Иван Цацулин

Операция «Тень»

Часть первая

Глава первая

С секретного завода в Брайт-ривер исчез инженер Можайцев. Уильям Прайс узнал об этом из шифровки, полученной им на рассвете, и тотчас приказал своему пилоту готовить самолет.

— Через тридцать минут мы должны быть в воздухе, — сказал он с непонятной пилоту яростью. — Мы полетим в Брайт-ривер и разыщем этого русского инженера, хотя бы черти утащили его в ад. Идите.

Над виллой Прайса на Гудзоне, над обширным, густо заросшим парком метался порывистый, свежий ветер. Серые тени лежали на дорожке — близилось утро. Гейм спешил к самолету, у которого уже возился бортмеханик Финчли, «крепыш Боб».

— Готовься к полету в преисподнюю, — хмуро сказал Гейм.

— А почему такой курс и такая спешка?

Гейм проворчал:

— Исчез какой-то инженер Можайцев.

— Можайцев… исчез? — «крепыш Боб» даже засвистел от удовольствия. — Представляю, как это взбесило старика!

— Перестань болтать, идет Прайс, — шепнул Гейм.

Уильям Прайс не шел, а почти бежал к самолету.

Посадив самолет, капитан Гейм огляделся: нет, он не ошибся — кроме бетонной дорожки аэродрома и караульного помещения, в этой заброшенной долине ничего не было.

Брайт-ривер — блестящая река! Но тут, в горной долине, не было не только реки, а и тощего ручейка. Горные кряжи, серые, безлесные скалы громоздились со всех сторон. Даже при ярком солнце здесь чувствовалась пронзительная свежесть слегка морозного утра, — тайный аэродром «короля урана» находился довольно высоко над уровнем моря.

Но где же все-таки секретный завод? Гейм недоумевал.

Прайс проворно выбрался из кабины самолета.

— Вы отправитесь со мной, капитан, — приказал он летчику.

— Слушаюсь, сэр.

Гейм отдал распоряжения своему бортмеханику и поспешил за Прайсом. И только теперь он увидел скрытый от посторонних взоров маскировочной сетью вертолет.

Навстречу им шел среднего роста пожилой человек в штатском, с седыми, подстриженными щеточкой усами и с трубкой в зубах. При одном взгляде на этого человека летчику стало ясно, что побег из этих мест инженера Можайцева — происшествие действительно из ряда вон выходящее: человек с трубкой в зубах был Аллен Харвуд, один из крупных специалистов разведки.

Вслед за Харвудом шел плечистый мужчина с большим рыхлым лицом, нижнюю часть которого скрывала густая борода.

— Не нашли? — спросил Прайс, здороваясь с Харвудом.

— Пока не удалось обнаружить… Надеюсь, Годдарт сумеет помочь нам. — И Харвуд кивнул в сторону своего спутника.

— Вознаграждение — десять тысяч долларов, — сказал Прайс.

Годдарт молча поклонился.

Подошли к вертолету. По знаку Прайса Гейм тоже занял место в пассажирской кабине.

Машина поднялась над аэродромом и, набирая высоту, ущельем пошла на север.

Вокруг вздымались горы, пересеченные во всех направлениях пропастями с голыми каменными ребрами, отполированными дождями и ветрами столетий.

Гейм размышлял: «Кто же он, этот русский инженер, и куда он мог деться тут, среди будто псами обглоданных скал?»

Через несколько минут вертолет приземлился на крошечной площадке, невдалеке от которой на склоне холма виднелись строения.

— Идите за мной, — приказал Прайс.

Поднялись на холм и, предводительствуемые Годдартом, который, казалось, знал здесь все и всех, торопливо прошли ряд помещений, у дверей которых стояли часовые. В обширных светлых комнатах располагались неизвестные Гейму приборы, кое-где люди трудились над чертежными досками. Потом прошли в длинное каменное строение, которое, как догадался Гейм, представляло собой небольшой экспериментальный завод.

Годдарт привел Прайса и Харвуда в скромно обставленный кабинет, в котором рядом с письменным столом стоял несгораемый шкаф.

— Здесь рабочее место инженера Можайцева, — пояснил Годдарт.

Прайс быстро подошел к сейфу.

— Бумаги… Покажите мне его бумаги! — отрывисто приказал он.

В следующее же мгновенье он со стоном застыл на месте: внутри шкафа на стальных полках лежали груды серого пепла.

— Копии… Где копии документов? — прошептал Прайс.

Годдарт уныло ответил:

— В целях особой секретности инженер Можайцев не делал копий. Он ссылался на ваше распоряжение.

Прайс захрипел и схватился за грудь.

Летчик взял старика под руку и помог ему добраться до кресла. Харвуд сохранял спокойствие.

— Пригласите сюда инженера Шольца, — приказал он Годдарту.

Годдарт вышел. Прайс произнес почему-то шепотом:

— Аллен, вы думаете, что Шольц знает, что сталось с главным конструктором и кто уничтожил его чертежи, расчеты?..

Харвуд пожал плечами.

— Они были большими друзьями… К тому же Шольц — ближайший помощник инженера Можайцева.

Летчику показалось, что Харвуд чего-то недоговаривает.

Можайцев… Инженер… Нет, сколько Гейм ни ломал голову — эта фамилия ничего ему не говорила.

Летчик отошел к окну. Утреннее, по-весеннему мягкое солнце золотило чахлые газоны во дворе. На изорванном каменными пиками горизонте синели далекие, застывшие на месте облака.

Прайс тихо произнес:

— Может быть, он упал в пропасть и разбился?

Но Харвуд, кажется, не хотел оставлять ему никакой надежды.

— Мы уже осмотрели все вокруг, исследовали каждый дюйм… К тому же… — Харвуд показал на сейф.

Стараясь говорить спокойнее, Прайс сказал:

— Нельзя ли предположить, что Можайцева похитили, а затем уничтожили результаты его труда?

— Не думаю. — Харвуд принялся раскуривать свою трубку. — Не думаю, — повторил он. — В этом деле есть одна деталь, о которой я сообщу вам позднее.

Прайс неожиданно вскочил на ноги.

— Черт вас побери, Харвуд, с вашими деталями! — крикнул он, задыхаясь. — Можете ли вы сказать мне, где сейчас находится Можайцев?

— Предположительно — неподалеку отсюда, в Канаде… Ведь от завода в Брайт-ривер до канадской границы рукой подать.

Гейму казалось, что вот сейчас «короля урана» хватит удар — его лицо посинело, глаза потухли…

— Вы в своем уме, Аллен?

— Вполне. Почему бы не предположить, например, что Можайцев бежал с вашего завода, предварительно уничтожив материалы, над которыми он работал по контракту с вами?

— Бежал? Зачем?

— Предположительно, — Харвуд усмехнулся, — для того, чтобы передать свое изобретение русским… Он же как-никак — русский, хоть и живет у нас.

— Если эта ваша версия верна… О боже, вы же знаете, что это должно значить для нас с вами, Аллен, — растерянно произнес Прайс.

— Успокойтесь, мистер Прайс, — в голосе Харвуда послышалось сочувствие, — я принял все меры. Ручаюсь, скоро вы получите разъяснения от него самого.

В дверь постучали. В сопровождении Годдарта вошел Шольц. Как отметил про себя Гейм, все в этом человеке было среднее: рост, возраст, румянец на округлых щечках. Он был похож не на ученого, а скорее на торговца из отнюдь не первоклассного универсального магазина.

Прайс молча рассматривал немца.

— Как вы объясняете исчезновение инженера Можайцева? — спросил он наконец.

Шольц заговорил. Никакого объяснения случившемуся он не находил и терялся в догадках. Слухи о его дружбе с русским преувеличены. Так, хотя он и являлся ближайшим помощником главного конструктора Можайцева, все же в деталях он с его изобретением незнаком: Можайцев не хотел посвящать в тайну своего изобретения кого бы то ни было и при этом ссылался на особую инструкцию по сохранению секретности, подписанную Прайсом и Харвудом. Отвечая на вопрос насчет самочувствия Можайцева на протяжении последних месяцев, Шольц сообщил, что пристрастие к алкоголю тот сумел в себе преодолеть, запоями уже не страдал, но внутренне был весьма угнетен, иногда жаловался на неудачно сложившуюся личную жизнь, говорил, что своим отношением к жене заставил ее уйти, порвать с ним.

— Он знал что-нибудь о судьбе его бывшей жены? — быстро спросил Харвуд.

— Нет, ничего не знал. — Генрих Шольц поднял на разведчика свои детски чистые, голубые глаза наивного человека.

Из дальнейшего его сообщения стало известно, что особенно Можайцев переменился с прошлой осени, после того как из пансионата близ Вашингтона был похищен его ребенок, мальчик, которого он очень любил и когда-то не отдал жене.

Прайс отрывисто спросил:

— Он не имел денег, чтобы выкупить ребенка?

Шольц деликатно заметил:

— Ребенок Можайцева исчез бесследно… Выкупа никто не потребовал.

Прайс удивленно поднял брови.

— Я ничего об этом не знал, — пробормотал он и посмотрел на Годдарта. — Вы должны были сообщить мне.

Годдарт промолчал. Харвуд сделал вид, что он не слышал того, о чем только что рассказал немец.

Шольц выразил беспокойство по поводу того, что теперь, после непонятного исчезновения главного конструктора, Прайс может задержать его отъезд в отпуск, а он, Шольц, устал, хотел бы побывать у родных на Рейне, жениться на девушке, что снится ему по ночам, и затем, уже с молодой супругой, вернуться в Брайт-ривер. Харвуд прервал инженера.

— Я уверен, что Можайцев заблудился в горах, скоро мы его найдем, — сказал он спокойным тоном. — И вам нет никакой необходимости терять время из-за нелепого происшествия с вашим начальником.

Прайс проворчал:

— Постарайтесь не задерживаться там… Я приготовлю свадебный подарок для вашей жены, герр Шольц.

Поблагодарив, немец ушел. Как-то странно усмехнувшись, Харвуд сказал:

— Герр Шольц завтра выедет в Западную Германию, чтобы узами брака соединиться с той, которую ему присмотрели родственники.

Прайс сердито заметил:

— Этот парень забыл наше условие — не переписываться с родственниками. Надеюсь, в его письмах ничего не было о работе? — И он вопросительно посмотрел на разведчика.

Харвуд ответил:

— Единственным человеком, которому Шольц как-то послал письмо, является некий Бодо Крюгер. В письме Шольц называл его дядей.

— Что вы узнали об этом человеке? — спросил Прайс с тревогой.

— Крюгер такой же дядя Шольцу, как мне дедушка. — Харвуд принялся не спеша выколачивать из трубки пепел.

Прайс задумался. Потом обернулся к Гейму:

— Готовьтесь к перелету через океан… Что-нибудь через недельку. Вы доставите мне оттуда инженера Можайцева, его поймает Годдарт. — Прайс вопросительно взглянул на Харвуда, тот кивнул.

— Слушаюсь, сэр. — Гейм пытался понять, зачем он должен лететь в Европу, если Можайцев находится в Канаде, как только что сказал Харвуд. Гейм старался уяснить себе, почему при Шольце Харвуд говорил об исчезновении Можайцева совсем иное, чем перед его появлением в кабинете. И почему Харвуд и Годдарт так странно держали себя, когда зашла речь о похищении ребенка у русского инженера? И куда же в самом деле исчез инженер Можайцев?

Прайс поднялся с места.

— Годдарт, этого русского вы доставите мне живым или мертвым, — резко и зло произнес он. — Если Можайцев удерет в Россию, вы заплатите за это своей головой. — И он направился к выходу.

Аллен Харвуд предпочитал иметь свидания с Прайсом на уединенной вилле «короля урана», расположенной на берегу реки Гудзон. Тут, в Прайсхилле, можно было не особенно опасаться нежелательных встреч с пронырливыми репортерами.

После инцидента на заводе в Брайт-ривер прошло три недели. Все это время Гейм со дня на день ждал приказа принять на борт самолета Годдарта и вылететь в Европу, но приказа не поступало. Это могло означать, по-видимому, лишь одно — Харвуду не удалось пока напасть на след инженера Можайцева. Гейм и Финчли много думали об этом русском. Летчики давно поняли, что Прайс — человек страшный, что дела, которыми занимаются в его лабораториях, направлены на создание орудий массового уничтожения. С помощью все более совершенных средств ведения войны Прайс надеялся диктовать свого волю всему миру. В его замыслы Гейм и Финчли давно проникли. Симпатии летчиков были на стороне инженера Можайцева, таинственно исчезнувшего с завода. Не важно — как, при каких обстоятельствах, с чьей помощью сбежал он из Брайт-ривер, главное — он не захотел отдать Прайсу свое изобретение. Вот почему каждый прошедший день вселял в них надежду на то, что Центральное разведывательное управление не сумело напасть на след Можайцева. И вот — увы! — Харвуд прилетел в Прайсхилл.

Гейм, встречавший разведчика на аэродроме, пытливо всматривался в его лицо. Харвуд, видимо, заметил это, но объяснил по-своему.

— Готовьте самолет, капитан, — сказал он с довольным видом. — Завтра утром вы с Годдартом отправитесь в Европу.

— Куда именно, сэр?

— В Норвегию. К утру Годдарт будет здесь.

Харвуд уединился с Прайсом, а летчики отправились в ангар, невеселые, встревоженные. Кроме них, в ангаре никого не было. Разговор начал Боб Финчли — ему не терпелось проникнуть в тайну изобретения инженера Можайцева, которому придавали столь большое значение и старик Прайс и разведка.

— Понять не могу — в чем тут дело? — ворчал он. — Неужели Можайцев работал над проектом космического корабля? Может, Прайс оттого и бесится?

— Вряд ли… — Гейм с сомнением покачал головой. — Оборудование, которое я видел в Брайт-ривер, рассчитано на что-то иное.

— Но ты ведь читал заметку в «Нью-Йорк таймсе» об интересе Прайса к межпланетным полетам?

Гейм недоверчиво заметил:

— Все это камуфляж…

Пока летчики переживали из-за неизвестного им инженера, Аллен Харвуд беседовал с Прайсом.

Глава концерна «Интернешнл уран» неподвижно сидел в кресле, устремив на собеседника тяжелый взгляд. Прайса мало утешило сообщение Харвуда о том, что Можайцев выслежен. Пока инженер не в его руках — радоваться рано.

Харвуд напомнил Прайсу об обещании рассказать ему кое-что о деталях, имеющих отношение к бегству Можайцева из Брайт-ривер.

Прайс заметил:

— Я никогда не лез в ваши секреты, Аллен, но должен признаться, во всей этой истории кое-чего не понимаю… Итак, о деталях. Что же вы тогда нашли в Брайт-ривер?

— Портативную рацию в спальне Можайцева.

Против обыкновения, Прайс оставался спокойным.

— Еще что? — спросил он.

— Нам удалось обнаружить место приземления неизвестного самолета в одной из горных долин, на расстоянии примерно двенадцати миль от завода.

— Ваших людей надо судить! — яростно вскричал Прайс. — Я поручил им глаз не спускать с инженера Можайцева, а он, оказывается, спокойно договаривался с кем-то по радио и наконец сбежал! Я уверен: во всей этой затее с побегом у Можайцева был сообщник… Кто он?

— Генрих Шольц, больше некому.

Некоторое время Прайс молчал. Затем, немного успокоившись, сказал:

— Я, кажется, понимаю ход ваших мыслей, Аллен… Значит, это дело рук Шольца.

— По-моему, Шольц тут лишь исполнитель, — заметил Харвуд.

— Стало быть, русским удалось проникнуть в мои замыслы и установить контакт с Можайцевым…

Харвуд пожал плечами.

— Кто стоит за Шольцем, я еще должен выяснить.

После короткого размышления Прайс снова заговорил:

— Теперь я не сомневаюсь — Можайцев сам сжег документы, чертежи, предварительно сделав с них фотоснимки, не мог же он захватить с собой груду бумаг. — Прайс нервно забегал по кабинету. — Эти документы при любых обстоятельствах должны быть у меня. Вы, Аллен, плохо знаете, что такое установки инженера Можайцева.

Харвуд молчал.

— Тот, у кого будут установки Можайцева, — продолжал Прайс, — окажется хозяином неба.

Харвуд с интересом спросил:

— А советские искусственные спутники Земли, а ракеты с людьми, которые большевики запускают в космос, а полеты на Луну, научные исследования?

— О, русским будет не до того! Изобретение Можайцева позволит мне уничтожить все, что бы Советы ни попытались послать за пределы земной атмосферы. — После короткой паузы старик глухо сказал: — Но ни Можайцева, ни его материалов у меня нет, и удастся ли вам, Аллен, схватить этого негодяя, — неизвестно.

— Не сомневаюсь в успехе, — успокоил Харвуд. — Мои люди уже рядом с Можайцевым. Дня через два мы опять водворим его в Брайт-ривер.

Прайс с облегчением вздохнул:

— Дай бог. — И, уже провожая Харвуда к дверям, спросил: — Кстати, что это за субъект — Бодо Крюгер?

— Коммерсант. В прошлом — нацистский офицер, — Харвуд вынул из бокового кармана фотокарточку размером с почтовую открытку: — Вот он.

Со снимка смотрел худой, длиннолицый человек в черном эсэсовском мундире. На рукаве эмблема: кости и череп. Под чрезмерно высокой тульей фуражки виднелись глаза — наглые, навыкате.

Глава вторая

Весна только начиналась, но снег уже успел сойти, и лишь на вершинах гор блестел под солнцем белыми пятнами да кое-где темнел слежавшимися пластами на самом дне ущелий, в тени.

Разноцветные бревенчатые домики норвежцев выглядывали из-за вечнозеленых елей…

Солнце шло сюда со стороны Швеции. Величавое, спокойно-золотистое, оно плыло над холмами и равнинами и по вечерам опускалось в море на западе. С запада, от берегов Англии и Шотландии, бежали сюда невысокие волны Северного моря — глубоко-синие, кое-где будто подкрашенные киноварью.

Эрика Келлер любила эти места. Тут всегда тишина, и в одинокой горной гостинице, расположенной в глубине бухты, можно без помех работать над новой книгой о судьбах ее родной Германии. Эта тема волновала молодую писательницу.

В то утро в гостиницу неожиданно нагрянул Герман Гросс, инженер, имя которого частенько упоминалось в газетах Западной Германии то как одного из крупнейших специалистов-строителей, то так «переметнувшегося на сторону красных», «друга коммунистов», противника вооружения нового вермахта атомным оружием. Эрику и Гросса связывала испытанная дружба и, пожалуй, нечто большее, в чем они не хотели себе признаться.

После завтрака они отправились на прогулку, потом забрели на ферму Петера Андерсена, где выпили парного молока, затем спустились к берегу бухты, пересекли широкую пешеходную тропу, идущую от гостиницы и, прыгая с камня на камень, пробрались на крошечный островок. Там у Эрики был свой любимый уголок.

Гросс привез неутешительные вести — реваншисты упорно продолжают толкать страну на гибельный путь. Концерн военного преступника Круппа начинает строить мощный подводный флот. В ФРГ приступают к постройке военных судов с ракетными установками. Завод известного гитлеровского авиаконструктора Мессершмитта в Мюнхене-Риеме уже полным ходом выпускает реактивные истребители и приступил к строительству бомбардировщиков, способных нести атомную бомбу. Фабриканты смерти вновь, как и во времена Гитлера, получили крупные военные заказы, но теперь они готовятся производить и ядерное оружие, несущее уничтожение самой Западной Германии. Страшно подумать: люди, толкнувшие немцев на две истребительные войны, причинившие им много горя, погубившие миллионы немецких жизней, приведшие страну к позору и оккупации, — с упорством и яростью маньяков стремятся ныне к возврату прошлого.

— Я утомил тебя плохими известиями, — грустно улыбнулся Гросс.

Девушка не ответила, смотрела в море.

— Ты чем-то озабочена? — с участием спросил Гросс.

— Да, — она зябко передернула плечами.

— Так расскажи мне.

— Хорошо… Мне надо собраться с мыслями… Я не знаю, что наиболее важно в этой истории…

Пенный бурунчик стремительно катился с юга наперерез волнам. Потом бурунчик исчез, и у самого его основания появился какой-то крошечный и почти незаметный предмет. Сомнений не было: над поверхностью моря возвышался перископ подводной лодки. Она поняла — с подлодки вели наблюдение за побережьем.

Гросс произнес раздраженно:

— Наверное, проводят очередные учения… Кораблям НАТО очень уж нравятся норвежские воды.

Девушка снова стала смотреть в сторону горной гостиницы, неподалеку от которой волны тихо плескались о каменный берег бухты. Оттуда шла сюда, на север, тропинка, сейчас безлюдная.

— Я слушаю тебя, Эрика, — озабоченно шепнул Гросс: подлодка потеряла интерес для него.

И Эрика Келлер стала рассказывать…

Он появился рано утром, и никто толком не мог понять — откуда. Автобусы с юга в это время суток не проходили мимо, а с севера они вообще курсировали другой дорогой, через долину, там, за горным хребтом. Администрации гостиницы он назвался Перси Паркером, сказал, что пишет в английских газетах и возвращается из поездки на норвежский Север, в Финмаркен. Паркер сказал, что ему нужен покой, он должен основательно отдохнуть.

Покоя в этом уединенном уголке было сколько угодно.

Англичанин почему-то избегал прогулок и почти все время проводил в своей комнате. Лишь к обеду он появлялся в общем зале и молча занимал место за столом, как раз напротив Эрики Келлер и ее соседа — Бодо Крюгера.

Паркеру можно было дать не больше сорока лет, росту он несколько выше среднего, — на продолговатом бритом лице залегли жесткие складки, в серых глазах, за стеклами очков в золотой оправе Эрика видела выражение отрешенности, тоски и непонятного ей гнева.

Было в Паркере нечто такое, что заставляло ее внимательно к нему присматриваться. Возможно, сначала на нее подействовала перемена в поведении соседа по столу — доктора Крюгера. Она отлично помнила, как странно до появления англичанина держал себя Бодо Крюгер, поселившийся в гостинице почти в одно время с ней: он выходил к прибытию каждого автобуса, с какой-то непонятной настойчивостью приглядывался к людям. Казалось, он с нетерпением ожидал или разыскивал кого-то, кто упорно не появлялся. От пристального внимания Крюгера не ушел и Перси Паркер, но и он, кажется, не принес ему ничего нового. Крюгер терял терпение, нервничал, много курил. Сколько времени так продолжалось бы — неизвестно… Но однажды после завтрака Паркер, уже успевший познакомиться с Эрикой, отозвал ее в сторону.

— Фрейлейн Келлер, — сказал он на чистом немецком языке, — мне не хотелось бы, чтобы вы пострадали, и я решил предостеречь вас…

Эрика с недоумением вскинула брови.

— Сейчас вы все поймете, — продолжал англичанин. — Мне доводилось читать ваши статьи, книги, и, стало быть, я знаю вас, ваши убеждения…

— Я и не скрываю моих убеждений, — холодно заметила Эрика, не понимая, чего, собственно, хочет от нее Паркер.

Англичанин скупо улыбнулся.

— Это делает вам честь. Однако можно не сомневаться, что за вами установлена слежка даже здесь. Мне хотелось, чтобы вы об этом знали.

— Слежка? За мной? Здесь? — Эрика искренне удивилась.

Паркер тихо рассмеялся.

— Не верите? Хотите убедиться? Пожалуйста. — И он положил ей в руку пачку микроскопических фото. — Вот снимки с документов, которыми вы пользуетесь при работе над вашей книгой. Очевидно, против вас замышляется провокация.

— Кто же сделал это? — она растерялась от неожиданности.

Вместо ответа Паркер показал ей в окно — на улице, возле автобуса вертелся Бодо Крюгер.

— Он?

Паркер утвердительно кивнул.

— Но каким образом?.. — начала было Эрика.

Паркер перебил ее:

— Очень просто — я заметил, как он орудовал в вашей комнате, и мне пришло в голову лишить его трофеев. Только и всего.

А вскоре произошло событие, совсем сбившее Эрику с толку.

Началось с того, что ни к обеду, ни к ужину Паркер не вышел. Потом девушка видела, как в его комнату прошел доктор. Эрика заметила, как Бодо Крюгер шептался с врачом.

По-видимому, Крюгеру удалось-таки проникнуть к англичанину, а может быть, он сумел что-то выведать у хозяина гостиницы, — как бы то ни было, поздно вечером немец заказал разговор с небольшим городком на Рейне. Эрику в тот день не оставляла тревога, ей начинало казаться, что Крюгер следит не столько за ней, сколько за Паркером. Вот почему она сочла нужным проследить за своим соотечественником.

— Герр Шольц, — заговорил Крюгер, — я нашел его… Да, да, он прибыл сюда под видом английского журналиста. Приехал из Финмаркена… Ха-ха… Без сознания… — И Крюгер перешел на шепот.

Итак, беспомощному сейчас Паркеру угрожала какая-то опасность, — так по крайней мере казалось Эрике Келлер. И она решительно направилась в комнату англичанина, где дежурила медсестра. Паркеру стало лучше, он уже пришел в себя и выразил девушке искреннюю признательность за ее ночной визит. Ей не терпелось как-то сообщить ему о своих подозрениях, и как только медсестра отлучилась, она тотчас передала ему телефонный разговор Крюгера. Однако, к удивлению Эрики, ее сообщение ничуть не напугало Паркера, наоборот, он заметно повеселел.

— Наконец-то, — с облегчением произнес он. — Так это, значит, мой друг Генрих Шольц послал сюда Крюгера для встречи со мной… Не беспокойтесь, дорогая фрейлейн, мне ничто не угрожает… — Он был еще слаб, и ему нельзя было много говорить.

Она покинула его в недоумении. Кто же этот его друг Шольц, если своим доверенным он направил сюда Бодо Крюгера, человека, явно связанного с тайной полицией? Как мог Паркер забыть об этом?

Ни на следующий день, ни позже ничего не произошло. Только англичанин стал держаться, пожалуй, еще более замкнуто, а Крюгер теперь буквально не спускал с него глаз и всюду следовал за ним по пятам. Должно быть, он его охранял. Так прошло около двух недель. Эрика видела, как изо дня в день менялось настроение Паркера: первые несколько дней после той ночи он оставался спокойным, — наверное, был уверен, что вот-вот явится Шольц. Но тот не появлялся, и Паркер начал проявлять беспокойство, стал задумчивым и наконец перестал даже к обеду выходить в общий зал.

Англичанин продолжал представлять загадку для Эрики; подсознательно она чувствовала, что с ним творится неладное, и чего-то ждала.

И вот это случилось… Два дня назад произошел новый сильнейший приступ. Паркер опять потерял сознание. Врача дома не оказалось. Крюгер всполошился и куда-то исчез. На правах знакомой Эрика направилась к больному. Паркер находился совершенно один. Он страшно изменился, побледнел от боли и лежал молча, стиснув зубы. Но вскоре он заговорил в бреду, вернее, он что-то шептал тихо-тихо, «про себя». Эрика никак не могла понять произносимых им слов. Английским языком она владела недурно, но Паркер даже в бреду говорил почему-то не на своем родном, а на каком-то неизвестном ей языке. Прислушавшись, девушка уловила отдельные слова и тогда поняла: он говорил по-русски. Задыхаясь, Паркер выкрикнул: «Нет, нет, я не отдам вам… Лучше смерть!.. Установки… Родине, только Родине… и жизнь мою…» И через минуту: «Жена… Сын… Куда вы дели моего сына?» Эрика слышала эти слова, но, к сожалению, не знала, что они значат. Паркер заметался, мучительно застонал. И как раз в это время кто-то рывком открыл дверь комнаты. Эрика оглянулась: на пороге стоял молодой человек с обветренным лицом, коренастый, закутанный в легкий дорожный плащ. На минуту девушка встретилась взглядом с его мутно-серыми глазами. Несомненно парень слышал выкрики больного.

— Что вам тут нужно? — спросила Эрика, загораживая собой Паркера.

Как бы не замечая ее, парень, ничего не ответив, поспешил прочь.

Она видела его днем возле гостиницы и приняла за американца.

Больной очнулся не скоро. Увидев возле себя Эрику, он радостно оживился и пожал ей руки.

— Что с вами? — спросила она.

Глухим голосом человека, еще не вполне вернувшегося из небытия, он сказал:

— Я очень болен… там и альпинист сломал бы себе шею… Двенадцать километров до самолета оказались Дантовой дорогой в ад…

Девушка ничего не поняла.

— Вам надо всерьез приниматься за лечение.

Англичанин молчал. Закрыв глаза, о чем-то сосредоточенно думал. Потом тихо спросил:

— Я что-нибудь болтал в бреду?

— Да, но я не знаю языка, на котором вы говорили, мистер Паркер.

Он опять о чем-то напряженно размышлял.

— Вам не следует так много думать, мистер Паркер, — произнесла она шутливо. Он поднял на нее глаза:

— Всю мою жизнь я слишком мало думал. К счастью, это позади.

Эрика не хотела иметь дело с загадками, она поднялась с места, чтобы уйти, но больной жестом остановил ее. Казалось, он понимал ее состояние.

— Фрейлейн Келлер, — заговорил он тихо. — Я не Паркер. Я — русский… пробираюсь к себе на родину…

— Пробираетесь? — с удивлением переспросила Эрика. — А почему вам не обратиться в советское посольство в Осло и спокойно ехать в Советский Союз. Зачем вы здесь?

Он пробормотал:

— Обратиться в посольство… Может быть…

— Хотите, я помогу вам, вызову сюда советского консула?

— Нет, нет, пусть это вас не беспокоит. Я жду моего друга. Он должен быть с минуты на минуту.

Когда она уходила, в дверях столкнулась с Крюгером — тот спешил к странному русскому.

Все это происходило рано утром, а днем, совсем недавно, у подъезда гостиницы остановился черный лимузин — приехал-таки Генрих Шольц.

Гросс внимательно слушал рассказ Эрики.

— Генрих Шольц… — повторил он, — где-то я уже слышал это имя. Но где и что?

Неожиданно Эрика порывистым движением схватила его за руку:

— Смотри, это же русский и его друг Шольц. Они идут сюда…

От гостиницы по тропинке вдоль берега бухты действительно шли двое мужчин. Неожиданно Гросс посмотрел вправо и тотчас вскочил на ноги: на взморье за мысом быстро всплывала подводная лодка, та самая, перископ которой они с Эрикой недавно заметили.

Крюгер оставил пачку советских газет. Можайцев просматривал статьи, корреспонденции с мест — черные строчки текста рассказывали о жизни там, на родине, к которой он стремился, на родине — такой близкой и все еще далекой. Можайцев ладонями с силой сжал виски: он был в отчаянии. Существование за океаном, долгие годы работы, которую он выполнял, не всегда понимая, для чего и кому эта работа нужна, — затем уединенное, поднадзорное пребывание в Брайт-ривер, все это отнюдь не способствовало развитию в нем самостоятельности и уверенности, в которых он сейчас весьма нуждался. После долгих лет такой жизни Можайцев словно очнулся от кошмара: мир был ослепительно хорош, но полон опасностей. Где-то вокруг шныряли люди Прайса и Харвуда, но где и кто они и как их можно провести, чтобы благополучно вернуться на родину, — этого он не знал, во всем этом отлично разбирался только Генрих Шольц. Однако Шольц, как назло, не появлялся. Снова — в который уже раз за эти дни! — вставала перед Можайцевым его жизнь на чужбине… Его отец работал на одном из заводов в Москве, слыл талантливым инженером. Его ценили как специалиста и жалели как человека, уж очень был он замкнут, нелюдим. Но что ж поделать — таков характер. И никому в голову не приходило, что человека гложет обида, обида за блага, которые революция отняла еще у его деда и которые, не будь революции, по наследству перешли бы к нему. Держался особняком, таился и все чего-то смутно ждал. Война застала его с женой и маленьким сыном Вадимом неподалеку от нашей западной границы — проводил отпуск у родственников. Эвакуироваться не успел, да и не очень старался, жадно хотел посмотреть и прикинуть, чего ему можно ожидать от немцев, на что рассчитывать. Скоро понял — и рассчитывать не на что, и связываться с ними он не будет, помогать им грабить и убивать своих же русских людей он не станет, не такой. В услужение к оккупантам не пошел, но и от партизан хоронился. Запил. Специальность скрывал. Устроился счетоводом. Прикинулся хворым. Так и жил под немцами почти всю войну. В конце сорок четвертого сунули его с женой и парнишкой в вагон для скота и как скот погнали в Германию. Где-то за Рейном бросили Можайцевых в концлагерь: голод, холод, избиения… Но весной сорок пятого появились американцы. Заключенных концлагеря стали сортировать по одним янки понятным признакам. Можайцев решил: от друзей-союзников таиться незачем и раскрылся перец американским офицером, как у попа на исповеди. Его быстренько перебросили в лагерь для перемещенных лиц, но на самый короткий срок. Узнав, что он опытный специалист, а советскую власть считает для себя чужой и враждебной, — его посадили на корабль и переправили за океан.

Америка — предел затаенных мечтаний, — вот она! Каждый в ней может быть президентом, банкиром. Неожиданно — и весьма скоро! — эта сказочная Америка куда-то исчезла, вроде ее никогда и не было, и инженер Можайцев почувствовал себя то ли в пустыне, то ли в джунглях: у него не было ни денег, ни работы, ни друзей, никакой поддержки, и до него никому не было никакого дела; у него же не было капитала, он всего-навсего нищий, да к тому же беглец из родной страны, изгой. Здесь каждый норовил выжать из него побольше и уплатить ему поменьше. И не к кому было обратиться за помощью и некому жаловаться… Вот когда обиды и разочарование завладели старшим Можайцевым полностью! — горю конца не виделось. Жена в той жизни протянула недолго. Можайцев все помыслы свел к одному: дать образование сыну Вадиму, «поставить на ноги» и воспитать в ненависти к советской власти, которую он винил во всех постигших его несчастьях. Старика наконец задушила желчь. Впрочем, и пил он много.

Вадим получил диплом инженера, в этом он пошел по стопам отца. Моральное состояние семьи, образ жизни отца, неосознанные горе и обида неизвестно на кого и за что — рано отравили Вадима, он тоже стал пить, и все больше. Жизнь его пошла кувырком. Но как ни поносил отец советскую власть — ненависти к родине Вадим Можайцев в себе не чувствовал. Ни ненависти, ни любви — ничего. Так продолжалось годы, до переезда в Брайт-ривер, до похищения ребенка, до задушевных бесед с Шольцем. И однажды — он и сам не мог бы сказать, когда именно, — понял, что и у него есть своя подлинная родина. Тогда он решил бежать от Прайса, захватив с собой свои материалы, над которыми трудился в течение последних нескольких лет, — не хотел являться на родину как блудный сын. Вот они — материалы, в этом большом портфеле из желтой кожи.

Он, конечно, не герой, но в Россию вернется, и не с пустыми руками, чтобы там знали о делах Прайса.

Очнувшись от волновавших его дум, Можайцев поднял голову — на пороге стоял Шольц.

При виде друга Можайцев преобразился. Нездоровье и апатия, которым он был подвержен в течение своего пребывания в горной гостинице, были забыты. Он быстро двигался по номеру, собирая вещи, — надо было немедленно отправляться в Осло, а оттуда на родину. Минута, когда он вступит на советскую землю, казалось ему, стала близкой.

— Ты вряд ли можешь представить себе, Генрих, как глубоко я благодарен тебе за все, за все… Если бы не ты, я опустился бы и погиб там, на Брайт-ривер… Ты вдохнул в меня веру в возможность вернуться к моему народу…

Генрих Шольц, довольный, посмеивался.

— Я хотел, чтобы талантливый инженер Вадим Можайцев работал не на Прайса, а для своей родины, — говорил он. — Твои установки нужны человечеству, однако если бы я не убедил тебя в том, что они необходимы русским, ты ведь никогда не завершил бы свою работу, как бы Прайс ни бесился. Разве не так?

— Конечно, так.

— Вот видишь! Мне просто было противно смотреть, как Прайс обкрадывает твой мозг. Американцы без конца кичатся своими атомными и водородными бомбами, но эти бомбы, как ты знаешь, были в основном сделаны не американцами. Канадец Демпстер, итальянец Ферми, немцы Эйнштейн, Ган, Штрассман, датчанин Нильс Бор, венгры Вигнер, Сциллард и Теддер… Над созданием космических ракет для американских ВВС трудится мой соотечественник фон Браун, главный конструктор гитлеровских «фау»… Я решил не допустить, чтобы список гениальных ученых — да, да, ты, Вадим, — гений в технике, поверь мне… Так вот, говорю, я решил не допустить тебя до участи бессовестно ограбленного, а потом — кто знает? — может быть, и уничтоженного Прайсом.

Можайцев с чувством пожал Шольцу руку. Шольц посмотрел на часы.

— Я предложил бы немного прогуляться, — сказал он. — Полагаю, свежий воздух тебе не повредит?

— Конечно, нет.

— В таком случае пройдемся. Здесь в этом помещении я чувствую себя что-то неуютно.

— Хорошо, идем. — Можайцев уже надевал пальто.

— А портфель? Где же твой портфель с материалами? Его нельзя оставлять тут.

— Не беспокойся, я не расстаюсь с ним.

С моря дул по-весеннему свежий ветер. Можайцев зябко поежился. Пошли по тропинке вдоль бухты. Вокруг не было ни души. Тишина нарушалась лишь писком чаек над морем.

Можайцев сказал:

— Ты что-то хотел сказать мне? Слушаю тебя.

— Годдарт здесь.

— Что-о? Откуда тебе это известно? Ты видел его?

Шольц улыбнулся неопытности приятеля.

— Ты не спросил меня, дорогой герр Можайцев, почему я задержался, так долго не приезжал к тебе, — сказал он шутливо и в то же время с укоризной, — теперь можешь не спрашивать, сам скажу… Харвуд установил за мной слежку. Впрочем, я это предвидел еще до отъезда из Брайт-ривер. Они следили за каждым моим шагом, особенно после того, как Бодо Крюгер сообщил мне, что ты благополучно добрался сюда. Тогда по телефону Крюгер не сказал точно, где именно ты находишься… Но Харвуд отлично знал, что рано или поздно я опять брошусь выручать тебя. Понимаешь, в каком положении я очутился?

Можайцев внимательно слушал. В его глазах, скрытых за большими стеклами очков в золотой оправе, появилось выражение неистового гнева затравленного человека.

— Ты зря не приезжал, — произнес он сквозь зубы, — мне теперь не страшны ни Харвуд, ни наш тюремщик из Брайт-ривер — Годдарт.

Шольц пристально посмотрел на товарища.

— Не теряй чувства осторожности, — заметил он. — Остались считанные дни, и ты будешь в России. А до того будь начеку. Годдарт — один из опытнейших разведчиков Харвуда. К тебе его приставили не случайно: Годдарт отлично знает Советский Союз и не хуже тебя, абсолютно без акцента говорит по-русски.

Можайцев был искренне изумлен. Деловым тоном Шольц продолжал:

— Все годы прошлой войны Годдарт провел на советской территории.

— Что он там делал?

Шольц как-то странно ухмыльнулся.

— Сотрудничал с гестапо, выдавая себя то за немца, то за поляка, а при случае превращался в русского партизана.

— Понимаю… — медленно произнес Можайцев, сжимая кулаки.

Шольц продолжал:

— Я должен был соблюдать крайнюю осторожность — появись тут Годдарт до меня, он мог бы просто пристрелить тебя.

— Если этот негодяй попадется мне — я задушу его, — глухо сказал Можайцев, — рассчитаюсь сполна за все.

— Ты имеешь в виду похищение твоего сына? — осторожно осведомился немец.

— Да. Удивительно — как это я раньше не понял, что и это преступление — дело рук Харвуда и Годдарта… Таким путем они хотели держать меня в повиновении.

— Н-не знаю… — неопределенно пожал плечами Шольц.

Можайцев повернул обратно. Шольц с решительным видом встал на его пути.

— Ты с ума сошел?

— Я вернусь в гостиницу и позвоню в советское консульство в Осло. Мне надоело прятаться.

— В гостиницу тебе возвращаться нельзя. Вот-вот появится Годдарт и, конечно, не один… Они схватят тебя, посадят в самолет и водворят в Брайт-ривер.

Можайцев продолжал молча идти. Шольц рассвирепел.

— Стой, черт тебя возьми! Они обвинят тебя в убийстве американского гражданина и посадят на электрический стул.

Можайцев остановился.

— Какого американского гражданина? — спросил он с выражением крайнего изумления.

— Того самого, которого к тебе подослал Харвуд. Час назад Крюгер пристукнул парня, и теперь он лежит у себя в номере… Годдарт свалит убийство этого краснорожего субъекта на тебя, и тогда тебе крышка. Идем же, идем скорее, — почти закричал Шольц, увлекая за собой инженера.

Можайцев больше не сопротивлялся. Для того чтобы разобраться в создавшейся ситуации, требовалось время, то есть то, чего у него сейчас как раз и не было.

Тропинка уходила направо, в обход прибрежных скал, — гостиницы теперь не было видно. Впереди, на самой оконечности мыса, Можайцев заметил Крюгера.

— Зачем нужно было обязательно убивать его? — спросил Можайцев, имея в виду человека Годдарта.

— Иначе он выследил бы нас, и Прайс уже сегодня знал бы, где искать тебя.

Можайцев бросил на приятеля удивленный взгляд.

— Уверен, он и без того понимает, что разыскивать меня надо на территории Советского Союза, — сказал он.

— Возможно, возможно… — пробормотал Шольц. — Однако следовало бы прибавить шагу… Годдарт, наверное, уже прибыл в гостиницу… Сейчас он найдет там своего агента…

— Что это делает Крюгер? — задал неожиданный вопрос Можайцев.

Шольц почему-то смутился.

— Где ты его видишь? Ах, вон он где! Крюгер держит связь с советской подводной лодкой, которая доставит тебя в Ленинград или Мурманск, смотря по твоему желанию. Идем скорее, они ждут тебя.

Но Можайцев не двигался с места, — он заметил смущение Шольца.

— Прошу объяснить мне, — сказал он сухо, — каким это образом Бодо Крюгер превратился в твоего доверенного да еще в друга русских? Я имел возможность убедиться, что он — агент западногерманской тайной полиции. Я не доверяю ему.

Шольц явно не ожидал такого оборота и растерялся.

— Какая чушь! Крюгер — агент полиции! — он попытался рассмеяться, но у него из этого ничего не вышло. — Идем же, нас ждут. Смотри, с подлодки подают сигналы.

Можайцев недоверчиво покачал головой.

— Ты можешь поручиться, что Крюгер не подстроил мне ловушку? — спросил он. — Нет, я не взойду на борт этой подводной лодки, — и инженер снова повернул обратно.

Шольц рысцой бежал рядом с ним.

— Что за чушь! — снова растерянно заговорил он. — Крюгер, человек Функа, и вдруг — агент тайной полиции…

— Человек Карла Функа? — Можайцев побледнел от гнева. — И ты, ты знал об этом? Может, и сам ты подослан ко мне Функом?

— Перестань валять дурака. — Шольц старался как-то выкрутиться.

Можайцев уходил. Крюгер кому-то кричал по-немецки: «Сюда! Быстрей! Не стреляйте, его надо задержать!»

Ветер донес до Можайцева говор невидимых из-за мыса людей с подводной лодки: там были немцы. Можайцев схватил Шольца за шиворот.

— Что же это значит? Карл Функ, властелин Рура, прислал за мной советскую подлодку, чтобы доставить меня в Россию? — Он был в бешенстве. — Генрих Шольц — ты предатель!

Шольц почти плакал:

— Клянусь, все это недоразумение… Послушай, не возвращайся, там наверняка тебя поджидает Годдарт.

Можайцев продолжал поспешно уходить.

— Ну, хорошо, иди, — неожиданно спокойно произнес Шольц.

Можайцев с удивлением оглянулся. Следом за ним бежали Крюгер и матрос с лодки. Они приближались огромными прыжками.

— Хальт! — скомандовал Крюгер и поднял пистолет.

Можайцев сделал движение, чтобы броситься в сторону, но в этот момент Шольц ударил его камнем по голове.

— Поднимать шум стрельбой не следует, — деловито сказал Шольц, склоняясь над залитым кровью Можайцевым.

Он поспешно схватил большой желтый портфель инженера и, приказав Крюгеру отнести русского в шлюпку, со всех ног бросился к морю. Главное — материалы об «установках Можайцева» — в его руках, задание Функа наконец-то выполнено.

Крюгер и матрос взялись за Можайцева, и в это время перед ними появились Гросс и Эрика Келлер.

— Отставить! — резко приказал Гросс. — Убирайтесь отсюда. Живо!

Годдарт и Гейм прибыли через несколько минут. Крюгер истекал кровью, матрос лежал ничком, судорожно сжав в мертвых ладонях придорожный гравий. Больше на тропинке никого не было.

— Бодо Крюгер, собака! — злобно зашипел Годдарт и ударил немца ногой в бок. — Где Можайцев? Куда вы с Шольцем его дели?

Крюгер молчал.

— Ты мне скажешь, где Можайцев! — заревел Годдарт. — Смотри… — он приставил пистолет к виску немца. — Если ты не будешь отвечать, я пристрелю тебя.

Веки Крюгера дрогнули, глаза остановились на американце.

— Ага! Ты все-таки ожил, герр оберст, — со злорадством произнес тот. — Где Можайцев?

Немец с трудом что-то пробормотал. Годдарт склонился к нему.

— Говорит, что Можайцева увез с собой Шольц, — сказал он Гейму. — Видишь, они основательно передрались тут… Русский, по-видимому, здорово сопротивлялся… Почему бы? Странно…

Какая-то мысль, должно быть, осенила его. Он снова склонился над Крюгером.

— Бодо, ты хорошо знаешь меня, — заговорил он. — Не так ли? — Немец пристально, с явным страхом смотрел на него. — Так вот, твоя жизнь зависит сейчас исключительно от твоего благоразумия. Мне нужна правда, — Годдарт зловеще играл револьвером. — Скажи, по чьему поручению Шольц похитил инженера Можайцева? Говори, даю слово — это останется между нами. Кто приказал ему?

С трудом, но внятно Крюгер ответил:

— Карл Функ.

Минуту Годдарт оставался на месте как пораженный громом, потом бросился обыскивать труп матроса.

— Немцы, — выдохнул он, рассматривая документы моряка и еще не в состоянии прийти в себя. — Следовательно, версия насчет участия в этом деле русских была придумана, чтобы сбить нас с толку!

Гейм стоял на самом берегу бухты. Обернувшись к Годдарту, он сказал:

— Нам следовало бы поторопиться. С подводной лодки сюда идет шлюпка.

Годдарт подскочил к нему: летчик оказался прав — шлюпка находилась уже недалеко, несомненно немцы спешили, чтобы забрать Крюгера. А за шлюпкой возвышался корпус подводной лодки, на мостике которой стоял Шольц.

Годдарт потряс кулаками и злобно выругался.

— Он все-таки успел затащить туда инженера Можайцева, — произнес с отчаянием и, сделав знак Гейму, бросился к «виллису».

На губах Бодо Крюгера появилась торжествующая улыбка — он провел-таки этого прохвоста Годдарта, уверив его, что Шольцу удалось схватить Можайцева.

Годдарт гнал машину вовсю.

— Карл Функ… — говорил он растерянно. — Кто бы мог предположить?

Гейм понимал, что случилось нечто, чего ни Годдарт, ни его начальство не ожидали: в игру с «установками Можайцева» вступил Функ — некоронованвый король Западной Германии.

Сообщение Харвуда о неудаче миссии Годдарта застало Уильяма Прайса врасплох. Втиснув свое тщедушное тело в уголок огромного кресла, он молчал. Харвуд пытался по выражению его лица угадать, какие мысли обуревают «короля урана», но тщетно — ни одна черточка не дрогнула на его аскетической физиономии.

— Мы в весьма тяжелом положении, — заговорил он наконец. — Прошло немного времени с того дня, когда мы досрочно выпустили Функа из тюрьмы, где он сидел за содействие Гитлеру… Мой сын и освобождал его… И вот он уже обнаглел и выступил против меня. Следует признать, Аллен, Карл Функ здорово провел нас с вами: подсунул нам Шольца, выкрал Можайцева вместе с материалами и попытался направить нас по ложному следу. Я уже было всерьез поверил в «руку Москвы»…

— Ему удалось обмануть нас лишь наполовину, — бросил Харвуд недовольным тоном.

— Да, благодаря Годдарту мы теперь знаем, для кого старался Шольц. В его вранье о невесте я не верил. Но ведь стремление Функа дезориентировать нас должно означать, что он планирует крупную операцию.

Харвуд поднял брови, — откровенно говоря, эту мысль он до конца не продумал, ему было не до того.

— Против нас? — спросил он недоверчиво.

Прайс бросил на него пронзительный взгляд.

— Возможно, против нас, сделав вид, что это акция Советов… А может быть, против Советов — в таком случае он сможет все свалить на нас.

— Вы подозреваете провокацию?

Прайс желчно усмехнулся.

— А почему бы и нет? Я бы на месте Функа поступил именно так. Преимущество установок Можайцева, в частности, в том, что, очищая космос от всякого рода искусственных спутников, они не оставляют никаких улик, и, таким образом, никто не сможет доказать, кем, где и когда изготовлены средства нападения.

— У Функа будут затруднения с Можайцевым, — заметил Харвуд, стараясь проследить за нитью рассуждений Прайса.

— Не тешьте себя иллюзиями, — сухо возразил старик. — Вы же сами понимаете, в случае необходимости они отлично обойдутся и без него. У них в руках вся документация, у них есть Шольц, который кое-чему научился у Можайцева.

Помолчав, Прайс продолжал:

— Появление на моем пути Карла Функа настолько серьезный факт, что нам с вами придется подумать о нем обстоятельно, — в голосе Прайса послышалась тревога. — Прошу вас, Аллен, принять все меры, чтобы выяснить, зачем Функу понадобились установки Можайцева, что он задумал? Займитесь этим делом немедленно — я кое-что подозреваю… Однако Функу для его затей все-таки потребуется время, и к тому же еще неизвестно, чем все это у него окончится. А русские не теряют ни одного дня, не сегодня-завтра они выведут в ближний космос на постоянную вахту целую эскадру своих орбитальных станций с людьми на борту. Этого допустить нельзя! Поэтому мы с вами, Аллен, не должны, увлекшись борьбой с Функом, забыть о том, что я считаю сейчас не менее важным… Поскольку у меня нет пока оружия, установок Можайцева, при помощи которых я смог бы очистить небо от советских космических станций, Аллен, мы с вами должны во что бы то ни стало быть в курсе их космической программы, попытаться завладеть их секретами, опередить их!

Харвуд пристально взглянул на Прайса.

— Я давно предусмотрел возможность такой ситуации, — спокойно произнес он. — Вы хотите, чтобы я немедленно начал атаку на советских ученых, астрономов, инженеров?..

— Да, именно немедленно. — Прайс вскочил на ноги. — Вам придется всеми средствами форсировать проведение…

— Операции «Шедоу», — подсказал Харвуд.

Прайс продолжал:

— Да, «Шедоу». Это сложное предприятие, я понимаю… Но главное — не теряйте ни минуты. И не жалейте ни денег, ни людей, мне важен конечный результат.

— Хорошо. — Харвуд бросил взгляд на часы и раскланялся. Прайс крепко пожал разведчику руку — наступила пора действий, действий там, на территории Советского Союза.

Глава третья

Жизнь сложна — эту истину Хью Годдарт усвоил давно. Однако было время, когда ему всерьез казалось, что и сложности ее и превратности — для него лично остались позади. Охранять такого человека, как Можайцев, всецело занятого своим изобретением и почти не обращавшего внимания на то, что творилось вокруг, не представляло никакого труда. Инженер Можайцев, которого Годдарт презирал, являлся для него залогом спокойной и богатой жизни, о которой он всегда мечтал. Но мечты пошли прахом, совершенно неожиданно оказалось, что все надо начинать сначала, о его прежних заслугах теперь и не вспомнили. У Годдарта имелась слабая надежда, что его отправят в Западную Европу доводить дело с установками Можайцева до конца, что ему поручат проникнуть в окружение Карла Функа, выведать, с какой целью тот заинтересовался работами русского инженера… Вызов к Харвуду положил конец иллюзиям: Годдарту надлежало заняться проведением операции «Шедоу». При этом Харвуд прямо сказал, что ему, Годдарту, отводится роль хоть и важная, но сугубо подчиненная — в Москве он должен будет действовать неукоснительно в соответствии с приказами Грина, любимца Харвуда, тот знает обстановку. Из слов Харвуда разведчик сделал вывод: ему придется заниматься осуществлением лишь части операции. Где-то уже есть или будут другие люди, о которых он ничего не знает и не должен знать. Смысл задания Годдарту стал ясен, как только он услышал имена тех, чьи работы интересовали «короля урана», — это было производное от несчастного для него происшествия с Можайцевым в Брайт-ривер. Прайс спешил теперь выиграть время, — знать труды русских ученых по созданию космических орбитальных станций.

«Почему сам Аллен Харвуд напутствует меня на этот раз?» — пытался догадаться Годдарт. Глубоко затаившееся тщеславие хотело бы, чтобы это обстоятельство объяснялось личностью Годдарта, но трезвый рассудок говорил иное: операция «Шедоу» исключительно важна, за ее ход Харвуду придется отвечать перед Уильямом Прайсом, а потому он и не мог никому передоверить это дело. Годдарт с предельной ясностью понимал больше — провал задания будет лично ему стоить головы, ему тогда вспомнят и бегство Можайцева, и неудачу с Шольцем. Плата за промахи будет только одна — его, Хью Годдарта, жизнь. Так незаметно для самого себя он подошел к незримой грани, отделяющей его реальное существование от небытия, и ему стало страшно. Для того чтобы иметь право жить, Годдарт обязан выполнить приказание Харвуда, выполнить, пустив в ход все свои способности и опыт старого разведчика, хитрость, жестокость, коварство. Чужие люди, к которым он и раньше не питал почтения, отныне не имели для него никакого значения.

Некоторое время ушло на необходимую стажировку — сюда входили не только ознакомление с советской прессой, курс специальных лекций по ядерной физике, но и серия сложных мероприятий по спортивной тренировке. Годдарту пришлось тяжело, но он добросовестно спешил: от одной мысли, что Харвуд заподозрит его в умышленной проволочке, становилось не по себе. К тому же Прайс, чего доброго, мог и пересмотреть свои планы, — в таком случае нужда в нем отпала бы и тогда настало бы то самое, чего он боялся больше всего — расплата за Брайт-ривер.

Поездка до Франкфурта-на-Майне могла бы сойти за развлекательный вояж, о снедавших его заботах Годдарт старался не думать. Но уже в этом западногерманском городе он отчетливо понял — через считанные часы придется окунуться с головой в иную обстановку, полную неожиданностей и смертельной опасности…

Получив явки и пароли, Годдарт сумел затем благополучно перейти границу Германской Демократической Республики и, нигде не задерживаясь, начал продвигаться прямо на восток. На территории ГДР он удачно выдавал себя за немца, а перебравшись через Одер на польскую землю, превратился в поляка, специалиста, возвращающегося в Варшаву из командировки. Он хорошо знал места, через которые скрытно следовал, когда-то у него тут были и друзья и агенты, но сейчас разведчик стремился пройти до самой Москвы неслышно, невидимкой.

В ранний сумеречный час он оказался наконец-то на берегу Буга. От земли подымался еле заметный весенний парок. Река по обоим берегам густо заросла лозняком, ивами… Совсем близко, за спокойной водной лентой и кудрявым кустарником виднелись хутора, а немного правее — строения пограничного городка Пореченска. Там была Белоруссия, Советская страна.

Вода в Буге струилась едва заметными перекатами, тихо плескалась у пологих берегов — чистая, темная на расстоянии.

Радомская, тридцать шесть. За забором обширный дом с мезонином, напоминающим старинную каланчу. На взгорье, в двух шагах, развалины старинного замка, и чуть подальше — Буг.

«Радомская, тридцать шесть, спросить Сатановскую». Его ждали. Пробираясь сюда, Годдарт думал, что встретит здесь пожилую, растолстевшую шинкарку, и был несколько озадачен, увидев перед собой женщину, пожалуй, не старше тридцати пяти, бесспорно красивую, элегантно одетую.

Годдарт не был поклонником прекрасного пола, женщины привлекательной внешности заставляли его инстинктивно настораживаться. Так и на сей раз — обменявшись паролем, он должен был сказать Сатановской еще нечто, что определяло способ его переброски через советскую границу, но решил не спешить с этим. На вопросительный взгляд хозяйки ответил лишь словом: «Спать». Она поняла по-своему — ему необходимо сбросить с себя усталость, избавиться от чрезмерного нервного напряжения, следствия далекого и опасного путешествия с Запада. Но он думал совсем о другом, о том, чтобы в эти последние часы перед броском через границу не «наследить», остаться «невидимкой». А для этого надо было прежде всего осмотреться, не столкнуться случайно с кем-то из старых знакомых. И его предосторожность оправдала себя.

Отдохнув в отведенной ему комнате, с наступлением вечера он отправился на разведку. Помещение Сатановской, как он вскоре заключил, представляло собой нечто среднее между рестораном, корчмой и домом свиданий. Внизу было весело, какие-то люди танцевали под радиолу, звенели бутылки, слышались пьяные возгласы…

Убедившись, что хозяйки там нет, Годдарт продолжал обследовать дом. Несмотря на большой рост и внушительную комплекцию, он умел передвигаться мягко, как кошка. В одной из дальних комнатушек Годдарт заметил наконец Сатановскую. Она сидела за крошечным столиком как раз лицом к стеклянной двери, за занавеской которой он неслышно притаился. Она беседовала с какой-то женщиной, лица которой разведчик видеть не мог. Разговаривали шепотом. Годдарт уловил слова незнакомки: «Не забудь купить холодильник, Маня». Голос показался ему знакомым. Сатановская сказала: «Хорошо. Я запомнила. Передам ему, пани Мария».

Мария! Женщина поднялась со стула, и в то же мгновенье Годдарт отшатнулся: он увидел ее лицо, еще не старое, по-прежнему красивое, такое знакомое… Он поспешно добрался до отведенной ему комнаты. Теперь было ясно — с переходом границы откладывать опасно.

Когда Сатановская вошла в его конуру, он сидел угрюмый, в глубокой задумчивости, которую не сумел скрыть, — пытался видеть себя уже там, по ту сторону Буга, в Белоруссии. Ему хотелось верить, что все обойдется благополучно, — тогда он вернется домой, возьмет из банка доллары, которыми Харвуд отметит успех его миссии в России, — и заживет! Но до этого еще было очень далеко… Подняв голову, он сказал: «Дрисса». Теперь она знала, как именно и каким путем ей приказывают переправить его через границу. Но почему же он молчал раньше? Женщина в упор посмотрела в его большое рыхлое лицо и неожиданно вздрогнула. У нее задрожали руки, она постаралась спрятать их. Годдарт заметил и пристальный взгляд хозяйки, и ее смущение, но объяснил это по-своему, расправил плечи и с самодовольным видом ухмыльнулся.

— Пану пора собираться, — оказала Сатановская. Резким, почти неприязненным тоном добавила: — Пана поведет женщина.

Годдарт спросил:

— Пани Мария?

Сатановская снова внимательно посмотрела на него, в углах ее губ зазмеилась презрительная улыбка: она поняла, что он выслеживал ее. После мучительно долгого молчания с трудом произнесла:

— Нет, другая.

В полночь разведчик покинул явку. Рядом с ним шла рослая женщина, под ватником которой он заметил автомат.

Непроглядная темь пала на землю. Где-то близко угадывался Буг. Годдарт никак не мог понять, куда его ведут. Женщина твердо, по-мужски взяла его за руку, и они вошли в развалины старого замка. А у него все не выходила из головы фраза: «Не забудь купить холодильник. Маня», повторенная ему на прощание Сатановской. Если в Смоленске он получит телеграмму до востребования с таким текстом, к поезду возвращаться нельзя, надо будет тотчас изменить маршрут.

Притаившись у окна мансарды, вслед Годдарту глядела Сатановская. За последние годы несколько тайных пришельцев с Запада ушло из ее дома на землю Советской Белоруссии вот так, ночью, в темень и непогоду, сопровождаемые все той же женщиной с немецким автоматом под ватником. И ни разу Сатановская не подумала о том горе, которое они, эти звери, могли причинить на территории Советского Союза, проникнув туда с ее помощью. Ни разу не подумала она об этом потому, что облик переходивших границу агентов ничего не говорил ей, не вызывал в ней никаких эмоций и не наталкивал на неприятные размышления — люди мелькали как тени и пропадали в ночи, навсегда уходя из ее жизни, так и оставшись неведомыми ей. Они не вызывали в ней ни гнева, ни симпатии, ни радости, ни ненависти — ничего! Но с тем, что вот сейчас уходил к Бугу, получилось иначе, встреча с ним неожиданно и глубоко встревожила ее: этого человека Сатановская знала, и знала слишком хорошо, на этот раз она уже не могла обманывать себя — он мог нести с собой только предательство, уничтожение, кровь и слезы людям, которые не ожидают этого, не имеют о нем ни малейшего представления и вот в этот полночный час, наверное, спокойно спят где-нибудь у себя — в Москве, Ленинграде, Минске… И это тревожило ее. Нет, нет — это не был голос совести, — Сатановской, пожалуй, были безразличны граждане соседней страны, люди, незнакомые ей. Переживать, и переживать сильно и больно заставляло что-то другое, чего определить словами она еще не могла. Может быть, остаток ранее ведомой ей гордости, самолюбие, может, странный каприз… Все возможно. Как бы то ни было, Сатановская чувствовала себя оскорбленной до глубины души. Если бы не этот человек, ее жизнь, возможно, сложилась бы удачнее и она не сидела бы долгие годы в пограничном польском захолустье, бесплодно ожидая обещанное ей счастье и благополучие. А годы уходят и безжалостно уносят с собой молодость, красоту и все то, что она, казалось ей, могла связывать с ними в своих мечтах.

Сатановская прошла в ту самую комнату, в которой недавно беседовала с Марией, вынула из шкафчика бутылку коньяку и тяжело опустилась в кресло.

Она пила и всеми силами старалась заставить себя не думать о прошлом. Но это ей не удалось, — прошлое вернулось и не хотело уходить…

Она родилась тут, в этом польском городке. У нее было короткое, но счастливое детство. Лучшего врача, чем Моисей Сатановский, не было, пожалуй, во всем воеводстве. Уважение и достаток не покидали дом, в котором росла красивая девочка Соня. Даже дядя Мордехай Шварц — чванливый, высокомерный, имевший обыкновение со всеми без исключения разговаривать в покровительственном тоне, и тот смотрел на нее как на чудо и порой о чем-то задумывался. Прошло много лет, прежде чем она поняла, о чем именно думал тогда Мордехай Шварц, но, к сожалению, — поздно, ничего изменить уже было нельзя.

Дядя вырос в Одессе, веселом городе где-то на берегу Черного моря. Маленькой Соне Одесса представлялась райским местом, где никто не знает нужды, всегда светит солнце, а люди едят виноград и распевают залихватские песни. Но дяде Одесса почему-то не понравилась, и он сбежал: когда, куда, каким образом — это для девочки оставалось тайной. Мордехай Шварц с головой окунулся в то, что не без гордости называл бизнесом, он «делал деньги». Шварц стал своим везде, хотя, кажется, не имел постоянного пристанища нигде. Без устали колесил по земному шару, встречался с самыми различными людьми, заключал какие-то сделки и спешил дальше. Он постоянно спешил.

Подарков он ей никогда не привозил — то ли по жадности, то ли просто забывал купить хотя бы конфетку.

В сентябре тысяча девятьсот тридцать девятого года на польскую землю вторглись полчища Гитлера, те самые фашисты, о которых в семье доктора говорили всегда с ненавистью и презрением. Начались аресты и убийства поляков. Евреи подлежали поголовному уничтожению. Отца и мать схватили и увезли — больше она их никогда уже не видела. Ее спрятал поляк, которому незадолго до того доктор Сатановский спас жизнь. Поляк прятал ее долго — в подвале, на чердаке, потом помог ей уйти в лес, к обездоленным, а те переправили девочку за Буг, в Советскую Белоруссию. Так она очутилась в детдоме в Пореченске.

Через несколько дней в детдом явился ее дядя Мордехай Шварц. Он ни словом не обмолвился о тяжкой гибели близких, придирчиво осмотрел ее и пошел к советским властям хлопотать об отъезде за океан. Потом просидел с ней целый вечер, рассказывал об Америке. Страна эта, по его словам, была настоящим раем. Одессе с ее солнцем, виноградом и песнями с Америкой никак не сравниться. Девочка молчала, ей было все равно, лишь бы не гитлеровский концлагерь. Она легла спать с мыслями о предстоящем отъезде и со смутным подозрением относительно дяди: что-то он слишком щедр на обещания, она ведь всегда знала его сухим, расчетливым эгоистом. В родственные чувства Мордехая Шварца Соня не очень верила.

А под утро Гитлер напал на Советский Союз, началась новая война. Мордехай Шварц куда-то исчез, будто растаял в воздухе. Соня вскоре попала в концлагерь неподалеку от Гродно. С тех пор много воды утекло, но и поныне не может Сатановская без дрожи вспомнить о своем пребывании в том лагере. Каторжный труд, голод, горы трупов, погибших от истощения, издевательств, избиений, болезней. И казни, каждый день обязательно казни — несчастных подтаскивали к виселице, а оркестр из заключенных в это время играл марши, мазурки, польки. И зрители — несчастные, ни в чем не повинные люди, каждому из которых было суждено окончить жизнь или вот так, с петлей на шее, или от пули эсэсовца-конвоира. А у самой виселицы группа гогочущих, улюлюкающих садистов: комендант, совсем еще мальчишка, обер-шарфюрер СС, его жена — очень молоденькая и очень красивая, — говорили, что она полька, звали ее пани Мария. И ближайший помощник коменданта, сильного сложения человек с большой рыхлой физиономией, — в лагере звали его не иначе как «Палач»: он не только вел допросы, но нередко самолично вешал и расстреливал узников на глазах у всех.

День за днем одно и то же, — казалось, этому конца не будет. Девочка стала старше на два года и теперь с мучительной болью понимала то, на что раньше не обращала внимания — ее жизнь висела на волоске, тоненьком, незримом, и оборваться этот волосок мог в любой момент.

И все-таки Соне вторично повезло: в ту ночь, когда на охрану лагеря совершили нападение русские и белорусские партизаны, многим удалось бежать.

Полет на Большую землю, и опять советский детдом. Она была счастлива. Цветущая Фергана. Соне нравилось здесь все: улыбчивые люди, яркое солнце, вкусные плоды урюка, арыки, полные прохладной горной воды. Но агенты эмигрантского правительства генерала Сикорского взяли ее под свою опеку как ребенка, принадлежащего Польскому государству. Агентами дирижировал дядя Мордехай, тот самый, что когда-то сбежал из Одессы. Так, вместе с армией польского немца Андерса Соня Сатановская очутилась сперва в Иране, а потом в Палестине. Там, в Иерусалиме, перед ней появился Мордехай Шварц. Теперь он уже ничего не говорил об американском рае и не ругал русских, приодел девочку и отдал ее в школу. Оказывается, Шварц все-таки обзавелся домом, и там, в его доме, Соня должна была ежедневно заниматься английским языком, не забывая время от времени благодарить дядю за предоставленную ей возможность жить на благословенной земле «древнего еврейского очага» — последнее он требовал неукоснительно, с подлинно ветхозаветной суровостью, внушавшей ей трепет.

Давно окончилась война. Соня из девочки превратилась в девушку. В предприимчивой голове дяди зрели какие-то планы, о существовании которых Соня смутно давно уже догадывалась. Очевидно, он решил продать ее в жены богатому старичку, — думала она иногда и настораживалась. Но дядя перехитрил ее, обвел вокруг пальца, да так, что она и не заметила.

Началось с того, что в доме Мордехая Шварца появился некий Грин, офицер американской военной разведки. Впрочем, о принадлежности полковника Грина к разведке девушка тогда и понятия не имела. Все произошло, как в плохом банальном кинофильме: он был ранен арабским националистом и, забинтованный, лежал почему-то не в госпитале, а у ее дяди, был скромен и страшно переживал, опасаясь на всю жизнь остаться изуродованным. Она ухаживала за ним — как же иначе! — и влюбилась в него, нежного и беспомощного выходца из того самого американского рая, о котором ей когда-то так красноречиво рассказывал дядя.

И странное дело — Мордехай Шварц, кажется, перестал строить планы обогащения за ее счет, он, должно быть, раздумал выгодно продать ее и был доволен тем, что она нашла счастье с американцем. По неопытности Соня тогда еще не поняла, что он уже продал, и дорого продал ее иностранной разведке. Она наивно верила в любовь Грина, считала себя его женой, не подозревая о настоящей роли, которую Грину пришлось играть с ней. Ее заблуждение продолжалось довольно долго.

Грин на время уехал в Европу. Она не находила себе места от тоски и скуки. Потом на какое-то время он вернулся и под сугубым «секретом» сообщил ей: служит сейчас в разведке. Соня поинтересовалась: что такое разведка, чего это он разведывает? И тогда, к ее удивлению, оказалось, что Грин досконально разбирается в этом сложном деле. Он рассказал ей уйму романтических историй о подвигах женщин, героинь тайной войны, начиная с Мата Хари, и предложил так, для проведения времени, изучать коды, шифры, искусство тайнописи. Ей было все равно, чем бы ни заняться, ведь он снова уезжал в Западную Германию, на нее опять надвигалось беспросветное одиночество, и она согласилась. Грин присвоил ей агентурный номер, который Соня не имела права забывать на протяжении всей ее жизни. Грин исчез, и тотчас в доме появились люди из американской разведки. Соню стали терзать опасения, — занятия с офицерами из Управления стратегических служб никак не походили на любительские, скорее они напоминали прохождение ею военной службы специального назначения. Она встревожилась и побежала к дяде. Но Мордехай Шварц не стал слушать ее. А на следующий после этого день Соню посетил неприветливый человек из военного ведомства: оказывается, о ее беседе с дядей там уже были отлично осведомлены. Ее строго предупредили «не дурить», разъяснили, что хода назад для нее нет — вырваться от них невозможно. Неприветливый человек многозначительно заметил, что она зря подводит мистера Мордехая Шварца, — тот, как лишь теперь поняла Сатановская, давным-давно связан с разведкой и сумел к ее, Сони, несчастью убедить своих шефов в том, что она в силу ее внешних данных женщина «перспективная» и со временем, «пожалуй, не уступит Мата Хари». Но Сатановская не хотела быть Мата Хари, даже если та действительно была звездой разведки, — ее страшила расплата за шпионаж. Однако выхода как будто не было; ей пригрозили: за неподчинение в разведке имеется лишь одно наказание — смерть. И когда ей дали большую сумму денег и при этом пообещали ежемесячно откладывать на ее текущий счет в лондонском банке доллары, она согласилась, — стало быть, судьба! Ей приказали немедленно вернуться в родной польский городок, купить вот этот дом рядом с развалинами старинного замка на берегу Буга. Обещали немного погодя отпустить к Грину, в Западную Германию. Так она оказалась у самой советской границы и принялась за «работу», используя для маскировки любовь местного населения к ее загубленному гитлеровцами отцу — доктора Моисея Сатановского здесь хорошо помнили.

Отгоняя неприятные мысли, Сатановская работала не за страх, а за совесть, — если, конечно, это слово в данном случае можно применить по отношению к ней. Она четко и старательно выполняла задания центра на Западе и даже чувствовала себя не последней спицей в шпионской колеснице. Но через некоторое время она случайно узнала о том, что у Грина есть жена, семья, и о настоящей его роли в деле приобщения ее к шпионской работе на Аллена Харвуда. Сатановской овладело отчаяние — мир был полон людей, а она оказалась в этом мире до ужаса одинокой. Она твердо уверовала: любви нет и никогда не было, все это обман и детские иллюзии, — деньги представляют единственную ценность в человеческом бытии. Следовательно, все сводится к тому, чтобы заработать побольше долларов, — и она успокоилась.

Однажды ее связали с «пани Марией», проживающей на восточном, советском берегу Буга. «Пани Мария» оказалась той самой женщиной, которую она не раз видела в концлагере. Никогда не призналась она новой связной в том, что помнит ее, знает ее прошлое. Вынужденное сотрудничество с этой женщиной бередило старые раны, будило не то гордость, не то самолюбие. Но с течением времени она смирилась с необходимостью иметь дело с бывшей женой коменданта гитлеровского лагеря уничтожения. А вот теперь явился Палач. С ним вошло в ее дом гнетущее сознание обреченности — ибо такие, как эти двое, рано или поздно должны были поплатиться за все их чудовищные преступления — в этом Сатановская была твердо убеждена. То, что она оказалась вместе с ними, напугало ее. Хоть бы скорее прошел этот год — она уедет на Запад, разыщет там Грина, обязательно разыщет, чтобы плюнуть ему в глаза. Потом возьмет из банка заработанные доллары и заживет! Там, на неведомых ей «просторах», а не здесь, в захолустье, она развернется, там можно будет, пожалуй, вспомнить и о Мата Хари — разве она, Сатановская, перестала быть «чудом», заставлявшим впадать в транс даже Мордехая Шварца? А в таланты дяди она верила, ведь он даже на ней сумел заработать.

Глава четвертая

Мане пришлось остаться без холодильника, нужда в условленной телеграмме отпала, да еще при таких обстоятельствах, которых Годдарт никак не ожидал.

В сопровождении женщины в ватнике он шел всю ночь. Маршрут «Дрисса» оправдал себя полностью, и если в конце получилось не совсем так, как должно, то в этом виновата чистая случайность, по крайней мере так думал Годдарт. К утру они оказались далеко в тылу советской границы, где ни нарядов, ни дозоров пограничников опасаться уже было нечего. Разведчик, при всей его настороженности, не мог не радоваться: ему не пришлось преодолевать ни контрольно-следовую полосу, ни проволочных заграждений, и, таким образом, он, по сути дела, ни разу не встретился с опасностью лицом к лицу и мог быть уверен, что сумел остаться невидимкой. Основного в пути, чтобы о его проникновении на советскую территорию чекисты и не подозревали, — все-таки удалось добиться!

