчас никто. Вышел из ужаса. А ты красавица. Тебе не я нужен. Я тебе не нужен. Но я…

Молчали. Он схватил, сжал ее запястья.

И она с ужасом подумала: «Не вырвусь».

А потом: «Заору! На весь патио! На весь дом! Повыскакивают, спасут! Я – у себя дома! А он – чужой! Отец его палками забьет, если что!»

Хавьер выпустил ее руки. Положил ладони ей на затылок. Огонь его ладоней прожег ее густые волосы.

И тут желтый попугай крякнул, щелкнул клювом и затрещал, раскатисто и сухо, дробью костяных кастаньет.

Фелисидад отшатнулась.

Хавьер отступил на шаг.

Когда она поднималась по ступеням крыльца, он тихо, глухо сказал ей в спину:

– Я чужой тут. Я отсюда уйду.

Глава 30. Танго со смертью

Ром сдержал слово. Прилетел к Фелисидад в Новый год.

Думал: тут никаких живых елок нет, только искусственные, откуда здесь им взяться, в выжженной пустыне, в нагих горах? – а прямо в аэропорту на него обрушился такой родной, русский еловый запах – смола, и живые колючие ветки, и, это не сон, елка посреди зала прилета – живая! Ром подошел, трогал елку за ветви, разговаривал с ней, как с родной, по-русски: «Ах, милая моя, вот и свиделись, ну, привет, здравствуй». Елка отвечала ему, ее колючая лапа дрожала от радости. Ром наклонился и провел еловой лапой по щеке. И еще, еще раз понюхал, вдохнул глубоко и смолу пальцами украдкой сковырнул и размял, и опять липкие, в смоле, пальцы нюхал, как зверь.

Он ехал к невесте – это было так прекрасно, превосходно! Он даже не думал, что это будет так сладко произносить про себя, чуть ли не по слогам: «Я-Е-ДУ-К-НЕ-ВЕС-ТЕ». Конечно, никакого снега в Мехико не было: какие тут снега, на этой широте? – здесь стояло вечное, бессмертное лето, и Ром подумал: «Ведь невесте нужен подарок, такой классный, оригинальный подарок, – наплевать на то, что в рюкзаке лежат бусы и сережки, а еще духи, купленные в супермаркете в Атланте; надо сделать что-то такое, что-то совершить, что-то купить, – что? Живого тукана с цветным радужным клювом? Роскошное свадебное платье? Алмазное ожерелье? Я бедный, а Хавьер кричал, я богатый». По глазам хлестнула вывеска: «ЖИВЫЕ ЦВЕТЫ».

Под вывеской сидели толстые мексиканские тетки, и в ведрах, вазах и стеклянных банках перед ними стояли цветы. Букеты цветов. Горы цветов. Пирамиды цветов.

«Цветочная пирамида. Фелисидад, мы влезем на нее! Я пирамиду из цветов тебе куплю!»

Подошел к самой толстой смуглянке, что сидела рядом с ведром цветов, любовно оглаживая гладиолусы и цикламены, нежно трогая гвоздики и розы.

– Продайте! – весело сказал Ром, указывая на цветы.

– Какие сеньор желает? – угодливо склонила толстощекую голову цветочница. – Розы? У Пепиты самые лучшие розы во всем Мехико!

Толстые коричневые пальцы уже тянулись, выдергивали колючие стебли из ведра.

Ром помотал головой.

– Нет. Вы не поняли. Я покупаю все!

Округлил руки, будто толстуху обнимал.

Глаза цветочницы выкатились из орбит, и в свете фонаря синим блеснули белки.

– Все?!

– Да! Все! Все ваши цветы!

– О-о-о! – толстуха всплеснула руками, будто подбрасывала младенца. – Пепита счастлива! Берите, сеньор!

Ром протянул двадцать долларов. Толстуха в восторге еще сильней закатила глаза.

– Можно вместе с ведром!

Ром приподнял цветочное ведро. Тяжело, ну и что. «Сердце, ты не подкачай». Цоканье копыт раздалось рядом. Он повернул голову. Странная старинная повозка, и кучер на козлах, вроде нашего, русского, как в старинных книжках. «Извозчик для туристов. Понял, что я иностранец. Лишь бы доллары сшибить. Или пожалел парня с тяжелой ношей?» Возница в клетчатом пиджаке подмигнул Рому.

– Садись. Скоро Новый год! Довезу за копейку! Куда тебе, сеньор? Если нам по пути – еще меньше возьму!

Ром назвал улицу, где жила Фелисидад, и крикнул:

– За десять долларов поедешь?!

Извозчик топнул ногой и поднял растопыренную пятерню над головой.

– Карамба! Еще бы!

Так и ехал по всему Мехико – в старой открытой ветру повозке с огромными колесами, с ведром цветов на коленях. Развевался по горячему ветру хвост живой вечной лошади.

А извозчик во весь голос пел старую мексиканскую песню «La Bamba» и щелкал кнутом, нарочно пугая умную лошадь, и прищелкивал пальцами, и притопывал ногами, хотел пуститься в пляс, ведь Новый год уже приближался, а с ним звездный полог новой, непрожитой жизни, – и ехал Ром к своей любимой, и счастлив он был, и лошадь косила на него сливовым печальным глазом.

Затормошили. Зацеловали! Прыгали, плясали вокруг него. Народ, вчера чужой народ, как ты стал родным? Как стал родным вчера незнакомый язык? Ром с удивлением обнаружил, что он думает по-испански, когда на нем говорит. «Страсть, сколько страсти у этих смуглых веселых людей! Где я родился? В сугробах, в снегах? Под зимними звездами? Да я сам родился здесь!»

– Ромито, о, вырос! Подрос!

– Ромито, о, загорел!

– Что ты болтаешь, вон бледненький какой! Откормим! Самолучшие бурритос буду стряпать!

– Фелисидад! Где Фелисидад?

– Фелисида-а-а-ад! Где тебя черти носят! Ром приехал!

Она появилась на верхней ступеньке лестницы без перил, ведущей со второго этажа дома на первый. Сердце внутри Рома стиснули, потом отпустили. Снова стиснули – снова отпустили на волю. «Сердце, дурацкое ты, ты же не птица в кулаке, ты же не можешь задохнуться». Он протянул руки. И она скатилась с лестницы, свалилась, упала в его руки. И пахло, одуряюще на весь дом пахло еловой смолой!

Держа Фелисидад в объятиях, он огляделся. Елка! Живая! Здесь! В доме!

Ель топырила лапы посреди гостиной, колола домочадцам локти и ладони.

– У нас три елки! – крикнула Фелисидад. – Одна здесь! Другая в кухне! Искусственная! А третья…

– А третья, – хлопнул сеньор Сантьяго Рома по спине, – третья – в вашей комнате!

«Он сказал «в вашей», значит, мы можем спать вместе».

Их первая разрешенная кровать. Их первая настоящая комната. Их первая живая елка. Их первый Новый год.

Сколько всего первого у них будет в жизни?

«Пусть все у нас будет первое. Все и всегда. Пусть каждый день наш будет первым. И единственным». Ром обнял Фелисидад, и она крепко обняла его. Грудь в грудь. Сердце в сердце.

«Твое сердце вошло в меня. А мое – в тебя. Неужели мы когда-нибудь станем стеблями шиповника на наших могилах? Станем живой равнодушной травой?»

– Завтра мы едем в Масатлан, – шепнула Рому на ухо Фелисидад.

– Куда?

– В Масатлан. На Тихий океан.

– На Тихий океан, – повторил он и улыбнулся.

– Ты как мое зеркало! Что ты повторяешь меня!

– Я твое зеркало.

– Ты…

– Я твое эхо.

– В Масатлане живет моя тетя. Тетя Клара. Ром! Не раздевай меня. Нас к ужину ждут!

Сама уже сдергивала кофточку. Торопилась – пуговица отлетела, и воротник разорвала. Расхохоталась.

– Я зашью, – сказал Ром.

– Ждут, ждут! Подождут! – сказала Фелисидад.

Синева так захлестывает – не выбраться, не выплыть. Легче тонуть и смеяться над собой, утопающим. Синева и белизна! Белые раковины домов, синее пьяное вино неба. Если поглядеть на океан из-под ладони – увидишь блестящий выгнутый лист серебряной, позолоченной солнцем жести. Это металл, не вода. Все плавится, все раскалено. Сегодня наступит новогодняя ночь? Ну да, сегодня. И они стоят, взявшись за руки, и еще день, что зовется тридцать первое декабря, и у их ног – Масатлан, город карнавалов, а еще дальше, под красной сковородой солнца, – Тихий океан.

На шее у Рома бусы из мелких розовых ракушек. На шее у Фелисидад – такие же.

– Вода теплая? Будем купаться?

– Переплывем океан! И попадем к тебе в Россию!

– Нас съедят акулы!

– Зато вместе съедят!

– Ты бы хотела, чтобы мы умерли вместе?

– Я хочу с тобой жить!

– Да ведь и я хочу!

Сумерки наступали стремительно. Будто на Масатлан набрасывали черную прозрачную кружевную мантилью. Дома сквозь черное кружево гляделись костлявыми белыми призраками. Шум прибоя слышался на всех улицах. А может, это шумели люди в уличных кафе; а может, это шумели платаны на ветру. Ром и Фелисидад зашли в маркет – купить муки и мяса: Ром захотел приготовить Фелисидад и тете Кларе беляши – так, как это когда-то делала бабушка.

А еще селедку под шубой.

Муки пшеничной в маркете не оказалось – только маисовая. Вместо селедки они купили креветки. Свеклу отыскали, майонез, мясо – ну да, его везде продают, и в Масатлане, конечно, тоже.

– Лук еще надо пожарить. Мелко покрошить и поджарить. Для фарша.

– Нет проблем.

Пришли, с порога вместе, дуэтом, заговорили, обдавая тетю Клару жаром тел, солью и йодом впитанного ветра, винным, карнавальным блеском глаз. Седая Клара радовалась гостям. Родные гости – двойной праздник. Хороший у племянницы жених! Русский, ну пусть русский. Он расскажет ей про медведей!

Варили и шелушили креветки. Майонез пах забытым березовым листом: как распаренный в бане веник. Маисовое тесто густело, липло к пальцам. Фелисидад завязала на Роме фартук. Он поднимал руки и смеялся.

– Руки вверх!

Фелисидад брала нож и шутя наставляла на Рома, будто пистолет.

– Пиф-паф!

– Сдаюсь!

– Ты мой!

– Я твой!

Тетя Клара окунала палец в салат, облизывала. Фелисидад ударяла ее по рукам. Ром натирал на терке вареную свеклу. Шампанское вытащили из холодильника, три стеклянные бомбы, они готовы были сегодня взорваться золотой пеной, счастьем.

– Сколько осталось до Нового года? А?! Ром, глухой!

Ром неловкими пальцами заворачивал беляши. Вот так делала бабушка? Да, так, и еще вот так. Он сможет. Он не ударит в грязь лицом.

Фелисидад просунула руки ему под мышки и поцеловала его в спину. Хребтом, под рубашкой, он почуял угли ее губ.

– Что?

– Ну тебя! Я сама посмотрела уже. Четыре часа!

Сковорода шипела на огне.

Елка у тети Клары, как в России – живая, колючая. Настоящая!

В честь русского гостя куплена. Где только раздобыла.

На пианино – искусственная елочка. Шары, свечи. Воздетые пальцы свеч. Грозят времени.

Новый год – это не праздник. Это напоминанье о времени: оно идет и проходит, и надо помнить его. Помнить? Зачем?

«Я помню свою первую елку. Помню. Я сидел под елкой, перебирал игрушки, и вдруг заплакал, оттого, что понял: игрушки – прошлогодние. И не вернешь. Не вернешь! Папин запах, табачный. Еще – рыбой, рыбьей чешуей от пальцев пахло. Рыбак. В кладовке хранились удочки… лески, крючки, блесны. Ловил карасей. Мамин – духи. Очень нежные, еле слышные. Запах сухого ландыша в сене… на сеновале… в деревне. Смешанный… смешно… с молочной кашей. Каша с тыквой. Пшенная. Это… мама. Только запах и остался. Только его и помню. А бабушка? Чем пахла бабушка?»

Ром шумно вдохнул, втянул носом воздух.

– Почему так дышишь?

– Как?

– Будто плакать хочешь!

Он взял себя в руки.

Потом схватил с разделочной, в муке, доски некрасиво слепленный беляш.

Масло шкворчало.

Ром положил беляш на сковороду. Она зашипела, глазок мяса в круге теста вздулся, изошел соком.

– Не хочу.

– Хочешь. Я вижу.

Обнял ее локтями, боясь тестом испачкать.

– Хотел. Уже расхотел.

Засмеялся.

– Почему хотел?! Быстро говори!

Стукнула его по плечу.

«Она у меня вспыльчивая».

– Вспомнил себя. Как ребенком под елкой сидел. И грустил.

– О-о! У меня тоже такое было! Ты тогда плакал? Над тем, что время прошло? И не вернешь?!

– Да. Как ты догадалась?

– Догадалась! И я тоже! И у меня так!

Руки сами клали на сковороду беляши. Они все были разные: красивые и некрасивые, аккуратные и ляпушки, сиротки и цари. Как люди. Как дети.

– Мы встретим Новый год и пойдем на океан.

– Да. Пойдем на океан.

– Я хочу танцевать! Слышишь!

– Я тоже.

Она поцеловала его, он стоял с поднятыми руками у бормочущей сковороды.

После поцелуя оба помолчали, целуясь глазами. Потом Ром сказал тихо, отвечая на молчание Фелисидад:

– Я тоже.

Океан танцевал всеми волнами румбу. А может, сальсу. Океан мотался за прибрежными пальмами – совсем рядом, протяни руку. Сливался цветом с небом. Темнота, синяя, густая, страшная, по ней взад-вперед ходит пламя – катера плывут вдоль берега, люди размахивают китайскими фонариками, бенгальскими огнями и просто фонарями. В руках живой огонь. Парень в черном трико подбрасывает в воздух два факела, ловит. С катеров плывет, с моря на сушу, музыка. Бриз музыки, ночной бриз. Сколько денег заплачено за веселье? В новогоднюю ночь не считают! Двери ресторанов и кафе раскрыты – заходи и, если нечем заплатить, танцуй смело, никто не выгонит. А то и накормят даром, и дармового вина попьешь. Подарки! Новый год!

Надо загадать желание и написать на бумажке, а когда пробьют куранты – записку сжечь на свече.

Они проводили старый год с тетей Кларой. Седая Клара, остро оскалившись железной расческой редких зубов, выпила залпом бокал ледяного шампанского, махнула рукой просмоленной мумии, птичьей старой лапкой, и пошла спать: вы тут сами веселитесь, что хотите делайте! Я устала, кости старые устали; с Новым годом! Фелисидад прокралась в спальню, к Клариной кровати, положила ей в разношенную туфлю духи и кастаньеты.

– А кастаньеты зачем! – спросил Ром.

– Она раньше танцевала хорошо. Отлично, – сказала Фелисидад. И больше ничего не сказала. Ром понял: в память юности.

А не больно держать в руках память, прищелкивать деревянными костями? Костяшки времени. Щелк, щелк. Ногу вперед, корпус назад. Откинься в жестких руках, мучача, коснись затылком грязного пола, пыльной земли.

Океан еще приблизился, придвинул синюю гигантскую мокрую щеку. По лицу земли течет вода. Слишком много людей на улице. Он-то думал – все дома сидят, у елок и кушаний! Нет, этот народ хочет воли, звезды глотать жадным ртом.

По глазам ударило. Желтизна, красное! Юбки взвились. Жар огня. Опять факелы! И пожара не боятся. И волосы не боятся подпалить.

К океану бежала белая, в черных сажевых пятнах, тощая собака, лаяла радостно.

– Что это, Фели?

Зажмурился – так слепили людские вихри.

– Это? Карнавал!

Схватила его за руку, потащила прямо туда, в толпу. Толпа дымилась, шевелилась, вспыхивала. Тянулась огненным драконьим хвостом с асфальта – на песчаный берег, по берегу – к воде. По черной синеве разбегались розовые, серебряные, алые дорожки. На катерах гремели оркестры марьячис.

Ром вытер потные ладони о цветастые шорты. Фелисидад взяла юбку двумя пальцами и приподняла ее, и сделала ногами перебор, будто б не ноги были у нее, а тоже огромные пальцы, и перебирали в воздухе невидимые струны огромной, как выгнутый под звездами берег, гитары.

– Ром! Танцуй!

– Да!

И толпа, вобрав их в себя, больше не выпустила, сделав из их разгоряченных тел музыку и ритм, две ноты, два аккорда.

Густота и синь. В синеве – вспышки. Звезды или фонари? Террасы кафе – внутренности белых раковин. Океан шумит. Он слишком близко. Близко смерть; близко счастье. «Неужели мы все умрем…» – думает Ром. «Мы никогда не умрем», – думает Фелисидад. Их мысли сталкиваются, переплетаются, обнимаются. Потом отрываются от них, улетают, исчезают. Они оба пустые, полые, как две высохшие тыквы, две гудящие раковины; их ноги живут отдельной от них жизнью – ритм, ритм, еще раз ритм. В начале был ритм. И больше ничего.

Ритм, ритм. Колыханье ветров. Пальмы гнет ветер. Огни мелькают и сшибаются, и плывут, и это корабли. Тела людей плывут в ночь, живые корабли смеются и страдают. Цветные перья на черноволосой голове: древний вождь явился и пляшет в круге света. Фелисидад уже не девушка, она черная пантера, и лапы мягкие, и рык вкрадчивый. Прыгает! Зажмуриться, произнести заклятие. Забыты слова! Вечность не для слов. Только для чувств.

Огни. Огненные цветы. У праздника нет начала и конца. Он был всегда и будет вечно. Даже если умрет. Девичье тело под руками парня. Девичьи губы под огнем губ. А за пальмой тень. Они шагнули влево – и тень метнулась влево. Оттанцевали вправо – тень за ними. Не уйти. Не спастись.

Кто это?!

Никто не знает.

А они – не видят.

Незачем видеть, когда чувствуешь. У чувства нет глаз. Как у улитки, медленно ползущей.

Она проползет насквозь все века – и выползет с другой стороны мира.

Там, где смерти нет.

И никогда не будет.

С одной стороны – одна тень.

С другой – другая.

А может, это две пальмы выдернули из сухой земли корявые корни – и танцуют вместе с ними?

– Фели… С Новым годом.

Она прижимается к Рому всем маленьким горячим телом.

Он знает: под майкой, под шортами она смуглая и скользкая, как улитка.

Устав танцевать, они отошли от толпы танцующих, забрели в маленькое кафе у кромки пляжа. Песок, розовый днем, сейчас, в свете фонарей, звезд и карнавальных огней, вспыхивал черными и синими искрами. Ром еле дышал. Фелисидад была свежая, нисколько не устала, выставляла вперед плечико, будто заигрывая с барменом: ну-ка, ну-ка, услышь музыку мою!

– Что будем пить?

– Текилу. Немного.

– Я закажу ананас.

– Можно. Не целый. Немного. На закуску. Попроси порезать.

Ром сделал заказ, Фелисидад оглядывалась по сторонам. А тут ничего, уютно, но у Алисии много лучше. Несравненно. Ром еще не видел, как она танцует у Алисии! «И не надо, чтобы видел, – насмешливо пропела внутри ее голосистая птица, – там же Кукарача». Иголки озноба впились в лопатки, в поясницу. Фелисидад передернула плечами, отгоняя плохую тьму. Откуда-то снизу, из-под земли, из-под пола кафе, возник голос Милагрос: «Помни о Силе, но не пользуйся ей по пустякам».

Ром поднял бокал с текилой. Фелисидад тоже подняла. Глянула на Рома, прищурясь, сквозь выпуклое цветное стекло. Показала Рому язык.

– Гляди, здесь тоже елка, – кивнула она.

Прямо за ними, за их спинами, моталось огромное черное мохнатое, как медведь, дерево, не ель даже, а чудовищная хвойная гора, пахла смолой, в черных колючих волосах этой гранд-дамы путался серпантин, вспыхивали громадные лиловые и красные шары, золотые цепи свисали до полу, меж ветвей горели вперемешку электрические гирлянды и неуклюжие самодельные свечи. Пальцы свечей. Протянутые пальцы. Спасите от пожара! Спасите от гибели! Все умрет, и праздник тоже. И тебя, гигантская ель, выбросят на свалку, и будешь там высыхать и гнить, под ветрами, под дождями. Под сырым и соленым океанским бризом.

Ель давила и надвигалась, от нее не уйти. Нависала. Игрушки звенели. Погребальные колокола?! Колыбельные погремушки?! На миг Рому почудилось – вот лицо бабушки среди черных веток. Бабушка стала праздничным шаром на их елке! Ее голова, ее поющий рот! О Боже, это художник так расписал новогодний шар. Нарисовал на шаре лицо, смеющиеся губы, красные брови и синие морщины.

А вот лицо Фелисидад. Волосы огнем искрятся. Мочало, черная солома! Загорятся сейчас! Слишком близко огонь свечки. Протянут огненный палец. Все обречено. Все назначено. Каждый Новый год. Каждая встреча. Каждые проводы.

А вот его лицо! Ну да, это он! Страшно раскачивается алый шар. Округлился в крике нарисованный рот. Из глаз летят молнии. Это гроза над океаном. Самая жуткая. В такой грозе погибают самолеты, и рыбы уходят в глубину, когда из зенита отвесно, вниз, в густо-синюю толщу воды, бьют дикие трезубые молнии, выжигая последнее зренье.

Качается шар. Качается орущий лик. Качается маятник. Взад-вперед. Вверх-вниз.

И еще два шара! Зачем они качаются рядом!

Не надо их.

Разбить их.

У них рожи мужские. Волчьи. Песьи.

Они трясутся на ветвях. Подпрыгивают. Бешенствуют!

Танцуют?!

А может, рыдают?!

– Ромито, Ромито! Что с тобой?

Фелисидад трясла его за плечи.

– Сердце, – сказал он и взялся рукой за грудь. – Немного. Ничего. Сейчас пройдет.

Улыбнулся ей белыми губами.

Поднял выше бокал. Стукнул стеклом о стекло.

– Пройдет! – улыбнулась Фелисидад.

И тут ударила музыка.

И прямо перед ними появилась старуха, и широкие костлявые плечи ее, похожие на плохо стесанные доски, были наги, как у девушки.

Старуха избоченилась, положила ладонь на бедро, откинула голову старой одинокой птицы и глянула на Рома круглым, в оправе обвислых морщин, синим бельмастым птичьим глазом.

Протянула руку – ладонью вверх.

Так стояла. Ждала.

И Фелисидад крикнула:

– Что ждешь сидишь! Не видишь, сеньора приглашает тебя!

Ром растерялся. Испугался.

Слишком стара партнерша. Куда тянут его?! Секунды стучат костяшками. Это кастаньеты.

Рука хищно тянулась к нему. Сейчас вцепится. Надо ответить. Он, будто тонул, беспомощно выбросил вперед руку и крепко, хватко уцепился за руку старухи. В другой руке старуха держала наполовину пустую бутылку текилы. Птичий глаз подмигнул Рому. Музыка ударила яростней, звонче. Старуха сделала широкий шаг вперед, и Ром, сам того не желая, крепко обхватил ее за талию, ощутив под ладонью, под пальцами худые торчащие ребра.

Скелет. Танцевать танго со скелетом. Он еще никогда…

Музыка становилась громче, безвыходней. Убежать уже нельзя. Можно только перехватить инициативу и вести, повести тангеру самому. Вот так. Так.

Старуха пыталась диктовать ему. Напрасно. Он не давался. Он вел. Он диктовал. Он опережал ее желанья. Сухая старческая нога обхватила змеей его ногу. Он вздрогнул от отвращенья. Перекинул тощее тело через руку, отогнул, ниже, еще ниже. Старуха вытянула вперед ногу и так застыла. А музыка вилась хороводом вокруг них, и они стали центром праздника. Все глядели на них и дивились, и примолкли, и тихо следили за ними.

Страшное, в морщинах, выпитое огромной жизнью лицо приблизилось. Сухие, цвета земли, губы, раскрывшись, придвинулись к губам Рома. Старуха хотела поцеловать его, он это видел! Разве в танце целуются старый и молодой? Разве жизнь когда-нибудь, даже на празднике, целует смерть?

В его плечи вцепились острые железные пальцы. Старуха без слов сказала ему, глазами: «Сегодня будешь со мной». Все в нем взорвалось: «Нет, не буду, врешь!» Круглые совьи глаза хохотали. «Ах так, – подумал он зло, крутя нищие старые мощи, подняв выше головы старую мосластую руку, – да только это не я буду с тобой, а ты, ты будешь со мной. Это не ты возьмешь меня, а я возьму тебя. Я!»

Обнял. Выдохнул соленый воздух ей в лицо. В желтый костяной череп. Отдулись, полетели вбок, вверх от печеного яблока щеки, паутинные нити. Старуха еще раз сделала соблазнительное ганчо. Ром сделал болео, махнул ногой между ее расставленных под узкой, с разрезом, юбкой жалких тощих ног. Жалких?! Она танцевала танго лучше всех на побережье. Эти хилые ноги, эти костлявые руки манили, тащили за собой в синеву и черноту, уводили навсегда.

– Тихо, – шепнул Ром по-русски, – тише, не напирай… Слушай, как я тебя веду…

Старуха оскалилась.

– Это я тебя веду, – ответила она по-испански, задыхаясь. Рука, отдельно от нее, будто механическая, железная, поднесла к ее губам бутылку, и она жадно глотнула. – Не ошибись. Ты мой.

– Это ты моя.

Ром рванул ее за руку вбок. Мелодия сделала коварный изгиб, публика дружно хлопнула в ладоши. За ними наблюдали. На них делали ставки. Кто кого перетанцует. Ром перестал думать о Фелисидад. Забыл о ней. Он забыл, кто они и откуда и зачем приехали в Масатлан, и куда забрели, и что он делает здесь, в круге яркого света меж заваленных снедью и посудой столов. Людей нет! Он наедине со старухой. И вошел под ребро ее буравящий глаз. То одним глазом повернется к нему старая птица. То другим. Раскрывает клюв. Слышен клекот. Теперь он знает птичий язык. Птица – вестница ухода. Но он не сегодня уйдет. Не с ней. Не сейчас.

Но затягивало черное танго. Чужие кости наступали, давили чугунно ему на бегущие прочь и вперед ноги. Он понял: пропал. Рванулся! Со свистом пролетел сквозь зубы холодный воздух. Он еще вел. Он – еще – танцевал! А старуха тянула. И пропасть рядом была. Черный океан? Черный ветер? Земля, внезапно ставшая небесами?

– Не сейчас! – крикнул по-русски.

– Сейчас! – крикнула старуха.

Скелет наклонился, выпрямился, поволок его за собой, и он крепче обнял скелет и пригнул его ниже, еще ниже. Задыхающийся голос запел рядом с ним, стараясь перекричать свист ветра в его ушах:

Смерть, костлявая красотка!

Обниму тебя до хруста!

Где твое живое сердце?!

А под ребрами-то пусто!

Поцелую тебя в череп —

Загремишь, как погремушка!

Твое сердце съели черви,

Развеселая подружка!

Он крутанул старуху на месте, она завертелась волчком, вихрь поднялся и полетел от ее ярко-красного шелкового платья. В разрезе юбки обнажилось бедро: кость, обтянутая желтой кожей. Полетела на пол бутылка. Покатилась со звоном. Текила выливалась, пахло спиртом, яблоком и сырой мякотью кактуса нопалес. Старухина туфля поскользнулась на политом текилой полу, скелет поехал прочь из рук Рома, и Ром поймал тангеру на отлете, на излете. На краю.

А девичий голос рядом с ним продолжал петь, задыхаясь, чуть не плача:

Не боюсь тебя ни капли!

Станцевать с тобой сумею!

За камнями, у прибоя

Я тобою овладею!

Музыка взвилась и оборвалась.

Тангерос встали. Застыли.

Старуха выпросталась из рук Рома. Сделала шаг назад. Церемонно раскланялась. Ее птичьи глаза под выщипанными бровями опять горели тускло и равнодушно, как у больной совы. Растопырила пальцы. Все десять пальцев светились в полумраке кафе. Ноги-кочерги на высоких каблуках чуть, медленно и горько, покачивали изработанное тело, станцевавшее очередное танго на этой земле. Может быть, последнее.

– Может быть, мое последнее танго, – сквозь зубы выцедила старуха и благодарно наклонила голову с жалким седым пучком на затылке. – Спасибо вам, кавалер.

Ром, дрожа, сделал ответный поклон.

Пока шел к столику – слышал шепот: это ведь сама Хуана Перес с ним танцевала!.. а зачем она пожаловала сюда?.. она же знаменитость… а я думал, она давно умерла!.. нет, видишь, жива старая каракатица… но пляшет как!.. молодым и не снилось… да, старая школа… сумасшедший дом, нет, это невероятно, что они оба здесь выделывали… а кто это с ней-то выделывался?!. непонятно… но тоже неслабо… а может, старуха-то нам еще и споет!.. она, говорят, поет здорово… «говорят», дурак!.. открой Интернет и скачай ее записи, если не поленишься!.. в обморок упадешь, какой голосяра!..

«Голос. Голос. Кто это пел, когда он танцевал? Фелисидад?»

Оглянулся. Обшарил глазами все кафе.

Фелисидад не было.

Старуха шагнула вперед. Теперь одна в круге желтого света стояла.

Дверь кафе открыта, и в нее видна синяя страшная гладь ночного океана.

Старуха набрала в грудь воздуху и запела, и у Рома кругом пошла голова. Крутилось все вокруг него, кружилось, бежало, убегало и опять возвращалось, и соль, влажная нежная соль текла по лицу. Он понимал: поет старая тангера, а слышал: пела бабушка. Это ее голос! Пусть по-испански! Наплевать! Теперь она умеет на разных языках! Теперь для нее нет преград! Запретов нет!

О чем пела старуха тангера? Разве он знал? Он слышал песню не ушами – кожей, пальцами, слезами.

Она пела, а он осторожно, тихо уходил прочь – вдоль составленных, чтоб удобней тангерос было танцевать, столиков, между бутылок и свеч, между бумажных фонарей и набросанных на салфетки куриных костей; и черная новогодняя ель за ним махала ему пышными, бешеными колючими лапами, и тряслись, колыхались на ели игрушки все, все бусы и орехи, все свечки и снежинки, шары и нуга, золотые шишки и дрезденский старинный картонаж, ель забрела сюда из старых времен, это была ель из детства старой тангеры, еще довоенная, еще тех времен, когда люди не летали в космос и не разъяли атом, а хотели сделать красную революцию на всей земле; шел прочь, выходил вон – под заунывную, протяжную печальную песню, под волчий вой, под вой метели, под вой и свист бешеного посмертного ветра, под биение теплого сердца, живого, еще живого.

Выбежал из кафе на берег, на песок.

Пальмовые листья вздрагивали.

– Фели! Фели!

Тишина.

Фелисидад не выдержала. Убежала к океану.

Он обнимал эту скелетину! Он танцевал с этой старой развалиной! А не с ней! Не с ней!

Звезды с небес равнодушно глядели иглами острых бессонных глаз, как один маленький человек настиг на берегу другого человека, как два человечка сперва сплелись телами, потом отпрянули, и малютка побежала, побежала к воде.

К бездне.

«Приревновала. Я дурак! Дурак!»

Ром бежал за Фелисидад и, кажется, что-то кричал, а что – сам не разбирал, не понимал. Ветер забивал глотку. Срывал волосы, как скальп. Зачем она входит в воду?!

– Фели, остановись! Ты с ума сошла!

Маленький человечек бесстрашно, отчаянно влетел, ворвался в синюю бездну, и бездна стала расступаться, вбирать его, заглатывать его.

По колено вода. По живот. По грудь. По плечи.

– Фели! Ты утонешь в одежде!

Судорожно сбрасывал с себя джинсы, рубаху.

Уже рассекал головой тугие черные соленые волны.

На поверхности воды нефтяным пятном расплывались густые волосы Фелисидад.

Ром двумя гребками подплыл к ней, поднырнул под нее, чтобы ее тело легло на него, ему на спину. Она ударила его руками, ногами, пытаясь опять сползти в воду. Он не пускал. Плыл к берегу, гребя одной рукой, фыркал зверем, плевал соль из глотки, из зубов, ловил воздух ртом, дышал как паровоз.

– Держись!

Слышал то ли стон, то ли крик.

И тут ударил бубен. Внутри.

«Боль. Как давно тебя не было, такой».

Зажал боль внутри себя. Твердил себе: «Я сумею, смогу!» – но боль одолевала, оказывалась сильней его.

«Кто стонет? Он или она?» Теперь не разобрать. Она почуяла телом неладное. Ее тело стало все совершать само, вне ее разуменья. Теперь она подплыла под него, обняла его рукой, другой гребла, гребла изо всех силенок. Маленькая девочка. Малютка. Женское тело. Тело движется, обнимает, целует, любит. Тел на Земле много таких, и вот два из них барахтаются в ночном океане – зачем? В мире много бессмыслицы, так зачем искать смысл во всем? Разве не лучше принять все, как есть?

Она тащила его на себе.

Тащила. Волокла. Выносила.

Из всех горящих домов. Из пожарищ. Из лютых снегов, из-под перевитой проволоки колючей, из всех застенков, что в ночи открывались от яркого света, и цепи спадали, и воля врывалась в темницу свежо и властно. Из всей ледяной смертельной воды всех кораблекрушений: тони, корабль, а мы не потонем, мы – непотопляемые! Из грохота взрывов, когда руины встают гнилыми зубами, а скользкая кровь под ногами опрокидывает тебя то ничком, то навзничь, и ты, цепляясь за выступы жизни ногтями, костями, понимаешь: уже не выползти, не доползти, – и только она…

Из боли и ужаса всех бывших до них жизней выносила его маленькая девочка, девушка, женщина, и она когда-то станет старухой, и как хорошо жизнь прожить с ней вместе, а потом вместе с ней умереть, в окружении кучи детей, внуков и правнуков, в любви и согласии. Ты же видишь, она для этого рождена, твой черный смуглый ангел.