Рассвет наступал быстро. В лесу было тепло и сыро. Ночной туман постепенно поднимался все выше, день обещал быть солнечным. Это Годдарту не очень-то нравилось, но его утешала надежда на то, что к условленному месту он сумеет добраться вовремя, маскируясь в предутренней дымке леса. Он хорошо знал маршрут: вот сейчас они минуют этот обширный лесной массив, перейдут неширокое — на пять минут быстрого хода — колхозное поле, снова углубятся в чащу и там, на полянке, расстанутся. Женщина высказала готовность вести его и дальше, но Годдарт воспротивился этому: ее миссия кончалась на полянке, у сломанного дуба, дальше он будет пробираться сам, одному ему известной дорогой, посвящать же в свои планы кого-нибудь он не хотел.

Разведчик нервничал, ему казалось, что стрелки часов слишком спешат и могут подвести его. Женщина шла впереди, шагала размеренно и, как казалось Годдарту, без должной осторожности.

Деревья расступались все шире. Широкие прогалины незаметно сливались с яровым колхозным полем. Женщина-проводник шла не сбавляя шага, и Годдарт забеспокоился — он предложил не выходить на открытое место, сделать крюк и, не покидая леса, пробраться на условленное место у сломанного дуба. Она отрицательно покачала головой. Годдарт сердито предложил ей в таком случае не ходить дальше вообще, заявив, что дальше он пойдет один, в конце концов плевать ему на какой-то дуб, который лишь означает конец его маршрута в ее сопровождении и больше ничего, она может возвращаться назад отсюда, не выходя на опушку леса. Спутница ничего не ответила, лишь посмотрела на него с невыразимым презрением не по-женски жестоких глаз. Годдарт растерялся. Ему чудилось, что опасность, страшная и неумолимая, уже нависла над ним, он всегда верил в свой инстинкт и не мог ошибиться и на этот раз. Решительно отстранив женщину, он вышел на опушку леса и тотчас шарахнулся назад: по пересекавшей поле дороге ехала повозка, на которой сидел, свесив ноги, офицер-пограничник.

Офицер глядел как раз в ту сторону, где притаились Годдарт и его спутница.

Отпрянув за дерево, разведчик в ту же минуту понял, что он совершил промах — надо было не прятаться, а как ни в чем не бывало идти вперед, и тогда ничего неестественного в его поведении не было бы, мало ли тут народу ходит по своим делам, здесь ведь не граница. Он слишком нервничал — и вот результат. Конечно, виновата во всем проводница, она слишком бравировала. А теперь не оставалось ничего иного как ждать, что будет делать офицер. Успел ли он заметить?

Женщина ухватила его за руку, куда-то тащила, но теперь разведчик хорошо знал, что именно ему надлежит делать. Прежде всего следовало проследить за повозкой, так неожиданно появившейся тут в этот утренний час.

Притаившись, Годдарт наблюдал. Повозка остановилась. Офицер что-то сказал солдату-повозочнику, взял с телеги автомат и, придерживая рукой фуражку, побежал к лесу, туда, где притаились нарушители. Теперь можно было не сомневаться — их заметили.

Женщина зло выругалась.

— Быстрей уходите, я задержу его… — сказала она Годдарту.

Разведчик исчез. Взяв автомат наизготовку, женщина прислонилась к широкому стволу дерева и приготовилась стрелять. Но пограничник — это был младший лейтенант — оказался хитрее, чем она предполагала, — он не пошел напрямик, а проник в лес на некотором расстоянии от того места, где заметил подозрительного человека, и теперь осторожно пробирался вперед.

Вступать в перестрелку на опушке было опасно, слишком большие расстояния между деревьями и отсутствие там подлеска не позволяли маскироваться, и женщина бросилась назад, в чащу. Она успела выполнить свое намерение, но тотчас остановилась, замерев без движения: пока жив этот пограничник, нечего и думать о том, чтобы спастись, он будет без конца преследовать ее, да скоро появятся и другие пограничники, которых приведет сюда солдат-повозочник, в этом можно не сомневаться. Поэтому бежать было просто нельзя. Она осторожно выглянула из кустов — пограничник находился сейчас на том самом месте, где только что прятались она и агент, которого она вела по маршруту «Дрисса». Пограничник тщательно исследовал следы, — значит, теперь он уже знает, что их тут двое. Женщина притаилась и, как только пограничник мелькнул между деревьев — дала по нему очередь. Он упал, она отлично видела это, но продолжала оставаться на месте, выжидая. И она оказалась права: кустарник зашевелился уже в другом месте, поняла — пограничник решил отрезать ей путь назад.

У него было большое преимущество перед нею: достаточно выиграть время до подхода пограничных нарядов — и ее песенка будет спета; ей же для того чтобы спастись, необходимо во что бы то ни стало уничтожить его, но сделать этого никак не удавалось, и потому волей-неволей приходилось отходить в глубь леса. Она видела, как он осторожно озирался, должно быть, хотел установить, где же мужчина, тот, что так неосторожно выскочил недавно на опушку, у ярового клина. Ее могут схватить — эта мысль внезапно обожгла ее, и она опрометью, что было мочи бросилась бежать — в конце концов можно ведь и оторваться от преследовавшего ее пограничника. Она бежала петляя, потеряв преследователя из виду. Он почему-то даже не стрелял по ней.

Подлесок неожиданно кончился, и она почувствовала, что вот теперь ей, пожалуй, не уйти. Она не слышала выстрела, того самого, после которого уже не могла идти — из левой ноги била кровь. И она переменила тактику — бросилась не от пограничника, как он, наверное, рассчитывает, а наоборот, навстречу ему.

Они встретились явно неожиданно для офицера-пограничника, этим следовало воспользоваться.

— Руки вверх! — приказал пограничник.

Она рванулась назад и с силой перебросила автомат из одной руки в другую, чтобы было сподручнее прошить ого очередью.

Но в тот же момент что-то с силой вырвало оружие из ее рук — ремень зацепился за сук дерева, и автомат отлетел в сторону. Она стояла безоружная.

— Руки вверх! — повторил офицер.

Она сделала порывистое движение, но тотчас загремел выстрел, и ее перебитая рука повисла, — достать ампулу с цианистым калием ей не удалось. Дрожа, она подняла вверх вторую, здоровую руку.

Офицер осторожно сделал несколько шагов по направлению к ней. В тот миг он думал только о ней, женщине-враге, которую нужно взять живой и доставить на заставу. Он думал о ней одной, и это подвело его. Когда он рухнул ничком, продолжая сжимать в руках оружие, из-за дерева появился Годдарт. В глазах женщины мелькнуло удивление — она никак не ожидала от него такого рыцарского поступка. Годдарт нагнулся и выхватил у пограничника его автомат, он даже не поинтересовался — убит тот или только ранен.

— Мне надо перевязать ногу, — сказала женщина, опускаясь на траву.

— Поздно, — произнес Годдарт, приближаясь к ней.

Она вскинула голову и на фоне ясного утреннего неба увидела большое, обрюзгшее лицо человека, которого привела сюда с той стороны Буга.

— Поздно, — почти беззвучно повторил Годдарт, вскидывая автомат. Она хотела понять, что он собирается делать, но ей уже не суждено было что-либо понимать…

Бросив автомат, Годдарт поспешно убегал прочь. Бежал, задыхаясь, обливаясь потом, и боялся взглянуть на часы — если посланец от Грина не захотел его ждать свыше положенного — то конец!

Выскочив на шоссе, осмотрелся. Невдалеке, у самого кювета стояла легковая автомашина. Человек от Грина оказался на месте.

Глава пятая

Генерал Тарханов — начальник одного из управлений Комитета государственной безопасности — размышлял над сведениями, ставшими ему известными в эти дни. Опять, кажется, его старые «знакомые» — Уильям Прайс и Аллен Харвуд появились на сцене… Некий русский инженер Можайцев изобрел какие-то «установки», за которыми гоняются Прайс и Карл Функ из ФРГ. Соперники! Не поделили изобретение русского инженера, изобретение, по-видимому, военного характера. Придется по этому вопросу проконсультироваться со специалистами. В полученных сведениях речь шла не только об установках «М-1», но и о пребывании Можайцева в Норвегии, о его встрече сперва с Крюгером, а затем с Шольцем, и обо всем том, что случилось с этим загадочным русским инженером на пустынном берегу Атлантики. Да, тут было над чем поразмыслить… Придется вернуться к материалам о затеях Харвуда, против которых нашей контрразведке однажды уже пришлось вести борьбу, — может быть, в них, в этих материалах, найдется ключ к новой тайне. Уильям Прайс снова что-то затеял. Стало быть, как, впрочем, и следовало ожидать, неудачи в прошлом отнюдь не положили конец его авантюрам. Но что же все-таки он задумал теперь?

Тарханов задумчиво перелистывал документы, когда зазвонил телефон.

— Товарищ генерал, разрешите зайти по срочному делу, — послышался как всегда спокойный голос полковника Соколова.

— Заходите, — бросил в трубку Тарханов.

В самом деле, что же задумал Прайс? Он не такой человек, чтобы повторяться, вряд ли он опять строит «крепость в небе», космический бомбовоз, — очевидно, старик придумал нечто более страшное, фантастическое. Но что именно? И какое же к затеям Прайса имеют отношение установки Можайцева?

— Ну что у вас, Иван Иванович? — обратился Тарханов к вошедшему в кабинет полковнику Соколову.

— Разрешите доложить о происшествии в районе Пореченска, товарищ генерал.

— Докладывайте. — Тарханов откинулся на спинку кресла и приготовился слушать. Среднего роста, стройный, подтянутый, с черными, еще не тронутыми сединой волосами и карими глазами, он всегда производил на подчиненных впечатление человека никогда не устающего, всегда готового к действию.

Полковник Соколов был несколько старше Тарханова возрастом и резко отличался от него внешностью — подчеркнуто сильного сложения, со словно вырубленным из камня крупным, волевым лицом. Соколов считался опытным работником управления. Доложил он четко, ясно, сжато.

— Лейтенант Пинчук ехал к месту назначения, на пограничную заставу номер три, расположенную в районе Пореченска, — начал полковник. — Накануне из штаба во все пограничные части было передано сообщение о побеге из-под стражи крупного уголовного преступника. Имея в виду это сообщение, лейтенант, приближаясь к линии государственной границы, вел наблюдение за местностью. На опушке леса, в двадцати километрах от Пореченска, он заметил неизвестного, появившегося из-за деревьев. При виде пограничника неизвестный быстро скрылся в лесу. Лейтенант Пинчук решил проверить личность прячущегося от него человека. Взяв у солдата-повозочника автомат, лейтенант направился к лесу, скрытно пробрался к месту, где ранее заметил неизвестного, и по следам обнаружил, что скрываются там двое, мужчина и женщина. При попытке лейтенанта Пинчука проникнуть в лес он был обстрелян из автомата. Как ему удалось установить — стреляла по нему женщина, рослая, одетая по-дорожному и вооруженная автоматом. По-видимому, она решила не дать пограничнику задержать замеченного им мужчину. Так ее действия расценил лейтенант Пинчук.

Поскольку, не схватив женщину с автоматом, нельзя было преследовать ранее обнаруженного неизвестного, лейтенанту поневоле пришлось вступить в перестрелку с ней. Лейтенант хорошо понимал важность захвата ее живой, и это ему почти удалось — при встрече лицом к лицу она оказалась перед ним обезоруженной, принять яд он ей помешал. О дальнейшем лейтенант ничего не помнит.

— Увлекся? — с досадой заметил Тарханов.

— Так точно, товарищ генерал, — угрюмо улыбнулся Соколов. — Он был уверен, что замеченный им мужчина как раз и есть тот самый уголовник, о бегстве которого узнал накануне, и думал, что теперь этот субъект далеко. Лейтенант ошибся, враг оказался рядом и в решительную минуту послал в него пулю. Когда наряды прибыли к месту схватки, они нашли лейтенанта в тяжелом состоянии, а рядом с ним обнаружили труп женщины, которую он преследовал. Лицо женщины обезображено до неузнаваемости.

— Та-ак… — Тарханов подошел к стене и стал рассматривать карту района Пореченска. — Может, он все-таки сам выстрелил в нее?

— Нет, товарищ генерал, лейтенант Пинчук сейчас в сознании, и он утверждает, что не стрелял… Да и незачем ему было стрелять, ведь она была обезоружена и стояла перед ним с поднятыми руками.

— А что с уголовником?

— Его задержали у линии государственной границы за несколько часов до этого, еще ночью. Он к этому происшествию не имеет никакого отношения.

— Стало быть?

— Перешедший с помощью женщины линию нашей государственной границы вражеский агент обнаружил себя.

— Удалось ли установить личность убитой? — осведомился Тарханов.

— Да. Она проникла на нашу территорию из-за Буга. Польские товарищи сообщают, что они подозревали ее в темных делах, в занятиях контрабандой, но оказалось, что она занималась кое-чем поважнее.

— Надо попросить наших польских товарищей установить связи этой женщины, — сказал Тарханов.

— Это уже делается. В частности, ее неоднократно видели в обществе некой Сатановской. Но разрешите продолжить… Отлично понимая, что его проводнику не уйти от пограничников и что она, скорее всего, будет схвачена живой, вражеский агент и не думал уходить далеко от нее конечно же вовсе не для того, чтобы оказать ей помощь.

— Она была обречена, даже если бы лейтенанту Пинчуку в не удалось схватить ее, — заметил генерал.

— Безусловно, — согласился Соколов. — Понимая, что ей уже не удастся благополучно уйти за кордон, что не Пинчук, так другие пограничники задержат ее, вражеский агент, которого она привела к нам из-за Буга, решил уничтожить ее. Сама того не подозревая, она всю ночь вела своего убийцу. Она, возможно, обрадовалась, увидев, как от пули ее спутника упал пограничник, но в следующую же минуту он убил и ее.

— Неглупо придумано: друг друга, мол, в схватке подстрелили, свидетелей нет, — усмехнулся Тарханов. — Но это наивно, мы бы все равно разобрались, что к чему.

— Агент очень спешил и, будучи уверен, что лейтенант убит им наповал, не стал проверять, жив он или нет, — продолжал Соколов. — А показания лейтенанта помогают нам сэкономить время. Теперь мы определенно знаем — на нашу территорию в районе Пореченска проник агент иностранной разведки.

— И довольно бесцеремонный, — Тарханов забарабанил пальцами по столу, задумался.

— Вот что, Иван Иванович, — сказал он после некоторой паузы. — Помните, мы с вами как-то, года два назад, разговаривали по поводу проникновения к нам вражеской агентуры в районе Пореченска? Именно Пореченска…

— Да, отлично помню, товарищ генерал, — оживился полковник.

— Так вот… Мы с вами тогда высказывали подозрение, что в том секторе нашей границы где-то есть «окно», которым изредка, в особо важных случаях, они и пользуются. Сдается мне, что в данном случае иностранная разведка снова воспользовалась тем же «окном». Очевидно, в распоряжении Аллена Харвуда имеется надежный маршрут, которым он очень дорожит. Ведь наши пограничники в Пореченске снова ничего не обнаружили, не так ли?

— Ничего не обнаружили, — подтвердил полковник Соколов.

— Стало быть, из этого обстоятельства мы обязаны сделать кое-какие практические выводы, — произнес Тарханов. — Прежде всего, надо принять все меры к выявлению вражеского лазутчика на нашей территории. Это очень трудно, ведь он будет маскироваться… Подготовьте к утру ваши соображения.

— Слушаюсь.

— Во-вторых, немедленно договоритесь с пограничниками: надо срочно приняться за поиски «окна». Искать тщательно и осторожно, чтобы иностранная разведка ничего не заподозрила. И последнее… ну, это я сам сделаю: сегодня же попрошу наших польских друзей не трогать Сатановскую с ее увеселительным заведением. Поскольку связь проводника через границу с Сатановской выявлена, можно предполагать, что и сама она играет какую-то роль в делах разведки Харвуда. Поэтому спугивать ее прежде времени, пожалуй, не следует.

— Разрешите идти, товарищ генерал?

— Да, да… Идите. Впрочем, постойте… Я все вот о чем думаю… Если Аллен Харвуд решил на сей раз для своего очередного агента воспользоваться каким-то весьма ценным маршрутом, значит, и дело у него важное, и агент не рядовой. Та-ак… — задумчиво продолжал Тарханов. — Но в таком случае к кому же этот агент идет? Мы с вами пришли к выводу, что резидентуру некоей иностранной разведки у нас тут возглавляет Грин, однако вот уже две недели, как он уехал из Советского Союза. В чем же дело? В общем, и об этом мы с вами должны будем подумать, Иван Иванович.

— Слушаюсь, товарищ генерал, — полковник Соколов покинул кабинет начальника управления весьма озабоченным… В самом деле, почему же в таком случае Грин отправился в Штаты именно в то время, когда его шеф перебрасывал к нам важного агента? Да, Тарханов тысячу раз прав — об этом тоже следует основательно подумать.

Глава шестая

За последнее время Гейм немало размышлял о «холодной войне». Эти раздумья летчика вызывались не только ненавистью к той будущей «большой» войне, о которой кое-кто любит кричать в его стране, но и непреодолимым желанием устроить наконец свою личную жизнь. Мысленно он видел себя обыкновенным гражданским человеком, на своей ферме в Калифорнии. Однако мечтам Гейма о такой жизни пока что не было суждено сбыться.

Сегодня Гейм и Финчли отправились на полевой аэродром, расположенный на территории Прайсхилла, и снова, в который уже раз, принялись за осмотр самолета, проверку всех его узлов. И хотя в отличие от приятеля Гейм обычно говорил мало, тут он все же не сдержался, высказал свою досаду. Боб Финчли отлично понимал товарища. Больше того, он не мог не признать, что с недавнего времени у того имеются основания к тревоге: жена Гейма, Чармиан довольно долго жила на ферме у стариков Гейма, но потом пребывание там показалось ей бесцельным, и она неожиданно примчалась в Нью-Йорк — решив бороться против опасных замыслов Прайса и заодно отомстить ему за смерть своего отца. Отец Чармиан — профессор Старк, не захотел стать послушным оружием в руках Прайса и погиб.

Чармиан разработала план, по которому могла бы появиться у Прайса и определиться к нему на службу, войти в доверие, получить доступ к важным документам… Гейм должен был сказать свое слово, напутствовать Чармиан, но он колебался, боялся за ее жизнь. Повидался с писателем Артуром Гибсоном. Как всегда суровый и непреклонный, Гибсон нашел желание дочери Старка понятным и оправданным. И все же Гейму было не по себе, Чармиан значила для него слишком много.

Прайс встретил дочку старого «друга» приветливо, с участием — он, видимо, думал, что она не знает, что ее отец погиб в результате его вмешательства. Прайс даже счел нужным как-то объяснить ей, что именно случилось с профессором Старком: ему заморочили голову красные агитаторы, завлекли, опутали, довели до гибели… Сдерживая гнев, Чармиан поблагодарила Прайса. Он принял ее на службу к себе, ему это было нужно, позволяло отвести от себя подозрения… Некоторое время Чармиан жила в Прайсхилле у своей подруги, дочери Уильяма Прайса — Бетси. Потом внезапно исчезла, должно быть, старик отправил ее в какую-то командировку. Куда? Что он ей поручил? Гейма мучила неизвестность, он нервничал, беспокоился.

Из отдельных высказываний Прайса в минуты откровенности Гейм понял, что кроме профессора Хиггинса у него есть и другой специалист-атомник, некий профессор Райт. Из слов Прайса Гейм сделал такой вывод: сугубо секретные работы ведутся на Земле Бэтси. Чем же там занимаются люди Прайса и где именно находится эта самая Земля — было абсолютно неизвестно. Это следовало как-то выяснить, а затем постараться проникнуть на запретную территорию. Эти мысли не давали покоя Гейму. Однако следует честно признать — больше всего его, пожалуй, беспокоила сейчас судьба Чармиан.

Майкл Гибсон, сын писателя, прибыл под вечер, как обычно на своем стареньком «форде». Записка, которую он вручил летчикам, содержала совершенно неожиданную просьбу: следующим утром быть в одном из поселков на побережье озера Онтарио.

3автра утром! Но ведь Гейм в любую минуту мог получить приказ о вылете куда-нибудь с Прайсом… Однако несколько слов, переданных Майклом устно, положили конец колебаниям: на лодочной пристани к нему подойдет человек и передаст привет от Чармиан. Что это за человек и при чем тут Чармиан?.. Майкл ничего по этому поводу сказать не мог и молча ждал ответа.

Поселок, в который Гейм добрался самолетом, был малолюдным, на лодочной пристани, кроме нескольких парнишек с удочками, никого не было.

Тишину пустынного в этот час озера неожиданно нарушил рокот мотора — к пристани медленно приближался катер.

Катер явно не собирался швартоваться здесь, он лишь бортом коснулся деревянных ступенек лестницы и на мгновенье замер. Незнакомый человек, стоящий на палубе, крикнул Гейму:

— Привет вам от Чармиан, Гейм. Прыгайте сюда.

Летчик не заставил себя ждать. Незнакомец поспешно увлек его вниз, в каюту под палубой. Здесь стоял легонький столик и пара тростниковых кресел.

— Профессор Райт, — произнес незнакомец, протягивая летчику руку.

Райт, тот самый, что наряду с Ваневаром Хиггинсом и инженером Норрисом работает над выполнением секретных планов Уильяма Прайса? Что это — провокация? Гейм не двинул ни одним мускулом.

Райт слабо улыбнулся.

— Вам пора бы привыкнуть к тому, Гейм, что среди нас, американцев, имеется много таких, которые ненавидят войну, — сказал он с упреком. — Я-то получше других понимаю, что новая война была бы чистейшим безумием! Ведь я принимал участие в работе по созданию атомной бомбы с самого начала… Тогда я отдал всего себя достижению успеха — мы хотели помочь союзникам разгромить Гитлера. Но настало время, когда я понял: атомная бомба в руках Прайсов несет смерть без разбору, и нам самим в том числе.

Так вот оно что! Райт против Прайса! Гейм обеими руками пожал руку ученого, но тот, кажется, и не заметил его жеста.

— Я хочу, чтобы вы относились ко мне с доверием, — продолжал он. — Никаких недоразумений! Мы и без того рискуем, не правда ли, дружище?

Гейм утвердительно кивнул.

Райт задумчиво посмотрел в иллюминатор — катер не спеша рассекал неспокойную гладь озера Онтарио — и уселся за столом напротив летчика.

— А теперь к делу. — Голос Райта посуровел. — Уильям Прайс предложил мне работать на него, и я это его предложение принял. — Профессор строго посмотрел на Гейма, тот понимающе кивнул.

— Работать я должен буду вместе с инженером Норрисом. В чем конкретно будет заключаться моя деятельность — сейчас оказать не могу, но, судя по тому, что в мою обязанность входит помогать Норрису, кое-что предположить можно. Дело в том, что Норрис один из тех, кто долгое время работал в фирме «Мартин» над созданием космических проектов, а также в фирме «Мак Донелл» над проектом «Меркурий», который предусматривает запуск в космическое пространство спутника с человеком. В той же фирме «Мартин» Норрис имел отношение и к проекту «Дайна-Сор», к созданию орбитального бомбардировщика, обладающего дальностью действия по всему земному шару.

— Вы полагаете, что Уильям Прайс занимается постройкой летательных космических аппаратов? — осведомился Гейм.

— В этом можно не сомневаться, — убежденно сказал Райт. — Он давно рвется в космос. Прайс уверен в том, что если ему удастся раньше Советского Союза запустить своих парней в космическое пространство, то он получит возможность диктовать свою волю всему миру и в первую очередь, конечно, красным, Советам. Во что бы то ни стало выиграть время, опередить русских — вот его генеральная задача сейчас. Каким путем он рассчитывает добиться этого? Во-первых, всемерно форсируя работы на Земле Бэтси. Затем, как я это понял из бесед с ним, у него будто бы имеются какие-то «установки», с помощью которых он попытается предотвратить появление в космосе советских орбитальных станций с людьми, и одновременно принимает меры к тому, чтобы быть в курсе работ русских ученых в этой области. Все это весьма серьезно.

— Странно… — протянул летчик, — неужели он надеется добиться своего?..

— А почему бы и нет? Это не странно, а опасно. Вам с Гибсоном всегда казалось, что Прайс витает в облаках, не так ли? — Райт язвительно посмотрел на Гейма. — Но это вовсе не так, он всеми силами стремится к своей цели. Обо всем этом я и хотел информировать вас. И не только об этом, есть и еще нечто крайне важное, Гейм. Слушайте внимательно… Как вы знаете, у Уильяма Прайса имеется сын… Пока папаша рвется в космос, сынок не отрывается от грешной земли, производит и продает так называемое обычное оружие, от пистолетов до пушек и ракет включительно. И хотя фирма у них общая, до недавнего времени мой шеф в бизнес, которым занимался Прайс-младший, почти не вмешивался. Сейчас положение и тут изменилось… Прайсу нужны деньги, а наилучший, самый прибыльный источник — война. Большую развязывать наши вояки пока боятся, теперь планируют целую серию войн «малых», «ограниченных», наподобие войны в Индокитае. Это очень опасно, Гейм. Передайте эту мою информацию Гибсону. И еще вот что: я как-то не уверен в том, что Прайс занимается на Земле Бэтси только тем, о чем я говорил, что-то подсказывает мне — он там задумал еще что-то не менее, а может быть, и более зловещее… Но это лишь мои догадки, правильнее сказать, даже не догадки, а… подозрение. Нам с вами необходимо разыскать Землю Бэтси и посмотреть, что там делают подручные Прайса. Поэтому я хотел заранее предупредить вас: эта «земля» не географическое название, а кодовое, на картах ее искать бесполезно. Ну, кажется, все. На том берегу озера, к которому приближается наш катер, — моя ферма, там я должен ожидать часа, когда меня переправят к месту моей новой работы, на Землю Бэтси. Сейчас я сойду, а в обратный путь вас проводит сотрудница Прайса, — Райт загадочно усмехнулся. — Ей придется вместе со мной отправиться на Землю Бэтси.

— Ей? — Гейм начинал догадываться.

— Да, да, — профессор грустно улыбнулся. — Недооценивать не следует, по-видимому, мы с ней окажемся в сложных условиях. Мне хотелось предоставить вам возможность повидаться с ней.

— Где она? — Гейм вскочил на ноги.

— Ваша жена ждет вас на берегу. — Райт взглянул на часы. — Через минуту она будет здесь… — Он распрощался и направился к выходу. — Не забывайте о нас. Привет Гибсону. И Лайту.

Он быстро сошел на берег. На катер по сходням вбежала Чармиан.

Они стояли у стены каюты, прижавшись друг к другу, и под сильными его руками плечи Чармиан вздрагивали. Молча он поцеловал ее. Она подняла голову, легким движением отбросила назад густые каштановые волосы и посмотрела ему в глаза.

— Я не могу иначе, Стив…

Сейчас, когда над Чармиан снова нависла смертельная опасность и Гейм, зная об этом, ничего не мог поделать, — он испытывал безмерное страдание.

Усилием воли они оторвались друг от друга. Кажется, он не произнес ни слова. Он поднимался вверх по набережной и никак не мог решить — кто же из них двоих оказался сейчас сильнее.

Рассекая волны, катер быстро уходил прочь.

Глава седьмая

Разработку операции «Шедоу» Грин получил от Харвуда давно, но до сих пор работа по осуществлению этой агентурной операции проводилась им ни шатко ни валко — исподволь накапливались материалы и создавались возможности к решительному броску вперед по знаку, который должен был дать Харвуд. И вот, очевидно, наступила пора действовать — его срочно вызывали. Он покинул Москву, в поезде проехал через Польшу и Германскую Демократическую Республику, пересек границу с ФРГ… Из Франкфурта-на-Майне вылетел в Штаты.

В военно-транспортном самолете Грин задумался… Годдарт перешел советскую границу благополучно, следовательно, наступила пора решительных действий, однако его, Грина, зачем-то именно в это время вызвали к высокому начальству, предупредив, что он покидает Советский Союз на продолжительный срок. В действиях Харвуда было на этот раз что-то такое, чего Грин не мог понять. Интуиция старой ищейки говорила ему также и о другом — в проведении операции «Шедоу» Аллен Харвуд всего-навсего играет роль подрядчика, — хозяин кто-то другой. Кто же он, кому нужна эта сложная и опасная игра в жизнь и смерть? Это отнюдь не праздный вопрос: карьера Грина таким образом будет отныне, по-видимому, определяться в первую очередь не Харвудом, а кем-то другим, кого он даже не знает.

Предчувствие старого разведчика оправдалось: после его пространного доклада чиф (шеф) приказал ему немедленно выехать на Гудзон, в Прайсхилл, к Уильяму Прайсу.

Вот, оказывается, кто заказчик! Грину стало не по себе, его пугали слухи об эксцентричности всесильного старика…

Случайность — вот что часто имеет огромное значение. Гейм встретил Грина случайно, когда тот выходил из кабинета Прайса, но летчик обратил внимание на эту встречу с высокопоставленным разведчиком не случайно — он следил за Прайсом и его посетителями. Грина же Гейм встречал прежде в штабе американских войск в Западной Германии и отлично знал, чем тот занимался.

Летчик мог лишь гадать о характере беседы, только что состоявшейся в кабинете «короля урана». А беседа была продолжительная и к тому, что занимало и Гейма и Финчли, имела непосредственное отношение.

Некоторое время сидели молча, — старик откровенно изучал своего гостя, Грин поневоле потупился.

— Я просил мистера Харвуда дать мне возможность встретиться с вами, — заговорил наконец Прайс. — Я хотел посмотреть на вас поближе, чтобы составить мнение — можете ли вы выполнить мое задание.

Грин напряженно думал: вот оно — началось, сейчас решится его, по крайней мере ближайшее, будущее!

Прайс продолжал:

— Хорошо, что вы здесь, я имею возможность лично проинструктировать вас. Я внимательно следил за вашей работой в Москве, — вы пока что не повторили ошибок Шервуда, но у меня нет полной уверенности, что у вас все пройдет гладко, — «король урана» с откровенным сомнением посмотрел на разведчика. — Во всяком случае, попробуем… — Он помолчал. — Я намерен сегодня сказать вам о смысле всей нашей затеи с «Шедоу», тогда вы легче разберетесь, что и как нужно побыстрее освоить до отъезда в Советский Союз. Учтите, как только вы снова окажетесь там, вам придется немедленно всеми средствами форсировать дело.

Грин осторожно заметил:

— Мне будет очень трудно — едва я проеду пограничную станцию, как советские органы безопасности могут взять меня под наблюдение…

Прайс неожиданно рассмеялся.

— Разведчики, — заговорил он презрительно. — Впрочем, скажу вам о том, о чем вы и сами могли бы давно догадаться: вызывая вас в Штаты, я этим самым хотел облегчить вам проведение операции «Шедоу».

— Не понимаю, — откровенно признался Грин.

— А между тем все ясно… Советские органы безопасности уверены, что вы в Штатах?

— Д-да… Конечно.

— Русские будут уверены, что вас нет, а вы уже давно есть. Понимаете, Грин, это даст вам — по крайней мере на некоторое время — свободу действий, вы станете незримы для чекистов.

Прайс торжествовал, воображая, что придумал гениальный ход, но Грин почувствовал себя не весьма хорошо: в его мозгу мгновенно, как в калейдоскопе, замелькали одна ярче другой картины его будущего перехода через советскую границу — контрольно-следовые полосы, система скрытых препятствий, наряды солдат в зеленых фуражках, собаки, идущие по следу, по его — Грина следу… Ужасно! Вот она — ощутимая разница: одно дело руководить, и совсем другое — быть руководимым, да еще таким человеком, как Прайс.

— Но ведь в конце концов они обнаружат меня, — заметил Грин. — Как же в таком случае я объясню им свое появление на советской территории?

Прайс пренебрежительно махнул рукой:

— Если им удастся-таки вас обнаружить, — вы скажете, что вы никуда и не уезжали, документы на выезд в контрольно-пропускном пункте действительно оформили, но вместо того чтобы выехать с пограничной станции на запад, срочно вернулись на восток, в Москву. Только и всего. Мы переправим вас в Россию на подводной лодке с севера. Понимаете?

Грин кивнул, теперь все было ясно за исключением кое-каких деталей.

— Я хотел бы, чтобы вы ясно представляли себе всю сложность проблем, связанных с «Шедоу», — продолжал Прайс. — Я как-то уже говорил, что Советский Союз — это атомная крепость, которую нам не взять. Не буду распространяться на эту тему, все это вы, наверное, понимаете не хуже меня. Подчеркну лишь: я твердо убежден, что в случае возникновения большой войны победителем выйдет тот, у кого будет превосходство в космосе… Наши деятели допустили большую ошибку, чрезмерно увлекшись лунными проектами… В завоевании превосходства в космосе, того превосходства, которое однажды может решить нашу судьбу, достижение Луны не имеет большого значения.

Русские оказались практичнее нас, пока мы возились с сенсационными полетами на Луну, они кропотливо работали над созданием управляемых людьми, советскими людьми, Грин, — космических станций. Сейчас мириться с подобным положением уже нельзя! Я должен помешать им, дорога каждая минута… Вы меня понимаете, Грин?

— Да, да, — Грин изо всех сил пытался догадаться: при чем тут Уильям Прайс, какое ему, собственно, дело до космических проблем, да еще в явно военном аспекте; на всякий случай высказал несколько соображений по поводу трудностей конструирования мощных двигателей, подбора топлива для них…

— Можно не сомневаться, что рано или поздно мы возьмем все эти барьеры. Однако, как говорится в пословице: «Надежда хороший завтрак, но плохой ужин», а ждать до бесконечности мне некогда, — заметил Прайс.

— «Если хочешь, чтобы дело было сделано хорошо, делай его сам», — Грин тоже вспомнил подходящую к случаю поговорку.

Прайс внимательно посмотрел на собеседника.

— Вы поняли меня правильно, — сухо сказал он. — Я и решил делать мое дело сам… Поэтому вам придется срочно провести операцию «Шедоу».

Грин боязливо вставил:

— Это будет трудно, оченъ трудно, мистер Прайс. Конструкторы космических кораблей, ракет, двигателей, баллистических снарядов, ученые-атомники в Советском Союзе тщательно охраняются, даже имена большинства из них никому не известны.

Прайс зло усмехнулся.

— Не набивайте себе цену, — сказал он. — Пока что вам придется подобраться к тем специалистам, которых вы уже выявили по моему указанию. Да, да, это было мое указание Харвуду. Следует признать — вы с ним успешно справились, и сегодня я послал Харвуду чек для вас на крупную сумму — плата за умение и желание. Теперь осталось довести дело до конца, достать материалы о работе этих советских ученых — и вы получите от меня новый чек. Десятки тысяч долларов — разве они не нужны вам?

Грин вытянулся перед Прайсом, но тот, казалось, не замечал этого.

— Из того, что я только что говорил, — сухо продолжал он, — вы должны были понять — мне нужно время для того, чтобы опередить русских. Для меня лично это не только вопрос нашего престижа, хотя, вообще-то говоря, это имеет колоссальное политическое и психологическое значение, ибо чего бы ни достигли потом — пальму первенства мы у них отнять не сможем. Убедительный пример — полет Гагарина, русского, советского человека… Но для меня, повторяю, вопрос отнюдь не в престиже — околоземные орбиты должны занять посланные мной решительные парни, и тогда я сумею пригвоздить русских к земле, тогда я добьюсь превосходства в космическом пространстве. Вы должны помочь мне в этом… При проведении операции «Шедоу» не церемоньтесь, я даю вам полную свободу.

— Я выполню ваш приказ, сэр! — заверил Грин. — Боюсь только, что на проведение операции «Шедоу» уйдет больше времени, чем мне хотелось бы. Но прошу верить — я не потеряю ни одного дня, — поспешно заверил он.

Прайс с трудом подавил брезгливую улыбку: оказывается, Грин более жаден, чем он предполагал! Деньги, обещанные ему доллары, сделали этого человека готовым на все.

Прайс дернул за шнур, и тотчас в кабинете неслышно появился его телохранитель, обезьяноподобный гигант Скаддер, сутулый, угрюмый. По-видимому, этот субъект во время беседы Прайса с Грином находился здесь же, за портьерой. Зачем он там прятался? Должно быть, в Прайсхилле заведен такой порядок. Прайс сказал Скаддеру:

— Проводи его, — он указал на Грина, — к мистеру Джонстону.

У самого выхода Грин столкнулся с Геймом, о котором не имел ни малейшего представления. Но летчик-то отлично знал его! Грин у Прайса? Стало быть, задумана какая-то новая грязная интрига.

С непроницаемым лицом Гейм переступил порог кабинета. «Король урана» возбужденно шагал из угла в угол. Летчик в ожидании остановился неподалеку от двери.

Словно очнувшись, Прайс посмотрел на пилота, собираясь с мыслями. Гейм сказал:

— Вы звали меня.

— Да, да… — и снова будто забыл о его присутствии. Неожиданно спросил: — Вы много думаете о возможной войне, капитан?

Гейм ответил уклончиво:

— Не больше других.

Прайс продолжал метаться по кабинету.

— Нас преследует рок, — заговорил он, собственно не адресуясь к летчику. — Мы, Прайсы, помогали Гитлеру, толкали его на войну с Советами, но Советы разгромили Гитлера… Мы мечтали пустить в ход против Советов атомную бомбу, но опоздали. Мы создали водородную бомбу, но оказалось, что русские создали ее и раньше нас и лучше. Мы подняли истошные крики о необходимости добиться мирового господства с помощью превосходства в космическом пространстве, распродали с молотка все известные нам планеты, призывали послать в космос «летающие крепости», но не мы, а Советы первыми построили искусственные спутники Земли и первую в истории космическую ракету, которая стала спутником Солнца, они первыми послали в космос человека… Мы окружили Советский Союз военными базами, оснастили эти базы ракетным оружием с атомными и водородными зарядами, но русские создали межконтинентальную баллистическую ракету, которой они в случае необходимости смогут не только уничтожить наши базы, но и нанести удар непосредственно по территории Штатов. Что же дальше? Пока мы возимся с Луной, они захватят околоземное космическое пространство! — Прайс умолк, провел ладонью по лбу. Гейм заметил:

— Межконтинентальные ракеты есть и у нас, и их много.

— Межконтинентальные баллистические ракеты? — лицо старика исказилось в гневе. — А зачем они нам? Советскому Союзу они нужны в качестве необходимого противовеса нашим военным базам в Европе, Азии, Северной Америке и для нанесения ответного удара по нашей территории. А зачем такие ракеты нам? Достать нужные нашим военным районы Советского Союза они давно могли бы с наших баз где-нибудь на Окинаве или в Англии. Наличие межконтинентальных баллистических ракет у нас лишь усиливает опасность ударов непосредственно по территории нашей страны, капитан.

— Возможно.

Прайс сказал:

— Наш вылет придется пока отложить.

— Слушаюсь, сэр, — летчик откланялся и вышел.

Глава восьмая

Всю ночь по крыше барабанил дождь. На рассвете Годдарт вышел из сарая, осмотрелся. Небо уже неделю источало влагу, земля пружинила под ногами, с ветвей деревьев стекали крупные капли воды. Окрест, до самого горизонта, над полями и перелесками, над взопревшей весенней землей колыхался туман. Он то непроницаемой пеленой опускался до самой травы, то слегка поднимался, и тогда было видно недалекое село, с острыми гребнями крыш и колодезными журавлями. От домов разбегались кудрявые яблони, приземистые, смутно различимые от сторожки лесника и от сарая, в котором Годдарту пришлось коротать долгие часы вынужденного безделия.

За все дни Годдарт не перемолвился с хозяином сторожки и парой слов, — не знал, кто тот, осведомлен ли, что собой представляет гость, впрочем, вряд ли, наверное, его уверили, что Годдарт всего-навсего неудачный мошенник, вынужденный временно скрываться от преследования уголовного розыска. К какому виду агентов принадлежит давший ему приют человек? Чутье старого разведчика безошибочно говорило: к злосчастной категории «грешников»: когда-то человек совершил преступление, — об этом пронюхали в разведке Харвуда, стали шантажировать, запугали разоблачениями и завербовали. Ну а после того как завербовали, ему уже ничего не оставалось, кроме как безропотно выполнять волю новоявленных хозяев и все время дрожать от страха быть в конце концов разоблаченным. У него, конечно, есть хороший выход — явиться с повинной в органы государственной безопасности, но не хватает для этого силы воли.

Годдарт уходил от границы в глубь нашей территории, петляя, как заяц. Он должен был пробраться в Москву, но маршрут, разработанный Грином, пока что уводил его в сторону, все больше ему приходилось забирать на север. Годдарт иногда чертыхался, сознавая, что каждый лишний километр увеличивает опасность «засыпаться», однако изменить маршрут он никак не мог — тогда нарушились бы какие-то сроки, планы, связанные с его тайным путешествием к Москве. Но сейчас он должен пробраться в Ленинград и там притаиться на некоторое время. О том, где и у кого поселиться, он узнает из письма, которое ожидает его в одном из ленинградских почтовых отделений до востребования на имя Бориса Львовича Егорова.

Годдарт вынул из кармана паспорт, диплом, справку. Как будто все в порядке — отныне он доцент и кандидат физико-математических наук товарищ Егоров.

Справа — темно-серые приземистые колоннады Казанского собора, слева — внушительное здание Дома книги. По Невскому спешили толпы пешеходов, бежали автобусы, автомобили. Годдарт поднялся на второй этаж Дома книги, неспешно переходя от одного отдела к другому, ему нужно было убить время. Он старался определить, нет ли за ним слежки, но ничего подозрительного не обнаружил. Потом снова вышел на улицу…

За витринами Гостиного двора виднелись толпы покупателей. Годдарт прошел мимо этого огромного магазина, остановил такси и поехал по Невскому в сторону Васильевского острова.

Годдарт плохо знал Ленинград. Ему всегда было не по себе, если он заранее не представлял, что увидит за следующим поворотом, для человека его профессии такое отношение к незнакомому месту вполне понятно. Но сейчас, пока шофер добросовестно колесил по линиям и бульварам Васильевского острова, Годдарта занимало иное: из письма, полученного им до востребования, выяснилось, что женщина, к которой Грин направил его, агентом Харвуда не является… Так в чем же дело, почему резидент разведки уверен, что именно квартира Тамары Лиховой будет самым подходящим местом, в котором можно на время спрятать Годдарта? Ответа на этот вопрос в письме Грина не оказалось. Правда, кое-что можно было заключить из другого письма, которое следовало вручить Лиховой, но всего этого мало, весьма мало для того, чтобы решиться доверить свою жизнь неизвестно кому!

Было уже совсем темно, когда, добравшись до Острова Декабристов, отпустив такси, разведчик пошел дальше пешком, на ходу разыскивая номер нужного ему дома. Нашел. Поднялся по полутемной, тесной, заваленной стружками и опилками лестнице и остановился у двери, на которой по соседству со звонком была прикреплена небольшая дощечка. Из надписи следовало, что звонок не работает, и предлагалось стучать. Годдарт тихо постучал. Дверь открылась, и перед ним предстала женщина с обрюзгшей физиономией, подстриженными волосами, одетая в потрепанные сатиновые брюки и неимоверно широкий черный свитер.

— Егоров, — представился Годдарт и приподнял шляпу.

— Борис Львович! Заходите, пожалуйста, я ждала вас.

Пока Годдарт снимал в передней плащ, хозяйка успела на кухне поставить на газ чайник.

— Сейчас будем пить чай, — сказала она, — угощу вас вареньем моего собственного изготовления.

Годдарт поблагодарил и протянул письмо.

— От отца Геронтия.

— Знаю, знаю — вы его родственник. Отец Геронтий — о!! Это же святой человек! — лицо Лиховой исказилось в подобострастии, отчего рыжие пятна на нем выступили еще ярче. — Я бываю так счастлива, когда мне удается исповедоваться у отца Геронтия!

Годдарт надеялся, что ему удастся остаться одному, отдохнуть, сбросить с себя нервное напряжение последних дней, однако получилось иначе. Пришла женщина средних лет, остроносенькая, с бегающими серыми глазами на упитанном лице. Лихова представила ей Годдарта в качестве близкого родственника отца Геронтия. Женщина была расстроена отказом сына пойти учиться в духовную семинарию.

Она сокрушалась:

— Что ты, говорит, мама, с ума сошла: мои товарищи будут космические ракеты, спутники запускать, на другие планеты собираются, а я пойду на попа учиться! Ни за что, говорит!

— Ты у отца Петра была, что он посоветовал? — озабоченно спросила Лихова.

Отец Петр, священник из церкви, которую Лихова почему-то именовала «пасхой с куличом», оказывается, поогорчался-поогорчался да и махнул рукой на парня — нельзя же силой на него воздействовать, но мать еще не хотела сдаваться, размышляла, как бы все-таки уломать юношу, за тем и к Лиховой пришла.

Пока женщины обменивались соображениями, Годдарт встал из-за стола, прошелся по коридору, размялся.

Облик Лиховой становился ему теперь понятнее, он даже пошевелил губами, не в силах справиться с удивлением: прожить всю жизнь среди советских людей и остаться вот такой, какая она есть, — это же надо уметь!

У Годдарта мелькнула мысль: а вдруг ему придется долго общаться с ней… Он возвратился в комнату, уселся на диване и стал внимательно слушать. Говорила почти исключительно Лихова.

— Мы живем по закону всемирного безобразия, — соловьем разливалась она, — и если еще отречься от существования потусторонней загробной жизни, то что же нам остается! Тогда я первая — веревку на шею… — у нее неожиданно краснели глаза, но Годдарт отлично понимал, что все это игра; уж эта-то ни при каких обстоятельствах вешаться не станет. Она явно кокетничала перед посетительницей, говоря, что у нее имеются свои, персональные, не только садовник и шофер, но и духовник, к которому она систематически ходит на исповеди, то в «кулич и пасху», то в Никольский собор.

— Да, да, — торопливо соглашалась женщина, — что-то есть свыше нас, над нами, — она вопросительно смотрела на Годдарта, желая убедиться, что тот не смеется над ней. Годдарт чувствовал себя как в зверинце: Библию, Евангелие, псалтыри, молитвенники, которые он заметил и на столике и на этажерке, он не ожидал встретить здесь так скоро.

После ухода врачихи Годдарт прямо спросил хозяйку, не думает ли она о том, чтобы уйти от мира, где всё суета, в тихую обитель, в монастырь. И тотчас почувствовал, что допустил промах. Лихова, внимательно посмотрев на него, сказала:

— Да, конечно, разве отец Геронтий не говорил вам об этом?

Отец Геронтий, естественно, ничего Годдарту не сообщал, и это поставило его теперь в щекотливое положение.

— Он что-то упоминал, — осторожно увильнул разведчик.

Лихова вышла в другую комнату и принесла оттуда пачку писем. Оказывается, кроме бесчисленных святых отцов, о которых Годдарту довелось услышать в этот вечер, у этой странной ученой была еще уйма друзей и другого сорта: святые «матери» и «сестры», весьма ей близкие и, по ее словам, «вещие». Вот через них-то и велась главным образом переписка с Ясногорским монастырем, но все дело упиралось, как понял разведчик, в жадность возмечтавшей о тихой обители мирянки Лиховой — она никак не могла придумать что-нибудь такое, что позволило бы ей пользоваться такими атрибутами суетного мира, как ее автомобиль «Москвич» и дача за городом. Отец Геронтий, кажется, нашел приемлемое для нее решение — она пока будет «послушницей в миру»: и не в монастыре и в то же время подчиняться его приказам. Знать об этом, понятно, никто не должен — отец Геронтий наложил на нее строгий обет молчания. Вот оно что — «послушница в миру»! Ловко сработано, ничего не скажешь. Теперь Годдарту стало ясно, здесь ему можно прятаться столько времени, сколько будет необходимо до отъезда в Москву, до сигнала, который он получит от Грина. Тут он может устроиться по своему усмотрению, от имени неведомого ему отца Геронтия, командуя этой выжившей из ума ханжой.

Под монотонное бормотанье Лиховой, читавшей ему письма из монастыря, Годдарт стал думать о своем и неожиданно вздрогнул: перед его мысленным взором предстали красавица Сатановская, пани Мария, потом полянка в лесу, труп убитой им женщины и советский офицер-пограничник… Почему он, Годдарт, уверен в его, офицера, смерти, убежден в его гибели от первого выстрела из-за куста? В тот момент ему казалось, что все в порядке, но вот по прошествии некоторого времени Годдарт отчетливо понял: не выстрелив еще хотя бы раз, он допустил ошибку. Почему же он все-таки не задержался тогда в лесу, не удостоверился в смерти пограничника? Должно быть, потому, что очень спешил, боялся опоздать на свидание с посланцем Грина, ведь если бы тот уехал, не дождавшись его, Годдарт наверняка попал бы в руки чекистов. А теперь он не мог обманывать себя — полной уверенности в том, что ему удалось тогда отправить пограничника на тот свет, у него не было.

Появление Годдарта в Ленинграде не было случайностью. После того как условленный срок возвращения женщины-проводника миновал, Сатановская взволновалась: похоже было на провал. Если та живой попала в советскую контрразведку, то кто знает? — может и не выдержать, испугаться, и тогда сотрудники органов безопасности немедленно появятся на маршруте «Дрисса», а сюда, в дом с каланчой-мезонином придут солдаты и офицеры польской пограничной охраны. И тогда конец! Доллары, положенные на ее текущий счет в лондонском банке, получать будет некому.

По одной ей известному каналу шпионской связи срочно сообщила своим шефам о случившемся и просила дальнейших распоряжений.

Сатановской почему-то казалось, что уж теперь-то, когда ей явно угрожает опасность, ей прикажут перебираться на Запад. Однако приказ пришел совсем иной — она должна до последней возможности оставаться на месте. Стало быть, ее обрекли! Страх впервые за последние годы охватил молодую женщину, страх, который уже не могло заглушить вино.

Шли дни, на маршрут «Дрисса» чекисты, кажется, не стали, но сообщение Сатановской сделало свое дело: на всякий случай Годдарту запретили приближаться к советской столице. Тревожная мысль, мелькнувшая в голове Годдарта в первый вечер его нелегального пребывания в квартире Лиховой, к резиденту пришла значительно раньше: советский пограничник все же мог выжить и сообщить властям о том, что кроме обнаруженной возле него убитой шпионки был еще и мужчина. А в таком случае органы безопасности примут все меры к тому, чтобы перекрыть пути-дороги на вероятных направлениях продвижения лазутчика из-за кордона, и естественно предполагать, что в первую очередь под строгий контроль они возьмут коммуникации, ведущие к Москве.

Трудно предположить, чтобы агент, направляющийся в Ленинград, стал пробираться через границу где-то в районе Белоруссии — именно поэтому и направился Годдарт на некоторое время в Ленинград.

Но была и еще одна очень важная причина, по которой приезд Годдарта в Москву являлся пока что нежелательным. Грин отлично понимал значение операции «Шедоу», ту ответственность, которую возложил на него Харвуд, и разработал свой план действий засланного Харвудом в нашу страну очередного помощника. По этому плану Годдарт одновременно с пребыванием в Москве под надежным прикрытием должен был получить и возможность, не откладывая в долгий ящик, приступить к делу, к тому самому «делу», из-за которого его и перебросили на советскую землю. А это требовало подготовки, на которую уходило много времени. К моменту перехода Годдартом советской границы подготовка не была еще завершена. То обстоятельство, что по вызову Уильяма Прайса и Харвуда Грин временно покинул территорию Советского Союза тогда, когда Годдарт еще пробирался к Ленинграду, не меняло положения, — у Грина имелся помощник, он-то в соответствующий момент и дал Годдарту сигнал отправляться в Москву. Однако до этого сигнала прошло немало дней.

Глава девятая

Среднего роста, плотный, упитанный мужчина под пятьдесят, с застывшей на лице благожелательной улыбкой рубахи-парня — таков Михаил Борисович Рахитов. Говорит негромко, рассудительно, а если с кем-либо один на один, то приглушенным, дружественно-сюсюкающим шепотком.

Рахитов держался скромно. Начальство было довольно покладистым ответственным товарищем. Потом оказалось, что Рахитов защитил диссертацию по дисциплине, не имеющей ничего общего с его работой, и получил ученое звание кандидата наук.

Полученная ученая степень принесла Рахитову свои плоды по службе — как-никак, в анкете Рахитова появился увесистый довод к тому, чтобы при первой же возможности продвинуть его выше по служебной лестнице. И такой момент наступил. К тому времени Рахитов числился в должности помощника заведующего отделом. Неправильное отношение руководителя отдела к сотрудникам привело к протесту, к резким столкновениям. Рахитов делал вид, что держится в стороне, в разговорах с сотрудниками один на один осуждал недостойное поведение начальника, однако открыто против него не выступал под тем предлогом, что, мол, поскольку он является его помощником, то руководители учреждения могут обвинить Рахитова в разжигании склоки, в стремлении «подсидеть». Приказом по учреждению прежний начальник был освобожден от занимаемой должности, а на его место назначен Рахитов. Сотрудники восприняли это назначение с радостью. Рахитов разводил руками: «Какой я зав? Я же ничего не знаю!» Он не прибеднялся — сидя за закрытой дверью своего кабинета, действительно ухитрился ничего не знать, даже о том, что касалось непосредственно дел, которыми он официально занимался уже в течение ряда лет. Рахитов видел наступающее у сотрудников разочарование им и решил принять меры. На вопросы и замечания недовольных его деятельностью руководителей учреждения он теперь неизменно отвечал, что-де ему «не с кем работать», что прежний руководитель подобрал исключительно угодничавших перед ним, неспособных и неквалифицированных людей, которые, мол, устраивают ему, новому начальнику, тайную обструкцию. Не поняв хитрого хода своего протеже, начальство дало согласие на увольнение и переброску неугодных Рахитову людей, — так начался разгром коллектива. И первым, кого выжил Рахитов, был Василий Прокудин, старый коммунист, пользовавшийся уважением за знание дела, принципиальность и отзывчивость, тот самый Прокудин, который фактически вместо него выполнял всю работу по руководству отделом. Теперь от Прокудина следовало избавиться, его присутствие было опасно — этот не станет молчать, видя бездарность и ошибки нового зава. В расправе с Прокудиным Рахитову помогла и случайность: нашлись люди, давно затаившие на Прокудина обиду за когда-то где-то сказанное тем прямое слово. Теперь они решили, что настала пора проучить строптивого сотрудника, и уволили его, снабдив при этом прекрасной характеристикой — видимость объективности была соблюдена. Прокудин попытался пожаловаться, но — иногда и так бывает — лишь нажил себе этим новых недоброжелателей. В конце концов все решал Ананий Федорович Баранников. А уж Рахитов постарался представить Прокудина в самых мрачных красках, как человека неуживчивого, склочного, высокомерного. Ананий Федорович принял решение. Рахитов торжествовал. Мог ли он представить, что, роя яму Прокудину, тем самым роет могилу самому себе. Но жизнь сложная вещь, случилось именно так.

Высокое служебное положение еще больше вскружило Рахитову голову. Он упивался достигнутыми в жизни успехами, карьерой.

Кое-кому из оставшихся в отделе старых сотрудников довелось случайно побывать на квартире Рахитова, оказалось, что всегда скромно, почти бедно одетый, он живет в роскоши, добытой одному ему известными средствами, — ковры, хрусталь, картины, антикварные безделушки…

Положение обязывало, и, разыгрывая из себя ценителя искусства, Рахитов довольно часто посещал театры, концертные залы.

Это, конечно, музыка Моцарта… Нет, пожалуй, Лист. Очнувшись от размышлений по поводу своих служебных дел, Рахитов пытался угадать, чье именно произведение он слушает. Угадать оказалось нелегко, сначала потому, что, несмотря на все его старания, он так-таки и не сумел проникнуть в музыкальное искусство настолько, чтобы узнавать великих композиторов по их манере, по стилю, а затем совсем по другой причине, к музыке не имеющей никакого отношения, — перед его взором всеми цветами радуги переливались бриллиантовые серьги, массивные и в то же время изящные, выполненные в оригинальной форме. При каждом повороте головы незнакомки, сидящей впереди него, бриллиантовые грани искрились, как снег на морозе. И где только она могла достать такую красоту? Рахитов окончательно забыл о Моцарте и о Листе. Он хотел слегка подтолкнуть локтем сидящую рядом с ним жену, но, взглянув на нее, увидел, что толкать ни к чему — та буквально впилась глазами в бриллиантовые украшения. Она, видимо, хотела что-то сказать мужу, беспокойно ерзала на месте. Но Рахитов и без слов понимал ее: следует как-то выяснить, где и как можно достать такие же серьги, и, не откладывая в долгий ящик, приобрести.

В антракте незнакомка направилась в буфет — она оказалась молодой, обаятельно-красивой. Пока чета Рахитовых ломала голову над тем, как бы потактичнее заговорить с ней, проблема разрешилась сама собой: они очутились за одним столиком.

Тщеславие любой женщины бывает удовлетворено вниманием, которое к ее одежде, нарядам проявляют другие, — Ирина Петровна не составляла исключения. Видя в жене Рахитова истинную ценительницу прекрасного, она решила пойти на жертву — расстаться с другой парой серег. Рахитов осторожно заметил, что, по-видимому, бриллиантовая вещь стоит дорого, но на лице его жены появилось такое страдальческое выражение, что он предпочел замолчать. Они долго еще болтали о том, о сем, а после концерта Рахитов в своей машине отвез Ирину Петровну к Покровским воротам. Договорились встретиться на следующий же день. Ирина Петровна многозначительно улыбалась, супруга Рахитова, поглощенная мечтой о серьгах, ничего вокруг не видела, а сам он никак не мог разгадать, чего в молодой красавице больше — наивной общительности или возможной доступности. Его к ней влекло, в этом он не мог себе не признаться.

Встреча состоялась на даче Ирины Петровны, в полсотне километров от Москвы. Каких только редких вещичек у нее не было! Рахитовы ходили из одной комнаты в другую, затаив дыхание от восторга и неожиданности, потом пили приготовленный хозяйкой чай и снова вели бесконечные разговоры о пустяках, каждый на свой лад стремясь закрепить наметившуюся дружбу.

К проданным бриллиантовым серьгам Ирина Петровна, в виде подарка, приложила пару каких-то необыкновенных чулок и нейлоновую кофточку.

Еще по дороге на дачу Рахитов обдумывал, как бы побольше узнать о новой знакомой, однако спрашивать ни о чем не пришлось: на стене гостиной он увидел портрет человека, перед которым трепетал, — самого Анания Федоровича Баранникова. Оказалось, что Ирина Петровна — племянница Анания Федоровича, а так как отца ее убили на фронте, то она является как бы дочерью его, почти постоянно видится с ним и в данное время очень обеспокоена состоянием здоровья дяди — у Анания Федоровича инфаркт. О том, что Баранников лежит с инфарктом, Рахитов знал, и теперь он осторожно постарался выведать — не помешает ли Ананию Федоровичу болезнь возвратиться к исполнению обязанностей. Молодая женщина успокоила гостя и обещала завтра же рассказать Баранникову о приятном знакомстве с его подчиненным, но Рахитов постарался отговорить ее от этой затеи: мало ли что может подумать Ананий Федорович.

С этого времени Рахитовы часто встречались с Ириной Петровной. Тимур — единственный сын Рахитова — аспирант одного из институтов, молчаливый, не очень-то жаловал молодую женщину, ставшую своей в их семье. Для такого настороженного и не весьма любезного отношения к ней у Тимура были основания. Во-первых, он любил Марину Нарежную, студентку, и опасался, что любимая им девушка неправильно истолкует визиты Ирины Петровны в его квартиру; во-вторых, он видел то, чего не видела его мать: она была искренне убеждена, что вся дружба с племянницей Баранникова основывается на общей для них страсти к скупке дорогих вещей и на расчете мужа через племянницу стать поближе к всемогущему начальнику.

Вдумчивый и неглупый парень, он не мог не обратить внимания на какую-то искусственность в столь внезапно вспыхнувшей дружбе. В самом деле, что могло быть у Ирины Петровны общего с людьми, по крайней мере в два раза старших ее по возрасту? Что она тут ищет? Удовлетворения духовных запросов? 0б этом не могло быть и речи. Рахитовы не такие люди, да и беседы-то всегда ведутся неизменно торгашески-меркантильного свойства… Преследует женские свои интересы? Но Рахитов, ей-же-ей, ничем не блещет, да и незаметно что-то, чтобы она спешила приблизить его к себе. А главное — подруга Тимура, Марина Нарежная, нервничала: частые визиты Ирины Петровны в квартиру Рахитовых мешали ей заниматься и портили отношения между молодыми людьми.

Однажды Ирина Петровна со смехом призналась: о завязавшейся дружбе с Рахитовыми она дядюшке все-таки поведала, и тот просил передать привет и приглашение посетить его, как только он выйдет из больницы. Рахитов рассыпался в благодарностях и постепенно, как-то незаметно для самого себя, стал видеть в молодой красавице частичку могущественного Анания Федоровича. Через Ирину Петровну Баранников обратился к Рахитову с доверительной просьбой — переслать ему служебную справку, затрагивающую некоторые секретные вопросы: он чувствовал себя теперь уже не так плохо и хотел бы продемонстрировать перед начальством, что, мол, «есть еще порох в пороховнице» и он вполне в состоянии приступить к своей прежней работе. Помочь Ананию Федоровичу в такой момент было для Рахитова крайне важно, тем более что именно с его ответственной должностью связывал он устойчивость своего собственного нынешнего положения и свою дальнейшую карьеру. Справку Ирина Петровна получила.

Знакомство с молодой женщиной доставляло Рахитовым и неприятные переживания — на редкие вещи, которые она им уступала, денег не было, и приходилось брать их под расписки, с обязательством уплатить при первой же возможности. Недавнему кандидату наук все еще казалось, что разговоры о деньгах ведутся ею несерьезно, поскольку — он был в этом абсолютно уверен — она отлично знает, что их отношения вскоре примут иной, более интимный характер, и тогда будет не до счетов. Если бы Тимур не избегал оставаться дома, когда там появлялась Ирина Петровна, он, возможно, заметил бы, что молодая женщина действительно стала флиртовать. Рахитов неожиданно для самого себя увлекся ею и, как обычно бывает в подобных случаях, мечтал о новом счастье, готовый произвести, если потребуется, полный переворот в своей личной жизни: в конце концов иметь молодую красавицу-жену и могущественного покровителя в лице ее дяди было бы не так уж плохо, размышлял он.

И можно представить себе его радость, когда, однажды позвонив ему на службу, молодая женщина попросила срочно навестить ее.

Автомобиль пробежал по мосту через канал Москва — Волга, свернул налево, миновал несколько больших селений и уткнулся радиатором в калитку знакомой дачи. Ирина Петровна была одна.

Они поднялись наверх, в ее крошечный кабинетик. По знаку хозяйки Рахитов опустился в глубокое кожаное кресло у письменного столика.

— Полагаю, пора бы окончательно выяснить наши отношения, — сказала Ирина Петровна с многозначительной улыбкой, присаживаясь к столику с другой стороны.

Наконец-то! Рахитов порывисто схватил ее руку и покрыл поцелуями.

— Мы не можем терять время на нежности, — услышал он неожиданно спокойный, насмешливый голос. Не понимая, Рахитов поднял голову и встретился с ней взглядом — в глазах женщины светилось нескрываемое презрение. — Я не та, за кого вы меня принимаете.

Он хотел сказать, что любит ее, что мечтает навсегда связать с ней свою жизнь, но слова замерли у него на губах — со страшной быстротой в ней произошла перемена, и теперь перед ним была как будто другая женщина, со строгим и даже враждебным выражением лица.

— Да, да, Михаил Борисович, вы не ослышались — я не та, за кого вы меня принимаете, я не Ирина Петровна, в родственных отношениях с вашим покровителем не состою и, между нами говоря, никогда с ним не встречалась.

Рахитов еще надеялся, что все это глупая, неуместная шутка.

— Кто же вы такая? — произнес он хриплым голосом, выдавшим его волнение.

— Я не Ирина Петровна. Мое подлинное имя Ирэн Грант. Полагаю, вам теперь все ясно!

Рахитов почувствовал что-то липкое, мерзкое под рубашкой — по всему телу выступил холодный пот. Капкан! Западня! Он еще не успел продумать создавшуюся ситуацию, но уже понял, что в эти минуты решается вопрос его жизни или смерти. Он вскочил на ноги.

— Вы понимаете, как я сейчас поступлю с вами? — спросил он со страшной злобой и взялся за створку закрытого окна.

— Да, конечно, — подчеркнуто учтиво ответила она. — Вы намерены сообщить вашему шоферу-коммунисту о том, что женщина, с которой вы связаны, оказалась шпионкой, агентом иностранной разведки? Уверяю вас, Михаил Борисович, чистосердечного признания будет совершенно достаточно.

— Достаточно для чего?

— Для того, чтобы карьера ваша кончилась — как это по-русски? — раз и навсегда.

— Подумайте лучше о себе! — Рахитов не знал, как же быть дальше.

— Что же вы не зовете вашего шофера? — она явно издевалась над ним. — Вот что, господин Рахитов, пора кончать эту комедию. Никто вам не поверит, что вы не звали, кто я на самом деле. Ваши расписки на весьма значительную сумму — у нас. Спрашивается, за что же мы платим вам ценными вещами, бриллиантами?

— Шантаж! Провокация! — Рахитов заметался по комнате.

— Не шумите! — строго сказала она. — Мне поручено сказать вам, что справка по сугубо секретному вопросу, которую вы нам передали, оценена высоко самим мистером Харвудом.

— Ананий Федорович… — почти прошептал Рахитов, теряя голову от ужаса.

Она иронически рассмеялась.

— Не валяйте дурака, господин Рахитов. Вы отлично знали, для кого готовили справку. Ананий Федорович — ф-фу!.. Нет и не было никакого Анания Федоровича, он миф, придуманный вами. Может, вы вспомнили о его портрете, что висел на стене в гостиной? Разве вы не знаете, что любой портрет можно сделать со старого негатива? Мне так хотелось доставить вам приятное, вот я и заказала портрет вашего покровителя.

Он продолжал шептать сквозь стиснутые зубы:

— Знаете, как я с вами поступлю… что я с вами сейчас сделаю?

— Ровным счетом ничего, — сухо заметила она. — И давайте перестанем об этом болтать. Если вы вздумаете поднимать шум, то мы немедленно разоблачим вас: копии ваших расписок и секретной справки будут переданы в Комитет государственной безопасности. Вы сейчас соображаете, как бы выдать меня, не так ли? Но ведь вы тоже шпион. Могу сообщить вам вашу кличку — «Серый».

Он посмотрел на нее страшными глазами.

— Я убью вас!

Она спокойно произнесла:

— Но ведь это ничего не изменило бы — документы оказались бы в КГБ, и с вами все равно было бы покончено. Спокойно, спокойно — может ведь быть и другая развязка?

— Какая?

— Я сама пристрелю вас и объясню такой мой поступок необходимостью самозащиты. Должна же я защищать свою женскую честь, не так ли?

С губ Рахитова сорвалось проклятье.

— Что вы от меня хотите?

Она положила перед ним листок бумаги — это было обязательство работать на разведку Аллена Харвуда:

— Подпишите.

— Н-нет… — он забился в кресле и закрыл глаза.

— Тогда уходите отсюда, сейчас же уходите! — прошептала она. — Серый, я знала, что вы большой подлец, но что вы до такой степени трус — не предполагала. Вы сами губите себя. И зря — мне поручено передать вам, — нам нужна от вас еще только одна услуга. Только одна! Разве это не стоит всей вашей карьеры, всех благ, которых иначе вы можете лишиться? Подумайте хорошенько.

Рахитов в исступлении тряс головой отрицательно:

— Нет… Нет!

Ирэн Грант брезгливо сморщилась и рывком открыла дверь комнаты.

— Прощайте.

Он продолжал сидеть в кресле. Уйти? Куда? Ведь тогда жизнь для него кончится! Возможно, ему поверят отчасти, возможно, его и не посадят в тюрьму, но позор, невыносимый позор падет на его голову, — его выгонят о должности, у него отнимут высокий оклад, кабинет, автомобиль, отнимут ту жизнь, к которой он так привык и без которой уже не мыслил своего дальнейшего существования.

Женщина торопила:

— Уходите, у меня нет больше времени. Дрожащей рукой Рахитов вывел на документе свою подпись.

Ирэн Грант положила документ в ящик стола.

— Вам нельзя показываться вашему шоферу в таком виде, — сказала она. — Выпейте.

С трудом понимая, что он делает, бледный от невыносимого страха, он залпом проглотил стакан водки.

— Помните — только одна услуга, — затравленно прохрипел он.

— Не беспокойтесь, мы оставим вас в покое. Итак, дня через два-три к вам явится человек. О, можете не волноваться — документы у него в полном порядке. Его фамилия Егоров, Борис Львович. Егоров от меня. Вы приютите его на время, только и всего.

— Хорошо, — Рахитов с облегчением вздохнул. — Я могу идти?

— Да, идите.

В дверях он на минуту задержался, с глубокой обидой шепнул:

— Вы жестоки со мной… Никогда за всю мою жизнь я ни с кем так бессердечно не поступал. Я всегда жалел человека.

— Да? — Она насмешливо вздернула брови. — А Прокудин?

Значит, и Прокудин — иностранный агент? Рахитов даже просиял при такой мысли. Ирэн Грант сказала:

— Вы ошибаетесь, Прокудин не наш человек. — В ее голосе была убедительная искренность, но ему так хотелось, чтобы сейчас она сказала неправду. Она, должно быть, поняла это.

— Если бы Прокудин был нашим агентом — я не назвала бы вам его имени, разве вы не понимаете таких простых вещей, Серый?

Он шел к машине скрипя зубами: значит, Васька Прокудин ходит в чистеньких! В то время как он сам…

— Едем! — буркнул Рахитов, открывая дверцу и залезая, против обыкновения, на заднее место — обычно он садился рядом с водителем.

Шофер включил скорость, Рахитов вдруг почувствовал, что его лихорадит, временами ему казалось, что он вот-вот потеряет сознание — взять себя в руки ему никак не удавалось, и это его еще больше пугало.

…Годдарт-Егоров появился дня через три, на рассвете. Открывшая ему дверь супруга Рахитова с недоумением глядела, как ее муж лебезит перед незнакомым мужчиной с рыхлой физиономией и большой рыжей бородой.

— От Анания Федоровича, — шепнул ей Рахитов, — только ты никому ни гугу! Неудобно получится.

Тимуру Годдарт сказал, что работает в институте, приехал в столицу по делам и пробудет здесь, наверное, несколько месяцев. Молодой человек с неприязнью рассматривал незнакомца, морщился при звуках его скрипучего голоса и никак не мог определить, что связывает его отца с этим гражданином и почему все-таки Егоров поселился именно у них. Марина Нарежная ожила, — главное — почему-то сразу прекратились визиты Ирины Петровны.

Егоров целыми днями лежал на диване, курил, просматривал журналы, изредка куда-то ненадолго уходил, а по вечерам сражался с хозяином в шахматы. Рахитов уже начинал подумывать, что, собственно, зря он так перетрусил — не успеешь оглянуться, как пройдет какое-то время и Егоров исчезнет как дурной сон. Одна-единственная услуга, таким образом, будет оказана, его оставят в покое, и никто ничего не узнает. Но все оказалось по-другому.

— Закажите мне пропуск, — неожиданно сказал Рахитову Годдарт-Егоров, когда тот утром собирался ехать на службу. — Я буду у вас в три часа дня.

Это был приказ. Не желая в присутствии жены вступать в пререкания, Рахитов молча кивнул. Когда Годдарт появился в дверях кабинета, Рахитов приказал секретарю никого к нему пока не пускать, — будет занят с посетителем. Он был взволнован и взбешен бесцеремонностью гостя.

— Зачем вы приехали сюда? — резко сказал он. — Зачем ставите меня под удар? Это же риск!

— Ваше дело не рассуждать, а выполнять. Есть риск или нет его — об этом мы подумаем без вас. Давайте лучше не будем ссориться.

Рахитов хныкал:

— Теперь я понимаю, что моя судьба для вас ничего не значит, я — пешка, только и всего.

Годдарт задумчиво смотрел на него.

— Если вы будете такой мокрой курицей, я не смогу иметь с вами дела, — произнес он наконец, — а вы знаете, что это означает для вас?

— Выдадите меня КГБ.

— Не только это. — На физиономии Годдарта появилась гримаса, должно быть означавшая улыбку. — Мы уничтожим вас. И мы найдем способ сделать это быстро и незаметно.

Рахитова охватил страх, ему казалось, что Годдарт может умертвить его в любую минуту, вот сейчас. И Рахитов не сможет позвать на помощь — он же предатель! Только теперь, пожалуй, он понял, насколько запутался.

— Что вам надо, Егоров? — произнес он, стараясь не выдать своего волнения.

— Как вы знаете, Михаил Борисович, — заговорил ровным голосом Годдарт, — я инженер, специалист по созданию двигателей с использованием новых видов топлива. Другими словами — я специалист по созданию двигателей для межпланетных летательных аппаратов. Об этом я вам уже говорил. В силу чисто семейных обстоятельств я оказался в Москве, где пробуду по крайней мере полгода, возможно — год. Мне не хотелось бы в течение всего этого времени бездельничать, отвлекаться от науки.

— Но при чем тут я? Вы же отлично знаете, что я не имею никакого отношения ни к атомной физике, ни к созданию космических аппаратов.

— Не перебивайте меня, — строго сказал Годдарт. — С нас достаточно того, что вы знакомы с профессором Желтовским.

— Чисто шапочное знакомство.

— Этого достаточно. Сейчас вы снимете трубку, — Годдарт указал на телефон, — позвоните ему, расскажете обо мне все, что я вам говорил, представите меня как вашего ближайшего родственника и попросите принять меня на работу в редакцию журнала «Космос». Кстати, вы можете сказать ему, что я неплохо пишу статьи о двигателях и так далее. — Годдарт вынул из своей папки аккуратно подобранные вырезки статей инженера Егорова и потряс ими. — Профессор легко может убедиться в справедливости ваших слов.

Вжавшись в уголок кресла, Рахитов молчал.

— Берите, берите трубку и звоните Желтовскому. Не бойтесь же! Редакция журнала, которым Желтовский руководит, — не секретное учреждение.

— А если он откажет?

— В таком пустяке-то? Не откажет, тем более вам, — заверил Годдарт. — Марка вашего учреждения слишком солидная. Звоните!

Рахитов позвонил профессору, — тот не отказал.

— Вот видите, я был прав, — сказал Годдарт. — Звонок этот кое-что значит. А теперь напишите рекомендательное письмо, по всем правилам. Ученые — народ рассеянный, Желтовский может и забыть о разговоре с вами, а это поставит меня в неудобное положение, — Рахитов подвинул к себе лист бумаги. — Нет, нет, — заулыбался Годдарт, — пишите на бланке, так убедительнее.

Рахитов написал. Годдарт тотчас же отправился к Желтовскому. А вскоре он уже вышел на работу в редакцию журнала «Космос»: инженер Егоров был зачислен на должность эксперта-консультанта.

Глава десятая

Первые лучи солнца пробились сквозь штору и светлыми пятнами расплылись по полу. Спать больше не хотелось. Грин накинул на плечи теплый халат и открыл иллюминатор. Дневное светило только что поднялось над кромкой горизонта, встало над океаном гигантским пунцовым шаром, обрамленным золотым венцом, от которого во все стороны, искрясь и переливаясь, устремились лучи: светлые, розовые, опаловые, цвета раскаленного металла… С востока, казалось, от самого солнца, к шхуне пала багряно-фиолетовая дорога, широкая, с размывами по сторонам, с невысокими волнами, белыми и темными, усеченными пенным кружевом.

Тишина — ничем не нарушаемая, прозрачная и абсолютная до звона в ушах.

Шхуну почти не качало. Грин курил и думал. Кажется, никогда за всю свою жизнь разведчика он еще не чувствовал себя так хорошо, успокоенно. Не хотелось двигаться, вспоминать о прошлом и терзаться сомнениями о ближайшем будущем. Но он понимал, что все это иллюзия, — от жизни, полной хлопот, риска и страха, никуда ему не уйти. Уильям Прайс, бесспорно, гений по части бизнеса, делать деньги умеет, но в делах разведки младенец. Он воображает, что Грина запросто можно «начинить» специальными знаниями за какие-нибудь несколько недель. Но Грин-то понимает, как тяжело придется ему, слушая лекции приставленных к нему Прайсом инженеров, математиков, физиков и даже астрономов. Однако не это сейчас тревожило разведчика. Прайс уверен, что он и Харвуд придумали великолепный трюк, отозвав Грина в Штаты, чтобы затем забросить его на территорию Советского Союза на подводной лодке с севера. Но ведь на деле-то эта затея гораздо сложнее и опаснее, чем она представляется Прайсу. Грин часами простаивал у карты СССР, внимательно рассматривая очертания побережья от Берингова пролива до Киркенеса. Где-то там, по замыслу Прайса и Харвуда, он должен будет выйти на берег. Но где именно? Это отнюдь не праздный вопрос. Высаживаться следовало лишь в таком месте, где можно было легко и убедительно объяснить советским людям свое появление. Объявись он в пустынной тундре, где каждый человек на виду, — и провал обеспечен. Затем — у Прайса получается все весьма просто: в случае, если Грина «засекут», он скажет, что с пограничной станции вернулся в Москву, ну и присочинит что-нибудь еще в зависимости от обстоятельств. Но ведь каждому здравомыслящему человеку ясно, что до какого-то момента Грину придется выдавать себя за русского — не может же он при встрече с советскими людьми на побережье Северного Ледовитого океана назвать свое настоящее имя! А раз так, то необходимо не только иметь документы на какого-нибудь Иванова или Петрова — это дело нетрудное, — но и подходящую легенду — биографию человека, под видом которого он будет какое-то время жить на советской земле. Ну а это обстоятельство, само собой понятно, крайне осложняет применение, в случае необходимости, версии о возвращении с пограничной станции в Москву. Итак, нужна легенда. Каждый работник разведки знает, какое значение имеет удачная легенда. Разведчик может быть весьма опытным, с железными нервами и исключительными актерскими способностями, но если легенда, которой его снабдили перед переброской через границу, окажется с изъяном, то рано или поздно он все равно будет разоблачен, схвачен и наказан.

Составление легенды — дело хлопотливое: надо успеть и суметь «подогнать» облик свой к сочиненному жизнеописанию — внешность должна соответствовать документам. После некоторых размышлений Грин пришел к выводу, что лично для него это в данном случае означает наличие специфического северного загара и мозолей на руках. Ни загара, ни мозолей у него, конечно, не было, а на приобретение того и другого требовались и время, и соответствующие условия. Увязать все это с лекциями людей Прайса будет вряд ли легко. Дальше, — как высадиться на советский берег, на чем? Прайс, вероятно, и не задумывался над таким вопросом, но Грин-то вынужден практически разрешить эту задачу, и задачу исключительно трудную. Пограничная охрана, пункты наблюдений, морские посты зорко охраняют советскую границу и подступы к ней. Эту линию бдительности необходимо преодолеть. Но как: пересечь или миновать? В первом случае способ проникновения на советскую территорию, собственно, мало чем отличался бы от методов заброски агентов с любого другого направления, и тогда теряла бы свою специфику попытка переправить его именно с севера, со стороны Ледовитого океана. Значит, лучше всего придумать что-то такое, что позволило бы вообще миновать линию охраны советской границы. Грин отлично понимал, что капитан подводной лодки не станет рисковать и не подойдет к советскому побережью вплотную. Да и для Грина будет безопаснее, если лодка остановится на некотором расстоянии от берега, — больше шансов, что ее не заметят советские радары. Стало быть, борт подлодки придется покинуть где-то в открытом море, но как покинуть? Ласты и маска не подойдут — для далеких путешествий, да еще в ледяной воде Северного океана, они не годятся. Подводный скутер? Он сможет исправно доставить до берега, возможно, доставить незаметно для постов наблюдения, но ведь в таком случае, как только Грин вышел бы из воды, он все равно сразу же оказался бы в руках советских пограничников. Скутер не давал ему возможности миновать линию советских застав и постов, расположенных на побережье. Требовалось что-то другое. Он вспомнил о самолете-амфибии инженера Дулиттла, но оказалось, что пользоваться этим летательным аппаратом пока что далеко не безопасно, его еще надо испытывать и испытывать. А где и когда? Времени у Грина было в обрез. Он хотел совместить приятное с полезным — на самолете-амфибии отправиться навестить тестя, — Люси никогда не простит ему, если он вернется из Штатов, так и не повидав ее отца. Однако самолет-амфибию пришлось отставить: оказалось, что Джозеф Боттом — метеоролог и климатолог — на этот раз забрался куда-то очень далеко от родных мест, где и возглавляет абсолютно секретную экспедицию. Для того чтобы добраться до него, следовало воспользоваться обычным армейским самолетом, летающей лодкой, — для «крошки» Дулиттла такая задача была бы не по силам. Вчера Грин прилетел сюда, на шхуну экспедиции мистера Боттома в глубине Атлантики, и вот теперь, под влиянием тишины и покоя здесь предается иллюзиям безмятежного существования. А вся работа — впереди, ждет его, и от нее не убежать. Операция «Шедоу» — серьезное дело, из-за нее легко можно остаться без головы. И медлить нельзя, получено сообщение, что Годдарт устроился-таки в редакцию журнала «Космос».

Грин, конечно, хорошо понимал, что ощущение охватившего его покоя — самообман, но ему так хотелось хоть немного забыться. В Нью-Йорке, когда он приехал туда после беседы с Уильямом Прайсом, он плюнул на все и отправился в ночной клуб: по такого рода удовольствиям, живя в Москве, он соскучился.

После нескольких бездумно-счастливых дней он поехал к отцу Люси — Джозефу Боттому…

Разведчик оделся и вышел на палубу. Утреннее солнце еще больше поднялось над горизонтом, но теперь оно стало менее величавым и радостным, темно-фиолетовая полоска облачка перечеркнула его пополам, в воздухе появилась почти незримая водяная пыль, сделавшая воздух тусклым и тревожным. С запада надвигались громады грозовых туч. Вокруг шхуны, на некотором отдалении от нее, виднелись сторожевики, несколько морских посудин, напоминавших по их внешнему виду огромные стальные баржи, и авианосец, на палубе которого виднелись готовые к старту самолеты. Грин круто повернулся, чтобы идти в каюту тестя, и почти столкнулся с Геймом: «Так вот кто, оказывается, пожаловал сюда прошлой ночью», — подумал он, тотчас вспомнив, что встречал этого летчика у дверей кабинета Прайса на Гудзоне.

Известный писатель Артур Гибсон получил предложение от журнала «Тайм» отправиться в Атлантику, чтобы написать серию очерков о научной работе, которую там ведет метеоролог и климатолог Джозеф Боттом. В очерках следовало отметить гуманный характер и общечеловеческое значение проводимых ученым исследований. Гибсон был слишком умен, чтобы не заподозрить ловушку, ибо знал — экспедиция Боттома была сугубо секретной, Гибсон пришел к выводу, что в данном случае предпринимается попытка использовать его доброе имя как прогрессивного писателя в неблаговидных целях, но твердо решил не упускать представившуюся возможность проникнуть еще в одну тайну тех, кто мечтает о новой большой войне: кое-что об экспедиции Боттома ему уже довелось слышать. И он согласился поехать. Изредка меняя место, шхуна крейсировала неподалеку от европейских берегов, несколько в стороне от проторенных путей океанских лайнеров. Боттом встретил Гибсона со сдержанной досадой: затея журнала «Тайм» и льстила и в то же время мешала ему. Писателю стало ясно, что если бы не приказание свыше, Боттом немедленно удалил бы его отсюда. Гибсон интервьюировал ученого, долгими часами простаивал на палубе, думал. Разговаривать с ним экипажу судна было, по-видимому, строго запрещено, а ознакомиться с помещениями оказалось невозможно — всюду, должно быть, именно в связи с его пребыванием здесь, — на дверях красовались куски картона с предупреждением: «Посторонним вход воспрещен». Гибсон был тут единственным посторонним. Он наблюдал и терпеливо ждал, когда же сумеет все-таки проникнуть в то, что составляет самую суть деятельности экспедиции. За ту неделю, что он проторчал тут, кое-что интересное выяснить все же ему удалось — Боттом лгал, утверждая, что и он и его люди занимаются исключительно изучением температуры воздуха, силы и направления ветра, то есть тем, чем обычно занимается любой метеоролог. Гибсон делал вид, что верит, даже не спрашивал, почему в таком случае научно-исследовательское судно находится под бдительной охраной военно-морских сил. Гибсон надеялся, что рано или поздно найдется-таки возможность проверить возникшие у него предположения. Сегодня такой случай обещал представиться. Ночью прибыл сын Уильяма Прайса, его заместитель по руководству концерном «Интернешнл уран» — Гарольд. Тот факт, что он предпочел пожаловать сюда не на бомбардировщике, а на самолете отца, пилотируемом капитаном Стивеном Геймом, бесспорно свидетельствовал о том, что Гарольд Прайс не хотел, чтобы о его поездке было широко известно.

Гибсон и Гейм обрадовались неожиданной встрече. В сопровождении Боттома и Грина Гарольд Прайс на катере отбыл на авианосец. Летчик и писатель сидели у иллюминатора предоставленной Гибсону каюты на шхуне и беседовали.

— Вам удалось разобраться, что тут происходит, чем занимаются люди Джозефа Боттома? — осведомился Гейм.

— Кажется, да, — мрачно ответил Гибсон. — И я думаю — вам об этом тоже следовало бы знать. Некоторым американским ученым-метеорологам и военным очень хотелось бы научиться использовать циклоны, тайфуны по усмотрению Объединенного комитета начальников штабов. Появилась идея — с помощью атомной энергии изменить направление тайфунов. Насколько я понимаю, до существенных успехов в этом отношении еще весьма далеко. Но вот опыты, которыми занимается здесь экспедиция Боттома, ушли далеко вперед, и игнорировать их опасность для дела мира нельзя.

— Что это? — перебил собеседника Гейм, всматриваясь в то, что творилось по ту сторону иллюминатора.

От нависших над океаном тяжелых луч потемнело. С борта авианосца катапульты выбрасывали в воздух самолеты, другие взлетали с огромных стальных платформ, находящихся на некотором отдалении от шхуны.

— Наконец-то! — прошептал Гибсон. — Я так и думал…

— Что случилось, в чем дело? — спросил летчик встревоженно.

— Сейчас сами увидите. Идемте на палубу. Однако я не хотел бы, чтобы наш интерес к экспериментам мистера Боттома кому-нибудь бросился в глаза.

Они расположились на палубе так, чтобы с авианосца их не могли заметить.

Самолетов уже не было видно, лишь где-то высоко, за бурным кипением густых темно-синих облаков слышалось гудение моторов, становившееся все слабее. Самолеты ушли в западном направлении, в ту же сторону напряженно всматривались Гибсон и Гейм.

Прошло, наверное, не менее часа. Вокруг стояла сумрачная, ничем не нарушаемая тишина.

— Нет, нет, я не мог ошибиться… — сжимая поручни, тихо произнес Гибсон. — Они поднялись сегодня впервые после моего появления на борту этой проклятой шхуны. Надеясь, что ему удастся быстро выкурить меня отсюда, Джозеф Боттом временно изменил программу работ экспедиции, но я ждал случая… Стивен Гейм — вы привезли мне этот случай.

— Гарольд Прайс? — догадался летчик.

— Да. Прайсу некогда долго ждать, и Боттом оказался вынужденным открыть карты, — приступил к проведению одного из тех опытов, ради которых он тут находится. Это — попытка наших военных разрешить еще одну проблему в деле использования метеорологии в военно-диверсионных целях… Вы слышите? — встрепенулся Гибсон.

— Да, они возвращаются, — сказал Гейм.

Один за другим самолеты пробивались сквозь тучи и поспешно, точно за ними гнались, шли на посадку. И тотчас пространство между плотной пеленой туч и поверхностью океана стало сначала седовато-серым, а затем темным — мгла пала на тихие волны, на корабли, водопады воды хлынули сверху с глухим шумом. Не было ни ветра, ни грома, ни молний, а вода все падала и падала сверху неисчислимыми тысячами тонн, тяжелая и холодная.

— Что это? — задыхаясь, произнес летчик.

Гибсон молча увлек его в свою каюту.

— Это же не гроза, — прошептал Гейм.

— Нет, — подтвердил писатель.

— Так вот чем занимается «научная» экспедиция Боттома… — Гейм стоял с искаженным в гневе лицом и сжатыми кулаками. С его одежды на пол стекала вода.

— Да. Теперь вы понимаете, Стивен, в чем тут дело? Солнце гонит с юга раскаленный воздух Африки, над океаном он вбирает в себя массы влаги и в виде туч несет их на восток: над полями Поволжья, Украины и Белоруссии они прольются дождями, от которых зазеленеют всходы. Влага, которую приносят эти тучи, — залог хороших урожаев. Эти тучи несут хлеб миллионам людей на севере и востоке Европы.

— И мы проводим опыты, чтобы задержать эту влагу вот тут, над Атлантикой, чтобы голодом задушить русских, поляков, чехов, румын, венгров?

— Да, — подтвердил Гибсон, — мы хотим попытаться сделать именно это. Пострадает население и других стран: Германии, Дании, Швеции, Норвегии, но это не в счет, тем более что мы сможем выгодно продавать им излишки нашей пшеницы.

— Так вот почему экспедиция Боттома окутана такой тайной! — произнес летчик. — Какое варварство! Какая подлость!

— Вы правы, Стив, поэтому я здесь. Мне необходимо получить более подробные материалы.

Гейм с тревогой сказал:

— Вы сейчас в величайшей опасности, и опасность эту, сам того не подозревая, привез сюда я.

— Не преувеличивайте, Стив, — писатель постарался улыбнуться, — вообще-то говоря, раз уж мы с вами интересуемся тайнами тех, кто стремится так или иначе развязать новую войну, то от опасностей нам не уйти. Смотрите! — и он протянул руку к иллюминатору.

Шум падающей воды постепенно становился тише, мгла начала понемногу рассеиваться.

— Опыт заканчивается, и кажется, успешно, — заговорил Гибсон. — Скоро нам могут помешать. А я хочу, чтобы вы на всякий случай уже сейчас знали, в чем тут дело. Итак, слушайте, капитан Гейм…

Вот уже более четверти века действует некий «Комитет по изучению европейских проблем». Занимается он созданием средств массового уничтожения людей. Немало разрабатывается там ужасных средств, и вот еще в сорок восьмом году в качестве одного такого средства была названа и, казалось бы, сугубо мирная наука о погоде — метеорология. Что имел в виду этот «Комитет» и как можно эффективно в военных целях использовать метеорологию, мне стало ясно, когда профессор одного из университетов Уайдер предложил с помощью особых механизмов, установленных на наших кораблях в Атлантическом океане, сократить количество осадков в Европе, в первую очередь, конечно, в Восточной, а затем и в Азии — хотя бы наполовину. Это значило бы обречь страны Востока на систематические засухи, а людей в них — на голодную смерть. Другими словами, речь идет об управлении выпадением атмосферных осадков во вред «противнику» — вот это и составляет суть так называемой метеорологической войны, которую наши военные и иные ученые были бы не прочь вести в Европе. Метеорологическая война как одно из слагаемых большой войны, которую готовят наши вояки, могла бы и сыграть свою роль.

— Эта затея, на мой взгляд, наивна, — возразил Гейм.

— Отнюдь не наивна. Ты забыл о Вьетнаме — там ваши специалисты вызывали ливни, наводнения, тут у них другая задача — только и всего…. — продолжал писатель. — И недооценивать их усилия было бы неправильно, капитан. Итак, я решил выяснить, в чем тут дело. Естественно, прежде всего меня интересовали те самые «особые механизмы», с помощью которых будто бы можно добиться засухи в Европе и Азии. Что это за механизмы? В пятьдесят втором году один из генералов НАТО в своей обширной статье коснулся проблемы метеорологической войны, над практическим изучением которой, по его словам, работают у нас, в Америке. Вся суть, утверждал этот генерал, в том, чтобы основательно напрактиковаться в получении искусственных осадков на колоссальном пространстве. Добиться успеха можно двумя способами. Один из них — распыление в облаках углекислого снега. Самолеты поднимаются в воздух, как они только что делали, и там, над облаками, рассеивают твердую углекислоту, которая вызывает переохлаждение и укрупнение водяных капель, а затем выпадение их в виде дождя. И небо чисто, как вот сейчас.

Действительно, тучи будто растаяли в висевшей над океаном водяной пыли, и теперь на небосводе не было ни единого облачка.

Гибсон продолжал:

— Да, да, Стив, знакомый вам углекислый снег — с его помощью иногда «делают погоду» над аэродромами. Все дело в объеме. Как вы только что могли убедиться, наши ученые вроде Боттома пытаются научиться обрабатывать не «пятачки» над аэродромами, а грозовые фронты порой до тысячи километров шириной и на сотни километров в глубину — это дело сложное!

Но есть еще и другой способ, и, как утверждает наш известный физик Форнегю, более перспективный — рассеивание в атмосфере дыма йодистого серебра. Действие частиц йодистого дыма то же самое, что и ледяных кристаллов углекислоты. Но у них имеется весьма существенное преимущество — они невидимы, поскольку их диаметр составляет всего одну миллионную миллиметра. Форнегю утверждает, что одного килограмма йодистого серебра абсолютно достаточно для того, чтобы «осадить» облачный слой протяженностью в четыреста километров. Протяженность всей облачности, которая движется с запада на восток, по широте составляет тридцать градусов, средняя скорость в течение суток — полторы тысячи километров. По расчетам Форнегю, для того чтобы в течение целого года задерживать всю эту влагу здесь, не пускать ее к большевикам, нужно израсходовать десять тысяч килограммов йодистого серебра, — это, конечно, не так уж много. В НАТО поговаривают о том, что не за горами время, когда именно йод займет первое место среди стратегических материалов.

— Ну, я полагаю, до этого еще далеко, — заметил Гейм.

— Это-то и хотелось бы мне выяснить, — сказал Гибсон. — Я был прав, видите, они возвращаются на шхуну, — он кивнул головой в сторону иллюминатора.

От авианосца отвалил и направился к шхуне катер, на борту которого были видны Гарольд Прайс, Джозеф Боттом и Грин.

— Неужели с показом опытов они сегодня покончили? — усомнился летчик.

— Думаю, что нет, — скорее всего, это просто небольшой перерыв, — высказал предположение писатель. — Боттом еще не показал своему гостю в действии генератор, рассеивающий дым йодистого серебра.

— Вы не знаете, где находится этот прибор? — осведомился Гейм.

— Здесь, на шхуне, я уверен в этом. Через несколько часов Боттом сможет показать Прайсу свой генератор в работе, — самолетам не придется уже подыматься в воздух. Одна из важнейших особенностей прибора состоит в том, что его работу весьма трудно «засечь» — распыляемые им частицы йодистого серебра, повторяю, невидимы.

Друзья поднялись на палубу. Солнце шло к зениту, набирало силу, играло в мелких, спокойных волнах.

Гарольд Прайс уединился с ученым, Грин пошел в буфет.

— Трудная задача перед Джозефом Боттомом, — усмехнулся Гибсон, — обратить этого бульдога в свою веру ему вряд ли удастся. Насколько я понимаю, Гарольд Прайс прилетел сюда для того, чтобы на месте разнюхать, что к чему — он опасается конкуренции новых отраслей военной промышленности. Прайс должен выбрать — влезать ему в метеорологию или игнорировать ее, продолжать держаться исключительно за атомные и водородные бомбы. Сомнительно, чтобы красноречие Боттома имело при этом сколько-нибудь большое значение.

Часа через полтора над кромкой океана на западе появились бесформенные фиолетовые и темные наплывы, где-то собирались новые массы туч, — солнце продолжало гнать сюда из Африки раскаленный воздух тропиков.

После обеда многослойная облачность полностью закрыла небо, снова стало сумрачно и душно. Гейм видел, что его друг чего-то с нетерпением ждет. Внезапно где-то совсем рядом послышался странный шум, — должно быть, заработали мощные насосы.

— Включили генератор, — сказал Гибсон.

Снова время потянулось в ожидании. Примерно через час повторилась прежняя история — тучи с невероятным шумом упали в океан, и на небе по-прежнему засверкало солнце.

— Все! — произнес Гибсон, вставая. — Что вы скажете, капитан Гейм?

— Это просто немыслимо, — сказал Гейм. — Для того чтобы добиться результатов, о которых они мечтают, надо чтобы в Атлантике круглый год болтались целые эскадры специальных судов с аппаратурой, самолетами. А кто же в Европе и Азии позволит, чтобы мы воевали против них засухой без помех? — летчик насмешливо усмехнулся. — Эти наши секретные диверсии против стран Востока можно ведь также по секрету и ликвидировать. Способов для этого имеется много: авиация, подводные лодки, ракеты… Повторяю, по-моему, затея Боттома обречена на провал.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Гибсон.

В тот же день Гарольд Прайс возвратился на материк. Он был настолько любезен, что захватил с собой и Грина.

Глава одиннадцатая

След от хижины вел к ручью, из которого они обычно брали воду. Вот тут, за огромным валуном, человек некоторое время сидел, то ли отдыхая, то ли чего выжидая, курил. Незнакомец оказался предусмотрительным — окурка не оставил. Однако пепел с сигареты выдал его. Гросс хмуро размышлял. Рассматривая следы, молодой Андерсен заключил:

— Опять он. На этот раз ему удалось подобраться к нам так, что мы его не заметили. Не местный — у нас нет такой обуви.

Утро наступало пасмурное. На вершинах гор огромными лохмотьями висели седые облака, в ущельях клубился туман.

Продолжая идти по следу, Гросс и его спутник миновали заросли можжевельника, перебрались через расселину возле стремительного водопада и вышли на покрытую плоскими, будто отполированными рукой человека, камнями площадку. На гранитных плитах увидеть что-либо было почти невозможно, но наметанный взгляд норвежца все же сумел различить кое-где отпечатки чьих-то подошв, еле заметные кусочки сырой земли и капли непросохшей влаги — незнакомец прошел тут совсем недавно.

— Он торопился, — обеспокоенно сказал Андерсен, и Гросс хорошо понял, что встревожило его молодого друга.

Они подошли к краю площадки; след стал отчетливее, и теперь уже без труда можно было заметить, что вел он в долину. Идти дальше не имело смысла, наоборот, следовало скорее возвратиться назад, туда, к расположенной на склоне скалы старой хижине, в которой находились инженер Можайцев и несколько его друзей.

Герману Гроссу удалось отбить Можайцева у Крюгера и матроса, которые хотели схватить его и доставить на подводную лодку, присланную Карлом Функом. Спасти его Гроссу и Эрике Келлер помог Андерсен, тот самый, на ферму которого они заходили напиться парного молока. Петер Андерсен и два его дюжих сына были активными бойцами движения Сопротивления, сражались в партизанском отряде против гитлеровцев. Петер Андерсен принял в судьбе раненого русского самое сердечное участие: Можайцева надежно спрятали на ферме, старательно лечили, Эрика Келлер не отходила от его постели. А когда он выздоровел — его переправили вот в это глухое горное место и поселили в хижине, служившей когда-то пристанищем Петеру Андерсену и его товарищам по партизанскому отряду. Тут Можайцев имел возможность набираться сил, не боясь быть выслеженным агентами Аллена Харвуда. Нашлись люди, которые по призыву старого Петера взяли Можайцева под надежную охрану: вместе с ним поселились на время его болезни и Герман Гросс и Эрика Келлер. Казалось — все шло как нельзя лучше, можно было подумать о том, чтобы в ближайшие дни покинуть этот пустынный район. Гросс и Эрика неоднократно пробовали заговаривать об этом с Можайцевым, но тот продолжал отмалчиваться. Целыми днями он о чем-то напряженно думал и однажды попросил Гросса послать телеграмму в Париж, инженеру Франсуа Леграну. Телеграмма оказалась явно шифрованной, и Гросс с некоторым беспокойством спросил Можайцева, что за человек этот Легран. Можайцев скупо улыбнулся, — он понял, о чем подумал Гросс: ведь совсем недавно он и Шольца считал своим близким другом.

— Ему можно доверять, — заверил он.

Можайцев рассказал о своей дружбе с Леграном, завязавшейся в Америке, о том, как Легран, молодой и сильный, талантливый инженер и горячей души человек, поверил в творческие замыслы своего русского коллеги, как он проникновенно говорил ему о Родине, России и настойчиво предостерегал не продавать себя Уильяму Прайсу. Не продавать себя Прайсу, — Франсуа Легран богат, ему легко говорить об этом! Но, черт возьми, он был прав. Можайцев поддерживал с ним связь, переписывался, но так, что даже Шольц об этом не знал. Теперь именно с Леграном Можайцев связывал какие-то свои надежды, о сути которых он предпочитал пока ничего не говорить.

Казалось, все шло как нельзя лучше, но так только казалось… Недавно друзья старого Петера Андерсена сообщили, что в окрестностях появился человек, пытающийся разыгрывать из себя туриста-одиночку. По его осторожным расспросам можно было сделать определенный вывод — он старается нащупать местопребывание Можайцева: делая все сужающиеся круги по придуманному им «туристскому» маршруту, он все больше приближался к тому месту, где находилась хижина. В последние дни он, почти не таясь, шнырял по горам, как заправская ищейка. Гросс не сомневался, что о существовании заброшенного партизанского жилья он уже успел пронюхать и не сегодня-завтра появится где-нибудь в непосредственной близости от него. И все же Гросс просчитался — более строгие меры предосторожности следовало бы принять раньше: минувшей ночью лазутчик, оказывается, подходил к самой хижине. Что он видел и слышал, удалось ли ему убедиться в том, что Можайцев находится здесь? Что это враг — можно было не сомневаться: ведь подобравшись тайком к самой хижине, он предпочел не показываться ее обитателям и еще до рассвета незамеченным возвратиться в долину. Гросс понимал, что сейчас мер пассивной самозащиты уже недостаточно — ему, а может, кому-либо из Андерсенов следовало сегодня же отправиться в долину и постараться узнать об этом человеке какие-то конкретные сведения, возможно, встретиться с ним и определить степень опасности, грозившей Можайцеву.

На совете, состоявшемся тотчас после возвращения Гросса и Андерсена, было решено послать на разведку Эрику; она иногда бывала в горной гостинице, к ее визитам там привыкли, у нее уже имелись там знакомства, которые ей могли пригодиться, к тому же она женщина, и очередное ее появление в долине никого не удивит.

После завтрака Эрика ушла. Она перебралась через скалы и ущелья на восток, вышла к одинокой автобусной станции — до гостиницы было далеко, пешком добираться до нее не имело смысла. Коротая время до прихода рейсового автобуса с севера, Эрика обратила внимание на пожилого, элегантно одетого мужчину, внимательно ее рассматривавшего. По-норвежски он говорил плохо, с сильным акцентом. Судя по выправке, незнакомец был военным.

Часа полтора езды по отличной дороге — и впереди показалась знакомая Эрике гостиница на берегу моря. Отдохнув с дороги, Эрика отправилась на прогулку, она останавливалась с знакомыми и настороженно осматривалась — заинтересовавшего ее человека нигде не было видно, хотя он остановился в этой же гостинице. Он появился лишь к обеду. Поклонившись ей как старой знакомой, по привычке военных поднес ладонь правой руки к виску и представился:

— Гюнтер Курц.

Эрика невнятно пробормотала свое имя, разобрать которое можно было бы только чудом, но незнакомец неожиданно широко улыбнулся и протянул ей руку.

— Я хорошо знаю вас, фрейлейн Келлер, — произнес он с наигранной сердечностью. — И очень рад, что мне посчастливилось встретить вас, да еще значительно раньше, чем я рассчитывал. Право, мне повезло.

Эрика насторожилась, — встреча с соотечественником озадачила ее.

— Не помню, чтобы мы когда-нибудь виделись, — произнесла она холодно.

— Тем не менее я знаю вас, — повторил Курц. — Больше того, я намерен обратиться к вам с просьбой.

Эрика пожала плечами. Они прошли в имевшийся при гостинице садик и сели на скамейку.

— Разрешите? — Курц вынул из кармана портсигар, закурил и обернулся к ней: — Вас, без сомнения, обеспокоила обнаруженная слежка за вашим домиком там, на скале?

Вот оно что! Встреча лицом к лицу, кажется, состоялась значительно раньше, чем Эрика и ее друзья предполагали.

— Я вас не понимаю, — произнесла она, нахмурясь.

Курц спокойно посмотрел на нее.

— Сейчас вы все поймете, фрейлейн. Американцы уверены, что это мы увезли тогда инженера Можайцева, вам удалось перехитрить их. Но только их. — Курц произнес эти слова подчеркнуто и снова внимательно взглянул на нее.

— Бодо Крюгер, ваш сосед по столу, жив, и он информировал нас, что ему удалось обмануть Годдарта, убедив его в том, что Можайцев на борту нашей подводной лодки. Но у нас Можайцева нет. Куда же он девался? Бежать не имел возможности — его могли только унести. Кто и куда? Я надеюсь, вы не принимаете нас за абсолютных идиотов, не правда ли? Поскольку предварительная разведка ничего не дала, в Норвегию послали меня, — собеседник Эрики слегка поклонился. — О, Гюнтер Курц кое-что значит, — произнес он самодовольно.

— Да? — Эрика с нескрываемым презрением взглянула на него. — Не понимаю, зачем вы мне все это рассказываете.

— Немного терпения, фрейлейн, — продолжал Курц, — первое, что я должен был сделать, это установить, где скрывается от нас герр Можайцев, ваш русский друг. Я пустил на это дело моих лучших агентов, и они разыскали его. А заодно и вас.

Эрика хотела вскочить с места, резко запротестовать, но Курц помешал этому — подняв вверх обе руки, шутливо сказал:

— Знаю, знаю, сейчас вы мне скажете, что понятия не имеете ни о каком Можайцеве и так далее, одним словом, все, что полагается говорить в таком случае. Но, поймите, я информирую вас об этом деле вовсе не для того, чтобы получить от вас подтверждение, что Можайцев находится именно там, где он есть, — в хижине на скале, под охраной, это я и без вас знаю. Не верите? Смотрите.

Курц вынул из бокового кармана и бросил Эрике на колени несколько прекрасно выполненных фотоснимков: Можайцев в группе своих друзей, среди которых Эрика увидела и себя. Как им удалось незаметно сделать эти снимки? Точно отвечая на ее вопрос, Курц, продолжая самодовольно улыбаться, пояснил:

— С помощью телеобъектива… С расстояния в три километра… Потом пришлось несколько увеличить, только и всего. Между прочим, такие же точно снимки можно сделать и на расстоянии в десять километров. Техника.

Эрика спокойно повернулась к Курцу, ожидая, что тот скажет дальше. Курц спрятал фотографии.

— Теперь перейдем к той просьбе, с которой я позволю себе обратиться к вам, фрейлейн.

Эрика хранила молчание.

— Прошу вас передать Можайцеву просьбу прибыть сюда, ну, скажем, послезавтра для серьезной беседы, на которую я уполномочен… — Он не договорил, сделав вид, что всецело занят очередной сигаретой.

— Уполномочены — кем? — в упор спросила Эрика.

— Функом… Карлом Функом, — тихо ответил Курц.

— Вряд ли Можайцев придет сюда, думаю, он не захочет разговаривать ни с вами, ни с Карлом Функом, — сказала Эрика.

— Как знать, фрейлейн Келлер, — Курц ухмыльнулся, — во всяком случае, не будем решать за него. Я прошу вас только об одном — передать ему мою просьбу.

— Он не придет, — повторила Эрика, еле сдерживая гнев.

— В таком случае пусть разрешит мне навестить его. О, не беспокойтесь, я не съем вашего Можайцева. Но поймите меня правильно — поручение Карла Функа я обязан выполнить. Дело Можайцева, как отнестись к предложению Функа, — я прошу лишь о том, чтобы он позволил мне повидать его.

— Полагаю, из вашей затеи ничего не выйдет, — сказала Эрика.

На этот раз пришла очередь Курца пожать плечами.

— Поживем — увидим, — философски заметил он при этом. — Давайте договоримся так: если послезавтра в это время Можайцева не будет здесь — на следующий день я отправлюсь к вам сам. Надеюсь, в меня не станут стрелять, не правда ли? Я должен говорить с ним во что бы то ни стало.

— Попытайтесь, — неопределенно бросила Эрика.

На этом беседа была окончена. В тот же день Эрика возвратилась к друзьям и рассказала о встрече с Курцем.

Карл Функ! Для Гросса это было полной неожиданностью. Он все время думал об опасности, грозившей Можайцеву со стороны разведки Аллена Харвуда, и не принял в расчет Функа. Наверное, сыграла свою роль уверенность в том, что, имея Шольца, Функу незачем гоняться за Можайцевым, и только теперь новая мысль молнией мелькнула в его мозгу, мысль страшная в своей реальности; завладевший изобретением инженера Можайцева Карл Функ, по-видимому, решил или захватить в свои руки и самого Можайцева, или уничтожить его, чтобы проектами установки не могли воспользоваться другие, будь то Прайс или Советы. А если так, то Можайцеву сейчас угрожала смертельная опасность. Беседа, о которой просил Курц, только разведка, за которой последуют какие-то действия, вплоть до попыток убийства русского инженера, в этом можно было не сомневаться. Как же отнестись к просьбе Курца? Этот вопрос должен решить сам Можайцев.

— Я приму посланца Карла Функа, — сказал Можайцев, выслушав соображения друзей. — Я должен услышать, чего от меня хочет Функ, и постараться выяснить, как обстоит с осуществлением его замыслов, ради которых он завладел технической документацией аппаратов «М-1».

— Вы хотите выиграть время? — задал вопрос Гросс встревоженно.

— Отчасти, только отчасти. Друзья мои, с самого начала, как только я пришел в сознание, я понял — Функ пустит по моему следу ищеек, он боится, что я восстановлю документы и выбью из его рук страшное оружие. Поэтому все, о чем болтал Гюнтер Курц, только увертюра. Поскольку они не сомневаются, что любое предложение Функа я отклоню, ясно, что разыскивали они меня вовсе не для того, чтобы вести со мной переговоры, наверняка приняты меры к тому, чтобы после получения отказа уничтожить меня.

— Мы защитим вас, — твердо произнес Петер Андерсен.

— Не сомневаюсь в вас, но не имею права подвергать опасности и вашу жизнь.

— Вы хотите капитулировать перед угрозами Функа? — с негодованием спросил старик.

— Нет, ни за что! — горячо заверил Можайцев. — Я своевременно подумал об опасности, в которой очутились ныне мы все. Вы помните о телеграмме, которую я посылал в Париж? Не так давно вы, дорогой Петер Андерсен, доставили мне ответ. Вот он, — Можайцев вынул из кармана бланк телеграммы. — Скоро сюда прибудет мой друг Легран, я исчезну с ним, на его яхте… Прошу вас, друг мой, — обратился Можайцев к молодому Андерсену, — помочь мне добраться вот до этого пункта на побережье, — он показал на карте, — там мы встретим Франсуа Леграна — и я вне опасности. Хотя бы на некоторое время.

— Но Легран может опоздать, — заметил Гросс.

— На один день, не больше, он любит точность и к тому же понимает, в каком положении я нахожусь. Легран не допустит, чтобы я попал в лапы Прайса или Функа. Я хотел уйти к побережью раньше, но когда обнаружилось, что за нами следят, — уходить было нельзя, — этим я мог бы лишь заранее привлечь внимание агентов Функа к приходу яхты. Я могу отправиться в условленное место только после встречи с Курцем.

— Они не потеряют этот день, — бросила Эрика. — Я в этом уверена.

Гросс обратился к Петеру Андерсену:

— Нет ли тут где-нибудь неподалеку места, куда мы могли бы переселиться тотчас после ухода отсюда Гюнтера Курца? Переселиться надо будет немедленно, — подчеркнул он. — Курц с удовольствием ликвидировал бы нас всех, и он без колебания даст приказ своей банде напасть на эту хижину.

— Вот что, — задумчиво произнес старик. — Есть тут одна пещера, партизаны пользовались ею. Но до нее отсюда не менее шести километров, — он с сомнением посмотрел на Можайцева.

— Дойду, — заверил его Можайцев и добавил: — Подготовкой к переходу займемся ночью: можно не сомневаться, что с помощью телеобъективов и стереотруб наблюдение за нами продолжается беспрерывно.

— Правильно, — согласился Гросс.

На этом и порешили.

Можайцев лежал в постели. Бинты с головы не были еще сняты, лицо инженера казалось бескровным. Гюнтер Курц вежливо осведомился:

— Как вы себя чувствуете, герр Можайцев?

— Нахожу ваш вопрос бестактным, — заметил Можайцев, — Карл Функ, наверное, наказал своих людей за то, что они не сумели убить меня и тем самым причинили ему хлопоты… понадобилось искать меня, посылать сюда вас…

— О, от нас скрыться невозможно. Мы вас и под землей найдем.

— К делу! — резко сказал Можайцев. — Пока что вам хвастать нечем, и вы, Курц, это отлично понимаете. Не правда ли? Чего хочет от меня Функ?

— Чтобы вы поступили к нему на службу.

— Что я должен буду делать у него?

— Заниматься изобретенными вами установками.

— Как это понять?

— Вы займетесь монтажом и размещением их… — Курц замялся.

— Где, в Западной Германии? — быстро спросил Можайцев.

— Я не могу ответить на этот вопрос.

— В таком случае беседу придется прервать. Вы явились ко мне с предложением Карла Функа? Так открывайте карты до конца — я хочу знать все, что имеет отношение к сделанному мне предложению. Итак?

— Это логично, — сказал Курц не очень уверенно. — Работать вам придется не в Германии.

— Я так и думал. — Можайцев откинулся на подушках. — Теперь начинайте прельщать меня. Я имею в виду не деньги, они для меня не представляют ценности, вы должны знать это от Шольца.

— Да, да, конечно, — деловито заговорил Курц. — Я вас понимаю. Вы из ошибочных расчетов едва не погубили себя. Я говорю не о происшествии на берегу моря, там, у гостиницы, нет, нет. В вас проснулась… как это, тоска по родине, и вы очертя голову решили передать большевикам свое изобретение.

— Прекратите, — резко перебил Можайцев. — Нельзя ли ближе к делу, из-за которого вы явились ко мне.

— Слушаюсь. — Курц смущенно улыбнулся. — Вы очень любите Советы…

Можайцев снова перебил его:

— И ненавижу германских авантюристов. Я изучал историю: вас, немцев, бил нещадно еще Александр Невский. Во-он когда это было! Однако вы снова и снова лезли на Русскую землю, лезли в любую щель. Вы захватили в России фабрики, заводы, шахты, прекрасные угодья на Волге и Днепре, ваши люди уселись у трона, командовали нашими армиями, были губернаторами и академиками — душили все русское, душили и грабили. Из фатерланда на восток пробирались всё новые авантюристы. У вас на мою родину стали смотреть как на колонию, как на «жизненное пространство»! — в голосе инженера послышалось озлобление. — Вы вообразили себя умнее русских, а о других народах России и говорить нечего — для вас они просто недочеловеки. Но пришли к власти большевики, Советы — и все пошло по-иному. Однако вы не унимаетесь, продолжаете нахально лезть на восток. Вас разбили в восемнадцатом году, растрепали в годы интервенции, расколошматили, когда Гитлер осмелился напасть на Советский Союз в сорок первом. Черт возьми! Почему ничто на вас не действует? Кстати, герр Курц, кем вы были при Гитлере?

— Служил в главном управлении службы безопасности СД, — сухо ответил немец.

— Гестаповец! Понятно — теперь вы доверенное лицо Карла Функа. А я — русский. Вы хотите, чтобы я помог вам подготовить войну против моей родины?

Курц с непроницаемым лицом взглянул на собеседника.

— К сожалению, вы заблуждаетесь, — заговорил он. — Герр Функ предлагает вам заниматься исключительно вашими установками, которые он не собирается использовать против вашей родины.

— Слово Функа для меня не имеет значения, — сказал Можайцев с презрением. — Но вы, кажется, хотели в чем-то убедить меня. — Он вскинул глаза на Курца. — Я вас слушаю. И покороче — по милости Функа я еще не совсем здоров, как видите.

— Мне поручено передать вам, что, отклонив предложение Карла Функа, вы совершите непоправимую ошибку. Нет, нет, я не беру на себя смелость поучать вас — человека, которого мы считаем гениальным и который к тому же ненавидит нас, — Курц криво усмехнулся. — Я просто передам вам то, что мне поручено Функом. Это займет две минуты. Разрешите?

Можайцев кивнул.

— Постарайтесь не перебивать меня. Еще четверть века назад в Европе существовал «новый порядок», установленный Гитлером в побежденных странах. Не будем скрывать правды — Советская армия разбила нас, — вы совершенно правы. Но не торжествуйте! Поймите ход истории: Советская армия освободила от оккупации страны Европы, захваченные Гитлером. Однако всего через несколько лет после капитуляции мы снова заняли важные позиции в этих странах и, заметьте, без войны, которую пришлось вести Гитлеру, без единого выстрела. Мы создали большую армию, не сомневаемся, что наши американские и английские друзья в нужный момент дадут нам ракетное и ядерное оружие. Согласен с вами, — Курц вежливо усмехнулся, — можно удивляться, как это наши бывшие враги, а ваши союзники по войне с нами, вообще идут на риск, вооружая нас, но история повторяется — только и всего, герр Можайцев. — Можайцев упорно молчал. — Они вооружали нас раньше, при Гитлере, а потом не поладили с ним, и нам пришлось бомбить Лондон, топить американские пароходы… Что будет через несколько лет — не будем гадать, но ведь это факт, что мы получили базы для бундесвера во многих странах и ввели на них своих солдат. Наши дивизии снова отправились в Италию, Испанию, Грецию, мы получили базы даже в Англии. Наш генерал уже командует армией Западной Европы, генералы Гитлера являются помощниками американского главнокомандующего войск НАТО, наш военно-морской флот снова расположился в Дании, Норвегии. Вы умный человек и, конечно, не строите иллюзий — мы: Функ, Крупп, «Фарбениндустри», генералы вермахта — остались прежними.

— Теми самыми, что установили в Европе рабство, торговали европейцами как скотом, бросали их в концлагеря, живьем сжигали в крематориях, душили газами, не щадили ни детей, ни стариков… — гневно бросил Можайцев.

— Да, — Курц спокойно посмотрел на инженера. — Отрицать нет смысла, да и нет, кажется, необходимости. Все это так: мы душили, травили, сжигали, убивали, насиловали… Но разве все это не известно тем, кто ныне снова вооружает нас, или тем, кто снова пускает нас на свою территорию? А мы прежние! Вы понимаете меня, герр Можайцев?

— «Новый порядок»? Снова? История повторяется?

— Не смейтесь… Чего же от нас хотят, вооружая нас, впуская нас в свой дом? — Курц пожал плечами. — В день «икс» мы повторим, правда, несколько на иной лад, то, с чего мы начали в тридцать девятом году.

— И снова аресты, тюрьмы, расстрелы заложников, истребление неугодных?

— Да, — сказал Курц. — История повторяется. Стратегическое положение ряда стран таково, что при современной военной технике воевать им нельзя — война для них была бы самоубийством.

— А потом опять на восток? — насмешливо осведомился Можайцев.

Курц развел руками:

— Возможно, но до этого у нас все-таки будет много дел в Западной Европе, надо будет отделаться от американцев.

— Я, должно быть, начинаю понимать Функа: он предлагает мне заблаговременно примкнуть к лагерю завтрашних победителей, — насмешливо произнес Можайцев. — Так или нет?

— Вы поняли правильно, — подтвердил Курц. — Что же вы ответите Карлу Функу?

— Передайте ему, что история повторяется не всегда: если после поражения Германии в прошлой войне его не повесили, то после неизбежного разгрома в будущей — петли ему не миновать, — заговорил Можайцев. — Но, возможно, Функу не удастся дожить до новой авантюры — я постараюсь прервать его существование, — Курц в изумлении вскинул на него глаза. — Не удивляйтесь, — спокойно заметил инженер, — увы, всемогущие функи — смертны, не правда ли? Я этим воспользуюсь. Кажется, я теперь знаю, с чего начинать. Не подумайте, что я хвастаю. Функ не просто обокрал меня, он украл у меня плоды трудов моих и преградил мне путь на Родину. Что же мне делать? Служить ему? Зачем? Я много думал, передайте это ему… Я знал, что он рано или поздно разыщет меня, знал все, что может произойти со мной. И я решил повести против него борьбу, всеми средствами. Курц, смотрите на меня внимательно: я говорю об этом вполне серьезно, Шольц может засвидетельствовать, я слов на ветер не бросаю. Шольц — предатель и негодяй, я уничтожу и его. Функу война со мной обойдется дорого. А теперь уходите, Курц, я устал.

Кивнув, немец по-военному повернулся и покинул хижину. Курц шел по склону несгибающимися ногами и старался осмыслить то, что ему только что сказал этот странный русский инженер: он объявил войну Карлу Функу! И ведь при всем том — нормальный и, как утверждает Шольц, весьма серьезный человек. Но бороться с Функом ему не придется — при этом Курц не мог не усмехнуться — он со своей стороны примет кое-какие меры, после которых у Функа одним врагом будет меньше.

Как только стемнело, Можайцев, поддерживаемый друзьями, направился к пещере старика Андерсена. Шли по ущельям и кручам. Пещера оказалась отрытой почти на самой вершине нависшей над фиордом скалы. Глубоко внизу под лунным светом искрились будто позолоченные воды извилистого залива, серые прибрежные горы, безлесные, угрюмые. Можайцев с нетерпением смотрел в сторону моря — оттуда должна появиться яхта Леграна.

Ночь прошла спокойно. Гросс почти до утра просидел с Можайцевым, — он убеждал его, не откладывая, уехать в Советский Союз. Но Можайцев возражал: что скажет он о себе там, на Родине? Что он дал в руки врага Советского Союза оружие, которое тот может направить против ненавистных ему русских? Конечно, он, Можайцев, может засесть за работу и восстановить чертежи, расчеты, но на это уйдет уйма времени, и к тому же главное сейчас вовсе не в документации, а в том, чтобы выбить опасное оружие из рук Карла Функа, — это надо сделать в первую очередь, именно этим и займется он с помощью Франсуа Леграна.

Под утро Гросс и Эрика вернулись в хижину на скале: у людей Гюнтера Курца не должно возникнуть подозрения в том, что Можайцев ускользнул от них. До появления Франсуа Леграна необходимо выиграть время. Вечером они снова вернулись к пещере. Можайцев собирался уходить. Возле него стоял Франсуа Легран. Среднего роста, стройный, подвижный человек с открытым лицом. Его встретил и привел сюда младший из сыновей Петера Андерсена.

Можайцев сердечно распрощался с теми, кто спас ему жизнь; крепко пожал руку Эрике, обнялся с Гроссом и в сопровождении младшего Андерсена ушел к фиорду. Там его ожидала яхта.

Прошло часа три. Ветер постепенно усиливался. По небу мчались рваные лохмотья облаков, то и дело закрывая луну. Уродливые призрачные тени скользили по вершинам гор.

Вернулся провожатый и сообщил, что все обошлось без приключений.

Неожиданно послышался шум мотора вверху, высоко за облаками. Самолеты прошли почти над их головами и повернули на восток. Что это значит? Неужели?.. Но гадать было ни к чему: пробив облака, над землей повисла сброшенная на парашюте «люстра», ярко осветившая все вокруг. И хотя до того места, над которым висела «люстра», от пещеры было сравнительно далеко, друзья безошибочно определили — в центре освещенного круга сейчас находилась хижина, в которой они еще недавно обитали.

Послышался рев ракет, и тотчас загремели взрывы. Стиснув руки, Гросс не отрывал взгляда от места, где только что находилась хижина — самолеты уничтожили ее ракетами. Так вот какие еще полномочия от Функа имел бывший эсэсовец Гюнтер Курц! Он, должно быть, боялся, что при нападении на хижину его людей с обычным огнестрельным оружием Можайцеву посчастливится в темноте ускользнуть, — а тут — дело верное. Теперь Курц доложит, что все в порядке, Можайцев уничтожен вместе с его друзьями.

Глава двенадцатая

В Комитете государственной безопасности ни на минуту не забывали о человеке, прорвавшемся через границу на нашу территорию в районе Пореченска, однако самые тщательные поиски его пока что результатов не дали.

Перед чекистами Пореченска была поставлена боевая задача — во что бы то ни стало найти «окно», через которое несомненно проник на нашу землю и убийца женщины в ватнике, личность которой с помощью польских товарищей без труда удалось установить. Каким же образом смог он проникнуть к нам через Буг? Казалось, пробраться на территорию Советского Союза в районе Пореченска можно было лишь или незаметно для советских и польских пограничников переправившись через неширокий здесь Буг, или, приехав с Запада по железной дороге, обманув бдительность пограничников. Однако в данном случае возможность переброски агентов иностранной разведки непосредственно по железной дороге, по-видимому, отпадала: убитая диверсантом женщина была одета так, что не могла бы не привлечь к себе внимания. К тому же при ней имелся автомат. Нет, не по железной дороге попала она к нам. Пограничники же, в свою очередь, заверяли, что переплыть реку незамеченным вражеский агент не мог: дозоры и наряды пограничников бдительно несут службу по охране границы, да и самые тщательные поиски вдоль нашего берега Буга ничего не дали — следов не оказалось. Так откуда же агент иностранной разведки пробрался в лес, где его заметил лейтенант Пинчук, — с неба? Но ни в ту ночь, ни в предыдущие появления неизвестных самолетов над нашей территорией не отмечалось. И все-таки факт оставался фактом — чужие люди проникли на советскую землю, и именно в районе Пореченска. Каким же образом? Пограничники пытались пройти по предполагаемому следу, однако это ни к чему не привело: ясно различимых на местности следов было обнаружено не так уж много, а собака оказалась бесполезной — обувь нарушителей границы, видимо, была обработана химикалиями. Так поиски вроде бы зашли в тупик. Генерал Тарханов решил послать в Пореченск одного из своих офицеров. Выбор Тарханова пал на капитана Пчелина.

Среднего роста, крепкого сложения, кареглазый, русоволосый молодой человек, Пчелин сравнительно немного еще прослужил в КГБ. Он пришел в органы сразу же после окончания вуза с мечтами, свойственными хорошим юношам, желая всего себя отдать делу борьбы с врагами Родины, с пламенной любовью к заветам Дзержинского, понимая требования, которые предъявляются к службе государственной безопасности. Было в Пчелине то, что особенно нравилось генералу Тарханову в его сотрудниках: наряду с высокой бдительностью и способностями контрразведчика крепко развитое чувство заботы о советском человеке, гуманность и органический дар воспитателя. Чекист-воспитатель! Человек, призванный не только карать, но и заниматься «профилактикой», заботливо предупреждать некоторых неопытных и чрезмерно наивных советских людей о грозящей им опасности попасть в лапы замаскировавшихся иностранных шпионов. Не всегда нужно ждать, пока человек незаметно для себя окончательно запутается и попадет в хитро расставленные вражеские сети, порой имеется возможность вовремя вмешаться в развитие событий и спасти человека от гибели, позора и преступлений. Пчелин был горячим сторонником такой «профилактики». Но не только это определило в данном случае выбор генерала Тарханова, — в молодом чекисте имелись как раз те качества, которые при выполнении предстоящего задания могли весьма пригодиться: отличался он наблюдательностью, терпением и склонностью к анализу, которую его товарищи по работе иногда дружески вышучивали как неуместную тягу к «философствованию».

Поезд из Москвы, с которым Пчелин приехал в Пореченск, прибыл туда утром. Пчелин погулял по вокзалу, посидел некоторое время в ресторане, прошел в помещение, где таможенники привычно быстро проводили досмотр багажа, полистал книги, продававшиеся в киоске, походил, послушал и лишь потом отправился по адресу, полученному им в Москве. Инструкция генерала Тарханова была абсолютно ясной: вести жизнь частного лица, не контактировать с работниками госбезопасности, в случае нужды установить связь лишь с майором Тороповым, наблюдения и поиски вести скрытно, аккуратно, чтобы никому это не бросалось в глаза. Дело в том, что генерал Тарханов хотел не только найти лазейку на границе, но и не разглашать факт обнаружения этой лазейки. Никакого шума! Пчелин отлично понимал, что старший его начальник тайне установления маршрута вражеского лазутчика придает исключительное значение, связывая с ее соблюдением какие-то свои оперативные планы.

Городок оказался небольшим. Домик, в котором поселился Пчелин, прятался за густо заросшим палисадником.

Так начались оперативные будни Пчелина в Пореченске. Пчелин снова и снова размышлял над планом своих действий, стараясь найти в нем изъян. Но нет, каждый раз он был вынужден приходить к заключению, что все правильно: «окно», через которое с той стороны, из-за кордона, к нам пришел вражеский лазутчик, по всей видимости, должно находиться именно в самом Пореченске, где-то вот тут, поблизости от Пчелина, и все дело только в том, что он не в состоянии обнаружить тщательно оберегаемый иностранной разведкой заветный «лаз» через нашу границу. Уверенность в этом крепла в Пчелине с каждым днем. Почему? Потому, что только такой вывод объяснял то, что казалось необъяснимым: враг ухитрился проникнуть к нам, а пограничники не засекли его при переправе через реку. Еще не отдавая себе отчета в том, каким может быть характер шпионского маршрута, Пчелин тем не менее был убежден, что предчувствие не обманывает его. Предчувствие основывалось на фактах, на анализе их: вдоль границы, по берегам Буга проходит линия бдительности — с той стороны пограничники Народной Польши, с этой — советские пограничники. Прибытие агента, обнаруженного Пинчуком с женщиной-проводником в лесу, по железной дороге исключено. Стало быть, он появился сначала где-то вот тут, в самом городе, на возможность чего до сих пор не обращалось внимания, поскольку такая версия считалась невероятной.

Прежде чем ответить на вопрос, как агенты иностранной разведки могли появиться в Пореченске, Пчелин задался другим вопросом, представлявшимся ему более важным, — где они могли появиться, у кого. Заманчивой для любого разведчика в подобных случаях может быть окраина городка, — тут и тише, малолюднее, и ближе «до лясу», легче уйти дальше, не обратив на себя внимания. Пчелин внимательно изучал и самые окраины Пореченска, и людей, населяющих их, — это были в большинстве рабочие депо и различных предприятий, знающие друг друга в лицо, вместе или работающие, или проводящие досуг, заметившие бы любого чужака, появившегося неожиданно среди них. Нет, окраины отпадали. Круг сужался, и сужался к центру, туда, где за палисадниками прятались домики частных владельцев, туда, где сгрудились церкви и костелы, где всего гуще было «забегаловок» с продажей водки из-под прилавка, со случайными, порой никому не ведомыми посетителями.

Прошла еще неделя. Пчелин не переставал надеяться. Но следует признать — эти три недели ожидания, разочарований не прошли для него даром, все в нем было напряжено до предела. И наконец настало время познакомиться с какими-то фактами местной жизни, которые могли бы быть полезны в поисках. Пчелин позвонил в областное управление государственной безопасности.

Майор Торопов оказался человеком лет тридцати пяти. Спокойный, широкоплечий, с седой прядью волос, падавшей на лоб, он заполнил собой небольшую комнатку, в которой обретался Пчелин. Пришел он рано утром, как об этом и просил капитан. Выслушав Пчелина, Торопов задумался…

Где? У кого? Кто знает что-нибудь об этом проклятом «окне»? Действительно, задача не из легких. И вдруг, уже готовясь уходить, Торопов спохватился и рассказал об одном уголовном деле, о котором пока никто в городе и не подозревал. Не так давно скоропостижно скончался сторож одного из костелов, человек фанатично религиозный. Похоронили. А вскоре после этого следователь городской прокуратуры пришел к начальству и сообщил о возникших у него подозрениях. Дело в том, что как раз накануне смерти приходил тот гражданин в горпрокуратуру, несмело пытался с кем-нибудь поговорить, потом, видимо, раздумал и ушел. Подозрение следователя решено было проверить. Приняли меры… Одним словом, подтвердилось — умер сторож от отравления синильной кислотой. Сам ли решил покончить расчеты с жизнью или угостил его кто — еще не выяснено. Да и самый факт известен лишь следователю да прокурору. Жил сторож замкнуто, одиноко. Есть у него дочка, но она живет у дальних родственников в Минске, учится там в техникуме.

В тот же день капитан Пчелин наведался в прокуратуру. Листал тощую папку — «дело». В «деле» лежало всего несколько бумажек. Пчелин слушал… Проверка возникшего подозрения была произведена органами прокуратуры тайком, так, чтобы никто, в частности церковные деятели, ничего не знали. Подозрение действительно подтвердилось, однако следствие не движется: кого допрашивать-то? Врагов у человека не было, ни ссор, ни свар не замечено. Его непосредственный, так сказать, начальник ксендз Чонка относился к нему как к родному, и это известно. Кого же подозревать? А что, если сторож по какой-то не выясненной пока причине сам отравился, по собственной воле или случайно? Опять же шум получится ни к чему, только ославишь человека. Вместо пользы один вред получится.

Доводы следователя Пчелин слушал без особого внимания: своей убедительностью они лишали это событие всякого интереса для него. И вдруг он почувствовал знакомое, еще не осознанное волнение — зарождалась страшно важная мысль. Какая? Стараясь не терять спокойствия, он вежливо взял из рук следователя «дело» и принялся перечитывать подшитые в нем документы.

Новое свидание с майором Тороповым состоялось в тот же день. На этот раз говорил Пчелин.

Из того, что он видел и слышал в городской прокуратуре, можно сделать совершенно определенные выводы… Оказалось: сторож костела скончался как раз на следующий день после того, как в двадцати километрах от Пореченска, в лесу была найдена пограничниками неизвестная женщина с немецким автоматом и обнаружен другой вражеский агент, сумевший скрыться. Простое совпадение? К сожалению, в областном управлении государственной безопасности на это обстоятельство не обратили внимания. Что же делать теперь? Пчелин предупредил: никакого шума поднимать не следует, таково указание генерала Тарханова.

Район наблюдений после этого открытия значительно сократился. Костел, буйно заросший парк за ним; в глубине парка, ближе к реке, заброшенная часовня… Пчелин инстинктивно чувствовал — именно здесь где-то лежит разгадка тайны «окна»! Нет, сказать, что он был осознанно уверен в этом, нельзя, капитан боялся увлечься призрачной надеждой, но что-то подсознательное говорило ему, что гибель сторожа костела имеет непосредственное отношение к его заданию. К тому же у него никакой иной зацепки и не было.

Однажды он довольно поздно задержался в старом парке, неподалеку от костела. Солнце уже скрылось за ветлами над Бугом, склонилось к закату. Задержался Пчелин не случайно. Скрытый кустами жимолости, он примостился на камне и внимательно смотрел на девушку, которую ранее здесь не встречал. Она сидела на скамеечке скорбная, печальная, погруженная в размышления и, казалось, ничего вокруг не замечала. Видимо, большое и еще не угасшее горе угнетало ее. Пчелин обратил внимание на такую особенность в ее поведении: она не столько плакала, сколько о чем-то размышляла, и на лице ее капитан без труда отметил растерянность, испуг, гнев, попеременно искажавшие черты. Создавалось впечатление, что она силится решить нечто жизненно важное для нее, сопряженное с чем-то невероятно трудным. Пчелин был от природы человеком душевным, — отчаяние незнакомки он почувствовал остро и, не зная, как и чем помочь ей, продолжал внимательно и с сочувствием наблюдать за ней.

Стало уже темно. Смутно белело платье девушки. Удивительно — и как это она не боится так поздно оставаться в столь неподходящем для нее месте.

Ничто не нарушало тут покоя, тишины. Пчелин продолжал выжидать, у него даже возникла тревога за юную незнакомку — все-таки одна, время уже не раннее… Сколько так прошло времени, он не знал. Неожиданно вдали послышались шаги, кто-то твердо, уверенно шел сюда по посыпанной песком дорожке. Вот грузная фигура мужчины в сутане проскользнула мимо Пчелина и остановилась. Пришедший заговорил, судя по тону — он что-то выговаривал девушке, — та еле слышно отвечала, и хотя обращалась она к пришедшему, как обращаются к священнику, почтения в ее голосе Пчелин не уловил, наоборот, она пыталась упрямо, с ожесточением в чем-то возражать тому, кого называла «святым отцом». Мужской голос, такой приторно-ласковый, полный увещевательных интонаций вначале, постепенно становился все менее любезным, а затем стал явно угрожающим. Теперь уже Пчелину удалось кое-что услышать. Ксендз решительно потребовал от девушки немедленно идти домой, прибавив при этом, что ее визиты сюда ему нежелательны, они могут обратить на себя внимание «недостойных в мире сем», вызвать кривотолки и посеять семена недоверия и подозрения к святой церкви римско-католической, чего он, духовник Ванды, не может допустить. Ксендз почти силой стащил девушку со скамейки и заставил покинуть «пристанище скорби», даже проводив ее немного. Они прошли мимо Пчелина. Капитан уже собирался подняться и последовать за ними, как ксендз неожиданно остановился в нескольких шагах от него, — дальше Ванда пошла одна, и скоро шаги ее замерли в отдалении. Ксендз, видимо, никак не мог успокоиться. «Дрянная девчонка! — прошипел он ей вслед. — Я сломлю твое упрямство… Недолго тебе бегать сюда, бросать тень на меня…» Человек в сутане повернулся и медленно направился в глубь парка.

Пчелин решил проследить за девушкой, поспешно направился к воротам кладбища, надеясь еще раз увидеть Ванду. Он успел приблизиться к воротам вовремя: погруженная в свои невеселые думы, девушка показалась в калитке. Пчелин ожидал, что вот сейчас она свернет в одну из ближайших улиц, но он ошибся. Ванда повернула к костелу. Пчелин незаметно последовал за ней. Девушка подошла к имевшейся при костеле пристройке, открыла ключом дверь и вошла внутрь. Стало быть, она жила тут, в домике, в котором обычно проживают сторожа, звонари. По-видимому, она имела какое-то отношение к костелу. Ванда, Ванда… Пчелин понял: стало быть, его неправильно информировали, дочь погибшего сторожа этого костела сейчас не в Минске, а здесь, — это она, Ванда… Та-ак… За что же ксендз, наверное, это и был Чонка, так ненавидит дочь человека, который еще недавно был его преданным слугой, чего он боится, что значат его угрозы, и вообще — почему он так боится каких-то подозрений, могущих почему-то пасть на него, служителя католической церкви, в связи со смертью отца Ванды?

Уснуть в ту ночь ему не удалось. События разворачивались не в том плане, в каком они рисовались ему ранее. В самом деле, разыскивая «окно» и сужая круг изучаемой местности, он стремился выявить людей, у которых могли в первую очередь появиться пришельцы из-за кордона, места, где они могли появиться. Однако вопрос, ранее оставленный Пчелиным на втором плане, — как, каким образом и маршрутом пробрались иностранные агенты к нам из-за кордона, из-за Буга, теперь приобретал большую важность.

Перебирая в памяти подробности встречи с ксендзом, Пчелин пытался понять, почему беседа с Вандой привела того в ярость. Вспоминая разговор Чонки с Вандой, капитан, казалось ему, раскрыл секрет его гнева: девушка что-то подозревает, возможно, не верит в естественную смерть отца. Чонка пытается убедить Ванду в том, что отец ее «почил в бозе по воле Всевышнего», «Бог дал — Бог взял». Но у Ванды, по-видимому, есть причины относиться с недоверием к заверениям ксендза. Поведение Ванды напугало и взбесило Чонку. Он явно потерял власть над собой. Что все-таки означают его слова, брошенные им после ухода Ванды? Пустая угроза раздраженного человека? Пожалуй, нет, не того сорта угроза-то, слишком серьезная. Проболтался? Кто же станет вслух говорить о своих замыслах подобного рода? А чего ему, собственно, было остерегаться? Ведь он на все сто процентов был уверен, что поблизости никого нет, кто же пойдет вечером на кладбище? Для прогулок место и время неподходящее, догадаться же, что следует опасаться специально приехавшего из Москвы некоего Пчелина, — ему, конечно, и в голову прийти не могло. Да и кто бы на его месте додумался до такого? Никто.

Отец Ванды умер от яда, а это обстоятельство в совокупности с брошенной ксендзом угрозой по-новому освещает фигуру Чонки.

Но если дело обстоит так, как оно сейчас рисуется капитану, то девушке грозит серьезная опасность. Ванду надо спасти во что бы то ни стало. Но как это сделать, не демаскируя себя? Как ему вмешаться в судьбу Ванды так, чтобы это не помешало выполнению приказа генерала Тарханова? Вмешайся Пчелин в судьбу Ванды неосторожно, с излишней поспешностью, и Чонка сумеет обнаружить его. Не следует упускать из виду — сама-то Ванда, вероятно, и не подозревает, какая угроза нависла над ней. А кто такой Чонка? Ныне это отнюдь не праздный вопрос.

И дальше, размышлял Пчелин, если Чонка как-то связан с тайной тропой, по которой к нам приходят из-за кордона иностранные лазутчики, то почему бы не предположить, что среди людей, проживающих неподалеку от костела, должен быть кто-то видевший непрошеных гостей.

Пчелину казалось, что найди он таких свидетелей-очевидцев — задача его значительно упростится. А раз так, значит, надо завести знакомство с кем-то из горожан, соседей Чонки.

Однако решение вопроса пришло с иной стороны и оттуда, откуда он меньше всего ожидал.

Совершая прогулки к Бугу, Пчелин всякий раз обращал внимание на прилепившийся на склоне холма домик, окруженный маленьким вишневым садиком и несколькими яблонями. Хозяйкой домика была старушка, которую почему-то называли юродивой. Никто ничего толком не знал о ней, жила она обособленно, дружбы ни с кем не водила. Вот эту-то старушку и встретил капитан в то памятное утро, после бессонной ночи, проведенной им в размышлениях. Высокая, худощавая, благообразно седая женщина вовсе не показалась ему юродивой. Совсем наоборот. Узнав, что ее собеседник приезжий, она любезно объяснила ему, как пройти на интересующую его улицу. Пчелин умел заводить знакомства. Вскоре он уже знал: она уроженка этого городка, вышла замуж за дворянина, офицера царской армии. Муж ее дослужился до воинского звания полковника, одно время числился в свите великого князя Николая Николаевича, но — увы! — судьба — из Петрограда пришлось отправиться за западную окраину России, где при подавлении очередного восстания он был убит. Оставшись вдовой, женщина приехала в родной городок, поселилась вот в этом жилище, и с тех пор жизнь пошла мимо нее, стороной… Произошла революция, прокатилась Гражданская война, прогремела Великая Отечественная война, а она ни о чем не хотела знать, растила вишни и любовалась цветами, в изобилии росшими на склоне холма. Долгими часами могла она сидеть на одном месте, углубившись в свои думы. Она упорно ничего, желала знать о жизни, бушующей за ее окном, жила воспоминаниями далекого счастья короткой молодости в любви, в блеске петроградских дворцов. Впрочем, она любила Пореченск, ставший ее прибежищем в годы одиночества, внутренней опустошенности и нужды.

— Я жила во-он в том замке, — говорила она, протягивая руку на запад, туда, где на польском берегу Буга Пчелин без труда мог разглядеть развалины старинного замка. — Мы, девочки, любили прибегать сюда, на этот холм, — она показывала капитану на с в о й холм, с крошечным домиком и вишневым садиком. — Здесь всегда было прелестно.

— Позвольте, как же это вы могли с той стороны Буга прибегать сюда? — с сомнением в голосе поинтересовался Пчелин. Он сделал вид, что никак не может поверить этой женщине: река же широкая, а мост через нее, через реку-то, построили, помнится, только в прошлом году, да и мост-то через Буг — совсем в другой стороне отсюда.

— А мы туннелем, — пояснила старушка сурово, ее обидело недоверие собеседника. — Под Бугом есть подземный ход из замка…

— Туннель?

Женщина неожиданно замялась, казалось, она пожалела, что проговорилась.

— Нет, нет, никакого туннеля нет, — торопливо заговорила она. — Подземный ход существовал много лет тому назад, теперь его нет. Он весь обвалился уже тогда, когда мы, девочки, я и графиня, бегали сюда, мы еле пробирались им, а ведь с того времени прошло почти шестьдесят лет.

— Возможно, возможно, — охотно согласился Пчелин, — и где же вы выбирались из туннеля на этой стороне реки?

С женщиной что-то случилось. Или она действительно была все-таки не всегда в полном рассудке, или просто захотела уклониться от дальнейших расспросов Пчелина, судить трудно, только она неожиданно уставилась взглядом в одну точку и что-то зашептала. Капитан прислушался. С трудом ему удалось расслышать: «Черный крест… Черный крест… Это он покарал моего любимого». Шепот смолк. Старуха сидела низко опустив голову и, казалось, забыла о Пчелине. Подождав немного, он все-таки спросил:

— Так где же вы с графиней выходили из туннеля?

Женщина взглянула на него диким, отсутствующим взглядом.

— Не помню! Ничего не помню! — шепнула она и поспешно направилась к своему домику.

Итак — туннель! Вот в чем, по-видимому, разгадка. Но где же вход в него с нашей стороны Буга?

Глава тринадцатая

Офицеры польской контрразведки по предъявленной им фотокарточке опознали в погибшем стороже костела человека, не раз замеченного в заведении Сатановской и, в частности, в обществе нарушительницы советской границы, убитой ее спутником в лесу. Польские товарищи понятия не имели о том, что этот человек с советской территории.

Это было очень важно: таким образом, Пчелин мог теперь не сомневаться в том, что туннель под Бугом существует и им пользуются; очевидно, этим же туннелем сторож костела перебирался на территорию сопредельного государства. А раз так, то подозрение в том, что он был «устранен» из-за боязни провала, перешло в уверенность. В самом деле, чем мог быть опасен своим хозяевам сторож костела, если бы его арестовали органы государственной безопасности? В первую очередь, конечно, тем, что мог раскрыть тайный маршрут, которым сам неоднократно пользовался, и уж во вторую очередь — назвать людей, ибо сомнительно, чтобы он многих знал. Стало быть, главное — шефы покойного, уничтожая его, стремились сохранить секрет «окна» на нашей границе. Но кто же отравитель? Кто был начальником сторожа, зачем-то посылавшим его через границу? И у Пчелина и у Торопова возникло предположение — ксендз Чонка. Естественно, следовало проверить, да и проверить-то не для того, чтобы затем возбудить против служителя католической церкви уголовное дело по обвинению его в убийстве, а пока что лишь, чтобы быть уверенным в основном в том, что удалось наконец найти «лаз», так беспокоивший генерала Тарханова. Трогать же Чонку пока было нельзя, ведь факт обнаружения входа в туннель чекистами должен был остаться неизвестным зарубежной разведке.

Теперь надо было установить наблюдение за Чонкой.

— Поручим это моим людям? — предложил Торопов.

Пчелин отрицательно покачал головой:

— Нет, ксендзом займусь я сам.

Торопов озабоченно заметил:

— Не опоздать бы нам с Вандой…

Пчелин не очень уверенно ответил:

— Думаю, что он не пойдет на новое убийство так скоро — это бросилось бы в глаза окружающим, да к тому же и особых оснований для беспокойства у попа нет. — Он задумчиво потер лоб. — Откровенно говоря, я боюсь, что без знакомства с этой девушкой мне не обойтись.

Торопов шутливо сказал:

— Ну, ну, поухаживайте за ней.

— Поухаживать? Вздумай я за нею ухаживать — ее часы были бы сочтены… Чонка всполошился бы и не стал медлить. Нет, тут другое…

— Именно?

— А что, если подозрение ксендза обоснованно?

— Вы хотите сказать, что и она владеет тайной туннеля? — оживился Торопов.