Греби! Греби!

Скоро берег. Вот, близко.

Оба ловят ветер губами. Оба хлебают воду. Вода заливает рот и легкие, вода тянет к себе, и они оба, одновременно, пугаются дна – страшатся синей, черной толщи, что в любой миг распахнется, и они будут медленно, неотвратимо погружаться вниз, все вниз и вниз, пуская пузыри, борясь с желанием вдохнуть, потому что вдохнешь только смерть, они оба теперь знают это.

Смерть. Она синего цвета.

Теперь они тоже это знают.

И она – лишь вдох, лишь глоток обманного воздуха, а вместо воздуха – вода.

И крикнула Фелисидад: «Мать Милагрос, что делать?!» – и Милагрос полетела рядом, Фелисидад видела ее над океаном, и сказала: «Дочь, обратись в пантеру, у тебя силы прибудут», – и тело Фелисидад вмиг обросло черной шерстью, глаза загорелись желто, медово, лапы налились силой и свежестью, и у нее на спине лежал ее любимый, и она, с ним на спине, мощный черный зверь, плыла к берегу, все к берегу и к берегу, зная, что теперь-то не погибнут, что выживут теперь, что обхитрили старуху Смерть и океанское дно с рассыпанными по синему песку огромными раковинами не станет их тайной могилой.

Толкнулись в песок. Отмель.

Обняли друг друга.

Перекатились друг через друга.

Сознание, что живы, приходило медленно, тихо.

Когда Ром вынес Фелисидад на берег на руках – она уже не кусалась и не лягалась, лежала как неживая. Он положил ее на песок. Лег рядом. Целовал ее щеки и шею. Песок тут же набился ему в губы, в зубы. Он вытер рот рубахой.

– Фели, – похлопал по щекам. Она не открывала глаз. – Ты зачем так?

Уже знал ответ. Незачем спрашивать было.

– Ты… – Глаза по-прежнему закрыты. – С этой…

Он рассмеялся.

Уткнулся носом ей между грудей.

– Прости меня, – сказала Фелисидад и открыла глаза.

И, когда он обнял ее крепче, веселей и отчаянней и лег на нее, она широко открытыми глазами все смотрела, смотрела на звезды.

Глава 31. Сапатеадо

Хавьер не хотел вспоминать, как он появился в доме Торресов. Он жил на свалке всегда, и он привык к плохим запахам, к сырости и отбросам, с дырявому, но еще вполне крепкому плащу, что выбросили из мусороуборочной машины вперемешку с ресторанными объедками и старыми плетеными корзинами с рынка: плащ угнездился на плечах, ему удобно в плаще, а ночью и тепло. Плащ как дом, плащ-дом. Дом? Что такое дом?

Хавьер не знал, что есть дом. Он видел их издали, дома. Дом – это была каменная коробка, низенькая или высоченная, когда как. Внутри каменных коробок, он знал, копошились люди. Жили. Они жили там. Что значит «жили»?

Жили – это: ели, пили, спали, совокуплялись, дрались, играли свадьбы, отмечали дни рожденья. Время от времени внутри домов кто-то рождался, а кто-то умирал. И это было обычным делом, так был устроен мир, и мир меняться не собирался.

Хавьер не спорил ни с миром, ни с людьми. Он всю жизнь жил на свалке, и его память вместе с ним жила на свалке тоже. Память его и была свалкой: в ней нагромождались друг на друга мусор и пыль, арбузные корки и сухие хвосты ананасов, дырявые на локтях свитеры и разломанные стиральные машины. Свалка, мамка его: поила и кормила, обувь давала, одежку дарила, – что еще мальчонке надо? Свобода! Вот что ему надо!

Свобода была у него. Хоть из миски хлебай ее – и захлебнись.

Иной раз он впадал в отчаяние, не знал, куда девать свободу, так ее было много. Холод обнимал его, и, прижавшись к груди холода, он плакал. Старался плакать беззвучно. «А то голуби услышат», – думал он, скрючившись, подобрав ноги к подбородку, лежа на куче картофельных очистков.

Он не помнил протяжный свист. Он забыл, как к нему подошли двое. Бить начали. Он еще больше скрючился, застыл. Притворился мертвым. Как зверек. Как насекомое. Прикинулся очистком. Его пинали, и было больно. Но он молчал.

Не помнил, как на бьющих его наскочили два парня из вечерней тьмы, стали толкать, лупить, и в темноте кулаки иной раз попадали в воздух. Ругательства вились дымом. Он вдыхал дым чужой ругани и думал: как хорошо, тут много человеков, они будут бить друг друга и забудут о нем.

Он не помнил, когда настала тишина. Странная, опасная тишина. В тишине раздался хрип и захлебнулся, умер. Звезды сыпались с пыльного неба, как нищий корм голубям. Его взяли за шкирку, грубо подняли из картофельной шелухи, встряхнули. Проорали ему в ухо:

– Жив?!

– Жив, жив, – испуганно закивал он, быстро-быстро закивал – боялся: а вдруг ответит не так и снова ударят. Его похлопали по плечу, а кто, опять забыл.

Куда-то повели.

Вели, вели, долго вели, в синей тьме, по пыльным ночным улицам, и тихо белел асфальт под ногами, странно пустой, широкий. Он забыл, а ведь это был город. Его город, он никогда не видел его.

На маленькой открытой повозке подъехал человечек в красной майке. Те, кто вел Хавьера под руки, впихнули его в темь повозки, втиснулись сами. Втроем тесно, да, неловко и потно. Надо терпеть. Хавьер старался улыбаться разбитым ртом. Утирал кровь, а чем, забыл – рукой или рукавом плаща.

Ловко бежала кукольная повозка по улицам Мехико, и трое парней тряслись в ней, и наклонялся железный ящик то вправо, то влево. Приехали. Он забыл, как вышел. Как поднялся по лестнице. И дверь скрипела, качалась и стонала на несмазанных петлях. Ветер качал ее? Или человек баловался?

Не помнил, как горел свет в большой комнате. Может быть, ярко. Впервые увидел гостиную – и подумал: дворец, сейчас выйдет король. Вышел Сантьяго, осторожно нес впереди себя круглый арбузный живот. Хавьер глядел на Сантьяго и думал: я тебя помню, важный сеньор, только забыл тебя. Хавьер забыл, как и что крикнул ему Сантьяго Торрес. Может быть: «Эй, привет! Ну и грязнуля ты! Мои парни где нашли тебя?! На свалке, что ли?!» А может быть, так: «Ну и воняешь ты, брат! Эмильяно, давай затолкай его в ванну!» Или вот так: «Что молчишь?! Воды в рот набрал?! Все знаю про тебя! Зовут тебя как?!»

И Хавьер начисто забыл, как его зовут.

Стоял, раскинув руки, растопырив пальцы.

Как кукла на ниточке, качался; как пьяный.

И лишь много-много времени спустя он вспомнил. И тихо сказал в пустоту – из гостиной уже все ушли, и в эмалированной огромной ванне его искупали, и мочалкой нещадно терли, и опять ругались, и потом кормили, и он ел, облизываясь и урча, вынимая мясо и кости из тарелки руками, а напротив него, за столом, накрытым белой скатертью, тихо плакала старая женщина, он забыл, кто, София или Лусия; и потом разбежались все, вежливо исчезли, растворились во тьме, как ангелы, и он остался один в пустоте, и пустота нестрашной была, нежной и душистой, и тогда он бросил в эту сладкую пустоту, в забытую печаль, свой голос, хриплый мохнатый грязный шар, и он покатился, когтил, как кот, шторы и обивку диванов и кресел, стулья и подушки:

«Хавьер. Хавьер».

Думал – никто не услышит.

На пороге появилась девочка. Черные кудри, быстрые ручки. Ресницы удивленно загнуты, черные проволочки. Ножками перебирает, будто танцует. Или хочет пи-пи. Может, привиделась? На свалке ему тоже мерещились всякие фигуры. То чудища, то ангелы. Он посылал их всех куда подальше, заворачивался в теплый плащ и засыпал.

– Ты ангел? – спросил он девочку.

– Я Фелисидад, – ответила девочка, и Хавьер поразился мелодичности ее голоса. Будто сто колокольчиков прозвенели. Он забыл совсем, как однажды после Рождества мусорщики привезли и скинули в гору отбросов черную колючую кучу, всю усыпанную осколками света: старая елка отслужила свое на площади, ее привезли и свалили сюда, и битые игрушки звенели последнюю музыку. Он не помнил, как среди игрушек нашел странный лакированный ящичек; в боку ящичка торчал ключик, и беспамятно он ключик повернул, и поплыл нежный звон колокольчиков, как из-под облаков. «Тра-ля-ля, ля-ля!» – пел он вместе с музыкальной шкатулкой, а долго ли пел, забыл.

– Ты волшебная шкатулка, – сказал он, глядя ей в смуглое лицо. – Ты звучишь, как музыка.

Девочка засмеялась. Колокольчики зазвенели у люстры, под потолком.

– Тебя со свалки привезли? – спросила она нежным голоском, а грубо. – Братики мои? Зачем?

Увидела на нем синяки, ссадины, кровоподтеки.

Губу закусила.

Ближе шагнула.

Глядела в глаза.

Он не выдержал взгляда.

К ней шагнул ближе.

– Эй! – сказал она и защитилась рукой, как от солнца. – Подойди только! Заору!

Он забыл напрочь, как твердо, упрямо шагнул к ней еще раз. Протянул руки и потрогал ее, как куклу, как старую куклу со свалки. Она была такая родная.

Такая…

Девочка ударила его по рукам.

– Нахал!

Он стоял с протянутыми руками.

Весь – к ней протянут. Не только руки.

– Дурак!

Он видел: ей нравится.

Ближе шагнул. Совсем близко.

Близко широко открытые глаза. Страшно большой рот. Взгляд его – букашка, и он ползает по огромному листу щеки, по розовым вывернутым лепесткам губ. По ободу громадного, выпуклого, темного века. Будто разрезали сливу. И она такая сладкая.

Нагнулся. Вытянул трубочкой губы. Высунул язык. Лизнул выгиб века. Потрогал губами жесткую чернь ресниц.

Девочка не отодвинулась. Он забыл – она убежала или нет?

Девочка придвинулась ближе.

Очень сильный запах. Очень большая земля. Он, глупая бабочка со свалки, никогда не облетит землю, большую и великую. Прекрасную. Нежную такую.

От лица Фелисидад шел свет. Хавьер утонул в нем. Как в океане.

Он забыл – она ударила его по щеке или нет? Он и так был весь избит, живого места не осталось. Он был сыт или голоден? Тоже забыл.

Не помнил, как она погладила его по исцарапанной щеке теплой ладонью.

И чьи это губы на миг прижались к свежим ранам, ко вспухшим губам?

Забыл.

И только шаги, убегающие прочь шаги по коридору – да, остались в памяти.

Стук каблучков.

Танец каблучков.

Сапатеадо.

Приблудный пес со свалки стал жить в доме Торрес, и семейство Торрес не раздумывало: одним больше, одним меньше в веселом шумном клане – неважно, был бы человек спасен!

Его спасли, и он уже различал тех, кто спас его: Эмильяно и Хесус, Хесус и Эмильяно, а с виду такие похожие, как близнецы. Сеньор Торрес хорошо относился к нему, даже слишком хорошо, хоть и покрикивал иной раз. Ну как же без крика? Люди кричат друг на друга, так всегда. И на базаре. И в больнице. И в спальне. И на кладбище. На крик не надо сердиться. Кричат – это просто дают выход чувствам. Иначе чувства разорвут человеку грудь, и наружу вывалятся сердце и кишки, и кто зашьет рваную рану?

Хавьеру поручали не только грязную работу, хотя он лучше и ловчей всех таскал вон из дома мусор, мыл полы и патио, сжигал в жаровне старые газеты. Его просили присмотреть за малышом Даниэлем; подержать на распяленных руках шерсть, когда сеньора Лусия тонкими, как макароны, пальчиками мотала цветные клубки. Он вставал за спиной Эмильяно, когда тот шарил глазами по экрану монитора. «А это что?» – «Компьютер». – «А что он делает?» – «Играет со мной. Отстань!» – «А во что он с тобой играет?» – «Это я с ним играю! Придурок!» Это все Эмильяно кричал беззлобно, ударял себя ладонью по затылку, потом Хавьера – кулаком по ребрам: «Валяй садись! Научу!» Хавьер кусал губы и убегал в смущении. Компьютера он боялся, как страшного многоногого жука: а вдруг из экрана вылезут надкрылья и он взовьется и улетит, а вдруг гудящая коробка расколется пополам, как кокос?

И все же он пес, приблудный пес, и он знает свое место. А эта черненькая девочка! У нее есть сестра и брат, и это все дети Торрес. Чернушка вышла лучше всех. Когда Фелисидад входила в комнату, а Хавьер сидел и колол орехи для сеньоры Милагрос, орехи и щипцы валились у него из рук, а лицо становилось цвета меди. Разве может красавица обласкать пса?

Может, может. Если руку на загривок положит.

Он и подставлял Фелисидад время от времени свой загривок. Старался. И незаметно, и внаглую. Напрасно: она не видела и не слышала его.

Он для Фелисидад – сливовая косточка, только выплюнуть. Моток шерсти: перемотать, шарф связать. Для холодов. В Мехико не бывает холодов, а в горах? Есть иные, снежные страны. Свяжи из меня шарф, Фелисидад. Я согласен.

Я очень, очень, очень… тебя…

…однажды она нашла его в гостиной, у камина, поздно вечером, когда все уже улеглись. Хавьер сидел перед камином на полу, ссутулился, протягивал руки к огню, как это он делал там, на свалке, когда жег костер из старых бумаг, из мусора и разломанных стульев. Фелисидад видела его выгнутую спину. Она казалась ей чугунной, слишком твердой. От молчащей спины исходил жар. Раскаленное железо под рубахой. Сейчас задымится хлопчатая ткань. Хавьер засунул руки в огонь чуть ли не по локоть. Фелисидад не видела его лица. Но поняла: он плачет.

И поняла: он чувствует ее. Спиной.

Сердцем?

Чугунное сердце билось больно, твердо.

«Бедный мальчик со свалки, мы подобрали тебя из жалости. Тебе тут хорошо, зачем ты ревешь как корова?» Фелисидад не двигалась – ждала, пока Хавьер обернется. Он глядел на огонь. Слезы вытекали из его глаз и прожигали на грязном лице чистые золотые полосы. Спина дрожала, тряслась. Парни, мальчишки, мужчины в семье Торрес не имели привычки плакать, как бабы.

– Что ты скрючился тут?

Она это беззвучно спросила. А он услышал.

– Ничего.

– Я так и думала.

Она понимала: сделай она хоть шаг, и он вскочит с пола и кинется к ней.

Ей стало его жаль, как больного младенца; как безногого и слепого котенка.

– Проваливай.

Он впервые был так груб с нею, с хозяйской дочкой.

– Еще чего! Командовать!

Опять молчание. Лишь огонь разрывает темноту.

Из соседней комнаты слышен громкий вкусный храп. Сеньор Сантьяго уснул крепко.

И тут Хавьер наклонил по-птичьи голову, и снизу вверх глянул на Фелисидад, и она прижала ладонь ко рту – так кричали его глаза.

Они кричали: «Уйди! Уйди! Неужели ты не видишь!»

И она сказала глазами: да, вижу, вижу, да.

Повернулась. Глаза мальчика со свалки ласкали ее спину. Ее шею. Ее руки. Ее босые пятки.

Тихо, тихо, босиком, как по облакам, затаив горячее дыхание, она шла, шла от двери гостиной, по коридору, мимо комнат, мимо спален и кладовок, мимо резных деревянных перил, мимо сундуков и шкафов, колясок и велосипедов, шла, шла и ушла.

И, когда она ушла, Хавьер, оскалившись, сунул руки в огонь.

Назавтра донья Лусия, охая, обматывала его обожженные кулаки ватой с розовым маслом, бинты ложились белыми облачными слоями, виток за витком, а Милагрос стояла рядом и ворчала: вот несчастье, теперь парень неделю работать не сможет!

Глава 32. Кукарача

Ты теперь марьячи, и как же ты стал марьячи?

Тебе это назначено. Предопределено.

Сияющие изнутри желто-зеленые пруды или камни старой мостовой, или терраса, обвитая диким виноградом, или тряский вагон, или верх открытого двухэтажного автобуса для катания туристов – все равно.

Тебе все равно, где бьется в руках гитара.

И куда летит голос.

Твой голос? Он принадлежит тебе? Правда? А может, он не твой?

А просто тобой поет кто-то другой – огромный, могучий, устрашающий, ведь против его воли ты и не пикнешь, и тишина – лишь затишье перед тем, как из твоей глотки вылетит следующая, еще живая, еще бьющаяся, еще текущая кровью нота?

Звук. В мире все – звук.

Все звучит.

Даже если молчит.

У него, разумеется, есть имя.

А чем имя отличается от прозвища?

Да ничем.

Таракан – так стали звать его с самого детства, еще когда у него не было в помине никаких усов. Усищ. «Усики, усики!» – смеялись девицы, пытаясь как можно изощренней поцеловать его, кладя ему руку сначала на ширинку, потом на щеку, пальчиком проводя по еле заметным тогда усам.

Таракан – коротко и ясно, и что тут еще добавить? Не слушаться старших. Не доучиться. Не работать там, где не хочется. Не делать то, что противно. Не… «Не» – острый топор, отрубавший с маху все ненужное. Надо уметь выбирать – он понял это давно. Ребенком. Когда пьяный отец тыкал его рожей в тарелку с молоком, как глупого кота, и вопил над ухом: «Мяукай! Мяукай!»

Он ни разу тогда не сказал отцу: «Мяу», и отец впал в бешенство.

Избитого до того, что внутри синюшного тела кости не ломались, а гнулись, как слепленные из сырой глины, мать отволокла его за ноги к соседке, от греха подальше.

У соседки он лежал долго. Может, неделю. Может, месяц. Он не знал.

Потом соседка прибежала с выпученными, как у жабы, глазами. Отец до смерти забил мать. Это была важная новость. Он сам встал с кровати и оделся. Соседка повела его за руку в их квартиру. Он стоял посреди единственной их комнаты, где они ютились втроем, и глядел на военный строй полных и пустых бутылок, стоящих и лежащих: на столе, на полу, на продавленном ветхом диване. Бутылки стояли, как солдаты-герои, и валялись, как убитые.

Среди бутылок лежала мать. Все тело матери изукрашено лиловым и красным, и алым, и синим. Может, накрасилась на карнавал? Удивительно, но отец, избивая женщину, не тронул ее лицо. Чудовищный кулак истязал плоть, но не серебряное спокойное блюдо, где стояла чистая вода души. Душа лилась из неповрежденного неподвижного лица в мир, пришедший смотреть на дело людских рук. Смотрел и Таракан. Он понял: мать мертва, больше не встанет. Что такое тело без души? «Ее положат в землю, и сегодня же ее начнут жрать черви», – подумал он. Железные мысли ворочались под костью черепа жестко, правдиво. Он никогда не лгал ни родителям, ни соседям, ни себе. Знал: скажешь правду – или убьют, или вознесут. Третьего не дано.

У двери на балкон валялся отец. На его голой груди, под разорванной рубахой, лунно отсвечивала пустая бутылка из-под текилы. На этикетке нарисована агава. Толстые синие листья. Толстые синие губы отца. «Иисусе сладчайший, да ведь он не дышит», – услышал он рядом истеричный женский голос и зажмурился.

Таракана определили в католический детский дом. Его недолго продержали там. Он сбегал оттуда четыре раза, и каждый раз его возвращали, подключая к поискам полицию и церковь. Священник бесполезно и терпеливо беседовал с ним. Вернее, говорил падре, а Таракан слушал. С виду покорно, а губы и зубы танцевали, разрывая рот изнутри нечестивым хохотом. Комнату, где жили его родители, отдали другим людям. Он пришел домой, на пороге его встретила пухлая, как дешевое тако, набитое гнилыми овощами и тухлым мясом, широколицая тетка, скорчила ему рожу, показала дулю: «Забудь этот адрес, парень!» Таракан пошарил глазами по стенам. Увидал гитару. Ее купил когда-то покойный отец. Играл неумело, некрасиво, брямкая подзаборными, скрюченными пальцами по медным струнам.

– Отдайте гитару, – попросил он. Взмахнул рукой и пальцем показал. Тетка проследила за его взглядом и жестом. Он ждал всего: брани, тычка, – а она на удивленье быстро, послушно шагнула к стене, сняла гитару с крючка:

– Бери, черт с тобой! Твоя так твоя! И добавила, глядя ему в уходящую навек спину: – Глядишь, денег песней заработаешь.

Таракан шел, прижимая гитару к боку, край деки врезался в ребра. Он пришел к другу, к Алехо Гонсалесу. Огромный муравейник семейства Гонсалес не слишком обрадовался гостю. Таракан сидел за столом молча, почти ничего не ел, а сеньора Гонсалес придирчиво глядела, что и как он берет со стола и отправляет в рот.

– Идем, – махнул рукой Таракан, – потолковать надо. – Алехо покорно поплелся за ним в патио. Там сидели на корточках, курили.

– Мать запрещает мне курить, – поморщился Алехо и плюнул на сигарету, и в пальцах растер.

– А петь она тебе не запрещает? – поинтересовался Таракан.

– Петь? Ты про что?

– Все про то. У меня вот гитара.

– Вижу.

– Давай станем марьячис?

– Ты что, обкурился?

– Это ты дурак. Тебе что, бабки не нужны?

– Бабки всем нужны.

– То-то. Думай.

Алехо думал недолго. Обзвонил знакомых.

Уже через неделю их, с гитарами и звонкими юными голосами, было трое: третьего звали Федерико, и он был толстый и хромой, и индеец, и нахал, и могучий нос у него был как у воина с фресок майя в Пирамиде Улитки в Куикуилько, и курил он не табак, а пьяную травку и в кармане носил классный, крутейший, потрясный обсидиановый нож, и хвастался: «Этот нож мой предок в глотку врагов всаживал!» – и мог даже так: гитара на колене, одной рукой струны рвет, другой – страшный нож кверху подбрасывает, и каменные сколы играют, как лед, алмаз.

Еще через месяц – четверо.

И у всех гитары.

Прибилась еще девушка со скрипкой, долго не проработала – Федерико и четвертый парень, Мигель, попытались трахнуть ее на пустыре, после особо удачного концерта в кафе «Акапулько». В сумках деньги, красотка рядом, пусть не совсем красотка, но и так сойдет – белые патлы вдоль лица веревками висят, скалит белые зубы, а глазного нет, любовник, что ли, выбил? Как она визжала – как поросенок! Ногами воздух била! И пару раз им по штанам попала. Парни орали, сквернословили. Оба пьяны были, потому и не смогли дело довести до конца. А тут, над всей возней, и Таракан появился, и беловолосая девка завопила: «Кукарача-а-а-а!» – и перекатилась по сухой земле ближе к нему, так солдат катится прочь от воронки, от взрыва.

Из кармана у Федерико выпал его знаменитый нож, и Таракан подхватил его гибкими воровскими пальцами – и закрутил в кулаке, и взял в зубы. Шагнул к пыхтящим, ошалевшим. Девка свернулась перламутровой полуголой улиткой у его ног. Он подумал: «Сейчас землю будет целовать, о помощи молить». Размахнулся, ударил Федерико по роже. Под кожей медленно расплывался цветок синей крови. Еще раз ударил. Федерико упал виском на землю. Камень разодрал ему щеку. Он завизжал:

– Попробуй ударь! Ну еще ударь!

Замолк: увидел свой нож у Таракана в зубах. Полз задом, шурша ягодицами по земле, пятился, исчезнуть пытался, истаять.

– Вставай, – сказал Таракан белой, – отряхнись, пойдем кофе попьем. Я угощаю. Ты их прости. Дурни они. – Дал ей руку – как кавалер. Они попили пахнущий перцем кофе на балконе «Акапулько», белая ушла, и больше Таракан ее не видел.

А каменный нож Федерико он себе оставил. По праву победителя.

Федерико пытался выманить нож. Бесполезно. Таракан нутром чуял: нож непростой. Много рук касалось рукояти. Много орущих тел раскрывалось, разымалось под лезвием, под розовым сколом острия. Его занимало: как же его сделали? и когда? как откалывали куски породы? как и чем стачивали твердый серо-розовый камень? – но на все эти любопытства никто и никогда не мог уже дать ответ. Нож вынырнул из глубин времени, как каменная рыба, и угнездился в ладони Таракана: хорошо бы навек.

Но Таракан знал, что нет ничего вечного; и люди, обегающие его по утрам, когда он стоял в подземном переходе с гитарой в руках, а парни рядом, и все вместе они голосили о счастье и радости, – эти люди тоже знали, что вечного ничего нет, и надо было ловить момент, надо было жить немедленно, тут же, теперь, не думая ни о каком завтрашнем дне.

Таракан жил сначала у Алехо, потом они, все вчетвером, снимали жилье рядом с парком Сочимилько. Доходное местечко, парк рядом, лодки, туристы, пой не хочу! Мебели у них никакой в квартирешке не было – на полу лежали полосатые и цветастые матрацы, найденные на свалке, ветхие ковры и стащенные из кафе циновки. Сиди не хочу, лежи не хочу. Алехо все время стоял на кухне, варил кофе в кривой медной джезве. Мигель упражнялся на гитаре, отрабатывал приемы. Федерико горбился над ноутбуком, бесконечно слушал музыку: народные песни, рок-группы, ансамбли, симфонии, танго, снова пронзительные вопли этно – Африка, Боливия, Япония. «Чувак, отдохни малость, в ушах звенит!» – кричал над его ухом Таракан, а Федерико не слышал: он упивался «Смертью Изольды». Его череп был кастрюлей, там варилась густая каша из музыки.

И Таракан всем сердцем любил этих парней; рядом с ними он сам становился музыкантом, певцом, мужчиной. Он хотел разбогатеть, все повторял парням: «Мы сделаем погоду, вот увидите, сделаем!» В чем заключалась эта будущая погода, он сам не мог толком сказать. Стать знаменитыми марьячис? В Мехико полно уличных певцов, немногие выбираются на мировые подмостки – на эстраду, в оперу. Пролезть на радио? В телевизор? И чтобы журналисты строчили о тебе статьи, как из пулемета?

Они думали о славе ровно столько минут в день, сколько надо было, чтобы чувствовать себя здоровыми, сильными и красивыми. «Слава, ты где? Подожди! Мы скоро!» Слава ждала их. За углом. За поворотом. На пляже. В дешевом ресторанчике близ древней пирамиды. Допивая пульке, Таракан щурился на солнце, кулаком вытирал пот под носом и щупал в кармане обсидиановый нож.

Нож был как живой. Будто каменный младенец. Зародыш.

«Что он родит? Смерть? Жизнь?»

«Если баба при мне не сможет разродиться, я разрежу ей вот этим ножом брюхо», – туманно и весело думал он, заказывая еще стакан пульке, тягучего, молочно-голубого, дымно-зеленого, дьявольского, пахнущего сырым гнилым мясом, сумасшедшего, из сока синей агавы, напитка отцов, матерей, предков.

Глава 33. Пес под дверью

Они возвращались с океана в дом Торрес, и Ром спрашивал себя: что за страна за окном и правда ли, что он тут? Ветер жизни занес его сюда, а есть ветер смерти? Он часто думал о бабушке, но уже без лекарственной, больной горечи во рту. За окном автобуса летели поля, фермы, расхаживали павлины в своей смешной и безмерной гордыне; вспыхивали в закатном солнце темным янтарем пальмы, прыгали детишки возле уличных кафе, смуглые и голые, и головы в индейских ярких перьях. По встречной вжикали колеса машин, асфальт ложился под автобус покорно, отдаваясь скорости. «Всюду смерть», – вспомнил Ром слова Фани Марковны. Так она сказала, когда он помогал ей перейти дорогу – она хотела купить у торговки пирожков с повидлом, а торговка стояла на том берегу реки. Бурной, опасной асфальтовой реки с железными колесными кораблями. Да, всюду смерть, и они могут разбиться на этом шоссе; но не разобьются. Их смерть еще далеко. Очень далеко. Как далекая музыка.

А ведь смерть и правда музыка. Может, когда люди умирают, они слышат музыку? Может, им кто-то поет? Длинную, нежную, сладкую песню? Такую, как пела когда-то бабушка? Иначе почему у многих мертвецов на губах не гримаса ужаса, а тихая улыбка?

Автобус тек, как липкая улитка, по горячему, плавящемуся под солнцем шоссе. Города, городишки, деревеньки. Особняки. Хижины. И здесь, как везде, богатые – и бедные. И ничем это уже не исправить. А люди всю жизнь хотят поломать миропорядок. Хотят – и не могут. Руки слабы. Сердца – слабы.

– Ром, павлин, гляди! Красивый какой! – крикнула Фелисидад и прижала нос к стеклу.

«Она ребенок, – подумал Ром, – какое ей замужество?» Сжал ее смуглую лапку. Тепло перетекло из руки в руку.

Я не могу без тебя, сказало тепло теплу.

И я тоже, так тепло ответило.

Люди разговаривают молча. Утрачено древнее искусство разговаривать без слов. Это могут только влюбленные или маги. И больше никто в целом свете.

Нет! Звери могут. Птицы. Пчелы. Все живое – может.

А мертвые? Оттуда – можно услышать голос?

Мчались за окном пальмы, агавы, платаны, дышала жаром чужая земля. Это теперь его земля. И его женщина. И не отвертишься.

Ром прижал Фелисидад к себе. Она склонила голову ему на плечо и уснула.

До Мехико оставалось совсем немного. Две, три остановки.

– Милые! Ах, дорогие!

– С Новым годом!

Роса и Пабло набросились на них сразу – они стояли ближе всех к двери.

– Ну дайте же им пройти! Хесус, возьми у Рома рюкзак!

– Эмильяно, брысь на кухню! Быстро чай! Сделаем матэ! Взбодримся!

Лусия и София стояли рядышком, умиленно сложив на груди ручки: две старые голубки, влюбленными любуются, сейчас им на плечи сядут и белыми крылышками затрепещут.

– Ну как там Тихий океан?! Жив?! Не утонули, вижу, и то хорошо!

– Мигель, что мелешь! Дай им передохнуть! Дорога длинная…

– Фели! Ты похорошела вдвое!

– Почему не вчетверо?! Бери выше!

– Ребята, есть свежие энчиладас, будете?

– Они будут все! Все, все!

Они молчали – говорили за них.

И это было так прекрасно.

Вот стол, и он заставлен яствами, и половину из них он никогда не видывал и не едал; все чужое и родное, и все переплелось – испанские возгласы и русское хлопанье по плечу, белозубые южные, пустынные улыбки и жгучие кудри – и старая вечная седина, белый тонкий печальный снег, льющийся с затылков на старые тощие плечи; люди, люди, да вы везде одинаковые – что в Мексике, что в России, и где же вражда и война, где же непонимание и преграды? Их нет. И не было никогда! Зачем войны? Зачем смерть? Боль – зачем? Господи, его любви всего пятнадцать лет! И он хочет, чтобы она родила ему ребенка?

Да. Хочет. Хочет!

Они ели и пили, по-русски чокались рюмками с текилой и пульке, стаканами с кока-колой и апельсиновым соком, хохотали, рассказывали, перебивая друг друга, и речь лилась медом и прерывалась синкопами, колючие искры смеха вспыхивали тут и там, булькало вино, серебряными мальками выныривали быстрые глаза из полумрака, света, дыма, ночи, руки плыли рыбами и сталкивались гладкими боками, головы клонились, и выше, выше поднималась счастливая душа над гудящим кругом людей за столом, наблюдая сверху эти кольца дыма, и розы в огромных стеклянных вазах, и затылки и плечи, и волосы и одежды, и еще, еще выше, из-под крыши так хорошо видно, какие все маленькие, как мал этот дом во тьме великой земли, как нежно и тускло горят его огни – патио во тьме, и дорога во тьме, и ночь обняла Мехико, и рядом аэропорт, и слышен гул самолетов – они взлетают и садятся, садятся и взлетают, и кого они унесут к счастью, а кого к горю, разве это известно?

Выше, еще выше: белая, беленная известью коробка дома Торрес, маленькая сигаретная ли, спичечная коробка, светится белизной раковины, выброшенной на берег из темного океана времен; какое счастье тут, время и не знает. А зачем ему знать? Оно равнодушно. Равнодушна и спокойна природа. Небу нет дела до человека. Человеку есть дело только до другого человека – родни, соседа, врага.

И только если любишь, ты сам любишь – крепко, чисто, нежно – тебе есть дело до земли и неба.

Ром и Фелисидад молча обняли друг друга.

Их губы молчали, а тела говорили.

Так у них было не в первый раз, но сегодня между ними протянулась странная невидимая нить или, может, полая трубка, подобная пустому бамбуковому стволу; по этой трубке передавались слова, мысли и чувства, и они с удивлением стали так говорить, обнаружив, что слова не нужны.

«Ты…»

«Ты».

«Ты улитка. Не прячься в раковину».

«Я не умру».

«Ты не умрешь. Я чувствую что-то».

«Что?»

«Что в тебе жизнь. Вот. Сейчас».

«Да. Я знаю это».

«Мы муж и жена».

«А обвенчаться?»

«Успеем. Это от нас не убежит. Главное произошло».

«Да. Произошло».

«А как ты чувствуешь?»

«Тепло. Жар. И бьется».

«Что бьется?»

«Твоя любовь. И моя кровь».

Ром еще крепче обнял Фелисидад. Девушка под его руками поплыла всем телом вдаль и прочь, как океанская волна. Потом прибилась опять, придвинулась, дышала ему в лицо. Ее дыхание, перец и магнолия. И немножко русская сирень.

Он закрыл глаза и увидел свой дом в России, свой двор, весну и куст сирени, каждый год в мае расцветавший под окном. В ушах пели далекие, давно мертвые птицы. Под веками вспыхивали звезды.

– Фели.

– Да.

Сердце ее поплыло прочь от его голоса.

– Мне надо будет скоро улетать. В Америку. Мой отпуск кончается.

– Отпуск?

Ее мертвый голос. Ее мертвое, враз отвердевшее тело.

– Да. Отпуск. Но я приеду.

Она выгнулась на кровати коромыслом. Локти закинула вверх.

Резко повернулась. Лежала так, не двигалась.

Ром потрогал ее за плечо. Обнять боялся.

– Фели…

Она обернулась быстро, и он увидел в темноте, как плывут светящимися слезами ее ночные угольные глаза.

– А как же мы?

– Мы…

Попытался приблизиться. Между телами лежал холодный пласт земных пространств.

– Мы… никуда не денемся. Никуда! Говорю тебе!

Он искал испанские слова утешения, ласки, любви. Он знал их очень мало.

– Te amo, – сказал он в который раз.

Фелисидад закрыла ему рот рукой.

Грудью, животом, горьким перечным сердцем она рвалась, прорывалась к нему, разрывала собою простыни, сбрасывала на пол одеяла и подушки, тянула руки, рвала тяжелый ледяной воздух, разделивший их, – и она сделала это. Вот она рядом. Здесь. Снова. Опять. Теплая. Живая. Фели. Его Фели.

– Фели, не плачь! Я приеду! У меня классы. У меня экзамены. У меня…

Напрасные слова. Не надо их говорить. Никогда.

– Мы поженимся!

Теплое тело билось под руками. Жгло: не верю.

Ром вскочил с кровати. Встал перед кроватью на колени. Сжал лежащей, плачущей Фелисидад горячие маленькие руки.

– Клянусь тебе. Памятью бабушки.

Примолкло, внимало глухое тело. Открылся слух. Открылись чувства. И слезы стали зрячими. И мокрые простыни обнимали влажной, подводной радостью зачатья.

– Мы будем вместе. Я никому тебя не отдам.

Вот он, круглый смуглый живот под его пальцами. Под его щекой. Под губами. Его жизнь. Его сын там. Или дочь?

– И я тебя, – послышался шелест, не шепот.

Шелест листьев старой пальмы за окном.

Шелест синих, лиловых перьев в хвосте павлина, что в ночи медленно расхаживал по двору, по каменному патио.

Прямо под дверью.

Под дверью в их спальню.

Пес он и есть пес.

Лежал. Животом на полу.

Никто не видел, не слышал.

Тишина. Какая тишина в доме…

Тишину можно пить долго, медленно, как безумную горькую текилу.

Он и пьет.

И ночь тоже можно есть. Кусать, как темный хлеб.

Pan de Muerto.

Так вот какой ты, хлеб Смерти.

Можно ли умереть при жизни?

Можно.

Можно, если любишь.

Пес повернул голову. Хотел глухо, тихо зарычать. Не смог. Боялся: услышат.

Грыз лапу. Больно. Еще больнее. Сейчас будет невыносимо больно. Боль и кровь. Когда из руки потекла на пол кровь и он ощутил ее сладкую соль на зубах и губах – остановился.

Не сходи с ума, пес. Ты же не сошел с ума там, когда жил среди нечистот и отбросов. Не сойдешь и сейчас.

За дверью двое. Пес хочет ворваться и напасть. Вцепиться в горло. Она его ангел! Белые крылья! Из марли, все равно! Бумажные цветы! Марципановый гробик! Скелетик позолоченный, с глазами из поддельного хризолита!

Нет. Он умный зверь. Он зверь, видавший виды.

Он знает: надо лежать спокойно. Не лаять на хозяина.

И любить, любить хозяйскую дочку.

Даже если она пнет тебя ногой.

И прошипит тебе вслед: «Пес шелудивый! Беззубый!»

Чем будешь глотку врага прогрызать? Голыми, жалкими деснами?

Пес, ты мужчина. Тот, что за дверью, с ней, – тоже мужчина.

Пусть он делает с ней что хочет!

Ты никогда, никогда этого не сделаешь. Ты не переступишь порог.

Пес, твое место на свалке? Не среди людей?

Тишина. Нет ответа.

Пес, хочешь косточку? Вкусную мозговую косточку с хозяйского стола?

Не хочу.

Уши навострились. Услышал стон. Он делает ей больно?!

Это стон любви, пес, всего лишь звук любви.

Слышишь, пес, звук поцелуя?

Красивый. Сладкий. Сочный. Вкус ананаса. Вкус гвайябы.

Можешь зажать уши лапами, пес. Оскалить беззубые десны. Бить хвостом, кататься по полу. Лапу себе отгрызть. Выпустить из пасти кровь и слюну. Ты ничего не сможешь сделать. Ты уже не можешь ничего. Потому что это ее выбор.

Это ее выбор. Она выбрала другого. Не тебя.

Он завыл тихо, тоскливо.

Вой, пес. Это одно тебе остается.

А вдруг кто услышит?

Тебя выгонят во двор. В патио. И будешь выть на луну. На звезды.

И мерзнуть. И сжиматься в комок.

И жить.

Тебе надо жить.

Потому что если ты жив – завтра ты снова увидишь ее.

Глава 34. Выкидыш

И прошел почти год.

Фелисидад и Ром переплывали этот год вместе: иногда он плыл быстрее во времени, иногда она, но они старалась соразмерять силы, подгонять друг под друга взмахи рук, и время подавалось под их телами, хоть плыли они в океане розно, он сам по себе, и она одна, и он часто воображал ее в окружении домочадцев: нет, она не одна, вокруг нее народ гудит, и гомонит, и стряпает, и копошится, и ругается, и поет. А он?

А он корпел над задачами, формулами и расчетами.

Они с профессором задались целью рассчитать движение планеты вокруг двойной звезды; звезда, близкая к Солнцу, была обнаружена недавно, и профессор, задавая Рому эту непростую задачу, сверкнул глазами из-под очков:

– Сделаем статью – будет основа для вашей диссертации, Ром.

– О’кей, профессор, – вежливо наклонил голову Ром, – меня очень интересует…

Профессор не дал ему договорить:

– Неважно, что это вас интересует. Важно то, что это будет открытием в астрономии. Не исключено, что скоро туда отправится космическая станция.

– Ром похолодел от радости, а потом его бросило в жар. Диссертация. Огромная работа. Силы. Время!

А там, через много земель и рек, в другой стране, – Фелисидад.

Его счастье, и оно ждет.

Сколько она будет ждать? Сколько – сможет?

Год разлуки подходил к концу, и это был тяжелый год: звонки, сбивчивые слова, кинутые упругими мячами через тысячи километров; чат, и легкие стрекозы-записочки, светящиеся на экране монитора; иногда скайп, и тогда можно было видеть любимое лицо и слышать речь – все сразу. После этих призрачных свиданий Ром валялся на казенной постели лицом вниз, а Фелисидад бросалась на кухню – и стряпала, стряпала, стряпала, словно бесконечной стряпней могла заглушить тоску, идущую из сердца, и тошноту, идущую из чрева.

И однажды она позвонила ему. Кроме рыданий, он ничего не мог расслышать. Не нужно было слов, он и так понял, она скинула плод, и горьким стал его язык, когда он слушал далекий дикий тонкий вой-плач по телефону, и горькими зернами стучали зубы, он смог только вымолвить: «Фели, не плачь, не получилось сейчас, получится потом». Крикнул оглушительно, аж уши заложило: «У нас все получится, ты слышишь?!» Слушал молчание, тишину горечи и надежды. Потом далекий голос промчался порывом ветра: «Хорошо. Я верю тебе. Я знаю. Я колдунья. Я вижу, что у нас будет трое детей». Потом подумала и крикнула в трубку: «Нет! Пятеро!»

И он засмеялся вместе с ней: «Да! Да! Пятеро! Пятеро!»

Она не сказала ему, почему случился выкидыш. Хавьер ее напугал.

Напугал – а хотел повеселить.

Однажды вечером, когда Роса и Фелисидад мыли грязную после ужина посуду, а старая Лусия сидела у камина и вязала свою бесконечную кофту с длиннющими, как чулки, рукавами, Хавьер прокрался в подсобку, где сеньор Сантьяго хранил инструменты, толь, резину, покрышки, рулоны брезента, старые палатки и велосипеды, и, пошарив под расстеленным под стеллажом со старыми газетами дырявым ковром, извлек оттуда маску.

Морда пса.

Пес у него получился лучше, чем рождественский ангел.

И спрятал он его куда надежнее.

Крылья ангела, неудачный подарок Фелисидад, он сам изорвал, истоптал ногами, искорежил, искалечил – так, что вместо нежной новогодней игрушки остался клубок медной скрученной проволоки и обрывки марли. Во время экзекуции он поранил проволокой руку, и огрызки марли выпачкались в крови. Да, это была смерть, он сам умертвил свою радость, и радовался этому. И это было новое чувство – радость убийства радости. Необыкновенное, сладкое, дикое и возвышающее чувство.

Оно возвышало его над самим собой.

И над всеми другими тоже.

Руки требовали дела. Душа хотела исхода. Она не могла выйти из тела раньше времени, ну и что? Он задумал сварганить, слепить голову пса – из кухонных тряпок, из пластилина и глины, из красок, стащенных у Мигеля из ящика письменного стола. Глаза – две пуговицы, их он срежет у Лусии с кофточки, когда она уснет.

Зачем голова собаки? Не легче ли привести с улицы живую псину? Поймать, поманить косточкой. И что потом? Сеньора Милагрос тут же вытурит его из дома вместе с псом. Игрушка должна быть, цацка, личина. Ненастоящее. Но такая подделка, чтобы в ней он мог видеть себя.

Пес Хавьер. Беззубый.

Будешь вшивать ему зубы?

Из чего? Из иголок?

Да, хотя бы из игл сеньоры Милагрос. Знаешь, их много у нее в швейной машине. В подушечках в шкатулке на шифоньере, огромная, как дворец, шкатулка времен Изабеллы Кастильской, и в ней куча подушечек, обшитых атласом, и все утыканы иголками – толстыми, тонкими, длинными и короткими, как ресницы.

Как ресницы Фелисидад.

Хавьер долго и тайно мастерил башку собаки в подсобке. Там его никто не искал – ну пропал и пропал парень, может, пошел погулять. Сеньор Сантьяго давал ему карманные деньги, но немного – так, чтобы не избаловать, чтобы опять, звеня в кармане соблазном, бродяжить не подался.

Маска вышла дивная, загляденье. Впору в музей отнести и положить там под стекло. Хавьер видел музей по телевизору. Много прозрачных витрин, и под толстыми стеклами лежат всяческие потрясающие вещи. Например, золотая маска ацтекского царя, или каменный топор жреца, или скрипка, на которой играл великий музыкант, черт, забыл его имя. Его пес тоже был хорош; и иглы для его раскрашенной киноварью пасти Хавьер удачно украл из шкатулки Милагрос – когда никого не было в комнате сеньоры, встал на цыпочки, дотянулся до шкатулки, сунул руку, укололся, как кактусом, выдернул подушечку и спрятал за пазуху, исколов себе еще и грудь.

Шел в подсобку, прижимал колючую подушечку к груди и беззубо смеялся. Теки, кровь, я пес, я выдержу любую боль.

Пустая внутри маска, полая тыква. Насадить на палку, чтобы держать можно было и отдельно от лица; а когда надо, то и надеть на голову. Р-р-р-ргав! Он умеет лаять. Он жил на свалке с собаками. Собак приходило много, иной раз так много, что он пугался – а вдруг набросятся? Мокрые носы нюхали мятую бумагу, мерзлые комки испорченной снеди, – человеческую жизнь, превращенную в дерьмо, превращающуюся в вонь, пыль, прах, ужас, опилки, грязь, землю, ничто.

А живые собаки все нюхали, нюхали. Вынюхивали в смерти – жизнь.

И он, Хавьер, фамилии своей не знал – не помнил, нюхал жизнь вместе с ними.

Да, она была такая – его жизнь.

А сейчас?

Глаза-пуговицы. Зубы-иглы. Тряпочный красный язык. Навостренные картонные уши. Засохшая глина, принявшая форму оскаленной морды. Он спросил себя, когда все было готово, вслух спросил:

– Хавьер, зачем ты это сделал?

Со стен подсобки ему на голову упало пыльное эхо.

Он глядел в пуговичные глаза пса, и пес глядел на него, и так они глядели друг на друга, и кто из них был живее, Хавьеру трудно было сказать. Может, это он картонный, а у пса из глотки пахнет голодом?

Вечер опустился быстро, черным платком на клетку с желтой канарейкой, питомицей седой Лусии. Лусиино вязанье волочилось по полу – полосатые рукава, две шерстяных змеи. Хавьер вышел из подсобки. Маску собаки прятал за спиной. Под рубахой.

По коридору ступал осторожно. Фелисидад и Роса у себя в комнате. Они не спят. Разговаривают, он слышит голоса. Фелисидад ложится поздно. И ночью встает, ее все время тошнит.

Она идет по коридору в туалет, прижимая руку ко рту. Он видел это много раз.

Спрячется за ящики с банками законсервированных сеньорой Милагрос овощей – и смотрит. Выжидает.

И вот она идет. В ночной рубашке с кружевами по подолу. Качается, лист пальмы. Личико бледное, воздух ртом ловит. Глаза полузакрыты. Пальцами щупает стенку. Ага, вот дверь. Сейчас откроет. И он услышит звуки. Ее вырвет. Она не отравилась. Он знает, что это.

Фелисидад снова в коридоре. Впалые щеки. Как она похудела. А танцы? Почему она прекратила ходить танцевать в свое кафе? Он знает почему.

Он шагнул из-за ящиков с зимними припасами Милагрос. Фелисидад не успела пробежать мимо. Пес возник перед ней внезапно, вырос черной тучей. Он рычал. Луна светила сквозь стекло маленького коридорного, под потолком, окошка. Луна ударила в окно, как серебряный рыбий хвост. Страшный пес кинулся Фелисидад под ноги. Он был ростом с человека – напрасно горбился. Фелисидад присела на корточки и закрыла ладонями лицо. Рыдание вырвалось из нее птицей-подранком и улетело, оставляя на полу коридора кровавые пятна.

– А! – крикнула она сквозь прижатые к лицу ладони.

Огромный пес встал на все четыре лапы. А может, упал на колени. Стальные тонкие зубы блестели в его раззявленной пасти. Он больше не лаял. Мертвые костяные пуговицы пристально глядели на плачущую Фелисидад, о чем-то просили, молили.

Фелисидад отняла руку от лица и схватилась за живот.

– А! А! А!

Пес поднял вверх морду. Держал ее лапой за палку – отдельно от туловища. Голова отдельно, живот отдельно. Сейчас и лапы отпадут. Фелисидад вырвало прямо на пол коридора. Хавьер глядел дико и молча, как она плетется по коридору к себе в комнату: одна рука заклеила готовый к воплю рот, другая судорожно заталкивает снежный хлопок рубахи между ног, белизна пропитывается красным, и красные пятна на подоле, и красные капли на каменных плитах пола, под ее пятками, под ступнями.

Гляди, пес, гляди, пока она идет к себе и скроется от тебя в своей норе, в логове.

Рука разжалась. Маска упала на пол.

Глиняный, мертвый стук. Откололось ухо. Пес, ты тоже ранен.

«Ты ранен на всю жизнь, – сказал в нем надменный далекий, будто со звезд, голос, – возненавидь себя. Ты хотел ее повеселить? Не ври себе. Ты ее напугал, она брюхатая, и она выкинула. Не будет ребенка».

Бешеное торжество, граничащее с наслаждением, с криком греха, обняло и чуть не повалило его на пол. Не будет! Ребенка! Этого! Гостя залетного! Чужеземца! Вора! Наглеца…

«Это ты наглец и вор», – холодно сказали ненавидящие звезды.

Звезды в окне, и Луна с ними, ненавидели его.

И жалели Фелисидад.

И знали звезды: все бесполезно, все напрасно.

Хавьер слышал, как жалобно кричит в своей спальне Фелисидад. Видел, как весь дом среди ночи поднялся на ноги; как все бегали, суетились, звонили хором по телефонам, в руках мелькали тряпки, бинты, градусники, тазы с водой, чайники, банки, грелки, как взбегали по лестницам без перил врачи с чемоданчиками в руках, где были шприцы и приборы, спасающие жизнь; как Фелисидад, на длинных носилках – такую маленькую, скрюченную от боли, как перечный стручок, выносили, тащили вниз по лестнице, на улицу, где ждала машина с красным крестом; слышал, как завели мотор, как прекратились вопли и слезы, как медленно утихало, сворачивалось кошкой в клубок растревоженное пространство глубокой, густо-черной звездной ночи.

Наступило молчание. Вернулась тьма. Во тьме медленной струйкой из-под плотно закрытой двери хозяйской спальни тек тонкий, нежный плач Милагрос. Так плачет кошка по утопленным котятам, так плачет ребенок по искалеченной игрушке. Плач тек ручьем-бормотуном, вспыхивал ангельским золотом в свете полной Луны. Хавьер сполз спиной по стене на пол. Обхватил голову руками. Плачь, пес. Если ты еще можешь плакать.

Он взял валявшуюся на полу безухую маску, поднес к руке и вонзил иголочные зубы себе в запястье. Изумленно и равнодушно следил, как вытекает из проколов кровь, пятнает штаны, рукава рубахи. Кровь. Это жизнь. Из Фелисидад тоже вытекала кровь. Вытекала жизнь. Чужая жизнь. Ее жизнь.

«Я убийца», – сказал он сам себе.

И распластался на полу, лег на живот, презренный, шелудивый, глупый, злой пес.

Плиты пола пахли ее кровью. Вот пятно. Он слизнул каплю. Соленая. Кровь соленая и жизнь горькая. Где ждут сладости? В раю?

– Давай я убью себя… за тебя, – прошептал пес.

Он умел говорить по-людски.

Умный зверь.

Не пропадет.

Глава 35. Земля Ацтлан

Приближался ноябрь, и Ром попросил у профессора тайм-аут. Статья для лондонского журнала была почти закончена.

– Я имею право на маленький отдых, – сказал он профессору, как ему казалось, скромно, но голос, дрожащий от тоски и нетерпения, выдал его с головой.

– Зазноба в Мехико, нелучший вариант! Хм, не вы первый, не вы последний попадаетесь на уловки мексиканских девиц. Они все, скопом, ну да, пачками, знаете ли, хотят в Америку! Хотят переселиться сюда, да! Просто перепрыгнуть Рио-Гранде у вашей милой не получится – вот она и нашла вас. Легально выйти замуж, что может быть проще?

Ром не выдержал спокойного цинизма беседы. Взорвался:

– Мы любим друг друга!

Профессор потеребил белую, как у православного священника, длинную бороду: – Любите? Это многое извиняет. Я понимаю вас. Но предупреждаю. Вы для нее можете оказаться… – Профессор поморщился. – Ступенью! Трамплином! Потом будете горькие слезы лить…

Ром окоченел. Слова доносились до него, как из ватной подушки. Со стороны он услышал свой спокойный ледяной голос: «Я не резидент. Я не могу жениться на моей девушке в Америке. Только в России. Или в Мексике.

Профессор стукнул себя ладонью по лбу и весело рассмеялся:

– Ох-хо-хо! Да, как же ведь это я забыл! Вы же не гражданин Америки! И вида на жительство у вас еще нет! Вы по выговору просто американец. Я бы вас от уроженца Новой Англии не отличил! Ну да, студенты так и думают, что вы наш! Нерусский!

– Я русский, – холодно сказал Ром и заставил себя сначала поклониться профессору, потом повернуться и уйти.

«Идти по коридору. Наблюдать номера аудиторий на дверях. Слышать возгласы студентов. Думать. Думать по-английски. Черт, нет, по-русски».

Он подумал по-русски: «Первого ноября я прилечу в Мехико, гори все синим пламенем».

– Ромито! Ромито! Ромито!

Она выбежала навстречу. Вот она.

Лицо льется, горит, вспыхивает, плывет, двоится.

Черт, ведь это же он плачет!

Обнимает ее. Плачет над своей девушкой.

– Приехал! Сюрпризом!

Вокруг них, как вокруг елки, хороводом скакали домочадцы.

Ром оторвался от Фелисидад, шагнул к сеньоре Милагрос, встал на колени и обнял ее за располневшую талию. И сказал:

– Мама.

Фелисидад завопила:

– Так нельзя! Мама одна!

– Это по-русски, – сказал Ром, встал, вытирал ладонью мокрое лицо. – Мамой тещу называют. Теперь я ваш сын.

Вместе прошли в спальню Росы и Фелисидад.

Обнялись.

Никого не было рядом. Одних их оставили.

Ром взял Фелисидад за подбородок, лицо ее приподнял, глядел ей в глаза. Улыбаться пытался.

– Не старайся веселиться, – сказала Фелисидад тоненьким кукольным голоском, – ничего у тебя не получится.

– Ты моя хорошая, – сказал Ром беспомощно. – Ты моя очень, очень, очень любимая.

– Правда?

«Утешай ее, утешай. Только ни слова не говори ей о нерожденном младенце».

– Ты моя всегда желанная. В Америке я только и думал о тебе.

– Правда?

– Правда, правда.

– Ты чувствовал меня?

– Да. Конечно.

– Вот так, как сейчас?

Она теснее прижалась к нему.

Сейчас начнется еда, питье, громкие голоса разрежут воздух, будут бить в зрачки яркие лампы, и он опять привыкнет к испанскому языку, словно весь век на нем говорил, словно родился здесь.

– Да. Как сейчас.

– А ты знаешь, далеко на севере есть такая земля Ацтлан.

– И что?

– Мы туда полетим когда-нибудь. Это земля моих предков. Мама говорит: там живет Царь Солнца.

– Какое ты дитя, – сказал Ром. Она ударила его ладошкой по губам.

– Я не дитя! Я взрослая женщина!

– Да, да. Очень взрослая женщина. Хорошо. Полетим в твой Ацтлан. Только на Северном полюсе нет аэродрома. Ничего. Я вертолет найму.

Они оба очень хотели лечь вместе. Они целовали губы, глаза, щеки друг друга.

И Ром понимал: надо выждать, еще не время, и, может, они будут просто мирно и печально спать вместе, как два младенца в одной кроватке, и обниматься, и тосковать, и кричать и плакать, и опять целоваться сквозь слезы, – но с любовью, со страстью они должны повременить, пусть зарубцуется свежая рана.

Лишь однажды вечером, через три дня после появления Рома, они, лежа в постели, заговорили о том, что причиняло боль обоим.

Осторожно. Медленно. Нащупывая голосом путь вслепую.

– Ром. Ты старше меня. Ты знаешь женщин.

– Не очень. – Он покривил в усмешке губы. – Я почти девственник. У меня было две девушки.

– Где?

– Одна в России, другая в Америке.

– И как?

– Что – как?

– Как они тебе?

Он повернулся на бок. Обнял Фелисидад за плечо. Во тьме ярко, как два древних светильника, горели ее сумасшедшие, чуть раскосые глаза.

– Никак. Ничего не получилось.

– Как у мужчины?

Фелисидад не хотела, а смешок сам вырвался.

– Нет. Не в этом дело. Если бы все получилось – нас бы не было.

– Поняла. А девушки эти… ну… когда-нибудь… ну… беременели от тебя? У них были выкидыши? Может, они делали аборты?

Ром молчал. Тогда Фелисидад сказала тихо:

– Прости.

Он поцеловал ее в теплые дрожащие губы.

– Не думай ни о чем плохом. Женщины делают аборты во всем мире. И выкидыш – это не редкость. Это не болезнь. Это просто…

– Бог не хочет этого ребенка, – договорила она за него.

– Бог, при чем тут Бог? – сказал Ром. Закрыл глаза. Ему трудно было говорить, но он говорил все равно. – Просто в мире, наверное, есть какое-то соотношение жизни и смерти. Ну, как чаши весов. Нужно равновесие. Чтобы почувствовать радость, нужно сделать полный глоток, – он помедлил. – Печали.

– А. Поняла. Да.

Лежали. Молчали.

Ром ощущал угольное, печное тепло ее маленького тела. Слышал, как кровь бьется у нее в запястьях и в лодыжках.

– Я никогда не буду делать аборт, – сказала Фелисидад, и Ром услышал, как она осторожно несет чашу голоса, чтобы не пролить на простыню рыдание. – Никогда. Это очень больно. Очень. Когда тебя чистят. Ножи в тебя втыкают.

– Ножи? – он замер.

– Ну что-то вроде ножей. Наплевать. Проехали. Не будем об этом.

– Не будем.

– А знаешь, скоро конец света. Все об этом говорят!

– Не будет никакого конца света.

Он крепко обнял ее. Отвел рукой тяжелую нефтяную струю волос у нее со лба и поцеловал в лоб.

– У тебя губы очень горячие, – сказала Фелисидад. Слезы уже сами текли. Она улыбнулась, в ночи блеснули зубы. – Поцелуй меня в губы.

Глава 36. Калавера в сомбреро

– Ты знаешь, какой сегодня день?

Фелисидад стояла перед зеркалом и завязывала на затылке рассыпчатую гущину смоляных волос. Не косы, а джунгли.

– Нет.

– Сегодня Dia de los Muertos.

– Dia de los Muertos? – эхом повторил Ром.

Фелисидад обернулась. Она всегда поворачивалась очень быстро, он не успевал уследить.

– Ну да. Dia de los Muertos. Ты понял?

– Да. Понял. Не надо объяснять.

Легкий страх заполз за пазуху и щекотал ребра тонкими пальцами.

– И что это значит? Вроде Дня поминовения?

Фелисидад подошла к нему близко-близко, и он увидел под юбкой ее маленький и круглый, как дынька канталупа, живот.

– Нет. Это круче. Это совсем круто. Знаешь, это очень древний праздник. Мы празднуем смерть.

– Что-что?!

Он ушам не верил.

Видел свое отражение в зеркале – брови взлетели на лоб, рот раскрыт удивленно, как у птенца. Сам себе в зеркале усмехнулся.

– Что слышал! Это праздник смерти!

– Смерти? Что за чушь?

Лицо бабушки, в гробу, со сложенными на груди руками, всплыло из марева и пропало.

– Не чушь. Не смей так говорить о наших обычаях! Мы с тобой пойдем на кладбище. Туда, где похоронены мои дедушка и бабушка. Это мама и папа отца. Лилиана и Бенито Торрес. А все остальные пойдут на другое кладбище. К предкам мамы Милагрос. У матери предки испанцы. Они прибыли сюда с Кортесом. А у папы – индейцы. Нет, ну они с испанцами тоже смешались. Мы знаем все наше семейство до седьмого колена. Ты знаешь что? Оденься на кладбище, как на праздник. Ну! Живей! Уже вечер!

– Вечер, и куда мы в темноту попремся? – удивленно спросил Ром.

Но спорить не стал. Белая рубаха. Узкие черные джинсы. Галстук-бабочка, как у актера. «Как у марьячи», – хмыкнула Фелисидад, галстук ему поправляя. Резкий, беглый кивок в сторону зеркала: отрази жизнь и радость, отрази! Идем на кладбище – показать смерти лицо жизни, в обмен на ее костлявую личину!

«Что я, зачем я так, это же святотатство, у них же это память предков, и это древний обычай, сказано же тебе, дурень». Встопорщил русые волосы перед зеркалом.

– Хватит в зеркало пялиться, – Фелисидад ударила его по рукам, легонько, – ты ж не девушка.

– Ну тогда ты попялься! – захохотал Ром и подтолкнул ее к зеркалу.

Они смотрели на самих себя в зеркало, в другой мир, располагавшийся всего лишь за тонкой, тоньше волоса, стеклянной стенкой, призрачной поверхностью, поглощающей времена и звуки; зеркало на стене висело старинное, в тяжелой посеребренной раме, и сколько поколений, сколько предков Фелисидад гляделось в это стекло, зачерненное с испода отравной амальгамой? Они здесь, и они там. Зеркало. Отражение их счастья. Здесь и сейчас. Не на далеких звездах. Здесь, на смертной, влажной, черной, кровавой и грешной земле.

– Какие мы с тобой…

– Какие?

– Пара.

Еще глядели, вглядывались в себя.

– Да, мы пара. Я и не сомневался.

– Я тоже.

– Ты оделась на кладбище, как на танцы.

– Там и будут танцы!

Он округлил глаза и рот.

– Ого! А не врешь?

– Я вру! Я вру!

В смешливом гневе била его по рту черной кружевной перчаткой.

– А еще что там будет? Может, и пировать будем?

– И вино пить! И текилу! И особенный хлеб есть… священный! И скелеты ореховые грызть!

– Может, и гробики шоколадные?

Он хотел подшутить, подыграть ей.

Она заскакала на месте, как черный мяч.

– И гробики шоколадные! Да! Да! Да!

Ром схватил ее за руку. Притянул к себе.

Они целовались перед зеркалом, и зеркало тьмой и серебром глубоко, то четко, то туманно и неясно, отражало их долгий и сладкий поцелуй.

Они оделись, еще покрутились перед зеркалом, еще выслушали наставления от сеньоры Милагрос, еще смачно, звучно расцеловал их в щеки сеньор Сантьяго, еще Фелисидад затолкала в сумку горячие такос и бурритос, сунула две бутылки «риохи», а Ром только стоял у порога и приглаживал волосы, они все время топорщились, ему это надоело. «Выходим! Ну же! Уже темнеет».

Милагрос шепнула Фелисидад, их щеки тепло и бархатно соприкоснулись на миг:

– Ты там… помолись за сеньору Лилиану и сеньора Бенито… хорошенько…

– Да, мама.

Фелисидад прикрыла веки. Само послушание.

И когда они перешагнули порог и вышли в вечереющий ноябрьский день, в это безумное Первое ноября, Рому захотелось понять, отчего ему так тревожно, темно стало.

Изнутри поднялась волна. Он вспомнил океан. Синяя, сначала теплая, потом ледяная волна страсти, нежности, беды. Пахло бензином: по дороге, кряхтя, медленно проехала старая машина. Ром стиснул руку Фелисидад.

– Нас подвезут на кладбище, – беспечно сказала девушка.

Руку подняла. Помахала. Еще одна старая колымага показала морду с горящими фарами из-за угла. За рулем сидел незнакомый Рому парень. Сердце прыгнуло. «Сидеть», – сказал Ром сердцу, как псу. Парень притормозил, Фелисидад забралась в машину, хлопнула ладонью по сиденью: садись живо!

Странная тень мелькнула позади машины.

Будто пес пробежал.

Не взлаяв, растаял в сумерках.

Покатили. Ром глядел в затылок парня. Густоволосый, чернявый, как все они. Может быть, ее бывший? «Что значит бывший, она же еще девчонка, а на это наплевать, они все тут рано взрослеют, почему такая длинная дорога, долгая дорога, вечер и ночь, и море огней, до чего огромен это город, а, да, это самый большой город в мире. Больше Токио? Больше Нью-Йорка?» Фелисидад весело болтала с парнем, и Ром перестал понимать испанские слова. Липким медом заложило, заклеило уши. Кулаки налились горячим свинцом.

«Ты так любишь ее и ревнуешь ее».

Да, кивнул он сам себе – и засмеялся.

– Над чем ты смеешься? – обернулась к нему Фелисидад.

– Над тобой.

– Я смешная?!

Сердито взбила волосы, скорчила обезьянью рожицу.

– Ужасно.

Парень глядел на них в зеркало и тоже хохотал.

День мертвецов, черт знает, как весело.

Кладбище распахнулось гигантским черным зевом, с золотыми полосами зубов-огней в дьявольских улыбках, с перемежающимися волнами тишины и гула, слез и взрывов смеха. Фонари и факелы. Могилы освещены круглыми, как планеты, фонарями.

Он на Земле?

Нет. Он в Космосе.

Мертвые летят среди планет, комет и звезд, черная тьма и яркие вспышки, это жизнь вспыхивает и летит, чтобы разбиться, ну вот мексиканцы и создали в День своих мертвецов – для живых – подобие полета: День? Как бы не так: Фелисидад сказала ему, что подготовка к карнавалу Смерти растягивается на месяц, а сам праздник идет день, два, три, неделю – сколько у народа хватит сил смеяться, петь, веселиться, есть и пить и поминать своих покойников.

– Калавера и калака, запомнил?

Улыбается углом рта. Ей совсем не страшно.

Сердце. Он украдкой запустил руку под рубаху, расстегнув пуговицу. «Нет. Только не сейчас».

Странное дуновение. Будто бабушка дунула в лицо: «Так делала, когда болел».

– Что это?

– Калавера, – Фелисидад обняла ладонями свою голову, – калака! – побила себя кулаками по ребрам.

Он понял: череп и скелет.

Скелет. Череп. Как поэтично!

«Дурень, кости – это же мы сами, мы из них состоим. Ну и что? Пугаться их? Мы их все равно не видим, пока живем. Они внутри нас».

Наша смерть внутри. Мы носим ее внутри себя…

«…как курица яйцо», – додумал он.

Колымага затормозила. Фелисидад и Ром выпрыгнули около мраморного белого бордюра. Он светился в темноте, будто намазанный фосфором. Факельный и фонарный свет играл с лицами, руками и нарядами жестокие шутки.

– Спасибо, Бернардо! К своим пойдешь?

– Да! Туда! – парень выполз из машины и махнул рукой себе за спину. – К тете Хосефе, деду Диего… и к бабушке!

«Бабушка. У него тоже умерла бабушка. У нас у всех, у многих, у несчетного числа землян, умерли бабушки. А у меня нет и родителей. Зачем эти люди празднуют смерть? Их за это накажет…»

Он вовремя остановился, не додумав слово: «Бог».

«Я знаю, что в Космосе нет никакого Бога. Нет!»

Фели цапнула Рома за рукав.

– Пойдем!

Он расширил глаза. Глядел поверх ее головы.

– Что это?!

Она проследила за его взглядом.

– Это? Тепантли. Раньше тепантли складывали на городских площадях. Теперь – только на кладбищах. Здесь, где наши лежат, красивое тепантли, правда ведь?

Стена из черепов. Тепантли. Она возвышалась перед малюсенькой, как цветок магнолии, кладбищенской часовней. Белая часовня, закрытые каменные лепестки. Наверху, в пустом проеме, – колокол. Он тихо звонит. Мерные, медленные удары. Кто раскачивает его? На колокольне пусто. Никого.

Мороз легкого ужаса иглисто, мятно и страшно оцарапал спину.