— А почему бы и нет? Отец ее был человек забитый, неразвитый, он мог быть использован ксендзом, сам не понимая незаконности своих действий, и ему незачем было таиться от дочери.

— Как же вы намерены действовать дальше, товарищ капитан?

— Круг замкнулся, — задумчиво сказал Пчелин. — Постараюсь поближе познакомиться с Чонкой.

Мог ли раньше Пчелин представить себе, что когда-нибудь излюбленным местом его одиноких прогулок, да еще в вечернее время суток станет густо заросшее кустарником кладбище? Однако получилось именно так. С наступлением темноты он перебирался через ограду и маскировался где-нибудь поблизости от дорожки, по которой, как он заметил, обычно проходил ксендз. За несколько дней лишь раз ему удалось увидеть Ванду — девушка медленно шла к воротам. Но ксендза Чонку он видел каждый вечер — тот осторожно, оглядываясь, пробирался по дорожкам и скрывался в часовне. Там он оставался недолго и с теми же предосторожностями возвращался обратно. Иногда он некоторое время оставался у часовни, как бы кого-то поджидая, но никто не появлялся. Должно быть, часовня была местом встреч Чонки с кем-то, кто рано или поздно, но обязательно придет к ней. Пчелин своевременно принял меры к тому, чтобы иметь возможность слышать, о чем будет вестись беседа в часовне. И такая минута наступила. Идя, как обычно, вслед за Чонкой, капитан Пчелин почти наткнулся на закутанную в просторный плащ фигуру, притаившуюся под деревом. Как дыхание до него донеслось:

— Вы?

Ответа не было.

Еле слышно Чонка повторил:

— Пани Мария? — В его голосе Пчелин почувствовал тревогу.

— Испугался, святой отец? — послышался женский голос. — Зачем ты звал меня? Разве ты не понимаешь, что сейчас неподходящее время для наших встреч.

Увлекая женщину в часовню, ксендз поспешно сказал:

— Святой крест в опасности. Черный крест…

Черный крест? Теперь надо было послушать, о чем они будут разговаривать.

В часовне было темно, зажженная Чонкой свеча в противоположном углу светила плохо и, к сожалению, не давала Пчелину возможности рассмотреть собеседницу ксендза.

— Я не хочу брать это дело исключительно на мою ответственность, — говорил Чонка, — там, — он сделал неопределенный жест, — могут не понять, почему вместо того, чтобы приумножать количество наших людей, я уничтожаю их.

— Ванда не наша, — заметила женщина.

— Это верно, — согласился ксендз, — но ведь скажут, что я мог бы не убивать ее, а завербовать.

— Правда, — согласилась женщина, — а почему бы нам не завербовать ее?

— Боюсь, — в голосе ксендза послышались страх и злоба, — я знаю, что она все равно предала бы нас.

— Догадывается?

— Да, Ванда бросила мне в лицо обвинение… Она назвала меня убийцей ее отца. Боже, разве мог я думать, что смерть старого идиота создаст мне столько хлопот. Я уверен, она знает о существовании туннеля, она упоминала о черном кресте. Пани Мария, скажите, как же мне быть?

Женщина деловито и холодно сказала:

— Мы головой отвечаем за безопасность маршрута «Дрисса». Ванда может знать о нем и предать нас. Ванда должна умереть. Я объясню им, что ликвидировать ее было необходимо.

— Благодарю вас, — облегченно прошептал Чонка.

Женщина продолжала:

— От яда на этот раз придется отказаться… Лучше, если бы с Вандой случилось какое-то несчастье…

— Понимаю, — озабоченно сказал ксендз, — я над этим подумаю.

Мария предупредила:

— Не опоздайте, ее надо опередить. Если она успеет пойти к чекистам — мы пропали.

— Не успеет, — заверил Чонка, — завтра Господь призовет ее к себе. А теперь я должен возвратиться в мой дом.

«Завтра Господь призовет ее к себе!» Медлить было нельзя — до завтра, о котором говорил Чонка, осталось всего несколько часов…

Пчелин бросился вон из парка, перепрыгнул через ограду, и в тот же миг его тихо окликнули. Подошел майор Торопов.

— Я беспокоился за вас, — сказал он, — куда вы так стремительно бежали?

Пчелин с облегчением вздохнул — встреча с товарищем сейчас оказалась как нельзя кстати. Он поделился своими соображениями.

— Это риск, — с сомнением произнес Торопов. — Однако вы, пожалуй, правы, иного выхода нет, она должна понять вас. Идите к ней, я буду ждать вас поблизости.

Сначала Пчелин подумал, что это ему кажется, но, внимательно присмотревшись, отчетливо различил в темноте сутану ксендза, тот спешил к домику, в котором, как это знал капитан, проживала Ванда.

В первое мгновенье Пчелин не понял, зачем Чонка спешит туда, не хочет же он немедленно наброситься на девушку и убить ее… Но вслед за тем у Пчелина мелькнула новая мысль, заставившая его опрометью броситься вперед: а почему бы в самом деле Чонке не попытаться избавиться от Ванды сегодня же? Что, собственно, мешает ему уже сегодня — сегодня, а не завтра — привести в исполнение свой замысел? Именно страх и может толкнуть его на немедленное действие.

Пчелин решил во что бы то ни стало опередить Чонку.

В окно пробивался свет, Ванда дома. Пчелин проскользнул к двери и быстро вошел в комнату. Девушка сидела за столом. При виде незнакомца Ванда с испугом вскочила на ноги.

— Помогите запереть, быстро! — шепнул ей Пчелин. — Нельзя, чтобы он вошел сюда.

В его голосе было что-то, заставившее ее повиноваться, — еще не придя в себя от неожиданного визита, она подбежала и задвинула огромный засов. И вовремя — послышались торопливые шаги, кто-то с силой рванул дверь с той стороны. Пчелин и Ванда стояли не шевелясь. Дверь продолжали дергать. Послышалось приглушенное проклятие.

— Это Чонка… — шепнула девушка удивленно.

— Да, он, — подтвердил Пчелин. — И знаете, зачем он пришел? Чтобы убить вас так же, как ранее он убил вашего отца.

Неслышно они отошли в глубь комнаты и опустились на диван у стола. Чонка продолжал возиться у входа, он еще рассчитывал проникнуть в помещение.

Пчелин вполголоса рассказал девушке о свидании в часовне, свидетелем которого он оказался совсем недавно.

— Говорите, Мария? Ну, если появилась Мария, значит, они действительно решили убить меня. — Ванда зябко передернула плечами. — Но почему Чонка тотчас пошел ко мне?

— Они боятся опоздать, — сказал Пчелин и, видя, что она не понимает, пояснил: — Опасаются, что вы успеете побывать в Управлении государственной безопасности и…

— Обвинить их в смерти моего отца?

— Нет, — и открыть там тайну черного креста.

— Черного креста? — девушка в ужасе вскочила на ноги. — Они догадались…

— Да, они почти уверены, что ваш отец посвятил вас в эту тайну. — Пчелин взял девушку за плечи и усадил ее на прежнее место. И почти в то же мгновенье она сдавленно вскрикнула и в страхе отшатнулась назад. Пчелин проследил за ее напряженным взглядом — там, за окном, стоял ксендз Чонка. Прильнув к стеклу, он, по-видимому, пытался рассмотреть Ванду. Он смотрел прямо в ту сторону, где за столом сидели Пчелин и Ванда, но, как понял капитан, в полутьме видеть их не мог.

Прошло минут пять. Ксендз отошел от окна, шаги его замерли.

— Вы спасли мне жизнь, — Ванда поднялась и крепко пожала капитану руку. — Сейчас же пойду к чекистам и открою им все. — Она шагнула к двери, но Пчелин удержал ее.

— Вам никуда не надо ходить, — произнес он и протянул ей свое служебное удостоверение. — Говорите, Ванда.

Она тяжело опустилась на прежнее место, казалось, силы опять покинули ее, потом заговорила.

Все было так, как и предполагали Пчелин и Торопов: отец девушки был верующим католиком, полностью доверял ксендзу Чонке, выполнял, не задумываясь, любое его поручение, — эта-то доверчивость и погубила старика… Чонка связал его с подозрительными людьми, посылая на ту сторону границы с заданиями, о сути которых он и понятия не имел. Ксендз доверил старику тайну черного креста, заставив принести клятву в том, что он никогда и никому не откроет ее. Чонка играл на фанатичной религиозности человека, — он нуждался в преданном помощнике. Старик долго искренне верил, что тайной тропой на территорию Советского Союза с его помощью пробираются католические священники, призванные нести людям проникновенное слово Божие, наставлять их на путь истинный. Тайну черного креста — пути под Бугом, старик считал исключительно церковной. Ему и в голову не приходило, что служба ксендзу несовместима с его гражданским долгом. Но постепенно все изменилось. Началось с того, что повзрослевшей, вернувшейся с учебы из Минска Ванде бездумная преданность старика-отца католическому попу показалась оскорбительной и опасной, она стала выспрашивать его и тем самым заставила задуматься о многом. Старик впервые усомнился в том, что получаемые им от Чонки поручения носят церковный характер. Он припомнил, как однажды вместе со «святым отцом» встречал пришедшего с той стороны человека, в личности которого не мог сомневаться, — тот «посланец католической римской церкви» в прошлом служил в гестапо, занимался уничтожением мирного населения в оккупированном Пореченске. Чонка встречал его с подобострастием, а потом тот ушел с пани Марией и больше не появлялся. Старик не мог скрыть своей растерянности от этой встречи и, конечно, поделился сомнениями с ксендзом, однако тот постарался заверить его, что он ошибается, не гитлеровца он видел, а известного в Ватикане миссионера. Сторож не знал, что и думать, и замолчал. Позже Ванде он сказал, что тогда впервые не поверил Чонке. А совсем недавно, будучи по его поручению на той стороне границы, старик встретился с хорошо знакомой женщиной, занимавшейся переброской людей по тайной тропе через нашу границу. Будучи пьяной, женщина грубо высмеяла наивность старика: то, что он со всей убежденностью верующего католика воспринимает и хранит как тайну черного креста, на самом деле имеет кодированное наименование маршрут «Дрисса», по которому могут проникать шпионы. Только на днях прошел эсэсовский ублюдок, которого он и сам должен помнить еще с оккупации, недаром и кличку ему дали — Палач. Старик пришел в ужас и все рассказал дочери. Но продумать и решить, как им следует поступить, что делать, — они не успели, не прошло и двух дней после этого, как отец Ванды скоропостижно скончался. Правда, он заходил в прокуратуру, но чего-то испугался и ушел оттуда, так никому ничего и не сказав. Ванда, не имея понятия о происшествии с Годдартом и его спутницей, наверное, той самой женщиной, что информировала ее отца о маршруте «Дрисса», решила, что отец не сумел скрыть от ксендза того, что он прозрел, и в результате был уничтожен.

Вот оно что! Крест — символ религии прикрывает тайну разведки Аллена Харвуда.

Ванда пыталась скрыть от ксендза, к каким выводам она пришла, но смерть отца и связанные с нею обстоятельства неожиданно обрушились на нее с такой силой, что она растерялась и выдала себя — Чонка все понял.

— Они ведь убили моего отца, не правда ли? — с трепетом спрашивала Ванда капитана Пчелина.

— Да, убили, — и Пчелин рассказал ей о заключении врачей.

— Отец разоблачил бы их, но не успел, теперь это сделала я, — сказала она с облегчением.

— Вы еще не все сделали, — напомнил ей Пчелин. — Можете ли вы показать мне вход в туннель под Бугом?

— Да.

— Затем вам предстоит большое испытание, Ванда. Хватит ли у вас сил выдержать его?

Она безмолвно сжала руки, и это было красноречивее слов.

Пчелин пояснил:

— Вы должны будете уехать отсюда, ну, хотя бы к родственникам в Минск завтра же, иначе вам здесь несдобровать. Но уехать надо так, чтобы ваш отъезд не походил на бегство. Постарайтесь обмануть Чонку, пусть он не догадается о настоящих причинах вашего отъезда, пусть думает, что вы ничего толком не поняли, со всем примирились… Вы даже извинитесь перед ним за некоторую резкость, допущенную вами под влиянием постигшего вас горя. Не бойтесь, я приму все меры к тому, чтобы за это время с вами ничего не произошло, Ванда.

— Благодарю вас.

— А теперь нам надо идти. Постараюсь, чтобы Чонка не заметил меня.

— Подождите, — прошептала девушка и скользнула вперед. — Тут есть лестница наверх. Я посмотрю.

Через минуту она позвала Пчелина, подвела к крошечному окошку.

— Смотрите, он следит за мной, — шепнула девушка.

Присмотревшись, Пчелин увидел притаившуюся под деревом фигуру человека. Был ли это ксендз Чонка? Ванда решительно утверждала, что это он, что она узнает его. Да, собственно, кому другому потребовалось бы следить за Вандой?

Возвратившись в комнату, Пчелин задумчиво сказал:

— Чонка заставляет нас зря терять время. А ведь нам надо спешить… Вы обещали проводить меня к входу в туннель под Бугом и открыть тайну черного креста. Мы должны успеть сделать это сегодня ночью, днем вам придется уехать отсюда.

— К черному кресту мы пойдем сейчас, — произнесла она хрипло, с усилием. — Черный крест погубил мою семью, убил моего отца… Там вход в туннель. Чонка не знает, что из этой комнаты есть потайной ход. Отец никому, кроме меня, не говорил об этом.

Вслед за девушкой капитан спустился в подвал. Ванда прошла в дальний угол, отбросила в сторону старое тряпье и склонилась над полом. При слабом свете электрического фонарика Пчелин увидел чугунную плиту с кольцом посередине. Вдвоем они подняли плиту — снизу пахнуло сыростью и невыразимо тяжелым запахом болотной гнили.

— Спускайтесь, я — за вами, — сказала девушка.

На минуту, лишь на одну минуту, у Пчелина мелькнула мысль о том, что черный крест может погубить и его. Не ловушка ли это? Вот сейчас он вступит на шаткие ступени ветхой деревянной лестницы, ведущей неизвестно куда, а сверху упадет на прежнее место чугунная плита… Неужели интуиция капитана, которую частенько вышучивали товарищи по чекистской работе, на этот раз подведет его? Нет, нет, он твердо верил этой девушке, он чувствовал, что она неспособна на вероломство. Пчелин решительно шагнул к краю колодца, но Ванда мягко остановила его.

— Плиту следует закрыть, — сказала она, — вам легче будет сделать это. Поэтому я пойду впереди.

Колодец оказался довольно глубоким, а лестница надставленной.

Они шли глубоко под землей. Со стен и потолка сочилась вода. Подземный коридор несколько раз прерывался крутыми ступенями, ведущими вверх. Смрад не давал возможности дышать.

И вот опять каменные ступени. Ванда поднялась по ним, и только теперь Пчелин заметил, что они стоят у какой-то стены.

— Пришли, — шепнула Ванда.

Капитан увидел, как она отпирала узкую железную дверь. Вслед за девушкой он шагнул вперед и очутился в незнакомом помещении. В окна, высокие и узкие, забранные железными решетками, просачивался мутный ночной свет.

— Где мы? — тихо осведомился Пчелин.

— В часовне.

Конечно же, как он не мог догадаться об этом сам? Ведь именно здесь совсем недавно совещались ксендз Чонка и неизвестная женщина по имени Мария.

Ванда снова направилась вперед, увлекая за собой и его. Капитан понял, она направляется к алтарю. К его удивлению, стрельчатая металлическая дверь оказалась запертой на замок, но и для этой двери ключ у девушки нашелся. Ванда рванула в сторону портьеру, и Пчелин вошел в новое помещение — небольшую, узкую, как щель, комнату с высоким потолком, без окон. В дальнем углу виднелся аналой, а на выкрашенной белой известью стене за ним — огромное изображение черного креста-распятия.

Пчелин чувствовал, как нарастает волнение девушки, вот она точно обессиленная прислонилась к притолоке и молча протянула руку вперед, туда, где под несильным светом карманного фонарика зловеще блестел черной краской гигантский крест на стене. Капитан понимал состояние своей спутницы: секрет черного креста недавно стоил жизни ее отцу.

Ванда подошла к аналою, склонилась над ним, и часть стены с изображением черного креста ушла в сторону.

— Здесь, — почти беззвучно прошептала девушка.

Перед Пчелиным темнело отверстие, из которого несло уже знакомым ему запахом затхлой гнили и смрада.

Так вот оно где — «окно», лазейка, которой воспользовался Аллен Харвуд на нашей западной границе! Пчелин уже знал, что ждет его впереди, и быстро начал спускаться в туннель. Ванда не отставала от него ни на шаг. Теперь они двигались под Бугом, и от сознания, что он идет по маршруту «Дрисса», по пути, которым пришел недавно на нашу землю лазутчик и убийца, капитан Пчелин не мог не испытать чувства удовлетворения — задание генерала Тарханова им все-таки выполнено!

Они шли узким, извилистым подземным коридором, полным воды и запаха тлена, перелезали через завалы и большие, неизвестно как и когда появившиеся тут валуны.

Потом снова поднялись по каменным ступеням и очутились у стены. Ванда привела в движение невидимый механизм, в стене открылась ранее не замеченная Пчелиным дверь. Капитану почему-то казалось, что вот сейчас они войдут в часовенку, но нет — они оказались в узкой, как щель, комнате, точной копии той, что покинули в Пореченске.

Войдя в помещение, капитан за своей спиной на стене обнаружил зловещее изображение огромного черного креста, а прямо перед собой высокое, забранное железными прутьями окно. Он подошел к нему. Начинало светать. Непосредственно под окном, а также справа и слева от него проступали руины старинного замка, того самого, о котором ему говорила «юродивая», а в нескольких шагах от развалин возвышалась громада с башней-каланчой — заведение Сатановской, бывшей возлюбленной Грина.

Глава четырнадцатая

Гейм находился в кабинете Прайса, когда тому вручили телеграмму. Прайс пробежал глазами текст телеграммы.

— Профессор Райт!.. Кто бы мог ожидать… — он отшвырнул от себя телеграмму, бессильно поник, потом, как это с ним обычно бывало, в ярости вскочил на ноги и схватил трубку телефона. По его знаку Гейм удалился.

Друзья много думали о том, что могло случиться на Земле Бэтси. Гейм беспокоился о Чармиан, ведь она тоже там, вместе с Райтом. Боб Финчли, как мог, успокаивал приятеля, хотя у него самого на сердце было тяжело, он отлично знал: с Прайсом шутки плохи, и если Райт как-то раскрыл себя как враг затей «короля урана»…

На следующий день летчики шли берегом реки Гудзон и увидели мчавшийся по автостраде огромный черный автомобиль. Рядом с шофером сидел управляющий Прайсхилла круглолицый, розовощекий Вуд, а на месте пассажира профессор Райт. Автомобиль с предельной скоростью промчался по автостраде и исчез в воротах поместья Прайса.

Гейм и Финчли встревожились: после гневного восклицания Уильяма Прайса по адресу Райта встреча проштрафившегося ученого самим управляющим могла быть отнюдь не свидетельством уважения к нему, но ученый, видимо, ничего не подозревал. За стеклами очков блеснули на миг его глаза — светлые, спокойные.

Летчики поспешили возвратиться на виллу и осторожно разузнали, куда поместили профессора. Одновременно им удалось установить, что принять Райта Прайс не успел, ему срочно пришлось отбыть в Вашингтон.

Зная повадки управляющего Вуда, летчики не спешили.

Солнце медленно спускалось над необъятно широкой рекой, деревья отбросили длинные тени, дохнуло прохладой. Потом огненный шар коснулся свинцовой глади воды и будто зажег ее — на далеком горизонте ослепительно яркими брызгами вспыхнули золотистые, белые и фиолетовые широкие полосы вдоль Гудзона. Постепенно солнце стало красным, но тускнело, лишенное лучей, оно как бы медленно погружалось в тихие воды реки. Сумрак пал на обширные парки Прайсхилла.

Вилла тщательно охранялась. В отсутствие хозяина, надо полагать, Томас Вуд будет особенно бдительным. Можно было не сомневаться, что он глаз не спускает с ученого. Риск представлялся слишком большим: малейшая неосторожность могла разоблачить их и вместе с тем поставить на край гибели и Райта и Чармиан. Как же быть, что делать?

Гейм решил не медлить, и как только на небе появились звезды, он в сопровождении верного Боба Финчли отправился в путь. Тихо открыв дверь, ведущую прямо из занимаемой ими комнаты на крутую каменную лестницу, они коридором прокрались в основное здание. Летчиков ободряло то обстоятельство, что, охраняя доступ на территорию виллы, Томас Вуд не беспокоился насчет того, что с Райтом попытается повидаться кто-то из уже находящихся на вилле, — а о том, что Гейм знаком с ученым, он не имел ни малейшего представления.

Профессор Райт не выразил изумления при виде Гейма, он знал, что летчик проживает где-то здесь, и был уверен: капитан постарается повидаться с ним. Райт передал друзьям привет от Чармиан и успокоил их: никакой опасности ему, как он полагал, у Прайса не грозит… Райт рассказал о том, что ему удалось узнать за короткий срок.

Итак, Землей Бэтси Уильям Прайс назвал приобретенный им обширный участок в северо-восточной части Аляски, на побережье Северного Ледовитого океана. Участок этот, названный Прайсом так в честь его дочери, строго охраняется, внешнему миру неизвестно даже о его существовании. Земля Бэтси — это комплекс возведенных по приказу Прайса заводов, лабораторий, складов. Работы там возглавляет инженер Норрис, он строит космические корабли, на которых собирается отправить в космос специально отобранных летчиков-офицеров, «парней Прайса». Свои корабли Норрис пытается построить кое-как, лишь бы поскорее. Райт обратил внимание: хотя Норрис полностью игнорировал при постройке своих кораблей элементарную безопасность будущих космонавтов, он не забыл сконструировать корабли такими, чтобы они были в состоянии нести на борту оружие. Нет, не бомбы для сбрасывания на Землю, а ракеты класса «космос-космос». Стало быть, перед «парнями Прайса» ставятся задачи отнюдь не научного характера, они должны будут то ли вступить в схватку с кем-то, то ли просто на кого-то неожиданно напасть и ударами ракет уничтожить. Нетрудно догадаться, против кого готовит их Прайс.

Отправляясь на Землю Бэтси, Райт был заранее готов к чему угодно, однако новый зловещий замысел Прайса поразил его своей подлостью и бесчеловечностью. Райт хорошо понимал — осуществить эту преступную затею Прайсу вряд ли удастся: во-первых, даже приблизительно было невозможно сказать, удастся ли Норрису вывести его сооружения на орбиту вокруг Земли; во-вторых, русские уже посылают на орбиты свои обитаемые и управляемые космические станции. А у Норриса нет еще нужных двигателей, не решены важнейшие проблемы, и сколько бы Прайс ни рвался к звездам со своими ракетами — у него, по-видимому, ничего не получится. И все же — чем черт не шутит! — ведь и деньги и люди у него имеются. Как эксперт-консультант, Райт отказался одобрить и утвердить то, над чем упорно трудится Норрис: он заявил, что не может взять на себя ответственность за жизнь людей, которым придется в построенных Норрисом аппаратах уйти в космос, поскольку они будут совершенно лишены защиты от воздействия проникающей радиации любого вида. Он при этом пояснил Норрису:

— Исследования, проведенные с помощью искусственных спутников, показали, что наша планета окружена двумя поясами радиоактивных излучений. В восточном полушарии внутренний пояс радиации находится на высоте полутора тысяч километров, а над нашим, западным полушарием, на высоте всего пятисот. Второй, внешний пояс, удален от нас на расстояние, равное нескольким земным радиусам. Русские ученые установили: существует земное излучение внутренней зоны с протонами большой энергии, которые могут проникать даже через стальную броню толщиной в сантиметр. Потоки радиоактивного излучения внутренней зоны по их мощности во много раз превосходят потоки космического излучения.

Райт подчеркнул: космического излучения, не ослабленного сопротивлением земной атмосферы. Райт сказал Норрису:

— Вы представляете себе, что это за дьявольская сила? Я мог бы и не поверить русским, но опыты и нашего, американского физика Ван Аллена подтвердили их выводы. Проникающая способность заряженных частиц внешней зоны сама по себе не так уж велика, но эти частицы образуют мощные электронные потоки исключительной интенсивности, а это вполне реальная опасность для жизни человека, и не учитывать эту опасность при постройке космических кораблей нельзя.

По словам Норриса, Прайс все это знает, учел при этом одну деталь: в окружающих планету радиационных поясах имеется «дыра» — над полюсом, используя которую и можно избежать гибели его «парней», закупоренных в металлических посудинах.

Райт продолжал настаивать на необходимости проведения предварительно некоторой научно-исследовательской работы и на изменении конструкции космических кораблей с учетом защиты космонавтов от радиации. Поспешность должна быть разумной, возражал Райт, нельзя становиться на путь авантюр, во всяком случае, лично он этому способствовать не желает, и если Прайс действительно намерен послать в космос летающие гробы, то совершенно непонятно, зачем ему потребовался он, Райт, в качестве консультанта. Раздраженный сопротивлением профессора, Норрис сослался на категорическое распоряжение Прайса — спешить, изо всех сил спешить, чтобы опередить русских, послать в космическое пространство целую команду его «парней», которым перед самым стартом он скажет, как и что им надлежит сделать в случае, если русские будут продолжать выводить на орбиты свои космические лаборатории с учеными на борту. И не в амбиции тут дело, у Прайса имеются свои соображения: хозяином космического пространства, по крайней мере ближайшего к Земле, он намерен быть сам. Вот почему он и спешит с посылкой на орбиты вокруг Земли своих парней, они должны будут накрепко закрыть выход в космос кого бы то ни было. В пылу спора с Райтом Норрис наговорил много лишнего, о чем он после, наверное, пожалел. Между прочим, он сказал, что с той же целью — «не пустить русских в небо» — Прайс пытается создать какие-то «установки» в цехах предприятия, переброшенного недавно на Землю Бэтси с Брайт-ривер, однако пока у него ничего не получается.

Норрису так и не удалось уломать Райта склонить его на свою сторону — профессор остался непреклонным: если вы пускаетесь на заведомую авантюру — ваше дело, и моих заключений тут не требуется; если же вы, заранее обрекая ваших будущих космонавтов на смерть, хотите затем вину свалить на меня, прикрыться вырванным у меня «заключением», то из этого ничего не получится, использовать свое, широко известное в научном мире имя он, Райт, не позволит и на явное преступление не пойдет. Тогда Норрис сообщил Прайсу о том, будто Райт срывает ему работу, и Прайс вызвал профессора сюда, в Прайсхилл, для беседы.

Гейм предостерег Райта, напомнил ему о судьбе профессора Старка — тот также был приглашен сюда под предлогом каких-то переговоров и живым отсюда не вышел.

Райт поблагодарил друзей за беспокойство о нем, заверил их, что он будет настороже.

— Я не дам Прайсу понять, что разобрался в нем, знаю все то, о чем я вам только что рассказывал, и таким образом у него не окажется причины что-либо замышлять против меня. Я ни одним словом не проговорюсь о том, что сгоряча говорил мне Норрис. Полагаю, Норрис об этом не рискнет информировать Прайса. Я буду твердо стоять на позициях ученого и не отойду от положений контракта, подписанного мной и Прайсом.

Финчли задумчиво произнес:

— Слишком все это фантастично, — он даже потер лоб, — как только люди могут додуматься до такого…

— Прайс и Норрис — это не совсем «люди», — заметил Гейм. — К тому же мы знаем: мысли Прайса на протяжении уже ряда лет направлены именно на овладение космосом, на то, чтобы получить возможность диктовать свою волю «красным». Мы должны наметить наш план действий, следует немедля что-то предпринять. Что думаете по этому поводу вы? — обратился он к профессору.

Райт медленно, не спеша заговорил:

— Я предложил бы не торопиться: знаем мы пока весьма мало, никакими документами не располагаем. Это одно. Второе — есть опасность и такого рода — если через нас с вами сведения о Земле Бэтси станут известны другим, а от них ненароком просочатся и дойдут до ищеек Уильяма Прайса — положение изменится не в нашу пользу. Прайс примет меры, и мы ничего не добьемся, лишь раньше времени поставим себя под угрозу, а особенно Чармиан, на которую я возлагаю большие надежды… Мы можем проиграть, если поспешим, сейчас наша задача — по-настоящему проникнуть в тайны Прайса, получить в свое распоряжение документы.

Условившись о следующей встрече, летчики покинули Райта.

Глава пятнадцатая

До отъезда на выполнение задания остались считанные часы. На этот раз самочувствие Грина было неважное. Напрасно он старался убедить себя, что все будет в порядке. Мысленно он много раз говорил себе: неудача с проведением операции «Шедоу» обернется для него трагедией, может стоить ему жизни, но эти не высказанные вслух слова не задевали его сознания, он воспринимал их так, как если бы они относились не к нему, а к одному из тех, кого ему часто приходилось посылать в рискованный путь. Он постоянно твердил их своим агентам, и они, слова-угрозы, как-то стерлись, потеряли для него свою остроту. Однако так продолжалось только до тех пор, пока не настала пора самому отправляться на проведение операции. Теперь уже не он, а ему говорили о расплате за провал, говорили Прайс и Харвуд, и он знал: они не шутят. Оказалось — руководить разведывательным центром — это одно дело, и совсем другое — очутиться на положении рядового разведчика, вынужденного с первых же шагов рисковать своей шкурой. Грин сейчас это хорошо почувствовал и испугался.

Время хотя и необходимых, но все же нудных лекций специалистов, приставленных к нему Прайсом, прошло, легенда придумана и соответственно «подработана»: появились и загар и мозоли, все, казалось, было продумано до мелочей. Но покой не приходил.

Во всем, безусловно, виноват Годдарт. Если бы Годдарт не упустил Можайцева — Грину не пришлось бы рисковать жизнью. Однако прославленный разведчик Годдарт дважды оказался бит — не сумев удержать инженера Можайцева в Брайт-ривер, а затем поймать его в Норвегии. Теперь, очевидно, Можайцев находится на территории Советского Союза, и его еще придется разыскивать там. Но главное — операция «Шедоу». Грин и раньше отлично понимал, что когда-нибудь ею придется заняться, но, во-первых, это могло бы быть и не так скоро, во-вторых, он никогда не думал, что дело обернется круто и в советский капкан придется лезть не кому-нибудь, а ему самому. И трудно сказать, кто сегодня в выигрыше — Годдарт, который как-никак сумел уже пробраться в Россию и устроиться в редакцию журнала «Космос», или он, Грин, которому еще предстоит пройти длинный путь от двери вот этой квартиры до явки в Москве. Все эти недели, тянувшиеся как вечность, Грин размышлял о том, как безопаснее миновать «линию бдительности» на советском побережье Ледовитого океана, и наконец разработал детальный план. План казался ему идеальным, но когда до отъезда из Штатов остались считанные часы — у него появились сомнения, и он был вынужден признаться себе, что просто испугался. Черт возьми, это было ново! Грин всегда верил в свои таланты разведчика, в умение быть хладнокровным при любых обстоятельствах, в способность убить и продать не задумываясь. Но в его голову никогда раньше не приходила мысль о том, что его самого могут продать и убить. Это почему-то начисто исключалось, хотя почему именно исключалось, Грин и сам сейчас никак не мог понять.

Он всегда думал только о деньгах, но, дьявол побери, деньги сами по себе не давали ему счастья, втайне он мечтал о чем-то лучезарно прекрасном, что обязательно ждет его впереди, о том, по существу, неосознанном, для чего стоит и рисковать и мучиться. Люси буквально пожирала его жалованье, она без устали колесила по московским комиссионным и антикварным магазинам. И лишь теперь Грин почувствовал себя оскорбленным: разве следовало платить пустотой за безделушки из хрусталя и фарфора, которые приобретала нелюбимая жена? А жизнь уходила, большая ее половина оказалась прожитой зря. Может быть, поэтому он и считал себя смелым — ему же было безразлично все, за исключением долларов и рангов. А так как доллары и ранги давались за разведывательную работу — он никогда не думал об опасностях и риске, они считались неизбежными. Но вот что-то в нем надломилось. Наверное, это в нем назревало давно, он сам не замечал того, что творится у него внутри. Как бы то ни было, хлопоты с операцией «Шедоу», поездка в Штаты заставили его думать о прошлом и о будущем, и он испугался, испугался потому, что ни равнодушия, ни хладнокровия, ни безразличия в себе уже не нашел. Испугался потому, что слишком, как никогда ранее, хотел выжить. Порой Грину казалось, что его прошлая жизнь была сплошной ошибкой, но свернуть с пути разведчика было невозможно, да он, по существу, и не хотел этого. Нет, нет, он должен найти в себе силы для того, чтобы провести операцию «Шедоу», разработанную Харвудом. И он пойдет, и он будет шпионить и убивать там, на советской земле, тех, кого прикажут Харвуд и Прайс. Иного выхода нет. Сейчас он лишь пытался понять — для чего, так сказать, в личном плане, он должен изо всех сил стараться выполнить приказ Харвуда и Прайса. Какую выгоду для себя может извлечь он, Грин, в результате успешного осуществления операции «Шедоу» — «Тень человека»? Над этим разведчик много думал в дни отпуска, проведенного им в Нью-Йорке. Сомнения, колебания, досада, страх — нахлынули на него, но Грин не сдался… Когда пришел час — он сел в поезд и отправился в Прайсхилл, предстоял далекий путь в Советский Союз. К тому времени, когда Грин ехал на вокзал, он уже чувствовал себя прежним, таким же, каким был раньше, готовым на все: обмануть, выкрасть, убить… Ему казалось, что наконец-то он знает, во имя чего и дальше будет оставаться послушным орудием в руках Прайса и Харвуда: он мечтал заработать доллары, много долларов для того, чтобы послать к черту опостылевшую Люси вместе с ее папашей. Он добьется развода в начнет жизнь сначала, возможно, тогда ему не захочется рисковать больше, но вряд ли Харвуд отпустит его просто так.

Неожиданно возникшая смутная мечта о какой-то новой жизни представлялась Грину символом его обновления и источником того, что он ошибочно считал мужеством, хотя в глубине души он не мог не понимать: одного этого мало, очень мало для того, чтобы оправдать шпионаж, предательство, убийства, которыми ему приходилось заниматься до сих пор и придется заниматься снова, как только удастся благополучно пробраться на советскую территорию. Но ведь ничего иного у него все равно нет! Настоящему моральному обновлению прийти к нему было неоткуда. Пойти вместе со своим народом, не желающим никакой войны, уважающим советских людей, Грин не мог — для этого у него не нашлось ни сил, ни желания.

— В течение ближайших нескольких лет мы запустим в небо пятьсот искусственных спутников-шпионов, однако ни один из них не в состоянии выследить сверху интересующих меня людей и затем осторожно, не оставляя улик, завладеть нужными мне документами. Это придется сделать вам, мистер Грин. — Уильям Прайс немигающими глазами уставился на разведчика. — Я знаю, вам, особенно после отдыха в Нью-Йорке, — старик игриво усмехнулся, — не хотелось бы рисковать жизнью.

Ого, Грин не зря опасался: по-видимому, с него не спускали глаз и Харвуд и Прайс…

— …но я верю в ваше благоразумие, — заключил Прайс сухо.

— Я выполню любое ваше приказание, — сказал Грин с неподдельной искренностью. Действительно, он жил уже только предстоящей операцией… «Тень человека»! Лучше не выразишь суть замысла и Прайса и Харвуда: и он, Грин, и его помощники там, на советской земле, должны быть для КГБ не больше как тенью, мимолетной, незримой, неуловимой. И тогда — успех обеспечен, успех и деньги, толстые пачки долларов.

Прайс вскочил с кресла, маленькими шажками заметался по устланному коврами кабинету. Казалось, погруженный в занимавшие его размышления, он совсем забыл о присутствии Грина. Так продолжалось довольно долго. Потом он забрался на свое сиденье и вскинул на разведчика глаза, — серые, почти скрытые в складках старчески обвисшей кожи. Заговорил:

— Я далек от политики. Но меня сейчас интересует не допустить того, чтобы русские в ближайшее время установили на околоземных орбитах дежурство своих так называемых космических лабораторий с человеком на борту… кораблей, которые будут управляться космонавтами, по их воле менять орбиты, совершать различные маневры. Наличие такого рода космических аппаратов русских над планетой будет иметь самые нежелательные для меня последствия. Этого я не могу допустить, ни в коем случае!.. Недавно я присутствовал на совещании у наших генералов. Все дело в том, что русские оказались умнее — они уделили большое внимание именно околоземному космическому пространству, изучению и освоению ближнего космоса, созданию обитаемых орбитальных станций. И это, как меня убеждают, их мирная программа использования космоса. Но меня, Прайса, не проведешь! Мирный космос — это чепуха. Я уверен, что русские хотят отвлечь нас своими космическими мирными программами. А их наверняка интересует не только мирный космос, и я должен знать их истинные устремления, Необходимо помешать им в этом. И вы, Грин, должны помочь мне.

— Слушаюсь, сэр!

— Сегодня вы отправляетесь на выполнение задания… «Шедоу»…

— Слушаюсь, сэр!

Неожиданно физиономия Прайса приняла постное выражение, глаза уставились в потолок.

— Всевышний не оставит нас, — произнес он, стискивая руками край письменного стола. Беспокойно поворочавшись в кресле, сказал неожиданно сердито: — Сейчас Скаддер проводит вас в мой ангар, мой личный пилот капитан Гейм имеет инструкции. В соответствующий момент вы увидите милый вашему сердцу самолет Дулиттла.

— Гуд бай, сэр, — несколько растерянно произнес Грин и вышел в приемную. Скаддер действительно ожидал его.

Самолет летел на большой высоте. Капитан Стивен Гейм упорно пытался разгадать, почему Уильям Прайс приказал именно ему доставить Грина в пункт, указанный в полученной им письменной инструкции, почему Грин не воспользовался возможностями покинуть Штаты на самолете военно-воздушных сил или Центрального разведывательного управления? Очевидно, Прайс счел целесообразным прервать всякие связи Грина с внешним миром непосредственно в Прайсхилле. Но с какой целью? Чтобы сохранить в тайне начало какой-то шпионской операции? Но кто знает, когда и где должна эта операция начаться и не началась ли она уже? Гейм и его бортмеханик и друг Боб Финчли ничуть не сомневались в том, что разведчик Грин и прибыл из Москвы в Штаты и покидает теперь свою страну по воле Уильяма Прайса. Они никак не могли отделаться от мысли, что очередная миссия Грина как-то связана с исчезновением русского инженера Можайцева с секретного завода в Брайт-ривер. Куда же теперь направляется шпион Грин? Конечно, в Советский Союз. Но почему же, в таком случае, приказано доставить его на Гавайи? Дальше, — каким образом и каким маршрутом приказано Грину пробраться на территорию Советской России? Вопросов было много, а ответов не находилось.

Бездонная, слегка затуманенная пустота окружала их. Далеко позади остались Великие озера, горные плато с истоками могучих американских рек, глубоко внизу распростерлись отроги Скалистых гор, с невидимыми отсюда заброшенными ранчо, стальными мостами над безднами и с туннелями, по которым бегут поезда.

Великий океан мчался навстречу. Точно прошитое солнечными нитями, распростерлось внизу бесконечное серое покрывало воды. Легким движением Гейм выровнял самолет и стал набирать высоту. Теперь в действие вступала вторая инструкция Прайса — капитан Гейм вскрыл конверт… Минуту он с изумлением смотрел на бумагу, затем протянул ее Бобу Финчли: вот он — ответ на первый вопрос, — на Гавайи, оказывается, лететь незачем, в новой инструкции полет к Гонолулу отменялся, указывался иной маршрут, на север, и пункт посадки в уединенной бухте на западном берегу Аляски. В новой инструкции все было расписано по минутам. Итак, в Советский Союз Грин отправляется вовсе не с Гавайских островов!

Самолет лег на новый курс, к берегам Аляски. Справа, вдали показались очертания материка, там находилось тихоокеанское побережье Канады.

Густо поросшие колючей елью скалы круто вздымались вдоль засыпанного мокрой галькой берега. Грин с облегчением сбросил с себя высотный скафандр. Молчаливый офицер с базы указал ему на готовый к взлету вертолет. Через несколько минут разведчик снова был в воздухе. Не забираясь высоко, вертолет поднялся над выступившим в океан мысом и потянул вдоль кромки прилива на север. Гейм и Финчли внимательно наблюдали. Их миссия окончилась здесь, как только им удалось благополучно сесть на «пятачке» крошечной военной базы, о существовании которой тут, в заливе Бристоль, они никогда раньше не слышали. Пока Боб Финчли следил за тем, как заправляют их самолет, Гейм окончательно уточнял детали обратного полета, — лететь прежним курсом, естественно, не было никакой нужды. Обоих летчиков крайне занимало в настоящий момент другое — куда отправился Грин. Можно было не сомневаться, что борт вертолета он скоро оставит, — каким же транспортным средством воспользуется разведчик для своего дальнейшего путешествия? Чтобы иметь возможность установить это, следовало поспешить с заправкой самолета горючим, но именно потому, что сейчас летчикам была дорога каждая секунда, им казалось, что баки наполняются как никогда медленно. Наконец все закончено, получено разрешение на вылет. Старт! Набирая высоту, Гейм делал спирали все шире и шире — ему хотелось проследить за геликоптером так, чтобы это не бросилось в глаза наблюдателям на базе, не вызвало никаких подозрений. Однако сколько летчики ни ощупывали биноклями побережье — вертолета с Грином нигде не было, он как сквозь землю провалился. Стало быть, они все-таки опоздали! С огорчением Гейм повернул штурвал, пора ложиться на заданный курс, на юго-восток, и в тот же миг Боб, милый «крепыш Боб» подал знак: вертолет находился далеко в море и в эту минуту медленно поднимался над палубными надстройками подводной лодки. Так вот оно что — подводная лодка! Через считанные мгновения самолет промчался над интересовавшим летчиков квадратом океана: вертолет уходил по направлению к базе, последний человек покинул палубу подлодки, закрылся люк, судно стало погружаться. Летчики успели заметить: на боевой рубке не было никаких опознавательных знаков.

Глава шестнадцатая

По отсекам разнесся сигнал тревоги. Срочное погружение! Люк наверху захлопнулся.

Почему лодка с такой поспешностью ушла под воду?

Командир встретил Грина в помещении центрального поста. Оторвавшись от перископа, озабоченно произнес:

— Самолет. В эти минуты над нами не должно быть никакого самолета…

Грин с усмешкой сказал:

— Не беспокойтесь — за пилота я ручаюсь. Он доставил меня в залив Бристоль.

— Но… — командир казался все еще озабоченным.

— Личный пилот мистера Уильяма Прайса, — пояснил Грин. — Его нам опасаться незачем.

Командир в раздумье покачал головой и протянул Грину руку:

— Капитан третьего ранга Каррайт.

Грин с любопытством вскинул на него глаза: это имя ему было знакомо. Капитан понял взгляд разведчика и, скупо улыбнувшись, пояснил:

— Я его сын, сэр.

Так вот на кого он похож! Джеймса Каррайта, морского офицера и старого разведчика, Грин в свое время встречал довольно часто. Кто-то даже говорил Грину, что Каррайт погиб на территории Китая, куда был заслан Прайсом. Джеймс отдал жизнь во имя интересов «короля урана», его сын, оказывается, тоже служит Прайсу. Грин внимательно посмотрел на стоящего перед ним человека: такое же, как у Джеймса, квадратное лицо с оттопыренными ушами и невыразительными серыми глазами под бесцветными дугами бровей, широкий разворот плеч, разве только ростом капитан был пониже своего отца.

Командир отдал распоряжения дежурному офицеру и пригласил Грина пройти в отведенную для него каюту.

Электрические лампочки горели тускло и освещали узкие коридорчики, забитые приборами и всевозможными припасами. И хотя совсем недавно через рубочные люки в лодку поступал свежий воздух — уже сейчас дышать приходилось вызывающей тошноту сладковатой смесью запахов технических масел и пищи.

Указав на одну из дверей с торчащим в ней ключом, Каррайт сказал:

— Вот ваша каюта, сэр. Располагайтесь. Вам, наверное, нужно отдохнуть. Моя каюта напротив вашей. — Командир поклонился и оставил Грина одного.

Грин закрыл дверь каюты и тяжело опустился на диван — перехода через Северный Ледовитый океан он боялся.

Лодка шла под водой, движения ее почти не чувствовалось. Было необычно тихо, лишь изредка кто-то проходил по коридору.

Так начался поход к советским берегам. По привычке Грин старался поменьше показываться экипажу лодки, состоявшему, по-видимому, из нескольких десятков человек, целыми днями валялся на диване, читал отчеты о походах этим же маршрутом американских атомных подводных лодок «Наутилус» и «Сарго», о плавании в Арктике атомной подводной лодки «Скейт» и снова без конца продумывал детали своего предстоящего прорыва через советскую границу.

Богатые котиками и тюленями острова Прибылова давно остались позади. Подводная лодка двигалась южнее острова Лаврентия в залив Нортон.

Помимо обычных на лодке имелось несколько эхолотов специально для измерения расстояния от лодки до находящегося над нею льда. За ледяными полями можно было следить и с помощью наружной телевизионной камеры, — на экране льды были похожи на облака.

Поздно ночью подлодка вошла в Берингов пролив. Над морем стоял туман, но с помощью радиолокатора не составило труда определить местонахождение — неподалеку в северном направлении виднелись острова Диомида — один из них принадлежит Советскому Союзу, другой — Соединенным Штатам, тут, возле них, проходит граница между двумя государствами. В этом месте гигантские материки Азии и Америки отделяются друг от друга узким Беринговым проливом.

Как сообщил Грину капитан Каррайт, лодке предстояло пройти дальше Чукотским морем и на траверзе мыса Барроу повернуть на северо-восток. Задача нелегкая: как утверждали летчики расположенных вдоль побережья Аляски авиасоединений, ледяные поля продвинулись далеко на юг, и все побережье за мысом Барроу забито паковым льдом. Штурман проложил курс вдоль самой кромки моря Бофорта. Грин ломал себе голову, пытаясь догадаться, куда именно направляется Каррайт и где он увидит наконец амфибию Дуллитла.

Командир теперь не покидал центральный пост. Эхолот порой показывал столь незначительные глубины, что Грин поневоле зябко ежился. Несмотря на опыт и хладнокровие Каррайта, однажды чуть было не произошла катастрофа. Эхолот показывал глубину в сорок восемь метров. Осадка льдов, под которыми продвигалась подлодка, достигала всего трех-четырех метров. Казалось, волноваться не было оснований, но Каррайт и Грин продолжали с тревогой всматриваться в темно-зеленое поле радиолокационного экрана. Внезапно впереди отчетливо вырисовались контуры огромной подводной скалы, уходившей на глубину почти в двадцать метров. С непостижимой быстротой скала надвигалась. Каррайт тотчас приказал застопорить двигатели, а затем лодка легла на обратный курс и погрузилась на глубину почти в сорок три метра. Сорок три метра — почему именно сорок три, а не сорок? Каррайт и сам этого не знал, он отдал приказание, руководствуясь интуицией.

Громада ледяной скалы наплывала на экран телевизора, постепенно заполняя его до предела. Ближе, ближе… Грин инстинктивно втянул в плечи голову и бросил взгляд на командира, — тот стоял, точно окаменевший: какие-либо приказания отдавать было поздно, да и возможностей миновать надвигающуюся громаду не имелось, как показали приборы — ледяное поле достигало в длину нескольких километров. На экране гидролокатора закрутились серые хлопья, погасли краски, его как будто покрыли темным покрывалом. Грин отлично понимал, что это значит — теперь колоссальная ледяная гора находилась как раз над подводной лодкой. Никто не знал контуров ее. Грин посмотрел на стрелку эхолота: менее полутора метров отделяло ледяное поле от лодки! Грин с тревогой огляделся — он почувствовал себя будто в мышеловке: если случайно часть ледяной горы опустится на несколько метров — тогда конец! Стояла угнетающая тишина. Тускло светили электрические лампочки, нагоняя тоску, чувство обреченности и полнейшего бессилия. Минуты проходили томительно, и никто не знал, что произойдет через секунду. Теперь все зависело от случая…

Дежурные на боевых постах вполголоса докладывали командиру новые данные.

Каррайт вынул из кармана носовой платок и с облегчением вытер покрытое холодным потом лицо… Грин понял — опасность миновала.

Каррайт сказал, ни к кому не обращаясь:

— Наше счастье, что я приказал уйти на глубину сорок три метра… Одним метром меньше — и нам бы конец.

Теперь операторы принялись за поиски полыньи и вскоре нашли ее. Снова в отсеках послышался сигнал тревоги. Грин уже знал его значение: подлодка готовилась к всплытию.

Ограждение боевой рубки пробило легкую кромку льда, и сигарообразное тело подводного корабля появилось среди бескрайних просторов Северного Ледовитого океана. Немедленно был отдраен люк боевой рубки, и командир устремился по трапу наверх, на палубу. Шумно заработали насосы — в отсеки нагнетался свежий, чистый воздух. О Грине забыли. Он стоял у трапа в помещении центрального поста и, задрав голову, точно из глубокого колодца смотрел на небо, великолепное бледно-голубое небо, кусочек которого повис над его головой в аккуратном вырезе круглого входного люка. Грин вдохнул полной грудью, и, выждав, когда трап опустел, стал карабкаться на палубу.

У Грина было неплохое зрение, ему не требовался бинокль, чтобы разглядеть и мощные льдины, проплывавшие мимо него, и темные разводья между ними. На северо-востоке значительное пространство было свободно от ледяных полей, и лишь одинокая ледяная гора величественно плыла на запад. Грани гигантской ледяной махины играли под солнцем всеми цветами радуги, зеленые, оранжевые и фиолетовые полосы извивались по ее склонам вперемежку с ярко-красными, опаловыми и ослепительно-золотистыми брызгами.

Выбирая свободные ото льда разводья, лодка продолжала двигаться вперед и вскоре очутилась в пространстве совершенно свободном от ледяных полей. И тотчас усилилась качка, белые барашки волн начали подниматься все выше, ветер стал пронзительнее. Грин неожиданно почувствовал усталость, покинул палубу и, добравшись до отведенной ему каюты, повалился на диван. В борт лодки, над самым его ухом, с силой били холодные волны Ледовитого океана, вода с беспрерывным шумом обтекала корпус подводного корабля. Ощущение легкости и радости избавления от страшной опасности, которая еще недавно угрожала гибелью кораблю, бесследно исчезло, и вместо него появилось до боли резкое чувство беспомощности. На кой черт Прайсу потребовалось посадить его в эту металлическую коробку и выбрасывать в море! А главное — как же все-таки удастся ему, Грину, пересечь линию советской границы? Грин с неожиданно возникшей неприязнью подумал о Каррайте и его помощниках: им-то что, они остановятся где-нибудь подальше от советского побережья, выбросят неизвестного и чужого им человека прочь, с облегчением отметят выполнение задания командования и спрячутся под лед. Им нет никакого дела до того, что произойдет с Грином дальше, удастся ли ему уцелеть… Они беспокоятся исключительно о собственной шкуре. Все так же дежурные будут на боевых постах, все так же временами по отсекам будут разноситься сигналы тревоги — предвестники всплытий и погружений… С помощью радиолокатора или телекамеры они имеют шанс заранее увидеть надвигающуюся на них опасность и так или иначе избежать ее. А кто предупредит об опасности его, Грина, когда он очутится на территории Советского Союза? Такого локатора еще не изобретено. Советские люди бдительны, это-то Грин отлично знал по собственному опыту, и это обстоятельство часто навевало на него смертельную тоску и тяжелые предчувствия.

С севера надвигались сплошные льды. Каррайт отдал приказ погружаться. Люк рубки задраили. Заработали насосы — в цистерны принималась забортная вода. Грин упорно думал о своем.

Так шли день за днем. Через две с половиной недели на экране радиолокатора появились контуры гористых островов — справа по борту показалась земля. Рано утром лодка в надводном положении вошла в пролив Баллантайн и направилась в крошечную бухту, на берегу которой виднелись какие-то строения. У пирса — несколько подводных лодок.

— Острова Пэрри, — пояснил разведчику капитан Каррайт, но Грин уже знал, в какое захолустье он попал, и отлично понимал, почему именно Прайс выбрал это глухое, заброшенное на самый север Канады военное поселение в качестве места свидания Грина с вожделенной амфибией Дуллитла: здесь, на канадской территории, хозяином было военное министерство США, льды Арктики и безлюдные пространства канадского севера отгородили эту гавань от всего мира.

Грин давно знал о том, что где-то на Крайнем Севере американские подводные лодки тренируются в плавании подо льдами, совершают длительные рейсы к полюсу, чтобы быть поближе к Советскому Союзу, и все же, увидев подводные корабли вот тут, в царстве снега и векового молчания арктических пустынь, изумился. Его невольная полярная тренировка скоро кончится, так или иначе, но обязательно кончится, а парни с точно застывших у невзрачного пирса подводных судов все так же будут мерзнуть у заграждения боевых рубок, с тоской взирая на молчаливые безлесные берега островов Пэрри.

Прибытие лодки Каррайта словно явилось каким-то сигналом — стоявшие у пирса подводные корабли один за другим снимались со швартовых и уходили в океан. Скоро в бухте осталось лишь судно, на котором прибыл сюда Грин. И тогда, как он и ожидал, из-за ближайшего мыса показались два сильных буксира, плавучие краны — они тащили вместительный металлический контейнер. Прибыл самолет-амфибия. Пилот амфибии и инженер с борта одного из буксиров руководили креплением контейнера к палубе подводной лодки Каррайта, стараясь совместить нижнее отверстие в контейнере с кормовым люком лодки. Они возились очень долго. Потом Каррайт куда-то ушел. Грин вовсе не был расположен сходить на берег, он предпочитал, чтобы его видело как можно меньшее количество людей, и, продрогший на свежем ветру, спустился в свою каюту. Однако вскоре вахтенный офицер вручил ему записку, при одном виде которой разведчику пришлось вскочить с места: на берегу его ожидал Уильям Прайс! Это было сюрпризом. Что нужно тут Прайсу? Что-нибудь случилось? Он намерен лично дать какое-то новое поручение? А может быть, он решил отстранить Грина от проведения операции «Шедоу»?

На берегу располагались приземистые, по большей части деревянные строения. На окрестных холмах вращались диски мощных локаторов раннего оповещения, а на равнине неподалеку виднелись ряды военных самолетов.

Прайса Грин нашел в домике, специально построенном для высоких посетителей, нет-нет да навещавших эту далекую арктическую базу. Сморщенное лицо «короля урана» ничего не выражало — он слушал доклад молодого Каррайта о только что завершенной части похода из залива Бристоль к островам Пэрри. По знаку Прайса Грин занял место у края стола. Кроме них троих, в комнате никого не было. Оратором Каррайт оказался не блестящим, но то, что он говорил об атомных подводных лодках, по мнению Грина, представляло известный интерес. Преимущества атомных подводных лодок по сравнению с обычными — совершенно очевидны.

Капитан Каррайт мельком упомянул о проведенных им по пути сюда изучениях рельефа дна, группировок льда, различных слоев воды подо льдом… Но не это занимало его. Походы «Наутилуса», «Сарго», «Скейт», по его мнению, доказали, что в США созданы трансарктические подводные лодки и теперь имеется возможность держать атомные подлодки на позициях у северных берегов Советского Союза, — спрятавшись под мощными ледяными полями, они должны находиться в боевой готовности до получения сигнала о начале новой войны и тогда неожиданно нанести сокрушительные удары по важнейшим жизненным центрам Советов с помощью ракет «Поларис». Как утверждал Каррайт, наличие у американцев нескольких десятков атомных подводных лодок уже превратило Арктику в театр военных действий и дает возможность безнаказанно громить Советский Союз с севера.

Прайс внимательно слушал.

— Все это очень интересно, — сказал он, когда Каррайт умолк, — но я хотел бы, чтобы вы не забывали, что сейчас у вас задание несколько иного рода. Оно не менее важно, чем выиграть сражение. — Он немного помолчал, а потом произнес, остановив на моряке колючие глаза: — Вот ваша «Поларис», — он указал на Грина, — аккуратно перебросьте его на советскую территорию — и вы нанесете русским удар ужасной силы. Понимаете, удар… вот ваша «Поларис»… — он отвернулся в сторону и задумался.

Каррайт поднялся.

— Я выполню ваше приказание, сэр.

Прайс как бы очнулся и посмотрел ему вслед.

— Не позже полуночи вы отправитесь в путь, — сказал он резко.

— Слушаюсь, сэр. — За Каррайтом закрылась дверь.

Грин не знал, что делать, — оставаться или тоже уходить. Опустив глаза, Уильям Прайс барабанил пальцами по лежавшему на столе стеклу.

— Мне очень жаль, что я заставил вас выслушать весь этот бред, — он повернул к разведчику усталое лицо. — И теперь я вынужден кое-что объяснить вам, мистер Грин, без этого я не могу отпустить на важнейшее задание вас, человека, от которого зависит слишком многое… Я не считаю себя вправе разочаровывать офицера военно-морских сил, но в а ш и представления о положении в мире для меня важны, я хочу, чтобы вы действовали с открытыми глазами, без иллюзий…

Грин с удивлением поднял голову. Прайс пояснил:

— То, что говорил здесь капитан Каррайт о преимуществах атомных подводных лодок по сравнению с обычными, — правильно. Мои возражения направлены против его детского лепета о значении для нас, американцев, Арктики как будущего театра военных действий. В этом вопросе у вас, Грин, должна быть полная ясность, — Прайс вышел из-за стола и принялся, по обыкновению, в раздумье шагать из угла в угол. Неожиданно он круто остановился перед разведчиком и резко, почти враждебно заговорил: — Тот, кто работает со мной, должен быть умнее и дальновиднее тех деятелей, которые спят и видят третью мировую войну. Я внимательно присматривался к вам, Грин, и мне показалось, что в вас есть нужная мне искра разума…

Новая война, если она возникнет, будет вестись в трех измерениях, не ограничится сушей, а одновременно разразится на море и в космосе. На последнее обстоятельство обращаю, Грин, ваше особое внимание. Мы всех и постоянно убеждаем, что нам ничего не стоит в любой момент уничтожить Россию и ее друзей. Каким образом? Напустив на нее нашу стратегическую авиацию дальнего действия. Я абсолютно уверен, что если бы война велась и со стороны Советов исключительно с помощью авиации — мы войну проиграли бы. Представьте, Грин, наши самолеты, которыми мы все время пугаем русских, с ядерными бомбами, час за часом летят, чтобы сбросить на советские города свой груз. Представьте, нет, вы только представьте это себе, Грин: русские бросили на наши авиационные крылья воздушные эскадры своих истребителей и пустили в ход ракеты класса «воздух-воздух» и «земля-воздух». Прорвется ли хоть один наш самолет через густые пояса заградительного огня русских зенитных батарей и истребителей? Это весьма гадательно. Но главное для нас заключается не в этом, а в том, что пока наши самолеты с грузом атомных бомб будут пробиваться в Россию по воздуху, русские, в порядке ответного удара, будут расстреливать нас своими межконтинентальными ракетами, сносить с лица земли на нашей территории все, что они сочтут нужным. И они в состоянии сделать это, не посылая к нам на истребление свои самолеты, своих летчиков, не пробиваясь для выполнения боевой задачи сквозь строй нашего заградительного огня, не потеряв при этом ни одного человека! Пока наши летчики будут барахтаться и истекать кровью на подступах к границам Советского Союза, из космического пространства и из стратосферы на нашу землю обрушится град мощных ракет, спастись от которых у нас нет никакой возможности…

Мы все больше производим стратегических ракет с радиусом действия в восемь тысяч километров, чтобы достать нашего потенциального противника. Допустим — мы нанесем и ими удар по советской территории. Принесет ли это нам победу? Нет, поскольку нам не избежать ответного удара, и, повторяю, у нас в такой ситуации не окажется ни малейшей возможности спастись, уцелеть. И я, как американец, утверждаю: навлекать на нашу страну такую войну, которая уничтожит нас самих, — преступно.

Так будет обстоять в воздухе. А как на море? Не лучше, Грин. У нас огромный надводный флот. Линкоры, крейсеры, фрегаты, авианосцы! Начнись война, мы не сумеем использовать их даже в качестве металлического лома, они окажутся на дне морском раньше, чем мы примем такое решение. Войну на море смогут вести только подводные лодки, точнее — атомные подводные лодки. О преимуществах таких лодок тут всего несколько минут назад хорошо говорил капитан Каррайт. Но беда в том, что у русских тоже имеются такие же лодки, причем не в меньшем количестве, чем у нас. Каррайт об этом не подумал. Советские подлодки вооружены ракетами, которые, по моим сведениям, превосходят «Поларис». А что это значит? Наши, американские, военные специалисты признали, что подводная лодка, — заметьте, Грин, не атомная, а самая обыкновенная, с дизелями и электромоторами, вооруженная ракетами типа «Поларис» со сравнительно незначительным ядерным зарядом, — сильнейшее оружие для действия как против береговых баз и портов, так и против кораблей в открытом море. Капитан Каррайт только что напомнил нам, — в отличие от обычной атомная подводная лодка невидима и бесшумна, к тому же она располагает средствами противодействия работе радиолокационных станций противника и примет меры к тому, чтобы пройти в нужный ей сектор моря незамеченной. Имеем ли мы возможность как-то предотвратить появление в морях и океанах советских подлодок с ракетами? Нет, таких возможностей мы не имеем, и я абсолютно уверен, что они уже давно занимают соответствующие позиции под водой. А для ударов ракетами наш наступающий надводный флот явится отличной мишенью. Наши эскадры… Не отдельные корабли, а целые эскадры будут поражены, даже не успев увидеть противника: атомный взрыв на незначительной высоте мгновенно вызовет пожары на кораблях, наши моряки превратятся в огненные факелы, потоки гамма-излучений и нейтронов обрушатся на военные суда и их экипажи. Поражение завершит неизбежная взрывная волна. Может, вы скажете, что мощное соединение наших военных судов в море устоит против удара ракетой типа «Поларис»? Но как вы сами знаете, каждая подводная лодка имеет у себя на борту не одну ракету, а более полутора десятков. К тому же, если бы советские подводные лодки обнаружили в море подобное скопище наших наступающих линкоров, авианосцев — дело с самого начала приняло бы трагический оборот, наши специалисты еще лет пять тому назад весьма определенно сказали нам, что, по-видимому, произошло бы в таком случае… Установлено, что взрыв водородной бомбы мощностью в несколько десятков миллионов тонн на высоте ста километров над поверхностью земли сожжет все внизу на пространстве в несколько десятков тысяч километров. Я сказал: «над землей». Не приведи господь, чтобы когда-нибудь такой взрыв произошел над нашей страной, Америкой!

Известно, разрушительную силу ядерного оружия можно изменять в зависимости от цели, по которой собираются нанести удар. Установлено, что если взрыв водородной бомбы подобной мощности произвести на высоте не ста, а всего десяти километров — тепловой поток мгновенно испепелит наши надводные корабли, даже если они окажутся предусмотрительно разбросаны на площади в несколько сот квадратных километров. Какой же выход? Наше министерство военно-морского флота нашло, по его мнению, удовлетворительное решение: сократить ударные соединения до двенадцати кораблей — три авианосца, семь крейсеров и два корабля снабжения. Такая эскадра должна действовать рассредоточенно на пространстве до четырехсот километров, хотя нам отлично известно: рассредоточенные таким образом морские суда станут мишенью для подводных лодок противника, вооруженных ракетами типа «Поларис».

Допустим, что через десяток лет мы окажемся обладателями, например, сотни атомных подлодок. Даже сотни! Ну и что это нам даст, гарантирует ли это нам победу на море? Ни в коем случае. Во-первых, можно быть уверенным — у русских таких лодок, повторяю, обязательно будет больше. И затем другое обстоятельство, о котором наши вояки предпочитают не думать… Каррайт тут повторял чужие слова, слова, которые он вычитал в наших военных бюллетенях и не раз слышал от своего командования. И это очень опасно. Это заблуждение, которое однажды может привести к тому, что пока капитан Каррайт или ему подобный командир лодки будет прятаться на позиции под покровом пакового льда, он может лишиться родины. Понимаете, Грин?

Откуда наши подлодки с ракетами смогли бы подобраться к границам Советского Союза? Взгляните на карту. В Балтийское море с запада и в Черное море с юга русские их не пропустят, в этом можно не сомневаться. С востока? Сложно и весьма невыигрышно швыряться ядерными бомбами, нет подходящих объектов. Стало быть, с севера, отсюда подо льдами есть шанс на какую-то дистанцию приблизиться к берегам Советского Союза. Но опять же — по каким «жизненным центрам» Советов открыл бы огонь капитан Каррайт? Да и то при условии, что советские противолодочные корабли еще раньше не засекли его и в соответствующий момент не уничтожили, не позволив ему сделать ни единого выстрела. Но допустим — ему временно повезло. Бесспорно — он причинил бы на советской территории разрушения, убил бы там сколько-то людей. Но какое все это имело бы значение в развязанной нами же войне для нашей победы? Никакого.

От Берингова пролива на востоке до границы с Норвегией на западе — льды и тундра. До действительно жизненных центров русских слишком далеко. Как бы ни были сильны ракетные удары наших подводных лодок, они ничего не решат и лишь дадут русским лишний повод для нанесения ответного удара по нашей территории, по Штатам. Я ничуть не сомневаюсь, что в таком случае удар был бы комбинированным, у русских же давно есть межконтинентальные баллистические ракеты! Но не будем отвлекаться от аспектов именно морской войны. Послушать наших адмиралов, можно подумать, что мы в самом выгодном стратегическом положении, хотя на самом деле обстоит как раз наоборот.

У Советов нет, к их счастью, обременительного большого надводного флота, они с самого начала понимали, что если им в будущем придется воевать на море, то рассчитывать можно лишь на подводный флот. Все внимание они отдали подводному флоту. И если нанесение нашими подводными лодками сокрушительных ударов по жизненным центрам Советов с севера является чистейшей фантазией, то об ответных операциях советских подводных лодок этого сказать никак нельзя. И это должно быть понятно каждому, кто хоть немного знаком с физической и экономической географией. В данном случае география явно не на нашей стороне. Каррайт мечтает о превращении Арктики в театр военных действий… Да, так и получится, но произойдет это, мне кажется, совсем иначе, чем думает Каррайт. В арктическом бассейне военные действия приведут прежде всего к тому, что удар обрушится на наши военные базы и станции раннего радиолокационного оповещения, мы очень быстро лишимся здесь ушей и глаз. Как, посредством какого оружия русским удастся добиться этого, об этом гадать нет смысла.

Прайс устал. Он немного помолчал, закрыв глаза.

— Теперь взгляните, Грин, на наше тихоокеанское побережье, взгляните именно в аспекте морской войны, вероятного ответного действия подводного флота Советов. Тут нет нужды разыскивать наши жизненные центры, они расположены на самом берегу океана от Сиэтла на севере до мексиканской границы на юге. Сан-Франциско, Лос Анжелес, Монтерей… Тихоокеанское побережье — это наши авиационные заводы, это предприятия фирмы «Локхид», той самой, которая выпустила высотный самолет «У-2»… Тихоокеанское побережье Штатов — это нефть Калифорнии, это ракетные и атомные полигоны за Скалистыми горами, стартовые площадки в туннелях и каньонах Скалистых гор. Наконец, это — базы и порты, линии наших коммуникаций с Востоком, с Гавайями, с Седьмым флотом. Что мы сможем противопоставить советским подводным лодкам с ядерным оружием, чтобы защитить свое тихоокеанское побережье? Ровным счетом ничего. Ведь радиус действия ракет составляет от двух с половиной до четырех тысяч километров, а для стрельбы ракетами с атомными и водородными боеголовками по объектам на нашей территории подводным лодкам нет даже необходимости всплывать, они будут без помех расстреливать нас из-под воды. И если наш флот в открытом море мы можем как-то рассредоточить, то строения на берегу, порты, базы, города — рассредоточить невозможно, все поглотит огонь, на все обрушится взрывная волна и гибельная для всего живого радиация. Для того чтобы представить себе весь ужас, который воцарится на побережье, следует вспомнить, Грин, что взрыв ядерного заряда одной ракеты типа нашей «Поларис» в пять раз превосходит силу взрыва атомных бомб, сброшенных нами на Хиросиму и Нагасаки.

Посмотрите на наше атлантическое побережье… Вдоль него сплошной город, там три четверти нашей промышленности… автомобильные заводы, атомные заводы в Теннесси, полигоны во Флориде, там такие наши поистине жизненные центры, как Вашингтон и Нью-Йорк. А наш юг? Кто может утверждать, что мы сможем запереть от подводных лодок противника Карибское море и Мексиканский залив? Крупнейшие наши города на Миссисипи, нефть Техаса, наши военные центры и форты будут подвергнуты ядерной бомбардировке ракетами с атомных подводных лодок, невидимостью и бесшумностью которых восхищался тут капитан Каррайт. Он и подобные ему наивные люди странным образом забывают о том, что со стороны морских побережий Соединенные Штаты уязвимы во много раз более, чем Советский Союз.

— Вы упомянули о космолетах… — заметил Грин.

— Одним из средств ведения будущей большой войны явятся управляемые находящимися внутри них людьми аппараты, способные совершать полеты на высоте нескольких сот километров над Землей, — сказал Прайс. — Но это сложный вопрос, и в каком направлении и как именно он решится — пока предвидеть трудно. Одно я знаю твердо: если мы с вами не помешаем русским, то такие аппараты, которые в отличие от самолетов я называю космолетами, — у Советов появятся очень скоро. Вы для того и посылаетесь в Советский Союз.

— Я все понял, мистер Прайс, — Грин постарался вложить в слова как можно больше искренности и твердости.

Прайс продолжал:

— Я был вынужден сказать вам слишком много, но вы хорошо знаете, какую ответственность это обстоятельство накладывает на вас.

Это была неприкрытая угроза, но Грин отлично понимал: о главном, основном Прайс предпочел говорить ему мало, а вот сейчас — не сказал ни слова: какое собственно ему-то лично дело до войны в космосе в неопределенном будущем и какое же это имеет отношение к операции «Шедоу»?

— Я не ожидал встречи с вами здесь, сэр, — пробормотал он.

— Ваша амфибия в самый неподходящий момент отказала, и в заливе Бристоль погрузить ее на подлодку не представилось возможным. Пришлось подготовить другой экземпляр и повозиться с его доставкой сюда. Не надеясь больше на других, я решил сам проследить… Заодно хочу вручить вам вот этот документ… Мистер Харвуд наконец-то сообщил мне дополнительные данные о некоторых советских ученых… — Прайс вынул из бокового кармана бумажку и протянул ее разведчику. — Знакомые вам имена. Главное внимание инженеру Ландышеву… Мы должны любыми средствами помешать русским, — пояснил Прайс.

Грин кивнул.

— А теперь желаю вам удачи, — почти сердечно произнес Прайс.

Через минуту Грин шагал к месту стоянки подводной лодки. Каррайт встретил его без особого энтузиазма — чувствовалось, что поручение доставить разведчика поближе к Советскому Союзу было отнюдь не тем, о чем он мечтал.

Над кормовой частью лодки возвышался огромный металлический ящик, отчего подводный корабль стал выглядеть неуклюжим и непривлекательным. Грин некоторое время задержался на палубе — неожиданно он почувствовал волнение: что это — самолет-амфибия, спрятанный внутри контейнера? В состоянии ли он помочь Грину миновать линию бдительности советской пограничной охраны?

Держась за скользкие и холодные поручни, Грин через рубочный люк спустился в лодку и направился в свое временное убежище. В офицерской кают-компании пил горячий чай с галетами пилот крошки-самолета, небольшого роста чернявый парень лет тридцати.

Грин закрыл за собой дверь каюты и, усевшись у столика, принялся изучать переданный ему Прайсом документ. Основной упор делался в нем на Ландышева и его институт, его помощников. Главная на этот раз задача — подобраться к Ландышеву.

Читая сейчас этот и другие документы, составленные специально для него, Грин не мог отделаться от впечатления, что для Прайса и Харвуда переход им советской границы почему-то не представляется рискованным и сомнительным. Они обращались к нему так, как если бы он уже проник за незримый и весьма опасный барьер. Почему это? Потому, что они уверены в нем, или потому, что им все равно, уцелеет он или нет? И кто может сказать, где, собственно, находится тот последний рубеж, проскользнув за который он окажется в безопасности? За врагами в России следят не только пограничники, чекисты, но и все советские люди — это Грин знал прекрасно, и это-то и беспокоило его сейчас.

С целью обеспечить подход к Ландышеву Харвуд, оказывается, заблаговременно принял кое-какие меры. Это оказалось весьма кстати. Грину теперь предлагалось, как только он доберется до Москвы, довести операцию против Ландышева до конца. Грин передернул плечами. «Довести до конца!» — легко сказать, но трудно сделать, крайне трудно, — это ему было ясно уже сейчас. Питать иллюзии значило подвергать себя огромной опасности, это Грин отлично усвоил уже много лет тому назад, как только пришел в разведку. Он долго изучал документы, запоминал указания чифа, запоминал фамилии, адреса…

Его тянуло немедленно взглянуть на амфибию, которой вскоре придется доверить свою жизнь, но он опасался помешать пилоту — парень, наверное, возится возле своего самолета, тоже беспокоится, переживает. Грин почувствовал страшную усталость и завалился спать. За перегородкой, в коридоре, шли последние приготовления, время от времени по переговорной трубе слышались отрывистые команды Каррайта или вахтенного офицера.

Когда Грин проснулся, на лодке стояла полная тишина. Он прошел в центральный пост — штурман молча показал ему разостланную на столе карту: подлодка шла на северо-восток, к полюсу.