Ром нарочно улыбнулся. Делано рассмеялся.

– Не надо, – сказала Фелисидад, став вдруг серьезной, – ну что ты. Здесь все…

Она вздохнула. Искала слово.

Хорошо? Светло? Спокойно? Чисто?

– Здесь живет Бог, – просто сказала она.

И добавила:

– И все наши боги.

«Наши. Чьи? Кто хозяин богов? Майя? Мешико? Ацтеки? Бешеные захватчики-иберийцы? Как далеко уходят наши нищие, худые и костлявые ноги в почву, к корням, в толщу земли?»

Они взялись за руки и пошли в глубь кладбища. Уже синяя плотная тьма накрыла Мехико, набросила на кладбище непрозрачный густо-лиловый плат, похоронную мантилью; а в дырки кружев черной мантильи просвечивали звезды, бешеные огни, синие белки людских глаз, белые молнии взброшенных в приветствии рук. Многие тут были в белом. Белые рубашечки мальчиков, белые кружевные кофты старых почтенных дам. Белые брюки мужчин, отцов семейств, худых, заморенных работой, и толстых, это значит – зажиточных. А вот и девочки-ангелы. Они летят, ножками семенят! И у каждой в руках – расписная калавера.

– О Господи, – сказал Ром, застывая на месте и крепче сжимая ладонь Фелисидад, – Фели, гляди!

– Что?

– Калаверы… они в сомбреро!

– Ну и что?

– Да это еще что! – глаза бегали. Ловили незабываемое. – Гляди, тут… череп-генерал! А это, гляди! Дамочка расфуфыренная! Зубы выкрашены золотом, ух ты!

Девочка несла на шесте, высоко поднимая, странную калаверу. Костяные щеки размалеваны помадой. Зубы золотые блестят. На макушке – кокетливая шляпка, усаженная бумажными розами и гвоздиками. Там, где у черепа уши – серьги висят, величиной с коньячную рюмку.

– Ну и видок, – Фелисидад фыркнула. – Шлюха!

Ром беззвучно повторил по-испански: puta.

– А разве…

– И шлюхи тоже умирают, Ром! Еще как умирают!

Он кивнул.

Тесно сплетясь жадными, жаркими руками, прислонившись боками, поминутно целуясь внутри вакханалии веселой Смерти, они пошли в глубь кладбища, и снизу, с земли, и сверху, с колокольни, и сбоку, в руках детей и стариков, их озаряли огни: царство огней, и они – цари в нем. Временные. На время. Все временно. Все переменно. Лови момент. Лови воздух ноздрями. Завтра тебя не будет. И деревянный ящик станет твоим домом.

– Скелет – он нетленный, – важно сказала Фелисидад. – Кожа и мясо сгниют, а кости останутся. Понимаешь теперь, почему они…

Махнула рукой на цветное буйство радостно оскаленных калавер.

У каждой калаверы – своя морда: вот рыбак, вот летчик в шлеме, вот клоун в колпаке. Кто кем был при жизни – тот тем и стал после смерти.

– Да, – согласился он.

Почему-то не было противно, когда он слушал ее речь о гниющей плоти.

«Все есть процесс. Ты же ученый. Ты понимаешь: время проходит, и живое должно стать неживым и уступить место другому живому. Иначе прервется связь поколений. Бессмертное поколение, одно-единственное на Земле. И нет развития. И нет радости. И нет трагедии. И нет ничего. Есть вечный первичный живой бульон. Он никогда не будет мыслить. И любить».

– Калака нетленна, – повторил он и вслушался в эти слова. Они успокаивали.

«Хоть что-нибудь нетленно в этом горящем и сгорающем мире. Хоть что-то. Хоть кость. Хоть пепел».

– Они все сейчас вернулись сюда, – сказала Фелисидад и вытащила из сумки бутылку «риохи». – Открой!

Ром зубами вытащил затычку. Фелисидад смело отпила. Протянула Рому. Он выпил.

Глаза и рот превратились в огни.

Стало весело и все равно.

– Куда мы?

Брели среди могил.

Вокруг них плясали детишки, в ручонках у смуглого паренька мотался огромный, вдвое больше ребенка, позолоченный скелет – в поварском колпаке, в белом халате, к костям кисти прикручена грубой веревкой поварешка.

– К бабушке Лилиане и дедушке Бенито. Ух ты! Чем она нас угостит, предивная калака?!

Подбежала к мальчонке. Щелкнула скелет ногтем по черепу.

– Накорми нас!

Мальчик с готовностью полез в карман поварского халата, вытащил энчиладас в промасленной мятой бумаге. Протянул Фелисидад.

Она стала есть, крутить головой, как кошка, жующая вожделенное мясо.

– М-м-м-м! Вкуснятина! А мы – тебя угостим!

Сунула руку в сумку.

– На буррито!

Мальчишка запрыгал на месте, завизжал на высокой ноте.

Ром глядел, как мальчик ест буррито, размахивая калакой, будто флагом.

– Что, плохо тебе? – Фелисидад прищурилась, оглядывала Рома, будто он внезапно стал ей чужой. – Привыкай. Это наши обычаи! А ты знаешь, кого сегодня, Первого ноября, вспоминают? У чьих могил больше всего народу?

– Не знаю. Знаменитых… стариков?

Фелисидад расхохоталась. Кудри прыгали по плечам.

– А вот и нет! Мертвых младенцев! Грудничков усопших! Гляди!

Потянула его за руку. Он смотрел: около крошечных могилок на коленях, в ряд, стояли люди, молодые и старые, кто в черном, кто в ярких цветастых платьях и плащах; кто-то молился, сложив руки лодочкой, кто-то гладил сахарный мрамор могилы, а кто-то – высоко поднимал над головой маленькие, величиной с котенка, скелетики, махал ими в ночном воздухе, и между ребрами у иных калак позванивали привязанные за нити колокольчики.

Ночь полнилась гулом и звоном, пахла вином и сырой землей. Здесь прошел дождь? Или люди сами поливают землю: вином, мочой, слезами, спермой, ключевой водой и терпкой текилой, а она все вбирает, все вберет, все – возьмет?

«И меня. И Фели. Да. И нас».

Фелисидад шагнула к стоявшему на коленях старику. Он так низко согнулся, втянул грудь, что плечи касались друг друга. Он напоминал куколку, из которой никогда не вылетит бабочка. Сухую, мертвую.

– О ком вы молитесь, сеньор?

Ей пришлось перекрикивать хор девушек и юношей – они, сбившись в кучку, громко и фальшиво распевали неподалеку, и факелы выхватывали из мрака то острый юный локоть, то румяную щеку, то рыжий мед вьющихся по ветру волос:

– Если бы мог ты бегать, мертвый,

Убежал бы без оглядки!

А не можешь – вот к могиле

Волокут тебя за пятки!

Старик поднял невидящие стеклянные глаза. Глаукомные бельма спустились низко, закрыв всю радужку. Морозные узоры затянули ясные зеркала. «Его сюда привели за руку. Чтобы не упал, не споткнулся. Побыл со своими. Черт, ему же скоро к ним… уходить! Молится, чтобы легче… перейти?»

– А, мучача! – зашарил в воздухе высохшей рукой, пытаясь найти, ухватить руку девушки. Фелисидад подставила ладонь, и старик жадно уцепился, подтаскивал на коленях тело ближе, еще ближе. – Я-то? О внуке молюсь. О мальчике моем сладком! Господь его взял… взял в полете!

Бормотал, улыбался, из угла рта стекала, как слеза, слюна.

– В полете? Летчиком был?

– Да… да-а-а-а-а! На самолете разбился.

Ром подшагнул. Встрял в разговор.

– Летчик гражданской авиации? Военный?

– Да нет… не-е-е-е-ет! Спортивный самолет. Маленький! Дельтаплан. Он не один разбился. С мальчиком! Сыном наших друзей хороших… Внуку двадцать пять, мальчику семь… жить еще не начинали… на взлете ушли… Самолетик… картонный… он над горами летел… над горами… мотор отказал… те, кто видел, говорят – они падали отвесно… отвесно… разбились в лепешку… искали руки, ноги, чтобы в гроб сложить… и похоронить…

Старик указал трясущимся пальцем на могилу.

– Оба здесь.

Фелисидад встала на колени рядом со стариком. Прямо в грязь.

«И не боится испачкаться».

– Мой внук… он хотел мальчика покатать. Показать ему небо!

– Небо… – повторила Фелисидад.

Ром сжал кулаки. «Небо! Звезды! Почему мы все туда хотим? Туда, а не в землю?!

А уходим – в землю».

Земля влажно и нежно прогибалась под ногами. Рому казалось – он бредет по первой, новорожденной почве: планета вчера родилась, и еще не остыла, и можно провалиться в тартарары, к центру Земли, к ее раскаленному тяжелому ядру. Рука в руку, рука об руку. Кладбище – карнавал, кладбище – родильный дом: здесь по-иному, в иной мир рождается душа. Сердце бьется по-иному.

– Фели, – он сильнее сжал коричневую родную лапку. – А мы тут… можем помянуть?

Не сказал кого: Фелисидад и так поняла.

Встала как вкопанная.

«Черт, дурак, зачем сказал?»

Лапка сначала напряглась и отвердела, потом помягчела, поплыла растаявшей глиной.

– Можем, – тихо ответила она.

Ром боялся заглянуть ей в лицо.

– А как? Как мы помянем… его?

«Наверное, это был мальчик. Да, мальчик. Да».

– Не знаю.

Она и правда не знала.

Он должен был знать. Придумать.

И так, чтобы все было хорошо, правильно, по обычаям этого народа.

– Давай… – Горло превратилось в сухой наждак. – Давай встанем на колени вот здесь.

Показал на прогал между двумя белыми в ночи могилами.

Встали. Теплая земля свежо, радостно спружинила. Колени утонули в земле, как в прибрежном песке. Звезды иглами кололи им склоненные затылки.

– Что у тебя с собой… есть? Ну, драгоценного?

И опять она поняла.

Схватила золотую цепочку у себя на груди. Вытащила из-под блузки крестик.

– Это… бабушка Лилиана подарила… я не помню… мама говорит: бабушка на меня надела, когда я еще в колыбельке лежала…

У Рома перехватывало горло. В голове туманилось, будто он задрал голову в небо и кружился, как безумный танцор, среди могил, и звезды крутились над ним гигантским волчком.

«Только не реветь. Все уже выплакано. Давно».

– Мертвая твоя бабушка Лилиана. Вот сейчас крестик ей и вернется. И… ему.

– Да.

– Копай!

Они оба стали рыть мягкую черную землю, и иногда под пальцы совались острые камни, и Фелисидад тихо вскрикивала, – копали руками, не щепкой, не совком, не лопатой, и удивительно радостно, послушно разымалась под руками земля, и вот она, маленькая могилка для крестика, для поминанья и возвращенья. Ром грязными пальцами снял у Фелисидад с шеи золото бабушки Лилианы. Поцеловал крестик. Фелисидад поцеловала тоже. Они бездумно, бессмысленно, еле удерживая внутри кипящие слезы, совершали этот обряд: такого никогда не было и не будет больше никогда. Они все это сами придумали.

– Помолись.

– Dios te salve, Maria, llena eres de gracia, el Senor es contigo…

– Богородице Дево, радуйся, – сказал Ром.

Именно так молилась бабушка над его кроваткой, когда он плохо засыпал, и ни сказки, ни уговоры не помогали – он плакал и звал: «Мама! Папа! Где вы! Я хочу, чтобы вы были!»

– Santa Maria, Madre de Dios…

– Ты знаешь, она тоже сына своего… отдала… на смерть… она нас понимает.

– И слышит?

Фелисидад дочитала молитву до конца. Ром подержал в грязной пригоршне золотую птичью лапку крестика. Фелисидад подсунула руки под живую чашу его рук – и так стояли на коленях, и вместе клали в земляную яму навечный подарок бабушки Лилианы: в их первую общую могилу.

Положили. Закопали.

Земля брызгала из-под рук.

Когда закопали – легче стало.

– Будто его похоронили…

Губы Рома мерзли, а в груди горело.

Фелисидад ткнулась головой ему в грудь. Он очень крепко обнял ее.

– Да. Да!

– А ты знаешь… ну, воображаешь… – Он искал испанское слово. – Где он сейчас?

– Где?

Она переспросила, чтобы выиграть время. Она все понимала, что он хочет узнать.

– Там… в больнице… меня…

Передохнула.

– Резали ножами…

Ром сжал ее плечи.

– Не говори.

– Нет. Буду говорить.

– Ну говори.

«Так будет легче тебе».

– Врач хороший попался… он меня все время утешал: ты не плачь, не плачь только, ты красотка… он так и сказал: «красотка!»… у тебя будет еще много, много детишек… девчонок и мальчишек… с красивыми, как у тебя, мордочками… он так говорил, а в это время делал мне там, внутри, так больно, больно… и я орала, а он кричал: эй, принесите еще того-то и того-то!.. лекарства называл… я не знаю их названий… и меня кололи, все руки искололи… все искали вены…

– Нашли?

– Нашли…

Руки пахли землей. Лица – землей и солью.

– Водили внутри будто длинным ножом… я чувствовала – из меня течет кровь… много… много крови вытекло… ничего, что я тебе все это говорю?.. Тебе больно?..

– Больно. Но говори.

«Это наша общая боль».

– Мне было так больно, что я уже не могла плакать! И я вцепилась… знаешь… ногтями себе в грудь… чтобы другой болью отвлечься от того, что делают у меня внутри… и представила, что я пантера… что это зверьи когти!.. и так хорошо представила… что…

– Что?

– Стала пантерой! По-настоящему!

– Врешь! Это ты для смеху мне сейчас говоришь!

Он видел: ей не до смеха.

– Да я тебе говорю! Настоящей пантерой! Живой! Я чувствовала, как у меня глаза горят! И зубы скалю! И врачу – в руку – вот-вот вцеплюсь! И руку – откушу!

Ни улыбки. Блеск слез, синие белки. В кладбищенской ночи она, как священнику на исповеди, говорит ему правду.

«Так она же колдунья. Она же говорила мне! Когда мы танцевали там, на площади, впервые…»

– Я колдунья, – кивнула Фелисидад. – Я знаю, о чем ты думаешь сейчас.

– Ну, о чем?

– О том, что я колдунья.

«Ну засмейся! Рассмейся! Иначе мы оба тут, над этой могилкой с золотым твоим крестиком, сойдем с ума!»

– Да! Об этом я думал. Ты откусила руку врачу?

– Нет, – плечи ее обмякли, повисли черные пряди вдоль щек. – Зачем? Он ведь спас мне жизнь.

– Я понимаю.

– Только он очень испугался. Лежала в кресле девушка… и вдруг лежит зверь, и черные лапы растопырены, и пасть зубастая. Он отпрыгнул… а сестры завизжали! Потом я опять превратилась в себя… и ко мне подошли… и протирали меня снаружи и внутри спиртом, потом прижигали йодом, и жгло так сильно… так… а я все думала… все думала о нем. Какой он был? Личико? Ручки? Животик? Чувствовал ли он? Мог ли…

Ром сгреб Фелисидад в охапку. Закрыл ей плачущий рот сначала щекой, как медным, раскаленным блюдцем, потом ртом, и рот наложился на рот, как расплавленный сургуч. Они запечатали поцелуем друг друга: себя, сдвоенное живое письмо в вечность, в смерть. Под ними дышала и колыхалась земля.

Встали. Побрели дальше.

Надо было найти в этом изобилии могил, лиц, игрушечных черепов и гремящих, звенящих скелетов могилу Лилианы и Бенито Торрес.

– Где они, Фели?

– Не помню. Кажется, сюда.

Между рядов факелов, между могил, превращенных в пиршественные столы, они осторожно шли, крепко обняв друг друга, поминутно останавливаясь и целуясь. Здесь, на погруженном в черное вино умалишенного праздника кладбище, он так хотел быть вместе с ней, как никогда еще.

«А ты мог бы? С нею? На могиле? Уложить ее спиной на холодный мрамор? Снять с нее юбки? А мертвецы? Что сказали бы они?»

Думал о мертвых, как о живых.

«Ничего не сказали бы. Обрадовались. Ведь они при жизни тоже любили любовь».

Наконец Фелисидад встала, прищурилась. Нагнулась, смахнула с мрамора мох, стебли травы. Ром не мог в полутьме, в сполохах красных огней прочитать надпись на могиле. Золоченые вдавленные буквы, золотые цифры. Буквы и цифры – все, что останется от человека. Имя и число. Знак.

LILIANA TORRES 1941–1998

BENITO TORRES 1932–1998

– Счастливые! Умерли в один год.

– И даже в один день. И в один час.

– Вместе?

Фелисидад смолчала. Не ответила. Вынула из сумки тряпочку, аккуратно, медленно, старательно, любовно стирала с квадратной мраморной плиты пыль, грязь, песок, комочки земли, обрывала траву, поправляла моховой бордюр – наводила порядок. Маленькая хозяюшка. Убирает последнее бабушкино жилище.

«А моя бабушка беспризорная. Бесхозная. Лежит на дальнем кладбище. Ноябрь, сейчас в России идет снег. Колючая сухая метель гуляет по дорогам. Черные сети голых ветвей ловят тучи, как серых и черных злых рыб. Глубокая вода зимы близко. И она там одна. Под землей. Под русской землей».

Позолота надписей засверкала. Мрамор блестел глянцево, как умытый. Фелисидад разогнулась и сказала:

– Да, вместе. Они разбились на самолете.

– На спортивном? Как внук… того старика?

«Какую чушь я несу».

– Нет, – она печально улыбнулась, став внезапно очень взрослой. – На большом. Настоящем. «Боинг-747». Он упал на юге Франции. Тогда писали в газетах. Мама газеты сохранила. Она держит их в черном альбоме. Такой альбом, обтянутый черным бархатом. Мама хранит его в шкафу и ящик на ключ запирает. Они смотрят альбом вместе с папой. Потом папа весь вечер пьет текилу. Они летели в Италию. На озеро Комо. Отдохнуть. Там у них жила подруга. Старая подруга дедушки. Бабушка Лилиана даже ревновала его к этой подруге. Может, он когда-то любил ее. Во время войны. Мама рассказывала.

– А твоя бабушка родилась в войну?

– Да. Когда Гитлер напал на твою страну. А твоя бабушка что делала во время войны?

Кровь билась в висках, будто теплые ночные пушистые бабочки сели на волосы и били, били по коже крыльями, по тонкой коже, натянутой на череп-барабан.

– Моя? – он подумал, наморщил лоб. – Копала картошку на даче. Потом ходила с сестрами копать противотанковые рвы. На Волге ждали немцев. А потом наступил Сталинград. Знаешь, что такое Сталинград? Вы проходили в школе?

– Ста… лин… градо? – спросила Фелисидад. Заправила за ухо черную змею пряди. – Да. Я помню. Твоя бабушка была в Сталинградо?

– Нет, – печальная усмешка гусеницей проползла по губам. – Если бы она там была, ее бы точно убили. Наверняка. Это был город… – Щелкнул пальцами, как кастаньетами. – Смерти. Все выжжено. Все погибли. Вместо домов – каменные скелеты. Там тоже был Dia de los Muertos.

Фелисидад села на корточки перед могилой деда и бабки. Подняла обе руки ладонями вперед. Ром чувствовал, как напряглась и стала горячей ее спина.

Словно бы два глаза мрачно глядели из-под ее лопаток, вместе сведенных под мокрой красной майкой.

«Колдует? Ворожит? Молится?»

Не спрашивал. Ждал.

Стоял сзади, как страж.

Потом догадался.

– Ты… разговариваешь с ними?

Не оглядываясь, Фелисидад кивнула, тогда Ром встал на одно колено рядом с ней, как рыцарь. Она сложила ладони вместе, и, сложенные, они походили на маленький кукурузный початок.

– Конечно. Мама меня научила этому давно. Мы, майя, все это умеем.

– Майя? Ты же испанка? Торрес?

Ее лицо во мраке пылало изнутри, плыло золотой лимонной цедрой, пахло соленой рыбой и магнолией.

– Во мне кровь майя и кровь ацтеков. Бабушка Инеса все знает про наш род.

– Бабушка… Инеса?

– Мамина мать.

– Умерла?

– Жива. Она живет в Акапулько. На океане. Мы к ней тоже поедем. Как к тете Кларе.

– Одна живет?

Фелисидад тихо рассмеялась, и ночные бабочки вспорхнули с его висков и улетели, оставив чувство легкости и печального холодка.

– Разве у нас кто по одному живет! В Акапулько у нас целый клан. Инеса со своими детьми. С сыновьями. Это братья мамины. Они с женами, там много детей. Мои кузины и кузены. Два дома народу!

В голосе звучала гордость, будто она на «отлично» сдала экзамен.

Взяла его за руку. От ее щеки пахло сливой. Зашептала:

– Я говорю с предками. Мы все говорим. Мы умеем. Надо хоть раз в году говорить с ними. Сегодня такой день, они выходят из могил. Вот мы стоим здесь, а вокруг нас ходят мертвецы. Они сегодня пляшут с нами! Пьют и едят. Это так хорошо!

Неподдельным счастьем горели ее глаза. Ром поежился. Призраки? Вы здесь?

Надо приучить себя не бояться прошлого.

Любить тех, кто ушел. Любить их не только памятью, но и наяву.

– Если я умру, ты тоже будешь говорить со мной?

Улыбка ее стала еще шире, слетела с лица серебряной слюдяной стрекозой, полетела к его губам.

– Конечно. Еще как буду! И ты со мной, если я… первая. Я научу тебя.

– Не надо! – крикнул он сдавленно.

Рядом с ними, около роскошного надгробия в виде древней пирамиды, танцевали трое подростков в индейских костюмах: перья на голове, перья вокруг бедер, в руках копья, на копьях – золотые маски.

– Надо, – Фелисидад положила руки ему на плечи. – Знаешь, это очень просто. Вдохни поглубже!

Он вдохнул.

– Закрой глаза!

Закрыл.

– Теперь слушай!

Он старался слушать вспыхивающий криками, песнями и плачем смоляной, кофейный воздух.

– Я ничего не слышу!

– Слушай и повторяй про себя: предки мои, вас люблю и помню! Предки мои, для вас нет времени и расстоянья! Придите и увидьте меня, как я вас вижу! Придите и услышьте меня, как я слышу вас! Встаньте кругом, я в круге! Я ваше Солнце, и я вас освещаю. Вы моя ночь и вы мои звезды! Мы братья, мы никогда не расставались и не расстанемся вовек! Ну!

Губы Рома против воли повторяли чужие слова, и они тут же становились родными. Будто бы он их всю жизнь произносил.

– Не расстанемся вовек…

За спиной словно крылья огромные, холодные широко развернулись. Он зажмурился сильнее и услышал, как вокруг него заклубились, зашуршали, далеко и тоненько запели, забормотали голоса. Забились птицами в клетке неведомые звуки; в их невнятном хоре он различал голос мертвой матери, она весело кричала: «Ромушка, какой ты у меня толстенький! Весь в ямочках! В перевязочках!» – потом рядом всплыл голос глухой и хриплый, прокуренный: «А-а-ах, матушка, я с Могилева в телячьем вагоне ехал, видишь, весь израненный, живого места нет, а раны-то сам перевязывал, ваты не было, под бинты солому коровью совал…» – и вдруг легкое бормотанье, будто говорящие попугаи перекрикивались беззлобно: «Зиночка-корзиночка, я тебе бубликов купила! На Мытном рынке! За две копейки!» – и тут же, рядом, прямо под ногами, будто из-под земли, донеслось оглушительное, отчаянное: «Люся, держись крепче, мы разобьемся!» – и потом грохот, и потом тишина. А потом опять – голоса, голоса, голоса, накладываются друг на друга, как коржи в торте, промазываются воздухом и светом, прослаиваются гарью и стуком вагонных колес, гулом самолетных двигателей, взмахами довоенных вееров, дивными духами с забытыми названиями: «Красная Москва», «Метаморфозы», «Душистый ландыш», розовой рисовой пудрой, тонко порезанной сырокопченой «Московской» колбаской, шелестом тяжелых, как гири, книг, пахнущих свинцом и мылом, с буквами, выдавленными в бумаге горячим свинцом, где каждое слово исчислено, разделено и взвешено; голоса поют и сталкиваются лбами, голоса подрываются на минах, голоса орут с берега на берег: «Баржа! Баржа с детьми потонула! Прячьтесь! Сейчас опять прилетят!» – и да, с запада или с востока, откуда, он не знает, идет жуткий гул бомбардировщиков, и это война, и голоса его родни звучат, прорастают сквозь войну, сквозь ее страшную, обожженную, испепеленную почву; голоса нежно шепчут, голоса повторяют слова любви, и он сначала с ужасом, потом с радостью узнает в дымах и огнях этих сбивчивым шепотом летящий голос свой и Фелисидад: да, это они говорят, они оба, говорят, плачут, задыхаются и целуют друг друга.

«Спасибо вам… за нас», – молча сказал он голосам предков, и предки услышали его: голоса завихрились вокруг него, слепого, праздничным невесомым хороводом, и хоровод летел все быстрей, в лицо ему ударял свежий ветер, летний речной ветерок, с запахом рыбы и грибов, зимняя сахарная вьюга, больно бьющая по губам белыми веревками, сырой, валящий наземь, на серые гладкие валуны, ветер с моря, и далеко в море гудел корабль, и он сам будто плыл под водой, под землей, он был огромная живая земляная рыба, и он еще не летел сквозь толщу земли в одноместном спортивном деревянном самолете, сквозь горе и время, он плыл под землей еще голый, еще живой, но открылись внутри его новые глаза и новые уши, и родилась в нем новая душа, способная слушать и слышать, способная иначе любить – чище, горячей и глубже, так глубоко, как врастают в землю старые корни; так чисто, как льются на землю с небес золотые слезы угасших звезд.

Они еще долго бродили по кладбищу, и Ром постепенно пропитывался, как вином, этим странным, ужасным праздником: он ел Pan de Muerto, Хлеб Смерти, и вкусен он был, и хотелось жевать и глотать еще и еще; за милую душу уминал такос и бурритос, и те, что захватила Фелисидад, и чужие, что протягивали ему чьи-то незнакомые, а на самом деле родные руки; чувствовал единение с веселой публикой – теплую, жадную близость ко всем, тут гомонящим, молящимся, танцующим; о да, и танцы начались, смерть, оказывается, была не неподвижным телом во тьме гроба, а живым, веселым и отчаянным танцем – только пятки и каблуки сверкают, только волосы летят по ветру черными атласными лентами, нагло сдернутыми с погребальных венков!

Да, цветов много. Горы цветов; реки цветов. В венках и букетах, наваленных на плоские мраморные белые ящики могил, можно заблудиться, умереть. Задохнуться ароматами. Погибнуть в неге и ласке лепестков, венчиков, сумасшедше переплетенных листьев и стеблей.

Ром трогал кончиками пальцев головки ледяных хризантем, чайных роз. Цветок живет еще меньше, чем человек. Совсем короткая жизнь! Тычинка – стрелка, лепесток – секунда. Фелисидад беззастенчиво обрывала лепестки, жевала, однажды сорвала целый венчик – это была безумно, на все кладбище, остро, дико и пьяняще пахнущая магнолия, торчащая сверху громадного, как спящий слоненок, букета на чьей-то, должно быть, знаменитой могиле, ибо кроме мраморной плиты и стелы, как у всех, на могиле стоял мраморный памятник – белый ангел, похожий на маленькую кудрявую девочку, – и нюхала, нюхала. Ее нос выпачкался в желтой, золотой пыльце.

«Черная бабочка, золотая пыльца. Еще летит! Не поймаешь. Моя!»

Ром тоже танцевал, да, прямо здесь, среди могил, они с Фелисидад наскакивали друг на друга, как два петуха, то сбегались, то разбегались, и это называлось сальса. Потом к Фелисидад подскочил наглый парень. Он обнял Фелисидад. Прижимал к себе. Вертел. Они вспрыгнули на могильный мрамор и там танцевали. Ром смотрел на них снизу вверх. Мир двоился, перевертывался, делал замысловатые кульбиты. Мир, костлявый скелетик, и люди-скелеты танцуют на твоих желтых и черных костях; зря! Зачем? Бесполезен танец. Все в мире есть нетленная кость. Все скелеты. Все клацают зубами. Все только делают вид, что живые.

На самом деле все мертвецы.

Все.

Зачем же в груди палит решетку ребер красный факел?!

«Я ревную ее. Она моя. Отдай!»

Он замахнулся и ударил. Получил сдачи. Сцепились. Дрались. Не помнил себя. Память выжгло внезапно и кроваво, будто глаз – сунутым в лицо факелом; и память вытекла, как расплавленная склера, и вместо зренья плыли, заплетались в черную косу разводы крови.

Боль накрыла крышкой пустую кастрюлю тела, и вся жизнь выкипела на мощном сумасшедшем огне.

Не помнил, как упал.

Не слышал, как острый высокий крик Фелисидад разрезал черный бархат влажного, пахнущего жареным луком и мясом, помадой и духами, розами и вином, землей и горькой свежесодранной корой платана, пьяного черного, синего, лилового воздуха:

– Помогите! Мой парень! Скорее! Он умирает!

Исчез мир.

Его спрятали в спичечную коробку – так, как Ром когда-то прятал от бабушки секреты: кнопки, гвозди, перламутровые пуговицы старых бабушкиных платьев с ароматом нафталина и лаванды.

Бедный мир. Маленький мир.

Вот он был, и его больше нет.

Как все просто.

И нет мыслей о нем, и нет воздуха его, запаха его, радости его.

Ром лежал в черной пустоте беззвучно и бездвижно, его колени слиплись и, согнутые, завалились набок, а торс был повернут вверх, он лежал лицом вверх, к бешено пляшущим вокруг огням и звездному небу.

Фелисидад, на коленях, с перепутанной черной сетью волос, наклонилась над ним.

Он умирает – она понимала. Зачем здесь! Зачем среди могил! Она так не хотела!

Ее руки трогали его и убеждались: нет движения, нет дыханья. Положила голову ему на грудь, слушала. Она не слышала его сердца. Слышала только свое.

Ее сердце гулко грохотало, раскаты грома плыли над Мехико.

Волосы черными тучами плыли, неслись мимо лица, заслоняли яркую осеннюю звезду, висящую в гуще черных веток магнолии огненной ягодой.

– Ромито, – она поймала губами ускользающий воздух, – Ромито… встань…

Ускользающий ветер. Улетающий дух.

Нет! Нельзя! Все только началось! Нельзя рубить молодой бамбук! Бог Кетцалькоатль, сруби старый платан!

Ускользала жизнь и любовь, посланная ей так счастливо в ее пятнадцать лет, улетала, прощалась, а его ребенка так и не выносила она, так и не родила.

«Проклятый Хавьер. Проклятое его пророчество. Значит, он не дурак! Он тоже обладает силой! Но я сильнее!»

Собралась. Подобралась. Кулаки сжала.

«Я пантера, и я смелый молодой зверь. Я ветер, и я лечу с океана. Я отдам свою свежую молодую кровь тому, кого люблю больше всех на свете. Ромито! Чувствуй меня!»

Вжался живот. Выгнулся хребет. В пальцах забилась кровь – горячая, разрывающая сосуды. Фелисидад положила одну руку на лицо Рома, другую – ему на сердце. Дышала: вдох-выдох, вдох-выдох.

«Дыши вместе со мной. Вместе со мной!»

Вокруг них толпились люди. Низкорослый мужчина с венком из магнолий на мощной, чернокурчавой бараньей голове крикнул зычно:

– Эй! Тут парню худо! Вызывайте врачей!

Ускользал свет. Улетал. Летела мимо густая, пряная тьма. Восторг таял и пропадал. Умирали мгновенья, не достигнув цели. Фелисидад держала сердце Рома в руках и умоляла его, и целовала его, и шептала: ну, бейся же, бейся, родное, любимое, ну, я так люблю тебя, так…

– Вызвали!

– Едут!

Кладбище благоухало всеми цветами, горело и переливалось, и молниями вспыхивало, и рыдало, и смеялось, и грызло марципановые калаки, и поминало тьму прошлого, и мечтало о солнце, что взойдет завтра, – а может, не взойдет никогда.

Крепче прижать ладонь к его сердцу. Крепче. Пусть рука вомнется в кожу, в плоть. Сердце – не комок рвущегося наружу мяса. Нет. Это сгусток слез. Пламя веры. Я верю. Я верю! Живи! Живи!

Наклониться. Поцеловать. Дыхание отдать дыханию.

Волосы зашевелились змеями. Фелисидад подняла обе руки над головой. Те, кто стоял рядом и видел ее лицо – отшатнулись.

Кругами ходили руки, шли по неведомым орбитам. Из-под рук ускользала тьма. От Фелисидад стало распространяться сияние, будто бы вокруг нее стояли маленькие девочки, и у каждой в руке горела свечка, и они подсвечивали фигуру Фелисидад снизу. Оранжевые во мраке прямоугольники ладоней падали гадальными картами. Ускользало, уплывало время, и его становилось все меньше для того, чтобы вернуть, оживить.

– Дыши, – сквозь зубы вышептала Фелисидад, – черная пантера приказывает тебе…

«Нет! Не приказать. Любить!»

Она упала на лежащего на земле, словно бы спящего Рома. Навалилась всей тяжестью. Тяжести не было. У нее украли вес, плоть. Теперь она состояла из воздуха, из легкого ветра, из ускользающего колыханья плачущей, потерянной навек красоты.

«Так я буду плакать старухой. На его могиле. Я всегда буду приходить к ней. Ложиться на землю, на мраморную плиту, и плакать, и никогда – смеяться и танцевать. Господь Христос! Дева Мария! Господь Улитка! Змей Кетцалькоатль! Оживите мне милого моего!»

Лечь сверху, вот так. Никого и ничего не стесняться. Расстегнуть ему рубаху. Целовать его закинутую шею, его щеки, его кадык, его ключицы. Губами найти его сердце. Вот оно. Здесь. Целовать его прямо в сердце. Пусть губы прожгут кожу и кости.

Люди, стоявшие рядом, видели, как черненькая девочка обняла потерявшего сознание парня руками и ногами, как зверек, распахнула на нем рубашку и, как безумная, покрывала поцелуями его грудь.