Глава семнадцатая

Прошло несколько дней. И вот настала минута, когда Грину пришлось вслед за молчаливым пилотом пролезть через кормовой люк, забраться в тесную кабину самолета и ждать, что произойдет дальше. Ожидать — ничего другого ему и не оставалось. Снаряжение было заботливо уложено в самолет. Лодка шла под ледяным полем, растянувшимся на добрую сотню миль, но, как показали приборы, впереди была обширная промоина, в которой можно будет всплыть. Каррайт нервничал. Грин понимал причины его волнения: во-первых, он боялся быть обнаруженным советскими патрульными самолетами, что грозило бы срывом рейса; во-вторых, он вообще боялся высунуть нос из-под покрова паковых льдов, ему, должно быть, мерещились всякие ужасы; в-третьих, следовало бы подойти поближе к советскому побережью, поскольку радиус действия самолета-амфибии Дуллитла невелик, но Каррайт на такое продвижение не решался, колебался, явно трусил.

И вот настала наконец минута прощания с подводной лодкой. Грин сидит в кромешной темноте и дышит в затылок чернявому парню, занявшему место спереди. Некоторое время пилот поддерживал связь с командиром лодки по телефону, но потом и эта связь была отключена — до старта оставались считанные минуты.

— Всплываем, — почему-то вполголоса сказал летчик.

Действительно, подводная лодка поднималась, льды остались позади. Лодка выровнялась и опять двинулась — в южном направлении.

Пилот включил зажигание, привел в действие какие-то механизмы, и в следующую минуту случилось то, чего Грин так давно ожидал и что все-таки показалось ему полнейшей неожиданностью: задняя стенка контейнера упала вниз и по ней скользнул самолет, — лодка ушла немного вперед и тотчас отвернула в сторону. Пилот запустил двигатель, огненные хвосты заплясали по воде, амфибия рванулась и с непостижимой скоростью помчалась на юг, рассекая килем темную полярную воду.

Они мчались к земле, к советскому берегу, буквально прильнув к воде, потом амфибия резко снизила скорость, погрузилась, правда, на весьма незначительную глубину и медленно направилась в устье реки, впадавшей тут в океан. Пилот то и дело на одну-две секунды поднимал перископ, пристально всматривался в окуляры. Грин и не заметил, как очутился посередине реки.

— Теперь смотрите вы, — сказал летчик хриплым от волнения голосом.

Светлые, еле заметные переливы волн плескались над самой головой, на реке, как и предвидел Грин, было безлюдно. По обоим берегам расстилалась зеленовато-серая, бескрайняя тундра, пустынная, поросшая оленьим мохом.

Все шло как нельзя лучше. Придуманный Грином трюк, по-видимому, оказался удачным: приблизившись к берегу на ничтожной высоте на летательном аппарате чрезвычайно малых размеров, развившем к тому же огромную скорость, кажется, удалось проскочить советскую границу незамеченными ни пограничной охраной, ни постами радиолокационного наблюдения.

Грин был почти спокоен, он знал конечный пункт путешествия в этой скорлупке — вот сейчас покажется озеро, обширное и глубокое… Но озера почему-то не было! Неужели он ошибся? Нет, нет, вот оно возникло на близком горизонте.

Самолет-амфибия всплыл и уже через минуту мчался по водной глади, но теперь это уже не был Северный Ледовитый океан, — Грин и его спутник находились на советской территории, на полуострове Ямал. На берегах озера не было заметно ни одной живой души.

— Давай, — произнес Грин, и пилот резко повернул к низкому озерному прибрежью.

Они пробирались еще, пока было возможно, когда же глубина уменьшилась до совершенно незначительной — амфибия остановилась. Разведчик взял свое тщательно увязанное снаряжение и прямо с борта шагнул в воду. Он пожал пилоту руку и стал осторожно выбираться на сушу. Он шел и чувствовал на себе безразличный взгляд летчика, который вот сейчас удерет отсюда и которому, собственно, наплевать на дальнейшую судьбу оставленного им тут разведчика. Грин выкарабкался на берег и оглянулся… Снова что-то замерло в груди, непривычно защемило, что это — трусость или предчувствие беды? Крошечный самолет-амфибия с почти незнакомым чернявым парнем на борту был сейчас единственным, что еще связывало его, Грина, с родиной, с Штатами… Летчик развернул машину, и через несколько секунд самолет поднялся в воздух и, распластавшись, почти задевая крыльями тихие волны озера, скрылся вдали, — он возвращался к подводной лодке Каррайта. Грин остался один.

Топор и пила-ножовка в парусиновых чехлах, ружье-двустволка тульского производства, потрепанная палатка, охотничьи боеприпасы, нож, соль, спички — вот, пожалуй, и все его снаряжение. При нем не было ничего американского, не имелось также кодов, шифров, средств тайнописи, ядов. Кроме паспорта на имя Иванова и нескольких справок, из которых следовало, что означенный Иванов является зоотехником и находится на полуострове Ямал в командировке, не имелось при нем и никаких других документов. Немного, именно столько, сколько, по его соображению, могло ему потребоваться, взял с собой Грин и денег в советской валюте. Ведь перед ним стояла пока что лишь одна-единственная задача — незаметно и в то же время как можно быстрей добраться до Москвы. Оружие, деньги, материалы — он получит после через своего заместителя и давнишнюю помощницу по работе в России Ирэн Грант, получит, когда уже очутится в Москве.

Грин осмотрелся. Вспугнутые появлением самолета птицы постепенно успокоились. Вдалеке он заметил небольшое стадо оленей, должно быть, где-то там находилось кочевье. Встреча с советскими людьми почти тотчас после проникновения на советскую территорию не устраивала разведчика, — он повернулся и, тяжело ступая, направился вдоль берега в южном направлении. Предварительно, еще в Штатах, он прекрасно изучил местность.

Надо миновать это обширное озеро и затем довольно изрядное расстояние пройти тундрой. Он заранее знал, что это будет нелегко, но прежде ему представлялось возможным проделать весь этот путь не спеша и не напрягаясь, однако на деле получилось не так — он оказался вынужденным без отдыха идти и идти вперед.

Почва пружинила, и часа через два Грин уже с трудом отрывал ноги от смешанной с мхом и кореньями хлюпающей земли. Грин все задавал себе вопрос, на который боялся ответить: почему он так старается обойти стороной замеченное им оленье стадо, действительно ли для него так уж опасно встретиться с одиноким пастухом-ненцем? Может быть, он просто боится, хочет во что бы то ни стало оттянуть первую встречу с советскими людьми после своего появления тут с рискованным заданием? Грин почувствовал, что окончательно выбился из сил. В небольшой ложбине, скрывшись от возможного наблюдения, он с наслаждением растянулся. Ходьба по тундре оказалась занятием мало привлекательным. Грин не позволил себе долго нежиться, — минут через сорок он был уже на ногах и продолжал свой путь. Какое-то подсознательное чувство, возможно, инстинкт хорошо натасканного хищника говорил ему, что следует как можно скорее оторваться от места проникновения на советскую землю. И он шел час за часом. Поздно ночью он свалился без сил и мгновенно уснул. Было холодно, пронзительная сырость пробирала до костей.

Так шли дни. Посмотрели бы теперь на Грина Уильям Прайс и Аллен Харвуд! Нелегко узнать холеного джентльмена в этом, гонимом страхом субъекте в высоких охотничьих сапогах, в потрепанном костюме, рубашке-косоворотке, с видавшей виды замызганной кепкой на голове, с густо обросшей физиономией.

Продвигался Грин, тщательно маскируясь на местности, всем существом своим боясь встречи с людьми, тайную войну против которых он вел. Порой им овладевал почти безотчетный ужас, заставлявший его с бессмысленным взором бежать по тундре, но все же инстинкт разведчика не изменял, Грин шел по маршруту, усвоенному наизусть. Иногда, боясь сойти с ума, он анализировал свои переживания, искал причины панического страха, — и тогда не мог не признать, что ему не хватает смелости, необходимой любому гангстеру, и что в нем сказывается отсутствие привычки к опасности, которой ежедневно подвергается каждый его рядовой агент. На Ближнем Востоке он вел работу всегда в окружении сослуживцев, в Западной Германии — на положении победителя-оккупанта и в то же время благожелательного союзника. На этот раз все обстояло иначе, и от одной мысли Грина пробирала дрожь. Он уже не сидел в своем кабинете, а тайком крался по советской земле, под чужой фамилией, крался для того, чтобы выполнить приказ Прайса. Он не знал, как именно его выполнит, какими средствами и в каких условиях, но готов был на все, готов, если этого потребуют обстоятельства, не только обворовать, но и своими руками задушить или зарезать любого из перечисленных в списке Прайса советских ученых и в первую очередь, конечно, инженера Ландышева… Срыв выполнения задания на сей раз в представлении Грина означал для него не просто крушение шпионской карьеры, но и конец в физическом смысле — неважно от чьих рук, советских чекистов или подосланных Харвудом убийц. Как понимал Грин, выход ему оставался лишь один — идти напролом и таким образом добиться своего: денег, наград, возможности сбежать затем из этой страны за океан и зажить там в свое удовольствие. Однако принимать решения оказалось делом неизмеримо более легким, чем находиться в шкуре непосредственного исполнителя приказов Прайса и Харвуда. Теперь Грин отчетливо осознал это.

Следовало во что бы то ни стало преодолеть страх, и Грин благодарил судьбу за то, что она дает ему возможность до поры до времени побыть одному, привыкнуть к тому новому положению, в котором он очутился. Овладевавший им временами животный страх от мысли, что его могут разоблачить и схватить, он загонял глубоко внутрь и, наверное, оттого все более проникался злобой к тем, из-за кого по воле Прайса мог погибнуть, хотя ни одного из них он никогда в глаза не видел. Затаившись в очередной лощинке и наскоро глотая холодные мясные консервы, он с упоением предвкушал, как наконец доберется до них и заставит дорого заплатить за все пережитое им. Грин проклинал как в воду канувшего инженера Можайцева и с ненавистью думал о Годдарте, успевшем благополучно легализоваться в Москве, — он не мог ему простить того, что тот не сумел помешать побегу русского с завода в Брайт-ривер, после чего и начались все передряги.

Наконец настал час, когда Грин преодолел водораздел: река, на берег которой он вышел, текла уже не на запад и впадала не в Карское море, а несла свои воды на восток, в Обскую губу. По этому случаю посланец Харвуда достал из неприкосновенного запаса бутылку «Столичной». Отдохнув, он сменил изорвавшиеся охотничьи сапоги на запасные и не спеша побрел берегом дальше.

Он давно знал, что этот час наступит, еще в Штатах размышлял над тем, как однажды появится вот тут и будет с тоской и отчаянием осматриваться по сторонам, пытаясь отыскать какие-нибудь бревна, доски или деревья, срубив которые мог бы соорудить плот. Плот абсолютно необходим, сил для дальнейшего продвижения пешком не было. К тому же до Обской губы далеко и на то, чтобы добраться до нее пешком, ушло бы слишком много времени, которого в распоряжении Грина было в обрез. Ко всему прочему разведчику казалось, что путешествие на плоту избавит его от назойливого и опасного любопытства встречных людей — оно не будет выглядеть чем-то исключительным или даже подозрительным. Наоборот, стоит только ему появиться в первом же поселке вот так, пешим, оборванным и изможденным, как после кораблекрушения, — и он обязательно обратит на себя нежелательное внимание. Нужны деревья! Однако дерева не было, и снова пришлось тащиться, еле передвигая ноги по опротивевшей тундре.

На следующий день он наткнулся на крошечный домик, построенный, по всей вероятности, для охотников. Первый раз за последние дни Грин переночевал у очага, грелся у огня, нежился, ел горячую пищу, ночевал в тепле. А на рассвете он уже разбирал этот домик по бревнышку — все равно другого выхода не имелось, без плота о дальнейшем пути нечего было и думать. Весь день Грин лихорадочно работал, к вечеру плот удалось сколотить. Грин перебрался на него, разбил палатку. Волны подхватили суденышко и повлекли вниз по течению, туда, куда так страстно стремился Грин.

В Обской губе Грина подобрала рыбачья шхуна. Документы оказались в порядке: ударник коммунистического труда зоотехник Иванов командирован сюда с Камчатки с заданием: «изучить на Ямале опыт перегона оленей на далекие расстояния как в зимний, так и в летний период». Зоотехнику Иванову сочувствовали, его расспрашивали о Камчатке. Он отвечал не очень охотно, боясь попасть впросак. Неразговорчивость Грина рыбаки объяснили усталостью и оставили его в покое.

В Салехарде «зоотехник Иванов» приобрел билет на самолет и вскоре вылетел на юг. Он спешил. В Свердловске Иванов зашел в комиссионный магазин и купил себе отличный костюм, вместе с которым оказался обладателем и новых документов: зоотехник с Камчатки исчез, теперь появился гвардии полковник запаса Матвей Иванович Сырцов. Все это заранее подготовили остававшиеся в Москве его помощники, во всем этом чувствовалась пунктуальность Ирэн Грант. Казань, Горький, — отдохнувший, раздобревший, чисто выбритый «полковник запаса» проделал этот путь в самолете: зорко глядел на расстилавшуюся внизу необъятную советскую землю, сосал предложенные бортпроводницей конфеты и, настороженно озираясь, подкрадывался к Москве… Так добрался до Тулы. Здесь он отправился на автобусную станцию и оттуда уехал в Москву. Воспользоваться поездом поостерегся, показываться на столичных вокзалах, как и на аэродромах, считал весьма рискованным — можно было напороться на нежелательную встречу с кем-либо из знакомых, дипломатом или корреспондентом какой-нибудь иностранной газеты…

Автобус прибыл в столицу в конце дня. Грин попросил водителя высадить его, не доезжая до центра. Из первого же автомата он позвонил по телефону. Слышно было, как сняли с рычажка телефонную трубку, женский голос ответил. Грин тихо сказал:

— Ирэн?

Он отлично знал, что на другом конце провода Ирэн Грант, ему было нужно лишь, чтобы она услышала его голос, только и всего.

Она поспешно ответила:

— Да, да, все в порядке.

Он взял такси и отправился на Большую Тулинскую улицу.

Час «пик», народу не хватало места на тротуаре. Низко надвинув шляпу, Грин шел не спеша. Он видел, как у огромного серого дома остановилось такси, из которого вышла его помощница. Она заметила чифа и с наигранной поспешностью, расталкивая толпу, быстро пошла по тротуару. Грин двигался за ней на некотором расстоянии. Все спешили, у каждого свои дела, никто не обратил внимания на то, как хорошо одетая женщина незаметным движением обронила катушку, обыкновенную катушку, старую, неопрятную и уже почти без ниток. Никто на это не обратил внимания, за исключением «гвардии полковника запаса Матвея Сырцова». Грин-Сырцов остановился, сделав вид, что поправляет шнурки ботинок, и через полминуты свернул в переулок — записку, спрятанную в имевшемся в катушке тайничке, следовало прочесть немедленно. Грин проделал эту операцию с ловкостью фокусника и тихо, зло выругался: он чувствовал себя страшно уставшим, однако приходилось снова тащиться на противоположный конец гигантского города. Предстояла встреча с «почтовым ящиком», и это пугало, — а вдруг того засекли чекисты!

Грин оставил машину за несколько кварталов до нужного ему дома и пешком отправился дальше. Было уже темно, и его это устраивало как нельзя лучше. Он несколько раз прошелся по обеим сторонам улицы, но ничего подозрительного не обнаружил. Лишь после этого зашел во двор и постучал. Послышались шаркающие шаги, дверь отворилась, на пороге появился сухонький тщедушный старик, одетый в домашнюю пижаму. Включив в прихожей свет, старик ворчливо осведомился:

— Вам, гражданин, кого?

— Вас, — зло произнес Грин и быстро выключил свет. — У меня для вас посылка от Ирины Петровны.

— Давайте.

Разведчик молча подал старику ту самую катушку, которую недавно на Тулинской улице так удачно «обронила» Ирэн Грант.

— Подождите здесь, — с заметным испугом шепнул старик и исчез. Скоро он возвратился и вручил Грину небольшой ключ и шифрованную записку.

— Это все, — прошептал старик, открывая перед Грином дверь на улицу, он, должно быть, страшно боялся и спешил выпроводить опасного посетителя.

Грин ушел. Пройдя значительное расстояние, он рискнул остановиться, чтобы ознакомиться с содержанием адресованного ему послания, — оно было кратким, не отвечало на возникшие у Грина вопросы, и это ему не понравилось. Но он так устал, что даже не мог рассердиться на своих помощников, главное — у него есть пристанище: хозяева квартиры уехали на Крайний Север, а он будет проживать в ней на правах близкого родственника. По надежным, как ему казалось, документам. Поистине Ирэн Грант умеет находить нужных людей, хотя вряд ли польстившийся на деньги отсутствующий квартиросъемщик догадается, что за человек поселится в его квартире.

Автомобиль доставил Грина на одну из улиц неподалеку от станции метро «Сокол». Было уже поздно. Никого не встретив на лестнице, Грин тихо поднялся на третий этаж, без труда открыл ключом дверь квартиры номер семь. С помощью карманного электрического фонарика осмотрелся. Ничего подозрительного не заметил. По некоторым, одному ему бросившимся в глаза деталям, понял, что тут «наводила порядок» Ирэн Грант. Разделся и в тревожном раздумье сел у стола. Он чувствовал себя опустошенным в результате невероятного нервного напряжения последнего месяца и в то же время отчетливо понимал, что главное впереди…

Глава восемнадцатая

Работа в редакции журнала «Космос» давала возможность Годдарту-Егорову познакомиться с рядом советских ученых, но среди них не было пока тех, чьи имена сообщил ему Грин. Проклятая секретность русских и на этот раз встала перед лазутчиком преградой, преодолеть которую оказалось нелегко. Имена Ландышева и некоторых других намертво врезались в память агента Харвуда, но нащупать подходы к этим людям ему не удавалось. Больше того, он при всем его старании не смог даже получить каких-либо конкретных данных о работе интересовавших Прайса и Харвуда советских ученых.

Годдарт всем нутром чувствовал шаткость своего положения: время подгоняло его, однако проявить заметный интерес к занятым космическими проблемами выдающимся ученым, таким, как Ландышев, — он опасался. К тому же сказывалась явная недостаточность его специфической подготовки: в разведке Харвуда, естественно, сделать из него большого специалиста в вопросах астронавтики, астрономии, ядерной физики — не сумели, и теперь это обстоятельство могло подвести его, познания вновь испеченного эксперта-консультанта Егорова на деле оказались куда меньше знаний инженера Егорова, по документам которого Годдарт устроился на работу. На это могли обратить внимание. Лже-Егоров не сомневался, что рано ли поздно такой роковой для него казус может произойти, и мечтал о том, чтобы как можно скорее расстаться с «Космосом». Однако сбросить опасную маску инженера Егорова без разрешения свыше Годдарт не имел права. Он отлично понимал, что до тех пор, пока не будет завершена операция «Шедоу», об исчезновении из редакции нечего и думать. Сложилось крайне опасное положение, при котором вынужденное бездействие представлялось Годдарту рискованнее самого сложного агентурного дела.

Блестя золотыми очками, небрежно поглаживая длинную бороду, Годдарт-Егоров восседал за письменным столом, дружески улыбался, снисходительно похлопывал по плечу заходящих в редакцию молодых ученых и старался как можно меньше говорить на специальные темы.

Занятия в редакции оставляли много свободного времени, эксперт-консультант вовсе не был обязан сидеть в редакции с девяти утра до шести вечера и имел возможность по своему усмотрению распоряжаться рабочими часами.

Жил Годдарт по-прежнему в квартире Рахитова. Хозяин с семьей на лето поселился на даче, и потому лазутчик чувствовал себя в его квартире вольготно. Однако нервное напряжение последних месяцев сказывалось — оставаясь в четырех стенах, Годдарт часто хандрил, порой впадал в отчаяние и все чаще заглушал тревогу коньяком. Каждые вторник и пятницу он звонил по условленному номеру телефона, но каждый раз получал ответ, что для него «ничего нет». Все же настала минута, когда Годдарт получил приглашение приехать за «посылкой» для него «от Марьи Ивановны». Вот оно, начиналось! Годдарт доехал в метро до центра, там взял такси и отправился на Юго-Запад, туда, где далеко за город убегает к Внуковскому аэродрому чудесное шоссе, туда, где вдоль красавца проспекта выстроились прекрасные новые дома. От Ирэн Грант он кое-что знал о той, к которой сейчас направлялся и, говоря по совести, не был в восторге от предстоящей встречи… Это была женщина по профессии культурник-массовик, суматошно шумная, не очень умная, но очень жадная. Именно жадность и привела ее к моральному падению. В свое время Грин долго и внимательно изучал ее. Женщина проводила массовые занятия в клубах, парках. Она принадлежала к той категории работников-массовиков, которых русские не без основания называют «в два притопа, в три прихлопа», от работника культуры в ней ничего не было. Деньги и вещи были тем богом, которому она поклонялась. Как уверяла Грант, эта женщина за соответствующую сумму, наверное, могла бы зарезать родного отца. Она прекрасно обеспечена — муж получает высокий оклад, и все же гонялась за любым заработком по всей Москве. Но и этого ей было мало — она стала спекулянткой, установила контакт с жульем в некоторых магазинах и с людьми, регулярно привозившими с Запада барахло с иностранными фирменными знаками, покупала и продавала оптом и в розницу. Это обстоятельство как раз и пугало Годдарта — за женщиной могла иметься слежка ОБХСС. Завербовал ее Грин. Он явился к ней домой в качестве покупателя, потом разыграл роль общественного инспектора-контролера, составил акт, пригрозил судом. В качестве «свидетеля» присутствовала при этом Ирэн Грант, предъявившая перетрусившей спекулянтке фальшивые документы. Понимая, что она «засыпалась», женщина согласилась выполнять поручения Грина, вряд ли даже отдавая себе отчет в характере этих поручений. Когда же она разобралась, что к чему, было поздно: Грин убедительно разъяснил ей, что она уже успела оказать значительные услуги разведке, и в случае отказа от дальнейшего сотрудничества пригрозил выдать ее органам государственной безопасности. Грин действовал наверняка — он хорошо изучил характер своей жертвы: она была слишком труслива и жадна, и когда он пообещал систематически выплачивать «вознаграждение», разговор завершился тем, что она дала подписку работать на разведку Харвуда.

Солнце нещадно жгло. У бочек с квасом стояли длинные очереди. Годдарт завернул во двор большого дома, быстро разыскал нужный ему подъезд. Квартира была расположена на первом этаже, а дверь в нее — в двух шагах от лифта. Это имело и свои преимущества — в случае чего можно было сделать вид, что пришел к кому-нибудь, проживающему повыше, но и свою отрицательную сторону — слишком часто у лифта торчали люди, особенно ребята-подростки, которым разведчик инстинктивно не доверял.

На этот раз в подъезде было безлюдно, Годдарт позвонил.

— За посылкой от Марьи Ивановны? — переспросила женщина, не проявляя желания вручить ему эту самую посылку. Она пригласила его занять место на стуле, у стола, продолжая пристально рассматривать.

— Да, да, я звонил вам, — подтвердил Годдарт и положил руки на стол. На мизинце правой руки сверкнул перстень с эмблемой. Женщина облегченно вздохнула — все в порядке. Но она не спешила, поставила перед Годдартом чай, без умолку болтала всякий вздор, не преминула сообщить о том, что муж — в продолжительной командировке. Годдарт отлично понимал ее, бесцеремонно рассматривал. Ей не больше тридцати пяти, крашенная под блондинку, под густым слоем пудры виднелась частая сеть склеротических прожилок, придававшая ее лицу неприятный синеватый оттенок. Явно желая установить с посетителем близкий контакт, она извивалась перед ним, «выламывалась». Годдарт выпил чаю и уже минут через десять решительно встал. Женщина поскучнела. Принесла с вешалки пиджак, новенький, по его росту. Он ничуть не сомневался, что эта продувная особа основательно прощупала пиджак в поисках записки и, наверное, была сильно разочарована — ни клочка бумажки в пиджаке не нашлось, тайна, связанная с «посылкой от Марьи Ивановны», прошла мимо нее. И какая тайна!

Добравшись до «дома», то есть до квартиры Рахитова, Годдарт немедленно отпорол подкладку, обработал ее специальным составом, и в одном месте на материи четко проступили столбики цифр. Расшифровав приказ Грина, Годдарт долго сидел в глубокой задумчивости. Указание приступить к делу, которое он с таким нетерпением ждал, повергло его в недоумение и основательно напугало. Он давно знал: начинать придется с Ландышева — и еще до перехода советской границы был осведомлен, с чего придется начинать, — Харвуд оказался не дурак, он не очень-то верил в то, что Можайцев безропотно будет иссушать свой мозг на потребу Прайса, и запасся, как ему казалось, убедительным аргументом, с помощью которого надеялся воздействовать на изобретателя. Однако обстоятельства неожиданно коренным образом изменились, и теперь эти «аргументы», вместо того чтобы помочь Харвуду шантажировать Можайцева, должны были обеспечить успех в операции против инженера Ландышева. Харвуд, по мнению Годдарта, оказался вдвойне провидцем, и это счастливое обстоятельство избавляло его, Годдарта, от необходимости самому придумывать подходы к Ландышеву. Все представлялось весьма просто — получив долгожданный сигнал действовать, он тотчас разыщет актрису Оксану Орленко, и все будет в порядке, она выполнит любой приказ, ей отступать некуда. С такой мыслью Годдарт давно сжился. Однако в этот план Грин почему-то внес дополнение: прежде чем встретиться с артисткой и попытаться принудить ее к выполнению задания Харвуда, Годдарту предписывалось установить контакт, встретиться лично с агентом по кличке Джим и обеспечить себе его помощь. Затем последовало новое указание — к Орленко подобраться через Джима, а не непосредственно.

Годдарт не на шутку встревожился. Кто мог поручиться, что этот проклятый Джим не изменился и не стал известен чекистам? Как Грин мог ручаться, что тот не провалился и не попал под наблюдение чекистов? Почему именно он должен пойти на встречу с Орленко? Стало быть, Грин заранее сомневался в том, что Годдарту удастся самому завербовать жену инженера Ландышева… Но почему? Какие у Грина основания не доверять ему? Черт возьми, ему-то хорошо отсиживаться в припасенной для него норе и отдавать непродуманные приказы. Встреча с каждым лишним человеком грозит лже-Егорову большой опасностью, и идти очертя голову на свидание с агентом, не будучи уверенным даже в необходимости этого знакомства, он просто не мог.

Годдарт попытался поставить себя на место Грина и проследить за ходом его рассуждений…

К Оксане Орленко с улицы не придешь. Провал у Орленко может зачеркнуть всю операцию «Шедоу», и Грин отлично это знает. А раз так, то приказ установить личный контакт с неведомым ему Джимом следует расценивать только как неверие в силы и способности Годдарта. Но почему же все-таки он, Годдарт, должен идти на такой риск? К тому же помощь Грина в деле с Орленко и затея с агентом снизят значение будущих успехов Годдарта в глазах Прайса и Харвуда и, естественно, отразятся на сумме вознаграждения, которую он надеялся получить по возвращении в Штаты.

Разведчик снова отправился на юго-запад. На этот раз культработник должна была проявить активность и передать его шифровку дальше, не дожидаясь, когда за ней кто-то явится.

Женщина опять пыталась кокетничать, но Годдарт решительно осадил ее, напомнил ей об обязанностях, о безоговорочном послушании.

В редакции Егоров сказался больным и безвылазно засел дома.

Через несколько дней раздался звонок. Годдарт открыл дверь — на пороге Ирэн Грант. В глазах очаровательной «Ирины Петровны» было нечто, не предвещавшее ничего хорошего.

Она пробыла в квартире с полчаса. Разъяснений Годдарт так и не получил, но приказ был подтвержден. Действовать предлагалось немедленно. Информацию о Джиме разведчик получил от Грант исчерпывающую. О предстоящем посещении Годдарта тот предупрежден. Грин не отказал себе в удовольствии сделать Годдарту выговор за недопустимую потерю времени, — тот проглотил пилюлю молча.

Ирэн Грант ушла с неутихшей яростью. Она очень спешила и не заметила в толпе прохожих молоденькую девушку, красивую, с бледным нервным лицом, приспущенными на лоб волосами. Это была подруга аспиранта Тимура Рахитова студентка Марина Нарежная. Именно в этот день Тимур договорился встретиться с ней. Она приехала несколько ранее условленного часа и терпеливо поджидала Тимура неподалеку от подъезда, — подниматься в квартиру не решалась, не желая встречаться наедине с антипатичным инженером Егоровым, которого, как она это хорошо знала, не уважал и ее друг. Она ждала уже минут двадцать. Тимура пока не было. И вдруг девушка увидела вышедшую из подъезда Ирину Петровну. Для Марины было несомненно: эта странная женщина приходила в квартиру Рахитовых, других знакомых у нее тут не имелось. А раз так, то к кому же она приходила? Сам Рахитов вместе с женой находился на даче и в городе последний месяц почти не появлялся, с Егоровым она незнакома и сидеть с ним, неизвестным ей человеком, по крайней мере двадцать минут она никак не могла. Следовательно, она приходила к Тимуру. Пылкое воображение девушки мгновенно нарисовало ей картины, от которых у нее заныло сердце, но в этот самый миг она увидела Тимура, стремглав соскочившего с подножки троллейбуса. Как же так?

— Марина, что случилось? — спросил юноша.

Она безмолвно протянула руку вперед, туда, где по тротуару быстро удалялась стройная молодая женщина. Тимур узнал ее.

— Ирина Петровна… — с недоумением протянул Тимур. — Ты поссорилась с ней?

— Нет, просто мне на миг, ну, на самую чуточку показалось, что ты уже давно дома, — неохотно призналась девушка. — С кем же еще она могла провести там столько времени?

Выслушав ее, юноша задумался: «В самом деле — к кому же она приходила? С кем была все то время, пока Марина ждала меня у подъезда? В квартире, наверное, один Егоров… Но в таком случае — они знают друг друга? Однако почему же, как только появился Егоров, Ирина Петровна куда-то исчезла и ни разу больше не показывалась в нашей квартире? А что, если Егоров — ее друг и она-то и рекомендовала его отцу? Но к чему же такая скрытность, почему отец ни разу не проговорился об этом? Почему он упорно выдает Егорова за своего друга детства, хотя на протяжении всей жизни Тимур ранее ни разу не слышал от него об этом друге? Да и мать как-то призналась, что Егоров и ей абсолютно неизвестен. Что же все это может значить?» Итак, прежде всего следовало удостовериться, дома ли Егоров. И затем — скажет ли он о приходе этой женщины? Если увидеться с инженером, к примеру, вечером или на следующий день и он промолчит о ее визите, это можно объяснить забывчивостью, но если он ничего не скажет сейчас, через несколько минут после ее ухода, тогда придется думать о чем-то серьезном. Юношу оглушила неосознанная еще тревога, его охватило беспокойство, причины которого он пока что не мог бы объяснить.

— Пошли, — сказал он Марине, взяв ее под руку. — О том, что мы видели сейчас Ирину Петровну, — ни слова. Так надо.

Они поднялись в квартиру. Инженер Егоров был дома, со скучающим видом просматривал журналы. О посещении Ирины Петровны он не обмолвился ни одним словом. Это была вторая ошибка, допущенная им за последние дни.

Волей-неволей приходилось ехать к Джиму. Поздно вечером Годдарт занял место в вагоне электрички и отправился на станцию Кратово.

За окном пламенел закат, над полями, вдоль самой кромки горизонта нависла малиновая дымка. Деревья по обеим сторонам железнодорожного полотна стояли, не шелестя ни одним листочком, умиротворенные. По дорогам, кое-где пересекавшим путь электропоезду, шли машины, за ними еле заметно курчавилась пыль. Массивы колхозных полей влажной зеленью стлались и слева и справа, скрывались вдали, сливались с вечерним небом. Годдарта не влекла к себе красота природы, его мысли сейчас были заняты исключительно предстоящей встречей. Интуицией старого шпиона он чувствовал, что эта встреча представляет собой начало нового этапа в его жизни, важного и крайне опасного, полного риска не сегодня так завтра быть схваченным чекистами, разоблаченным кем-либо из советских людей, разоблаченным, несмотря на тщательную маскировку и все предосторожности.

После свидания с Ирэн Грант Годдарт отчетливо себе представлял, что за человек агент, к которому ему пришлось-таки ехать. Джим обрел в его представлении зримые формы, плоть и кровь, и, еще не видя его, лже-Егоров, казалось ему, мог бы описать внешность и повадки этого страшного человека. Теперь он немало знал о нем… Но, в сущности, биографию Джима — если верить Ирэн — можно пересказать в нескольких словах. Родился и рос в семье служащего в районном городишке. Были у него братья, сестры, работали, учились. Он не хотел ни учиться, ни трудиться… Пьянство, буйство, озорство были его стихией. Сначала подружился с ножом, а потом раздобыл где-то наган. Старшие в семье его боялись — еще убьет! Милиция никак не могла поймать с поличным. Наконец поймали. Увещевали: ведь из трудовой семьи, и паренек способный, мог бы учиться… Все бесполезно. А «дело по обвинению» все росло и росло. Осудили. Лето тысяча девятьсот сорок первого года встретил в тюрьме. Другой от стыда сгорел бы, испугался — он нет, чувствовал себя в тюрьме, как рыба в воде: характеры новых дружков близки и понятны. А о совести теперь можно было и не вспоминать: отныне у него появились личные счеты с советской властью, с советскими людьми — они же упрятали его в тюрьму! Посадили за решетку! Когда началась война, заключенных стали эвакуировать на восток — он сумел в дороге сбежать и пробрался в родные места. Прятался в огородах, ждал прихода гитлеровцев. Дождался. Немцы зачислили его в зондеркоманду, и он принялся расстреливать попавших в лапы оккупантов партизан, уничтожать советских людей, заподозренных в симпатии к своей родине. Потом, когда гитлеровцев разбили, подался на Запад и очутился в лагере для перемещенных. Там его подобрали американцы. У них прошел курс обучения шпионским наукам. Удачно выполнил несколько заданий американской разведки. Хозяева убедились: этот не подведет, хитер, коварен, жесток, человека убить для него пустячное дело. Кончилось тем, что после очередной переброски на советскую территорию его тут и оставили, «в резерве», прикрыв новой легендой, под новой фамилией. Он осел на станции Кратово, обзавелся семьей. Замаскировался надежно — как уверяла Грант. Но Годдарта это ее заверение мало утешало.

Глава девятнадцатая

Как обычно, гостей в этот день на даче артиста Александра Лучепольского было много. Человек блестяще одаренный, прекрасный певец, хозяин к тому же умел мило острить и хорошо рассказывать забавные истории. Происшествия, о которых он мог говорить увлекательно и подолгу, всегда выдавались за истинные и главным образом из жизни самого прославленного артиста. Друзей Лучепольский имел великое множество, и покоя они ему не давали. По воскресеньям, особенно в погожие дни, они приезжали к нему целыми компаниями, и не только артисты, коллеги, так сказать, но и люди самых различных профессий, склада ума, наклонностей и характеров.

Полковник государственной безопасности Соколов, старый приятель хозяина, любил бывать здесь. У Лучепольского можно было часами сидеть в стороне, с книгой в руках, без опасения быть потревоженным: тут всегда толпилось много людей, отлично знавших друг друга, а партии для игры в преферанс прибывали из Москвы уже укомплектованными. Соколов любил отдыхать здесь и чувствовал себя уютно и непринужденно среди друзей и знакомых Лучепольского, людей в большинстве незаурядных, интересных.

А машины все подходили и подходили к даче. Сегодня день у Лучепольских особенный: сын прославленного артиста Андрей всего несколько дней назад получил ученую степень доктора физико-математических наук, а его научная работа о естественных спутниках планет — Государственную премию. Поздравить молодого ученого приехали его друзья, товарищи по работе. Андрей, такой же, как отец худощавый, с тонким лицом, с которого не сходила несколько сконфуженная улыбка человека, попавшего в переплет, приветливо смотрел на гостей из-под по-девичьи пушистых ресниц, пожимал руки. Соколов понимал его состояние сейчас: присвоение ученого звания доктора наук дает ему возможность осуществить заветную мечту — принять участие в изучении космоса непосредственно с борта межпланетной орбитальной станции. Ландышев — главный инженер проекта такой станции — привлек Андрея Лучепольского к практической подготовке будущей экспедиции «в окрестности Земли». Но это обстоятельство, так же как и само существование «проекта Ландышева», хранилось в глубокой тайне. Соколов знал, что пройдет не так уж много лет, и с поверхности Земли на точно рассчитанную орбиту будут выведены специальные ракеты — контейнеры… Там, в безвоздушном пространстве, где небо не голубое, а черное и откуда планета наша видится как окутанный зеленовато-розовой дымкой шар, под руководством Ландышева будет собрано невиданных размеров сооружение с обсерваторией, лабораториями… К причалу межпланетной станции станут швартоваться ракеты с людьми. Оттуда специальной конструкции космические корабли отправятся к планетам солнечной системы. Возможность старта космических кораблей не с Земли, а непосредственно с межпланетной станции, откроет перед учеными колоссальные перспективы, а возможность такая вполне реальна, ведь там не будет нужна при старте вторая космическая скорость в 11,2 километра в секунду для того, чтобы преодолеть силу притяжения Земли, а раз так, то и космонавты не будут испытывать чрезмерных перегрузок, и горючего потребуется неизмеримо меньше.

Артист Лучепольский так и не сумел привыкнуть к тому, что Андрей пошел в жизни другой дорогой, ему это до сих пор казалось невероятным. Еще когда Андрюша учился делать первые шаги по квартире — отец пытался пробудить в нем интерес к пению. Он был уверен — его сын будет певцом. Но получилось по-другому, вместо музыки Андрюша пристрастился к алгебре, логарифмам, а потом и к изучению звезд, галактик… Отец терпеливо ждал, когда пройдет его «детская блажь», однако увлечение оказалось не блажью, а призванием — надежду видеть сына на сцене, преемником своей славы, пришлось оставить. Андрей оказался талантливым ученым — это и примирило отца с его выбором, и породило искреннее уважение к нему, к его упорному труду.

Гости все прибывали. Приехал профессор Свиридов — председатель Комитета по космонавтике, вслед за ним появились физик Ясный, геолог Лучинин, редактор журнала «Космос» профессор Желтовский… Стало тесно и шумно, как за театральными кулисами в часы удачной постановки. Александр Лучепольский был в восторге, он и не подозревал о сокровенной тайне сына, о его мечте покинуть Землю, прекрасную, обжитую, хотя и не очень спокойную, и поселиться в безвоздушной бездне. Отец и сын в этот час были счастливы, но каждый по-своему.

Профессор Желтовский, близорукий, всегда несколько растерянный, и сюда приехал, не расставшись с портфелем. Уединившись на садовой скамейке, принялся вычитывать и править гранки очередной статьи для журнала.

— Не успеваю, — вздыхал он, посматривая в сторону друзей. Он говорил правду: служебных и общественных обязанностей, «нагрузок» у него было больше, чем у кого-либо другого, как говорили, главным образом потому, что он не умел от поручений отказываться, был слишком податлив.

Постепенно возле Желтовского образовалась группа, начались споры по различным проблемам. Обрывки разговора долетали до расположившегося неподалеку полковника Соколова. Лучепольский-младший говорил о загадках так называемых «стационарных звезд». Известно, что в этих звездах время от времени происходит мгновенное высвобождение энергии, или, попросту говоря, взрывы, по мощности превосходящие иногда взрывы водородных бомб в миллиарды раз! Лучепольский говорил о технике сверхскоростного фотографирования происходящих во Вселенной явлений: в Советском Союзе создана растровая камера, которая дает сто миллионов кадров в секунду. Скорость съемки этой камерой настолько велика, что за время экспозиции одного кадра космическая ракета сместится всего лишь на две десятых миллиметра. Такую камеру следует включать на чрезвычайно короткое время: пленку, снятую всего за одну секунду, пришлось бы просматривать целую неделю.

Соколов вышел за ограду. День обещал быть превосходным. Хотя шло к осени, солнце продолжало греть вполне добросовестно, по-прежнему ласково, там и сям виднелись спешащие от станции группы москвичей со свертками, корзиночками.

Соколов прислонился к изгороди и задумался. Мысли соскользнули на темы, близкие ему по службе… До каких пор Харвуд будет держать маршрут «Дрисса» в резерве? Значение маршрута «Дрисса» с каждым днем вырисовывалось все отчетливее. Теперь, когда усилиями капитана Пчелина «окно» на нашей западной границе было обнаружено, с него не спускали глаз чекисты в Пореченске, пограничники и с застав вдоль Буга, и с контрольно-пропускного пункта. Однако сколько они ни следили — ничего нового не заметили. Вывод напрашивался сам собой — маршрутом «Дрисса» разведка Харвуда пользуется редко, в особых случаях. Проход этим маршрутом агента, убившего женщину, которая его сопровождала из-за кордона, и тяжело ранившего лейтенанта-пограничника, свидетельствовал, по-видимому, о том, что лазутчик этот не был рядовым и прибыл к нам для выполнения какого-то серьезного задания.

Ксендз Чонка после отъезда Ванды в Минск первое время был очень обеспокоен, — должно быть, боялся, что девушка много знает и захочет выдать его, но, не обнаружив за собой слежки, «пришел в норму». Одинокую часовню в глубине парка он не посещал, и новых его встреч с «пани Марией» не отмечено.

Соколов не заметил, как подошла жена.

— Посмотри-ка, кто там едет в «Волге»? Никак твой Ландышев? Я давно хотела хоть краешком глаза взглянуть на его жену.

Соколов хорошо знал инженера, поскольку они встречались в разное время; помнит еще Ландышева ведущим специалистом научно-экспериментальных мастерских, а теперь Ландышев главный инженер «космического проекта». Высокий, с несколько замкнутым выражением сурового лица, он на первый взгляд не особенно располагал к себе. В научном мире его знали как широко образованного инженера, внесшего немало нового в то дело, которым ему довелось заниматься. В журналах печатались его статьи, где наряду с заманчивыми проблемами он развивал весьма интересные мысли. Вместе с тем его выступления в печати оставляли у читателей чувство неудовлетворенности — автор всегда как бы чего-то недоговаривал. Ландышева упрекали за это, он отмалчивался, и Соколов знал почему — инженер работал в сфере, не подлежащей гласности, и именно это обстоятельство обязывало его быть сдержанным.

До сравнительно недавнего времени знакомые считали Ландышева убежденным холостяком, чуть ли не женоненавистником — таким он сделался после неудачной попытки создать семью лет десять назад. Однако с некоторых пор Ландышев изменился и часто бывал на людях с женщиной, с которой познакомил его вот здесь же артист Александр Лучепольский. Поженились они совсем недавно.

Оксана Орленко выступала в концертах, пела по радио. Голос ее, мягкий, задушевный, принес ей популярность, известность. Оксана Орленко — это имя в мире искусства кое-что значило. Нет, не зря ей покровительствовал «сам» Александр Лучепольский — пела она поистине чудесно. Много говорили и о красоте артистки.

Соколов отошел в сторону, хотел без помех рассмотреть жену инженера, но Ландышев заметил его.

— Не прячьтесь, полковник, — произнес он, широко улыбаясь. — Ксана, разреши представить тебе моего старого друга Ивана Ивановича, я тебе много раз говорил о нем…

Орленко улыбнулась и протянула Соколову руку. Она ничего не сказала. Полковник Соколов ответил ей крепким рукопожатием и поднял на нее глаза. Вот в этот, кажется, миг он и разглядел Оксану Орленко! Прежде всего его поразили ее глаза, — таких он ранее не видел: зеленые, с широкими темными зрачками, в глубине которых, казалось, билось пламя то ли страсти, то ли невысказанного желания… Зеленые, как уральские самоцветы, глаза женщины сверкали на мраморной белизны лице, обрамленном гладко причесанными огненно-красными волосами.

При всем том Соколов никак не мог отделаться от непонятного, ранее незнакомого ему ощущения: во взгляде Оксаны Орленко, устремленном на него, он почувствовал вопрос. О чем?

Орленко взяла его под руку, и полковник еле расслышал, как она задумчиво прошептала, точно выдохнула: «друга»… — в ее голосе ему почудилось сомнение. Почему? Он вспомнил все, что говорили о ней, а знать о человеке близком Ландышеву ему было не безразлично. Соколову хотелось лучше понять эту молодую женщину. Но, к сожалению, он просто растерялся — его ошеломила ее непривычная красота и озадачило волнение. Лучепольские выскочили встречать гостей: в их доме Оксана была почти дочерью, здесь ее приласкали, оценили, помогли стать на ноги, тут она подружилась с Ландышевым…

Соколов на какую-то минуту остался один и попытался разобраться в нахлынувших на него мыслях, ответить себе на назойливо возникавшие вопросы… Да, так что же все-таки он знал о ней?

Отец и мать были актерами. Жили в Киеве. В сорок первом гитлеровцы угнали их в Германию. Оксане было тогда всего несколько годочков. В Германии супругов Орленко пригнали на рынок, — это был своеобразный рынок: на нем торговали рабами. Орленко тоже были рабами, и их продали тому, кто больше дал. На глазах ребенка угасла ее мать. Немцы не хотели тратиться — зарыли без гроба. А отца вскоре загрызли специально натренированные хозяйские собаки за то, что он попытался повеситься, — такое своеволие жестоко каралось: ведь немец-хозяин заплатил за него сколько-то там марок, и потому он был властен над жизнью попавшего к нему в рабство советского человека. Вспомнить, подумать об этом спокойно нельзя: полно, да могло ли такое быть? Было, и совсем недавно, с миллионами наших людей было такое. Кое-кто на Западе и сейчас не прочь бы взяться за старое, забывать об этом опасно. Но вернемся к Оксане. Она осталась одна. Ее сдали на военный завод, — там, в подземных цехах, без солнечного света и воздуха копошились наши советские дети: гитлеровцы заставляли их работать, заставляли даже их, наших детей, помогать им воевать против нас! Потом девочка очутилась в лагере за колючей проволокой среди множества детей и взрослых, с нетерпением ожидавших возвращения на родину. Оксана тоже ждала, однако вместо того их послали еще дальше на запад, прочь от наступающих солдат Советской армии. Когда война окончилась, для Оксаны ничего же изменилось, лишь охранники говорили теперь не на немецком, а на английском языке.

В лагере вербовали для отъезда в Америку. Люди, с которыми Оксана дружила, завербовались, их чем-то запугали, убедили, что в Советском Союзе, на родине, они найдут скорую, без суда, смерть. Вместе с ними за океан уехала и Оксана.

Что же с нею произошло там, за Атлантикой? В поисках куска хлеба скиталась по всем штатам государства янки и наконец поняла: ее обманули, она снова оказалась на положении рабыни! Вся свобода, которой так кичатся капиталисты США, для нее лично свелась к свободе выбора: по доброй воле умереть с голода или же за гроши продать свой труд и красоту. Ей жилось тяжко… В те дни она, еще девочка, вышла замуж, но с семейной жизнью у нее почему-то не получилось. Ей удалось уехать в Европу, добраться до Финляндии, а уж оттуда репатриироваться на родину. Вот тут-то судьба и столкнула ее с Лучепольским, открывшим в ней чудесный талант певицы, давшим ей возможность получить музыкальное образование, найти призвание. Вот, кажется, и все, что рассказывали полковнику Соколову об этой женщине, поразившей его оригинальной красотой и чем-то, чему он пока не находил наименования.

К даче подошла очередная автомашина, на этот раз такси. Из автомобиля выбрался и направился к калитке высокий, несколько тучный мужчина с длинной холеной бородой, в очках, сверкавших золотой оправой.

— Я из редакции журнала «Космос», — отрекомендовался солидный мужчина. — Мне необходимо видеть профессора Желтовского.

Желтовский уже увидел его со своей скамейки, размахивал исчерканной вдоль и поперек статейкой, кричал:

— Борис Львович, идите сюда! — Он в этот момент о чем-то беседовал с Ландышевым. К ним подошла Оксана Орленко.

— Разрешите представить вам сотрудника моей редакции инженера Егорова, — произнес Желтовский, обращаясь к ним.

Годдарт-Егоров осторожно, точно боялся сделать больно, пожал руки Ландышеву и Оксане. Мог ли инженер Ландышев подумать, что пожимавший его руку человек в этот момент был наполнен ликованием, что все в нем буквально трепетало от сознания успеха: вот они — рядом с ним, Ландышев и Орленко, теперь оставалось только не выдать себя неосторожным словом, жестом, взглядом.

Желтовский продолжал:

— Видите, угнетаю я Бориса Львовича, без выходного оставляю… Гоняю, заставляю ехать черт те куда, — довольный собой, благодушно посмеивался, подбирал материалы, совал их Егорову.

Ландышев спросил с интересом:

— Это ваши статьи были напечатаны о новых сверхстойких материалах для двигателей космических ракет? Давно как-то читал…

Егоров-Годдарт с достоинством поклонился:

— Да, мои.

— Очень любопытные высказаны вами соображения, хотя кое с чем я и не согласен, — продолжал Ландышев.

— А вы встретьтесь и найдите истину, — подсказал Желтовский с лукавинкой в тоне. — Еще древние справедливо утверждали: истина рождается в споре.

Егоров с готовностью поклонился. Ландышев сказал:

— Что же, как-нибудь…

Лучепольский любезно просил Егорова остаться, но тот поблагодарил и решительно отказался — надо сдавать материал в типографию, и без того опоздали. Желтовский виновато вздохнул: «А все я не успеваю, хоть разорвись», — и сокрушенно развел руками.

Годдарт-Егоров раскланялся и уехал. Желтовский заметил:

— Исключительной скромности товарищ.

Позже Соколов слышал, как он говорил Ландышеву:

— Борис Львович — знающий инженер, аккуратный до педантичности. Я его, извините, нарочно сюда вытащил, хотел показать вам, ведь в вашем «проекте» опытные люди нужны, не так ли?

— Пожалуй…

— Да и ему-то нечего отираться в редакции, возиться с бумагами, пора возвращаться к живому делу, — продолжал Желтовский, уверенный, что он умно и на пользу делу проводит свою линию: и Ландышеву хорошо, и Егорову на пользу.

— Скажите, а разве инженер Егоров осведомлен о том, чем конкретно занимается товарищ Ландышев? — обратился Соколов к Желтовскому.

Профессор в негодовании отрицательно потряс головой.

— Нет, что вы! Егоров об этом не имеет ни малейшего представления. Это исключительно моя инициатива. Мне думается, что Николай Кузьмич, — Желтовский кивнул в сторону Ландышева, — нуждается в опытных, талантливых помощниках.

Соколов хотел еще что-то сказать, но не успел — кто-то тронул его за локоть. Соколов оглянулся, — мимо прошел капитан Пчелин. Соколов направился за ним к выходу. Когда вышли за ограду, Пчелин тихо сказал:

— Генерал прислал за вами, товарищ полковник. Пытались дозвониться, ничего не вышло — кто-то здесь повис на телефоне.

— Где же машина? — спросил Соколов, осматриваясь.

— А во-он, за углом… Не хотел, чтобы бросилось в глаза, мало ли что…

Они незаметно покинули дачу. Автомобиль мчал их в столицу.

— Что же все-таки случилось? — спросил Соколов Пчелина.

— Возвратился майор Русаков.

— Наконец-то!

Почему-то назойливо в голову лез приезжавший к Желтовскому инженер Егоров: кто, собственно, этот человек, откуда он взялся, не с умыслом ли появился сегодня у Лучепольских как раз тогда, когда там находился Ландышев? Интересно — почему Егоров сменил практическую инженерную работу на литературную? Почему он именно в «Космосе»? Может, от излишней мнительности грызет Соколова зародившееся сомнение, а все-таки проверить Егорова надо.

Генерал Тарханов сказал:

— Я внимательно просмотрел ваши предложения и, к сожалению, вынужден отклонить их, Иван Иваныч.

Полковник Соколов помрачнел.

Тарханов успокаивающе заметил:

— Во сто крат лучше огорчиться вот здесь, в моем кабинете, чем после, наделав промахов. Так-то… Начиная любую агентурную операцию, руководство иностранной разведки не ставит нас об этом в известность и никаких данных о ней не сообщает, — это элементарно. И когда такая операция замышляется и начинается, мы обычно не имеем о ней представления. И тут удивляться нечему, иначе и быть не может. Потом начинает постепенно проясняться, где-то показывается кончик веревочки, и наша задача — не упустить момент, ухватиться за тот кончик и размотать всю затею иностранной разведки.

Мне кажется, вы не все учли, работая над своими предложениями. А мне, признаюсь, последние дни покою не дают кое-какие тревожные мысли. Давайте вместе посмотрим, какая картина вырисовывается. — Тарханов слегка стукнул ладонью по лежавшим перед ним документам. — Вот заключение наших крупных ученых: Можайцев работал в сфере, общей с Ландышевым. Но… изобретение Можайцева имеет одну важную особенность — оно по сути своей направлено как раз против всего того, чему посвятил свою жизнь инженер Ландышев. Точнее — оно направлено на создание возможности, подчеркиваю это, Иван Иваныч, — уничтожить плоды всей научной деятельности Ландышева, уничтожить не в отвлеченном понятии, а буквально. Заключение специалистов не оставляет на сей счет ни малейших сомнений.

После непродолжительного раздумья он продолжал:

— Можайцев работал на Прайса, но вот он почему-то от Прайса скрылся, и тот не получил ни установок, ни документации по ним… Понимаете… Агрессивное предназначение установок Можайцева очевидно. Что же происходит дальше? Прайс и Харвуд — мы знаем это — попытались схватить Можайцева в Норвегии, но неудачно. Прайс остался ни с чем. Та-ак… На первый взгляд представляется пустым занятием гадать, что же все-таки должен был делать Прайс в его положении. Но так может показаться только на первый взгляд. Вот это мнение ученых дает нам в руки кончик ниточки, и мы с вами не имеем права сейчас отбросить как несущественный тот факт, что вся работа Можайцева была направлена против Ландышева. Случайность ли это? А что, если Прайс с самого начала нацеливал установки «М-1» против результатов труда Ландышева? А если это так, то положение меняется, и мы обязаны особенно внимательно собирать и анализировать факты. Какие факты я имею в виду? Если допустить предположение, что Прайс с помощью установок Можайцева имел в виду ударить по «проекту Ландышева», то есть по советской программе создания обитаемых и управляемых человеком космических кораблей, то следует ответить на другой вопрос, который при этом возникает: стало быть, Прайс знает, и уже давно, чем именно занимается Ландышев. А дело, насколько я понимаю, обстоит именно так, иначе ему просто незачем было бы возиться с установками Можайцева, на кой черт они ему нужны… В такой ситуации у нас с вами не может быть уверенности в том, что где-то, когда-то мы с вами не просмотрели и Прайс сумел получить нужную ему информацию, заинтересовавшую и в то же время обеспокоившую его. Здесь нам с вами есть над чем подумать.

Дальше… Мы с вами немало говорили о заброске к нам агента маршрутом «Дрисса». По вашему мнению, иностранная разведка этим самым активизировала свою деятельность в районе Пореченска. Возможно, возможно, но в данном случае для нас имеет значение и другое… Обратите внимание, Иван Иваныч, агент заслан к нам почти тотчас после неудачи Прайса с Можайцевым в Норвегии. Что это — опять случайность, совпадение? Н-не знаю. А что, если не совпадение?

Затем мы с вами знаем, что какое-то время у нас, здесь, промышлял Грин. Нам известно, что он за фигура для Харвуда. Он покинул пределы Советского Союза тоже вскоре после провала Прайса с Можайцевым, уехал на неизвестный нам срок в Штаты. Что, и тут совпадение? Что-то многовато таких «случайных совпадений», не правда ли? Мы с вами неоднократно говорили об отъезде Грина в Штаты, и я, признаться, никак не мог уловить связь между этим его отъездом и преступными каверзами Уильяма Прайса, хотя в душе чувствовал: связь должна быть! Так вот, Иван Иваныч, сегодня мне известно — Грин уже пробрался на советскую территорию, на этот раз тайком, нелегально, чтобы мы не знали.

Генерал встал и подошел к огромной, во всю стену, карте СССР.

— Мы с вами допускали мысль, что он может вернуться в Советский Союз и нелегально. Вставал вопрос — где же он в таком случае перейдет границу? Мы запросили пограничников, заставы, посты наблюдения… Тщательно изучили представленные нам материалы, и оказалось — его забросили к нам с севера. Теперь и это факт, с которым нам следует считаться. Пункт наблюдения на берегу полуострова Ямал обнаружил небольшой самолет неизвестной государственной принадлежности, пытавшийся проникнуть в глубь нашей территории со стороны океана. Было высказано предположение, что пилот в последнюю минуту струсил и повернул обратно. Этим происшествием мне пришлось заинтересоваться вплотную, и выяснилось — видимо, в действительности это было не так… Никто не видел, когда именно неизвестный самолет повернул назад, на север. А это могло означать и другое — его заметили лишь тогда, когда он уже выполнил свою задачу и возвращался на базу. На какую же базу он мог возвратиться? До ближайших американских баз у берегов Канады — далеко, а самолет был крошечный.

— С подлодки, — встрепенулся Соколов.

— Безусловно. К тому же удалось установить — примерно в те дни, в которые подводная лодка с Грином на борту по нашим расчетам должна была находиться в районе Берингова пролива — подводная лодка без опознавательных знаков действительно скрытно прошла с востока на запад, в воды Северного Ледовитого океана. Стало быть, ошибочная версия пограничников о самолете-нарушителе дала возможность Грину выиграть время и уйти в наш тыл. Помните, Иван Иванович, я давал вам указание срочно запросить Камчатский облисполком — посылали ли они в командировку на Ямал своего зоотехника?

— Помню. Облисполком ответил, что у них зоотехник Иванов не числится и в командировку на Ямал они вообще никого не посылали.

— Я был в этом уверен, — продолжал Тарханов, — но проверка никогда не мешает. Так мы убедились: на Ямале был не зоотехник Иванов с Камчатки, а кто-то другой, назвавшийся Ивановым. Видел ли кто-нибудь этого человека и какова его внешность? Мы проверили. Оказалось, видели рыбаки со шхуны, взявшей его на борт в Обской губе. Им еще показалась странной чрезмерная молчаливость «Иванова». Нужно было немедленно основательно изучить всю эту историю, и я послал туда майора Русакова. Сегодня он вернулся. Майор Русаков проделал тяжелую работу: установил место высадки лазутчика на берегу небольшого озера и проделал весь тот путь, которым шел неизвестный, выдававший себя за Иванова. Путь оказался страшно тяжелым, продвигался человек, избегая встреч с людьми, ни разу не приготовил себе горячей пищи, боялся привлечь внимание пастухов-оленеводов. Миновав водораздел, — генерал показал на карте, — он разобрал построенный там охотничий домик, чего ни один честный обитатель тундры никогда не сделал бы. Зоотехник с Камчатки, очутись он на Ямале в аналогичных условиях, никогда так не поступил бы. Но чужаку на все наплевать, ему важно было поскорее добраться до Обской губы, а оттуда в Салехард. В тундре, на пути неизвестного, майор Русаков нашел сбитые, порванные сапоги, тщательно спрятанные под кучей мха. Зачем честному советскому человеку, износи он в дороге сапоги, нужно было так основательно запрятывать их? Русаков привез эти сапоги: в каблуках и в голенищах — тайники. Такая обувь могла быть нужна только разведчику, шпиону. Наконец, в Салехарде Русаков разыскал рыбаков и на основании бесед с ними составил словесный портрет пожаловавшего к нам субъекта. Вот это описание, посмотрите. Это, конечно, Грин, — его лицо, рост, манера ходить. Под фамилией Иванова он вылетел в Свердловск — и больше нам о нем пока ничего не известно. Но это не мало, а много.

Возникает вопрос, на который я уже обратил ваше внимание, Иван Иваныч, раньше: почему на этот раз Грин пожаловал к нам без обычного в таких случаях прикрытия, тайком?

Очевидно, разведка стремилась предохранить Грина от малейших наблюдений за ним с нашей стороны и таким образом развязать ему руки… Пока мы с вами будем думать, что он прохлаждается у себя в Штатах, он в это время без помех стал бы руководить порученной ему операцией, по-видимому, имеющей важное значение.

Заниматься пустяками Грину не поручат. Таковы факты. И у меня определенно создается впечатление, что Прайс и Харвуд что-то затеяли, а вот что именно — в этом нам придется разобраться.

С учетом некоторых обстоятельств, о которых я говорил, мне кажется, и следовало бы разработать наши действия как можно скорее.

Часть вторая

Глава первая

— Хайль! Хайль! Хайль!

— Хайль Гитлер!

— Зиг Хайль!

— Судеты наши! Варшава наша!

— Мы дойдем до Урала!

Выкрики нарастали, сопровождались хриплым, пьяным ревом тысячи глоток. Ночная темь вспыхнула чадным пламенем факелов над головами орущих людей, идущих по пять человек в ряд, в начищенных до блеска сапогах, перетянутых ремнями, занявших всю улицу. Они все ближе, вот уже поравнялись со зданием гостиницы.

— Хайль! Хайль! Хайль!

— Мы дойдем до Урала!

Выкрики сменились песней:

Дойчланд, Дойчланд, юбер аллес!.. [1]

Внизу, под окном, шепотом переговаривались:

— Бывшие эсэсовцы, гвардия Гитлера…

— У них сегодня слет…

— А с ними и фашистские молодчики из национал-демократической партии…

Факелы багровыми всплесками плясали над неистово галдящей толпой. Под ногами гудела земля.

— Германия, проснись!

Топот и вопли постепенно затихали вдали.

— Что же это, а? — растерянно обратился Петер Андерсен к своим друзьям.

Для Германа Гросса и Эрики все это было не ново, но норвежец Андерсен не мог прийти в себя от изумления.

— Это невероятно, — говорил он, — так было при Гитлере… Прошло уже много лет, вермахт русские разгромили, фюреру пришлось принять крысиный яд, и вот… Непостижимо!

Гросс, Эрика и Андерсен очутились в этом городишке совсем недавно и почти случайно. После того как яхта Леграна с Можайцевым на борту покинула фиорд, друзья стали совещаться: что же делать дальше. Надо признать, об этом им следовало бы подумать несколько раньше, однако заботы о Можайцеве, о том, каким образом спасти его от банды Курца, — отняли у них все внимание, и лишь теперь, когда Можайцев, хотя бы временно, но находился вне опасности, вопрос о ближайших действиях встал сам собой. До сих пор представлялось очевидным: они немедленно возвратятся домой, каждый к себе. Однако теперь это показалось несвоевременным — Гюнтер Курц и пославший его Карл Функ должны быть абсолютно уверены в том, что им удалось наконец покончить с Можайцевым, если же их ищейки узнают о том, что находившиеся вместе с ним люди остались живы и благополучно разошлись по домам, то они, естественно, догадаются, что ничего не случилось и с Можайцевым, и немедленно бросятся по его следам. Стало быть, с возвращением домой следовало повременить, этого требовало чувство долга и дружбы. Герман Гросс предложил Андерсену совершить небольшую поездку с ним и Эрикой — на лесистых склонах западногерманских приграничных гор имелся уединенный охотничий домик, в котором он часто бывал, — вот там-то и следовало на некоторое время притаиться. Эрика могла бы без помех продолжать свою работу о нацистских преступниках.

На территорию Западной Германии они въехали через голландскую границу. Здесь Гросс получил немало озадачившее его письмо от матери: Густав Дитц, муж единственной его сестры, неожиданно решил переменить место жительства. О Густаве Герман Гросс всегда отзывался тепло, — хороший семьянин, увлекается разведением цветов, собирает коллекции бабочек, обходительный. У него была другая жена, первая, но она погибла во время бомбежки. В семью Гроссов Густав Дитц вошел как близкий человек, с которым можно поделиться и радостью и горестями, к которому можно обратиться за помощью. Какая же муха его укусила, почему он срочно перебрался в Бонн? Мать, кажется, и сама не имела об этом никакого представления, и по тону письма Герман понял: она обеспокоена. Чем?

Они не собирались задерживаться в пограничном курортном городке и хотели сегодня выехать в горы, что в двух шагах от массива Арденн и герцогства Люксембург, однако отъезд не состоялся, к вокзалу не проехать: повсюду толпы молодчиков с «железными» крестами, гитлеровскими эмблемами.

Издали еще слышался шум «гвардии Гитлера».

Андерсен продолжал ворчать:

— Таких вот прохвостов, а может, и этих самых, видел я на норвежской земле, когда вас предал Квислинг. Они расползлись по нашей стране и сразу же принялись хватать и убивать лучших норвежцев, патриотов. Понастроили у нас концлагеря, всю землю разделили на районы, во главе которых поставили гестаповцев. Жизнь и смерть норвежцев зависела от прихоти какого-нибудь ничтожества из Баварии или Пруссии. Вот когда мы узнали, что такое рабство! Я и мои друзья ушли в партизаны… — Андерсен насупился, запыхтел трубкой. После продолжительного молчания он продолжал: — За мою голову была обещана награда, однако ни предавать, ни продавать меня никто не хотел. Тогда фашисты пошли на дьявольский трюк… В Норвегию приехал оберфюрер СС Оскар Шванке, один из руководителей СД — службы безопасности, пес и палач… Вот он-то и придумал: гестапо предупредило меня, что если я не сдамся, то будут арестованы все мои родные, близкие. Я понимал, что это значит! На размышления мне дали час, только один час! За это время я успел спрятать жену и детей. Срок истек, они схватили моего отца, братьев. Я отдал себя в руки врага и тогда-то и встретился с этой грязной свиньей Оскаром Шванке первый раз. Как сейчас вижу его — высокий, тощий, с длинной худой физиономией, с глубоко ввалившимися глазами… Он подверг меня пыткам. Меня избивали, подвешивали на крючья, обливали ледяной водой… И все это делалось не для того, чтобы выведать у меня важную военную тайну, а просто так — они же садисты — ну и, конечно, попутно в надежде узнать, в каком тайнике скрываются от них мои дети. Шванке обманул меня — когда я оказался в его руках, он не только не освободил из-под ареста моего отца, братьев, но приказал схватить вообще всех моих родственников… Дяди, тети, двоюродные братья — родственников у меня набралось человек тридцать — были арестованы. Вместе с грудными младенцами всех нас на пароходе «Донау» доставили в Штеттин, а оттуда поездом, в наглухо закрытых товарных вагонах, в Освенцим, в лагерь уничтожения… Мне одному удалось уцелеть.

— Вы не знаете, что с Шванке, какова его судьба? — взволнованный рассказом друга спросил Гросс.

— Вскоре после окончания войны мне довелось прочитать в газете: Шванке погиб у стен Берлина в мае сорок пятого года, погиб за рейх, за фюрера.

— Жаль, такого негодяя следовало бы повесить!

Андерсен пожал плечами:

— Такого и повесить мало!

Долго еще не расходились по своим комнатам, делились воспоминаниями, снова переживали былое… Эрика Келлер сказала норвежцу:

— Ваш рассказ поможет мне поскорее закончить книгу о военных преступниках.

— Шванке мертв, но он был не одинок… Те, о которых вы пишете, будьте уверены, — не лучше фашистского зверя Шванке, — возразил Андерсен.

— У Эрики собран большой архив документов и фото, — заметил Гросс.

Эрика задумалась, припоминая.

— Шванке… Шванке… Да, да, конечно же есть его фото. Фото и очерк о нем. Книжечка в цветной обложке. Шванке — образец истинно немецкого патриота. Одна из книжонок, которые издаются в Западной Германии огромными тиражами, — Эрика уже рылась в своем архиве. — Ага, вот она, эта пакостная стряпня, а вот и фотография. Посмотрите, он? — Эрика протянула фото норвежцу.

— Да, это он, — Андерсен дрогнувшей рукой протянул карточку Гроссу. — Смотрите, Герман, вот он — Оскар Шванке.

Гросс бросил взгляд на фотокарточку и неожиданно побледнел.

— Что, что вы сказали? Это… Кто это?

— Оскар Шванке, — твердо сказал Андерсен, не понимая.

— Что с тобой, Герман? — Эрика бросилась к нему, встревоженная.

Гросс стоял, стиснув зубы, вперив взгляд в изображение оберфюрера СС.

— Эрика, кто это? — переспросил он.

— Оскар Шванке.

Гросс некоторое время молчал.

— Старый трюк, Шванке вовсе не погиб, — прошептал он наконец. — Он «воскрес» под другим именем.

— Он жив? — изумился норвежец.

— Да, он живет под другим именем, теперь он уже не Оскар Шванке.

— А кто же?

— Густав Дитц.

— Что? — в ужасе Эрика смотрела на Гросса. Она поняла теперь, что безотчетно волновало мать Германа, она, стало быть, почувствовала неладное в неожиданном изменении образа жизни ее зятя, «отличного семьянина», любителя цветов и порхающих бабочек. — Что?

— Да, это так, — с трудом произнес Гросс. — Бедная сестра, бедная мама.

Кудрявые склоны гор, светлые буковые леса, прозрачный воздух от зеленой земли до самого неба, недалекого, ласковой голубизны, покрытого белыми барашками облаков. Кое-где в укромных тенистых местах прячутся легкие строения — шале.

Гросс и Эрика занимались своими делами. Работа над книгой спорилась. Оскар Шванке, о котором ни Эрика, ни Андерсен старались не упоминать больше ни единым словом, как бы незримо присутствовал здесь же, рядом и угрожающе ухмылялся Эрике: «Не успеешь написать, разоблачить — я возьмусь за старое». Она писала, не отрываясь от рукописи до поздней ночи, до изнеможения. И все же, откровенно говоря, не была уверена, что успеет, что Шванке не опередит ее, — ведь недаром же мать Германа казалась такой обеспокоенной — переезд бывшего оберфюрера из захолустья в Бонн не мог не насторожить.

Андерсен бродил по окрестностям, скучал по родине, по семье, по своей ферме, и как-то так получилось, что он как бы принял на себя обязанности стража, охраняющего обремененных тяжелыми заботами друзей. И однажды, когда закат малиновым заревом опалил вершины округлых гор, а из долин уже просачивался еле заметный предвечерний сумрак, Андерсен быстро подошел к домику и несколько встревоженно сказал Гроссу:

— Поблизости шатается незнакомец. Мне почему-то кажется, что он ищет нас.

Действительно, на тропинке показался высокого роста мужчина. Шел он четким размеренным шагом, каким обычно ходят военные, прошедшие «прусскую школу».

— Если не ошибаюсь, депутат ландтага Герман Гросс? — осведомился незнакомец.

Гросс кивнул. Он хотел уже спросить имя незнакомца, но не успел сделать этого, — в дверях появилась Эрика.

— Вы? — она бросилась к пришедшему и крепко пожала его руку. — Как очутились вы здесь?

— Я искал вас.

Эрика повернулась к Гроссу и Андерсену:

— Наш гость — граф Рихард фон Шулленбург.

— Генерал-полковник фон Шулленбург? — Гросс приветливо улыбнулся. Эрика много рассказывала ему об этом человеке. Во время Второй мировой войны генерал показал себя незаурядным военачальником, большим специалистом по танкам, инициативным и храбрым солдатом. Но только солдатом, — идеологию национал-социализма он не разделял, звериную жестокость осуждал и, поскольку это было в его силах, по возможности пресекал. Это, естественно, определило весьма прохладное отношение к нему и в штабе сухопутных войск, и в главном командовании вермахта. Но заменить Шулленбурга было трудно, — ведь его имя произносили наряду с именами Роммеля и Гудериана, и потому его терпели, предоставляя ему возможность делать черную работу на фронте. Шулленбург неплохо делал эту работу. Его мозг в те годы был занят исключительно вопросами военной стратегии, разработкой тактики: ближних боев, выполнением приказов. Но когда война кончилась, и кончилась сокрушительным разгромом гитлеровской армии советскими войсками, когда война огнем и мечом прошлась по территории самой Германии, пролилась потоками крови и слез по земле немецкого фатерланда, а с запада, отплевывая табачную жвачку, пришли оккупанты: янки, англичане, те самые, которых Шулленбург неизменно бил на фронте и которых теперь из страха перед возмездием с востока без боя пропускали в сердце Германии, — тогда Шулленбург, кажется, впервые понял, что думать лишь о том, как бы получше выполнять приказы командования — мало, что в жизни и действиях он обязан руководствоваться интересами родины, а не кучки гитлеровцев, захвативших власть, которых до сих пор он ошибочно отождествлял с Германией. Шулленбург уединился в своем имении и занялся сельским хозяйством. В отличие от своих многочисленных коллег он не писал мемуаров: уведомлять читателей о том, что лучшие годы жизни были ошибкой, не весьма приятно, да и ни к чему, а обманывать других не хотел, это значило бы пойти против своих собственных убеждений. Долго его не трогали, потом предложили высокий пост во вновь создаваемом вермахте, для маскировки названном бундесвером. Шулленбург отказался, не побоялся в глаза сказать своим бывшим коллегам, что он — убежденный противник развязывания третьей мировой войны, что новая война угрожает уничтожением германской нации. Он надеялся, что все-таки к его словам, обоснованным и справедливым, прислушаются, и снова ошибся. Он уехал домой, а бывшие гитлеровские генералы продолжали делать свое грязное дело. Все это Гросс давно знал со слов Эрики, с которой Шулленбург был в приятельских отношениях: она установила с ним контакт еще несколько лет назад, работая над книгой очерков и рассказов о Второй мировой войне, — тогда он просил ее не упоминать о его «победах», забыть даже имя генерал-полковника фон Шулленбурга.

— Как вы нашли нас здесь? — поинтересовалась Эрика, приглашая гостя к столу.

Шулленбург грустно улыбнулся, и она поняла, что произошло что-то крайне важное, иначе он не помчался бы к ним.

— Я обратился к фрау Гросс, — пояснил Шулленбург. — Пришлось заверить ее, что мы с вами друзья и искать встречи с вами меня заставляют важные обстоятельства. Так я получил ваши координаты. Вот ее послание вам — моя верительная грамота, — пошутил он и протянул Гроссу письмо. Шулленбург помолчал, потом с заметным усилием сказал: — Дело в том, что я возвращаюсь на военную службу, на этот раз в бундесвер.

Гросс и Эрика растерянно молчали.

— Я так и думал, что вы не поймете меня, — снова заговорил Шулленбург. — Другие тоже не поймут. Это и хорошо и плохо. Поэтому необходимо было повидать вас. Именно вас. И потому, что я доверяю вам, и потому, что мысль о возможности такого свидания никому и в голову не придет: ведь власти полагают, что вас нет в Германии. Как мне кажется, у нас имеется возможность побеседовать. Я не хочу оставлять при себе мысли, выводы, решения… Наверное, вам покажется странным то, что я скажу, но для меня это вопрос жизни и смерти.