Тот, кто дрался с ним, стоял тут же, растопырив руки, приоткрыв рот, в изумлении, жалости и печали глядя на бедную девчонку, что жилилась изо всех сил, тормошила кавалера, клевала его быстрыми губками, как павлиниха – хлебную корку.

Под губами стукнуло. Раз, другой.

– Я, черная пантера… из моего языка в тебя течет моя кровь… солнечная кровь…

Стук, еще стук.

И взрыв!

И полились ускользающие, мгновенно высыхающие слезы. Щеки обжигали его плечи, под ладонями тлела рубаха. Убегала прочь красота, ускользала, а взамен приходила усталость, и одиноко, далеко ото всех, за россыпью белых в ночи каменных могил, плакало тихое прощенье, уткнув лицо в руки и сгорбившись в нищих, старых тряпках, не в атласных нарядах. Череп! Скелет! И я, Фелисидад, – тоже череп и скелет! Но пока я жива – живо и любит сердце мое!

Сердце Рома стучало бешено и буйно. Сердце Рома танцевало безумную сальсу. У сердца выросли руки и ноги, они топали, стучали и махали, заплетались и расплетались и застывали, как под землей перевитые корни.

Фелисидад лежала на нем. Он – под ней.

Кладбище впервые видело такую любовь.

И кладбище выдохнуло: «Bien, ребята, я тоже люблю вас».

– «Скорая помощь»! «Скорая помощь»! – кричали, приплясывая, мальчишки, крутя в воздухе сыплющие холодные искры бенгальские огни.

От белой, с красным крестом, машины, вставшей поодаль, за деревьями, уже бежали к Фелисидад и Рому врачи с черными квадратными чемоданчиками, санитары с носилками, с железяками и стекляшками в вытянутых руках.

– Скорей! Скорей! А то они сейчас умрут! – вопили мальчишки и вертели бенгальскими огнями.

Когда врачи добежали до них, Фелисидад ничего не видела, не слышала. Лежала на Роме и обнимала его. Врачи отрывали ее от него, оттаскивали, задирали ей рукав, игла входила под кожу бережно и нежно, и текло, ускользало сумасшедшее сладкое лекарство, несущее покой, дарящее радость, – а бенгальские огни сгорели, и мальчишки зажгли новые.

Ром открыл глаза. Сердце стучало в нем так громко, что он оглох на миг.

Ему казалось, из груди вот-вот ударит вверх красный фонтан, под напором крови разорвется тонкая, жалкая кожа.

– Опоздали! Опоздали! Ожил! – кричали мальчишки и кувыркались в цветах, среди могил.

Мальчик в красных шортах, с черной челкой, подошел и положил Рому на грудь недоеденную шоколадную калаку.

– Вкусная, – сказал мальчик и подмигнул Рому. – Ты извини, я немного отъел.

На груди Рома лежала половина шоколадного скелета. Череп, грудь и руки. Ноги уже съедены. Темный шоколад таял от тепла тела, пачкал рубаху.

– Gracias.

Ром в ответ подмигнул ему.

Фелисидад, без чувств, усадили на могильную плиту, подносили к носу ватку с нашатырем.

Ром сам сел на земле. Изумленно следил, как угрюмый доктор в зеленом балахоне делает ему укол. Шоколадный скелетик свалился в траву.

– В амбулаторию! Живо!

Врач махнул рукой. Санитары подскочили с носилками.

«И понесут, как во гробе».

Ром встал, на удивленье легко.

– Я никуда не поеду! Спасибо!

– Что вы! Вы с ума сошли! Ложитесь на носилки!

– Я не лягу. Я здоров!

– В машину! В госпиталь! Там вам сделают кардиограмму. И тогда посмотрим, чего вы стоите с вашей храбростью!

Рому почудилось: был бы в руке доктора нож – отрезал бы Рому голову.

– Нет, честно, со мной все хорошо.

Он поискал глазами Фелисидад. Увидел. В мраморном гнезде – лохматая гневная птица. Смуглый клюв, пламенные глаза. Вот птица превратилась в ловкого ягуара и прыгнула навстречу ему.

– Ромито! Жив!

Обернулась к врачам. Зубы блестели. Волосы вокруг головы черной короной вставали.

– Никуда не поедем!

Обняла крепко. Он ее обнял.

Мальчишки плясали и пели:

– Опоздали! Опоздали!

И люди вокруг рукоплескали парню и девчонке, что отлично разыграли погребальный спектакль, притворились мертвыми, а потом обнимались и миловались тут, не хуже, чем в спальне. Вот пройдохи! Вот смельчаки!

И кидали люди на мрамор, на землю сырую, к ногам бойкой мучачи и бледного русоволосого парня деньги, в награду им, дерзким любовникам: монеты и купюры, и летели песо, опадали осенними листьями, и ускользала красота кладбищенской огнеглазой ночи, и утекало черным вином время, отпущенное людям на земле.

Глава 37. Охотник и зверь

Кафе Алисии встретило их кудрявым табачным дымом, вскриками, разлитым по столам вином, гитарным щекотливым перебором. Они не нашли ничего лучшего, как продолжить ночь Dia de los Muertos в кафе, где танцевала Фелисидад. Внутри Фелисидад звучало два голоса, когда они сюда ехали и шли через весь Мехико. Первый говорил так: «Зря ты своего парня ведешь сюда. Здесь опасно». Второй смеялся: «Испытай опасность. Ведь это же так весело!» Они вместе переступили порог, и это была хорошая примета.

Рома слегка покачивало, будто он выпил лишнего. Фелисидад вела его под руку. Морскими звездами вспыхивали рюмки в руках у дюжих черноглазых мачо. Двое влюбленных в углу согнулись над маленьким ноутбуком – парень показывал девчонке, должно быть, что-то смешное, она морщила нос и хихикала, прикрывая рот ладошкой, и во вьющихся усах, сизых перьях табачного дыма круглые и крупные серьги в ее смуглых ушах крутились золочеными велосипедными колесами.

Белобрысая Алисия увидела их издали. Вышла из-за барной стойки. Тоже покачиваясь, хромая, переваливаясь с ноги на ногу, еле удерживаясь на высоких каблуках, ловя воздух скрюченными пальцами, подошла к ним.

– Миленькие мои! Душеньки! – возвысила хриплый голос, стала похожа на хохлатку, пытающуюся мотнуть старым гребешком перед молодым петушком. – Какими же ветрами! Почтили Алисию! Не забыли!

Фелисидад осторожно прикоснулась губами к одной щеке Алисии, к другой.

– А это кто с тобой? Твой новый? Что бледненький такой? Как некормленый?

Фелисидад показала Алисии кулак и прошипела:

– Неновый! Мы уже давно! Заткнись, он понимает по-испански!

Алисия сделала круглые глаза. Повеяло перегаром и сладкими густыми духами.

– Что, иностранец?

Фелисидад грубо обняла Алисию за жилистую шею, притиснула лицо к ее лицу и жарко, сердито зашептала ей в ухо. Алисия отмахнулась, как от мухи.

– Понятно. Потанцуешь?

Фелисидад быстро, искоса, глянула на Рома. Ром водил глазами по внутренности кафе. Обычное кафе, много в Мехико таких. Ничего примечательного. Только запах опасности в прокуренном туманном воздухе. Опасность, самое пьяное вино на свете.

Прислушивался к своему сердцу: билось странно, то ровно и холодно, а то срывалось вскачь, разрывало реберную клеть – так конь рвет грудью веревочный забор ранчо, выскакивая на волю, в сельву.

«Тише, сердце. Не глупи. Не бейся. Ровнее, ровней. Вот так».

– Пойдем сядем за этот столик, – потянула Фелисидад Рома за рукав.

Они увидели свободный стол, уселись. Разбитная Ирена, понятливо ухмыляясь, принесла им на огромном подносе выпивку и закуску. Дама с кавалером, а кавалер, ясно, при деньгах. Иначе зачем приперлись сюда? Фелисидад брала в зубы соломинку, лениво тянула коктейль. На тарелочках мирно лежали маслины, ломтики ветчины. Мир и покой, и табачный дым танцует, вьется. Почему бы ей не стать дымом, не завиться вокруг любимого, не потанцевать? Ему, спасенному?

Ром улыбался ей. Так счастливо и так печально он ей еще никогда не улыбался.

«Может, ему и впрямь плохо? Может, поехать домой?»

Мысль мелькнула и погибла.

Ее раздавила ступня в тяжелом шнурованном ботинке.

Она сперва увидела ботинок. А потом уже подняла глаза.

Кукарача.

Шаг, еще шаг.

И шаги за ним, следом.

Они вошли в кафе все четверо – Кукарача, Мигель, Федерико, Алехо. Не вихлялись. Не заигрывали с публикой глазами и жестами. Гитары за спинами, в чехлах, и уже освобождают их от кожи и брезента. На стулья кладут. Фелисидад все смотрела на черные мощные военные ботинки Кукарачи. Новая одежда. Зачем камуфляж? Они что, на войну собрались? Почему без оружия? Или музыкой думают врага победить?

Кукарача тоже увидел ее. Глаза резанули по глазам. Два живых ножа. «Зачем ты здесь?» – «Петь. А ты?» – «Танцевать». – «С тобой парень». – «Не твое дело». – «То, что касается тебя, все – мое дело».

Кукарача взял в руки гитару и, наигрывая чепуху, разминая пальцы, крупными хищными шагами подошел к столу влюбленных.

– Ола, Фели.

– Ола, Кукарача.

Старалась держать себя в руках. Улыбаться.

На Рома косилась. Он смотрел в сторону.

Табачный дым тек и ускользал навсегда.

– Станцуешь? А я подпою.

Брякнул всей пятерней по струнам. Гитара загудела мощно, отчаянно.

Фелисидад слушала, как тает дымом звук.

– Да.

– Но прежде чем ты начнешь танцевать, я вышвырну отсюда твоего парня. Он мне не нравится.

Ром резко повернул голову.

Быстро поднялся.

Бокал с коктейлем заскользил по столу, упал, питье вылилось на пол, запахло пьяной вишней, коньяком, жженым сахаром.

– Ты мне тоже не нравишься.

Голос не дрожал.

После того как он умер и воскрес, ему ничто не было страшно.

Фелисидад вскочила и стала между ними. Лицо ее распустилось веселой смуглой розой. Улыбка мерцала, то загоралась, то гасла.

– Дураки. Прекратите. Кукарача! Играй!

Таракан взмахнул рукой и жестко, зло ударил по струнам гитары. Тотчас зазвенели еще три. Музыка забилась, как в тисках, пытаясь вырваться на волю. Пронзительный тонкий голос, тенор – это запел Алехо – прострелил насквозь тягучий синий дым, пробил тела людей, беспечно отдыхавших, потягивавших вино, текилу и коктейли. Воздух мгновенно заискрился, забился между лиц и рук.

Воздух превратился в сплошное незримое бьющееся сердце.

И его биение слышали все сидящие в зале.

Фелисидад побледнела. Закусила губу. Медлить нельзя было. Она выбежала на середину зала. Марьячис били по струнам, Алехо стонал и выл, вот вступил резкий, звериный голос Кукарачи, и все хорошо слышали слова новой песни:

Я вышел на охоту, пантера!

Я охочусь на тебя, пантера!

Сегодня холодный вечер и темная ночь.

Я славно поохочусь на тебя, пантера!

Ром стоял. Не садился. Тощий марьячи с торчащими усами подошел к нему, широко разевая рот – пел, старался, чтобы все слышали, микрофонов тут не водилось. Гитара в его руках прыгала и переворачивалась, деревянная циркачка. Иногда он стучал по деке костяшками пальцев, отбивая ритм, не сбиваясь с него. Прямо, нагло глядел Рому в глаза.

Ром не отводил взгляда.

«Ты чужак. Уйди».

«Уйди ты».

«Будет хуже. Будет плохо».

«Мне плевать».

Вот ты бежишь ко мне, пантера,

В густой чащобе, моя пантера!

Огонь твоих глаз меня возбуждает.

Я вскидываю ружье свое, пантера! —

голосил Алехо, нещадно вертя в руках гитару, и Федерико и Мигель вторили ему, терцией ниже. Ром видел, как Фелисидад переступает с ноги на ногу, как встает на каблук и раскачивается на нем. Откидывается назад. Руки кольцом над головой. Сама – живое кольцо, обвила его сердце. Не вырваться.

Метнулась влево. Вправо. Кукарача наступал на нее, с гитарой в руках.

«Нельзя!» – хотел крикнуть Ром, а глотку будто залили свинцом.

Гитары гудели низко, подземно. Такая музыка будет под землей. Когда мы все ляжем туда. Жаль, мы там ничего не услышим. Мы слышим, видим все только здесь и сейчас.

Танцующая пантера изгибалась то медленно, то стремительно, гнулась и выпрямлялась, показывая, на что способно тело, когда им владеет чувство. Искусство – это чувство. И никогда – логика и разум. Разве есть логика в любви? Разум – в ударе ножа? В вопле песни, рвущейся из глотки под жестокими лезвиями звезд?

Пальцы мяли и крутили струны. Пальцы старались извлечь музыку для потехи и услады, а получалось – для слез и отчаянья. Люди в кафе примолкли. Влюбленная парочка за ноутбуком во все глаза глядела на поющего Кукарачу и на танцующую Фелисидад, открыв рты совсем по-детски. Ром сжался, как для прыжка. Понял: что-то сейчас будет.

Никто не знал, что звучит последний куплет.

Вот я стреляю в тебя, пантера!

Вот пуля прошила твою шкуру, пантера!

Вот ты лежишь у ног моих —

И я поднимаю тебя и обнимаю тебя, пантера!

И я шепчу: не умирай, пантера!

И я плачу: я виноват, пантера!

Я охотник, а ты зверь, но это ничего не значит.

Прости меня! Я люблю тебя, моя пантера!

Прости, что я убил тебя, прости!

Когда Алехо допевал песню, Кукарача, вертя в руках гитару, подходил к Фелисидад все ближе. Фелисидад вертелась на одной ноге, ее юбки разлетались веером, по румяным щекам тек пот. Ром не успел ничего понять. И вмешаться уже не успел. Кукарача с размаху бросил гитару на пол, она простонала всеми струнами. Он схватил танцующую Фелисидад за талию, подбросил ее вверх, она и пикнуть не успела, как уже лежала у него на плече. Оглушительно свистнув и дав знак марьячис: «Играйте дальше и пойте!» – он двумя широкими прыжками перелетел зал, толкнул дверь на кухню. Судомойка Ирена выронила из рук поднос: он шмякнулся на пол, стаканы, бокалы, рюмки и тарелки покатились на пол, разбились с морозным звонким треском.

Ром больше не видел ничего. Тьма залепила ему глаза. Во тьме, незрячий, он вышел вон из-за стола, пошел, протянув вперед руки, натыкаясь на столики, на чужие локти и плечи, на хлопок рубах, на трикотаж маек. Падали бутылки, и вытекала из них пьяная жидкость, которой люди утешались в горе и в радости. Переступали ноги, и шел Ром вперед, все вперед и вперед, не зная, где из проклятого кафе выход. Чье-то тело преградило ему дорогу, как если б он был река, поток.

– Ты! – Женская рука схватила его за ухо, за ворот рубахи, трясла, трепала. – Ты, очнись! Ну и что, девчонку увели! Не сахарная! Не растает!

Вусмерть пьяная Алисия качалась перед ним туманной насмешливой тенью. Сигарета падала из угла ее рта, сползла сначала на плечо, потом на грудь, она вскрикнула от ожога, ловила сигарету пальцами, не поймала, зло раздавила на полу носком истоптанной туфли. Давила долго и сладострастно, как поганую муху. Он все это наблюдал. Он прозревал медленно и страшно.

Когда пелена спала с глаз – подумал: Фели, зачем ты оживила меня?

Все понял.

Все видел, что с ней происходит.

Вот ее к машине несут.

Вот кричит она, вопит, рот, как лягушка, разевая.

Вот уталкивают ее на заднее сиденье, на нее орут, приказывают: «Молчи!» – а она не унимается.

Вот под ребро кулак ей суют, чтобы заткнулась.

Замолчала. Боится. Это страх.

Это еще жизнь. Она еще длится.

Жизнь закончится, когда чужой мужчина будет с тобой?

Да. Она закончится для тебя.

Для других – может, будет еще идти, еще мерцать: мираж в горах, медуза в океане.

Вот машина стронулась с места, едет.

Едет все быстрее, быстрее.

Зачем так быстро? Уже не уследишь.

Не знает названья улиц. Не знает площадей и переулков.

Бензинная гарь, и мужской терпкий парфюм, и рвотный запах резины, и стеклянное горло бутылки, что суют ей в рот: отпей! Полегчает!

Один человек, а у него много рук. Как у осьминога. Он ведет машину. Он пьет текилу из горла. Он порвал ей платье и гладит ее голую грудь. Остановка. Стук двери. Хочет отлить. Она слышит наглое, оглушительное журчание: будто он весело помочился на звонкую, натянутую кожу барабана.

Глава 38. Снять колготки

Кукарача вынес Фелисидад из машины на руках.

– Не притворяйся, что ты без сознания. Это тебе не поможет.

Фелисидад дернулась в его руках, но он держал крепко.

– Я же говорил, что будешь моя! А еще артачилась!

– Пока не твоя.

Она плюнула ему в лицо. Он рассмеялся.

– Люблю злых. Ах, пантера!

Сизая улитка плевка ползла по небритой щеке.

Взбежал по лестнице. Слепая от ненависти, Фелисидад не видела ничего. Что за дом, что за берлога? Она даже не успела испугаться, так ярость отвердила ей мышцы, заострила волю.

Ее бросили на безногий диван. Жалкая каморка. Стены изрисованы аэрографом. Позорные надписи, грубое порно. Это – жилище? Конура собачья.

– Ты не Таракан. Ты койот.

Диванные пружины под ней заскрипели. Она хотела встать – чужая нога пинком отправила ее обратно.

– Это так ты меня любишь?!

Захохотала.

– А ты не робкого десятка! Тебе правда пятнадцать?

– Шестнадцать.

Она потрогала серьгу в мочке: вырвет или скусит, с такого станет.

– Люблю таких свеженьких курочек!

– Кукарача…

– Что «Кукарача»?

– Сядь рядом.

Она хлопнула ладонью по увечному дивану.

Он опешил. Сел послушно. Всматривался в ее лицо, как в старую, на свалке найденную фотографию.

– Ты напоминаешь мне покойную мать.

Слова цедил по капле, их горечь была искренней.

– Она давно умерла?

– Я был ребенком.

– Отчего? Болела?

– Если бы. – Как от всунутой огнем внутрь, по-индейски, сигареты, в больном вздохе открылся, покривился рот. – Ее забили насмерть.

– Кто?

– Мой отец.

– Ты тоже забьешь меня насмерть?

Он молчал.

– После того как изнасилуешь меня?

Он молчал.

– Возьми меня в руки. Ощути меня. Я не прошу тебя меня пожалеть. Но я хочу, чтобы ты понял и узнал меня, живую. Ведь каждый живой человек из чего-то такого важного сложен. Что нельзя рассказать словами. А только – обнять и почувствовать. Ну вот. Так. Ты погоди, не сдергивай колготки. Мы с тобой еще успеем это сделать. Правда, успеем! Ты только слушай. Я родилась нежеланным ребенком, мама меня не хотела, потому что недавно родила Росу и еще кормила ее грудью. А тут я зародилась, и пузо опять, мать сильно расстроилась. А отец сказал: не дам травить плод, ты мне родишь это дитя, пусть нам чертовски трудно будет, родишь! Мои родители небогатые, совсем небогатые. Папа держит авторемонтную мастерскую. Хотя он учился в университете. Но не окончил, бросил. Потому что на маме женился. Они женились по любви. Мама Росу любила, слаще всех кормила, а меня шлепала. Однажды так наорала на меня – жуть! Я стояла в кроватке, еще младенец, смутно я это помню, вцепилась ручонками в деревянные прутья. Никак не хотела ложиться спать. А время позднее. И мать устала, измоталась. Роса орет, я ору, отец голодный с работы пришел, на кухне все громит! Ну мать и подскочила ко мне, размахнулась, и как влепит мне пощечину, мне, младенчику! И как заорет! В аэропорту «Бенито Хуарес» слышно было, так заорала на меня! У меня от этого крика уши заложило. И перед глазами – мрак. Оглохла, ослепла. Ножки трясутся. Хныкаю и, слепая, тихо опускаюсь на подушки, коленки подкосились. Скрючилась. В угол кроватки забилась. Дрожу. Мать испугалась сильно. Меня гладила, обнимала. Я чувствовала, как на меня, на мой лоб и темечко, льются ее слезы. Они обжигали меня. А я не хотела плакать. Не могла. У меня все дрожало внутри. И вся я там, внутри, была сухая, пустая и твердая.

– Ты правда все это помнишь?

– Да. Помню. Я очень рано себя стала помнить. Когда мама дала мне пощечину – наверное, годик мне тогда стукнул. А так – помню еще раньше. Помню обои в доме у бабушки Лилианы. На них были нарисованы бегемоты и фламинго. У бегемотов пасть разинута, а фламинго стоят на одной ноге, и крылья розовые. Я гладила пальцем фламинго, ласкала, а бегемотам давала щелбана. Это мне месяцев восемь было. Мне года не исполнилось, когда мы оттуда, от бабушки Лилианы, съехали. И дом этот бабушкин вскоре сгорел. А потом я маме про рисунок на обоях рассказываю, а она ахает: не может быть, чтобы так помнить! Но вот помню же!

Я все помню. Помню то, что было до меня. Ну, как будто то, что было с другими людьми, а словно это все было со мной. Когда я маме стала об этом рассказывать, она сказала: тебе передался дар от бабушки Инесы, а Инесе – от прабабушки Росарии, а ей – от праматери нашей, ее имя только мама знает, она мне не говорит, кто это. Праматерь была из рода, где смешались семьи ацтеков и семьи майя. Мама стала учить меня колдовать. Я сначала смеялась. Не хотела. Мы ездили на пирамиду. Там моя душа вышла из тела, и я увидела сверху всю свою жизнь.

– И что твоя жизнь? Я в ней тебя изнасиловал?

– Мне не все картины показали. Да я и не хотела все видеть. Увидишь всю жизнь – и неинтересно жить будет. Но, знаешь, то, что я увидела и узнала, я сразу постаралась забыть. Очень тяжело жить с постоянным знанием. Вот сейчас будет то, а теперь вот это. Чувствуешь себя раскрытой шкатулкой. И никто не знает, что в тебе лежит, а ты все знаешь, и грустно тебе от этого. Грустно и пусто. Как будто все прожито, и ты древняя старуха, и тебе осталось только плакать перед окном, вязать в кресле безразмерный носок, просто так, чтобы время провести, и беззубо шамкать мелко нарезанный банан. Парила над собой, там, в пирамиде, и страшно стало – а вдруг не войду обратно в тело, как же в небесах, в пустом воздухе буду жить? Мать произнесла заклинание, и я скользнула обратно в тело, и смеялась от радости, что вернулась домой. Говорят, что мы на Земле гости; а я не так чувствую. Знаешь, мне кажется, мы, в своем теле, на земле именно дома, в доме родном. И он у нас один. И его тоже могут разрушить… ну, как настоящий дом: взорвать, расстрелять… как во время войны… испоганить всяко. Сжечь… как дом бабушки Лилианы. А бабушка Лилиана была заколдована на огонь. Огонь ее преследовал. То на ней, во время венчания, свадебное платье загорится. То лодка запылала, на которой они с дедушкой Бенито плавали по озеру в парке Сочимилько. Лодка в огне, они оба в воду прыгнули! Плывут, и хохочут и плачут! И марьячис, что им в лодке песни пели, тоже в воду попрыгали! То вот дом сгорел. И в сундуках в том доме сгорели все родовые драгоценности бабушки Лилианы. Я видела их. Такие красивые! Хризолитовые кулоны… колечки с алмазами… атласные покрывала… индейские полосатые шапки, для обряда жертвоприношений богу Кетцалькоатлю, сыну Коатликуэ… ну, людей мы уже в жертву не приносим, только зерна, маис, деревянные дудочки, пестротканые ковры… Все сгорело, а бабушка Лилиана смеется: опустелой легче уходить с земли! Так она и ушла с земли – не на земле умерла, а в воздухе. Опять настиг ее огонь. Знаешь, она летела с дедушкой на самолете в Европу, а самолет взорвался! Они оба погибли в пламени. Обломки самолета на землю упали. Их тел не нашли. Может, Пернатый Змей взял их к себе на небо? Или Дева Мария?

– У тебя каша в голове. Кетцалькоатль, Христос, Мария. Я не верю ни в каких богов. Это все костыли. Человек выдумал богов для себя, чтобы не ходить без подпорок, если больной и хромой. Кто смелый – смотрит жизни в глаза. Прямо в рожу глядит. Не прячется. Ну, хватит болтать. Давай. Я уже не могу. Он штаны порвет.

– Стой. Погоди! Ты торопишься. Не спеши. Люди всегда спешат. Я знаю. Всем всего хочется скорее. Ты все сделаешь, и тебе будет печально. И ты меня возненавидишь. Сразу, как все кончится. Не торопись! Не…

– Хватит. Довольно! Ты заболтала меня. У тебя язык без костей. Раздевайся! А то всю одежку на тебе порву.

– Я не хочу раздеваться. Мне холодно. Зуб на зуб не попадает. Давай так. Я просто сниму трусы. И спущу колготки. И все.

– Ишь, хитрая! Я хочу щупать твою грудь. Я люблю кусать груди девчонок. Как зверь становлюсь. Могу всю ночь напролет и по многу раз. Ты от меня в восторге будешь. Что кислая такая? Будто тебя лимоном накормили!

– Гляди, я задрала юбку. И живот мой голый. Неужели тебе надо, чтобы я непременно вся голая была?

– Дура. Ох, дура. Смотри, я уже голый. Пока ты тут трепалась, я разделся. А тебе и дела нет. Пощупай, какой он горячий. И твердый. Поцелуй его. Возьми его в рот. Ты умеешь это? Если не умеешь – научу. Буду говорить, а ты делай.

– Кукарача! Кукарача! Пожалуйста! Ну пожалуйста! Не надо!

– Дьявол! Надо! Все надо! Всегда надо! Это же кайф! Это – жизнь! Ну!

– Я ненавижу тебя. Я – не буду с тобой!

– Ах, ты так?! Гадина. Гадина! Дрянь! Драться! Ты мне щеку расцарапала!

– Я тебе глаз вырву!

– А я тебе – руки сломаю! И – безрукую – оттреплю!

– Пусти! Таракан…

– Вот так! Вот так! Вот так! И еще так! И так! И так! И…

– …почему ты молчишь? Не молчи. Ну говори! Говори же что-нибудь! Ты что, сдохла, что ли?! Не притворяйся! Я из-за тебя в тюрьму не загремлю! Нет! И не надейся! Ты же не девица! Ты баба! Настоящая баба, в шестнадцать лет! Не морочь мне яйца!

…ну что, ну что, ну что ты, ну что…

…идиотка, хватит держаться за живот и реветь, он же у тебя не хрустальный… не алмазный…

…что притихла?! Что задумала?!

…ну спи, спи… я больше тебя не трону…

…ты дрянь.

…ты такая красивая, слушай… у меня красивее девчонки не было… никого красивей тебя не трахал…

…ты, слышишь, что ты как мертвая, не пугай меня…

Кукарача уснул. Фелисидад поняла, что он уснул. Она притворилась спящей, и он поверил. Очень осторожно она встала, натянула трусы и колготки, застегнула лиф и крючки на юбке, пятилась к двери. За дверью послышались голоса. Это возвращались в логово отработавшие в кафе Алисии марьячис. Парни сейчас войдут сюда. Бросят гитары. Увидят ее. Их трое. Фелисидад, что они сделают с тобой? Догадайся, что. Догадалась?

Быстро, на цыпочках, она перебежала от двери к другой, стеклянной. За стеклом – балкон. Сколько до земли? Спрыгнет? Разобьется? Пусть. Лучше сломать ногу, руку. И она уползет, зажав в зубах боль, как пантера стискивает в пасти загрызенную носуху.

Скрип балконной двери. Стук – входной. Они входят, а она уже на балконе. Второй этаж. Ерунда. Она ловкая.

Зубы стучали. Очень хотелось пить. Губы искусаны, вспухли. Тело человека живет для еды и питья, а еще – для любви, а если нет любви, то твое тело используют, как зубную щетку. Сломают и выкинут. На свалку.

«Мне место на свалке. Меня осквернили. Ром теперь не захочет меня! Я все ему расскажу. Не смогу утаить».

Смешливый тонкий голосок пропел внутри: зачем выворачиваться наизнанку? Зачем ему правда? Он будет любить тебя и такой. Какая разница?

Она перекинула ноги через балконные перила. Всунула носки между каменных жердей. Руками держалась за холодный камень. Луна светила прямо в лицо. Земля была рядом и далеко.

Слышала голоса в комнате. Марьячис расталкивали дирижера: что дрыхнешь, лентяй! А девочка где?

«Черт, черт, а девчонка-то где?!»

Торопливые шаги. Беготня. Ругательства.

В то время как распахнулась, отлетела со звоном, и разбилось стекло, балконная дверь, Фелисидад прыгнула вниз.

Ей повезло. На свежевспаханном газоне возвышался куст азалии. Она еще цвела. Лиловые, алые цветы, запах свежего белья, лимонной цедры. Фелисидад упала прямо в куст, и ветки разодрали ей лиф, расцарапали щеки и шею. Обняв азалию, обдирая кожу о ломающиеся ветви, она сползала вниз, на землю. Только бы не увидели. Здесь темно. И, может быть, у них нет карманных фонариков.

«Врешь! Есть!»

Тонкие голубые лучи уже шарили по газону, по асфальту, выискивая, ощупывая. Фелисидад метнулась вбок от круга света. Поползла по газону; перекатилась с боку на бок, когда луч уже почти воткнулся в нее. Откатилась. Успела. Болел бок. На темном, черно-красном платье не видна кровь; и хорошо, что не видна. Опять боль! Опять кровь! А, из этих кирпичиков сложена жизнь? Она и не знала!

Вскочила и побежала – другого выхода не было, да она и не искала.

Сверху, с балкона, посыпались, как зерна вареного маиса, ругательства и проклятья. Ей казалось, она отбежала далеко. Но за ней уже гремели шаги, и ноги били, били в барабан земли. В ее черную, натянутую на дикий подземный огонь кожу.

Глава 39. Черная пантера

Кукарача бежал широко, грамотно, хорошим и крупным, выверенным шагом. Рядом с ним мельтешили, перебирали ногами, бестолково взмахивали руками Алехо и Мигель, Федерико отстал, он был погрузнее, потолще, прихрамывал и задыхался. Четверо парней, неужели они не догонят одну девку!

В голове Кукарачи разом, одновременно, пронеслись две жгучие страшные мысли: первая: «зря я ее не пришил после постели!», и вторая: «догоню – пришибу». На бегу, ловя ночной воздух ртом, он затолкал эти грешные мысли далеко и глубоко. За пазуху. Внутрь разгоряченного погоней тела. В беспросветную щель уснувшего – или уже мертвого? – разума.

– Наддай, парни! Добавь!

– Добавь! – крикнул он марьячис, так кричат тренеры на стадионе.

«Что за хрень, соревноваться с чертовой сикушкой. А быстро бежит!»

Фелисидад летела прямо, будто по начерченной мелом на асфальте стреле. Битое стекло вонзилось в ногу. Она не заметила ни раны, ни боли.

Парни настигали.

Она оглянулась через плечо на бегу – далеко ли, догоняют ли – и, увидев их уже близко и услышав дикое, зверье сопение за спиной, внезапно повернула за угол.

Одинокий фонарь освещал пустую улицу. Поздний час. Час перед рассветом.

– Дьявол! – завопил Федерико, жирной уткой шлепая за убежавшей вперед троицей. – Ушла!

– Сюда! – крикнул Кукарача и повернул за Фелисидад.

В мертво-синем фонарном свете он видел черно-алый всплеск ее юбки.

Новая улица. Другие дома. Фонари отмечают расстояние: полосы и круги света сталкиваются, сшибаются.

Вон она, бежит впереди, как ни в чем не бывало!

«Сейчас. Еще немного. Ах, дрянь».

– Ведь она все расскажет. Ведь это суд, Таракан.

– Ничего подобного! Я скажу – она сама дала!

– Тебе никто не поверит.

Алехо ускорил темп. Кукарача добавил. Вот она уже близко. Черт, как близко! Сейчас он схватит ее за кофтенку! За это смуглое, голое сладкое плечо!

Он не заметил, как она опять исчезла.

«Свернула!

Куда?! В этот проулок?!

Или забежала в подъезд?!»

Шарил глазами по стенам домов. Жалюзи опущены. Все спят. Все двери закрыты. О черт, закрыты! Все!

– Где она?! – бешено, брызгая слюной, проорал он, обернувшись к Алехо.

Алехо, задыхаясь, потный, лоб блестел, как мокрый сморщенный авокадо, показал пальцем: там.

– Налево!

Все четверо повернули налево.

Гулкий топот по мостовой.

Подгулявший автобус вынырнул из-за угла. Шофер наведывался к милой и спешит загнать казенную машину в гараж, не то его утром ждет взбучка от начальства.

Пустой оранжевый аквариум автобуса плыл медленно, важно, перегородив дорогу.

Они, чертыхаясь, обежали автобус, глаза дергались как на ниточках – искали пропажу.

– Вон она!

Мигель взбросил руку. Рука прошила тьму, как молния, ударившая не с небес, а снизу, из-под земли. Черно-красная юбка моталась поодаль. За пальмами, за киоском, где днем продавали туристам дрянные сувениры.

– Лови ее!

– Эй, стой!

«Она сейчас устанет. Она уже устала. Еще немного. Изнурим ее. Сама на асфальт ляжет. Взвоет, пощады запросит».

Ноздри раздувались. Это была охота.

Он – охотник, она – добыча.

Это не Мехико. Это древняя сельва.

И она – зверь. И он – человек.

И он настигнет зверя и убьет его.

– Ты правда убьешь ее?

– Правда убью.

– Почему? Ведь она нравится тебе!

– Вот поэтому и убью.

Мигель бежал и думал: догоним – свяжем, на плечах домой притянем.

Он тоже думал о ней как о звере. Как зверя, ее чувствовал.

Алехо бежал и думал: догоним – все трое попользуемся! Вот потешимся!

А что потом?

Алехо старался не думать, что потом.

«Потом» не было. Было только «сейчас».

Федерико, всхлипывая: «Уф! Уф!» – бежал и думал: и чего несемся, надрываемся, и девку измучили, жалко девку, как она здорово у Алисии танцевала, а теперь танцевать у Алисии уже не будет.

Он старался не додумывать, почему – не будет.

Это было запрещено.

Потому что он, толстый и хромой, бежал, страдая, стараясь не отстать от товарищей, и задыхался, и не было сил думать сложные длинные мысли.

Кто-то, невидимый, бежал рядом.

За ними? Впереди них?

Они не могли бы сказать.

Потому что они не замечали того, кто рядом бежит.

А может, это ветер трогал крыши, и раскачивал незакрытые ставни, и гнул пальмы, и они отбрасывали гибкие, гиблые тени.

Пальмы гнулись и качались, как маятники, пальмы, старинные часы земли, они отсчитывают звездные секунды и планетные года.

Тень сопровождала их, возникала и пропадала.

Тень предавала их.

Кукарача дышал уже хрипло и тяжело. Дышал ей в спину.

Совсем рядом эта потная, мокрая под красной тканью, узкая спина. Локти мелькают. Как она до сих пор не задохнулась! Она что, стайер?

Ее ноги бегут, все еще бегут.

Наддать! Дожать!

Ты охотник, и добыча близко.

Она не уйдет от тебя!

Фелисидад слышала за собой это хриплое, будто вода булькала в легких, страшное дыханье.

Сейчас он догонит ее. И что?

«Это смерть», – сказала она себе.

И странный, нездешний голос прозвенел над ней медным, густым старым колоколом:

«СТАНЬ СМЕРТЬЮ ДЛЯ НИХ. СТАНЬ. ТЫ СМОЖЕШЬ».

Яркий синий свет зажегся перед глазами. Она не поняла, это уличный странный фонарь или это вспыхнул ее мозг, перед тем как изойти последним отчаяньем.

«СТАНЬ ЗВЕРЕМ. СТАНЬ. ТЫ ВЛАДЕЕШЬ СИЛОЙ. А ОНИ – НЕТ. БЫСТРЕЕ!»

Фелисидад встала резко, взмахнув руками над головой, чтобы не упасть, и сразу, мгновенно, повернулась лицом, грудью к бегущим парням.

Так, с поднятыми руками, она пошла на них.

Шла на них.

Шла.

Кукарача встал. Чуть не споткнулся. Ноги вросли в асфальт. Волосы поднялись дыбом, превратились в огромную костяную расческу, в дикий ирокез.

Федерико неловко зацепил ногой за ногу, пошатнулся и свалился. Упал, как шар, как пробитый мяч. Возил ногами и руками по мостовой.

Алехо и Мигель еще пробежали по инерции два, три шага. Остановились. Алехо присел на корточки. Ноги у него подкосились. Он присвистнул, и губы дрожали, еле сложились для свиста. Мигель заслонился рукой, как от вспышки света. Попятился.

– Драть мать вашу во все дырки, – прошептал он изумленно.

Прямо на них, застывших от ужаса, шла, медленно переступая черными бархатными лапами по мостовой, черная пантера.

– Ты! Не балуй…

Пантера и не собиралась веселиться. Она шла к ним царственно и серьезно, и все ее гибкое, изящное тело шелково переливалось сгибами черно-синей, как вороново крыло, шерсти с чуть заметным коричневым подпушком, словно говоря: стойте, стойте так, не шевелитесь, вы мои прекрасные, вы моя лучшая добыча.

– Кукарача, что это?!

Пронзительный крик Алехо разорвал Кукараче уши. Он зажал уши ладонями. Так, с прижатыми к ушам руками, и стоял, глядя, как медленно, важно подходит к нему его смерть.

Зачем смерть? Почему смерть?

Откуда здесь зверь?

– Из зоопарка сбежала, мать твою за ногу…

– Здесь что, зоопарк рядом?!

– А девка – где?!

Пантера сделала еще шаг.

Ее зелено-желтые, медовые глаза нашли глаза Кукарачи – и зацепили, и притянули их. Приклеили к себе.

Тонкая клейкая нить, паутина, меж зверем и человеком. Человек – тоже зверь, но забыл свою зверью природу. Немногие люди помнят. Немногие знают. Пантера, скажи, где девчонка?!

Пантера наступила лапой еще на один клочок холодной мостовой.

Федерико полз прочь, раздирая шершавым асфальтом рубаху на животе и локтях, его рот округлился панически, стал дыркой, вырезанной ножом в пустой, выпотрошенной тыкве, глаза выпучились, как у лягушки.

Еще шаг зверя.

Кукарача отступил назад.

Еще шаг пантеры.

Кукарача облизнул губы и выставил вперед руки.

«Бежать?! Куда?!»

Глаза стрельнули вбок, вверх.

На карнизе сидел голубь, чистил перышки.

– Ты мне снишься! – надсадно крикнул он.

Пантера сделала еще шаг.

И еще.

И тогда он понял.

Федерико зверь настиг первым. Миновав Алехо, Мигеля и Кукарачу, пантера прыгнула бесшумно и неуловимо и вцепилась зубами в горло ползущего по дороге, кричащего парня. Все было кончено сразу. Алехо оловянными глазами глядел на лужу крови, расплывающуюся по серому асфальту гигантским красным маком.

Федерико даже не хрипел. Дернул два раза ногами и затих.

– Мигель! Беги! – крикнул Алехо, с налитым кровью лицом, выкатив глаза, как вареный рак.

«Не один я вижу ее. Они тоже видят».

– Черт! – крикнул Алехо и странно качнулся. – Черт! Черт!

Кукарача видел, как зверь круглой, с маленькими изящными ушками, чернобархатной головой толкнул Алехо под колени, и Алехо свалился на мостовую, отчаянно отмахиваясь от зверя руками и ногами.

Пантера легко и красиво подмяла Алехо под себя. Навалилась на него грудью, животом. Тяжелые лапы раскорячились, закогтили лоб Алехо, щеку. Когти впились глубоко под кожу, в мякоть, в кость. Медленно вела пантера лапу вниз, по щеке, стаскивая с Алехо скальп, и он вопил ужасающе, натужно. Так вопят женщины в тяжелых родах.

– А! А-а-а! Кукарача-а-а-а-а!

Кукарача хотел бежать. Но будто чугунными стали ноги, он превратился в монумент. В памятник Бенито Хуаресу, борцу революции, в парке Аламеда. Ноги вросли в мостовую, и верх нельзя было отделить от чугунного, мертвого низа – только если отрубить верхнюю половину тела, пока еще живую, теплую, напуганную, мыслящую.

Мысли? А были ли они? Взрывались ли под плотной костью черепа-калаверы?

«Я игрушка в Праздник Мертвых. Я смешная калавера. Я скоро стану калакой. И игрушечная, бархатная пантера, сшитая к празднику маленькой девчонкой, откроет суконную алую пасть и сожрет меня, схрупает с потрохами».

Он попытался жесткой мыслью, жестоким приказом оторвать прилипшую к дороге ногу: «Беги! Иначе смерть тебе!» – это было напрасно. «Будто в битум вляпался». Мозг еще мыслил: сейчас оборвется кошмар! Мозг подавал сигналы: не бойся, это сон и бред. Мозг горел и бился всеми кровеносными жилами под крепкой костью черепной коробки, разрываясь, вспыхивая, перекатываясь, – умирая.

Он видел, как катается по асфальту разодранный напополам мощными когтями Алехо, как вытекает сгустком красного и желтого его бесполезный, убитый глаз, мотаясь на ниточке, на обрывке нерва. Видел, как зверь плавно, достойно и гордо поворачивается, оставив умирающего человека, предоставив его самому себе и своей дикой муке, и делает мягкий, балетный, нежный шаг к Мигелю. Мигель не орал. Низко пригнувшись, он попытался сорваться с места и убежать.

Рывок человека!

Прыжок зверя.

Не уйти.

Мигель не сдавался. Он боролся! Зверь и человек схватились, кто кого. Мигель вытянул вперед руки – и, безоружный, душил пантеру бессильными руками. Мышцы надулись. Жилы стали стальными, по ним зло текла густая железная кровь. Время остановилось, капало с желтых зубов зверя медленной слюной. Кукарача видел: Мигель обречен. Зверь выгнул голову, вцепился зубами в кисть руки Мигеля. Заорав, Мигель выпустил шею пантеры, и она мягко и властно, одной лапой легко перекатила человека со спины на живот. Мигель разбросал в стороны руки и ноги, изобразив на мостовой крест мученика святого Андрея Первозванного. Пантера скосила желто-зеленый, цвета лайма, глаз. Легко и ласково наклонилась, легла на Мигеля сверху, – как влюбленная женщина ложится на партнера. Прежде чем раскрыть пасть для последнего укуса, медленно, насмешливо и нежно провела мордой, пушистым маленьким подбородком снизу вверх – по плечу, по шее, по затылку. Облизала человека. Как новорожденного кутенка.

Кукарача видел, как разевается пасть. И верно, язык у нее фланелевый, винный, суконный! А зубы, должно быть, фарфоровые. Совсем нестрашные. Все это только детский сон, мультик на улице, встроенный в стену новомодного билдинга огромный ночной экран. Сейчас кончится фильм. Надо досмотреть последние кадры. Зубы пантеры выблеснули десятком лилипутьих ножей в голубом лунном свете фонаря. Глаз налился внезапным, последним бешенством, фосфорным сладострастием мести, наказанья. Пасть разинулась еще шире, толстые лапы крепче прижали к земле дергающееся тело жалкого человечка, превратив его в ресторанное блюдо, в цыпленка табака. Зубы сомкнулись на затылке Мигеля, перекусывая нервы, дробя позвонки, перемалывая хрящи и кости. Зубы и язык ощущали истекающее теплой соленой кровью мясо, грызли, терзали, высасывали, крошили.

Наслаждались.

Или просто – делали свою работу?

Для кого убийство – злоба, для кого – месть, для кого – удовлетворение, а для кого работа. Кукарача смотрел сверху вниз на мерцающую, переливающуюся зелеными и красными огнями черную шкуру. «За такую шкуру раньше на рынке давали три тысячи песо. А теперь?» Он вспомнил: его отец насмерть забил его мать. Неужели он не сладит с черным зверем?

«Если ты не сон, не бред, конечно».

Забьет. Убьет.

«Ты, дурень, ты же можешь сладить не со зверем – с собой, – подумал он – и сам себе ужаснулся. – Что, если черный зверь – не вовне, не на улице безжалостно убивает его друзей?»

Что, если это он сам?

«Не мели чушь. Не уговаривай сам себя. Это опасно».

Он ждал. Сейчас она нагрызется, нанюхается крови вволю – и встанет на лапы, и обернется к нему.

К нему!

«И тогда конец тебе, приятель, кранты, кирдык».

Он сунул руку в карман.

Нож.

Обсидиановый нож.

Как это он забыл про него!

Он дурак, ну, черт, дьяволова мамка, воистину дурак.

У него же нож!

Да еще какой!

Каменный нож. Еще ацтекский. А может, майя.

Выдернул руку с ножом.

Пантера подняла голову от залитой кровью жертвы.

Желтые наглые, спокойные глаза зверя.

Черные ночные глаза человека, налитые ужасом и ненавистью.

Как близко!

Кукарача медленно, очень медленно поднял нож.

Над холкой зверя.

Над всей своей жизнью.

В жизни была только музыка.

Больше не было ничего.

А, нет: были помойки, бутылки из-под текилы, пьяный отец, мать в слезах, шелест пальмовых листьев за окном, где-то под ребрами, глубоко – мечта о море, о широком океане, о чужих странах; огрызки, объедки, обрывки вчерашних газет, черные зерна кофе в ручной кофемолке, и он рыдает, лежа в кладовке на свернутых в рулоны рыболовных сетях мертвого, он не знал его, деда.

И все? Это все равно, что ничего.

А теперь что есть? Кафе, Алисия, гитара?

Теперь даже друзей нет. Всех тварь загрызла.

Гитара. Музыку ты не загрызешь. Музыка – моя.

Ты умрешь с моей музыкой. С моей песней.

Нож поднимал медленно, а опустил быстро.

Зверь оказался проворнее.

Нож опустился – и не вонзился в бархатную холку. Зверь отпрыгнул.

Легко, грациозно. Такой тяжелый – как пушинка отлетел.

Сволочь.

Сейчас прыгнет на тебя, берегись!

Пантера прыгнула – отпрянул он.

Они соревновались в ловкости.

Обсидиановый нож блеснул злой улыбкой. Прищуром в ночи.

Нож смеялся, и нож глядел.

Нож стал человеком.

Или зверем?

Их трое: нож, зверь, человек.

Пантера посмотрела прямо в глаза Кукараче.

И он понял.

Глаза зверя сказали: «Мы, все трое, одно. Человек, нож, зверь. Ты напрасно стараешься. Мы никогда не убьем друг друга. Мы убьем только себя».

Он не видел своих волос, но знал, что седеет.

Перекинул нож из руки в руку. Оскалился, повторив ее оскал.

Пантера зарычала. Рык донесся из-под земли. Из прошлого. Из будущего?

Ноги похолодели до колен.

Опять занес нож, теперь уже левой рукой. «Я обману ее». Обсидиановые розовые сколы лезвия сверкнули в лучах старого фонаря разломом неспелого арбуза. Пантере не нужно было видеть опасность. Она ее чуяла. Прыгнула вперед, минуя удар, и каменное лезвие скользнуло по густой шерсти, не оцарапав кожу. Кукарача, высоко подняв нож, не попятился. Выбросил вперед правую руку. Пальцы глубоко, как в теплое болото, вошли в гущину шерсти, искали пантерью глотку. «Сейчас она повалит меня. Нет! Я – ее!» Поднес нож к глазам зверя. Зверь, на удивление, не спешил ни смыкать зубы на запястье Кукарачи, ни бросаться вперед, пытаясь найти зубами его горло. Зверь внимательно, зорко, с любопытством следил за ножом, за его блеском, игрой, подвижным мерцанием.

И никто не нападал первым.

Кукарача не ударял ножом.

Зверь не бросался и не грыз.

Медлили оба.

Рык прекратился. Утих.

В молчании ночи слышно, как шелестят листья старой пальмы над их головами.

Шелест еще живой. Они оба еще живые.

«Разорви морок. Убей».

Кукарача сцепил пальцы на глотке зверя.

Пантера махнула лапой и легко, как скорпиона, стряхнула его руку.

Потом вытянула голову. Кукарача видел ее плотно прижатые к затылку черные, маленькие круглые уши.

Она осторожно, очень аккуратно взяла обсидиановый нож зубами. Чуть потянула на себя.

Кукарача замер.

Она отнимала у него нож! Вынимала у него из кулака!

Желтые глаза глядели спокойно. Говорили: «Дай».

– Выкуси! – крикнул Кукарача и дернул нож. Лезвие выскользнуло из пасти, звякнуло по желтым клыкам.

Он опередил ее. Замах быстро перешел в удар, он и сам не понял как. И ударил! И заорал – победа моя будет! И оборвал крик – ужас черной водой залил глотку: вместо плоти, костей и крови под ножом зияла дыра! Пустота!

Оглянулся. Пусто! Зверя нет!

Сердце ухнуло, полетело, вылетело из клетки ребер. Где?!

Крутанулся назад, метнулся влево, вправо. Нигде!

– Эй! Ты! Дрянь! Убежала! Испугалась! Выходи!

Медленно повернулся. Пантера стояла перед ним на четырех лапах, грудью припадая к земле – готовилась к прыжку. Рычала. А глаза все такие же. Медовые. Ласковые. Спокойные. Отрешенные. Нездешние.

Мах ножом! Перед этими проклятыми желтыми глазами! Еще мах!

«Я выколю ей глаза. Почему она не прыгает?! Почему я еще жив?!»

Прыгнула. Совсем близко Кукарача увидел вспышку зубов в красной пасти. Вблизи они были не желтые – так чудилось в фонарном свете, – а белые, почти голубые, синие. Звездные. Костяные звезды. Острая смерть. Вот сейчас.

Лапы ударили в плечи. Он медленно, будто нехотя, падал на спину и наконец упал. Зверь встал над ним, лежащим. Лег на него. Он стал задыхаться. Руки сами обняли шею пантеры. Он пытался ее стряхнуть с себя, повалить набок. Чудилось: чугунный памятник на нем лежит. «Она просто задавит меня, и все. И не надо будет… крови…»

Нож все еще зажат в руке. Каменная рукоять. Каменное лезвие.

Бессильный удар. Не удар, а судорога. Лезвие поранило пантеру. По черной шерсти потекла черная кровь. Опять рык, злой, короткий. Морда склонилась. Зубы вонзились в плечо. Усы над ноздрями задрожали. Кукарача прохрипел:

– Врешь… кричать не стану…

Еще удар ножом. Еще полоса крови по шерстяному боку.

– Ты, кошка, дрянь, я тебя…

Тень метнулась от фонарного столба. Перерезала дорогу. Гигантским черным цветком, шевелящейся черной медузой легла на коробки-дома, на кривые балконы. Обрела плоть. Упала на колени перед пантерой и Кукарачей.

– Фели! Ты!

Тень, ставшая человеком, глядела сверху вниз на девочку в изорванном платье с красным лифом, лежащую ничком на парне. По спине, по рукам девочки текла кровь из глубоких порезов. И у парня из прокушенного плеча изобильно, щедро и радостно кровь струилась, расплываясь вишневым соком по грязному асфальту.

Глава 40. Индейский нож

Когда Таракан унес Фелисидад, утащил на глазах у публики, Ром впал в ледяное оцепенение. Бесчувствие обняло его. Он не помнил, сидел или стоял; помнил только сведенные потусторонней твердостью мышцы, невозможность вращать глазными яблоками, глядеть туда и сюда. Кольнуло в сердце. Он сделал вид, что ожил. Фелисидад украли у него из-под носа, а он спит. Его тело спит. Его разум спит. Спят бокалы на столиках, спят ноги людей под столами – в сандалиях, в кроссовках, в босоножках, в плетеных тапках. Босые ноги. Есть и такие. Босиком удобней танцевать.

Все спит. Спят зерна кукурузы в блюде. Спит терпкий напиток из кактусов нопалес, опалесцирует в стакане. Спит кофемолка, спит кипятильник. Люстры, качаясь, тихо спят под потолком. Спит нежный свет, струящийся от них.

– Эй ты! Парень! Умер, что ли! Твоя девчонка?! Беги за ними!

Он шел к выходу из кафе сквозь сон. Спящая на ходу Алисия лианой согнулась, отпрянув от него, чтобы он невзначай не уронил ее. Сигарета выпала из ее рта на пол, тлела; уснула. Сонная Ирена выше подняла поднос с рюмками и тарелками, над головой Рома. И Ирену он едва не сшиб.

– Эх, как напился! На ногах не стоит! Не догонит!

Вышел на улицу. Улица спала. Он один бодрствовал, а город спал. Сейчас он пойдет по городу, сам не зная куда, и гулкими шагами разбудит дома и крыши, азалии и агавы. Памятники сойдут с пьедесталов и обнимут его чугунными черными руками, утешая. Зачем жизнь? Зачем жить, если нет любимой?

– Что с тобой они сделают? – шепнул он сам себе твердыми, стальными губами.

«Иди, иди, – говорил Ром себе, – иди, пожалуйста, иди, не останавливайся, не оглядывайся. Никогда не оглядывайся назад».

Странный комок тьмы, черный колобок, покатился поперек его пути. Ему под ноги, мимо его ног. Ром не уследил, человек это, кошка ли, собака, а может, носуха или обезьяна. А может, птица пролетела.

Но шел – и чувствовал на себе неотступный взгляд. Птичьи круглые глаза. Зрачки окон. Слезные глаза собаки. Плывущие жадной влагой живые сливины озорной, наглой носухи. Печальные, человечьи глаза обезьяны, что все знает про человека, про его злобу и горе, только молчит.

«Кто на меня смотрит?» Оглянулся. Никого. «Смотри, смотри на здоровье».

Метнулся по пустынной улице. Вжикнула по асфальту машина. Дорогая, «Роллс-Ройс». Черный лак блеснул, мигнул уже на повороте. «Когда я стану знаменитым ученым, открою новую звезду, много новых звезд и новых планет вокруг них, я тоже стану богатым и куплю такую».

Неожиданно навстречу выкатилась старинная повозка. В ландо сидела миловидная женщина, ее гладкие иссиня-черные волосы были заколоты на затылке в тяжелый, величиной с ананас, пучок. На козлах, как пьяный, качался кучер.

Поравнявшись с Ромом, кучер свистнул в сложенные кольцом пальцы.

– Э! Мачо! Садись! Дама не будет против! Куда тебе?

Ром помахал рукой: езжай, не сяду. На груди у черноволосой женщины сверкнуло украшение – перламутровая раковина. Раковина мирно лежала в ложбинке между грудей, в низком вырезе платья. Лоб и глаза дамы закрывала невесомая черная вуаль.

«Как в старину. Как из прошлого выехали. Со старой фотографии. Может, я сплю и это мой сон?»

Цокали копыта. Лошади выворачивали шелковые шеи. Это не копыта, а кастаньеты. Сейчас он свернет за угол, и океан пахнет в лицо. Это не Мехико, а новогодний Масатлан. И они с Фелисидад еще не поужинали. Еще не поели его нелепых, горячих, невкусных беляшей. Слишком много перца! Слишком много соли!

– Мальчик, ты что бродишь один? Забирайся! Прокатимся!

Ром зажал руками уши и побежал вперед, все быстрее и быстрей.

Он метался по Мехико. Он все более становился безумным. Оказывается, безумие страшно близко, а он и не знал. Какая тьма! Только шагни туда! Он подбегал к обрыву – тьма шевелилась, вспучивалась на дне пропасти, – опять отбегал, бормотал себе: «Рано, не время, я не хочу туда». Кричал на весь Мехико: «Фели! Фели! Где ты!», а на самом деле лишь разевал бессильный рот, и беззвучный крик не достигал ни звезд, ни сердец.

Люди спали. Мехико спал. Мексика спала. Зачем она уснула так крепко, так навек!

«Господи, ведь Ты есть. Я сейчас проснусь в России, в своей детской кроватке. Я взрослый, уже давно вырос, и ноги мои сквозь прутья кровати торчат, а все в ней я, ребенок, проснусь».

Остановился. Руки взлетели над головой.

– Фелисида-а-а-а-ад!

Эхо отскочило от желтых, белых и розовых стен, от старинной испанской кирпичной кладки, от дверей стеклянных ледяных офисов, от черепичных и жестяных крыш, вернулось к нему россыпями сдавленных рыданий.

– …а-а-ад… а-а-а-ад…

«Это ад», – он поднес к лицу сжатые кулаки.

Мехико. Его рай и ад.

Его жизнь.

Его…

«Не думать. Об этом – не думать! Рано еще!»

Но уже подходила, торжествуя, подступала, обнимала обеими руками, подставляла подножку, валила наземь боль. Он знал ее. Он мирился с ней. Он восставал против нее! Он ненавидел ее!

Он пытался полюбить ее.

Он уже почти любил ее.

Потому что это была ЕГО БОЛЬ.

И больше ничья.

– Не падать, – сказали губы, – стоять! Фели! Я найду тебя!

Рука нашарила в кармане джинсов таблетки. Расковыряв упаковку, он кинул в рот сразу три. Нечем запить. Глотал и давился. На газоне дивились на него, крючащегося от боли, красные, розовые и белые тюльпаны.

Отдышался. Нагнулся. Сорвал тюльпан. Прижал к лицу. Поцеловал.

– Фели, я так целую тебя…

Брел сквозь боль вперед, все вперед.

Улицы. Улицы. Улицы.

Площади. Площади. Площади.

Каменные фонтаны. Осыпаются балконы. Вьются гирлянды резных виноградных листьев.

Сейчас на балкон выйдет девушка, в руках светильник, а может, свеча, а может, керосиновая лампа. Время смещается. Время сдвигает каменные плиты. Червь твоей боли прогрыз во времени дырку – и вышел с иной его стороны. Гляди в отверстие. Сам ползи по следу боли, как червяк. Ты выйдешь во взрыве света, в ослепительной радости. Ты забудешь все, что плохого случилось с тобой.

Фели, где ты? Твои смуглые голые ноги. Твои глаза-маслины. Твой костяной гребешок в лесу волос. Губы твои, тюльпаны, не вянут. Я знаю, что с тобой сделали. Знаю! Но это же ничего не изменит! Ни в тебе, ни во мне!

Переулки. Тротуары. Мостовые. Обточенные сотнями тысяч ног древние камни. Фели, мы взбирались на пирамиду и оттуда, сверху, видели наш мир. Никогда не ползи в отбросах, червяк! Всегда пари в небесах и гляди на горе сверху, орел!

Улицы. Площади. Подземные переходы.

Я тебя не найду. Я найду тебя.

Я – найду – себя.

Боль усиливалась. Ром понимал: дело плохо. Останавливался то и дело, вытирал обильный пот со лба, уговаривал себя: да нет, все ничего, пустяки, чепуха, бывало и хуже. Он брел, уже теряя сознание. Сердце превратилось в сплошной клубок боли, и чьи-то озорные, похожие на кошачьи, когти пытались распутать его, катали по асфальту, по крышам, по тверди черного неба.

Он, медленно погружаясь во тьму беспамятства, вывалился из-за угла – и тут увидел их. Фели и этого марьячи. Она лежала на нем. Они не шевелились. Истекали кровью.

Ноги сами поднесли его к ним. Крик вышел из груди сам. Тело существовало отдельно от него, помимо его. Он был – боль, и она одна была настоящей, жила и двигалась.

Руки схватили Фелисидад за плечи. Оторвали от марьячи. Перевернули Фелисидад на спину.

Глаза всматривались в ее лицо, торопливо, жадно, налившись ужасом и счастьем, ощупывали ее тело: «Жива! Ранена! Здесь! Нашел!»

Ром не заметил, как с асфальта медленно поднялся марьячи.

Не увидел, как взлетел нож.

– А-а! Что ты…

Лезвие мягко, глубоко вошло чуть выше ключицы. Кукарача метил в сердце. Промахнулся.

Нож скользнул вверх и вбок, от ключицы к плечу. Тело Рома медленно, медленно, как во сне, оседало на землю, оплывало горячей свечой, падало, заваливалось на бок, плыло, и руки взмахивали, разрезая тугой воздух.

– Что ты… – Изо рта толчком выплеснулась яркая кровь. – Ты…

Мысль парила. Жила отдельно. Еще жила. Летела.

Живот напрягся. Подобрался. Подтянулся. Живот был живой.

И лоб был живой: мыслил.

Ром приподнялся, лежа на дороге, на локтях.

– Ты… я… поборюсь с тобой… гад…

Марьячи крепко держал страшный индейский нож.

– Откуда ты… взялся?

– Оттуда.

Боль мешала ему говорить.

Марьячи сделал шаг к Рому. Фелисидад лежала на спине. Ее глаза неподвижно глядели в далекое пыльное небо, сквозь гарь и смог просвечивали нежные тычинки звезд.

– Я тебя убью!

Тело Рома превратилось в сгусток медной проволоки и жгуче, бредово, тягуче раскрутилось, виток за витком, вверх, с земли, навстречу Кукараче.

– Это я тебя убью!

Стояли друг против друга.

И девочка, в крови, лежала на дороге.

На пустой сонной жесткой дороге. Без машин. Без людей. Без лошадей. Без жизни.

И лежали рядом с ними, и поблизости, и поодаль трое мертвых: Алехо, Федерико и Мигель.

Они были мертвы или прикидывались?

Никто не знал.

А может, их тела сшили из тряпок и набили ватой, и вместо ртов у них расстегнутые «молнии», и серебряный замок на лоскутном шаре лица блестит каплей стекающей слюны. И можно подойти к тряпичным куклам, и ножом взрезать им животы, и медленно, полоску за полоской, вытащить из разрезов поролон, и марлю, и вату, и старые рваные газеты. Разбросать кукольные кишки по искрящемуся в лучах луны асфальту. Вцепиться в глаза-пуговицы и оторвать их. Пусть повиснут на нитках.

Кровь текла, гранатовый сок, клюквенный кислый нектар, темно-алое, черно-лиловое терпкое вино, «риоха», «салинас».

К лежащим и дерущимся в ночи на пустынной улице выбежала собака.

Собака была странная: тело длинное, поджарое, хитро-юркое, гладко-скользкое, черно-коричневое, сходное со статью добермана, а морда – огромная, мрачная, грузная, и пасть открыта, и язык до земли висит, и уши стоят сторожко, как у овчарки, и вдруг валятся, как у легавой; устрашал вид собаки, к такой не подойди не то что ночью – днем: хуже волка глядит, лапы мощные, глаза красным нездешним огнем вспыхивают.

Пес подбежал к лежащему на дороге Мигелю. Обнюхал его. Лизнул рану. Зарычал. Сунулся к Федерико. Вцепился зубами в толстую неподвижную руку, затряс, заворчал. Припал на лапы. Распрямился. Сделал стойку на Алехо. Но к нему не кинулся – рванулся к Фелисидад.

И сел рядом с ней. И морду вверх задрал. И завыл.

И откуда-то, как с Луны свалился, как из звездного решета на землю высыпался, непонятно, то ли с балкона спрыгнул, то ли из газона георгином вырос, воздух кудлатой башкой боднув, возник парень.

Парень шел и шатался, и заплетал ногами, и кусал губы, и лицо его, бледно-мучнистое, все исцарапано было, будто в рытвинах, в оспинах, в ямах. Зубы скалил – не хуже пса.

Ах ты, пес приблудный. Кусок чужой ешь и не благодаришь.

Спасибо хоть не кусаешь. А только лаешь. И лай твой хриплогорлый, надсадный.

Ночами напролет от тоски лаять можешь.

Парень сделал из тьмы в круг света шаг, еще шаг, еще шаг.

Присел рядом с Фелисидад. Рядом с собакой.

Пес выл и выл, задрав морду вверх, закрыв глаза.

Нос пса маслено блестел, испачканный кровью. Или вином. Или клюквенным соком.

Лохматый парень потрясенно потрогал бездвижную Фелисидад, глядящую застывшими глазами в высокую черноту неба.

– Сеньорита, – сказал парень. – Фелисита. Любовь моя!

И ресницы Фелисидад качнулись воробьиными крыльями.

Глаза ее стали видеть. Она повела глазами влево, вправо. Поглядела прямо перед собой, вверх. Увидела лицо парня. На ее щеках вспрыгнули две ямочки. Она силилась улыбнуться. – Хавьер, – сказала она, и ее голос отделился от нее и поплыл в воздухе, чужой и странный. – Ты что тут делаешь?

Ром сделал шаг к Кукараче.

– Таракан проклятый!

Протянул руки.

Кукарача полоснул по ним ножом.

Каменное лезвие поранило Рому ладони.

Раненный, с красными липкими руками, он все равно шел на Таракана, двигался, знал: он не упадет, – чувствовал: рана не смертельна. «Я успею. Он вооружен, а я голый, но я смогу!»

Приблудный пес вскочил и рванулся. Как с цепи сорвался.

Пес ухватил Таракана за штанину. Схватил зубами за локоть. Пес прорывался выше, вверх, к горлу, и дышал тяжело, и красный огонь в глазах подо лбом, в двух глубоких впадинах в калавере, становился коричневым, потом черным.

Ром сам не знал, как это получилось. Вывернуть руку. Завести за спину. Простой захват, но трудно это, когда рука врага с ножом. Собака выручила. Вовремя локоть Таракана куснула. Кукарача завопил, нож упал на асфальт, далеко отлетел, покатился. Звон камня о камень. Камень – кость земли, ее калака.

«Есть живые камни, Фелисидад рассказывала, они ходят вокруг горы, только очень медленно, передвигаются незаметно для людей и так обходят гору за тысячи, за миллионы лет».

Силы вырвались из груди вместе с выдохом. Ром упал на Фелисидад. Их тела образовали живой крест. Хавьер, с собачьей мохнатой головой, с песьей мордой, рот раззявлен, язык горит и исходит слюной, крепко держал Кукарачу за кисти рук, набычился, буравил врага глазами.

– Ты! Что натворил!

Кукарача сплюнул. Он весь мелко трясся.

– Это не я! Это она!

– Кто?!

– Пантера!

Он кивнул на Фелисидад. Руки девушки обнимали шею Рома. Губы шептали, что – не разобрать. Пес тоже лег на асфальт, рядом с влюбленными, положил морду на колено Фелисидад.

– Какая еще пантера, мать отдубасить твою?!

– Где… где…

Глаза Кукарачи метались. Он вертел головой. Сделал попытку высвободиться. Хавьер держал крепко. Тоскливо посмотрел Кукарача на лунный блеск далеко отлетевшего ножа.

– Ты с ума сошел, – сказал Хавьер.

Кукарача поглядел на Хавьера – и обомлел.

Вместо лица Хавьера на него смотрела морда пса.

Лохматая шерсть. Алые зрачки. Чуть подрагивает вздернутая губа над лунными клыками.

– Ты! Вон пошел!

Кукарача изловчился и пнул пса ногой в лохматый грязный бок.

Руки, кто держит его руки?!

Может, это Ром встал и опять вцепился мертвой хваткой ему в запястья?!

Искал глазами. Шарил по земле. Никого. Никого. Ни собаки. Ни девчонки. Ни чужака, ее хахаля. Никого! Ничего!

– Ничего, – глухо, пусто вылепили губы, будто свистнули в крохотную глиняную свистульку.

Пес зарычал.

– Провались, пес, – стараясь говорить холодно и надменно, произнес Кукарача, а душа уже ушла в пятки и изнутри колола их длинными иглами последнего страха. – Сгинь. Ты мне видишься. Ты снишься мне! Я! Сейчас! Проснусь!