Гросс мягко заметил:

— Мы слишком вас уважаем, чтобы усомниться в ваших намерениях, но решение добровольно занять командный пост в армии, которую создают, обучают и воспитывают бывшие гитлеровские генералы и офицеры, естественно, требует объяснения.

— Вас принуждают? — неуверенно спросила Эрика.

— И да, и нет.

— Говорить уклончиво вам не было свойственно, — насторожилась Эрика.

Шулленбург в нетерпении передернул плечами.

— Прошу внимательно выслушать меня, — заговорил он. — За мной установлена слежка. Возможность снова повидаться с вами может не повториться. Я хотел бы воспользоваться сегодняшним вечером.

— Мы слушаем вас, — успокаивающе произнесла Эрика.

Генерал сидел, откинувшись на спинку кресла-качалки, остановив взгляд на открытом окне, за которым угасал по-осеннему посвежевший летний день.

— Несколько лет назад, — заговорил Шулленбург, — меня пригласили в Бергтесгаден, и там, в бывшей резиденции Гитлера, произошла моя встреча с Карлом Функом и генералом Шпейделем — они уговаривали меня вступить в ряды бундесвера. Я уклонился. Позже, побывав на маневрах в Пфальце, еще раз продумав положение нашей страны, нашего народа, я решил воздействовать если не на совесть, то хотя бы на разум и на чувство ответственности моих бывших коллег… На совещании я произнес, как мне казалось, убедительную речь, — генерал саркастически усмехнулся, — она никого ни в чем не убедила. С тех пор положение все ухудшалось. Политиканы, банкиры, бывшие гитлеровские генералы кричали о реванше, о необходимости нового похода на Восток. Народ наш сбивали с толку фальшивыми лозунгами защиты «тысячелетнего рейха», хотя Германия как единое государство просуществовала всего-навсего семьдесят четыре года. Бисмарк создал Германию из отдельных самостоятельных королевств и герцогств кровью и железом, однако это насильственное объединение не пошло нам впрок: империя кайзера — Первая мировая война, империя Адольфа Гитлера — разбойничьи нападения на соседние государства, Вторая мировая война — введение рабства в центре древней Европы. И все это под вопли о границах, о рейхе. Нас все время не устраивали границы, ни в тридцать седьмом году, ни в тридцать девятом, ни в сороковом. Все знают, к чему это привело… Кончилось тем, что наши армии были разгромлены, а страна оккупирована. Но наших политиканов и генералов это ничему не научило, и как только возникла Федеративная Республика Германии, они объявили ее наследницей пресловутого гитлеровского рейха и — смешно, но факт! — предъявили территориальные претензии к соседним государствам, к тем самым, которые совсем недавно подверглись нападению наших, немецких армий, были силой захвачены нами, упразднены как государства и превращены в колонии нацистской Германии. И вот теперь, после того как Советский Союз разбил немецкие армии на поле боя и принес освобождение порабощенным нами странам Европы, лидеры некоторых политических партий выступили в роли защитников якобы несправедливо обиженной Германии, подняли крик о реванше и стали готовиться к новому походу на Восток. Совершенно очевидно, что дело вовсе не в лишенном смысла и оснований реванше, а в стремлении реваншистов продолжить, на этот раз со своими новыми «союзниками» свой будущий разбойничий поход. Я много думал — что же мне делать? Выступать с речами о вреде войны и благе мира во всем мире? Я решил, что такая деятельность не для меня.

— Почему? — вырвалось у Эрики.

— Да потому, что и без меня имеется немало людей, которые изо дня в день говорят об этом, где только можно. Я чувствовал себя способным на нечто иное, такое, чего не в состоянии сделать пусть даже очень талантливый патриот-пропагандист… Я был уверен — они еще придут ко мне, и вот тогда… тогда мне надлежит хотя бы ценой моей жизни сделать нечто исключительно важное, может быть, решающее для судеб нашей родины.

— И ваши предчувствия оправдались? — недоверчиво спросил Гросс.

— Иначе я не был бы здесь, — ответил Шулленбург. — Но разрешите мне продолжить… Как вы знаете, в Федеративной Республике Германии нашлись политические деятели, не побоявшиеся открыто признать реальность послевоенного положения в Европе, признать ныне существующие границы как между ГДР и Польшей, так и между ГДР и Федеративной Республикой, принять необходимые меры к улучшению взаимоотношений с Советским Союзом. Такая политика — жизненно необходима нашему народу. Эта политика уменьшает угрозу развязывания в Европе термоядерной войны. А поскольку эта новая политика снижает угрозу войны в Европе, отбрасывает фальшивый тезис о большевистской опасности с Востока, то мы получаем возможность независимо держать себя по отношению к США. В частности, теряет смысл дальнейшее пребывание на нашей земле американской армии, американских штабов и баз, и нам незачем больше ежегодно тратить на их содержание миллиарды марок.

Но в Федеративной Республике имеются очень влиятельные круги, которые делают все, чтобы свернуть страну на старый путь: это, как вы и сами понимаете, бывшие гитлеровские генералы и офицеры, высшее католическое духовенство, банкиры и крупные промышленники, главари созданного в Баварии, по образцу американского, военно-промышленного комплекса… Им нужна война, без подготовки к войне теряет смысл само их существование. Так разве они сдадутся без боя? Конечно, нет. Тем более что в их распоряжении огромные силы, и экономические и военные, почти миллион солдат под командой бывших гитлеровских генералов и офицеров, сотни организаций бывших эсэсовцев и так называемых солдатских союзов, реваншистские землячества…

Недовольные новой восточной политикой лица активно действуют. У них имеется свой фюрер — бывший министр Франц Штрадер, а у него свой личный штаб. Назревает заговор. Какими методами собираются противники новой политики добиться своего? Насколько мне известно, разработаны три варианта: возвращение к власти, соблюдая при этом видимость демократического пути, прибегнув к любым подтасовкам на выборах в федеральный парламент и в земельные ландтаги; не выйдет с выборами — захватить власть путем военного переворота; есть, как я уже сказал, и вариант третий, на мой взгляд, самый опасный, поскольку вооруженными силами фактически распоряжаются друзья и сторонники Штрадера и тех, кто стоит за ним, без ведома правительства, явочным порядком, однажды развернуть — конечно, молниеносную — войну против ГДР, Польши, Чехословакии, России… При этом замышляется захватить у американцев тысячи боеголовок с атомной начинкой, которые хранятся на складах в Федеративной Республике, и пустить их в дело.

В нынешних сложных условиях настал, кажется, и мой час — они снова, как я и ожидал, обратились ко мне: Франц Штрадер хочет, чтобы я был одним из его военных советников, но формально числился бы в кадрах бундесвера.

— Вы — известный авторитет по танкам, бывший командующий сухопутными войсками, — задумчиво заметил Гросс.

— Совершенно верно. Нетрудно догадаться, почему им понадобился именно я.

— И вы решили… — Эрика вопросительно посмотрела на Шулленбурга.

— Предложение Штрадера принять, — твердо сказал он. — Он принимает меня за человека, далекого от политики, я воспользуюсь этим его заблуждением для того, чтобы иметь возможность быть в курсе назревающего заговора и постараться сорвать его. Моя задача — выбрать подходящую позицию и в подходящий момент действовать. Мне кажется, я принял правильное решение, не так ли?

— Да, — сказали Гросс и Эрика.

— Но мне нужна связь с вами и через вас с вашими друзьями, — продолжал Шулленбург, — у меня должна быть возможность вовремя предупредить, вовремя передать какие-то документы — без этого вся моя затея теряет смысл, а кроме вас, я ни на кого не могу положиться.

— Вы можете рассчитывать на нас, — сказал Гросс.

— Я буду возле вас по первому же вашему зову, — заверила Эрика.

— Благодарю, я был в этом уверен, — тепло произнес Шулленбург. — Через два дня я должен явиться на новую встречу со Штрадером.

Гросс подошел к генералу и пожал ему руку.

— Вы мужественный и благородный человек, — взволнованно произнес он.

Эрика сказала:

— Вы не должны терять спокойствия, Рихард, иначе…

— Как и сапер на фронте: ошибиться я смогу лишь один раз, — согласился Шулленбург. — Но нет, я не позволю им перехитрить меня, ведь я знаю их куда лучше, чем они меня, и уже в этом залог успеха. — Генерал встал, сильный, напряженный, в суровых складках застыло лицо, непроницаемое, волевое. — Мне следует спешить.

— Когда настанет час — позовите нас, — сказала Эрика снова.

Шулленбург взял ее руку и поднес к губам.

— Вы даже не представляете, как много это для меня значит, — голос его дрогнул.

Было уже темно. Над покрытыми лесом горами распростерлось небо, усыпанное мириадами мерцающих звезд. Шулленбург уходил по тропинке, вьющейся между стволами буков и сосен. Друзья смотрели ему вслед, полные сдержанной гордости и тревоги за него.

В ту же ночь было решено, что назавтра Андерсен через Голландию возвратится на родину, а Эрика и Гросс отправятся домой. По расчетам друзей, инженер Можайцев имел возможность за это время достигнуть безопасного места.

Глава вторая

Посыльный из военного министерства вручил Шулленбургу пакет: им явно не терпелось поскорее заполучить его. Вручивший послание бывшего военного министра, «фюрера» внепарламентской оппозиции, полковник бундесвера Дитц был высок ростом, тощий, с серой незначительной физиономией, на которой тускло отсвечивали оловянным блеском глубоко запавшие глаза. Дитц замер перед генерал-полковником. Он кого-то напоминал Шулленбургу, но кого именно, тот никак не мог вспомнить.

— Вы свободны, оберст, — сказал Шулленбург.

— Никак нет, экселенц, — на лице Дитца не дрогнул ни один мускул.

Шулленбург с подчеркнутым удивлением вскинул на него глаза, поправил монокль. Дитц бесстрастно пояснил:

— Я прикомандирован к вам. Генеральный инспектор бундесвера герр…

Шулленбург сухо перебил его:

— Вы пока не нужны мне, можете идти, оберст.

На один миг что-то дрогнуло в складках рта Густава Дитца, в глубине глазных впадин, но он не проронил ни звука, поднес руку к высокой, по-гитлеровски, тулье фуражки, четко повернулся и ушел. Прошло всего несколько минут, и его «мерседес-бенц» выполз из ворот усадьбы, развернулся и на большой скорости помчался по автостраде… Шулленбург думал о предстоящем свидании: он чувствовал — решается вопрос жизни и смерти для него, он не позволит ни Штрадеру и ни кому другому использовать себя во вред Германии, ни за что! У него, наверно, будет мало времени для того, чтобы суметь правильно ориентироваться, не ошибиться в решении, не насторожить их… И максимум бдительности — за ним безусловно уже «присматривают». Конечно, и этот оберст Дитц приставлен к нему в качестве шпиона Штрадера или генерального инспектора бундесвера Кривеля. А почему бы и нет? У него подходящая, умеющая ничего не выражать физиономия, он назойлив и нагл. С ним следует быть поосторожнее.

Итак, приходилось собираться в Мюнхен, — там, в центре Баварии, находился личный штаб новоявленного «фюрера» западногерманских фашистов. В этом факте Шулленбургу чудилось нечто зловещее. В Мюнхене начинал свою страшную политическую карьеру Адольф Гитлер. Франц Штрадер свою «политическую деятельность» тоже начинал в Мюнхене, в юности отирался возле штаб-квартиры Гитлера, с готовностью расклеивал по городу фашистские листовки. Когда подрос, по совету папаши, торговца мясом, определился в национал-социалистический автомеханизированный корпус. В тридцать девятом году он в рядах гитлеровской армии ворвался на землю Франции. Страна древней культуры пала, танковые клинья разрезали ее вдоль и поперек. Танки и самоходки шли по полям и виноградникам, в упор расстреливая обезумевших от неразберихи, брошенных командованием французских солдат. Война казалась приятной прогулкой, и лейтенант Франц Штрадер не раз благодарил умудренного опытом папашу — по его совету он поставил на лошадь, которая выиграла владычество над Европой! Но вскоре все оказалось иллюзией… В сорок первом танки ринулись на восток, в степи и болота России. Снова клинья, котлы — охваты частей противника, успехи… Однако на востоке было то, чего почти не было на Западе — русские, белорусы, украинцы жестоко сопротивлялись, вели кровопролитные бои, в превеликом числе отправляли гитлеровских бандитов на тот свет. Во Франции Штрадер чувствовал себя превосходно, в России ему очень скоро стало страшно, его охватил ужас, и он отчетливо понял — с военной карьерой у него ничего не выйдет, а политическую следует делать, находясь подальше от поля боя. Однако фашистская орда не выпускала его из своих объятий, увлекала все дальше на восток, и в составе Шестой армии Паулюса он очутился под Сталинградом… Это был ад! В котел попала огромная, отлично вооруженная немецкая армия, вернее, две армии — Паулюса и Гота. От страха почти потерявший рассудок обер-лейтенант Франц Штрадер понял, что спасти его может только случайность, — он все-таки верил в свою звезду, или, как любил говорить по примеру Гитлера, — «верил в провидение». Его мозг усиленно работал, отыскивая выход из опасного положения. И нашел — в союзники себе он призвал… русский мороз. Мороз и оказался тем самым провидением, которое помогло ему удрать из-под Сталинграда, из «котла», в который он неосторожно угодил. И больше уже на фронте бравого вояку не видели, он сумел устроиться в тылу, в милой его сердцу Баварии, преподавателем зенитного училища в Шонгау — с того дня война для него, в сущности, и не существовала, она шла где-то далеко от него, он затаился и дрожал при одной мысли о том, что на него обратят внимание и снова отправят на фронт, к русским. Советских солдат он боялся до коликов, о них он вспоминал с содроганием… Так прошло почти два с половиной года. Отгремели последние залпы, война кончилась, и вот тогда-то обер-лейтенант Штрадер и «бросился в бой» — наступило время делать политическую карьеру. Война, война — можно было подумать, что иного слова не было в его лексиконе. Главное — во что бы то ни стало обратить на себя внимание. И он вопил о пролитой им лично на Восточном фронте крови, хотя его персональные потери под Сталинградом никакого отношения к крови не имели — он отморозил зад. Надо же, — своевременно там, у берегов Волги, недодумался, что ведь подобным «ранением» хвастать будет невозможно. Но справок у него не требовали, и он продолжал шуметь, тем более что основное-то все-таки не в пролитой им крови… Германия разоружена? Ее надо немедленно вооружить. У Германии нет больше вермахта? Создать сейчас же. Концерны обессилели? Дать им кредиты, субсидии. Он своего добился — его заметили военные преступники из концерна «ИГ-Фарбен» и взяли на содержание. Приметили его и американцы. Общими усилиями протащили обер-лейтенанта в бундестаг и поставили во главе специального комитета, занимавшегося «обороной», кредитами. Обер-лейтенант из кожи лез, строчил законопроекты один другого круче. Обстановка в стране была для его «деятельности» самая подходящая: террор, шантаж, подкупы… В общем, доверие хозяев он оправдал, и в награду его стали «продвигать», весьма скоро он добился того, к чему стремился изо всех сил, — его назначили военным министром, он стал над гитлеровскими генералами и офицерами. Он отлично понимал: как обер-лейтенант он им не нужен, они истосковались по Гитлеру и его режиму и мечтают о появлении в Федеративной Республике «сильной личности», нового «фюрера», за которым они могли бы, не размышляя, снова пойти в огонь и воду, как в свое время за Гитлером. И Штрадер принялся вовсю изображать из себя эту самую сильную личность: по примеру Гитлера создал свою реваншистскую партию; по его же примеру организовал свой личный штаб, сочинил несколько «программных» книг, в которых с редкой наглостью требовал от Европы преклониться перед «восстановленной экономической и военной мощью» Германии (Западной) и добровольно принять у себя предлагаемый Штрадером режим, ничем не отличающийся от гитлеровского «нового порядка». И, конечно, Штрадер выступал с речами на всевозможных сборищах… Мудрость государственного деятеля в нем оказалась с успехом замененной оголтелой склонностью к авантюрам, опасной демагогией реванша, призывами к новому походу на тот самый Восток, с которого он еле ноги унес. Он сумел-таки стать кумиром тех, кто не мыслит себе жизни без войны, грабежей, кровопролитий, зверств. Он настойчиво шел к своей главной цели — до кресла канцлера Германии (Западной), казалось, остался один шаг, а там уж он развернется! Но — сначала интриги: друзья-приятели по реваншу вовсе не спешили пустить его вперед себя, они сами хотели быть канцлерами; а затем все окончательно испортили очередные выборы в бундестаг, в результате которых совершенно неожиданно большинство получили представители партий, ранее — на протяжении многих лет! — бывших в оппозиции и казавшихся безобидными. В результате — в оппозиции оказался Штрадер со своей партией, со своими единомышленниками, а безобидные стали у власти и — совершенно неожиданно для тех в стране, кто на протяжении четверти века готовил Республику к новой войне, — провозгласили политику установления нормальных отношений и взаимовыгодного сотрудничества с Советским Союзом и с другими социалистическими странами. Однако похоже на то, что нынешняя оппозиция — отнюдь не безобидная, и круги, взявшие себе в услужение нового «фюрера» — Штрадера, заставляют его рискнуть на борьбу методами, которые могут привести страну к гибели.

Сидя в автомобиле, мчавшемся по направлению к Мюнхену, Шулленбург с большой тревогой размышлял о сложившемся в стране положении, все говорило о том, что назревали события огромной важности и в них намерен сыграть роковую роль Штрадер, недооценивать его нельзя, Гитлер тоже был когда-то лишь ефрейтором…

Многое прояснилось, лишь только Шулленбург переступил порог обширного кабинета Франца Штрадера, — можно было подумать, что тот и по сей день продолжал оставаться военным министром: у его письменного стола почтительно сидели и внимательно слушали его наставления генеральный инспектор бундесвера Гейнц Кривель, командующий военно-воздушными силами генерал Ганс Хубер и какой-то офицер в погонах капитана пехоты. Тут же по стойке «смирно» стоял уже знакомый Шулленбургу полковник Дитц. Некоторый элемент гражданской атмосферы вносил, пожалуй, самодовольно развалившийся в кресле Карл Функ.

«Опять Функ», — с досадой отметил Шулленбург.

При виде входящего графа Шулленбурга и Штрадер и его генералы встали. Лишь Карл Функ остался сидеть, приветствуя вновь прибывшего скупой улыбкой. Идя навстречу Шулленбургу с протянутой рукой, Штрадер подчеркнуто громко сказал:

— Ваш приезд сюда я расцениваю как согласие принять мое предложение… Я всегда был убежден в том, что ваше место в рядах бундесвера.

Шулленбург произнес с недоумением:

— Бундесвера? Но…

Штрадер дружески ухмыльнулся:

— Я вас понимаю… Какое, собственно, я имею сейчас отношение к командованию бундесвера? Это вас смущает? Сугубо между нами, граф, имею, и самое непосредственное, — он кивнул в сторону генералов. — Политики такого ранга, как я, ни на минуту не отходят от государственных дел, они всегда у власти, хотя бы и неофициально. И крайне важно, что мои друзья, — снова кивок в сторону генералов, — понимают это. К тому же у нас одинаковое отношение к положению в стране и одна цель. Впоследствии вы во всем этом разберетесь… Итак, я жду вашего ответа, герр генерал-полковник.

Функ заметил:

— Я уже второй раз присутствую при встрече с графом фон Шулленбургом по одному и тому же вопросу.

И смысл и тон его реплики были абсолютно ясны: сегодня они не останавливаются и перед угрозами! Шулленбург сделал вид, что не придал значения выходке Функа, сказал Штрадеру:

— Мое место рядом с вами.

— Благодарю. Иного ответа я и не ожидал от вас.

Генеральный инспектор бундесвера Кривель, явно отдавая дань прозорливости своего «фюрера», сказал Шулленбургу:

— Герр Штрадер был так уверен в вас… О, он великий политик и знаток людей… Он приготовил для вас сюрприз — вы уже зачислены в кадры бундесвера.

— Гауптман Лунг, — обратился Штрадер к капитану, — вручите генерал-полковнику приказ. — И пояснил Шулленбургу: — Лунг — адъютант военного министра, фактически выполняет функции офицера связи между некоторыми генералами из аппарата военного министерства и мной. Сегодня он прибыл сюда из Бонна специально, чтобы вручить вам приказ…

Подтянутый молчаливый гауптман Лунг вынул из папки бумагу и протянул ее Шулленбургу.

— Разрешите поздравить вас, герр генерал-полковник…

Поздравления Шулленбург охотно принял. Теперь оставалось получить разъяснения: какое именно назначение ему предстоит, какие конкретно обязанности на него возлагаются. Эти разъяснения и должны были внести ясность — будет ли у Шулленбурга возможность осуществить его замысел. Сейчас он был очень обеспокоен и опасался, что это заметят, — осторожно повел глазами: оберста Дитца уже не было, тот незаметно покинул кабинет. Внешне бесстрастно генерал-полковник выслушал Штрадера:

— Формально вы будете числиться в штабе генерального инспектора, выполнять отдельные поручения военного министра, но основное — и в этом смысл моего обращения к вам — вы будете одним из моих военных советников, станете вместе со мной трудиться над обеспечением… существования нашего государства в определенных границах и при нами определенной внешней и внутренней политике…

Штрадер произнес целую речь. Шулленбург не без основания заподозрил, что напускным пафосом при этом тот постарался прикрыть нежелание сказать ему четко и ясно, чего от него, собственно, хотят. Штрадер говорил очень долго. Вкратце речь его сводилась к нескольким основным положениям: за четверть века усилий Франца Штрадера и его единомышленников, с помощью американцев, Федеративную Республику удалось довести до такого состояния, при котором она была абсолютно готова к ведению любой войны, большой или малой, — этому способствовал и захват немцами важнейших позиций в аппарате НАТО; Европу Штрадер хотел бы видеть «объединенной» под главенством Германии, в свою очередь «объединенной» силой оружия; в Европе должен быть снова установлен «новый порядок» с учетом «мощи Германии». Францию надо любыми средствами возвратить в НАТО, и ее армию снова отдать под команду генералов бундесвера, как это уже было недавно. «Объединенная» (западными) немцами и американцами Европа позволит Штрадеру и его хозяевам «без единого выстрела получить все то, за что вел войны на Западе Гитлер». Однако, к несчастью, — тут Штрадер буквально задохнулся от злобы, — ни о захвате Западной Европы, ни о молниеносной атаке на восточных соседей сейчас и думать нечего! — в ФРГ нашлись «предатели», вступившие в сговор с Москвой, признавшие как существующие границы по Одеру и Нейссе, так и между Федеративной Республикой и ГДР. Эти «предатели» провозгласили отказ от применения силы при решении споров в Европе и таким образом «продают Германию русским». Вывод: Германию надо срочно «спасать».

— Что же вы намерены предпринять? — прямо спросил Шулленбург.

— У нас имеется немало возможностей, я постепенно введу вас в курс, — заверил его Штрадер. — Но уже сейчас следует признать: рассчитывать на приход к власти так называемым демократическим путем, по-видимому, нельзя… Красные сбили народ с толку, и выборы в земельные ландтаги привели к совершенно неудовлетворительным результатам…

Шулленбург повторил свой вопрос.

Штрадер остановил на нем острый взгляд и резко, с нескрываемой злобой ответил:

— Народ не всегда знает, что ему надо… Поэтому мы с вами должны действовать, и как можно скорее. Я пойду своим путем. У меня есть тщательно разработанные планы, и я уверен, что мои друзья за океаном отнесутся к ним положительно, они нам помогут…

— Боюсь, что для меня все это слишком сложно, — задумчиво произнес Шулленбург. — Я всего лишь строевой командир.

— Никакой ошибки нет. Приглашая вас сюда, я имел в виду прежде всего вашу военную специальность, герр генерал-полковник.

— Танки?

— В частности и танки. А вообще-то умелое командование сухопутной армией в условиях войны. — Штрадер сказал это, подчеркивая каждое слово, и снова пытливо посмотрел на Шулленбурга.

— Это уже понятнее, — сказал тот искренне, — можете располагать мной. Вы, вероятно, учитываете в ваших планах: армии стран Варшавского договора — мощная сила.

— Это не может остановить нас, — решительно заявил Штрадер. — Все будет как и раньше: тактика молниеносной войны, внезапное нападение — ныне этот принцип имеет неизмеримо большее значение, чем когда-либо прежде… Направление главного удара…

— Мы дадим вам новейшее вооружение, — вмешался Карл Функ.

Его дополнил генерал Кривель:

— И отличный, специально подобранный нами командный состав.

Вот теперь Шулленбургу стало ясно, чего хотят от него собравшиеся здесь заговорщики.

О деталях будущих действий по выполнению планов Штрадера и его компании во время этой встречи разговоров не было, но своего удовлетворения результатом переговоров с Шулленбургом Штрадер ни от кого не скрывал.

— Вы даже не представляете себе, граф, как я счастлив иметь такого военного советника, как вы, — откровенно и с чувством признался он. И Шулленбург тотчас отметил фальшь в его словах: то, что сказали здесь Функ и Кривель, свидетельствовало о том, что ему, генерал-полковнику фон Шулленбургу, отводится роль отнюдь не советника, что в советниках он должен ходить до какого-то заранее определенного Штрадером и его бандой часа, после чего действовать придется в соответствии с военной специальностью.

— А пока у меня к вам два предложения, — продолжал Штрадер.

— Слушаю.

— Первое — прошу сегодня вечером приехать ко мне — фрау Штрадер и я будем с нетерпением ждать вас, граф.

Шулленбург поблагодарил, предложение принял.

— Затем — в ближайшее время вам придется сопровождать меня за океан. Мы отправимся, конечно, неофициально и без шума: я, вы, командующий военно-воздушными силами генерал Хубер и гауптман Лунг. В Вашингтоне нас ждут, мы будем гостями Пентагона. Осмотрим на континенте Северной Америки базы авиации дальнего действия, стартовые площадки для запуска межконтинентальных ракет, полигоны.

— Я готов сопровождать вас, — сказал Шулленбург.

Все зашевелились, заговорили, послышался смех. Генерал-полковник почувствовал: они уверены, что он будет безропотно и ни о чем не спрашивая делать то, что они ему прикажут. И уж, конечно, все они знают в деталях чем именно предопределено ему заниматься по замыслу баварского «фюрера».

До машины Шулленбурга провожал адъютант военного министра, он же связной Штрадера, гауптман Вилли Лунг, скромный, подтянутый. Генерал-полковник шел по-военному выпрямившись, четко чеканя шаг. Неожиданно он почувствовал — Лунг хочет что-то сказать ему, и обернулся. Лунг молчал, светлыми глазами не мигая смотрел прямо в лицо Шулленбурга, повел головой в сторону. Шулленбург осторожно проследил за его взглядом: сзади неслышно двигался человек — генерал узнал оберста Дитца и в гневе сжал зубы… Вот оно что! У машины он сказал с признательностью:

— Благодарю вас, гауптман Лунг.

Тот понял — его предостережение понято и, отдав честь, возвратился в здание. Автомобиль тронулся с места… Шулленбург размышлял — почему Лунг предупредил его об установленной за ним слежке? Кто же он, этот человек, друг или провокатор?

Штрадер нажал на кнопку звонка, и в кабинете появился Дитц.

— Шванке, — обратился к нему бывший военный министр, — с Шулленбурга не спускать глаз.

— Слушаюсь, экселенц.

— Постарайся войти к нему в доверие, Шванке. Ты же знаешь, чем ему придется заняться… Когда недавно Шулленбург поднялся с этого кресла, он и не подозревал, что с этой минуты он — командующий всеми войсками страны по осуществлению моего оперативного плана «Рейх-IV». — Штрадер самодовольно ухмыльнулся. — Об этом его фактическом назначении знали все здесь присутствовавшие, кроме него самого… Ты отвечаешь за него головой, Шванке. Ты знаешь — теперь мне шутить некогда, советую запомнить мои слова. Следи! Разговоры графа фон Шулленбурга, встречи, новые знакомства, попытки кого бы то ни было связаться с ним — обо всем этом ты обязан докладывать мне ежедневно. Возьми себе в помощь сколько хочешь людей из контрразведки военного министерства, но наблюдение обеспечь.

— Слушаюсь, экселенц, — вытянулся оберфюрер.

Они не заметили, как в соседнее с кабинетом помещение вошел адъютант министра гауптман Лунг, — он не пропустил из их беседы ни одного слова.

Как только Карл Функ возвратился в гостиницу, перед ним вырос Гюнтер Курц.

— Почему вы здесь, что случилось? — с тревогой осведомился Функ, бросив взгляд на его расстроенную физиономию.

— Мои люди встретили инженера Можайцева в Париже. — Голос Курца дрожал: еще бы! — он боялся.

— Что? — Функ в бешенстве сжал кулаки. — Вы же докладывали… Там, в Норвегии…

— Я был абсолютно уверен в гибели инженера Можайцева, но он…

— Уцелел! Что он делает в Париже?

Гюнтер Курц пожал плечами.

— За ним установлена слежка?

— Не успели, он исчез.

— Вы осел, оберст Курц, — Функ перестал сдерживаться, он задыхался от ярости. — Если Можайцев жив и не сбежал в Советский Союз, это может означать лишь одно — он ищет подходы к моему вольфшанце, — ведь он же отлично понимает, что мы овладели документацией о его установках не для того, чтобы терять зря время, знает, что Шольц работает на меня. Разве вы сами не в состоянии до этого додуматься? Немедленно усильте охрану вольфшанце и одновременно примите все меры к розыскам Можайцева.

— Будет исполнено, экселенц. — Курц почти бегом покинул кабинет Карла Функа.

— Жив! Это какое-то наваждение, — прошептал Функ, опускаясь в кресло и вытирая со лба холодный пот, — наверное, совсем некстати он вспомнил об угрозе Можайцева разделаться с ним. Они с Курцем посмеялись тогда над этой угрозой человека, которого считали уничтоженным, но теперь Функу сделалось не по себе, — что-то странное, необъяснимое чудилось ему в Можайцеве. Функ закрыл глаза, постарался сосредоточитъся — к чему должен стремиться Можайцев, сумев обвести вокруг пальца Гюнтера Курца и незаметно пробраться во Францию? Безусловно к тому, чтобы любой ценой сорвать работу Шольца над его установками, использование им, Карлом Функом, его изобретения. А раз так, то, естественно, он будет разыскивать место, где эти установки монтируются — вольфшанце Функа. Постарается проникнуть в это место. Надо сделать так, чтобы Можайцев пришел туда, но не смог уйти оттуда, и тогда можно будет заставить его приняться за работу, взяться за которую добровольно он отказался.

Потирая руки, Функ встал и подошел к карте на стене, разыскивая глазами пункт, в котором он спрятал свое «волчье логово», вольфшанце, — он взял это наименование у покойного «фюрера», оно всегда нравилось ему.

Глава третья

Август в Москве стоял дождливый, только что прошумел очередной, наверное, десятый в тот день, ливень. Полковник Соколов сидел за столом. Оторвавшись на минутку от дел, полковник подумал, как должно быть сейчас хорошо за городом, в мягкой зелени подмосковных лесов, и с сожалением вспомнил, что так за все лето и не сумел совершить сколько-нибудь основательную вылазку с ружьишком или с рыболовными снастями, с ночевкой на берегу речки, с костром, над которым в казане варится незатейливая рыбацкая уха, с занятными охотничьими историями под ночные шорохи леса…

Размышления прервал звонок телефона. Говорил инженер Ландышев.

— Иван Иванович? Необходимо повидать вас… Очень нужно. Я бы сам к вам приехал, да мне сейчас отлучиться с работы нельзя, вы же знаете. — В голосе Ландышева полковник заметил непривычное волнение.

— Что-нибудь взять с собой? — осведомился Соколов.

— Нет, нет, ничего не надо. Но вопрос и важный и срочный. Приезжайте. Жду вас сегодня же. — Ландышев положил трубку на рычаг.

Сегодня же! Легко сказать! Полковник позвонил Тарханову; сообщил жене, чтобы не ждала к ужину, и вышел на улицу…

Ландышева он нашел в одном из цехов. Они вместе прошли в административное здание, поднялись в кабинет главного инженера. Через окна-стены отсюда были видны цехи, полигоны, массивы елей на далеких увалах.

— Как дела? — вежливо поинтересовался Соколов, хотя он видел, что Ландышев чем-то взволнован.

— Сборка отдельных агрегатов идет нормально. Сроки выдерживаем, думаю, результат не за горами, но дела еще очень и очень много.

Соколов отлично понимал, что именно имел в виду инженер Ландышев, говоря о конечном результате работы, — речь шла о выведении на орбиту целого роя космических аппаратов, из которых на заранее определенной и заданной высоте под руководством того же Ландышева будет построена обитаемая межпланетная станция для ведения научных работ в космосе.

Попросив полковника извинить его, Ландышев подошел к селектору, вызвал своих помощников и отдал им не терпящие отлагательства распоряжения.

— Ну а теперь о деле, ради которого я попросил вас приехать ко мне, — обратился инженер к Соколову. Он минуту помолчал, бросил на собеседника испытующий взгляд, неожиданно спросил: — Вам знакомо имя инженера Можайцева?

— Можайцева? — у Соколова поползли вверх густые брови. Он вспомнил все то, что ему говорил об этом человеке генерал Тарханов. Но откуда это имя стало известно Ландышеву?

— Да, да, инженера Вадима Николаевича Можайцева, — торопил Ландышев. — Вы что-нибудь знаете о нем?

— Очень немного. — Полковник кратко рассказал все, что ему было известно. — А в чем дело? Почему вы спросили меня о Можайцеве?

Ландышев некоторое время молчал, кажется, даже не слышал вопроса Соколова. Он сидел, сосредоточившись на какой-то своей мысли.

— Иван Иванович, — заговорил он наконец, — я к вам за советом… Дело в том, что мне необходимо на один-два дня вылететь за границу.

Полковник посмотрел на инженера: он отлично понимал, что такая поездка безусловно представляла собой определенные трудности — инженер Ландышев был слишком известен, а задание правительства слишком ответственное…

Точно угадывая мысли полковника, Ландышев сказал:

— Я все понимаю, но ехать мне надо, и срочно, — Ландышев стремительно встал и заходил по кабинету. — Я должен ехать!

— Вы так и не объяснили мне, в чем все-таки дело и для чего вы хотите вылететь за границу? — мягко напомнил Соколов.

— Для встречи с Можайцевым, — Ландышев на мгновенье остановился перед полковником, и тот увидел, как лицо инженера неожиданно исказила внутренняя боль. — Видите ли, — продолжал инженер, — сегодня утром я получил от Можайцева письмо, вот оно, — он вынул из кармана и протянул полковнику листок бумаги, исписанный крупным, резко изломанным почерком. — Письмо из Парижа. Можайцев сообщает мне, что ему давно известно, над решением какой именно научной проблемы я работаю… и просит меня прибыть для встречи с ним в Берлин. Он пишет, что намерен предостеречь меня от опасности, которая грозит и лично мне, и моему делу, что это, по-видимому, единственная возможность помочь мне избежать опасности и срыва моей работы. Можайцев собирается посвятить себя какому-то делу, что не позволит уже ему не только лично встретиться с кем-либо, но и даже писать куда бы то ни было… Тут он что-то недоговаривает. Так вот, мне немножко известно, чему посвятил свою жизнь инженер Можайцев, и пройти мимо его предостережения, даже призыва — я не могу, не имею права, Иван Иванович.

Соколов читал письмо Можайцева, адресованное инженеру Ландышеву.

— Почему бы не послать для встречи с Можайцевым кого-нибудь из ваших помощников? — осторожно спросил он.

Лицо Ландышева побагровело.

— Я сам знаю, следует ли мне лететь самому или кого-то послать, — произнес он дрожащим голосом. — Я тщательно продумал и твердо решил — ехать нужно мне, только мне!

Полковник Соколов смолчал, — вспышки гнева у Ландышева обычно быстро проходили. И действительно, после короткой паузы тот снова обратился к нему, и на этот раз с задушевной мягкостью:

— Дорогой Иван Иванович. Поймите, так нужно… Мне абсолютно необходимо повидать этого Вадима Можайцева! Есть личные мотивы, о которых я не могу говорить.

Полковник Соколов молча развел руками — при чем здесь, собственно, он! Но Ландышев тотчас разъяснил:

— Целесообразность поездки с деловой точки зрения ни у кого не вызовет сомнений, это я беру на себя.

Ах, вот оно что! Полковник усмехнулся: та самая ответственность, и действительно огромная ответственность за жизнь и безопасность Ландышева во время этой поездки, которую, как он сам понимает, другие не захотят принять на себя, он предлагает Соколову взять на свои плечи добровольно. Психолог! Ставка на прямой, решительный, без уверток и колебаний характер старого чекиста.

— Я хочу обязательно видеть Можайцева. А сопровождать меня будет мой помощник Доронин, парень надежный. Да вы же сами и рекомендовали его мне.

— Ладно, посоветуемся, — сказал Соколов.

— Ну, хорошо, — Ландышев встряхнул головой и, настраиваясь на другой тон, деловито предложил: — Пойдемте на сборку, я хочу вам кое-что показать. Возвратиться в Москву вы сможете ночью.

Они ходили по цехам, и Соколов видел, с каким энтузиазмом трудились люди над выполнением почетного и ответственного задания правительства: создание межпланетных станций стало смыслом жизни всего коллектива этого огромного предприятия, отгороженного от внешнего мира барьером абсолютно необходимой секретности.

В Берлин Ландышев с помощником прибыли в середине дня, добрались до дома, отведенного для них немецкими товарищами. Домик расположен на восточной окраине столицы Германской Демократической Республики, в густой зелени садов, среди тихих, почти безлюдных улочек.

Поздно вечером отправились по адресу, указанному в письме. Лил дождь, улицы расстилались пустынные, безлюдные. На одной из них, в глубине сада, темнело строение с крутой черепичной крышей. Сквозь ставни пробивался свет.

Доронин позвонил.

На пороге появился, очевидно, поджидавший их мужчина.

Доронин и на этот раз пошел первым.

Посередине обширной, почти пустой комнаты стоял лет сорока мужчина с продолговатым, иссеченным резкими складками болезненно-бледным лицом. Из-за очков в золотой оправе на вошедших внимательно смотрели немигающие глаза, серые, застывшие в напряжении.

— Инженер Ландышев? — он в упор смотрел на Доронина.

— Кто вы? — вместо ответа спросил Доронин.

— Моя фамилия Можайцев. Вы прибыли из Москвы?

— Да.

— Вам придется поверить, что я и есть инженер Можайцев, — говоривший слегка передернул плечами. — Документов, удостоверяющих мою личность, я вам представить не могу. Впрочем, это лучшее доказательство того, что я Можайцев, — будь я кем-то другим, наверное, имел бы ворох документов, сфабрикованных Алленом Харвудом. В мою пользу говорят два обстоятельства: кое-кто в Германии может при случае подтвердить, что я не шпион и не провокатор, и затем основное — я не имею намерения выспрашивать инженера Ландышева о его секретах, а наоборот, хочу сообщить ему нечто важное и передать документы, могущие представлять некоторый интерес для науки.

— Я Ландышев, — выступил вперед инженер.

Можайцев некоторое время смотрел на него каким-то странным, замершим взглядом. На миг Доронину показалось: нечто вроде ненависти искрой промелькнуло во взоре Можайцева и тотчас исчезло. Он протянул инженеру руку и просто спросил:

— Вы доверяете мне?

— Иначе я не находился бы здесь.

Опять что-то странное, невысказанное обоими почудилось Доронину в словах этих впервые встретившихся людей, нечто такое, о чем знали лишь одни они.

— Вас охраняют, — с явным облегчением заметил Можайцев и с уважением посмотрел на Доронина. — Я должен был бы сразу догадаться, что вы приедете не один. Это очень хорошо. Вам угрожает большая опасность, инженер Ландышев.

— Надеюсь, вы пригласили меня сюда не только для того, чтобы предостеречь от грозящей мне опасности? — в голосе Ландышева Доронин снова почувствовал раздражение.

Можайцев остановил на нем суровый взгляд, немного помолчал.

— А почему бы и нет? — сухо заговорил он. — Я ценю вас как ученого и считаю себя обязанным поэтому сказать вам об опасности, о существовании которой вы можете и не подозревать. Кроме того, опасность, которая может угрожать вам, одновременно угрожает и тем, с кем вы работаете. Затем, удар против вас имеет целью сорвать успехи советской науки по освоению космоса, а для меня это не безразлично — Россия моя родина. Вам, наверное, трудно понять, что это такое — Родина для меня, у которого нет ничего другого в жизни и у которого, возможно, скоро не будет и самой жизни. — Он говорил внятно, бесстрастным, без интонаций тоном.

— Может, мы перейдем к делу, ради которого я прибыл сюда? — сказал Ландышев.

— Да, пожалуй, — Можайцев жестом пригласил присутствовавших занять места у стола. Он вынул из лежавшего на столе туго набитого портфеля какие-то бумаги. — В Париже, у друзей, я восстановил основную часть похищенных у меня чертежей тех установок, над которыми я работал в Брайт-ривер. — Мне придется объяснить вам назначение этих установок, названных Прайсом моим именем, расшифровать вам вот эти чертежи, а также рассказать о том, что не может не представлять для вас непосредственного интереса.

Ландышев, опускаясь в кресло, спросил:

— Откуда вам стало известно, над выполнением какой именно научной работы я тружусь?

— Там в разведке осведомлены об этом… Харвуд информировал Уильяма Прайса, а Прайс был вынужден сказать мне, ведь он был заинтересован в том, чтобы я во что бы то ни стало перегнал вас, опередил.

— И вам это удалось?

— Почти. Затем, совсем недавно, когда я был в Париже, меня разыскивали ищейки Карла Функа, — Можайцев на миг умолк, его лицо исказилось в гневе. — Они тоже говорили мне о вас, старались пробудить во мне ненависть к вам, Ландышев. — Он провел рукой по лбу. — Но я давно уже не тот, каким был когда-то в Штатах, ни Шольц, ни Бодо Крюгер не учли этой перемены во мне и снова просчитались. Мне еще предстоит скоро встретиться с ними, они же ждут меня, — на губах инженера Можайцева заиграла насмешливая улыбка. С угрозой он произнес: — Они дождутся! И вот перед тем как отправиться к ним, я должен был встретиться с вами, боюсь, что другой такой возможности у меня уже не будет.

Доронин тихо вышел из комнаты, оставив Ландышева наедине с Можайцевым, он не хотел мешать их свиданию. Он вернулся в гостиную, к молчаливому хозяину.

За дверью слышались приглушенные голоса, иногда казалось — инженеры о чем-то спорили. Доронин возвратился к ним часа через два и застал их склонившимися над чертежами. Можайцев спокойно и, пожалуй, несколько монотонно говорил о своем детище:

— Это минное поле в безвоздушном пространстве, — заключил он.

— И оно должно быть поставлено на пути, по которому будет двигаться советский космический корабль, орбитальная станция с учеными на борту?

— Да, — подтвердил Можайцев. — По их подсчетам, они успеют подготовиться к моменту вывода на орбиту вашей межпланетной станции. Мечта у Прайса и Функа одна и та же — сорвать вашу работу, выиграть время, ну а что они делают сами для того, чтобы поскорее забраться в ближний космос с оружием, я вам уже рассказал.

— Вы знаете место, где Функ монтирует ваши установки? — осведомился Ландышев.

— Да, приблизительно. И сегодня же я отправлюсь туда, — спокойно заметил Можайцев.

— Зачем?

Доронину показалось, что вопрос, заданный Ландышевым, имеет какой-то иной, отнюдь не непосредственный смысл, но Можайцев сделал вид, будто понял его буквально.

— Для того чтобы уничтожить «волчье логово», в котором мерзавец Шольц, по приказу Функа, готовит удар по вашей экспедиции.

Ландышев взволнованно поднялся из-за стола.

— Вы рискуете жизнью, — произнес он.

Можайцев строго посмотрел на него.

— Я обязан уничтожить то, что я же разработал и чего не смог уберечь, — он слегка пожал плечами и продолжал: — Для меня дело чести рассчитаться с Функом и устранить опасность, которая возникла для вас по моей, хотя и невольной вине.

Ландышев стоял перед ним, погруженный в размышления.

— Я снова прошу вас подумать и принять мое предложение, — заговорил он с несвойственной ему мягкостью в голосе. — Я думаю, что все-таки затеи Прайса и Функа мы сможем предотвратить иным путем. Вам не следует идти в пасть к зверю, Вадим Николаевич, это и опасно и, кто знает, не бесполезно ли? Вы меня понимаете? — Он минуту помолчал и затем тихо закончил: — Я думаю о вас не только как о человеке науки, как о талантливом инженере, — он даже тряхнул головой в подтверждение своих слов, — но и как о человеке, русском человеке с тяжело сложившейся жизнью.

Можайцев побледнел, лицо его стало еще суровее, глаза почти скрылись в блеске стекол золотых очков.

— Благодарю вас, инженер Ландышев, — сухо и даже отчужденно заговорил он, — я не могу принять ваше предложение, оно не устраивает меня. Почему? Потому, что у меня есть долг, который я понимаю по-своему. Вы хотите, чтобы я жил, существовал? — Можайцев всем телом подался в сторону Ландышева.

— Да, конечно, — сказал тот.

— Я не только не думаю о том, что со мною будет там… — Можайцев сделал неопределенный жест, — но и не уверен, что мне стоит жить, — он сжал челюсти, и в глазах его Доронин опять заметил гнев и ненависть. — Кажется, я давно уже проиграл право на жизнь, однако некоторое время не понимал этого. И все же вы не смотрите на меня, как на самоубийцу — у меня нет настроения доставить такую радость Функу и Прайсу. А теперь нам пора расстаться. Принято у нас, у русских людей, перед расставанием и перед большим делом выпить по чарке водки, — он неожиданно широко улыбнулся, точно его подменили на этот миг, и откуда-то из-под стола вытянул бутылку самой настоящей «Столичной», поставил ее на скатерть, попросил молчаливого хозяина принести рюмки и что-нибудь на закуску.

— Ну, за ваши успехи, — громко произнес Можайцев, подымая свою рюмку, — за ваше здоровье, — сказал он Ландышеву тихо.

— За вашу победу и за то, чтобы вы поскорее вернулись на родину. — В голосе Ландышева Доронин отчетливо почувствовал не только взволнованность, но и непонятную ему растерянность.

Выпили по одной, закусили… Ландышев стал собираться, но Можайцев остановил его.

— Нет, я уйду первым, так надо, — заявил он.

Они стояли друг перед другом, два инженера, и, крепко сжав руки, будто задумались каждый о своем. И опять не мог понять чего-то Доронин.

Можайцев круто повернулся и пошел к выходу.

— Я хотел бы сказать вам несколько слов, — обратился он к Доронину, когда они вдвоем вышли в прихожую.

— Слушаю вас.

— Берегите инженера Ландышева, — тихо произнес Можайцев. — Я много думал о том, что должен был предпринять Уильям Прайс, оставшись без моих установок… Он не из тех, что сдаются без борьбы… Убежден, он сделает все, чтобы сорвать работу Ландышева, а возможно, и уничтожить его самого. Он пошлет к вам, а скорее всего, уже давно послал людей Аллена Харвуда — будьте внимательны!

— Ваше предупреждение примем к сведению. Благодарю, — Доронин с признательностью пожал Можайцеву руку. — Не могу ли я быть вам чем-нибудь полезен? — продолжал он. — Вам или вашей семье?

Можайцев остановился у самой двери.

— У меня нет семьи, — с трудом заговорил он. — Ребенка похитил Аллен Харвуд для того, чтобы держать меня в руках… Что теперь будет с моим Сережей — не знаю. Они спрятали его от меня. Жена давно ушла от меня, и в этом виноват один я. Но она, кажется, счастлива.

— Где она? Кто она? — спросил Доронин с живым интересом.

— Оксана Орленко. Она иногда выступает по Московскому радио. — Можайцев поднял воротник пальто и шагнул за порог.

Так вот в чем дело! Жена инженера Ландышева Оксана Орленко — бывшая жена Можайцева! И Можайцев явно знает об отношениях, сложившихся между нею и Ландышевым, — вот что значат и некоторая странность в его поведении, и упоминание о том, что люди Карла Функа пытались возбудить в нем ненависть к Ландышеву. И вот откуда Ландышеву знакомо имя Вадима Можайцева, почему он так заинтересовался этим человеком! Оба они любят одну и ту же женщину…

К Доронину присоединился Ландышев.

Инженер спросил, имея в виду Можайцева:

— Он ушел?

Они стояли у окна и смотрели на удалявшегося от дома Можайцева, — вот тот прошел по дорожке, открыл калитку, на мгновенье остановился, оглянулся назад и тотчас шагнул в сторону, растворился в ночной тьме.

Ландышев сказал с грустью и болью:

— Я уговаривал его уехать вместе с нами в Советский Союз, но он считает, что пока не уничтожит изобретенные им установки, об этом не может быть и речи.

Дождь помельчал, надвигался смутный рассвет.

— Пора, — сказал Доронин.

Они распрощались с молчаливым хозяином и направились к месту, где их дожидался автомобиль.

Глава четвертая

Софья Сатановская запросила визу на въезд в Советский Союз в качестве туристки. Полковник Соколов пытался догадаться — что бы это могло означать? Ему было весьма трудно строить сколько-нибудь основательные предположения, поскольку знал он о ней мало, сведениями о ее прошлой жизни не располагал, о том, что в свое время иностранная разведка готовила ее на роль Мата Хари — понятия не имел. В его представлении она лишь ведала переправкой к нам особо важных агентов из-за Буга маршрутом «Дрисса», только и всего. Во всяком случае, ничего иного за ней замечено не было. Польские товарищи установили, что не так давно приезжал к ней заморский бизнесмен Мордехай Шварц, но особого значения этому не придали ни они, ни Соколов: старик приходится Сатановской родным дядей.

Так что же нужно Сатановской на нашей земле? Может. она хочет поближе познакомиться с людьми, против которых направлена ее агентурная деятельность? А не получила ли она все-таки задание встретиться с кем-то на советской территории?

Визу Софье Сатановской дали.

Работник областного управления государственной безопасности майор Торопов с интересом ожидал встречи с «хранительницей» маршрута «Дрисса». Интерес вполне понятный. Торопову, естественно, не могло и в голову прийти, сколько переживаний и огорчений будет связано для него с приездом этой неведомой ему женщины.

Пограничники, производившие таможенный досмотр вагонов после того как поезд пересек советскую границу, обратили внимание: изящно одетая, бесспорно красивая женщина будто прилипла к окну, смотрела во все глаза. Что она тут хотела разглядеть? Подступы к Пореченску от Буга через болотца и непроходимые заросли кустарника? Женщина была невесела, даже печальна. Кто же мог знать, что для нее эти несколько километров от линии границы означали приближение к полному несчастий и превратностей прошлому, к воспоминаниям о пребывании в гитлеровском концлагере неподалеку отсюда? Она — агент иностранной разведки, была все же живым человеком, со своей жизнью, со своим сердцем, неотзывчивым лишь на чужие страдания, но отнюдь не на свои собственные. Обещанная ей когда-то карьера, полная движения, блеска в каком-то «высшем» обществе, поклонников, любви, осталась мечтой, превратившейся в совершенно очевидную иллюзию. Одинокое сидение в приграничном польском городке, в четырех стенах, не могли не отразиться на Сатановской — ей все чаще приходилось копаться в своем внутреннем мире, бередить старые раны, сходить с ума от бешеной злобы против тех, кто загубил ее молодость, проклинать Грина, соблазнившего, обманувшего и предавшего ее. И почти все ее несчастья начались вот в этих местах, по ту и другую сторону Буга.

Как это ни странно, в представлении майора Торопова, так же как когда-то в предположениях Годдарта, Сатановская представала толстой пожилой шинкаркой, развязно-вульгарной хозяйкой сомнительного заведения с выпивками под грохот магнитофона, с каморками для свиданий, с жадной дрожью потных рук, хватающих замусоленные кредитки у ночных посетителей. Однако она оказалась совсем иной, у окна стояла со вкусом одетая молодая женщина, с тонкими чертами нервного, ласково-улыбчивого лица.

Сатановская остановилась на несколько дней в Пореченске, поселилась в крошечной деревянной гостинице неподалеку от вокзала и стала совершать прогулки по городу. Трудно сказать — догадывалась ли она о том, что наблюдают за ней, но вела себя совершенно спокойно, уверенно, встреч ни с кем как будто не искала. А через несколько дней она выехала в Минск. В соседнем вагоне расположился широкоплечий мужчина, спокойный, сероглазый, с прядью преждевременно поседевших волос. Это был майор Торопов. В Минске он вслед за Сатановской покинул железнодорожный состав и направился в гостиницу, недавно отстроенную в центре столицы Белоруссии. Сатановская оставалась все время спокойной, подолгу сидела за столиком в ресторане, внимательно разглядывая людей, советских людей; с иностранцами, которых в гостинице проживало немало, никакого контакта устанавливать не стремилась, хотя и не избегала их; целыми часами ходила по прекрасным улицам Минска, построенным заново после войны, по проспекту Ленина, посмотрела кинофильм, посетила концерт. Она была все время в поле зрения чекистов, но ничего существенного это не дало. Спустя несколько дней туристка выехала дальше, в Москву. В том же поезде находился и майор Торопов.

Сатановская поселилась в гостинице «Пекин» и немедленно принялась за осмотр Москвы. Она, как и все! На этот раз майору пришлось переменить тактику: если раньше за Сатановской вели наблюдение другие, а он лишь ставился в известность о результатах, сам находясь в тени, стараясь ни в коем случае не обратить на себя ее внимания, то теперь именно ему было поручено неотступно следовать за ней, быть осведомленным о каждом ее шаге — в то, что она приехала в Советский Союз из простого любопытства, естественно, никто не верил. Полковник Соколов специально встретился с Тороповым и основательно проинструктировал его. Скорее всего, она приехала к нам для встречи с кем-то, для получения задания, возможно, как-то связанного с операцией, которую проводит сейчас зарубежная разведка. Какое же она получит поручение, где, когда, от кого, каким образом?

Как и в Минске, Сатановская неспешно осматривала город, гуляла по улицам, заходила в музеи, но прочих иностранцев-туристов упорно сторонилась, предпочитала совершать прогулки одна. Возможно, это объяснялось какими-то ее внутренними побуждениями к одиночеству, к тому, чтобы ей не мешали размышлять, вспоминать. Возможно, но — и на такое обстоятельство не мог не обратить внимание Торопов — именно так и должен был бы вести себя человек, приехавший для встречи с кем-то. Следовало быть начеку.

В пребывании Сатановской в Москве майор Торопов не обнаружил ни определенного плана, ни системы. Вот она поехала на Выставку достижений народного хозяйства, однако, очутившись там, не проявила ни к чему сколько-нибудь заметного интереса; вот она пришла на экскурсию в храм Василия Блаженного, но и тут со скучающим выражением лица прошлась по приделам и снова вышла на Красную площадь, потом долго стояла у Лобного места, будто перебирая в памяти какие-то события, имеющие к нему отношение. А однажды на такси отправилась за город, на реку Клязьму. Торопов издали наблюдал за ней: она просто отдыхала, нежилась на солнышке, дремала… Что бы могли означать эти поездки? Торопову казалось, что у нее каждый день на счету, и все-таки ничего не происходило и ни с кем подозрительных встреч у нее не было. Женщина отдыхала, только и всего. Майор, обычно спокойный, выдержанный, начинал нервничать, снова и снова перебирал в памяти все, что так или иначе было связано у него с ней после отъезда из Пореченска, искал — не совершил ли он какой ошибки, не выдал ли себя, не насторожил ли ее, однако ничего такого не находил. Он много думал о бросившемся в глаза несоответствии между ее профессией агента разведки Аллена Харвуда и ее внешним видом, полным внутренне чистой красоты.

За несколько дней он уже привык видеть ее отдыхающей на берегу Клязьмы, и все же ее, оказывается, повлекло в воду, прохладную, по-летнему ласковую. Сначала Сатановская плескалась на расстоянии всего двух-трех метров от берега, но потом, сильно загребая руками, поплыла на середину. Неожиданно до слуха майора донесся крик о помощи. Он вскочил, взглянул на реку — о помощи взывала его «подопечная». Должно быть, с нею что-то произошло, она беспомощно барахталась, порою скрывалась под водой. Торопов схватил ее в тот момент, когда силы женщины окончательно иссякли.

Так установился личный контакт с Сатановской. Торопов назвался вымышленной фамилией, сказал, что его специальность — живопись. Спасенная растроганно благодарила Торопова и не выражала желания на этом кончать знакомство, наоборот. Не поддерживать знакомство с ней представлялось совершенно невозможным, это могло бы вызвать в ней подозрения, сделало бы для него затруднительным дальнейшее наблюдение за ней. Торопов не кривил душой, говоря ей о том, что одинок, свободен распоряжаться своим временем, — ее это устраивало вполне.

Теперь характер ежедневных маршрутов Сатановской изменился, вместо посещения музеев и концертных залов она в сопровождении Торопова отправлялась за город, в тенистые рощи Подмосковья.

Поведение Сатановской наводило чекистов на размышления. Ни полковник Соколов, ни майор Торопов не сомневались, что приезд Сатановской в Советский Союз вызван какими-то деловыми соображениями и предпринят по распоряжению разведки: она или должна кому-то что-то передать, или, наоборот, от кого-то что-то получить, может — задание. И в том и в другом случае она, по-видимому, будет вынуждена с кем-то встретиться. Однако для того, чтобы обезопасить подобную встречу от посторонних взоров, Сатановской, казалось бы, следовало стремиться к тому, чтобы почаще оставаться одной, а она, напротив, тянется к Торопову, хочет быть с ним с утра до позднего вечера. Что же это значит? Очевидно, она действует по более сложному сценарию, и общество постороннего мужчины ей нужно в качестве маскировки.

При встречах с майором полковник Соколов, хмуря густые брови, неодобрительно говорил:

— Кокетничает?

Торопов молча кивал головой, хотя, если говорить по совести, он отнюдь не был убежден в этом: во-первых, ему казалось, что он ей и в самом деле нравится, ну и затем — уж очень она была с ним по-женски ласкова и открыта и на кокетство ее поведение с ним никак не походило.

Однажды Сатановская попросила отвезти ее в укромное место, где можно было бы отдохнуть от зноя и духоты. Торопов такой уголок знал…

Они лежали в прохладной тени, и она что-то рассказывала о прочитанном. Торопов думал о своем: «К чему все это?» Она повернулась к нему.

— Да вы меня не слушаете! — произнесла не то с удивлением, не то с укором и протянула к нему обнаженные руки. Он склонился над ней и почувствовал, что настала та самая минута, которой он так боялся, когда дружба могла перейти в нечто напоминающее любовь.

— Ну же, ну… — шепнула она.

Торопов отшатнулся, провел рукой по лицу, стремясь скрыть стыд и смущение.

— Извините меня, — глухо проговорил он. — Я забылся… Вы могли подумать…

Она тихо, хрипло рассмеялась.

«Неужели это провал?» — с ужасом спрашивал себя Торопов.

Конец прогулки прошел в оживленной беседе, шутках — оба хотели как-то сгладить неловкость, возникшую между ними недавно.

— Будь начеку, — сказал майору полковник Соколов при очередном свидании в тот вечер. — Она, возможно, готовит тебе сюрприз.

Во время очередной прогулки они принялись за трапезу. На разостланной под деревом «походной» скатерти, предусмотрительно захваченной Сатановской с собой, лежали бутерброды, ломти семги, икра, стояли бутылки крымского вина… Внезапно майор почувствовал непреодолимую сонливость, стал зевать.

Женщина хлопотала возле него, положила ему под голову свой плащ.

Уже засыпая, не будучи в состоянии даже пошевелиться, Торопов все же старался сохранить ясность мысли.

Сатановская вскочила на ноги и все ходила тут же взад и вперед. Она определенно нервничала. Так прошло, наверное, не менее четверти часа. Послышались шаги, кто-то осторожно подходил.

— Наконец-то! — вырвалось у женщины по-польски.

— Из хи слиип? (он спит?) — спросил негромкий, грубый мужской голос.

— Иес, оф коос (да, конечно), — ответила Сатановская.

Итак, они будут разговаривать по-английски, на языке, которым майор, к сожалению, владел весьма посредственно. Невероятным усилием воли он осторожно чуточку приоткрыл глаза: рядом с туристкой стоял высокого роста незнакомый ему мужчина в советской военной форме, с погонами полковника авиации. Он сказал Сатановской что-то еще, шагнул к лежащему у его ног Торопову.

«Кто это, уж не Грин ли?» — подумал майор.

Лже-полковник произнес несколько слов, сунул руку в карман, возможно, за пистолетом. В тот же миг Торопов окончательно потерял сознание.

Он очнулся точно от удара и тотчас все вспомнил. Сколько времени продолжался его сон, он не знал, но, по-видимому, долго. Рядом с ним лежала его спутница, как всегда красивая, невинно-чистая, нежная, и с непонятной ему тревогой всматривалась в его лицо.

— Проснулся, да?

Он утвердительно закрыл ресницы. Она прижалась к нему, должно быть, говоря словами полковника Соколова — кокетничала, пытаясь усыпить в нем тревогу.

— Тебе хорошо со мной, да?

— Да, — ответил он. Его душила злость.

На следующее утро он, как обычно, пришел в ее номер в гостинице. Он ждал, что его «подопечная» предложит какой-нибудь очередной маршрут, но вместо того она сказала с улыбкой:

— Сегодня ты останешься здесь, со мной…

«Очевидно, весь смысл ее приезда к нам, в Советский Союз, и состоял во встрече с Грином, — подумал Торопов. — Свидание это вчера состоялось, и теперь Сатановской незачем мотаться по лесам и полям».

Через полчаса позвонили снизу, и Сатановская спустилась в вестибюль. Она возвратилась с билетом в руке.

— Вот мы и расстаемся, — заговорила она с грустью.

Торопов с удивлением вскинул на нее глаза.

— Я сегодня вылетаю на родину, — пояснила она, пряча билет в сумочку. Он продолжал молчать, соображая, как следует держать себя в такой ситуации. Она с грустной улыбкой посмотрела ему в глаза. — И я хочу попросить у тебя прощения за те неприятные минуты, которые тебе пришлось пережить по моей вине, но, честное слово женщины, у меня возникло к тебе искреннее чувство.

«Что она этим хочет сказать?» — подумал Торопов.

Она снова улыбнулась.

— Помнишь — там, на Клязьме? Ну да, я хотела, чтобы ты перестал прятаться от меня. Молчи, молчи! Я понимаю — страдает твое мужское самолюбие: «Она оказалась умнее, перехитрила меня!» Сейчас мы с тобой расстанемся, Андрей, и я на прощанье хочу обратиться к тебе с просьбой: не думай обо мне плохо.

— Это будет трудно, — сказал он.

— Ну, как знаешь. И все же помни о моей просьбе.

Торопов круто повернулся и вышел из номера. Он немедленно поехал к Соколову и обо всем ему рассказал.

Полковник дал ему «выговориться», побарабанил пальцами по столу.

— Не следует преувеличивать, товарищ майор, — заговорил он. — Многое мы с вами предвидели… Да, у вас были и промахи, и вы сами их знаете и учитываете… Но жизнь сложна, и наша борьба с Грином — занятие не простое. Не терзайтесь, возвращайтесь в Пореченск и принимайтесь за работу. И помните — с «окна», которым воспользовался агент Харвуда, не спускайте глаз.

— Разрешите, товарищ полковник.

— Да, говорите, я вас слушаю.

— Если Сатановская знала, что я сотрудник органов безопасности, веду наблюдение за ней, то у нее наверняка возникли подозрения, что мы осведомлены и о маршруте «Дрисса», — заметил Торопов.

— Полагаю, что тут вы ошибаетесь, майор, — она не знала, кто вы. Больше того, вызов Сатановской сюда… да, да, майор, она приехала к нам по вызову Грина — связан именно с использованием «окна» на Буге при проведении той операции, которой ныне усердно занят Грин. Вы, должно быть, от огорчения совсем забыли о магнитофоне, которым воспользовались вчера. Сейчас я ознакомлю вас с записью на магнитофонной ленте… — Полковник поднял телефонную трубку и кому-то приказал принести «подарок майора Торопова», затем продолжал: — Если бы Сатановская и приняла вас не за влюбленного в нее молодого художника, а за чекиста, специально к ней приставленного, то и в таком случае наблюдение за нею, и она сама, и разведка могли бы приписать, и не без основания, тому обстоятельству, что ее поведение на берегах Буга обратило на себя внимание польских властей, которые и попросили нас на всякий случай присмотреть за ней, только и всего. А мы поглядели, ничего не заметили, работали топорно, рассекретили себя и так далее, так что и бояться нас нечего. Но главное, что нам было нужно, — мы теперь знаем. Сейчас вы в этом убедитесь, майор.

Полковник вставил в аппарат ленту и передал Торопову листки с переводом беседы Грина и Сатановской с английского на русский.

Лента некоторое время тихо шуршала, затем послышались голоса, мужской, грубый и резкий, и женский, по тембру майор узнал — Сатановской. Он слушал и в то же время внимательно читал лежавший перед ним перевод.

— Из хи слиип?

— Иес, оф коос.

Это Торопов и сам слышал. Теперь он читал перевод…

Грин злобно произнес:

— Я пристрелю его!

«Должно быть, он сказал это, когда сунул руку в карман и сделал шаг по направлению ко мне», — подумал майор.

Женщина почти вскричала:

— Ты этого не сделаешь!

— Какого черта он привязался к тебе?

— А ты хочешь, чтобы ко мне приставили чекиста?

— Ты крутишь любовь с ним!

— Не твое дело. Я приехала сюда по твоему вызову, вот и давай побеседуем о деле. Зачем я тебе нужна? — и опять почти крик. — Не тронь его! Если ты причинишь ему вред — меня арестуют. Неужели ты, Грин, не можешь понять этого?

Послышалась возня, — должно быть, она силой мешала ему приблизиться к уснувшему, потом тихое проклятие и голос Грина.

— Ну, черт с ним! Пойдем отсюда, мне необходимо дать тебе поручение.

Некоторое время снова было тихо, очевидно, они уходили в сторону от распростертого во сне чекиста, затем снова заговорил Грин — разговор теперь доносился, приглушенный расстоянием:

— Соня, я счастлив тебя видеть… В моем сердце ты навсегда осталась любимой.

— Не смей прикасаться ко мне! — в голосе Сатановской слышалась злобная ярость.

— Я всегда любил только тебя.

— Молчи. Ты погубил мою жизнь… Соблазнил девчонку сказками, увлек и погубил… Я нужна была тебе потому, что тебе приказали завербовать меня. О-о!.. Как я ненавижу тебя!

Опять послышался голос Грина, на этот раз угрожающий:

— Ты уже не веришь мне — это плохо. Но дело не должно страдать. Твой дядя Мордехай Шварц передал тебе приказ управления разведки… Шварц доложил рапортом, что ты отказалась выполнить приказ.

— Да, отказалась.

— Потому, что считаешь себя обманутой? — с насмешкой осведомился Грин.

— А разве это не так? — Сатановская расхохоталась.

— Тише! — угрожающе заговорил Грин. — Пытаешься шантажировать нас, не понимая, что за это можешь поплатиться жизнью.

— Что ты хочешь от меня?

— Ты должна выполнить приказ чифа. Или ты умрешь… Я хотел поговорить с тобой потому, что мне жаль тебя, я же люблю тебя…

— Молчи! Ты подлец, Грин! — с негодованием вскричала женщина.

— Возьми себя в руки, Соня, — почти ласково заговорил Грин. — Мне поручено передать тебе: как только выполнишь этот приказ…

— Так меня тотчас отправят за ненадобностью на тот свет? Ха-ха… Я давно ожидаю этого, ведь я слишком много знаю, не так ли, мой друг?

— Мне поручено передать тебе, что как только ты выполнишь этот приказ чифа, — продолжал Грин, — ты получишь возможность выехать в Америку и начать новую жизнь. Тебя ждут большие деньги, Соня.

— Ты, как всегда, обманываешь меня, Грин, — заговорила Сатановская после небольшого молчания. — Вы завлекли меня в свои сети, отрезали путь назад… До сих пор я была послушной рабой своих хозяев. Но я не видела своими глазами тех ужасов, которые творят на этой земле ваши люди, идущие маршрутом «Дрисса»… и мне было не так тяжело. Теперь же вы хотите, чтобы я стала палачом, истязала и губила детей! Нет, нет, я не согласна, — Сатановская почти кричала.

— Глупая, какая глупая, — в голосе Грина слышалось смущение и еле сдерживаемое раздражение. — Никто не требует от тебя таких жертв… Операцию эту проведут без тебя, твое участие тут будет самым незначительным, твоя роль в этом деле исключительно техническая. И, к твоему сведению, за операцию «Шедоу» в целом отвечаю перед Харвудом я. Подожди, не перебивай меня. — Грин снова заговорил с угрозой. — То, о чем тебе стало известно от Мордехая Шварца, будет выполнено независимо от того — нравится это тебе или нет. Твое дело повиноваться. Твой отказ будет означать для тебя только одно — смерть. Решай. Ответ я должен получить сейчас, сию минуту.

Опять тихо шуршала лента в аппарате — Сатановская молчала.

— Я должен спешить, — раздался голос Грина. — Решай.

— Хорошо, — с трудом заговорила женщина. — Я передам его…

— Ты сделаешь с ним то, что мы тебе прикажем, — прервал ее Грин. — В проведении операции «Шедоу» ты полностью в моем подчинении.

— Ладно, попробую поверить тебе последний раз, — в голосе женщины слышались слезы.

— Я знал, что мы с тобой договоримся, — весело сказал Грин. — Гора с плеч… Это же очень тяжело — ликвидировать ту, которую боготворил всю жизнь. Но ты любишь жизнь… жизнь и деньги — и это позволяет нам понимать друг друга.

— Ты убил бы меня? — спросила она с любопытством.

— Кто тебя уничтожил бы — для тебя, собственно, все равно. — Торопову почудилась в этом месте усмешка Грина. — Но в исходе ты могла бы быть уверена заранее. А ты такая красивая… Честное слово, ты стала…

— Прекрати, пожалуйста, — холодно перебила Сатановская. — Скажи лучше, каким образом ты собираешься получить от меня посылку с Запада?

— Это не твое дело, — недовольно заметил Грин. — Ты должна будешь держать его в полной изоляции. Никто не должен ничего подозревать, понимаешь… Когда придет время — я дам тебе знать, и мои люди заберут его. — Грин неожиданно злобно хихикнул. — А может, и не заберут, а сделают с ним что-нибудь другое, твоего чувствительного сердца сие не касается.

— Даже в том случае, если его зарежут на моих глазах?

— Даже и в этом случае, — резко заключил Грин.

— Но после я обязательно получу деньги, визу и смогу уехать? — спросила она с беспокойством.

— Безусловно. Даю слово.

— Хорошо, ты можешь быть спокоен, в последний раз я выполню твое поручение, — согласилась она. — Гуд бай, Грин.

— Ты спешишь к своему парню? Впрочем, можешь позабавиться с ним, — Грин, должно быть, ухмыльнулся. — Гуд бай, любимая.

— Не прикасайся ко мне, — сухо сказала Сатановская. — Ты мерзавец, Грин, и у меня еще нет никаких доказательств, что ты снова не обманываешь меня. А теперь уходи.

— Все! — полковник щелкнул выключателем и обернулся к Торопову. Тот сидел поникший.

Будто не замечая его состояния, Соколов заговорил:

— Теперь мы определенно знаем: иностранная разведка проводит какую-то операцию. Операции этой присвоено кодированное наименование «Шедоу», занимается ею у нас Грин. Знаем также, что Сатановская получила задание, связанное с «Шедоу», — она должна принять от кого-то «подарок с Запада» и передать его агентам Грина. Что это за «подарок»? По-видимому, речь идет о человеке, о том самом, которого она обязана где-то прятать от посторонних взоров, чтобы никто ничего не заподозрил. Кто этот человек, мы пока не знаем. Не исключено, что это ребенок, — ведь Сатановская — вы же слышали — возмущалась тем, что ее пытаются заставить стать палачом детей…

— За деньги эта особа способна на любое злодеяние, — с негодованием заметил Торопов.

— Люди Грина, по всей вероятности, получат какое-то жесткое приказание в отношении переправленного с Запада человека — об этом со всей очевидностью свидетельствуют слова Грина, которые мы с вами только что слышали, майор, — продолжал Соколов. — Возможно, они постараются уничтожить его, предварительно разыграв какую-то комедию, ради которой его и доставляют из-за границы, откуда-нибудь из Западной Германии или Америки. Когда все это произойдет — неизвестно, кажется, даже Грину. Но мне ясно: контакт с Сатановской Грин в связи с этим заданием будет поддерживать маршрутом «Дрисса», другими словами, через известное нам с вами «окно» на Буге. Стало быть, успех или провал всей его гнусной операции в наших руках! Понимаете? Отправляйтесь в Пореченск и не спускайте глаз с маршрута «Дрисса».

Соколов встал и протянул Торопову руку на прощанье.

Долго еще после ухода майора Торопова размышлял полковник над полученными сведениями… Что это за операция «Шедоу»? Соколов неплохо владел английским языком, и для него не составило труда вспомнить: шедоу в переводе на русский язык означает «тень человека». Не вообще тень, а именно человека. Воображению Соколова это пока ничего не говорило.

Глава пятая

С течением времени Рахитов успокоился — никаких новых заданий разведки Харвуда он не получал. Что касается проживания у него «Егорова» и рекомендации этого человека профессору Желтовскому, то тут он рассчитывал как-нибудь выкрутиться. Да и неизвестно еще — нужно ли будет когда-нибудь выкручиваться, но зато отлично известно, что в конце каждого месяца неожиданно свалившийся Рахитову на голову «приятель» вручал ему солидную пачку банкнот. Деньги! К ним Рахитов никогда не был равнодушен, за них он готов был на все, потому что они давали возможность и делать «накопления», покупать ценные вещи в комиссионных магазинах, и чувствовать себя при этом не только богаче, но и выше, и умнее других. О том, каким путем все это приобретается, — думать не хотелось. В конце концов каждый понимает счастье по-своему и по-своему же «организовывает» это свое «счастье». Рахитов с истинным наслаждением открывал в ком-нибудь из знакомых отрицательные черты, стяжательство, лицемерие и, сравнивая таких людей с собой, неизменно приходил к выводу, что он лучше их хотя бы уже потому, что его нутро до сих пор оставалось недоступным наблюдению не только посторонних, но даже своих, например, сына Тимура. И все же имелся такой человек, который до конца понял Рахитова, разглядел его всего, — Василий Прокудин. С помощью высокого покровителя — Анания Федоровича Баранникова, в свое время Рахитову удалось расправиться с ним и изгнать его и из отдела, и из учреждения, которому коммунист Прокудин отдавал все свои силы и знания. А знаний и опыта у него было безусловно куда больше, чем у Рахитова, и одно это приводило скороспелого начальника в ярость и смятение. Однако у Прокудина не было некоторых качеств, имевшихся в избытке у Рахитова: коварства, таланта льстить начальству, не знать, что такое совесть, притворяться парнем-рубахой, думая в это время лишь о том, как бы половчее одурачить и использовать окружающих его людей. Василию Прокудину все это было чуждо, и потому он в схватке с Рахитовым оказался бит. И чем упорнее Василий Прокудин пытался доказать свою правоту, тем больше врагов приобретал: он видел «механику» этого злополучного развития событий, но поделать ничего не мог. Рахитов злорадно потирал руки: теперь Прокудину о нем думать некогда, ему впору отбиваться от новых недоброжелателей. Раздраженные его настырностью, Баранников и его сотрудники усиленно отыскивали в нем черты и черточки, которые в подобных обстоятельствах обнаружить нетрудно у кого угодно: раздражительность (ее тут же выдавали за неуживчивость), напористость (ее тут же переименовывали в склочность), прямолинейность (ее истолковывали как грубость). А обнаружив в Прокудине столько «темных пятен», Баранников и его сотрудники окончательно успокоились и даже испытывали удовлетворение от того, что-де своевременно «приняли меры» против такого человека.

Никто, возможно, за отсутствием свободного времени, не задавался вопросом: а чего, собственно, добивается Прокудин и чему он сопротивляется? Во-первых, это никого не интересовало, во-вторых — было уже ни к чему, поскольку все отлично знали: «сам» Ананий Федорович недоволен Прокудиным и то ли оскорблен им, то ли вот-вот может оказаться оскорбленным. В этих условиях помочь Прокудину — значило бы сделать вызов могущественному начальству.

Попадались люди, и непричастные к затянувшейся интриге против Прокудина, но оттого ему не становилось легче: они с интересом знакомились с его поистине «золотой» анкетой, где значилось, что никто не сидел, не проживал, не придерживался вредных убеждений, а сам обладатель этой анкеты имеет высшее образование, знает иностранные языки, всю жизнь честно трудился, и все же ему отказывали в приеме на работу: на маленькую с такой анкетой зачислить никак невозможно, а на сколько-нибудь значительную после той должности, какую он занимал недавно, можно было оформить только по соответствующему направлению, тому самому направлению, которого Прокудину никто дать не желал.

Рахитов торжествовал, не подозревая, что всей сложности жизни он все-таки не познал и что, изничтожая честного человека, он тем самым роет себе же глубокую яму — вот уж действительно пути жизни неисповедимы!

Годдарт-Егоров жил то на даче Рахитова, то в его городской квартире, и этим, казалось, и ограничились претензии иностранной разведки к своему новому агенту.

Но не так давно Годдарт удивил Рахитова: попросил рассказать ему о Василии Прокудине. Рахитов хотел было увильнуть от неприятного разговора, но это не удалось — Годдарт смерил его уничтожающим взглядом и приказал приступить к информации. Рахитов подчинился. Сколько лжи и злобы излил он в тот час на Прокудина! Годдарт не перебивал. Потом встал, швырнул окурок и, что-то буркнув на прощанье, ушел спать. И опять все спокойно. Но вот этот призрачный покой полетел в тартарары: только что снизу позвонил «Егоров» и попросил заказать пропуск. Попросил? Как бы не так! Агент Харвуда, по-видимому, умел лишь приказывать своей жертве, а вовсе не просить. Пропуск Рахитов незамедлительно заказал. Неожиданный звонок лже-Егорова поверг его в смятение: почему этот тип снова прется к нему на службу, оформляет свой приход через бюро пропусков? Зачем? Рахитов подозревал в этом какой-то подвох. В самом деле, почему «Егоров» ничего не сказал ему дома? Зачем нужно вести какую-то беседу в служебном кабинете? Очевидно, опять потребуется спецтелефон, и, само собой, сегодня он получит новое задание, а выполнение задания всегда связано с риском быть разоблаченным КГБ… А тогда — смерть. Как ни старался Рахитов взять себя в руки, это плохо удавалось. Физиономия его посерела. Он согнулся как от удара, почувствовал противную дрожь во всем теле, неожиданной силы мучительный страх гнал его из одного угла кабинета в другой.

Годдарт появился как всегда солидно-благопристойный, самоуверенный. Он молча сел у стола.

— Ну? — сквозь зубы спросил наконец Рахитов.

Годдарт сказал:

— Вам нужно успокоиться. Возьмите себя в руки.

— Какого черта вам здесь нужно? Почему вы ставите меня под удар? Если вы так будете себя вести и дальше, я отказываюсь иметь дело с вами,

Годдарт с любопытством рассматривал его.

— Прекратите болтовню, — тихо приказал он. — Спрашиваю я, приказываю вам — только я. Решаю вашу судьбу тоже я. — Он попытался зачем-то улыбнуться. — Мне нужна ваша помощь.

Рахитов простонал:

— Вы погубите и меня и себя, да, да, да, — и себя!

Годдарт пренебрежительно махнул рукой:

— Об этом думать поздно… Если вы перестанете трусить — все будет о’кей, можете верить моему опыту. Перейдемте к делу. Сегодня мне удалось достать билеты на концерт заморской знаменитости. Завтра вам предстоит провести очаровательный вечер.

— И для того, чтобы сообщить мне об этом, вы пожаловали сюда?

— Да, как видите.

— Что вам еще нужно от меня? Ведь Ирина Петровна говорила, что никаких заданий мне не будет даваться.

Годдарт иронически осведомился:

— А Ирина Петровна не обещала вам крупных сумм денег исключительно за ваши красивые глаза? Не обещала? А деньги вы от нас все-таки получаете… Мы слишком щедро оплачиваем ваши услуги, господин Рахитов, вам следовало бы ценить это.

— Что вам нужно от меня сейчас?

— Прежде всего, пока не поздно, — Годдарт взглянул на часы, — поднимите трубочку телефона и позвоните профессору Желтовскому. Пригласите его с супругой на завтрашний концерт. Не формально пригласите, а дружески, сердечно, как вы умеете.

Рахитов позвонил. Желтовский поблагодарил, он действительно рад немного развлечься, повидаться с Рахитовым…

Рахитов опустил трубку на рычаг и посмотрел на Годдарта. Вместе с билетами тот положил перед ним отпечатанное на машинке письмо. Заметив на письме свое имя, Рахитов внимательно прочитал его. В написанном на бланке дружеском послании среди всякой всячины речь шла и о «Егорове», — автор письма, известный военный, всячески рекомендовал его Рахитову как своего бывшего солдата, потом офицера, человека поразительных талантов и трудолюбия и просил оказать ему содействие, познакомить с крупными общественными и научными деятелями.

Ткнув пальцем в подпись на письме, Рахитов пугливо спросил:

— Липа?

Годдарт ничего не ответил.

— Но я незнаком с ним, — продолжал Рахитов, указывая на подпись.

— Не имеет значения. Важно, что вы знакомы с Желтовским и сможете как бы случайно, между прочим, показать ему это письмо. Желтовский не усомнится в его достоверности, а для меня это весьма важно.

— Не можете ли вы объяснить, зачем вам все это нужно?

— Вы слишком любопытны, — Годдарт помолчал. — Впрочем, пожалуй, для вашей ориентации можно и объяснить… Желтовский доволен мной по моей работе в редакции журнала «Космос», но, мне кажется, он не питает ко мне того полного, понимаете, — полного доверия, которое нам, — Годдарт сделал на последнем слове ударение, — совершенно необходимо.

— Он перестал доверять вам? — в голосе Рахитова послышался ужас.

— Да нет, — тихо рассмеялся Годдарт, — не впадайте в панику. Просто сказывается привычка быть бдительным, только и всего. Нам нужно, чтобы у него было побольше ко мне доверия. Для чего нам это нужно — не ваше дело. — Годдарт резко поднялся, — Вы сделаете это завтра вечером. Постарайтесь, чтобы Желтовский подумал, что вы случайно, совершенно случайно показали ему письмо. Ну, скажем, полезли за носовым платком, а оно и выпало у вас из кармана. Завтра же доложите мне обо всем.

Взяв отмеченный пропуск, Годдарт-Егоров удалился.

Рахитова бил озноб.

Годдарт очутился в сложной ситуации. Через связную он передал донесение Грину о своих делах в «Космосе». Каким образом женщина доставляла шифровки главному резиденту Харвуда, он не знал, но донесения свои продолжал регулярно слать, — к тому имелись причины: хотелось блеснуть достижениями и тем самым повысить свои акции в глазах начальства. Он ничуть не сомневался — Аллен Харвуд и Уильям Прайс систематически запрашивают Грина о том, как подвигается выполнение задания, порученного ему, Годдарту. Кроме того, его тормошил Грин, тому же не терпелось как можно скорее окончить эту проклятую «Тень человека», «Шедоу».

Грин приказал Годдарту воспользоваться покровительством профессора Желтовского и пробраться в ближайшее окружение Ландышева на заводе. С этой-то целью и было решено еще раз использовать Рахитова.

Годдарт не очень обрадовался, получив такой приказ. Вообще-то говоря, он с самого начала, еще с того времени, когда его отправляли в Советский Союз, знал: настанет час — приказ такой ему вручат. Однако где-то глубоко внутри затаилась надежда, что до этого далеко. Он отлично понимал — от слов до дела, до осуществления указания — расстояние немалое, но все же настроение было испорчено, и к тому же он своими руками должен был форсировать развитие событий. Что пугало Годдарта? Первое время после переживаний, выпавших на его долю в результате бегства Можайцева с завода в Брайт-ривер, ему было не до анализов и размышлений: все внимание ушло на то, чтобы спасти шкуру, избежать расплаты за неумение оправдать доверие Прайса и Харвуда, а потом на подготовку к переброске на территорию Советского Союза. Но затем, уже в редакции журнала «Космос», Годдарт успел осмотреться, подумать и однажды пришел к неутешительному выводу.

Он был осведомлен кое о каких фактах и обстоятельствах из жизни интересовавших его советских ученых и разработал свой план действий на ближайшее будущее. Самым неприятным было для него, пожалуй, предстоящее свидание с «Джимом», необходимость снова ехать на станцию Кратово — он опасался слежки, провала.

И все же отправиться в Кратово пришлось. Редким в том году погожим днем шел он от станции мимо скрытых в буйной зелени дач. Вот и домик за забором: С.С. Рушников, с надписью, сделанной на калитке чернильным карандашом: «Во дворе злая собака». Годдарт дернул за прикрепленную к проволоке деревянную ручку, — тотчас где-то задребезжал колокольчик. Послышались шаги, и в открытой калитке появилась лет тридцати пяти женщина, довольно красивая, сероглазая, с румянцем на пламенеющих от загара щеках, с высокой прической пышных русых волос. Вслед за ней бежали мальчик и девочка. Обширный участок «пенсионера, инвалида Великой Отечественной войны Рушникова», был густо засажен плодовыми деревьями, а вокруг дорожек виднелись цветы — самые различные, высаженные и на грядках и на клумбах.

— Мне к хозяину, — произнес Годдарт, настороженно осматриваясь.

Женщина пригласила Годдарта войти во двор и сообщила, что мужа сейчас дома нет, но поспешила заверить, что он вот-вот будет, предложила подождать. Годдарт согласился, прошел в глубь окружающего дачу садика и уселся на скамье — отсюда было удобно наблюдать за калиткой. Женщина, жена Рушникова, принесла гостю кружку холодного хлебного кваса собственного изготовления и, пока он маленькими глотками утолял жажду, бесхитростно поведала кое-что о своем муже. Рушников занимался коллекционированием семян различных цветов, часто куда-то ездил за ними, каждую весну высаживал все новые сорта, и иногда к нему приходили люди за нужными им семенами. «Пенсионер Рушников» легко убедил жену, что этот посетитель — важный ученый, приезжал к нему для того, чтобы посоветоваться, как следует ухаживать за какими-то диковинными растениями, привезенными из Австралии. Прихлебывая квас, Годдарт утвердительно кивал. Он ничуть не сомневался: затея с коллекционированием цветочных семян просто-напросто камуфляж, придуманный Джимом-Рушниковым довольно удачно. А женщина все говорила и говорила с большим и теплым чувством о своем муже, который вот-вот должен был появиться… И чем больше она рассказывала, тем спокойнее становился Годдарт — такого человека, как гестаповец Рушников, всю жизнь занимавшегося шпионажем и убийствами, чекистам поймать будет не так-то легко! Казалось бы, самый близкий ему человек — жена — была твердо уверена, что ее муж-пенсионер до ухода на заслуженный отдых целиком отдавал себя служению родине, участвовал в Великой Отечественной войне, проливал свою кровь за советский народ, награжден орденами и, даже получив инвалидность и выйдя на пенсию, не может успокоиться, кому-то помогает, кого-то консультирует… Едва сдерживая смех, Годдарт слушал о том, какой прекрасный семьянин его агент. Этой красивой, ладной русской женщине и в голову не приходило, что и она сама и дети, которых она народила, нужны ее «супругу» лишь для маскировки. Черт возьми, оказывается, Семену Семеновичу Рушникову при его актерских способностях только бы на сцене выступать! Нет, что ни говори, а с таким помощником, как этот «Джим», работать можно. А женщина все говорила, вспоминала боевые эпизоды из жизни мужа…

Рушников появился примерно через час. Вошел, раскинул руки — дети с радостным визгом бросились к нему. Он обнимал их, осыпал поцелуями, совал им конфеты. Жена поспешила навстречу.

— Там тебя ожидают, — сказала она.

Из-за густых ветвей Годдарт видел, как вдруг всем телом напрягся Рушников-Джим, был он в эту минуту похож на готового к прыжку зверя.

— Кто? — донесся до Годдарта его спокойный, слишком спокойный голос.

— Ну, помнишь, приходил как-то… ему еще семена привезли из Австралии.

— А-а… помню, — и он направился туда, где его поджидал Годдарт.

Встретились любезно, вежливо.

— Не ладится? — осведомился хозяин.

— Боюсь, не приживется, — грустно поддакнул гость, следя глазами за женщиной, находившейся в двух шагах от них.

— Ну, ничего, что-нибудь придумаем, — успокаивающе сказал Рушников. — Пойдемте ко мне, наверх, — предложил он, — там и поговорим. Заодно и покажу кое-что новенькое.

— Вот и моя святая святых, — шутливо произнес хозяин, открывая дверь в комнату.

Годдарт вошел. Комнатка тесная. На этажерке лежали стопки книг и брошюр по цветоводству, на столе — свежие номера «Правды», «Известий», «Коммуниста», а на стене портреты Маркса, Ленина, огромные, в темных рамах: Джим работал всерьез, продуманно.

Закрыв за собой дверь, он мгновенно преобразился — теперь перед Годдартом стоял не любвеобильный семьянин, нежный муж, а тот самый палач из зондеркоманды, для которого доставляло удовольствие застрелить или повесить собственными руками советского человека, попавшего в лапы немецких фашистов. Это был садист с искаженными в вечном страхе и злобе чертами лица. Годдарт опустился в старенькое кресло и внимательно смотрел на стоявшего перед ним человека. По его знаку тот сел на краешек стула.

— Нас здесь не услышат? — тихо спросил он.

— Нет, можете быть спокойны, — заверил Рушников.

— Когда вы возвратились?

— Неделю тому назад.

— Ну и как?

— Да что ж, операцию провести можно, только…

— Требуется время?

— Само собой — дело-то не простое, — Джим нагнал на лоб морщины.

— Вас что-то смущает? — спросил Годдарт.

— Да, — признался хозяин, — уж очень его охраняют, просто не подойти. Только вы не сомневайтесь, я свое сделаю. Но для этого требуется время. Время и… деньги.

Годдарт молча вынул из бокового кармана толстую пачку банкнот и положил на стол. Глаза Рушникова загорелись. Он поспешно схватил кредитки и быстро спрятал их среди книг, на этажерке. Потом выпрямился и немигающими глазами уставился на своего начальника.

— Будет исполнено. Только подходы к Ландышеву надо искать и здесь.

— И этим поручаю заняться вам, — жестко сказал Годдарт, — у меня имеется план… Сегодня мы с вами должны условиться о проведении операции в целом, — и он жестом пригласил хозяина дачи занять место у стола. — Прежде всего, не откладывая, займитесь Орсой, немедленно!

В тот день на верхнем этаже дачи в Кратове были тщательно разработаны подлые планы, с которыми впоследствии пришлось столкнуться чекистам полковника Соколова.

Солнце спускалось к закату, когда Годдарт покидал дачу «инвалида Отечественной войны». Женщина остановилась на дорожке и смотрела ему вслед. Солнечные блики ярко рдели на ее красивом, добродушном лице.

— Тише вы, — шептала она детям. — Папа устал, его сегодня измучил вон тот ученый дядя, у которого не приживаются австралийские розы.

Годдарт любезно раскланялся и тихо закрыл за собой калитку. Выйдя на затененную улицу, осмотрелся и, убедившись, что за ним никто не следит, быстро направился к станции, — по расписанию через несколько минут к Москве должна отойти электричка. В его ушах все еще слышался ласковый шепот чужой жены: «Тише, дети, папа устал»… Годдарт-то хорошо знал, что в действительности ни мужа, ни отца у них нет — страшный человек-зверь вышагивал сейчас там, в мансарде… Его коллег по зондеркоманде чекисты постепенно повыловили, но ему, Джиму-Рушникову, пока везло, его еще не нашли и не схватили.

Рушникову было о чем подумать. Только что полученное задание Харвуда требовало изворотливости и опыта. Именно он обязан помочь иностранному лазутчику уничтожить плоды труда лучших советских ученых, «ликвидировать» Ландышева. Рушников отлично понимал: резидент Харвуда в Москве в какой-то мере строит свои расчеты на его способности проводить террористические акты. Он отдавал себе отчет в том, что и Годдарт и те, кто стоит над ним, рассматривают его исключительно как бандита, годного для мокрых дел. В сущности, они правы, хотя ему и не хотелось в этом признаться. Он был травленым зверем. Основательно поразмыслив, остановил выбор на двух своих не знающих друг друга помощниках. Симка Андрюхин — молодой парень, скрывавшийся от суда за убийство, до которого докатился после неоднократных «отсидок» за злостное хулиганство, дебоши, избиения… Рушников спрятал его в надежное место и всегда имел под рукой, «на всякий случай». Богуславский — проходимец высокого полета, не чета Симке Андрюхину, «интеллигент», человек с большими связями. Этот из-за жадности тоже погорел на мокром деле и попал к нему в капкан.

По приказанию Грина Рушников должен был прибрать к рукам Василия Прокудина. Игра стоила свеч — Прокудин не какой-нибудь Андрюхин или Богуславский! Годдарту было приказано получить от Рахитова необходимые сведения о Прокудине, после чего на его след поставили «Джима». Он как тень ходил за Прокудиным, изучал его, искал возможности познакомиться, втереться к нему в доверие. Характер этого человека скоро стал для него предельно ясен — из двух основных способов подхода: подкуп и шантаж, в данном случае не годился ни один, нельзя было и толкнуть его на какое-нибудь преступление, в результате которого он превратился бы в послушное орудие в их руках. На это нечего было и рассчитывать! После долгих раздумий было принято решение воздействовать на Прокудина, так сказать, эмоционально, учитывая при этом и безысходность его положения, и озлобленность всеми и вся, которая, как в том были абсолютно уверены и Годдарт и Рушников, им должна владеть. Следовало и посочувствовать ему и помочь, но помочь самую малость, чтобы раздражение и злоба у Прокудина не только не утихали, а, наоборот, получали все новую пищу.

Знакомство состоялось в скверике напротив учреждения, в котором большую должность имел Ананий Федорович Баранников. Супруги Прокудины в высшей степени расстроенные, печальные, обсуждали вполголоса какую-то семейную проблему, возникшую перед ними в тот день. Прислушавшись к звучавшему отчаянием голосу молодой женщины, Рушников скоро понял, в чем дело: у них заболел скарлатиной ребенок, нужно ехать вот сейчас к нему в больницу, а у них не было буквально ни копейки. Казалось, неведомое провидение способствовало коварным замыслам Грина и Годдарта. Рушников извинился за назойливость, выразил сожаление и глубокий интерес к попавшей в беду семье и предложил принять его помощь, нет, нет — не деньгами, хотя некоторую сумму он и мог бы им одолжить хоть сейчас, — а возможность посодействовать в устройстве на работу и таким образом стать на ноги. Женщина конфузливо молчала, — она не привыкла находиться в подобной ситуации, выслушивать соболезнование незнакомого человека, Прокудин был сдержан. Семен Семенович, как им представился Рушников, не ограничился любезными улыбками, отрекомендовался офицером, вышедшим на пенсию, показал «свой» партбилет, из коего явствовало, что он вступил в ряды партии в дни самых ожесточенных боев с гитлеровцами. Семен Семенович предложил поговорить кое с кем из друзей насчет работы, но Прокудин не спешил, присматривался к нему, — вот тогда-то и пришлось пригласить его с женой посетить в ближайшее воскресенье семью «участника битвы под Москвой» на станции Кратово… Супруга Семена Семеновича, всегда все принимавшая за чистую монету, была очень рада, не находила куда и посадить дорогих гостей, а сам он прочел им целую лекцию по цветоводству. Спектакль удался на славу, Прокудин не мог не принять Рушникова таким, каким тот хотел быть в его глазах. Прокудин и был тем единственным из его знакомых, который иногда бывал у него в Кратове. С Прокудиным следовало держать себя крайне осторожно, дабы не расшифровать себя, и старый гангстер ни на минуту об этом не забывал. В то же время он хорошо понимал, каким ценным агентом может быть Прокудин, пока что понятия не имевший о том, в какие сети он попал, какая смертельная опасность ему угрожает. Семен Семенович с помощью Богуславского устроил Прокудина на небольшое предприятие промкооперации разнорабочим.

Рушников решил выждать, пока Прокудину осточертеет его незаслуженно обидное положение в жизни, и тогда уже предпринять дальнейшие шаги. Какие это будут шаги — пока предвидеть было трудно, но каждый раз, получая задание Грина или Годдарта, он вспоминал о Прокудине и ужасно жалел, что не успел до сих пор затянуть в сети «ценного кадра», хотя и понимал: дело это весьма тонкое, и спешить с ним нельзя, Прокудин какой-то странный, и злобы «на все и вся» в нем что-то незаметно, по-видимому, ее еще придется разбудить. На все требовалось время, то есть то самое, чего у агента Грина и Годдарта как раз и не было, и это обстоятельство очень раздражало его.

Вот и на этот раз Василия Прокудина пустить в дело он не мог, об этом, к сожалению, и думать было рано. Вызывая на условленные встречи Андрюхина, а затем и Богуславского, Рушников дал себе слово вплотную заняться Василием Прокудиным. Огромное значение должно было, по его мнению, иметь то обстоятельство, что Прокудин принимал его совсем не за того, кем он являлся на самом деле, и ни малейшего представления не имел о грозящей ему опасности со стороны человека, в семье которого и он и его жена чувствовали себя как дома.

Глава шестая

Недели через две произошло такое событие.

Оксана Орленко задержалась на концерте. Было уже поздно, когда ее машина пробиралась окраинной улицей, направляясь на дачу Ландышева. Вечер выдался сумрачный, моросил мелкий дождь. Машина шла меж огромных строений. Неожиданно почти под колеса кинулась какая-то женщина. Шофер затормозил, а потом и остановил автомобиль: ему показалось, что он, как любят говорить инспекторы ОРУДа, — совершил наезд на человека. Но женщина, неизвестно почему упавшая на мокрую мостовую, с плачем бросилась к Оксане Орленко и, захлебываясь слезами, умоляла ее помочь. Она крепко схватила артистку за обе руки, бессвязно причитала и все твердила о том, что без помощи ее сестра обязательно умрет, вот сейчас умрет… Что она, Оксана Орленко, как женщина, сама должна понять — большая потеря крови… Но Оксана ничего не понимала. Женщина, склонившись почти до пояса, целуя ей руки, упорно увлекала ее в глубь двора расположенного рядом дома.

— Вот тут, рядышком… одну минуту только, — глухо бормотала она, кутаясь в платок.

Орленко велела шоферу подождать и пошла за женщиной.

— Сюда, сюда, — не отпуская ее руки, почему-то шепотом говорила та. — В подвале, не приведи бог, ютимся, не дают фатеры-то, срок, вишь ты, не вышел нам.

По крутым каменным ступеням спустились в подвальное помещение, повернули в неосвещенный угол.

— Вот, не приведи бог, и пришли, — шепнула женщина и открыла дверь в комнату.

Оксана не успела еще ни о чем подумать и ничего разглядеть, как дверь за ней захлопнулась и в замке повернули ключ. Женщина не вошла вслед за ней, заперла дверь и замерла там, в коридоре. Оксана оторопела от неожиданности и, пожалуй, страха. Она подняла глаза и осмотрелась. Несомненно ее привели в подвал, используемый каким-то домоуправлением в качестве подсобного помещения. Всюду виднелись груды мусора, стружек. В сторонке, на специальной стойке были укреплены два маленьких токарных станочка, а в другом углу — столярный верстак с подвешенной над ним грязной электрической лампочкой без колпака. Окон в помещении не было. За верстаком сидел средних лет хорошо одетый мужчина. Непокрытая голова его густо серебрилась, особенно на висках. Глаза прикрыты большими очками в роговой оправе. Его плащ и шляпа висели на гвоздике рядом с ним.

— Что вам от меня надо? — почти выкрикнула Орленко.

— Ничего особенного, не волнуйтесь, пожалуйста, — спокойно ответил незнакомец.

— Эта подлая женщина заманила меня сюда… — кричала Оксана.

Мужчина перебил ее:

— Она ни при чем — лишь выполнила мой приказ. И не кричите зря, здесь вас все равно никто не услышит.

— Сюда придет мой шофер.

— Если он попытается войти во двор — мои ребята пришьют его. — Незнакомец зло ухмыльнулся. — Если не хотите брать греха на душу — не заставляйте меня терять время, это сохранит жизнь вашему шоферу.

— Что вам от меня нужно? Кто вы такой?

— Вы проявляете вполне обоснованный интерес. Ну-те, начнем представляться — Семен Семеныч, к вашим услугам. Да вы не волнуйтесь, а то еще в обморок упадете.

— Не запугивайте меня, я вас не боюсь, — гордо сказала Оксана, хотя это было весьма далеко от правды.

Джим-Рушников — а это был действительно он — иронически улыбнулся.

— А вам и нечего бояться, — примирительно заговорил он, — я не причиню вам никакого вреда. Хотя я мог бы просто прирезать вас как цыпленка. Нам надо поговорить, только и всего.

— Я ни о чем не хочу говорить с вами. Выпустите меня отсюда, — потребовала Оксана, чуя неладное.

— Перехожу к делу, — строго сказал Рушников. — Нескольких минут вполне достаточно для того, чтобы передать вам сообщение, и моя миссия будет выполнена.

— Я не желаю видеть вас, выпустите меня отсюда!

— Вы, очевидно, полагаете, что попали в засаду к бандитам и вас здесь ограбят и так далее? Гм… С такой красавицей всякое могло бы случиться, не отрицаю, но в данном случае дело вполне серьезное, я представляю одну очень влиятельную разведку, мадам-гражданка.

— Я ничего знать не хочу. Выпустите меня отсюда!

— Мне приятно сообщить вам, что ваша агентурная кличка — «Орса».

— Это провокация, я не шпионка! — крикнула Орленко. Но ее крик не произвел на Рушникова ни малейшего впечатления.

— Вы были ею, так сказать, в потенции уже давно, а активным агентом выйдете через десять минут из этой комнаты, если мне будет позволено так именовать этот свиной закуток. Орса! — он восхищенно покрутил головой, даже закрыл глаза. — В молодости я видел сон, чудный сон — прекраснейшая женщина с таким же лицом, как у вас… Это были вы… Ее звали Орса.

— Перестаньте паясничать, откройте лучше дверь, — с гневом произнесла Орленко.

— Я действительно отвлекся… Впрочем, это простительно. Ну-те, после того, как вы знаете теперь вашу кличку, разрешите мне передать вам первое задание разведки мистера Аллена Харвуда.

— Негодяй! — вскричала Оксана. — Какое задание?

— Забраться в сейф вашего мужа Ландышева, — хладнокровно и уже совсем другим тоном пояснил Рушников.

— Я никогда не сделаю этого!

— Сделаете! — ему опять захотелось поиграть с ней, как кошке с мышкой, посмотреть, как она будет вот сейчас страдать, сходить с ума от горя. С наигранным сочувствием он продолжал: — Увы, жизнь иногда сильнее нас, сильнее нашей воли, любви, тут уж ничего не поделаешь — судьба. — Злобно, с угрозой продолжал: — Итак, вы выкрадете у него чертежи орбитальной межпланетной станции, над которой он работает, и выясните у него все, что касается предстоящей экспедиции Ландышева в космос: кто будет включен в состав экспедиции, когда она намечается и так далее… Но вам, понятно, следует быть весьма осторожной, чтобы ваш… супруг не обратил внимания на возникший у вас интерес к его делам.

— Негодяй! О чем вы говорите? — в отчаянии вскричала Орленко.

— Не укладывается в вашей красивой головке, — он с деланым сочувствием взглянул ей в лицо. — А вы слушайте, после уляжется. Сейчас вам надо только выслушать меня и запомнить.

— Вот что — шпион вы или просто бандит — мне это все равно, — неожиданно грубо сказала Орленко. — Вы зря теряете время — работать ни на чью разведку я не буду. Здесь моя родина, и я не предам ее, ни за что! — страстно вырвалось у нее.

Рушников насмешливо посмотрел на нее.

— Какие красивые слова, и как тяжело с ними расставаться, мадам-гражданочка. Понимаю, вполне. — И опять с глухой злобой продолжал: — Теперь мне осталось немного сказать вам. Я мог бы и не говорить этого, но раз вы добровольно не хотите работать на нас, придется сообщить вам нечто такое, от чего вы сами прибежите ко мне и будете в ногах валяться, выпрашивать задание.

— Вот как? Почему же это? — Орленко с гадливостью бросила взгляд на бандита, однако это не произвело на того ни малейшего впечатления.

— Что же вы всё стоите? Садитесь вот сюда, на этот чурбак, он чистый, — предложил он. — Нуте-с, закончим нашу беседу. Все-таки вам лучше сесть — я скажу вам такое, отчего вы можете упасть, мадам, — он говорил спокойно, деловито, назидательно — это была психологическая атака, и Орленко поняла это.

— Не хотите садиться? Ну как знаете. Мне поручено передать: если вы откажетесь выполнить приказание мистера Аллена Харвуда — да-да, вы не ослышались, мистера Харвуда — то… Впрочем, подойдем с другого конца, мадам… В Америке вы вышли замуж за некоего инженера Можайцева, не так ли? Вы молчите, — стало быть, так оно и было, — ухмыльнулся бандит.

— Да, я была замужем за Вадимом Можайцевым. Какое вам до этого дело? — с трудом произнесла Орленко. Как бы не слыша ее, он продолжал:

— У вас был сын — Сережа…

— Почему был? Он и есть — мой сын.

— А где он, позвольте спросить?

— С отцом, моим бывшим мужем, в Нью-Йорке.

— Ошибаетесь, его давно там нет! Еще несколько лет тому назад его похитили.

— Боже мой! Зачем похитили? Они требуют выкуп за него? — Оксана почувствовала, что действительно вот сейчас ей станет плохо, и прислонилась к стене, чтобы не упасть.

— Вашего сына похитила разведка мистера Харвуда. В выкупе разведка не нуждается, у нее денег достаточно.

— Так что же им нужно?

— Внесем ясность… Ваш сын в настоящее время заложник. Вы когда-нибудь слышали, что это такое? Слышали. Так вот: если вы откажетесь выполнить приказ мистера Харвуда, который я вам только что передал, то ваш любимый сынок умрет, и кровь его падет на вашу голову. — Он произнес эти слова с мрачной злобой. — Его зарежут на ваших глазах. Мне поручено передать вам — такой приказ шефа. А теперь ступайте, а то ваш шофер и в самом деле может напороться на моих ребят… Идите и помните: жизнь вашего сына в ваших руках. Если вы кому-нибудь проговоритесь о нашей встрече — ваш сын умрет, если вы попытаетесь увиливать от связи с нами — ваш сын умрет, если вы…

— Довольно! — она встала и, шатаясь, направилась к выходу.

— Я позвоню вам, Орса. Помните — меня зовут Семен Семеныч. — Он открыл дверь, за ней никого не было.

Спотыкаясь в темноте, она с трудом выбралась из подземелья. Дождь усиливался. Позади глухо стукнула дверь, послышались удаляющиеся шаги, видимо, бандит спешил уйти. В воротах она увидела своего шофера — тот шел ей навстречу. Орленко собрала всю силу своей воли и быстро пошла со двора — она не хотела, чтобы по ее вине погиб человек.

— Вам плохо? — шофер участливо взял ее под руку и отвел к автомобилю.

— Домой, — прошептала Орленко и потеряла сознание.

Глава седьмая

Ночью Гейм и Финчли получили приказ немедленно вылететь на военный аэродром близ Вашингтона для получения боевого задания. Едва забрезжил рассвет, как они поднялись в воздух и легли на указанный курс.

По-видимому, что-то случилось. С того часа, как командование военно-воздушных сил передало их в распоряжение Уильяма Прайса, друзей не беспокоили напоминанием об их двойном подчинении. Прошло уже немало времени, и вот… Они напрасно ломали головы, пытаясь догадаться, что бы мог означать этот экстренный вызов. Может, они больше не нужны Прайсу? Такая ситуация их никак не устраивала.

В Вашингтоне друзьям пришлось расстаться. Боба Финчли на некоторое время послали на аэродром Эндрюс, там он должен был пройти соответствующую переподготовку. Гейму велели явиться в управление ВВС за приказом о дальнейшем маршруте. Даже и не подозревая, какие испытания выпадут на его долю в ближайшие дни, он направился в Пентагон, недоумевая: стало быть, сверхсекретная экспедиция, в которой, как его предупредили, он обязан принять участие, будет проходить не здесь, а где-то совсем в другом месте. Где же именно? Он надеялся получить ответ в управлении ВВС, но там ему толком ничего не объяснили, просто переадресовали в другое ведомство — оно называлось Национальное агентство безопасности. Что это за организация — Гейм понятия не имел. С попутной машиной его направили в форт Мид. Двадцать пять миль к северу — и он очутился на территории штата Мэриленд. Гейм искренне недоумевал: почему он никогда ранее ничего не слышал о НАБ? Чем же занимается это секретное учреждение? И что же это в конце концов за секретная операция, в которой ему придется участвовать, выполняя задания НАБ?

Дежурный офицер внимательно изучил документы летчика, выдал направление в офицерское общежитие и предложил пройти к полковнику, возглавляющему группу, в которую включен и капитан Гейм. Домик, где помещался таинственный полковник, был расположен в другом конце форта Мид, в глубине сада, и без специального пропуска попасть в него было нельзя. Впрочем, это обстоятельство Гейма уже не удивило. Но зачем им потребовался он?

— Стив, дружище, здорово! — шумно приветствовал Гейма атлетического сложения офицер с квадратным лицом и глазами навыкате. — Где тебя черти носят? — гигант хлопал летчика по плечам, по спине, и от его дружеских шлепков даже мускулистый, сильный капитан Гейм поневоле морщился.

Встреча с полковником Коулом не очень обрадовала Гейма: он отлично помнил его по совместной службе в прошлом, когда Коул был еще лейтенантом, — он любил разыгрывать из себя друга-приятеля то того, то другого офицера-сослуживца, старался втереться в дружбу к ним, находился в каких-то странно доверительных отношениях с высоким начальством и не пользовался доверием в своей части: люди, с которыми он пытался дружить, довольно часто кончали плохо, у них начинались неприятности, их почему-то понижали, отстраняли от должности или просто от выполнения важных заданий, иные бесследно исчезали. Постепенно вокруг Коула создалась обстановка вражды. Кончилось тем, что он сам был вынужден куда-то сбежать. По этому поводу ходили разные слухи. Гейму Коул всегда представлялся несколько иным, чем другим, казался ему сложнее и значительнее. Здесь, в форте Мид, это предположение получило подтверждение — именно Коул оказался руководителем группы офицеров, временно прикомандированных к НАБ для выполнения специального задания. Стало быть, ему — особое доверие. Кто доверял? Разведывательное управление, с которым он, по-видимому, был давно связан. Летная форма служила Коулу лишь маскировкой его подлинной деятельности.

Знакомство с Коулом все-таки оказалось полезным: с Геймом, не в пример к другим, руководитель группы держал себя с большим доверием. Коул явно пытался играть старую роль закадычного дружка, хотя, по правде говоря, для этого у него не имелось никаких оснований в прошлом. Просто Коул остался прежним, с одной, впрочем, поправкой: как заметил капитан — он пристрастился к виски.

Коул поселил Гейма у себя. Он знал о том, что Гейм служит у Прайса, и, наверное, именно это обстоятельство делало его доверчивым в беседах.

Прошло несколько дней неизвестности и мучительных ожиданий. Как-то вечером Коул вернулся основательно пьяным и, не раздеваясь, завалился на кровать. Он находился в том состоянии раздражения, когда слова уже кажутся лишними, неспособными выразить чувства и мысли. Его массивная квадратная физиономия побагровела, скулы и кадык конвульсивно двигались. Казалось, он вот-вот взорвется. Гейм все-таки слишком хорошо знал Коула, чтобы не понимать, что именно произойдет с ним дальше: страдания должны найти выход в брани и жалобах, и он терпеливо ждал. Личная судьба Коула или его переживания сами по себе мало интересовали Гейма, он рассчитывал на то, что, потеряв над собой контроль, тот расскажет ему что-нибудь стоящее. И он не ошибся: через час Коулу надоело молча страдать. Первое, что он сделал, поднявшись с кровати, — состряпал коктейль, в этом деле рука у него оказалась набита, и угостил им Гейма.

— Попробуй моего снадобья, — предложил он. — Зверобой, — он произнес это слово и по-английски, и по-русски. Видимо, ему когда-то довелось познакомиться с похожим напитком русских, напиток пришелся ему по вкусу, и он к нему пристрастился.

Гейм не имел ни малейшего представления, какой «Зверобой» у русских, но тот, которым только что угостил его Коул, был поистине гадок. С трудом проглотил немного. Коул хвастал, колдуя над бокалами:

— Таким быка свалить можно, не правда ли, Стив? При моей службе без алкоголя нельзя…

Они сидели за столиком вдвоем и пили эту мерзость. Собственно, пил один полковник, Гейм лишь делал вид, что и он захмелел. Постепенно Коула развезло, и он принялся болтать. Озираясь, настороженно вращая вытаращенными глазами, полковник шепотом сообщил Гейму о том, что тысячи военных операторов заняты перехватом разговоров, распоряжений и сообщений, передаваемых по радио и телетайпу. Подразделения перехвата находятся на морских судах и самолетах, а главным образом на военных радиостанциях американской армии за рубежом. Перехватываются и шифровки, и открытый текст и немедленно передаются сюда, в форт Мид.

Капитан Гейм слушал с величайшим вниманием — то, о чем говорил ему Коул, было для него неожиданно. Но он так и не понял, зачем этой специфически шпионской организации понадобился он, летчик.

На следующее утро полковник проснулся как ни в чем не бывало, вряд ли помнил о том, о чем под величайшим секретом и весьма подробно рассказывал накануне, и неожиданно заявил, что через несколько часов он покинет и форт Мид, и Штаты, отправляется отсюда ранее своих подопечных.

— Мы встретимся на Окинаве, — буркнул он, запихивая в рот огромные куски ростбифа.

На Окинаве? Стало быть, они командируются поближе к Вьетнаму? Зачем?

Как бы отвечая на невысказанный Геймом вопрос, Коул пояснил:

— Тебе придется принять участие в «Элинт»… Это кодированное наименование целого ряда секретных операций. Ты что-нибудь слышал об этом? Не слышал? Я так и думал… Потом нас с тобой перебросят еще кое-куда, там будет даже не «Элинт», а значительно хуже… Брр… — он выразительно посмотрел на Гейма, зябко поежился и хрипло рассмеялся. — Ну, не скучай, капитан Стив Гейм, ты им еще покажешь!

— Кому?

— Русским, конечно. — Коул встал и выглянул в окно. Было еще рано. В воздухе тихо кружились желтые листья и падали между деревьев.

— Ты случайно не помнишь, как русские назвали космическую ракету, которую они послали к Солнцу? — спросил неожиданно Коул, думая о чем-то своем.

Гейм ответил:

— «Мечта».

— Ну, ну, пусть они мечтают, — хмыкнул Коул, — а мы люди дела, будем действовать, — и шагнул к двери.

Уже от дверей Коул многозначительно сказал:

— Итак, я буду на Окинаве, а это кое-что значит, можешь мне поверить, капитан Стив Гейм, — и захлопнул за собой дверь.

«Стало быть, все-таки Окинава… Что ждет там меня?» — размышлял Гейм.

Отъезду Коула летчик обрадовался, — теперь он мог отлучиться наконец из форта Мид.

В тот же день на машине полковника он отправился в Вашингтон. Его, конечно, с нетерпением ждали. Майкл Гибсон караулил на обочине шоссе, там, где оно пересекало границу штата. Должно быть, Майклу основательно надоело вглядываться в лица проезжающих, он радостно улыбнулся капитану и бросился к своей машине. Роскошный «кадиллак» рванул с места, Гейм старался не терять его из виду. Рядом с сыном писателя сидел кто-то в штатском. Когда автомобили несколько сблизились и человек обернулся, Гейм узнал в нем генерала Гуго Лайта, одного из крупных банкиров на Среднем Западе. Так вот откуда у Майкла этот великолепный автомобиль! Гейм знал, что Лайт служит в штабе командующего Седьмой армией США, дислоцированной в Западной Германии, занимает там высокий пост и появляется на родине лишь по каким-нибудь важным делам. Следовательно, и на этот раз, как обычно говорил Артур Гибсон, «с Рейна надо ждать гадостей». И все же приезд Лайта очень обрадовал летчика, он всегда чувствовал к нему большую симпатию за его ум и мужество, за активное участие в борьбе против таких опасных людей, как Уильям Прайс.

Машины свернули на боковую дорогу и на большой скорости понеслись вперед. Гейм понятия не имел, куда его ведет Майкл Гибсон, лишь внимательно следовал за ним. Так ехали довольно долго, во всяком случае, летчик не без основания стал с опаской поглядывать на приборы — бензина в баке оставалось не так уж много.

Вечерело. Тени пали на землю. Солнце стало на самой кромке горизонта, большое, излучающее мягкое сияние. Придорожные деревья то и дело заслоняли его от Гейма. Мохнатые ветви мелькавших по сторонам деревьев казались совсем черными на ослепительном фоне солнечного диска. Потом, как-то незаметно, солнце скрылось, последняя полоска света погасла.

Сумерки. Гейм всегда, еще с детства в Калифорнии, любил это предвечернее время, приносившее в дом успокоение от дневных хлопот и отдых от трудов. Но на этот раз Гейм не почувствовал знакомого облегчения и легкой радости, ему было не до того.

Уже совсем стемнело, когда вдоль дороги показалась длинная изгородь. Машины миновали массивные ворота и въехали во двор большой усадьбы. Из переднего автомобиля показался Лайт. Он вылез из кабины и пошел навстречу Гейму.

Несколько выше среднего роста, широкоплечий, темноволосый, с длинным бледным лицом, на котором выделялись голубые глаза; уверенные движения, спокойный взгляд, походка солдата — все выдавало в нем кадрового военного — таков был генерал Гуго Лайт, которого летчик знал, когда тот еще был майором.

— Рад приветствовать вас на моей ферме, — радушно произнес Лайт, крепко пожимая руку Гейма, и, заметив, видимо, с каким интересом Гейм осматривается, добавил: — Каприз моего старика. Он всегда был уверен в своем призвании фермера. Здесь прошло мое детство.

Прошли в дом.

— Можно и отдохнуть, — сказал Лайт, приглашая летчика занять место за столом. — Мистер Артур Гибсон прибудет позже. — Он машинально взглянул на часы. — Он прилетит не раньше чем часа через два.

— Прилетит?

— Да, конечно. У меня тут имеется вполне приличный аэродром — тоже причуда моего старика. — Лайт неожиданно рассмеялся. — Он тогда обзавелся и своим пилотом… Парень был сорвиголова… Одним словом, мы тут не имели недостатка в спиртном.

Вот оно что! Значит, аэродром поддерживается в должном состоянии еще с того времени, когда в Штатах существовал «сухой закон» и вино ввозилось из-за границы, главным образом из Канады, контрабандой. В те годы многие богатые американцы поступали точно так же, как и банкир Лайт.

— Он очень хочет повидаться с вами, — продолжал генерал, имея в виду Артура Гибсона. — Его весьма беспокоит отсутствие связи с профессором Райтом, — Лайт деликатно умолчал о Чармиан.

Гейм не хотел высказывать свои тревоги до появления Гибсона.

— Я не знал, что вы в Штатах, — заметил он. — Вы так прочно связали свою карьеру с Западной Германией…

Лайт щелкнул зажигалкой и некоторое время задумчиво смотрел на вспыхнувший огонек.

— Карьеру… — он медленно повернулся к летчику. — Видите ли, Гейм, я не люблю этого слова, во всяком случае, — в применении ко мне.

Гейм хотел сказать, что не желал обидеть Лайта, но тот жестом попросил его молчать.

— Вы слишком увлеклись затеями Уильяма Прайса, в них видите все зло для человечества. Берегитесь забыть о других опасностях, угрожающих всем нам, людям Земли, — Лайт говорил задумчиво, почти с грустью.

— Германия, — догадался Гейм.

— Западная Германия, — уточнил Лайт. — Там имеются люди, которые изо дня в день работают над подготовкой к новой войне…

— Вы правы, — согласился Гейм.

Лайт скупо улыбнулся:

— Я же говорю — вы, капитан, кроме Прайса, ничего не хотите знать. Занимайтесь Прайсом, и, если я чем-нибудь смогу быть вам полезен — готов действовать. Но пока вы тут занимаетесь «королем урана», я не спускаю глаз с событий в Европе. Трудно сказать заранее — здесь или там настанет скорее решительный момент, час для решений и действий.

— И вы…

— И Артур Гибсон, и наши друзья… Гибсон прибудет сегодня не один… Нам будет о чем поговорить. Но я хотел бы предупредить: кроме Артура Гибсона, вас здесь никто не должен видеть.

Они долго еще сидели за вечерним чаем и тихо беседовали о том, что творится в Европе. Несколько раз приходил нахмуренный, озабоченный Майкл и тотчас уходил, и каждый раз при этом хозяин бросал быстрый взгляд на наручные часы — оба ждали весточки с самолета, но пока ничего не было.

Гейм с симпатией заговорил о Советском Союзе. Швырнув скомканную сигарету, Лайт с неожиданной яростью сказал:

— Запомните, Гейм, я не из тех, кто готов обниматься с русскими.

— Зачем вы говорите мне об этом? — рассердился летчик.

— Затем, чтобы вы знали — я враг большевистских порядков, строя.

— Вы же банкир, естественно… — Гейм пожал плечами.

— Да, я банкир, — Лайт не мог справиться с душившей его злостью, — и все же в основном вопросе я сегодня в одном лагере с русскими, с большевиками: новая война была бы безумием, всеобщей гибелью. Я думаю о человечестве, о судьбе нации, капитан Гейм.

— Да, конечно, — капитан пытался осмыслить переживания Лайта, понять, где же и в чем они с ним друзья, а где — враги.

Майкл не дал додумать: самолет с Гибсоном на борту заходил на посадку. Лайт торопливо вышел, Гейм остался со своими тревогами. Он отчетливо представлял себе, как где-то там, на неведомой ему пока Земле Бэтси инженер Норрис изо всех сил торопится выполнить планы Уильяма Прайса. Прайс безусловно отлично осведомлен о трудностях и опасностях, с которыми связана проблема овладения ближним космосом, но он не станет тратить ни времени, ни денег на проведение всякого рода экспериментов, будет спешить послать в небо свои космические корабли с людьми и ракетным оружием, послать, как только Норрис сумеет дать ему для этого подходящие двигатели и аппараты. Все это создавало особо опасную ситуацию для Чармиан и Райта, делало более рискованным их положение. К его счастью, Гейм еще не знал о той опасности, которая уже нависла над Чармиан, над ним самим, над их общим делом, над их жизнью…

Гибсон появился только утром, усталый, побледневший.

— Извините, Стив, мы должны были спешить, — сказал он.

Писатель тяжело опустился в кресло.

— В нашем распоряжении мало времени, Стив Гейм, — заговорил он. — Вам надо уехать отсюда прежде, чем вас сможет увидеть кто-либо из гостей мистера Лайта, осторожность никогда не мешает.

Наступало раннее утро золотой осени. Свежий ветерок с равнины нес прохладу, шевелил занавески на окнах. Желто-зеленые травяные ковры устилали окрестные холмы, низкие, приветливые. Гейм заметил, что на лице писателя появилось больше морщин, а на голове седины. Он, наверное, основательно устал и от поездки сюда, и от бессонной ночи, проведенной в заботе и спорах.

Гейм передал Гибсону записку профессора Райта с координатами Земли Бэтси.

— Я так и думал, — ознакомившись с документом, заметил писатель и задумчиво откинулся на спинку кресла.

— Почему? — вырвалось у летчика.

— Стремление Уильяма Прайса завладеть ближним космосом и таким образом добиться господства над миром, точнее, над нами, обитателями Земли, представляет собой конденсированное выражение стремления наших стратегов из штабов, и ничего больше. Мы с вами знаем, что означало бы для всего человечества, если бы этим деятелям удалось осуществить их замыслы. Однако и это следует признать, у Прайса имеется существенное преимущество перед нашими официальными военными кругами — он не связан ответственностью, дисциплиной, не обязан давать кому-либо отчет в его делах и не беспокоится, что его частная неудача может как-то повлиять на его служебную карьеру. Я подозреваю: Прайс не один организовывает и финансирует опасные для мира затеи, полагаю — возглавляет сугубо законспирированный консорциум, в который входят и другие наши мультимиллионеры. Прайс и его друзья страшно спешат. Какое же решение в этих условиях должен был принять Прайс? Во-первых и прежде всего, — построить необходимые ему заводы и стартовые площадки в таком районе, который сам по себе давал бы какую-то гарантию относительной безопасности пилотам-космонавтам от действия проникающей радиации двух поясов активной радиации, окружающих нашу планету. Учеными установлено, что над районами земных полюсов, Северного и Южного, в поясах радиации имеются как бы окна, прорывы. Разве не естественно было бы предположить, что, стремясь сохранить свою «воинскую силу» на космических кораблях и в то же время не желая тратить время на изучение средств защиты космонавтов от радиации, Прайс выберет для своих целей именно район полюса?.. И конечно же не Южного, а Северного. Наш друг профессор Райт подтверждает справедливость моей догадки — Прайс приобрел территорию на севере американского континента, назвал ее в честь дочери Землей Бэтси и принялся за дело. Рано или поздно нам с вами придется вмешаться в развитие событий на этой «Земле», но, к сожалению, кроме замыслов Прайса и географических координат того места, где над осуществлением этих замыслов работает инженер Норрис, нам ничего не известно, у нас нет в данное время связи с Райтом… и Чармиан. Я много размышлял над создавшимся положением и пока не вижу иного выхода, кроме того, что на Землю Бэтси все-таки легче всего пробраться вам с вашим помощником Финчли. Мы еще взвесим все детали, но я хотел бы, чтобы вы уже теперь привыкли к мысли о будущем путешествии на Землю Бэтси. Подумайте об этом, возможно, вы придумаете что-нибудь удачное. После того как вы вернетесь к Прайсу с вашей переподготовки, я найду возможность уточнить с вами подробности визита к Райту и Чармиан. Кстати, куда вас направляют?

Гейм рассказал все, что знал со слов Коула.

— Операция «Элинт»… — протянул писатель. — Вы не знаете, что это такое?

Летчик ответил, что не имеет об этом ни малейшего представления, — на сей счет Коул держал язык за зубами.

— Смотрите, Гейм, не втянули бы они вас в какую-нибудь провокацию, — озабоченно заметил Гибсон. — Окинава может быть лишь одним из пунктов вашей довольно странной, на мой взгляд, переподготовки. Не забывайте о том, что наши вояки мечтают, и я хотел бы, чтобы это стало известно всем-всем, покорить Страну Советов и их друзей в Европе и Азии, истребить лучших людей многих неугодных им стран, превратить в рабов тех, кому будет оставлена жизнь.

— О том же мечтал Гитлер.

— Вас поражает совпадение стремлений гитлеровцев и наших вояк? Но ведь причина такого совпадения ясна — у тех и у других один и тот же или одинаковый по духу хозяин — только и всего. У Гитлера были геополитики и идеологи расовой «теории» — и у нас они есть, и резвятся вовсю, объявляют народы колониальных стран «примитивными», «неодаренными», неспособными управлять своей родиной, уверяют, что, мол, естественный отбор населения Соединенных Штатов в результате переселения из Европы, а также географическая среда превратили американцев в расу, призванную управлять другими, владеть всем миром, заявляют, будто бы «сама природа» предопределила Соединенным Штатам роль господина, дала нам «право» вмешиваться во внутренние дела любого государства, при помощи оружия устанавливать повсюду порядки, угодные тем, кто правит Соединенными Штатами. Вы не читали книжку профессора политических наук мистера Киффера «Реальности мирового могущества»? Я вам процитирую кое-что из труда Киффера на память: «Единственный закон, который государство может применять, — автор имеет в виду наше государство, Соединенные Штаты, и говорит о применении «закона» к другому государству, — это закон силы. Мне нужно, я хочу, я беру! Да здравствует гром пушек! Мы должны проникнуть в самые отдаленные уголки земли. Наши войска должны усеять территорию десятков других государств». Германия должна быть превращена в главный плацдарм для развязывания агрессивной войны в Европе. Испания генерала Франко — в огромную воздушную базу… Что же касается Англии, то ее земля, как утверждал мистер Киффер, «будет усыпана войсками. Ее поля и луга будут превращены в непрерывную цепь военно-воздушных баз, откуда бомбардировщики и истребители союзников будут проводить операции против врага».

— Враги — это, конечно, русские, — заметил Гейм.

— Главным образом, — подтвердил Гибсон. — Именно они с давних пор — объект вожделений наших прохвостов. Еще в конце прошлого века наш геополитик Гильпин предлагал захватить Сибирь и соорудить там «космополитическую железную дорогу», которая облегчила бы нам возможности хозяйничать на русской земле. А наш соотечественник Адамс на самом рубеже нынешнего столетия выступал с идеей создания блока англо-саксонских стран и их господства над всеми другими народами. Американцы, по его замыслу, должны были обосноваться на Филиппинах, захватить Китай, превратить Тихий океан во внутреннее американское море и стать хозяевами земного шара.

— Но ведь то, что предлагал когда-то Адамс и что значительно позже предложил фашист Киффер, претворяется в жизнь! — возбужденно произнес летчик. — Тихий океан…

— Однако мы поломали зубы и не отобрали у русских Сибирь, — усмехнулся писатель.

— И все же: Западная Германия, Испания… А Англия? Разве Киффер не оказался пророком! Ее поля и луга усыпаны нашими войсками, на ее полигонах и аэродромах проходят военное обучение гитлеровские убийцы, те самые, что еще не так давно топили англичан у Дюнкерка, бомбили Лондон… — взволнованно заговорил Гейм.

Гибсон легким движением руки остановил его.

— Фашист Киффер, конечно, не пророк, просто он отлично знает, что именно нужно его хозяевам, и выступает с публичным обоснованием их устремлений, только и всего. Киффер под грабеж и разбой подводит, так сказать, научную базу. Это же делали до него и другие американские геополитики. Для нас с вами, Гейм, сейчас важнее другое: наши деятели прекрасно отдают себе отчет в том, что при нынешней технике истребления новая война, тотальная, глобальная и еще черт их знает какая, была бы чистейшим безумием, и все же они то и дело утрачивают здравый смысл, кричат о каком-то нашем «праве» первыми вероломно напасть на Советский Союз. — Гибсон поднял на собеседника задумчивый взор. — Рокфеллерам, Дюпонам и их прихвостням в Пентагоне до зарезу нужна война, и если опасно развязать мировую войну, они удовлетворятся пока полдюжиной малых войн — в Корее, Юго-Восточной Азии, в Африке, Латинской Америке, — они же привыкли зарабатывать на войне, наживать состояния. Рано или поздно жадность погубит их, но до тех пор, пока они мечтают о войне, все мы в страшной опасности. Что бы ни предлагали русские — наших вояк не устраивает: русские вооружаются — плохо, русские разоружаются — тоже плохо, тоже «вызов» нам. Наши джентльмены обнаглели, Гейм, до предела, их устроило бы лишь одно — если бы Советский Союз перестал существовать. А так как он не намерен пойти на это, то мы и собираемся в удобный для нас момент напасть на него, покорить, да, да — ни много ни мало — покорить, силой уничтожить его. Что бы мы ни говорили — цель остается прежней. Да мы и не скрываем наших намерений, публично кричим о них. Вы, конечно, помните специальный номер журнала «Кольерс»? Авторами статей в них выступили наши государственные деятели, сотрудники госдепартамента, сенаторы, ученые, комментаторы. Сто тридцать страниц злобного антисоветского чревовещания и дата, когда мы завоюем Советский Союз: шестидесятый год. Пророчество врагов мира не оправдалось — риск слишком велик! Однако мы продолжаем готовиться к большой войне и пока что занимаемся провокациями и демагогией на весь мир. Кубинцы прогнали нашего лакея Батисту — мы попытались организовать интервенцию на Кубу. Народ Чили взял власть в свои руки — наши монополии организовали там террор, диверсии, саботаж и, наконец, контрреволюционный переворот.

Гибсон был взволнован. Он подошел к Гейму и протянул ему руку.

— Вам пора уезжать. Будет все же лучше, если никто даже из моих спутников не увидит вас здесь.

Гейм понимающе кивнул головой: ни борьбу против Прайса, ни положение банкира и генерала Гуго Лайта не следовало ставить под угрозу в результате какой-нибудь случайности.

— Подумайте о Земле Бэтси, — сказал Гибсон на прощание. — Ваша кандидатура все-таки самая лучшая.

Он мог бы и не напоминать об этом: мысль лично проникнуть на запретную территорию на Севере не давала теперь Гейму покоя; предложение Гибсона он сразу же принял как боевой приказ. К тому же там находилась — и, быть может, в опасности — Чармиан.

Летчик заверил Гибсона, что как только освободится от операции «Элинт» — тотчас постарается проникнуть в логово инженера Норриса. «Элинт», «Элинт»! Гейму и в голову не приходило, какие опасности ожидают его в ближайшие дни там, в Азии.

Глава восьмая

Вся группа летчиков прибыла на Окинаву одновременно и поступила в распоряжение полковника Коула. Капитан Гейм не переставал удивляться его способности к превращениям. Еще недавно, на родине, он пьянствовал, непечатно поносил своего непосредственного начальника, генерала, называл того не иначе как «рыжей ирландской свиньей», плакался Гейму в жилетку и, должно быть на всякий случай, откровенно заискивал перед ним, играл роль парня-рубахи и старого испытанного друга. Здесь, на юге Японии, Коул олицетворял собой тип армейца-службиста, эдакого армейского волка, для которого они, прибывшие из Штатов летчики, всего-навсего желторотые птенцы. Странное дело — Гейма он как будто и не узнавал. Возможно, он вспомнил кое-что из неосторожно рассказанного в форте Мид и теперь досадовал… Как бы то ни было, подхода к нему сейчас у Гейма не находилось, и это обстоятельство его несколько тревожило: разобраться в предстоящей операции «Элинт» будет безусловно труднее, придется до всего доходить самому, иногда основываться исключительно на догадках, чего Гейм страшно не любил.

Бетонированные ленты тянулись вдоль побережья, совсем рядом с линией океанского прибоя. На взлетных полосах стоят готовые к старту американские военные самолеты с пилотами в кабинах — готовность номер один. Сигнал из штаба — и машины с ревом уходят в пепельное от зноя небо.

Окинава! Стратегическое ее значение высоко ценится Пентагоном: на север — Япония, острова Кюсю и Хонсю с многострадальными Нагасаки и Хиросимой; на юг — Филиппины, с американскими военными базами, гарнизонами; на восток — цепочка островов, которые только что миновал Гейм: Иводзима, Маркус, Уэйк, Гавайские — незаконно захваченные янки и превращенные в мощные морские крепости; на запад, совсем близко — побережье Китая, и далее на восток — советское Приморье; на юго-западе — остров Тайвань, на котором засел Чан Кай-ши со своей бандой. На юго-западе же — Вьетнам и Лаос, объекты американского бандитского вторжения и чудовищных злодеяний, там тысячи уничтоженных американцами селений, жители которых поголовно от мала до велика расстреляны и вырезаны американскими солдатами, заживо сожжены напалмом с «летающих крепостей» и «фантомов». Там у берегов — пиратский Седьмой флот США…

Окинава! Бетонированные взлетно-посадочные полосы полны боевых машин и летчиков, постоянно ожидающих приказа к вылету.

Гейм зашел в барак, крытый рифленым железом, — это отсюда должен поступить боевой приказ пилотам. Он застал здесь несколько офицеров, их обязанность — постоянно находиться в готовности сигнала к боевым действиям. К военным действиям против кого? Этого они не знают точно: во всяком случае, против Советского Союза. Но им и ни к чему знать, они маленькие винтики в сложном механизме, управление которым находится далеко отсюда, в Штатах. Откуда, из какой точки на карте США поступит приказ, этого им тоже знать не положено, они всего-навсего безгласные исполнители чужой воли, тех, что находятся там, в Штатах. Что за люди — умные или глупые, честные или бесчестные, наконец, нормальные или обезумевшие маньяки — отдадут приказ начать войну, и этого они никогда не узнают. Их обязанность — постоянно ждать сигнала из неведомого штаба, и когда сигнал поступит, не теряя ни секунды, вынуть из сейфа коричневой кожи портфель с белыми блестящими буквами на нем: «Совершенно секретно». В этом портфеле точные боевые задания. Какие задания — до минуты «икс» знать никому не положено. А когда эта минута придет, думать будет некогда: бомбардировщики уже покинут Окинаву и только в воздухе получат шифрованный приказ с указанием курса и цели. И пилотам некогда будет размышлять о полученном боевом приказе — счет пойдет на секунды, реактивные машины с воем поднимутся в стратосферу и, пожирая пространство, устремятся прочь от базы. Если это произойдет, то, конечно, в часы, когда на западе и северо-западе все будет еще скрыто ночной мглой, когда люди там будут спокойно спать. Ночь мгновенно сбросит свое темное покрывало и обольется кровью. Миллионы невинных женщин и мужчин, детей и стариков будут в ту ночь лишены жизни: это то, чего хотят богобоязненные американцы, что они называют «превентивной», предупредительной войной, войной «на всякий случай». Но эта ночь не принесет победы янки: в минуту коварного нападения в небо вонзятся межконтинентальные баллистические ракеты и лягут курсом туда, откуда развязали войну и где понятия не имеют, как это страшно, когда война бушует над головой, когда гибнет все живое. Пройдет небольшой срок, всего от пятнадцати до тридцати минут, и стратеги из Пентагона поймут, что такое ответный удар, нанесенный ракетно-ядерным оружием: ослепительное, в тысячи крат сильнее солнечного, пламя будет жечь их землю, уничтожая все живое; вслед за поднявшимися к черному небу бесчисленными грибами атомных взрывов по континенту пройдут ураганы, по сравнению с мощью которых сила самых страшных тайфунов — ничто. На месте цветущих полей и садов будет черная, обугленная пламенем и зараженная радиацией пыль, на месте городов — развалины, груды мусора. Это будет совсем не та война, на которой привыкли наживаться ростовщики из фешенебельных особняков с Уолл-стрита и 5 й авеню, и война эта произойдет не за тридевять земель, по ту сторону океанов, а у них дома, где никто из них никогда не видел ее.

Некоторые бизнесмены Америки знают, что могут потерять все, и все же не прочь рискнуть: ведь бизнес — всегда риск. Взлелеянная веками жажда наживы, наживы любой ценой, заботливо воспитанная тяга к грабежам и убийствам не дает им покоя, и в результате — оружие на взводе, а ребята в рифленом бараке и там, в тесных кабинах готовых к взлету реактивных бомбардировщиков, томятся в предчувствии преступления, которое их заставят-таки совершить, и в смертном страхе за собственную жизнь: они же понимают, какую цену им придется заплатить за полет на Запад, где их нападение ожидают в любую минуту, где огромные уши радиолокаторов ни на секунду не прекращают обшаривать небо, где наверняка зенитные батареи, высотные истребители и управляемые ракеты всех систем и видов ждут их, давно изготовившись к бою.

Гейм молча смотрел на людей, обреченных на уничтожение в первые же минуты после того, как они начнут новую «большую» войну.

Соединенные Штаты вложили в «освоение» чужого, не принадлежащего им острова, миллиарды долларов, создали на этом острове огромные базы для военных самолетов и запуска ракет, построили тут военно-морскую базу для Седьмого флота и крупную армейскую базу для снабжения пятидесятитысячного войска, оснастили свои базы на Окинаве орудиями, танками, вертолетами, но кому же из находящихся на военных базах на Окинаве неясно: развяжи они войну — их базы на острове будут сметены с лица земли раньше, чем их обитатели успеют удрать.

Гейм с интересом наблюдал за жизнью гарнизона авиабазы, на которую он прибыл, и невеселые мысли возникали в его мозгу: уж не ему ли придется принимать участие в смертоубийственном действе в час «икс»?

Коул не выходил от высокого начальства, — о чем они там беседовали, никто толком не знал. Через несколько дней стало известно, что все прибывшие с Геймом из Штатов летчики распределены по самолетам для прохождения переподготовки. Люди спрашивали друг друга: неужели только для этого надо было гнать их к черту на кулички? Нет, тут что-то не то… Гейм отмалчивался, пожимал плечами. Его назначили первым пилотом бомбардировщика, и он снова почувствовал себя в своей стихии. Мысли о часе «икс» он упорно отгонял, хотелось верить, что все дело в операции «Элинт», о которой ему говорил Коул, а это, по-видимому, что-то иное, не начало войны.

Его разбудили ночью. Посыльный из штаба вручил приказ. Все было как во время обычной тревоги: спешка, настороженность, намеки, будто о задании все знают нечто такое, чего не знает он, тот, кому как раз и следовало бы быть осведомленным до конца.

Юркий джип мчал Гейма к его машине. Теплая южная ночь казалась до краев наполненной звоном цикад и ароматом незнакомых цветов. Коул и второй пилот были уже возле бомбардировщика, — стало быть, полковник почему-то решил лететь с ним. Гейм быстро оглянулся — никто другой, видимо, сегодня в воздух не поднимется.

— Вот твоя полетная карта, — сказал Коул.

Огненные змеи завертелись на земле в бешеном танце, и машина с пронзительным визгом устремилась в бездонную темь, к звездам. Гейм почти был уверен, что его заставили принять участие в какой-то провокации, опасался, что придется лететь на Запад, нервничал. Однако курс, по которому предстояло вести самолет, неожиданно оказался безобидным, он пролегал, правда, сравнительно недалеко, но все же в стороне от китайских и советских границ. Набирая скорость, машина шла на север: полетная карта оказалась фикцией, липой. Коул сам «корректировал» курс, давал указания, шептался о чем-то с радистом. Пение морзянки слышалось беспрерывно. Скоро Гейм понял, что с каждой минутой самолет все больше прижимается к невидимой линии, за которой начинаются территориальные воды Китая, и сообщил об этом полковнику.

— Границы ни в коем случае не пересекать, — приказал тот и, как показалось летчику, странно усмехнулся.

Экипаж бомбардировщика находился на своих местах, но никаких приготовлений к тому, чтобы «поднять шум», Гейм не заметил. Время от времени подходил Коул, бросал взгляд на приборную доску и отрывисто произносил:

— Так держать.

Самолет шел вдоль самой границы все дальше на север. В непроглядной темноте где-то по правому борту лежала Япония. Потом машина вильнула на восток и тотчас снова устремилась на север. Гейм велел штурману дать расчеты и прокладку курса: сомнений не оставалось — он летел теперь вдоль границы Советского Союза. Что же тут нужно командованию? Гейм терялся в догадках.

Самолет мчался на высоте двенадцати километров. Наружный термометр показывал все более низкую температуру. Коул, кажется, был доволен. Иногда он переставал шептаться с радистом и, кивая на спокойное мерцание бортового радиолокатора, обращался к Гейму:

— Не дрейфишь, Стив?

Его массивное тело, кое-как всунутое в скафандр, сотрясалось от утробного смеха, а глаза зло блестели из-за укрепленной в шлеме пластинки плексигласа.

Гейм молчал. Он пытался догадаться о цели этого полета. Снова проверил расчеты: немного левее распростерлась невидимая ночью гряда Курильских островов — советская территория. Зачем они забрались в эти края? Почему Коул упорно прижимается к самой линии советской границы? Что ему здесь надо?

Он поднял глаза и посмотрел на далекие звезды. Отсюда они казались странно белыми и колючими, идущие миллионы лет лучи их будто застыли в необъятном пространстве Вселенной. Звезды здесь не мерцали, не переливались изумрудно-зеленым цветом, они как бы угрожающе напоминали людям о том, что те всего лишь ничтожные песчинки мироздания.

В какой-то точке полковник приказал развернуть машину и взять курс обратно на Окинаву. Завывая, полосуя пространство рвущимся из сопел пламенем, машина рванулась на восток и, описав огромную дугу, вернулась к южным Курилам. Отсюда самолет возвращался на базу уже пройденной этой ночью дорогой, и Гейм успокоился, — кажется, ничего не случилось. Неожиданно он почувствовал, что все тело его покрыто липким потом, что пот падает со лба на нос, заливает глаза. Но достать платок и вытереть лицо он не мог: снимать шлем в полете категорически запрещено — в полете может случиться всякое, могла нарушиться герметичность кабины, и тогда воздух из нее мгновенно улетучится, и смерть человека неизбежна: кровь закипит, глаза вылезут из орбит, он задохнется не позже, чем через двенадцать секунд, и тело его превратится в смерзшуюся глыбу.

Несколько дней Гейм отдыхал. Сидел в баре, пил виски, слушал разговоры летчиков гарнизона, но ничего полезного для себя не получил из них, темой бесед неизбежно были девочки или кем-нибудь проигранное пари. Иногда Гейм часами валялся на диване, перелистывая журналы. Коул неутомимо носился по базе и почти каждую ночь отправлялся в полет с кем-либо из тех, что вместе с Геймом прибыли сюда из Штатов. Потом все повторялось сначала: ночью посыльный неожиданно будил Гейма, джип доставлял его к поджидавшему у самолета полковнику, — старт, и прежний, уже отлично знакомый курс вдоль китайской и советской границ, разворот над бездной беснующихся вод Тихого океана, и снова посадка на Окинаве. На обратном пути владения островной Японской империи неизменно оставались где-то слева, справа, невидимая, уходила назад Страна Утренней Тишины — Корея, и под крыльями бомбардировщика расстилалось по-воровски обжитое американцами чужое море, полное их авианосцев, подводных лодок, эсминцев, самолетов…

Так что же за полеты совершает он? Эта мысль не давала Гейму покоя. И однажды все разъяснилось. Они сидели вдвоем с Коулом в баре. Было душно. Полковник только что возвратился из очередного полета. Пили молча. Коул привык к тому, что Гейм ни о чем его не расспрашивал. Но на этот раз, как только он основательно «нагрузился», капитан скучающим тоном спросил:

— Опять то же самое? — скептически посмотрел на уставшего, осунувшегося «приятеля». — Я полагал, тебе доверяют что-нибудь более ответственное…

Огромная фигура Коула откинулась на спинку стула, помутневшие уже глаза навыкате уставились на собеседника.

— Ты находишь, мы с тобой занимаемся чепухой? — спросил он с обидой.

Гейм пренебрежительно передернул плечами.

— Я тут выполняю роль извозчика, а ты — моего пассажира, — он скривил губы.

Коул оглушительно расхохотался.

— Я думал, ты умнее, Стив, — произнес он, задыхаясь от смеха.

Гейм сделал вид, что не верит ни одному слову полковника, и тот снова приоткрыл ему завесу тайны, связанной с событиями, в которых принимает участие и он, Гейм. Оказалось, полеты, которые совершали Гейм и многие другие летчики, предпринимаются в разведывательных целях. Перед каждым таким полетом вдоль китайской и советской границ американские станции радиоперехвата, во множестве расположенные на американских базах в Японии, получают секретное уведомление и в определенное, заранее согласованное время включают свою аппаратуру, настраивают специальные приемники-мониторы на частоты, используемые радарными станциями Китая и СССР, в разведку против которых послан самолет. На те же частоты настраиваются и радиопеленгаторы, чтобы определить местоположение советских и китайских радарных станций — ведь в час «икс» они подлежат уничтожению. Полученные таким образом сведения срочно отсылаются в форт Мид, в штаб Национального агентства безопасности, там имеются специалисты-аналитики, они с утра и до утра только тем и занимаются, что изучают эти данные, а по ним и системы связи, коды чужих радарных станций. Во всяком случае, Коул решительно заверил Гейма, что данных, получаемых в результате систематического облета советской и китайской границ, совершенно достаточно для того, чтобы работники НАБ в форте Мид были в состоянии установить степень готовности, точность и эффективность радарной обороны и русских и китайцев, а также получить сведения о структуре внутренней обороны Советского Союза.