Он понимал: сейчас пес изловчится, сделает последнее усилие, оттолкнется задними лапами от искристого, алмазного асфальта, подпрыгнет вверх, и веселые мощные зубы клацнут у него на горле, и все кончится разом. «Я слишком много сегодня у Алисии выпил текилы», – подумал он, а перед глазами вдруг отвесно, как срез скалы в горах, встала напоследок картина: отец над мертвой матерью, и мать щедро испещрена узорами царапин, ожогов и гематом, синяки образуют на ее теле, на нагих полных плечах, обнаженной груди, лице, шее, бедрах невероятную, скорбную вязь, подобную древним письменам майя, найденным людьми на тайных гробницах в золотых снаружи и черных внутри пирамидах; мать лежала лицом вверх, как давеча Фелисидад, бессмысленно и беспомощно, уже никогда не встанет, а отец низко наклонялся над ней, будто разбросанные по полу спички собирал, нагибался ниже, ниже, еще ниже, и закрывал уродливое лицо руками, и пытался задавить в себе рыданья, так давят в грозном пьяном кулаке спелый мандарин или зеленый лайм, и плакал, плакал, плакал, и вместо слез по морщинистому, как старый мятый сапог, лицу текила текла.

Глава 41. Красная «риоха»

– Фели! Ты ранена!

– Ром! Ранен!

Они ощупывали лица и раны друг друга.

– Я перевяжу!

Фелисидад ухватила себя за подол юбки и с силой рванула. Ткань с хрустом разлезлась под ее пальцами. Одна оборка, вторая. Еще взять в зубы и разделить надвое. Тогда будет совсем как бинт.

– Сядь. Подними руку!

Ром поднял руку, будто салютовал на параде. Фелисидад быстро и умело, как заправская медичка, перевязывала рану.

– Она только с виду страшная. Хорошо, он ударил вверх! Сухожилия не задел? Пошевели рукой! Покрути!

Ром послушно шевелил, сжимал и разжимал пальцы, крутил руку в плечевом суставе.

– Отлично!

Пока она делала ему перевязку, боль ушла вон из сердца.

Уходила медленно, нехотя, растворялась в ночи. Шептала: я еще приду, не надейся, что расстался навеки со мной.

– Мы живы, Фели.

Губы не слушались его от радости.

– Я-то что! – крикнула Фелисидад. – Ты – жив!

Он сидел на дороге, любуясь на ее атласную повязку.

Она села рядом, засмеялась, взяла Рома за руки, потом заплакала.

Он прижал ее к груди. Сморщился от боли.

А потом – от боли – как от щекотки – засмеялся.

– А где все? – спросила Фелисидад. – Ну, все? Где?

Огляделась.

И Ром огляделся.

Они сидели на дороге, обнявшись, смеясь и плача, и осматривались.

Никого. Ничего!

– Черт, – сказал Ром, – черт, черт…

Фелисидад подняла раненую руку и задрала рукав. Потом засучила рукав рубахи Рома. Кровь текла из-под повязки. Фелисидад прижала свою руку к руке Рома. Потерла кожей о кожу. Притиснула крепче.

– Видишь, мы теперь не только возлюбленные.

– А кто?

Он слушал очень внимательно.

– Крови смешались. Мы теперь родные.

– Мы и так родные.

Он улыбнулся. Фелисидад пальцем вытерла ему кровь, как красные усы, над губой.

– Нет. Теперь ты мой. Ты – моего народа. Моя кровь вошла в твою кровь.

– Когда у нас родятся дети, вот тогда кровь войдет во кровь.

Он почувствовал, как твердым стало ее тело.

– Не огорчайся. Что было, то было. Это испытание. У многих так. Первый блин… – он искал испанское слово, – комом. Ну, комком. Комочком.

Он слепил пальцами сдобного жаворонка из невидимого теста.

Фелисидад засмеялась:

– Почему блин комком? Каким еще комком?!

– Смейся, я люблю, когда ты смеешься. Так у нас в России говорят.

– А зачем, – черные вишни глаз влажно сияли, – блин комом?

– Ну, не все получается с первого раза. Поняла?

– А! Поняла! У нас на пруду, в парке Сочимилько, марьячис говорят: давайте играть сразу во второй раз! Нет, Ром, а где же все?

– Кто – все?

Он еще раз оглянулся.

Вспомнил все.

«Ей нельзя говорить о том, что было. Нельзя – вспоминать».

– Не знаю. Честно.

– А почему мы ранены?

– На тебя напали, и я дрался.

– Кто напал?

– Пес знает.

– А почему мы ничего не помним?

– Пьяные были.

– А где мы напились-то?!

– В кафе у Алисии.

– И кто нас так порезал, Санта Мария?!

– Пес с ними. Они все убежали. Не догонишь.

– Что за игрушки!

– Это не игрушки. Все серьезно.

Он неподдельно, радостно хохотал.

«Ты должна мне поверить. Должна».

– Тебе больно?

– Нет. Не очень. Так, немножко. А тебе?

– Вообще не больно. Царапины.

Она тоже изо всех сил старалась его обмануть.

– Врешь.

– И ты врешь!

Оба засмеялись разом.

– Как же мы домой пойдем?

Светает. Тают звезды. Наливается синим соком агавы пыльное небо.

Фелисидад глядит на красные лужи на сером асфальте.

– Что это, Ром?

Она показывает на кровь.

И он опять врет и не краснеет, и губы кривятся в усмешке:

– Вино ребята пили. Разлили. Классная «риоха». Я пробовал. С ними. Они угощали.

Фелисидад вздыхает.

– А я в это время где была?

– Ты? Танцевала. Здесь, рядом! На террасе кафе! Тебя мальчик угостил марципановой калакой!

– А!

Кивает. Делает вид, что верит.

– День мертвых закончился, – говорит Ром.

– Ночь мертвых, скорее, – отвечает Фелисидад.

Глаза их – последние звезды. Бедра и руки играющими рыбами плывут в уходящей ночи.

– Домой надо. Мама будет волноваться! Как мы пойдем? Я не знаю, где мы! Мехико такой большой! Я никогда не была в этих местах!

И тут из-за угла выкатилось ландо. Красавица в крупносетчатой черной вуали все так же кокетливо сидела в повозке, и все так же крутил усы толстый кучер, косясь на подгулявших девицу и паренька, раскрашенных с головы до ног пятнами сурика и киновари.

– Ну, как попраздновали, молодежь? – возопил кучер. – Садись, подвезу! Энрике предлагает только один раз!

Красавица томно закатила глаза. Нарисованные брови дрогнули. Дама вытащила из-за пазухи веер, развернула его, и взмахи черных страусиных перьев растревожили сухой воздух, и волны сладких и пряных духов поплыли от фарфорового точеного личика на Рома и Фелисидад, вызывая в памяти умершие давно на сломанных и сожженных праздничных столах пироги, погибшие тосты, разбитые бокалы с дорогим вином, рассыпанные жемчужные ожерелья, рваные края старинных коричневых фотоснимков – сепия, сажа, сиена жженая, туманный негатив, ободранная за долгие века серебряная амальгама на исподе треснувших зеркал, съеденная молью бархатная обшивка семейного альбома, нежные лепестки засохшей лилии, найденной в древней книге, где еще не разгаданы смертные, живые индейские, доколумбовы письмена.

Они ехали по утреннему Мехико, и Ром держал руку Фелисидад в своей руке.

«Только не разрешать ей думать. Вспоминать. Этого нельзя».

Он мыслью сказал ей: не думай, а только чувствуй.

И она мыслью ответила: да, любимый. Я вдыхаю утреннюю прохладу и чувствую запах старинных духов.

– Вас как зовут? – спросила она даму под вуалью.

Женщина тонко и длинно улыбалась, ее изогнутые губы застыли, как нарисованные на выгибе китайского фарфора.

Фелисидад отвернулась от нее. Фыркнула.

– Не хочешь говорить – не надо… цаца…

– Я знаю, как ее зовут, – сказал Ром.

– Ух ты! Ты что, знаком с ней? – Фелисидад подозрительно сощурилась. Закусила губу. – А ну, признавайся, где с ней танцевал! А может, и…

– Ее зовут Фелисидад, – сказал Ром.

– Что ты мелешь!

Кровь медленно подсыхала на коже, поверх шелковой повязки. Фелисидад смущенно посмотрела на свои ноги. Юбка заметно укоротилась. Красавица усмехнулась накрашенными губами. Глядела на их вымазанные сумасшедшей красной краской руки, ноги, плечи. Кучер погонял лошадей.

Ландо медленно ехало по Мехико, и солнце вставало, и луна, пугаясь, исчезала за тучей, и выходили на улицы первые работники, спешили делать дело, глядели на часы, напевали, курили, бросали окурки в урны и прямо на асфальт, семенили старушки за молоком и хлебом, ибо одна за другой уже открывались молочные лавки и булочные, где так сладко, вкусно пахло свежевыпеченным хлебом, и из распахнутых дверей кофеен тонко тек запах свежесмолотого кофе, и нежно глядел Ром на Фелисидад, пожимая ей руку, и это было прекрасней всего – жить и сознавать, что все впереди.

Глава 42. Конец света

Ландо остановилось около дома Торрес. Кучер протянул руку, Ром положил в грубую толстую ладонь купюру. Дама обмахнулась веером, закрыла лицо, поверх пушистых черных перьев соленым морским блеском, плеском темной теплой волны светились ее большие, широко, по-коровьи расставленные глаза.

Ром спрыгнул первым, подал Фелисидад руку. Солнце било им в глаза. Холодное утро, ледяной озноб. Ни теплой куртки; ни легкой шубки. Днем разогреет – впору сомбреро надевать!

– Ну что, стучим?

– У нас все время открыто!

Фелисидад горделиво ударила ладонью по двери, и та распахнулась.

Ром оглянулся. Ландо медленно катило прочь по солнечной дороге. Чуть покачивалось. Пружинило на рессорах. Таяли, расплывались в пространстве сепия и серебро. Бронзовые под утренним солнцем, голые платаны мерзли, смущались своей наготы.

– Папа!

Сеньор Сантьяго спускался по лестнице. Увидел дочку – брови взъехали аж на затылок.

– Святая Мария Гваделупская, девочка моя, что это с тобой?!

Фелисидад кинулась отцу на шею. Целовала бурно, тысячекратно, как после долгой разлуки. Коричневое, с тремя подбородками, лицо Сантьяго таяло, как глыба шоколада, под дождем поцелуев.

– Папа, не бойся, это ерунда! Это все заживет! Мы…

Сантьяго воззрился на Рома, стоящего рядом. Ром постарался не опустить глаз, выдержать взгляд.

– Сеньор Сантьяго, мы попали в переделку.

– Вижу! Это ты виноват?! Паскудник!

Руку занес для пощечины. Фелисидад повисла у отца на шее.

– Нет! Папа! Не надо! Нельзя! Ром не виноват! Ром – меня спас!

– Спас? Это меняет дело! Рассказывай! Только всю правду!

– Сеньор, – Ром ближе шагнул к Сантьяго, – пожалуйста, не спрашивайте ее сейчас ни о чем. Прошу вас. Это важно. Поймите.

И Сантьяго, как ни странно, сразу понял.

Он сразу все понял, и объяснять было не надо. Ни к чему. Он провел Рома и Фелисидад в ванную комнату, сам напустил в ванну шумную горячую воду, сам раздел дочку, взял под мышки, аккуратно перенес в лохань, окунул, ощущал под скользящими, дрожащими ладонями, как ежится ее спина, как покрываются гусиной кожей предплечья и ляжки. Сам тщательно намыливал губку, сам тер ее грязное, израненное тело, оттирал, осторожно обходя зияющие раны и порезы. Фелисидад ойкала и плакала, и обхватывала себя руками за плечи, и выпирали из-под смуглого шелка кожи игральные кости позвонков. Ром стоял тут же, смотрел, медленно стаскивал с себя испятнанные кровью джинсы. Перед глазами у него плыли и лопались цветные, детские мыльные пузыри. Он слышал, как Сантьяго бормочет, причитает: «Фели, Фели, что я матери скажу, хорошо, она еще спит, надо же срочно в больницу, гляди, какие глубокие раны, и кровоточат, ах ты Господи Иисусе», – а Фелисидад то всхлипывает, то хихикает тихонько, когда отец осторожно, вздрагивая сердцем и губами, водит ей намыленной губкой под мышками и по фарфоровым, глиняным ключицам.

Подхватив Фелисидад под лопатки и под коленки, Сантьяго вытащил ее из ванны и приказал Рому вскинутым подбородком: лезь! И Ром полез. Даже воду после купанья Фелисидад не стал спускать. Тепло обняло его, закружило, как в танце. Он чуть не потерял сознанье от блаженства. Сантьяго вышел из ванной с дочерью на руках, а Ром еще целый час сидел в ванне, оживая, отогреваясь, ловя пахучий мыльный воздух ртом, окуная в горячую грязную, родную воду руки. Повязка, сделанная Фелисидад из оборок ее юбки, намокла и отяжелела, и рану щипало мыло. «Плевать, – подумал он, – все равно нас обоих отвезут в госпиталь».

Только он успел подумать об этом, как потерял сознание. Очнулся в темноте, тесноте и тряске. Он лежал на жестком, обтянутом кожей сиденье, а рядом с ним сидела Фелисидад. Через маленькое, будто кукольное, оконце он увидел затылки – шофера и Сантьяго.

– Что это? – спросил он Фелисидад и нашел ее руку.

– Urgencias, – тихо ответила Фелисидад. – «Скорая помощь».

Он закрыл глаза. Тепло перетекало из пальцев в пальцы. Он понял: сейчас опять будут врачи, только не русские, а мексиканские, и такие же капельницы, и такие же шприцы, и такие же скальпели, и все точно такое же. Только язык другой.

«Сколько же языков на свете, скажи мне», – хотел спросить он Фелисидад, и не успел, опять перестал видеть мир, черная бычья шкура накрыла его с головой, и он ощутил себя будто внутри пирамиды, а потом мощная струя нездешнего ветра выбросила его из тьмы в пустоту, и звезды прокололи его тысячью игл, а густое, как мед, лекарство не вливалось в жилы, все шприцы тускло мерцали, пустые.

Их положили в одну больницу. Их палаты находились рядом. Они узнали об этом почти сразу – медицинские сестры им об этом сказали. Ему: «Твоя-то вон там, в палате напротив», – и ей: «Парень, с которым тебя привезли, вон лежит, за этой дверью, видишь? Любуйся». Врачи им обработали раны, особенно глубокие порезы зашили – Фелисидад под общим наркозом, потому что она стала громко кричать, как только увидела над собой хирурга в маске, с иглой и кетгутом, а Рома – под местной анестезией, ну, мачо, вытерпит.

В мексиканском госпитале было гораздо чище, чем в русской больнице, – все блестело и сверкало: и дверные ручки, и спинки коек, и кнопки для вызова сестер. Рано утром приходили измерять температуру. Градусник нужно было совать в рот. Ром лежал, весь обмотанный бинтами. Кто и когда нанес ему столько ран? Он предпочитал не думать. Маячили фигуры во мгле: пес с мордой медведя, крокодил с мордой собаки, каменный нож, плывущий розовой рыбой, лохматый парень, похожий на крестьянина, и вроде лопата в руках – а может, гитара? «Все сон, кладбищенский мрамор. Бешеная сальса на могилах. Хлеб Смерти». Он облизывал губы – крошки Хлеба Смерти оставили легкий пугающий вкус: так пахнут птичьи крылья, пух ангельских волос. Сестра вынимала у него изо рта градусник и уходила, довольно посмеиваясь. И чему смеется? Ром провожал ее глазами. Когда он захотел встать и пойти к Фелисидад в женскую палату, сестра впорхнула в стеклянную дверь, протянула руки: нельзя!

– Мне хорошо, я в полном порядке! – возмущенно сказал Ром. – В туалет-то ведь я хожу!

– В туалет можно, а больше никуда, – строго сказала сестра и поправила на смуглой голове голубую шапочку.

Ночью он нарушил запрет. Жемчужный, печальный свет лился от плафонов под потолком. Ром тихо встал, стараясь не скрипеть пружинами. Ему выдали казенную пижаму, она была ему мала – руки торчали из рукавов, ноги – из штанин. Бесшумно, по-волчьи он вышел из палаты, пересек коридор. На сестринском посту горела настольная лампа. Он вспомнил больницу, где умирал когда-то и радостно, благодарно возносил Богу молитву о собственной смерти.

Через стеклянную дверь он видел – в палате напротив все женщины спали. Тихо и мирно. Сложив руки поверх одеял. Идиллия, благость. Сейчас он войдет и всех перебудит. Надо сделать так, чтобы они не проснулись.

Толкнул дверь. Фелисидад лежала на ближней к двери койке. Немедленно, будто ждала его, открыла глаза. Черные солнца ее глаз! Черные лучи ресниц! Ром встал на колени перед койкой Фелисидад и нежно, еле касаясь губами, поцеловал ее милые, любимые глаза. Одно солнце и другое.

– Ты пришел, – сказала она бесслышно.

– Фели, я видел сон.

Он взял ее руку и поцеловал смуглую ладошку.

– Какой? Когда?

– Сейчас.

– Ты пришел мне рассказать?

– Я хочу тебя видеть. Быть с тобой.

Ром сел на пол около койки Фелисидад. Держал ее за руку. Она лежала. И она вся перевязанная. «Вот чертовщина. Кто их так отделал? Зверь? Человек?»

«Ты знаешь кто. Но никогда, слышишь, никогда не произноси вслух его имя».

– Тебе идут белые бинты. Ты как невеста.

– Не болтай. Расскажи сон.

– Слушай.

Он устроился на полу поудобнее, будто хотел рассказывать сказку. Да он и рассказывал ей сказку – сон ему привиделся настолько сказочный и настолько правдивый, что он не знал, сон ли это или увиденная через линзу времени быль.

– Я видел будущее. У нас с тобой родился сын.

– Как здорово! – шепнула Фелисидад и до боли сжала руку Рома.

– Сын. Красивый здоровый мальчик. Он рос бойким и сильным. У него никогда не болело сердце. Такой смугленький, крепенький, кудрявый. И тут…

– Что ты замолк?

– Я видел во сне войну.

– Войну?

Фелисидад замерла.

Она хотела запретить Рому: «Не надо, об этом не говорят», – но не посмела.

– Война. Это было очень страшно. Я все видел. Взрывы. Огромный огонь. Ослепляет. Вместо людей – тени. Куски тел лежат на тротуаре, как… хлеб, что обмакнули в вино. Думаешь, все, вот он, конец света. О нем так много говорили, так все боялись его, и вот он пришел. Вот она, гибель всех и всего. Бред, и шепчешь себе: быть не может, и все – на самом деле. Знаешь, как это во сне бывает? Хочешь проснуться – и не можешь. Знаешь, что это сон, и…

– Знаю.

Она дышала тяжело. Ее смуглое личико покрылось каплями пота.

– Бомбы падают. Все горит. Руины. Я задыхаюсь в пыли. Зову тебя. Но ты молчишь. Я знаю – ты под завалами. Под этими камнями! Но твоего голоса нет. И тебя нет. И я кричу.

По его лицу тоже тек пот.

– Не надо! – шепотом крикнула Фелисидад.

Ром не слышал.

– И почему-то мать, моя мертвая мать, которую я не знал совсем, я вырос без нее, она умерла, погибла в автокатастрофе, когда я был маленький, очень маленький, моя мама, да, да, я видел ее, я понял, что это она, мама моя, спасает нашего сына, внука своего, от взрывов. От смерти.

– Как… спасает?

– Просто. Самолет летит, чтобы сбросить бомбу. А сын наш – вот он, передо мной. У моих ног. Малютка. И ногу мою обнимает. Жмется ко мне. А мама наклоняется быстро и хватает его. И поднимает на руки. И бежит с ним! Бежит! Я кричу: мама, ты куда! Ты сейчас умрешь! В тебя снаряд попадет! Ты сгоришь! А она оборачивается на бегу… и так странно, прекрасно… улыбается мне. Ослепительно улыбается! Во весь рот!

Фелисидад круглыми ямами глаз, всей кожей, каждым пальчиком и каждым волоском впитывала, всасывала страшную сказку.

– Я вижу, как она бежит. Мелькают в пыли ее пятки. Она крепко прижимает к себе нашего сына. Закрывает его головой. Шеей. Грудью. Руками. Рукавами. Всей плотью. Всей жизнью! Бежит все быстрее, быстрей! А в нее бьет огонь. Огненные реки с неба. Огонь ударяет в ее следы. Спереди. Сзади. А ее не может поразить. А мальчик, наш сын, плачет. Я слышу издалека его плач. Слышу его, понимаешь?!

Фелисидад все сильнее сжимала его руку.

По ее смуглым щекам медленно текли золотые ручьи слез.

– И вдруг они оба будто проваливаются под землю. И там, где моя мать бежала, громадная черная яма. Я бегу к этой яме. Задыхаюсь. Добегаю. А там не просто яма, а лестница вниз. Бегу вниз по лестнице! И попадаю в огромный подвал. Там сидят люди. Они пережидают налет. У них у всех белые, синие лица. Как мертвые. А у моей мамы лицо живое. Розовое. И у нашего сына живое. Мать держит его у груди и гладит по черным кудрявым волосам. И целует, целует.

Слезы затекали в приоткрытый рот Фелисидад, стекали по тонкой ее шейке.

– И что… потом? Кончилась война?

Ром вытер пот с лица ладонью.

– Кончилась. А как же. Все войны кончаются. И эта кончилась. И вот наш сын вырос. И знаешь, кем он стал?

– Кем?

Фелисидад дрожала, как на морозе.

– Астронавтом. Он очень любил звезды. Он с детства любил глядеть на звездное небо. Знал, где восходят все звезды и планеты: алмазная Венера, красный Марс, яркий цветной Сириус, желтый Юпитер, синяя Вега. Он выучился на астронавта и полетел в космос. Он хотел увидеть звезды близко. Он полетел на Марс. В составе международной экспедиции. И эта экспедиция вернулась. На Землю. Вернулся корабль. И он вернулся.

– Наш сын?

– Да. И в огромном дворце, я видел это, устраивают торжественный прием. Зал будто бы отделан черным и зеленым мрамором. Или лабрадором. Синие искры в камне вспыхивают. Как звездное небо. Встречают астронавтов. Прием в их честь. Президенты, владыки, высокие персоны. Высший свет Земли. Так красиво! Накрытые столы. На столах чего только нет! Я таких яств живьем никогда не видел. Красота… неописуемая. Астронавты, что с Марса прилетели, в ряд стоят посреди зала. Все в черных костюмах и белых рубашках. И наш сын среди них. Такой красавец!

– Красавец, – эхом повторили соленые губы Фелисидад.

– И я его вижу. Близко. Вот как тебя. Потому что близко стою. Рядом. И вдруг…

– Что – вдруг?

– Из толпы гостей выходит женщина. Полная, грузная. Пожилая. Даже старая. Еле плывет по залу. Важная дама. В длинном, до полу платье. Платье искрится, переливается, тоже все в блестках, в звездах. Такая ткань, не знаю, как по-испански…

– Парча.

– Да, парча. Идет знатная старуха. Все вперед и вперед. Важно идет, гордо. Голову откинула. Седые волосы на затылке в пучок уложены. Воротничок у платья белый, снежно-белый, отглаженный. Морщинистые руки без колец. И в ушах серег нет. Идет без украшений. Только глаза горят. Черные. Как у тебя. Идет. Медленно, торжественно… Плывет. Как царица.

– Да…

– И подходит к нашему сыну. И наш сын глядит на нее. И узнает ее. И бросается этой старой женщине на грудь. Обнимает ее… крепко-крепко… сильно-сильно. Головой прижимается к ней. И я слышу, я ведь рядом стою, как он шепчет: как хорошо, что ты пришла. Я ждал тебя. Я знаю тебя. Я узнал тебя!

Вместо лица Фелисидад над больничной койкой всходила полная золотая луна, залитая узорами, разводами тоски и печали, любви и надежды.

– Узнал? Кто это был? Кто она была?.. эта старуха…

– Моя бабушка, – сказал Ром еле слышно.

Фелисидад обернула мокрую луну лица к крестовине окна.

Полосы белых бинтов на ее руках и плечах напоминали перекрестья снега, наметенного в оврагах и лощинах, на холмах и в полях его далекой земли.

Поглядели на Рома, сквозь Рома, в утраченное время, плывущие черными рыбами, невидящие жаркие глаза.

– А как его звали? Ты запомнил?

– Кого?

– Нашего сына, – шепнула Фелисидад, закрыла глаза, и улыбка обожгла ее зареванное лицо.

Глава 43. Горячий живот

Их выписали из госпиталя, когда все раны зарубцевались и им сняли все швы. «Меченые теперь, ребята, – шутил седой веселый доктор, грубо щупая свежее натяжение тканей, – говорят, шрамы украшают мужчину, да и женщину тоже!» И подмигивал Фелисидад, а Ром ревновал.

Сеньор Сантьяго привез их домой на машине, предварительно украсив ее цветами. Фелисидад покраснела и шепнула Рому:

– Свадьбы нет, а машина вся в цветах!

Ром нахмурился:

– Когда свадьба будет, цветов будет еще больше. Ты какие любишь, – спросил он Фелисидад. И Фелисидад задумалась. Долго думала и со вздохом сказала:

– Не знаю, может быть, белые розы? Добавила: и еще магнолии. Они так сильно пахнут!

– О´кей, – кивнул Ром, – у нас на свадьбе будет гора белых роз и гора магнолий, и я посажу тебя поверх цветов!

– На капот, что ли? – хохотала Фелисидад.

– Я на права в Америке сдам, – сказал Ром сердито. Фелисидад обнимала его и целовала в губы, а потом в грубый шрам чуть выше ключицы. Когда Ром расстегивал ворот рубахи, шрам было видать во всей красе. «Будто крокодил покусал», – смеялись Эмильяно и Хесус, пальцами на вспухший шов показывая.

Сантьяго и Милагрос сначала пытались расспрашивать детей, кто да как их изувечил. Ром и Фелисидад молчали как рыбы. «Мы найдем негодяев и в суд подадим, и их засудят, как пить дать засудят!» – неистово кричал Сантьяго и потрясал кулаками. Дети переглядывались и опять молчали. Тогда родители отступились. Они поняли: это их тайна, и они тихо унесут ее с собой в свою общую жизнь.

До конца вакаций Рома оставалась неделя. У него было чувство, что он прожил здесь, в Мехико, целую жизнь, и умер, и родился. В новой жизни на него весело глядела глазами-сливинами новая Фелисидад, и да, ей действительно шли узкие розовые полоски шрамов на руках, плечах и спине, или это ему только казалось. Они все время ходили, прижавшись друг к другу, и по дому, и в патио, и когда выходили на улицу – прогуляться в хлебную лавку или в овощные ряды. Все уже узнавали их, кричали: «А, вот и наша парочка!»

«Пара ангелов, – думал Ром. – У нас уже все было: и смерть ребенка, и праздники, и слезы, и наша гибель, и наше рожденье. Что еще можно пережить на Земле?»

И поющий голос бабушки с далеких небес, с облаков, доносился до него: «У вас еще все будет, все, и даже то, чему вы никогда не поклонялись, и то, о чем вы не мечтали; и то, что вы призываете всей душой. У вас будет все, что должно быть, и все, чего с вами быть не должно. Это ваша жизнь, и вы сами выбрали ее. А я только сверху слежу за вами. Я буду с вами всегда, не бойтесь! Когда вам будет стыдно, я возьму на небеса ваше горе и стыд, ведь мертвые сраму не имут. Когда будут рождаться ваши дети, я у вас буду повитухой. Вы только вспоминайте меня иногда, к моему портрету, что написал дедушка масляными красками на холсте, ставьте рюмочку водки и накрывайте ее куском ржаного хлеба, пусть рюмка стоит, водка выветривается, а хлеб сохнет и превращается в камень. Это ничего страшного. И читайте красивую молитву, что читают усопшим. Это для живых мы – усопшие. А на самом деле мы – живые. И это вы нам снитесь. И это вы сами себе снитесь. А когда приходит смерть – вы просыпаетесь, и в небесах вы навек проснетесь. Тяжко летать все время бессонным, да! Но и сладко! Я птица, и я всегда прилечу к вам, в радости и в горе. Сяду на оконный карниз. Дайте мне хлеба из рук. Улыбнитесь мне. А я и так всегда улыбаюсь вам и молюсь за вас».

Ночью Фелисидад босыми ногами прошлепала по коридору, пробежала в спальню Милагрос. Старые супруги сегодня спали раздельно – совместная ночь все реже манила, все чаще казалась роскошным праздником, к которому надо тяжело и основательно готовиться.

Милагрос не успела охнуть, как Фелисидад юркнула к ней под одеяло.

– Прокралась в постель все-таки, озорница, – беззлобно заворчала Милагрос и чмокнула Фелисидад в лоб. – Что бродишь среди ночи?

– Мама, – Фелисидад взяла руку матери, разогнула ладонь и стала водить пальцем по ладони, очерчивая кривые линии, русла высохших рек, – я хочу тебе сказать…

– Ну что? Говори. Учиться тебе надо! Бросай свои танцы!

Фелисидад вздыхала. Покрывала легкими поцелуями ладонь матери.

– А то дотанцуешься – не только порежут, но и голову снесут!

Кружева ночной сорочки поднимались на высокой груди Милагрос, будто громадная белая бабочка ритмично взмахивала прозрачными крыльями. Она дышала хрипло, уже по-старчески.

– Мама, – сказала Фелисидад очень тихо, – я беременна.

Милагрос разулыбалась, выпростала другую руку из-под одеяла, потрепала Фелисидад по распущенным смоляным косам.

– Ах ты, моя пташка! Залетела! Поздравляю!

Деловито осведомилась:

– Ром знает?

Глаза Фелисидад смотрели в одну точку. Она что-то видела вдали. То, чего не видела и никогда не могла увидеть мать.

– Нет.

– Так почему? Скажи! Ведь это счастье! Особенно после того, как…

Милагрос умолкла, не желая напоминать дочке о выкидыше.

– Я не знаю, от кого ребенок.

Сеньора Милагрос онемела. Челюсть ее отвалилась. Так лежала минуту, другую.

– Так ты шлюха?! Я всегда говорила, что ты шлюха! Станешь шлюхой!

Брови Фелисидад сошлись в черную нить.

– Как ты могла! Где!

Милагрос возвысила голос. Привстала на постели. Занесла над дочерью кулак.

Фелисидад лежала и глядела в одну точку.

Кулак опустился.

Ресницы задрожали.

– Какая же ты колдунья, мама, если ты не видишь… не сумела увидеть…

Вслед за ресницами задрожала вся Милагрос. Колыхалась грудь, дергались пятки, тряслись изрезанные морщинами руки.

– Говори!

– А что говорить. Мама, мы обе колдуньи. Ты сама учила меня. Ты видишь. Ну, увидь. Пожалуйста. Мне трудно сказать об этом.

Милагрос зажмурилась. Фелисидад положила ей ладонь на глаза. Видела, как разлепились пересохшие губы матери и блеснули золотые вставные зубы.

– Ты… тебя…

– Да. Я чудом осталась жива. Меня Ром нашел.

– Ром…

– У меня крови не пришли. Вот уже десять дней.

Когда Фелисидад отняла ладонь от лица матери, глаза Милагрос горели глубоким и ясным, спокойным светом, как две свечи в руках принявшего исповедь священника.

– Все равно радоваться надо, – упрямо сказала она.

– Я и радуюсь.

– Все равно Рому надо сказать.

– Я скажу.

– Не бойся! Скажи! Все равно! Какая разница! Лишь бы родить!

Фелисидад, под одеялом, положила себе руку на живот. Живот был горячий и мягкий. Как всегда. Нисколько не выпирал. Еще рано. Там жила жизнь. Она чувствовала ее. Так птица, распевая на стрехе, зимой чует весну.

Милагрос села в подушках и протянула к Фелисидад руки. Дочь бросилась ей на шею. Обнялись крепко, как перед долгой разлукой. Каждый день жизни – встреча, каждая ночь – разлука. И никто не знает, что с нами станет утром.

Она прибежала к себе в спаленку. Рому постелили в гостиной – в их комнате сейчас ночевали гости, родня из Гуанахуато. Роса спала. Или делала вид, что спала. Фелисидад накрылась одеялом с головой. В полной темноте она выдохнула теплым шепотом:

– Хавьер, ты дурак. Ты промахнулся. Ты не предсказатель. И никакой не колдун. Ты просто парень со свалки. Ты ошибся. У меня будет, будет ребенок! И я не умру ни в каких родах! Я его рожу, и потом еще много, много, много детей рожу! А ты дурак! Слышишь!

Часы на стене тикали сухо и четко, щелкали, как далекие, поднебесные кастаньеты. Роса пошевелилась в своей кровати и сонно, капризно пробормотала:

– Фели, ты идиотка! Шастаешь, как лиса! Выпей снотворное!

– Я в туалет ходила, – высунувшись из-под одеяла, сказала Фелисидад.

Глава 44. Призраки

Хавьер не мог слышать, что шепчет ночью Фелисидад.

Хавьер не мог видеть Фелисидад.

Хавьер пропал.

Вот так, с виду просто, пропал – и все, ушел из дома и не вернулся. Так бывает в большом городе. Ну, пропал и пропал, так ведь и приблудный пес был, что жалеть? И без него в доме народу хватает. Все-таки жаль, славный был парень, работящий, помогал по дому, и, кто знает, может, еще и выучился бы, сеньор Сантьяго помог бы по доброте душевной. Где он сейчас? Что с ним? Можно, конечно, дать объявление в газету, да стоит ли? Как был он бродягой, так бродяжить его и потянуло. Как волка ни корми, он все в лес смотрит. И все же он мог, мог слышать ее шепот, и видеть ее тоже мог – всю, маленькую и смуглую, как будто на ладони его лежала персиковая косточка и он ее рассматривал, все ее извивы и изгибы. Он и вдали был как вблизи, рядом с ней. Где он теперь? Она не знала. Чувствовала: жив. Не вернется никогда. Закрывая глаза, она видела раскрытую суконную собачью пасть, бамбуковую палку, на которую насажена самодельная маска. Снова слышала свой вопль, чувствовала намокшую кровью ночную рубашку между судорожно стиснутых ног. «Я прощаю тебя», – шептала Фелисидад, и перед ее глазами моталась, дергалась беззубая жалкая, влюбленная улыбка, восторженно глядели на нее глубоко запавшие под лоб, всаженные двумя пуговицами в череп глаза, и в этом затравленном, обожающем взгляде она читала: «Я хотел быть твоим мужем, твоим любовником, твоей игрушкой, тряпкой в твоей руке, смятой бумагой, и чтобы ты меня выбросила, но все-таки в руке подержала немножко. А вместо этого я ушел и стал твоим ангелом. Теперь я всегда над тобой, будешь или не будешь ты думать обо мне. Не думай. Забудь. Наплевать. Ангелам не нужны мысли. Им нужно немного марли и немного медной проволоки, чтобы смастерить однажды рождественский подарок для тебя».

Тень плыла, текла по стене. Изогнулась углом в свете фонаря.

Снова сжалась в комок. Замерла. Расплывались очертанья.

Слышно дыхание человека. А может, зверя.

Нет, все-таки человека: пахнет табаком, вином немного.

Опять сдвинулась с места, поплыла.

Ночь – океан, и люди – пловцы в нем.

Как увидеть лицо того, кто отбрасывает тень?

Нельзя. Не гляди.

Слышно: сплюнул. Тень качнулась. Рядом с черной фигурой другая тень выросла – странный круг, и расплылся в овал, и у овала талия появилась, как у женщины.

Это человек держит в руке гитару, ну да, и вдоль домов тихо идет, осторожно. Шаги слышны.

Он идет и сам себе не верит: жив ли я? Иду ли?

Ноги сами делают свое дело. Ноги идут.

Если сильно прислушаться, уши навострить по-звериному, можно услыхать легкий, легчайший перезвон гитарных струн: о них ударяются не пальцы – ночной воздух.

Горит фонарь. Горит белым тюремным, слепящим светом. Все видно в таком пронзительном свете.

Все, да не все.

Не видать того, кто медленно, тихо идет вдоль стены.

Идет человек, держит гитару в руке. Вот остановился. Хочет курить. Сунул руку в карман. Черный квадрат на стене – пачка сигарет в руке. Закурил. Тень от дыма вьется черными длинными нитями. Прозрачными. Призрачными.

Не оборачивайся. Ты никого не увидишь.

Стоит, курит. Кидает наземь окурок. Прижимает гитару, как женщину, к боку. Ты одна у него осталась, гитара. Наверное, это бедный уличный марьячи, и не заработал сегодня ничего. Так, на банку пива и на пакет сушеных анчоусов, чтоб не сдохнуть от голода и одиночества в жалкой, забитой до потолка старыми газетами, пустыми бутылками, клопиной мансарде. Он придет в мансарду и ночь напролет будет глядеть телевизор. Кажется, в Африке убили тирана. А в Азии – еще одного. На экране будет он видеть, как солдаты втыкают штыки в беззащитные человечьи тела. Эти люди владели странами и народами. Они трупы. Кто они теперь? А завтра он будет труп. Кому нужны его страстные песни?

Все? Покурил? Иди.

Стронулась с места тень. Поплыла. Расступился океан ночи.

До следующего, после площади, перекрестка ты, призрак, точно не захочешь курить.

В пачке осталось три сигареты.

Тебе, тень, хватит до дома.

А дома лежит еще пачка. На полу. Под диваном. Диван похож на ягуара. Весь в старых, засохших коричневых пятнах. Он купил диван с рук, по дешевке, по объявлению в газете. Устал спать на полу на тощем матраце. Купил, а диван пятнистый. Весь кровью заляпан. Смотрел, смотрел на диван и вдруг все понял. Здесь его отец убил его мать. И после этого он стал призраком. Призрак марьячи поет и плачет. И пляшет. Сквозь дымную кожу призрака видна калака. Когда наступает День мертвых, призрак ходит по кафе и ресторанам и поет, поет красивые песни. Его молодые люди не видят. Деньги ему не кидают. Его видят лишь старики и жалеют, и бросают ему монету дрожащей рукой. И слышат, как тихо звенят кости калаки. И шепчут что-то ржавыми губами: может, благословляют.

Если много курить – воздух в кафе станет плотным, синим, прогорклым, и его невозможно будет вдохнуть. Говорят, в Японии в ресторанах сотворили такое чудо: курильщик садится под стеклянный колпак, с вытяжкой наверху, и смолит в свое удовольствие, сколько хочешь! Сидят мужик или баба как в аквариуме, как рыбка или рак в банке, а некурящий народ ест-пьет за другими столиками, на страдальца таращится. И охота ему легкие свои дымом забивать?

Курить не перекурить! Сегодня гуляем. Курим сигары! Настоящие, гаванские! Ох, крученые, толстые!

Клубок табачного дыма отделился от столика, поплыл. Алисия обнажила верхние зубы и розовую десну – это она так усмехалась. Она была уже пьяна, ну, это по обыкновению. Трезвая Алисия – это нехорошо, это нонсенс. Алисия слегка покачивается на высоких, десять сантиметров, каблуках и гордо идет по залу, чуть взмахивая лебедиными руками, сохраняя равновесие – это да, это традиция! Неужели она видит табачный призрак?

Видит, она зрячая кошка. В кафе, в ночи, все женщины – или красивые шлюхи, или старые кошки. А вот и еще один дымный абрис меж столами нарисовался, заколыхался, стремясь воплотиться, да сил не хватает. «Сил тебе не хватает, певунчик», – презрительно дрогнула губой Алисия, перекатывая языком сигарету из угла в угол рта. В чьих руках задрожала, вспыхнула красной точкой огня гаванская сигара? Кто затянулся так жадно, что даже закашляться не смог, а только воздух призрачным ртом ловил, ловил?

«Как же их звали, певунов залетных, – думала Алисия, искуривая дотла сигарету, на высоких своих каблуках царственно качаясь, – то ли Алехо? То ли Аркадио? То ли Мигель, а может, и Марко?» Еще сновал меж ними толстяк; задыхался все время; и Алисия все кричала ему через весь зал: «Хочешь хорошо петь – брось смолить!» А он кричал ей в ответ, и голос через весь зал огненным шаром катился: «Все певцы пьют и курят, и ничего! Так заведено!»

Пьют и курят, курят и пьют. Бестелесному разве курево нужно? А питье? Пей, Алисия, ласточка, на том-то свете не дадут! Она плюнула в пепельницу окурок, истончившийся до величины ногтя, с отпечатком ее дикой красной, кровавой помады, вздохнула прерывисто, как дитя после плача. Забыла. Забыла, как этого звали, толстяка. Небось спрятался, хитрец, за спины и головы, сигары дорогие курит, плывет по ее кафе смолистым, пальмовым дымом.

А, Фидель! Вот как его звали. Нет, вру. Фернандо. Кажется, Фернандо, ну да!

Пьяна ты совсем, мать, сказала себе Алисия скорее довольно, чем осуждающе, пьяна ты уже в дым, и дым – напарник твой, тангеро. Станцуем с дымом танго? Кто с одинокой пьяной бабой, хозяйкой кафе, сегодня станцует?! Приз получит!

Тряхнула белыми космами Алисия, еще покачалась на каблуках. Выгнула руку ладонью вверх: зазывала. Публика за столами молчала. Пила. Курила. Шепталась. Флиртовала. Смеялась. Обнималась. Дралась. Заказывала блюда и напитки. Сыпала пепел в пепельницы, на пол и на голые колени девиц. Жила. Дышала.

Может, я уже призрак, хотела гневно, на весь зал, крикнуть Алисия, может, я уже умерла?! Врете! Я жива и здорова! И я заплатила за аренду! И ко мне не придут кредиторы! И в моем кафе всегда самая лучшая, хоть и дешевая, текила и самые лучшие креветки, с Залива! А по праздникам и русская красная икра бывает! Caviar! Я заказываю ее в русском ресторане «Колобок»!

Да! Вспомнила, как звали жирного марьячи: Федерико!

Эй, Федерико, ты здесь?! Здесь ты! Не прикидывайся! Не прячься! Выйди! Не изображай из себя призрака! Не вейся табачным дымом, ты!

Что ты надрываешься, дура Алисия, заткни фонтан, ты что, не знаешь, не помнишь совсем, его же убили, ножом зарезали в стычке на углу Эмильяно Сапата и Коррехидора, в газетах же писали! Убили, и что?! И что?! И что?!

Кто берет меня за локоть, утешает? Зачем ведет меня куда-то? Не «куда-то», а за столик. Ах, любезный, не старайся, не угощай меня, думаешь, я покупная? Я тут хозяйка! Я лучше тебя сама – за счет заведения – угощу! Так угощу, что обожрешься! Наешься от пуза! И напьешься! А я с тобой выпью! Еще как выпью! Как увижу бутылку хорошей текилы – глаза заблестят, в зеркало не гляди! Наливай, наливай, не ошибешься! Алисия знает мерку, а меры не знает. Женщина в страсти безмерна, знаешь ли ты, сосунок?! А ты, Федерико, отойди! Не засти мне свет дымом! Не хочу тебя вдыхать, смерть. Я этими газетами, с некрологом, заставила судомойку мою, Ирену, обклеить все стены на кухне! Вместо обоев! И так сойдет!

А здесь, в зале, я велю Ирене повесить золотую маску ацтекского Царя Солнца. Огромную такую маску! Великанскую! Я сама на аукционе куплю! Ну и что, что дорого стоит! На хорошую вещь денег не жалко! Ах, не хватит, говорите? Тогда куплю подделку. Позолоченную! Какая разница! Лишь бы блестело! Копия?! Все в жизни копия. Детки – копия родителей. Любовь – копия любви. Все повторяется, вы не заметили разве?! Мы повторяем все, что было до нас. Мы – самих себя повторяем! И ничего нового нет под старой луной! Ничего! Ничего! И я, Алисия ваша, пью все ту же текилу, что делали тысячу лет назад! И люблюсь все так же, как все бабы до меня, задирая ноги и вопя во всю глотку! И меня так же, как всех и всегда, положат в гроб и закопают. Черт! Уж пусть лучше сожгут! Пепел, это как-то привычно. Бог, кури на здоровье наш прах! Самый вкусный табак на свете!

Глава 45. Родня

Бабушка Рома не помнила, не понимала и не знала, сколько времени она летает над землей, легкая, как ветер.

Она забыла о том, что ее тело лежит под землей. Ветер и полет стали ее уделом; и она не жаловалась на такой поворот событий. У нее не было глаз, чтобы видеть, – она видела душой. Не было слуха – она слышала душой. Она не могла осязать и вдыхать – это делала ее душа, различая множество запахов, ощупывая мягкое, твердое, липкое, жгучее.

Душа обнимала невесомым дыханием весь черный круг Земли. Иногда душа, ощущая радость, хотела смеяться, но у нее не было рта, чтобы смеяться и целовать.

Лишь улыбка, тихо сияя, расцветала внутри.

И слезы, если душа горевала, чуя чужое страданье, текли внутри, невидимые и золотые, и тут же таяли во тьме.

Шли дни, шли годы, а душа, летая над землей, забывала вчерашний день и вчерашний год; лишь одно помнила душа, странствуя над миром, – Рома, потому что Ром всегда и всюду помнил бабушку.

Бабушка видела и знала все, что происходило с Ромом и Фелисидад.

И, летая в широком небе, она могла видеть глазами души и говорить голосом души с умершей родней Фелисидад – с ее предками, с ее мертвыми бабушками и дедушками, дядьями и тетками, с вереницей людей, уходивших во тьму веков, чья солнечная кровь в Фелисидад текла.

Так встретила бабушка Рома в небе бабушку Фелисидад, Лилиану Торрес; бабушка протянула к ней невидимые руки, окликнула ее неслышным голосом, и Лилиана увидела ее и улыбнулась ей.

«Я знаю тебя, душа, – сказала Лилиана Торрес, – моя внучка любит твоего внука».

«Больше жизни», – подтвердила бабушка.

«А правда, моя внучка очень красивая? Ты видела ее сверху, летая над Мехико?»

«Правда, – ответила бабушка, – твоя внучка очень красивая, красивее всех девушек в мире».

Лилиана довольно улыбнулась, и душа бабушки увидала нежную улыбку другой души.

«А правда, мой внук лучше всех парней в мире?» – еле слышно спросила бабушка, смущаясь своего дерзкого вопроса, ибо в нем таился ответ.

И Лилиана Торрес ответила:

«Правда, святая правда».

«А правда, что наши с тобой внуки – пара?»

И так ответила седая Лилиана Торрес, разбившаяся на самолете, не долетевшая до красивого, как крупный бриллиант, итальянского озера Комо:

«Конечно, сеньора Зинаида, они пара, настоящая пара. Лучшая пара в мире».

Душа превратилась в порыв ветра. Душа взволновалась.

Хотела заплакать душа от восторга и печали, но не смогла.

И спросила тогда:

«А откуда ты знаешь мое имя, Лилиана Торрес?»

«Оттуда же, откуда и ты мое».

Поблизости от старухи Лилианы Торрес бабушка видела множество летящих в воздухе фигур. Прозрачные, похожие на метельные вихри тела сшибались, сталкивались, обнимались и разъединялись, улыбались плачущими лицами, скалили зубы голых калавер, сияли еще живыми слезными глазами, разрывали кольца крепко сплетенных рук и ног, падали и опять поднимались, и многих бабушка узнавала в лицо: мертвые родичи Фелисидад Торрес летели рядом с ней, обступали ее, водили вокруг нее в небесах, как вокруг новогодней елки, вьюжные хороводы. Свист ветра! Ширь неба! Седая сеньора Лилиана Торрес на миг замешкалась, слепо и неловко подалась вперед, будто хотела обнять бабушку. И бабушка к ней полетела по холодной, обитой звездной парчой пустоте.

Душа хотела душу обнять.

Налетел ветер. Свились в клубок души, тела, снега. Нахлынули океанские воды. Снизу, из-под земли, восстала волна огня. Пасть пантеры раскрылась. Запели, распустив синие хвосты, павлины в маленьких золотых коронах на крошечных головах. Закачались на морозе березы. Над пирамидой Луны зажглась Луна. Керосиновая лампа, при ее свете можно читать древние книги. Разбирать забытые символы и говорящие знаки.

Обнять! Прижать к груди! Мы же родня!

…не смогла.

И, исходя вечными слезами, так сказала душа Рому: «Ромушка, услышь запах теста от моих рук, и запах жареных беляшей, и запах духов «Красная Москва» от моего седого, на затылке, пучка, и узнай мое цветастое платье, в нем я танцевала с тобою танго, и большое зеркало в спальне нас отражало. Попробуй мою еду, не забывай ее! Только я готовила тебе холодец, только я натирала на терке едучий, пахучий хрен. И крошила в фарфоровую салатницу селедку под шубой. И запекала курицу в духовке, посыпав ее резаным чесноком. Ты помнишь мои песни? Я помню, как ты их слушал! Я все помню! Помни и ты!

Помни. Не забывай.

Я-то тебя никогда не забуду.

Я буду ждать тебя здесь.

Ведь я люблю тебя больше всех девушек и женщин твоих, что будут еще у тебя в жизни, и даже больше Фелисидад, сужденной жены твоей, я твоя бабушка и мать, бабушка и отец, бабушка и сестра, бабушка и жена, бабушка и дочь, бабушка и внучка, бабушка и небо твое. Так, как я, не будет любить тебя никто, и я больше всех людей на Земле и в широком небе люблю тебя».

Ром поднял голову с подушки. Ночь. Фелисидад спит.

На ее груди больше нет золотого крестика бабушки Лилианы.

Они закопали его на кладбище, поминая их нерожденного ребенка.

«Бабушка рядом», – подумал Ром.

Привстал на локтях. В окно светила полная луна.

Он втянул ноздрями запах беляшей.

«Нет, брось, что ты, с ума сошел, это донья Лусия, бессонная, призрак, сухой листок, неслышно жарит на кухне тако».

А песня? Ведь была песня! Он слышал!

…это сеньора Лусия на кухне поет.

Она поет о Солнце, что никогда не заходит на севере; о Луне, на которой живут души мертвых. Она очень старая и скоро уйдет из мира живых. На ее груди, он видел, горит золотая слеза крестика. Надо ее попросить, чтобы подарила крестик Фелисидад.

Чтобы – успела.

Подарить. Допеть. Дожарить тако.

Глава 46, и последняя. «Общедоступная астрономiя»

Под сводами здания аэропорта «Бенито Хуарес» разносились гулкие голоса: объявляли прибытие и вылет. На табло вспыхивали имена городов. Людской муравейник жил и копошился, народ тащил чемоданы, толкал тележки и коляски, волок на спине битком набитые рюкзаки – люди отправлялись вдаль со своим скарбом, и своя ноша не тянула, не давила. Ром, оглядываясь, подумал: как хорошо, что у меня маленький и легкий рюкзак.

Он остановился и взял Фелисидад за плечи. Она заглянула ему в глаза.

Так стояли, глядели друг на друга.

«Сколько можно так простоять? Час? Год? Всю жизнь?»

– Я бы мог стоять так всю жизнь.

Фелисидад обвила руками его шею.

– Я тоже.

Она изо всех сил старалась не плакать.

Ром уже прошел регистрацию на рейс, и они стояли у стойки, и вот-вот, через несколько минут, объявят посадку, и он опять уйдет – по граниту, по коридорам, по земле и по воздуху, истает, улетит.

– Ромито. Я хочу сказать тебе.

– Что?

Он обнял ее. Так стояли, тесно обнявшись.

– Я жду ребенка.

Внутри ее вспыхнули стыд и радость. Пролетело черное от налившейся крови лицо Кукарачи. Пролетела музыка, опахнула диким крылом. Выплыло, закачалось лицо Рома, и Фелисидад зажмурилась – так сильно, ясно сияло оно.

– Правда?

– Правда.

– Что ж ты раньше не сказала?

– Я хотела сейчас. На прощанье.

Ром покрыл ее лицо поцелуями.

– Но мы же не прощаемся! Mi corazon!

– Mi corazon.

«Кто отец – Ром или Кукарача? Кукарача или Ром? Это неважно, сказала мать. Да она и сама знает: неважно. Важно то, что родится ребенок. И дай ей Бог выносить, не скинуть его».

– Только носи осторожней, – сказал Ром. – Чтобы все было о’кей.

– Да. Все будет о’кей.

– Не смотри ни на что страшное. Ужастики по телевизору не смотри.

– Я их вообще не смотрю. Пошли они.

– Не ругайся. Он должен слышать только ласковые слова. Говори с ним ласково.

– Да. Я уже говорю.

Сцепили руки. Быстро дышали, будто плыли, и воздуха не хватало.

– Наш сын, – сказал Ром, и горло перехватило. – Вот он. Пришел.

– Еще придет. Еще ждать.

– Да. Подождем.

Людской гул доносился издалека, из-под облаков.

– Ты ешь только все самое вкусное. Самое-пресамое. Фруктов побольше ешь. Соки пей.

– Я и так пью. Я соки люблю.

– В зоопарк не ходи. На крокодилов не гляди.

– А на лошадей – можно?

– Можно. Лошади красивые. Тебе надо глядеть на все красивое.

– Ты говоришь как моя бабушка Инеса. Когда мама была беременна Мигелем, бабушка кричала ей: «Милагрос, смотри день и ночь на портрет Изабеллы Кастильской! Это радует ребенка!» И совала ей в руки репродукцию. Из старого журнала.

Она засмеялась. Ром засмеялся тоже.

Над их головами разнесся потусторонний, темный гул. Будто летел из глубины черных небес истребитель. Гул обратился в слова, они сыпались сверху, как бомбы, и разрывались под ногами, перед глазами.

«Посадка на рейс Мехико – Лондон – Москва! Посадка…»

Ром сгреб Фелисидад в охапку. Последний раз обнять. Вот так поцеловать. Так, так и еще так. Она закрыла глаза. Поцеловать ее в глаза. Губы плывут, язык плывет, милое лицо плывет мимо, ускользает, уплывает. Океан плещет, захлестывает. Океан слез. Океан времени. Он полетит над океаном. Он вернется.

– Милая моя, моя милая…

– Милый мой. Прощай.

– Береги себя.

– Ты тоже береги себя.

– Наш сын…

Шаги зашуршали, зазвенели, застучали. Колеса снялись с места и покатились. Люди тронулись, перемещаясь, убегая, удирая, исчезая, чтобы вновь появиться из брюха железной птицы на другом конце земли.

– Te amo.

– Te amo.

Они оторвались друг от друга, Ром дернулся, будто ударенный током, нелепо взмахнул руками и побежал, словно за ним гнались. Потом остановился, повернулся, искал глазами Фелисидад. Она стояла, прижав одну руку к груди, другую к животу, такая маленькая, крошечная черненькая птичка, с разметанными по плечам дегтярно-черными волосами, и Рому показалось – черное густое вино стекает с ее головы ей на плечи. Он улыбнулся и еще выше вскинул руки над толпой. Над всеми бегущими, спешащими людьми. Над миром, подарившим им друг друга. «Все, что было, – все сказка. Будем готовы к правде! Будем!»

Когда самолет, огромный аэробус, разогнался и взмыл в ночное небо и поднялся, тяжело заваливаясь набок, над Мехико, Ром выглянул в иллюминатор и увидел внизу, далеко под собой, звезды. Карту звездного неба. Вот Орион с Бетельгейзе и Ригелем, с троицей звезд на косо висящем поясе. Вот слепящий зрачки Сириус, осьминог с разноцветными щупальцами, и тянутся лучи сквозь черноту, переливаются, играют. Вот Процион и Альтаир. Он видел Вегу и мрачно-алый Антарес, горящий глаз Сатурна и кирпичный Марс, далеко ввысь закинутый ковш Большой Медведицы, помнил все имена звезд ковша – и шептал арабские медно звенящие слова: Дубхэ, Мерак, Фекда, Мегрец, Алиот, Мицар, Бенетнаш. Вспомнил, что над Мицаром есть еще Алькор; и различил его, порадовавшись зренью. Зачем черный круг звездного неба лежит под ним, под самолетом?

Самолет резко забрал вверх, пилот рванул штурвал на себя, тошнота и тьма вынырнули изнутри и застлали глаза. Ром догадался: это огни Мехико внизу, а вовсе не звезды. Там, внизу, среди огней, едет к себе домой маленькая девочка Фелисидад, и ей всего лишь шестнадцать лет. А она уже прожила целую жизнь. И он вместе с ней.

И еще одну – проживут?

«Мы проживем вместе еще тысячу жизней», – жестко сказал себе Ром.

Услышал голос над собой:

– Вам плохо, сеньор? Многие с трудом переживают взлет. Вам принести воды? Лекарство?

Ром вскинул глаза на хорошенькую стюардессу. Она спросила это по-испански, сделала вежливую паузу и произнесла то же самое по-английски.

– Спасибо, – ответил по-английски Ром, – воды, пожалуй.

Самолет набирал высоту, задрав нос, стал крениться на правый бок. Железная махина показалась Рому огромным больным океанским животным, не знающим, куда деваться от боли и тоски, – и вот оно выбрасывается на берег, на гибельную сушу, и задыхается от земного воздуха, и закрываются глаза. Крен увеличивался. Огни в иллюминаторе встали отвесно, Ром захотел уцепиться за подлокотники кресла – и не смог. Он все еще был пристегнут к креслу ремнем безопасности. Самолет валился и валился набок, двигатели гудели беспощадно, красивенькая стюардесса, как циркачка, шла по ковровой дорожке, балансируя, чтобы не упасть, с подносом в кукольных ручках. Сейчас бы не воды, а коньяка, подумал Ром, и тошнота нахлынула новой волной. Боль, а вот и ты, как давно тебя не было.

Боль явилась не тихо и неуверенно, а нагло и торжественно, во всей красе. Разлилась из сердца по телу. Он опьянел от боли, и коньяка и не надо, и текилы. Почему такая сильная боль? Такой не было никогда. Может быть, это особенная боль? И она не только ему принадлежит?

Он догадался, пусть поздно: эта боль – за всех. Боль сердца всегда за всех. Человек думает – ах, болит у него сердце, болит ножка, болит ручка, и это он сам, драгоценный и неповторимый, страдает! Нет: это в нем болит другой, это в нем страдает чужой. Мучится – далекий. Счастлив тот, кто объемлет всю боль земли, все страдания людей: ныне живущих, умерших и будущих. Что такое время, как не собрание болей, перемежающихся радостями?

За всех, да, за всех! Я знаю – у вас у всех болит! Вы все боитесь и дрожите, как я! И вам всем так же невыносимо больно, как мне! Что мне сделать, милые мои, любимые люди, для вас?! Как мне избавить вас от этой боли?! Я ничего не могу сделать для вас, кроме того, что любить вас, только смело, плача и смеясь, и глядя вам в лицо, в ваши лица, искаженные болью и страхом, любить, любить вас. Любить! Вот оно, счастье. И всю жизнь – любить! И по смерти – любить!

Боль росла и ширилась, и расширяла изнутри грудную клетку, и грудь Рома становилась странной полой, безбрежной Вселенной, конечной, но безграничной: в какую сторону ни покатись внутри полого шара – везде боль и свет, свет и боль. А может боль стать радостью? Конечно! Бесконечной радостью! Разве какой другой человек на Земле сподобился вот так, в одно мгновенье, ощутить боль за всех – и радость за всех!

Земля в круглом иллюминаторе вдруг оказалась сверху, как гигантская снятая шляпа. Раздался звон стекла: выпал поднос из рук стюардессы, покатились между кресел бутылки и стаканы. Ром глубоко вдохнул воздух. «Боль, я люблю тебя. Радость, я люблю тебя», – сказал он молча всем людям, что терпели его боль вместе с ним и внимательно, тихо слушали его.

«Может, мы летим на север? В ледяную, золотую страну Ацтлан? Туда, где никогда не заходит солнце? Фели, ты умеешь смотреть на солнце? Ты говорила – ты умеешь!»

Лицо Фели, жгучеглазое, цвета смуглого манго, возникло и закачалось перед ним, и хрипло, чуть слышно, так, чтобы только она одна слышала его, он медленно сказал ей, и звуки цедились капля по капле, медом, горячим воском:

– TOTUS TUUS.

А потом тихо-тихо спросил, и не знал, себя или ее:

– А где же четвертая буква «Т»?

Железный морской зверь валился набок, переворачивался кверху брюхом, выпрыгивал из черного огненного пространства на берег новой жизни.

– Фели! Я люблю тебя!

– Фели, я люблю тебя, – гундосо повторил рядом с ним странный лохматый парень. К спине парня были привязаны два самодельных ангельских крыла, сработанных из кусков марли и скрученной медной проволоки. Парень по-птичьи встряхнул крыльями, присел возле кресла Рома и взял его за руку.

– Не бойся, старик, – сказал кудлатый ангел Рому и оскалил беззубые десны. – Так всегда при взлете. А при посадке еще хуже. Но ты не дрейфь. А знаешь, звезды испытывают боль, прямо как люди. Я теперь летаю между звезд и все про них знаю. Ты пожалей их. Они тоже живые. Все живое. Все!

Ром кивнул. Рука беззубого ангела была живая и горячая. Все было по-настоящему в этих картонных, нарисованных небесах. Он покосился и увидел: на коленях у соседа слева лежала старинная книжка. Обложка показалась ему знакомой. Родной. Он прищурился и прочитал: «КАМИЛЬ ФЛАММАРИОНЪ. ОБЩЕДОСТУПНАЯ АСТРОНОМIЯ».

Не будет никакого конца света, да, не будет, а может, это он и есть? И он не узнает его в лицо? Все священные, старые книги об этом писали; и жрецы об этом лили кровь из-под священных ножей; и быки об этом мычали; и ягуары рычали; и все битвы об этом звенели всеми мечами, стреляли орудиями всеми, а толку? Человек не верит в смерть. Не верит в конец света. Слишком это больно – думать о том, что уйдешь навсегда. Колдовство конца – ничто перед колдовством начала. Змея не кусает свой хвост, и раковина размыкает спираль.

Между созвездий вспыхнули звезды рук, и звезды ног, и звезды губ, и поднялась над глазами марлевая повязка, и прозревшие под ножом острого ледяного ветра глаза засияли тепло и любовно, и в новом звездном рисунке Ром узнал бабушку. Бабушка летела среди звезд, раскинув мерцающие прозрачные руки, и Ром подумал: «Бабушка моя, ты похорошела, тебе идет жить среди звезд, и скажи, шепни только – это совсем не страшно, быть мертвым?»

Люди и звезды, звезды и люди, какая между вами разница, да никакой, подумал он светло и счастливо, и боль в его груди преодолела сама себя, и вышла наружу из тела, и он засмеялся, глядя на парня с крыльями из марли, и парень смеялся вместе с ним, и Ром узнал его и выкрикнул:

– Хавьер!

– Я не Хавьер, – сказал парень.

– А кто ты?!

Надо было успеть выслушать имя. И запомнить.

– Я? Эмильяно, Эрнесто, Джон, Степан, Шарль, Константин, Фридрих, Чеслав, Гарри, Андрей, Жюль, Эдвард, Лучано, Ингвар, Олег, Зорро, Радомысл, Хосейн, Сурья, Анри…

– Стой! Я понял!

– Александр, Сантьяго, Рафаэль, Джереми, Ипполит, Григорий, Паоло, Серджио, Антон, Рамамурти, Рустам, Велло…

– Я понял! Замолчи!

И, когда самолет проколол носом черную твердь и вышел с испода земли и неба, с их шелковой черной изнанки, в густое и сплошное торжество праздничных, сверкающих огней, а разбитая посуда, все склянки с газированной водой, коньяком и соком взлетели, вернулись, невредимые, на пьяный поднос в руках старательной девочки-стюардессы, равновесие его сердца восстановилось, и он услышал нежный, будто детский, голос:

– Это Хавьер. Не верь ему. Он всех нас обманул и убежал на небо. Теперь он мой подарок. Он мой ангел. Я люблю им играть. У него есть еще маленький пес. Он очень пушистый. Он совсем не кусается. Я понарошку тявкаю на него, а потом глажу его. У него фланелевый красный язык и смешной кожаный нос. И глаза из пуговиц. Ангел Хавьер мне сам его сшил. Будешь играть вместе с нами?

Маленькая чернокосая девочка стояла в проходе между креслами и смотрела на Рома. В руках она держала игрушечную собаку. Помахала собакой, и у собаки затрясся хвост, потом язык в раззявленной пасти.

Ром протянул руку. Девочка протянула собаку.

Им обоим не хватило еле заметного зазора, нескольких глотков воздуха, пары мгновений, чтобы дотянуться.

Бог Улитка родил мир.

Потом он построил себе дом, чтобы в нем жить.

И никогда не умирать.

Для бессмертия он построил себе дом —

его люди назвали пирамидой.

Первые пирамиды повторяли

тело самого бога Улитки.

Они были Раковинами.

Раковина повторяла не только тело бога.

Раковина повторяла время.

Время нанизывалось на веретено внутри

Раковины и текло по спирали.

Раковина повторяла звезды.

Далеко в небе звезды закручивались

в огромные спирали,

и медленно плыли громадные звездные Раковины

в лютом, ледяном безмолвии мира.

Раковина повторяла кровь.

Никто не знал, а только колдуны знали —

кровь зверей и человека состоит

из крохотных красных спиралей,

и они летят в горячем потоке,

летят, чтобы однажды вылиться из тела,

растаять, сгнить во чреве земли.

Раковина повторяла сердце.

Сердце внутри человека жило и билось

в форме Раковины;

и, когда жрец рассекал обсидиановым

ножом-уицтли грудь жертвы,

и запускал руку под кровавые ребра,

и выдирал из человечьей груди живой

бьющийся комок —

он повторял Раковину бога Улитки,

дожди приносящую, урожай приносящую,

любовь приносящую.

Раковина повторяла Землю,

ибо была кругла, подобно Земле.

Раковина повторяла Луну.

Белой Раковиной катилась Луна в ужасе ночи.

Раковина повторяла Океан:

она шумела, если прислонить ее к уху,

так же, как он.

Раковина повторяла женский живот —

из него же и все рождено, из него все

и, стало быть,

в него же, в земляной живот, в живот

Земли-Матери, все и вернется.

Раковина молчала о жизни,

и Раковина пела о смерти.

Так было записано письменами науа

в старинных книгах из телячьей кожи.

В книгах рода Тонатиу и рода Улитки.

Так было спето индейцами племени Мешико

в ярких, страстных песнях своих.

(песня марьячис)

FIN

Content

Елена Крюкова
Путь пантеры

Пролог. Хлеб смерти

Глава 1. Totus tuus

Глава 2. Besame mucho

Глава 3. Запах оладий

Глава 4. Царь солнца

Глава 5. Старые фотографии

Глава 6. Человек-собака

Глава 7. Смерть кота

Глава 8. Красный перец

Глава 9. Катаракта

Глава 10. Сальса в кафе Алисии

Глава 11. Не приговор

Глава 12. Ночь благодарения

Глава 13. Марсианские каналы

Глава 14. Девочка и бык

Глава 15. Чай с лимоном

Глава 16. Зеленое белье

Глава 17. Крылья из марли

Глава 18. Пьян от любви

Глава 19. Яма

Глава 20. Целовались и танцевали

Глава 21. Te amo

Глава 22. Текила и креветки

Глава 23. Душа

Глава 24. Пирамида Луны

Глава 25. Ребенок утонул

Глава 26. Сердце ананаса

Глава 27. Дым

Глава 28. Путешествие спящих

Глава 29. Желтый попугай

Глава 30. Танго со смертью

Глава 31. Сапатеадо

Глава 32. Кукарача

Глава 33. Пес под дверью

Глава 34. Выкидыш

Глава 35. Земля Ацтлан

Глава 36. Калавера в сомбреро

Глава 37. Охотник и зверь

Глава 38. Снять колготки

Глава 39. Черная пантера

Глава 40. Индейский нож

Глава 41. Красная «риоха»

Глава 42. Конец света

Глава 43. Горячий живот

Глава 44. Призраки

Глава 45. Родня

Глава 46, и последняя. «Общедоступная астрономiя»