Гейм сидел, оглушениый тем, что он только что услышал.

— Это и есть «Элинт»? — прошептал он.

— Н-не совсем… В операции «Элинт» тебе придется принять участие попозже… — Коул опрокинул в себя еще стакан виски и встал. — Мне пора спать.

Сообщение Коула поставило капитана Гейма в тяжелое положение. Прибывшие с ним из Штатов летчики были уверены, что их систематические полеты по указанным полковником маршрутам проводятся с целью подготовки их к участию в военных действиях в будущем — именно на этом театре войны. То обстоятельство, что им приходится летать вдоль границ Китая и СССР, казалось им вполне естественным и не вызывало у них никаких подозрений. Они были спокойны. Но Гейм-то теперь знал правду! К тому же истинное назначение полетов противоречило его мыслям, чувствам, убеждениям — он никак не хотел находиться в роли пособника поджигателей войны, покорного исполнителя их воли. Что же делать? Отказаться от очередного вылета?

Гейм ушел к океану и там, на берегу, погрузился в размышления. Каждую минуту его могли вызвать в штаб и вручить полетную карту, в любой момент к нему мог явиться посыльный с приказом лететь. Как же следует поступить?

Нет, он не имел права раскрывать себя: в таком случае его выгонят из армии и близко не подпустят к Прайсу. А как же Чармиан и Райт, которые надеются на его помощь, как же с полетом на Землю Бэтси? Что скажут Гибсон и Лайт? Наконец, он обязан выяснить, что такое операция «Элинт». Решение — делать вид, что ничего не случилось, далось Гейму нелегко.

Так прошло еще некоторое время, но вскоре произошло изменение, которого Гейм не ожидал: Коул приказал ему подготовиться к далекому путешествию. Куда? Гейм терялся в догадках.

Они вылетели на многоместном самолете транспортной авиации. Оба — и Гейм и Коул — на этот раз были на положении пассажиров. Из всей группы летчиков на Окинаве Коул взял с собой только Гейма. По-видимому, он все-таки действительно доверял ему больше, чем другим, для него капитан Стивен Гейм явно оставался доверенным лицом могущественного Прайса.

Сингапур, Бирма, короткая остановка в Карачи, и снова в путь. Куда они летят? Гейм упорно молчал. Коул испытующе поглядывал на него, флегматично-безучастного, — вот это выдержка; черт возьми, он так и не поинтересовался, куда и зачем его тащат…

Самолет не забирался слишком высоко. Внизу отчетливо просматривались белые шапки гор, целые нагромождения их, разбросанных в диком беспорядке; иногда желтыми полотнами расстилались пустыни, которые затем сменялись обширными пространствами зелени, казавшейся с борта самолета блеклой, выцветшей. Потом снова горные хребты, темные ущелья, безлюдные долины.

Закрыв глаза, делая вид, что он дремлет, Гейм с волнением перелистывал страницы длинной и яркой истории тех стран, что расстилались под крыльями самолета… Государства древнейшей культуры, места славных свершений людей древности, земли — свидетели истребительных походов, кровавых битв, запустения и процветания — уходили направо, налево, назад: Ассирия и Вавилония, Парфия и Мидия, государство хеттов и Урарту. Перед мысленным взором Гейма проходили войска Александра Македонского, устремившиеся на Восток, к границам Китая и Индии, римские легионы, орды Чингисхана и Тамерлана… А машина стремительно мчалась все дальше на запад, туда, где когда-то шумела Троя, где цвели торговые колонии греков, где с севера на юг, от Константинополя к Иерусалиму, «к гробу Господню» двигались толпы крестоносцев — рыцарей и оборванцев, фанатиков и циников, простаков и жуликов.

Гейм не ошибся — они приземлились на аэродроме Аданы, у крупного города на крайнем юго-западе Турции, у ласковых вод Средиземного моря, среди инжирных и апельсиновых деревьев.

У Коула появилось отличное настроение, по всему было видно, что он здесь не редкий гость.

— Хэлло! Бана бак! — кричал он какому-то сержанту в американской форме, мешая английскую речь с турецкой. — Бизе кар лязым (нам нужен автомобиль). И куда же подевалась наша машина, ведь им заранее сообщили о моем приезде…

Действительно, их ожидали. С аэродрома направились на авиабазу Инджирлик. Бетонные взлетно-посадочные полосы, ангары, склады… Миновали все это и остановились у глухого забора с закрытыми воротами.

— Запретная зона, — пояснил Коул. — Здесь размещается подразделение «10–10»… Вход сюда запрещен даже офицерам гарнизона авиабазы, если они не служат в этом подразделении. Здесь мы с тобой проведем завершающую операцию, о которой я тебе говорил.

«Элинт», — догадался Гейм.

У входа на территорию подразделения долго и внимательно рассматривали пропуска, предъявленные Коулом. Полковник злился, чувствовал себя уязвленным в присутствии Гейма.

Глава девятая

Операция «Элинт» началась. В полночь с авиабазы Инджирлик взяли курс на восток два самолета. Вторым пилотом на одном из них был капитан Стивен Гейм. Коул летел вместе с ним, его роль контролера и фактического руководителя не вызывала сомнений.

Это был типичный бомбардировщик-разведчик с удлиненным фюзеляжем, с двумя кабинами, на дверях которых черными буквами было написано: «Не входить. Строго секретно».

Кроме пилота, штурмана и радиста в полете принимали участие два офицера, закрывшиеся в одной из таинственных кабин.

Самолеты вылетели с базы с интервалом в четверть часа. Гейм находился на том, что стартовал позже.

Земля скрылась за завесой по-осеннему тяжелых облаков. Черная гнетущая тьма, казалось, поглотила машину. Зеленые глаза индикаторов на приборной доске жили своей жизнью. Сидящий рядом с Геймом первый пилот сосредоточенно молчал. Коул укрылся за дверью с надписью «Не входить». Гейм размышлял. На этот раз он уже не вспоминал о римских легионах, проходивших на восток где-то тут внизу тысячелетия назад. Его мысли сейчас были заняты исключительно полетом, в котором ему приходится играть не последнюю роль. Что же это такое, — «Элинт»? Теперь этот вопрос таил в себе глубокий смысл. Если раньше, там, в Штатах, и позднее на Окинаве в первую очередь представлялось необходимым получить на него ответ для того, чтобы удовлетворить свое вполне понятное любопытство, то сейчас дело обстояло иначе: в эту ночь, да нет — вот в эти минуты, немедленно, Гейм был обязан выяснить, зачем он здесь, куда летит, с каким заданием. Узнать для того, чтобы, не теряя времени, определить свое отношение к нему и свою роль в предстоящей операции…

Гейм ни минуты не сомневался: через несколько часов он будет свидетелем, больше того — участником какой-то провокации. Но какой? Сегодня он увидел этот самолет впервые и ночью не имел возможности как следует осмотреть его. Гейм спрашивал себя — не несет ли его самолет тактическую атомную бомбу, и вынужден был признать, что это вполне возможно. Но если атомной бомбы и нет, все равно он послан к советской границе с целью провокации, смысл которой был в том, чтобы усилить «холодную войну», разжечь ненависть между народами, дать повод к новым измышлениям по радио и в печати «свободного мира». Так что же делать? Пойти к Коулу и заявить ему, что Гейм совсем не тот, за кого он его принимает, отказаться от выполнения приказа, потребовать возвращения на базу? Почему? Потому что он против подготовки новой войны, потому что любит советских людей, сочувствует мирной внешней политике советского правительства? Чем же в таком случае кончится его бунт?.. Так что же делать, как поступить вот сейчас?

Самолет с бешеной скоростью мчался на восток, навстречу своей судьбе. Мрак стал ослабевать. Серая холодная темь возникла как-то незаметно, проникла через фонарь над головой. Звезды на черном небе потускнели, — близился рассвет.

Гейм следил за работой приборов, не переставая лихорадочно искать выход из того положения, в котором он очутился. Индикаторы на приборной доске впились в него пронзительными зелеными глазами, будто пытаясь разгадать его думы. Коул почти не вылезал из своего логова — что он только делал там? Не показывались и офицеры из второй секретной кабины.

К границе подошли на большой высоте, когда уже совсем было светло. Гейм принял решение. Он встал с места как раз тогда, когда пилот разворачивал машину, получив приказ Коула «не лезть» в воздушное пространство Советов. С Коулом он столкнулся на пороге его кабины. В высотном скафандре и гермошлеме тот неожиданно вырос на пороге кабины, как только Гейм приблизился к ней. Его глаза, прикрытые плексигласом, казались выпученными более обычного, — в них Гейм заметил смятение и растерянность.

— Они срывают нам операцию! — возбужденно произнес он, выжидающе уставившись на летчика.

Гейм молча пожал плечами — ведь до сих пор полковник не счел нужные объяснить ему суть всей этой рискованной затеи. Коул втащил его в кабину и захлопнул дверь. Тут было совершенно темно, лишь в углу светился телевизионный экран.

— В чем дело? — спросил Гейм.

— Они молчат! — Коул грязно выругался. — Понимаешь, они молчат!

Он подтащил летчика к телевизору и тяжело опустился в кресло.

— «Элинт», — заговорил он хрипло, — представляет собой электронную разведку… «Элинт» предусматривает вторжение в воздушное пространство врага, изучение его радарной обороны, физической природы излучений советских радиолокационных станций…

— И аэрофоторазведку? — догадался Гейм.

— Да, конечно, но это попутно, главное — радарная оборона у русских. Я послал в их воздушное пространство самолет, но сегодня они почему-то не включили в действие свои радары. Они что-то определенно задумали… Гляди. — Он повернул рычажок настройки, и Гейм отчетливо увидел на экране телевизора суровые безлесные горы, дикое нагромождение камней, хаос ущелий, полоску реки на переднем плане.

— Телевизионная передаточная установка на моем первом самолете работает, как видишь, отлично, — опять заговорил Коул, — но русские не подают признаков жизни. Они что-то задумали, как ты полагаешь, а?

Гейм не мог оторвать взора от незнакомых гор, возникших перед ним на экране, — это были советские горы, советская территория. Он не сомневался — русские что-то задумали, в этом-то полковник прав! Неужели они позволят воздушным разбойникам и шпионам резвиться над их кровом!

Коул продолжает несколько растерянно:

— Вот аппарат для записи на магнитную ленту, однако русские молчат… Вот, видишь, аппарат для фотографирования с экрана моего телевизора, но мне нечего фотографировать!

— Какие снимки ты собирался делать? — осведомился Гейм.

— Атаку советских истребителей на наш безоружный самолет, занятый изучением метеорологических условий и нечаянно заблудившегося в азиатском небе. — Коул хохотнул и тотчас умолк, его явно обуревало беспокойство. Он нажал какую-то кнопку, и в ту же минуту Гейм увидел на экране телевизора тот самый самолет, который вылетел с авиабазы Инджирлик на четверть часа раньше его: машина как бы парила в ясном небе, слегка подернутом утренней дымкой, внизу, под ней, не было заметно никаких признаков тревоги.

Горы уходили назад.

— Армения, Зангезур, — Коул кивнул в сторону экрана.

Горы уходили назад, вдалеке заблестела под солнцем поверхность моря: озеро Севан, горное море, почти на две тысячи метров вознесенное над уровнем моря, — об этом Гейм догадался и без подсказки Коула. Теперь он знал точно, куда забросила его операция «Элинт» — электронная разведка. Так вот какими делами занимаются наши военные! Он не отрывал глаз от экрана: под самолетом-разведчиком расстилалась сказочной красоты долина с большими селениями, садами, каналами. Слева появился двуглавый красавец Арарат, с снежным полем на вершине. Снег ослепительно сверкал под лучами солнца. А внизу, на равнине, все утопало в сочной зелени. «Араратская долина», — понял Гейм. И тотчас на экране возникло изображение большого города, раскинувшегося у подножия гор, с прямыми широкими улицами — Ереван. Он был весь как на ладони, и летчик залюбовался им.

Он очнулся, потому что послышался чей-то испуганный голос. Вызывал пилот самолета-разведчика. Коул отозвался.

Пилот доложил:

— Русские приказали мне идти на посадку. Они ждут ответа от меня.

Коул раздраженно сказал:

— Пошли их к черту и занимайся своим делом. Радио оставь в покое. Они же засекут наш разговор, болван! — Он выругался.

Но Гейм уже понял, что настроение у него поднялось: что-то все-таки начиналось!

— Радары молчат… — бормотал Коул, возясь с аппаратурой.

Гейм думал об экипаже первого самолета.

— Они собьют его ракетой, — заметил он с тревогой.

— Ошибаешься, — буркнул Коул, занятый возней с приборами. — Они захотят захватить наш самолет и людей на нем целехонькими — им же нужны улики!

— Он успеет удрать? — озабоченно спросил Гейм.

— Не волнуйся, контейнеры с фотопленкой русским не достанутся, — полковник самодовольно ухмыльнулся.

В нижней части экрана появились еле заметные точки, стремительно увеличивавшиеся, — советские истребители, — предположение полковника оправдалось. В эфире слышалась команда, пилот самолета-разведчика опять пытался установить с Коулом связь, но тот ему не отвечал. Магнитофон крутил ленту, фотоаппарат вел съемку с экрана.

Гейм видел: самолет-разведчик как заяц бросился назад к границе. Коул выругался.

— Заснул, идиот! Скорее же, скорее!

Но было поздно — путь отхода отрезали советские истребители. Пилот пытался маневрировать, набирать высоту — истребители окружили его со всех сторон.

— Кажется, ему не уйти, — сказал Гейм.

Коул спокойно возился с фотоаппаратом. На мгновенье повернул к Гейму закрытую гермошлемом голову.

— Ты думаешь?.. — в голосе не было и намека на беспокойство.

— Они заставят его приземлиться. — Гейм не мог оторваться от того, что видел на экране.

— И тогда?

Гейм высказал то, что его мучило:

— Не миновать дипломатических осложнений. Это же международный скандал!

— И нам с тобой крышка, да? — Коул снова повернулся к нему. — Не фантазируй, Стив, ничего этого не будет. — В его голосе звучало непонятное летчику торжество.

— Каким образом мы сумеем избежать этого? — с недоверием осведомился капитан.

Коул не отвечал, казалось, все его внимание было приковано к самолету-разведчику, беспомощно барахтавшемуся в окружении советских истребителей. Не спуская глаз с экрана, он сказал Гейму:

— Видишь вон тот рычажок? Нажмешь на него, как только я скажу. У меня руки заняты фотоаппаратом.

Летчик почувствовал неладное.

— А что это за механизм? — осведомился он.

— Не все ли тебе равно? — разозлился полковник.

— Нет, не все равно.

— Ну, черт с тобой, обойдусь и без тебя! — Коул приник к экрану.

Самолет-разведчик беспомощно тыкался из стороны в сторону, но уйти из сети, в которую попал, никак не мог. Пилот снова и снова вызывал Коула.

— Болван, ему не терпится выдать нас русским, — сквозь зубы ругался полковник.

Должно быть, пилот самолета-разведчика понял наконец безвыходность своего положения и начал снижаться.

— Сейчас он совершит посадку на советском аэродроме, — прошептал Гейм.

Снова на какую-то долю секунды Коул повернул к нему голову, и летчик увидел его глаза, неимоверно огромные, налитые кровью и злобой.

— Им не удастся перехитрить меня, — прохрипел он, задыхаясь… — Тебя интересовало, чем все это кончится? Смотри же… — и не успел Гейм опомниться, Коул нажал на тот самый рычажок, на который полминуты назад указывал ему. И в тот же миг на экране возник вихрь пламени, самолет-разведчик окутал густой черный дым; усиленный репродуктором, в кабину проник и лег на магнитную лепту звук взрыва.

— Что это? — Гейм не мог прийти в себя.

— Разве ты не видишь? Русские истребители напали на наш беззащитный, невооруженный самолет и сбили. — Коул не переставал фотографировать с экрана телевизора. — Наши люди занимались научными изысканиями, и вот их убили.

— Убили?

— Ну да… Взрыв произошел в двух точках, катапультирующее устройство сразу же вышло из строя, а парашютов у них не было.

— Это ты убил их? — Гейм почувствовал, что еще немного, и он не сумеет сдержать себя.

— А ты предпочел бы, чтобы они благополучно сели на территорию Армении, выложили русским наши секреты, отдали им пленку с фотоснимками, а потом выступали бы на пресс-конференции с разоблачениями? — Коул опустил наконец руку с фотоаппаратом — на экране теперь было абсолютно пусто.

Гейм повернулся и закрыл за собой дверь. Он вернулся к пилоту и занял свое место. Пилотская кабина, залитая светом и солнцем, как бы мчалась куда-то на невидимых волнах.

— Ну, как там с нашими ребятами? — спросил пилот, — он имел в виду самолет-разведчик. — Где они? Известно ли что-нибудь о них?

Гейм не успел ответить, в переговорной трубе послышался голос полковника:

— Все в порядке, наши ребята держатся великолепно. Проверить приборы!

— Приборы в порядке, сэр.

— Подойдите поближе к границе.

— Слушаю, сэр.

Гейм думал, что после неудачи с первой машиной они вернутся на базу Инджирлик, но, видимо, он ошибся, операция «Элинт» продолжалась. Сегодня Коул предстал перед ним в новом обличье — коварного и хладнокровного убийцы. Он заблаговременно заложил в самолет-разведчик взрывчатку, а затем с помощью дистанционного управления взорвал ее, — пилот и не подозревал о том, что Коул заранее запланировал его смерть. Но чего же он хочет еще?

Коул дал пилоту поправку на курс. Извергая из сопел длинные языки оранжевого пламени, машина рванулась на восток. Гейм понял — они пересекли советскую границу, и молча повернулся к Коулу. Как бы отвечая на его безмолвный вопрос, тот проворчал:

— Я все-таки заставлю их включить радары.

Гейм хотел сказать, что, наверное, в точности повторится то же самое, свидетелями чему они только что были, но понял: слова сейчас бесполезны, и промолчал — полковник все это и сам отлично знал и если все-таки шел на риск, значит, что-то задумал.

Коул вынул из кармана документы и протянул их летчикам.

— Возьмите на всякий случай.

— Что это? — спросил первый пилот.

— Удостоверения НАСА — Национального управления по аэронавтике и исследованию космического пространства. Для русских — вы не военные летчики, а гражданские пилоты, и самолет наш — принадлежит НАСА и занят изучением погоды. Да, да, именно погоды, а почему бы нет?

Гейм брезгливо усмехнулся: взрывать самого себя полковник Коул, кажется, не собирается, «в случае чего» он хочет скрыться под неуклюжим камуфляжем.

Гейму не давала покоя мысль о сделанных Коулом снимках: свое злодеяние он намерен выдать за дело рук советских летчиков-истребителей, и никто не сможет его опровергнуть. Гейм представлял себе, с каким удовольствием Харвуд и дружки из Пентагона воспользуются этими снимками. Этого допустить было нельзя! Но как?

Два офицера, закрывшиеся в секретной кабине, — теперь Гейм понимал, что они-то и есть специалисты по электронной аппаратуре, с помощью которой проводится операция «Элинт», — по переговорному устройству попросили полковника зайти к ним, и тот поспешно ушел. Следом за ним направился и Гейм, но вошел не к ним, а в кабину, в которой всего минуту назад наблюдал страшную гибель своих же летчиков от руки руководителя полетом. Гейм задержался в кабине считанные секунды. Когда возвратился на свое место, пилоту было не до расспросов — над советской территорией он определенно чувствовал себя скверно.

— Они собьют нас ракетами, — сказал он то же самое, что еще недавно Гейм Коулу.

Гейм промолчал, продолжая оставаться в состоянии мрачной решимости и готовности к любому концу. Он взглянул в окуляры уходящего вниз перископа-ориентира: полная жизни, зелени, солнца, Араратская долина будто растаяла, с севера опять наплывали нагромождения безлесных гор. Сильная оптика позволила отчетливо видеть широкие улицы города под крыльями самолета.

«Ленинакан», — вспомнил Гейм.

— Они почему-то молчат, — сообщил появившийся в пилотской кабине Коул. — Их радиолокационная сеть бездействует, — в голосе его звучали досада и разочарование.

Радист тревожно произнес, обращаясь к нему:

— Русское командование приказывает нам идти на посадку.

Коул расхохотался:

— Идиоты! — это, кажется, было его любимое слово. — Они думают запугать меня… Пока русские истребители поднимутся сюда, на высоту пятнадцати тысяч метров, я буду на той стороне границы, над Турцией, и пусть они тогда посмеют преследовать нас! — И он дал новую поправку на курс.

Со свистом рассекая почти безвоздушное пространство стратосферы, машина с ревом устремилась на восток. И в тот же миг в окуляры ориентира Гейм увидел советские военные самолеты: они стремительно тянулись ввысь у самой линии границы, позади них. Коул нажимал кнопки, рычажки — расположенная в нижней части машины специальная фотоаппаратура производила съемку местности.

Пилот уступил место Гейму. Обращаясь к полковнику, неуверенно сказал:

— Если мы не повернем обратно — нам не уйти от них.

— Струсили? — Коул был занят своим делом. — Успеем. Побольше веры в нашу технику!

Гейм понимал, что первый пилот прав, но не стал вмешиваться: один самолет Коул сегодня уже потерял, операция «Элинт» явно сорвалась, и пока он не компенсирует как-то этот провал аэрофоторазведкой — все равно не рискнет отступить и тем самым погубить свою карьеру. Гейм был уверен: уничтожив своих же летчиков с первого самолета, ставя на карту жизнь и свою, и всего экипажа бомбардировщика, Коул главным образом думает о своей шкуре.

Пилот умолк. Гейм заметил: тот очень нервничал, и когда снова взялся за штурвал, руки его дрожали. Машина с ревом и свистом описывала огромные эллипсы над советской территорией.

— Мы слишком далеко оторвались от границы, — робко заметил первый пилот. Коул отозвался:

— Не разводи панику. Бери пример с капитана Гейма.

Гейм меланхолически предупредил:

— Они идут в атаку на нас.

— Пусть только попробуют! — Коул смачно выругался. Он наконец перестал фотографировать и только теперь, кажется, понял, что зря бравировал. Срывающимся голосом закричал: — Стив, скорее к границе! Нам придется прибегнуть к последнему средству… Шевелитесь, мальчики…

Пилот послушно развернул машину к турецкой границе, но впереди себя на той же высоте и даже несколько выше разглядел советские истребители. Разве могли они, парни на этих стремительных машинах, знать, что вот сейчас с любовью и симпатией на них смотрит их друг Стивен Гейм? Но что собирается делать Коул, — встревожился летчик, — о каком крайнем средстве говорил он?

— Мальчики, шевелитесь! — панически вопил полковник. Заметив наконец, что машина попала в кольцо советских самолетов, он растерялся. От страха у него отвисла челюсть, пот крупными каплями покрыл его физиономию. Он являл собой поистине отвратительное зрелище.

Радист снова доложил:

— Сэр, русские приказывают нам следовать за их истребителями и совершить посадку на аэродроме, который они нам укажут. Будете отвечать?

— Да, да, я им отвечу… Стив, во что бы то ни стало прорвись за линию границы! А я…

В ту же минуту Гейм понял, о каком крайнем средстве он говорил: из-под крыльев самолета вырвалось ослепительное хвостатое пламя, машина вздрогнула и подпрыгнула вверх — Коул дал по советским истребителям залп ракетами класса «воздух-воздух», с самонаводящимися боевыми головками.

Это было чистейшее безумие — первыми открывать огонь по советским самолетам, которые таким образом хотя бы в порядке самозащиты получали право расстрелять их. Коул, кажется, не понимал этого — он мстил за погубленную карьеру, за свой страх. Он следил за действием выпущенных им ракет: вот они найдут свои жертвы, взметнется пламя, черные хвосты дыма прочертят атмосферу, и останки советских самолетов полетят вниз, на скалы северной Армении. Гейм знал, что последует затем, знал — теперь спасения ждать не следует, и перестал интересоваться окружающим. Неожиданно Коул схватил его за плечо и стал неистово трясти. Гейм взглянул на него, бледного, полумертвого от ужаса, потом вперед, куда тот указывал: ни один из преследующих их советских истребителей не пострадал от залпа ракетами, который произвел по ним Коул.

— Они включили специальную аппаратуру и создали помехи системе самонаведения, — шептал полковник в смятении и смертельной тоске, бессмысленно тараща налитые кровью глаза. — Они хотят взять нас живыми, но я им не дамся.

Гейм отлично видел, что Коул болтает вздор — было ясно: в любую минуту их могут сбить, расстрелять в воздухе. Однако, к его удивлению, истребители отвалили в сторону и пошли на посадку. Заметив это, Коул бросился в свою кабину.

Теперь путь на ту сторону советско-турецкой границы исчислялся секундами, — пилот вздохнул с явным облегчением: кажется, удалось выкрутиться. Но Гейм понял, что именно в эти мгновения настала грозная опасность всему экипажу, он разгадал маневр русских потому, что видел на экране телевизора гибель самолета, вторгшегося в воздушное пространство Советского Союза ранее их — опасаясь какого-нибудь отчаянного жеста попавшего в капкан стервятника, русские не хотели рисковать жизнью своих людей и отвели истребители. Гейм удивился тому, что на этот раз полковник Коул раскусил замысел своих противников с удивительной быстротой, должно быть, в нем заговорил инстинкт самосохранения.

Расстояние исчислялось несколькими секундами. Коул появился, волоча за собой чем-то набитый рюкзак, с парашютом за спиной. Гейм молча наблюдал за ним. В переговорной трубе послышался голос одного из офицеров-операторов:

— Мы, кажется, спаслись, мистер Коул?

— Все о’кей… — пробормотал в ответ полковник, внимательно рассматривая далекую землю, ожидая смертельного удара оттуда.

По-видимому, только двое из находившихся на борту самолета, он и капитан Гейм, знали истинную причину «отступления» русских и понимали, что в любой миг по ним ударят с земли ракетами противовоздушной обороны. И эти действия будут оправданы. Самолет, изучающий погоду, не будет пускать ракеты в их истребители. Этим уже подтверждается, что никакие они не метеорологи, а настоящие агрессоры.

Гейм вдруг заметил, как неподалеку в небе как бы из ничего возник клубок оранжевого огня и сине-черного дыма… Кто-то невидимый будто взял самолет гигантской рукой и вмиг раздавил его. Машина развалилась в воздухе, и последнее, что увидел Гейм, — безумные глаза первого пилота, изо всех сил вцепившегося в ручку управления.

Некоторое время Гейм падал камнем, лишь на высоте трех тысяч метров он распустил над головой купол светлого шелка. Ветром относило на запад, и он не сомневался, что находится уже над территорией Турции. Осмотрелся — кругом, на большом расстоянии в воздухе не болтался ни один парашют. Капитан понимал, что спастись имел шанс только заранее готовый к разразившейся катастрофе полковник Коул, однако и его нигде не было видно. Всхолмленные горные долины расстилались внизу, безлюдные, полные неуловимого уныния и обреченности. Гейм маневрировал, прилагая все усилия к тому, чтобы быть отнесенным как можно дальше от советской границы.

Наверное, сказалось отсутствие тренировки, а может быть, действительно прыжки с парашютами в горной и к тому же абсолютно незнакомой местности — занятие не весьма простое, как бы то ни было, несмотря на все старания, опуститься благополучно не удалось: он ушиб голову и ноги о камни, не успел с должной быстротой управиться с парашютом. Ветер гнал шелковый купол по каменистой почве точно парус, и туго натянутые стропы тащили летчика за собой, беспомощного, в полубессознательном состоянии. Как сквозь сон видел он откуда-то появившихся турецких солдат, гасивших его парашют.

Очнулся Гейм в палате госпиталя турецкого гарнизона в Карсе. Убогая комната, плохо побеленные стены… Врач, бегло говоривший по-английски, рекомендовал покой, делал перевязки, многозначительно качал головой.

Гейм размышлял о случившемся. Тот факт, что он остался в живых, представлялся чудом, на которое трудно было рассчитывать. Самолет шел к границе на высоте пятнадцати тысяч метров… Вспыхнувший неподалеку нестерпимо яркий клубок огня и удар, от которого машина разлетелась на куски… Очевидно, взрыв ракеты произошел уж очень близко, и страшной силы ударная волна обрушилась на тех, что непрошено вторглись в воздушное пространство Советского Союза. Где же остатки самолета и тех, кто в нем находился? Гейм хорошо помнил: сильным ветром его отнесло на турецкую территорию, стало быть… Он ни о чем не спрашивал, да и кого здесь было спрашивать и о чем? Его тоже не беспокоили, турецкие военные власти по его документам знали, кто он.

Через день появился полковник Коул. Он все-таки уцелел. Хмуро, с трудом разжимая губы, рассказал, как благополучно достиг земли и затем рыскал по всей округе, собирая то, что осталось от самолета и экипажа.

— Большевистские варвары сбили наш невооруженный самолет… — начал было он.

Гейма рассердила эта болтовня. Он рывком повернулся на койке и, с гневом глядя на полковника, спросил:

— Для чего все это, для чего?

Перед его мысленным взором возникли ужасные картины гибели двух прилетевших в эти края американских шпионских самолетов с авиабазы Инджирлик. Казалось, Коул понял переживания Гейма, он перестал ходить по палате, поднял на «приятеля» удивленные глаза:

— Для того чтобы иметь возможность нанести удар первыми, ты это знаешь не хуже меня, Стив.

Гейм закрыл глаза, и тотчас перед ним возник образ первого пилота, в ужасе перед наступавшей смертью вцепившегося в ручку управления.

— Чудовищно, — прошептал он.

Коул ухмыльнулся, передернул плечами.

— Наши генералы убеждены, что тот, кто первым нанесет удар в новой большой войне, почти наверняка выиграет эту самую войну, — заговорил он. — Но эффективность первого удара должны заранее обеспечить мы с тобой: наши ракеты и стратегические бомбардировщики смогут прорваться через советские линии заградительного огня лишь в том случае, если мы загодя разведаем для них систему советской обороны. Я думал, что это элементарные истины, Стив. Операция «Элинт»…

Гейм резко перебил:

— Она слишком дорого обходится нам, эта твоя «Элинт»!

— Возьми себя в руки, Стив, и не хандри, — примирительно заговорил Коул. — Ответственность — тяжелое дело, даю тебе в том слово джентльмена, и я беру на себя всю ответственность за то, что случилось. Меня успокаивает, что в штабах понимают: война есть война, потери в ней неизбежны.

— Война!..

— Ну да — война. А как же ты еще назовешь то, чем мы с тобой занимаемся все это время? Разве наша разведка, систематический облет советских границ не есть элемент войны? То обстоятельство, что мы занимаемся такими делами в мирное время, ничего в принципе не меняет… Не хандри.

— Мне жаль наших парней, — признался Гейм.

Коул внимательно посмотрел на него.

— У турок в почете поговорка: «Змея, которая меня не жалила, пусть живет хоть тысячу лет».

Это была неприкрытая угроза: Гейм знал, что не русские, а Коул сам уничтожил самолет, первым появившийся в тот день над Советской Арменией. Но разве поверили бы ему, Гейму? Да и чем мог бы он доказать свое обвинение? Ничем.

Он обернулся к Коулу:

— Я в твои дела не вмешиваюсь.

— Вот и правильно, ты же не знаешь ни моих полномочий, ни инструкций, которые я выполняю. — В голосе полковника Гейм почувствовал облегчение. — А нам с тобой еще служить да служить! Подожди, я сейчас кое-что организую. — Он на минуту покинул палату и тотчас вернулся в сопровождении служителей госпиталя, несущих вслед за ним на большом железном подносе бутылки, кувшины, чашки.

Когда поднос был осторожно водружен на столик у койки, Гейм и Коул снова остались одни. Полковник проворчал:

— Сейчас я составлю мой любимый коктейль, и ты оближешь пальчики. — Не теряя времени, он принялся за дело.

— «Зверобой»?

— У тебя хорошая память, Стив… Вот выпей-ка. Ну, как, а? — Коул, не переводя духа, осушил большую чашку.

— Паршивые виноделы, — заговорил он. — У турок много отличного винограда, но виноградное вино — дрянь. По всей Турции уйма кондитерских, но пирожные нельзя в рот взять — гадость на сое и постном масле. Вздумаешь побриться, лучше не заходи в парикмахерскую — они захотят обязательно поставить тебя чуть ли не на голову. Брр… Без моего «Зверобоя» тут околеть можно. — Он пил еще и еще. — И не расстраивайся… Жив остался — благодари судьбу, а о других не думай — они издержки подготовки к войне… и там, в Пентагоне, это хорошо понимают… Ну, я сегодня же подамся в Сайгон, не залеживайся тут…

Через две недели военный врач осмотрел Гейма и сказал, что с госпиталем покончено. В тот же день летчику вручили приказ срочно прибыть в Анкару и явиться к начальнику американской военной миссии. Пришлось не мешкая отправиться на аэродром, карабкаться в кабину военно-транспортной машины, отлетавшей на Анкару. Гейм долго и безрезультатно ломал голову, пытаясь понять, зачем его вызывает военная миссия. Это разъяснилось лишь в турецкой столице, в военной миссии США.

Перед ним положили пространный документ и предложили ознакомиться с ним. Гейм принялся читать. Это было вдохновенное вранье полковника Коула, утверждавшего, будто советские военные власти отдали своим летчикам приказ сбить два американских безоружных самолета, занимавшихся аэрологическими исследованиями. Один из двух самолетов был сбит над территорией Турции, Советы не остановились в своей агрессии перед нарушением воздушного пространства миролюбивого соседнего государства. Коул, в подтверждение своих вымыслов, ссылался на случайно спасшегося капитана Гейма.

Принимавший Гейма офицер миссии сказал, что сначала они не хотели его тревожить, поскольку он находился на излечении в госпитале, а в Вашингтон вместе с рапортом полковника Коула были отосланы магнитофонная запись команд русских военных властей и фотоснимки, сделанные в момент гибели первого самолета, но, к сожалению, как об этом сообщили из Штатов, снимки абсолютно испорчены, по-видимому, полковник слишком нервничал при исполнении служебного долга и в результате лишил соответствующие инстанции важных улик, которые позволили бы обвинить Советы в агрессии. Ноты, конечно, уже посланы, ответственность за жертвы и убытки возложены на советское правительство, однако возместить отсутствие улик в виде фотоснимков очень трудно, и только письменное показание капитана Гейма — непосредственной жертвы нападения русских — как-то поможет делу.

Гейм слушал гладко текущую речь офицера, откинувшись на спинку кресла, полузакрыв глаза.

Интересно — за кого они его принимают, за подлеца или идиота? А может быть, Коул обманул их, и они добросовестно заблуждаются? Он сидел и думал. Офицер с любопытством рассматривал его — пытался угадать, какие мысли владели капитаном в эти минуты.

— Вот перо и бумага. Если хотите, могу вызвать стенографистку. Вот диктофон, можете говорить на ленту, — вкрадчиво заговорил он.

— Вряд ли я могу быть полезен, — сухо сказал Гейм. — Дело в том, что в момент гибели первого самолета над советской территорией я, как вы, наверное, знаете, находился далеко от того района. Снимков своих полковник Коул мне не показывал. — Гейм говорил абсолютную правду. — Что касается самолета, на котором летели мы с полковником Коулом, то с ним обстояло совсем иначе, чем он, полковник, об этом пишет.

— Вы хотите сказать, что полковник Коул солгал нам? — осведомился офицер. В его голосе Гейм отчетливо расслышал предостережение, угрозу.

— Видимо, он ошибся, — сказал Гейм. — Во всяком случае, я-то знаю, что самолет, которым управлял и я, летал над Советской Арменией. Рассчитывать, что поверят мне, а не показаниям приборов, наивно.

— Мы не просили вас беспокоиться об этом, — язвительно заметил офицер. Он явно хотел бы припереть летчика к стене, упрекнуть в отсутствии патриотизма, и Гейм отчетливо понимал это стремление собеседника.

— Я не хочу впутываться в эту историю, — неприветливо возразил он. — Мое имя не должно украшать нот госдепартамента русским. По крайней мере мне кажется, я не имею права согласиться на это.

— Почему?

— Если я уподоблюсь рекламному щиту — мой чиф мистер Прайс наверняка рассердится. — Гейм выложил свой последний козырь.

— Вы служите у Прайса?

— Да, я его личный пилот.

Офицер недовольно поджал губы.

— Вы предлагаете запросить согласие мистера Прайса, так я вас понял?

— Совершенно верно, — подтвердил Гейм.

— Хорошо, мы посоветуемся… Потом сообщим вам, капитан.

Гейму осталось неизвестно, запрашивала ли военная миссия в Анкаре Уильяма Прайса, но через пару часов он получил предписание отбыть на авиабазу Инджирлик, а оттуда направиться в распоряжение полковника Коула.

На сайгонском аэродроме уже прибывшие туда с Окинавы летчики по секрету сообщили Гейму: с Коулом неладно, запил, озверел, ходят слухи, что его привлекают к военному суду за срыв задания, говорят — зря загубил людей и самолеты, что-то там странное произошло с какими-то очень важными фотоснимками.

Вскоре на аэродроме появился и сам Коул. Гейма встретил шумно:

— Стив, дружище, наконец-то, а то я тебя тут заждался… — что-то зловещее почувствовалось летчику в его словах, насторожило и, как тотчас выяснилось, предчувствие не обмануло Гейма.

— Я тут кручу мозгами, Стив, насчет одной пакости… Вот мы с тобой теперь вместе и обмозгуем — зачем тебе потребовалось оставлять меня в дураках… — он умолк, испытующе и недружелюбно разглядывая капитана.

— Что ты хочешь сказать? — спокойно спросил Гейм.

Тихо, свистящим шепотом Коул выдохнул:

— Я никак не могу припомнить, не заходил ли ты в кабину после того, как я сделал серию фотоснимков…

— Не понимаю, о чем ты говоришь, — резко сказал Гейм. — И может быть, мы отложим этот разговор, вокруг нас чужие люди…

— Хорошо, — согласился Коул, — но я доберусь, доберусь… — он потряс кулаками и скверно выругался. — Я разберусь, и если это ты…

— Мне не нравится такой разговор, — Гейм понимал, что если вот сейчас он как-то не остановит подвыпившего «приятеля» — неприятностей не миновать.

Полковник о чем-то задумался, казалось, он приходил в себя.

— Ну, вот что, — сказал тоном приказа, — если ты вечером не придешь ко мне, то ты свинья. Я тебя угощу такими девочками, — он снова хрипло, по-пьяному расхохотался. — На востоке каждый знает: застенчивость убивает человека. Девочки… — он сделал непристойный жест и уселся в «виллис». — Садись, отвезу тебя в гостиницу.

Вечером Гейм пришел по адресу, который ему дал полковник.

Коул сидел в кресле, в одном нижнем белье и, как заметил Гейм, был пьян еще более, чем днем. Молодая вьетнамка, склонившись, мыла ему ноги. Коул недовольно рычал на нее, бранился.

— Сейчас оденусь, — сказал он Гейму и ткнул девушке в лицо мокрой ногой. — Пройди пока на веранду, Стив, там, кстати, найдешь новый роман «Ночь убийцы», только что получил из Токио.

Выходя, Гейм обратил внимание на девушку: она была красива, стройна, с иссиня-черными волосами и тоскливыми темными глазами.

Черт возьми, Коул везде чувствует себя на положении завоевателя.

Усевшись на веранде, Гейм принялся перелистывать «Ночь убийцы». Так прошло не менее десяти минут. Неожиданно в комнате раздался выстрел, и Коул появился в дверях, пытаясь нетвердой рукой вложить в кобуру еще дымящийся кольт.

— Ну, пошли, — сказал он.

— Что случилось? — спросил Гейм, вставая.

— Ничего не случилось, — ответил Коул с некоторым удивлением.

— Я слышал выстрел.

— Ах, ты вот о чем… Я прикончил эту девчонку — надоела. Ее, наверное, подсунули мне вьетконговцы шпионить за мной…

Гейм инстинктивно опустил руку в карман, где у него лежал пистолет, и в то же мгновение поймал настороженный, недоверчивый взгляд полковника. Что это — проверка, провокация?

— Жаль, — с сожалением сказал он, вспоминая красивое лицо девушки. — Ты мог бы уступить ее мне на то время, что я пробуду тут.

Коул даже остановился от удивления.

— Ты, кажется, свихнулся, Стив? И стал бы ты повсюду таскаться с этой вьетнамской бабенкой! Идем.

Они пришли в ресторан, на входной двери которого огромными буквами было написано: «Только для американцев». Пили много виски и еще какой-то дряни. В этот вечер случились два происшествия, как оказалось, обычные здесь. Началось с того, что в ресторан каким-то образом попал офицер из таиландской бригады. Офицер потребовал ужин. Ему предложили немедленно убираться ко всем чертям и хорошенько проспаться, на двери же ясно написано: «Только для американцев». Но чудак офицер не хотел ничего знать, он даже рассердился и на ломаном английском языке принялся выкрикивать обидные слова. Сначала на это никто не обратил внимания, просто все покатывались со смеху, но потом разобрали: этот азиат с гневом говорил о том, что он не допустит издевательств над собой, что достаточно того, что, когда бывало жарко на фронте, американцы отступали, а для прикрытия выставляли таиландских солдат. Кто его знает, что он еще там говорил, но как только основной смысл речи дошел до сознания веселящихся американцев, попытка «союзника» удовлетворить голод окончилась для него печально: первым подскочил к нему и ударил молоденький лейтенант с детским, но уже испитым лицом. Затем били почти все, били чем попало и наконец истерзанного выбросили на улицу.

— Так мы поступим со всяким, кто полезет в нашу компанию. Здесь имеем право быть только мы, американцы! — провозгласил Коул, принимаясь за очередную бутылку любимого коктейля.

Неожиданно из-за соседнего столика поднялся худощавый пожилой человек в штатском, только что пришедший сюда.

— Между нами говоря, — сказал он, — эту надпись на двери следовало бы убрать. В городе дислоцированы союзные американцам части.

— Не имеет значения! — гаркнул Коул. — Даю слово, если хоть один из этих паршивцев посмеет сунуть сюда свой нос, я выпорю его вот этим ремнем. — И Коул положил руку на свой ремень.

— Вот как! Что ж, вы намерены выпороть и меня?

— А ты что за персона? Разве ты не американец? — Физиономия Коула стала совсем багровой, голос хриплым от еле сдерживаемого приступа бешенства.

Незнакомец в штатском с улыбкой отрекомендовался:

— Полковник новозеландских войск (полковник назвал свою фамилию), недавно прибыл сюда со своей частью с родины.

— Сейчас я тебя выпорю, — сказал Коул, отодвигая стулья.

В ресторане стало тихо. В предчувствии скандала присутствующие столпились, образовав круг, среди которого очутились Коул и новозеландский полковник.

— Не посмеете, — сказал полковник, побледнев, и сунул руку в карман. Но в следующий же миг кто-то вырвал у него револьвер и отшвырнул в сторону, и гигант Коул бросился на свою жертву.

Гейм сидел за своим столиком, как если бы он находился на соревновании по боксу. Но здесь не было никакого соревнования, преимущества Коула были слишком очевидны. Он схватил «союзника» своими огромными лапами и швырнул на пол. В следующий же миг он сорвал с него одежду и стал наносить удары ремнем по обнаженному телу. Коул бил «сплеча», смакуя каждый удар. Новозеландец пытался было сопротивляться, барахтаться, что-то протестующе кричать, но, получив здоровенную затрещину, стих, а затем впал в обморочное состояние.

— Получай! — приговаривал Коул. — Вот тебе еще… еще…

Наконец экзекуция была окончена, и новозеландского «союзника» выбросили за дверь.

— Ну, Стив, дружище, пошли, — сказал Коул спустя некоторое время, поднимаясь из-за стола. — Ночевать ты сегодня будешь у меня.

Гейм хотел было спросить, как с убитой девушкой, но Коул, как бы догадавшись об этом, ухмыльнулся.

— Не беспокойся — давно убрали. Мои люди знают, что надо делать в таком случае, не первый раз. Пошли, — и он зевнул во весь рот.

«Все-таки он хочет поймать меня в ловушку, — подумал летчик, — конечно, он ее не убил».

Когда направились к выходу, к Гейму неожиданно подошел долговязый субъект в штатском.

— Капитан Стивен Гейм? — вполголоса спросил он.

— Да. В чем дело?

— Я встретил вас здесь совершенно случайно… Недавно я был в штабе… Я должен передать вам важное поручение. Понятно?

— Не совсем.

— Вам придется немедленно возвратиться в Прайс-хилл. Вы нужны мистеру Прайсу. Не уезжайте из города до нашей встречи. Я приеду к вам в гостиницу.

— Хорошо. — Гейм дал свой адрес и ушел с Коулом.

Кто-то сказал:

— Закрой окно.

В лицо Гейма уперся луч света, и он окончательно проснулся. Свет погас.

— Он? — спросил кто-то в темноте.

— Нет.

Какие-то люди подошли к кровати Коула. Снова мелькнул луч электрического фонарика.

— Он.

Свет погас. У кровати Коула послышалась возня. Полковник что-то мычал спьяну и бился, пытаясь освободиться от напавших на него в темноте людей.

Гейм лихорадочно соображал, что ему делать. По-видимому, на дом напали бандиты из отребья, которого так много в американской армии. Действовать, спасаться? Может быть, все-таки попытаться помочь Коулу? Гейм осторожно попытался приподняться, но кто-то взял его за плечи и силой заставил снова лечь. В следующий же момент он почувствовал, как его веревкой прикручивают к кровати.

— Спокойно, сэр, это профилактика, — насмешливо сказал кто-то у самого уха.

Возня у постели хозяина квартиры стихла. Кто-то, невидимый в темноте, приказал:

— Включите свет.

Тот, кто отдал приказания, стоял теперь посередине комнаты. Это был огромного роста человек. Кроме него в комнате находилось еще несколько дюжих молодцов: один из них стоял у двери, другой у окна, двое держали Коула.

Было достаточно бросить один взгляд на напавших, чтобы сообразить, в чем дело: они носили форму новозеландской армии, а у того, что стоял посередине комнаты и распоряжался, на плечах виднелись нашивки сержанта.

— Поговорим, — произнес сержант и сделал знак своим солдатам. Те взяли Коула за плечи и посадили на кровати. Обросший густым волосом, с опухшим от пьянства и сна лицом, Коул бешено таращил глаза.

— Кто вы такие? Что вам надо? — Разведчик выругался и попытался вскочить на ноги, но один из солдат ударил его кулаком по голове, и он опрокинулся навзничь.

— Собаки! — рычал Коул. — Напали на сонного, связали. Капитан Гейм, на помощь!

Только тут Гейм заметил, что руки Коула связаны веревкой. По знаку сержанта его снова посадили.

— Бандиты! — крикнул Коул, но, получив новую затрещину, умолк.

— Меня тоже связали, — сказал ему Гейм, который был сейчас даже рад, что его связали и таким образом освободили от необходимости помогать головорезу из Оклахомы.

— Ну, хватит вопить, — спокойно проговорил сержант, обращаясь к Коулу.

Но тот не хотел сдаваться.

— Что вам здесь нужно? Вы ответите по законам военного времени, — задыхаясь от бессильной злобы, грозил он.

Сержант с явным отвращением посмотрел на него.

— За что? — спросил он, обращаясь одновременно и к Коулу и к Гейму.

Гейм благоразумно молчал, не зная, какой еще оборот примет дело.

— За бандитский налет на квартиру старшего офицера американской армии. — И Коул посмотрел на валявшийся на полу свой мундир.

— Вздор! — спокойно возразил сержант. — Мы солдаты и лишь выполняем приказ своего командира.

— Какой приказ? — удивился Коул.

Вместо ответа сержант снял со спинки кровати широкий офицерский ремень.

— Хорош! — одобрительно сказал он и снова обратился к Коулу. — Им вы и пороли сегодня нашего полковника?.. Фу, черт возьми, да он в крови. Смотрите, ребята, это кровь нашего командира.

Лица солдат исказились гневом.

— Итак, господин американский полковник, — насмешливо обратился сержант к Коулу, — разрешите нам приступить к исполнению приказания.

— Какого еще приказания? — Хмель с Коула уже сошел.

— Сегодня вы избили вот этим ремнем нашего полковника. Полковник прислал нас сюда с приказом выпороть вас тем же самым ремнем. Не бойтесь, лично я не трону вас и пальцем.

Гейм бросил взгляд на играющие чудовищной силой мускулы обнаженных рук новозеландца.

— Давайте, ребята, — скомандовал сержант.

Коула швырнули на пол.

— Сначала ты, Джек, — и сержант передал окровавленный ремень одному из своих солдат.

Коул извивался и рычал под обрушившимися на него ударами. Сержант спокойно сидел в кресле.

— Пожалуй, хватит, — сказал он, когда в порке по очереди приняли участие все находившиеся в комнате солдаты и Коул затих, потеряв сознание.

Один из солдат принес со двора ведро воды и вылил на Коула. Тот застонал.

— Пошли, ребята. — Сержант встал и повернулся к выходу.

— А что делать с ним? — указал один из солдат на Гейма.

— Оставьте его как есть, развяжут без нас. Идемте.

Вдруг один из новозеландцев вскрикнул и указал на пол.

— Что это такое? Посмотри, сержант.

Солдат указывал на струйку запекшейся крови, тянувшуюся из-под двери соседней комнаты.

Дверь оказалась запертой на ключ. Несколько ударов прикладами — и она разлетелась вдребезги.

— Посмотрим. — Сержант шагнул в темный чулан. Через полминуты он вновь появился, неся на вытянутых руках уже знакомую Гейму мертвую девушку с иссиня-черными косами. Сержант ничего не сказал, все было ясно без слов. Тело девушки солдаты положили на кровать, с которой они недавно стащили Коула.

— Выстрел в сердце, — констатировал Джек.

Раздались голоса:

— Звери!

Сержант стоял в глубокой задумчивости. Когда же он поднял лицо — оно было искажено гневом.

— Нет, этого мы простить не можем, — сказал он солдатам. — Молодчики… — Гейм ужаснулся: жест сержанта относился и к нему, — ведут себя, как в свое время фашисты.

Кто-то из солдат предложил:

— Давайте пристрелим их к чертям, они этого заслужили.

— Но кто из них убил ее?

— Послушайте, сержант, — заговорил Гейм. — Я не имею никакого отношения к делам полковника Коула, я только сегодня прибыл сюда.

— Но девушка, по-видимому, убита тоже сегодня.

Коула привели в чувство.

— Кто из вас застрелил эту девушку? — опросили его солдаты.

— Он. — Коул глазами показал на Гейма.

— Думаю, ясно, сержант, — солдат по имени Джек подошел к Гейму.

Гейм рассвирепел: погибнуть так глупо, и за преступления мерзавца Коула, — этого он не мог перенести.

— Клянусь, я не убивал эту несчастную, — твердо сказал он, — ее застрелил полковник Коул.

Но Коул, еле ворочая распухшим, искусанным языком, мычал:

— Не я, а он, — и все кивал на Гейма.

Сержант на минуту куда-то вышел, затем, возвратившись, подошел к Коулу и пнул его ногой.

— Оказывается, этот, — пояснил он солдатам. — Давай, Джек. — Он вручил солдату веревку. — Подойдет?

— Подойдет, — согласился Джек.

Гейм со злорадством подумал, что, пожалуй, Коулу предстоит новая порка. Однако он ошибся. Джек вскочил на стул и, сделав петлю, прикрепил ее к балке.

— Вставай! — приказал сержант Коулу.

Но тот не хотел вставать, отбивался изо всех сил — ногами, головой, пробовал кусаться.

— Хватит! Получай свое! — крикнул ему сержант.

Он схватил Коула в охапку и поставил на стул, Джек набросил на него веревочную петлю…

Новозеландцы ушли.

Гейм, опустошенный и обессиленный пережитым, остался лежать, привязанный к кровати. Из трех находящихся сейчас в этой комнате людей в живых остался лишь один человек, и этот один — он, Стивен Гейм.

Глава десятая

Измотанные трудной дорогой лошади свернули с горной тропы и приблизились к обширному полуразрушенному строению, три всадника сошли на землю — высокие, закутанные в плащи от летнего зноя и пыли.

Из-за холмов пробивались последние лучи заходящего солнца. У самой дороги располагались на ночлег путники: местные крестьяне, бродячие торговцы со своим скарбом, одетые в разноцветное тряпье цыгане — обычная публика у придорожного трактира. На вершинах гор на востоке белели снега, до тех скалистых громадин от трактира далеко — там, от Бискайского залива до Средиземного моря раскинулся каменный хаос Пиренеев, мощными пиками поднимающийся за облака.

— Это и есть трактир кривого Франсиско? — спросил один из спешившихся всадников своего спутника.

— Си (да), сеньор, — ответил тот.

— Тогда пойди и поговори с ним. Нам нужна комната, если у него есть свободная, и корм для лошадей. Иди, Родриго.

Родриго — это был еще молодой, сильного сложения испанец с открытым выражением загорелого лица, смышленым взглядом черных глаз — скрылся внутри здания. Приехавшие терпеливо ожидали его. Кони стояли понурив головы.

Прошло никак не менее четверти часа, прежде чем Родриго возвратился.

— Франсиско сейчас выйдет, — проговорил он.

— Ты осмотрел помещение?

— Си, сеньор. Я нашел для вас просторную комнату.

— Ты не заметил — есть у кривого Франсиско постояльцы кроме нас?

— Си, сеньор, двое.

— Кто они?

Радриго пожал плечами.

— Я их никогда не встречал. Один — молодой немец, другой тоже иностранец.

— Ты не выяснил — давно ли они здесь? Кто такие? Откуда приехали?

— Кривой Франсиско не знает их. Немец здесь уже несколько дней, а второй прибыл только сегодня утром, с гор, как и мы.

— Ты видел их? Как они выглядят?

— Немец совсем еще молодой, вертлявый, всюду сует свой нос, а другой… Да вот и он сам, — Родриго выразительно качнул головой.

Из дверей трактира вышел высокий, несколько сутулый, плотный мужчина, одетый в костюм горного туриста. Человек этот, должно быть, захотел подышать свежим воздухом, — он бросил беглый взгляд на трех вновь появившихся постояльцев, ничем не отличавшихся от местных испанцев и, отойдя в сторонку, уселся на обрубок бревна, вынул из кармана трубку, набил ее табаком, с удовольствием закурил. Он не обратил никакого внимания на вновь прибывших, но собеседник Родриго при одном взгляде на него вздрогнул, и с губ его слетело глухое ругательство, и не на испанском, а на чистом немецком языке. Он отошел к своему товарищу и, указывая ему глазами на американца, тихо сказал:

— Человек Аллена Харвуда. Его зовут Шервуд. Полковник Шервуд. Я встречал его в Западной Германии, там он занимался проведением одной кровавой операции, нарушил границу ГДР, был схвачен, осужден, но вскоре освобожден и передан американцам. Шервуд — один из крупных агентов разведки Аллена Харвуда. Ты понимаешь?

— Да, конечно…

Теперь они вдвоем незаметно рассматривали разведчика.

— А не Харвуд ли прислал его сюда? Шервуду необходимо искупить вину за провал тогда, в Германии.

— Да, да, вполне возможно…

Кланяясь, появился хозяин этого заброшенного в глуши заведения Франсиско, и в самом деле кривой, и пригласил сеньоров в отведенное им помещение. Поручив Родриго позаботиться о лошадях, прибывшие скрылись в здании. Это были Герман Гросс и инженер Можайцев.

Во время свидания с Можайцевым в Северной Норвегии посланец Карла Функа — Гюнтер Курц проговорился: если бы инженер принял предложение немца — ему пришлось бы заниматься монтажом и, естественно, дальнейшим усовершенствованием своих установок не на территории Германии. Можно ли верить Курцу и где же прячется Шольц с похищенной им документацией установок «М-1»? Гросс и его друзья квадрат за квадратом «прочесали» все наиболее подозрительные места в Западной Германии, но ничего не обнаружили. Тогда пришлось прибегнуть к помощи генерал-полковника фон Шулленбурга — через Вилли Лунга тот сумел обнаружить подозрительные связи Функа с Испанией. Как-то Функ обронил, что в империи генерала Франко у него есть надежное убежище, которое он, вроде бы в шутку, назвал вольфшанце — «логовище волка». Известно, что так именовал свои секретные штаб-квартиры Гитлер. Его вольфшанце были поистине звериными берлогами, — изолированные от всего мира, они день и ночь охранялись вооруженными бандами эсэсовцев. Что же это за вольфшанце имеет Карл Функ в Испании и не там ли устанавливаются смертоносные аппараты, изобретенные инженером Можайцевым? Это было необходимо проверить. Гросс принял предложение одной из строительных фирм и по ее поручению отправился на Пиренейский полуостров. Инженер Можайцев поехал вместе с ним под видом его помощника и под вымышленной фамилией. Они начали поиски с отдаленных районов Астурии и Эстремадуры, поскольку были уверены: именно такой глухой уголок избрал для своих преступных затей Карл Функ, возмечтавший о роли космического пирата. Однако ни в Эстремадуре, ни в других отдаленных местах следов Функа обнаружить не удалось. Кастилия, южные провинции в счет не шли — там было слишком оживленно. Так они очутились в отдаленных предгорьях Пиренеев. Лерида, Уэска, Наварра — может быть, в одной из этих восточных областей Испании скрыто вольфшанце Функа и обосновался предатель Шольц с построенными по украденным им чертежам установками «М-1»?

Время, когда Можайцеву приходилось лечиться от удара в голову, нанесенному ему Шольцем, миновало. Дни, когда он был вынужден скрываться от пущенных по его следам ищеек Гюнтера Курца, тоже прошли, сейчас Можайцев не боялся этих людей, его лишь раздражало то обстоятельство, что преследование не дает возможности приняться за задуманное дело. Дело это — беспощадная борьба с Функом. Эта борьба определила смысл жизни ограбленного и обездоленного, доведенного до крайнего отчаяния человека. Нанести удар по Функу, уничтожить и Шольца и установки «М-1» — ни о чем ином теперь Можайцев и не мечтал. Не совершив этого, он просто не мог бы жить, физическое существование потеряло для него всякий смысл. Когда-то он имел семью — потерял ее; с некоторого времени он знал, что Оксана Орленко в Москве, жена Ландышева и к нему, конечно, не вернется. Оставался сын, — боясь потерять мальчика, он спрятал его от своей бывшей жены столь тщательно, что, несмотря на все усилия, она не смогла разыскать его, однако Харвуд вовлек в кровавую игру разведки даже ребенка русского инженера, и Можайцев там, в Соединенных Штатах, потерял и сына. Можайцев отлично понимал, зачем понадобился Аллену Харвуду его малыш — сын, и знал: настанет час, когда Прайс и Харвуд выкинут на стол и этот «козырь», ведь сынишка инженера-изобретателя оставался в их руках на положении заложника. Можайцев неизменно приходил к выводу: его ребенок жив, роковая минута пока не настала, — они не имели возможности предъявить ему, инженеру Можайцеву, ультиматум, поскольку потеряли всякий контакт о ним. Таким положением следовало воспользоваться, — и Можайцев, не теряя ни одного дня, занялся розысками вольфшанце Карла Функа.

Можайцев оставался таким же, каким повстречала его Эрика — решительным, замкнутым, — лишь на висках появилось больше седины, в глазах — мрачноватого блеска, гнева и затаенного отчаяния. Жизнь многому научила его: в нем почти ничего не осталось от прежней беспомощности и наивности.

— Пуэде энтрар, сеньоры? Можно ли мне войти, сеньоры? — раздалось за дверью, и тотчас появился кривой Франсиско с жареной курицей и бутылкой вина.

Утоляя голод, они не переставали наблюдать в окно за американцем… Шервуд сидел на обрубке бревна, погрузившись в размышления, и, видимо, не замечал не только приехавших, но и молодого немца, поселившегося в трактире кривого Франсиско несколько дней назад. А между тем тот, кажется, следил за ним — по крайней мере раза два выходил на улицу, будто для того, чтобы убедиться, что Шервуд никуда не сбежал. Он не стеснялся! Что же все это могло значить? Зачем здесь Шервуд? Что он делает в этих горах, почему его прельстили Пиренеи, что увидел и узнал разведчик Харвуда во время этой своей поездки в дебри восточной Испании? Кто и с какой целью следит за ним?

Друзья прекрасно знали, что в Испании Франко и американцы и немцы из Западной Германии чувствуют себя как дома, во время поездки по стране они то и дело встречали их, но, к сожалению, это обстоятельство не давало ответа ни на один из возникших у них вопросов. И все же им казалось, что существует какая-то связь между появлением в этих краях Шервуда и делами, которыми занимаются тут они, Гросс и Можайцев, сами. Но какая именно связь — было неясно. Настораживало прежде всего само появление на этой пустынной дороге агента Аллена Харвуда. Настораживало и волновало: Шервуд торчит здесь неспроста.

Следующий день не принес ничего нового. Гросс и Можайцев отоспались и даже погуляли в окрестностях владений кривого Франсиско, несколько раз нос к носу встречались с Шервудом, — он удостоил их лишь мимолетным взглядом.

Следовало продолжать путь, однако Гросса и Можайцева что-то удерживало. И предчувствия не обманули их.

Под вечер мимо трактира промчалась легковая автомашина, полная вооруженных людей, за ней тотчас вторая — с одним пассажиром, при виде которого Герман Гросс отпрянул в сторону.

— Карл Функ! — прошептал он, боясь верить самому себе. Но нет, конечно же это он! Гросс слишком хорошо знал некоронованного короля Западной Германии и не мог ошибиться.

Он молча сжал Можайцеву руку.

Шервуд и молодой немец поблизости один от другого стояли на обочине дороги. Потом американец отошел на свое излюбленное место, уселся и закурил. Однако немец продолжал торчать у дороги, как если бы он кого-то дожидался. Гросс и Можайцев решили посмотреть, что произойдет дальше, притаились за стеной здания.

Не прошло и десяти минут, как из-за поворота выскочил еще один автомобиль и остановился как раз там, где находился молодой немец, буквально в двух шагах от замерших в молчании Гросса и Можайцева. Опустилось стекло, и из автомобиля выглянул человек, при одном виде которого друзья инстинктивно отшатнулись — перед ними был Гюнтер Курц, доверенный Карла Функа, человек, много сделавший для того, чтобы уничтожить инженера Можайцева. Молодой немец бросился навстречу Гюнтеру Курцу и между ними произошел короткий разговор.

— Он здесь? — быстро спросил Курц.

— Да, герр оберст, — молодой немец повел головой в сторону Шервуда.

— Он видел, как здесь проезжал герр Функ?

— Да, герр оберст, он видел.

— Отлично! Теперь слушай… Американец, наверное, уже сегодня уедет. Он отправится в Сан-Себастьян, ты осторожно последуешь за ним. В Сан-Себастьяне он получит письмо, оно уже ожидает его… Он тотчас выедет во Францию. Ты отправишься следом за ним. Не спускай с него глаз. Вы вместе пересечете границу. В Биаррице он возьмет билет до Бордо, — ты убедишься в этом.

— Я должен следовать за ним до самого Бордо?

— Нет… Американец не поедет в Бордо, сойдет в городке Морсенс, там его будет поджидать автомобиль. Незаметно для него ты тоже отстанешь от поезда в Морсенсе. Там ты проследишь, как он сядет в автомобиль, и тогда сейчас же возвратишься в Испанию, ко мне с докладом. Но ты должен своими глазами убедиться, что в Морсенсе его встретят и что он немедленно покинет городишко.

— Слушаюсь, герр оберст!

— Если в пути американец вздумает почему-либо изменить маршрут, — немедленно телеграфируй мне и следуй за ним.

— Будет исполнено, герр оберст.

— В Сан-Себастьян выезжай отсюда не мешкая, раньше его, чтобы у него не возникло подозрений, будто ты занимаешься слежкой за ним, но в пути поотстань и пропусти его вперед. Он ни в коем случае не должен видеть тебя.

Машина рванулась с места и скрылась в облаках пыли. Немец с озабоченным видом пошел собираться в дорогу. Гросс и Можайцев возвратились в отведенную им комнату. Теперь положение прояснилось! Шервуд здесь из-за Функа, а раз так, то его прислали Харвуд и Прайс с приказанием разыскать вольфшанце Карла Функа и Шольца с установками «М-1». Стало быть, Шервуд занимался тут тем же, ради чего в Испании очутились Гросс с Можайцевым, но он выиграл во времени и успел что-то разведать. Возможно, Шервуд успел разведать не «что-то», а все, что ему было поручено. Видимо, он раскрыл тайну Карла Функа, овладеть которой стремились Гросс и Можайцев.

Можайцев напряженным взглядом смотрел на занятого своей трубкой Шервуда — вот она — тайна, в двух шагах, но ведь этот человек выложит собранные им сведения только Аллену Харвуду или его доверенным. Теперь Можайцеву стало понятно: Гюнтер Курц каким-то образом проник в разведку Харвуда, перехватил связь разведки с Шервудом и подготовил ему какую-то ловушку. Чего он хочет от Шервуда? Что ждет Шервуда после того, как он в автомобиле покинет Морсенс и куда-то отправится? Почему после этого человек Курца должен будет прекратить дальнейшую слежку за ним и возвратиться сюда? Наконец, от кого Шервуд получит в Сан-Себастъяне письмо с какими-то указаниями и, по-видимому, маршрутом, которого должен будет строго придерживаться? Такое обязательное для него указание он мог получить только от разведки Харвуда… Но в таком случае почему же Гюнтер Курц перестанет следить за ним, как только тот сойдет с поезда в Морсенсе? Ответить на все эти вопросы пока что было немыслимо, да, признаться, и не они сейчас главным образом занимали инженера Можайцева. Ему было ясно одно — нужно приложить все усилия к тому, чтобы получить от Шервуда добытые им сведения о «волчьем логове» Карла Функа, а для этого необходимо не терять его из виду. План действий возник в голове Можайцева молниеносно. Он сел к столу и набросал текст шифрованной радиограммы.

— Ее надо отправить немедленно, — сказал он Гроссу.

Гросс развел руками.

— Ты же знаешь — это невозможно.

— Невозможно? — прошептал Можайцев, и в голосе его послышалось отчаяние. — Отослать мою радиограмму сегодня же абсолютно необходимо, — обратился он к Гроссу. — Мы должны что-нибудь придумать, Герман.

— Что ты задумал?

— Я хочу узнать от Шервуда все, что он разнюхал здесь.

— Каким образом?

— Я и сам еще не знаю. Мне ясно лишь, что здесь сейчас он ничего нам не скажет. Я поеду за ним.

— Мы поедем вместе.

— Нет, Герман. Можно не сомневаться, вольфшанце Функа где-то здесь, и тебе нельзя уезжать отсюда. Я последую за Шервудом один, не беспокойся — я буду очень осторожен, ни он, ни его преследователи не заметят меня.

— Но один ты все равно ничего не добьешься, — усомнился Гросс.

— Там я не буду один. В Морсенсе меня встретят…

— Легран? — догадался Гросс.

— Да, а с ним и молодой Андерсен — Рангвальд, их помощь может мне потребоваться. Мы будем действовать в зависимости от обстоятельств. Но в любом случае ясно — нам придется возвратиться сюда; Гюнтер Курц здесь, Функа ты видел своими глазами, следовательно, и Генрих Шольц с установками «М-1» притаился где-то поблизости отсюда. Как только я выведаю от Шервуда — где именно Шольц, разузнаю подступы к его убежищу, настанет время подумать о том, как проникнуть туда. И будет лучше, если тебе не потребуется новая виза на въезд в эту страну. Но все это осуществимо при условии, что моя радиограмма инженеру Леграну будет отправлена сегодня.

— Сиенто мучо (прошу извинить меня), сеньоры, — неожиданно вмешался Родриго. — Мне кажется, я мог бы помочь вам.

— В чем ты мог бы помочь? — осведомился Можайцев.

— Вы сказали, что вам нужно, чтобы ваша радиограмма была передана во Францию сегодня же… У меня есть неподалеку отсюда верные товарищи, у которых имеется передатчик, они найдут возможность связаться с вашим другом Леграном.

— Соглашайся, — шепнул Гросс. — Лучшего мы не придумаем.

— Если Легран не получит по радио моей просьбы, указаний, я вряд ли чего добьюсь, — колебался Можайцев. — Кто эти люди? — снова обратился он к испанцу.

— Борцы за свободу народа, против генерала Франко.

— В таком случае я согласен рискнуть.

Не теряя ни минуты, Родриго оседлал своего коня и незаметно уехал, пообещав к утру возвратиться.

Подручный Гюнтера Курца исчез из заведения кривого Франсиско ночью. Вскоре после его отъезда появился усталый Родриго и заверил друзей, что все в порядке — весточку от Можайцева инженер-француз уже получил и просил передать, что он поступит в точности так, как указано в радиограмме.

Утром вместе с группой отправлявшихся дальше испанцев Можайцев покинул временный приют у дороги — он спешил добраться до Сан-Себастьяна. Немного позже в том же направлении отбыл и американец. Герман Гросс и Родриго остались единственными постояльцами кривого Франсиско.

Глава одиннадцатая

Поздним вечером автомобиль покинул городок Морсенс и помчался в западном направлении. Однако автострада скоро кончилась, и дальше пришлось ехать по скверному шоссе осторожно и, к сожалению, не очень быстро. Автомобиль двигался с выключенными фарами и ориентировался лишь по огонькам машины, двигавшейся на некотором отдалении впереди, той самой, в которой сейчас находился Шервуд. За рулем сидел местный житель-француз, приятель инженера Леграна, человек, знающий здесь все дороги как свои пять пальцев. Больше всего Можайцев боялся того, что там, впереди, заметят следующую за ними автомашину и постараются тоже слиться с темнотой. Однако то ли потому, что люди в переднем автомобиле не приняли во внимание возможности слежки за ними, то ли потому, что должны были спешить — они ехали с включенным дальним светом.

События развивались стремительно. Расставшись с Гроссом и Родриго, Можайцев бросился на север и приехал в Сан-Себастьян раньше, чем там появились Шервуд и агент Гюнтера Курца. Незаметно Можайцев стал следить за ними. Все произошло так, как и говорил Курц: Шервуд отправился на почту, получил письмо, дожидавшееся его там, и тотчас выехал в Ирун, пограничный испанский город, а оттуда отправился во Францию. В Биаррице он взял билет до Бордо и, не замечая за собой двойной слежки, сел в поезд. Можайцев ехал в соседнем вагоне и ломал голову над тем, как ему надлежит поступить вот сейчас и что он будет делать через несколько часов. Необходимо заставить Шервуда заговорить, — это абсолютно ясно. Однако подходящей для такой операции обстановки не было — он все время находился под наблюдением человека, приставленного к нему Курцем. Стало быть, приходилось рассчитывать только на Морсенс. Придя к такому выводу, Можайцев постарался выспаться, отдохнуть, — он чувствовал, что скоро ему потребуются все его силы.

В Морсенс поезд прибыл вечером. Можайцев видел, как Шервуд спокойно подошел к одному из стоявших у вокзала такси, что-то сказал шоферу и уехал, — других пассажиров в машине не было. Можайцев ничуть не сомневался: шофер такси не был в данном случае случайным, он, конечно, подослан разведкой. Посланец Гюнтера Курца тоже видел, как уехал Шервуд, и ушел к кассам, очевидно, затем, чтобы купить себе обратный билет — он свою миссию выполнил. Что это значило, почему все-таки он прекратил слежку — для Можайцева пока что оставалось тайной. Но размышлять было некогда, следовало действовать, не теряя ни минуты. Можайцев беспокойно осмотрелся и увидел спешащего навстречу Франсуа Леграна. Они быстро свернули за угол, к поджидавшему их автомобилю, в котором находились старший сын Петера Андерсена — силач Рангвальд и незнакомый Можайцеву человек за рулем. Через каких-нибудь полминуты они вчетвером мчались за машиной, увозившей Шервуда. Можайцев коротко объяснил Леграну суть предстоящего им дела и остался весьма доволен тем, что француз в точности выполнил просьбу, с которой он обратился к нему в шифровке: захватил с собою фотоаппарат, магнитофон, оружие.

Ехали уже по крайней мере часа два. Неожиданно в лицо Можайцева пахнул свежий морской воздух, — так и есть, они выехали на берег Бискайского залива, огромного, вечно бурного, штормового. Порывы ветра несли с залива морскую соленую воду, которую Можайцев почувствовал на своих губах. Передняя машина повернула влево и минут через двадцать исчезла во тьме: фары наконец были выключены, очевидно, дальше продвигаться в автомобиле ночью не представлялось возможным. Можайцев и его спутники бесшумно покинули свою автомашину.

Дождь перестал моросить, на небе появились просветы, сквозь которые с трудом пробивался то и дело исчезающий лунный свет. Вокруг расстилались заросли вереска, а вдоль самого берега громоздились песчаные дюны. Кое-где виднелись невысокие холмы с одинокими деревцами на склонах.

Ветер с моря усилился, и через короткое время он превратился в шквал: в заливе разразился шторм.

В темноте Можайцев и его друзья наткнулись на такси, за которым следовали от Морсенса. Ни водителя, ни пассажиров поблизости не оказалось. Куда же они делись?

Взобрались на вершину ближайшего холма, огляделись. Вокруг проступали низкие холмы, поросшие вереском. Слышались вой прибоя да рев ветра… Легран посовещался со своим другом из Морсенса и шепнул Можайцеву:

— Они наверняка отправились в гости к бедняге Жаку, больше некуда, никаких других строений здесь нет.

Легран объяснил, что долгое время в этом глухом месте жил рыбак Жак со своей семьей. Дети подросли, разбрелись, жена умерла, а сам рыбак погиб в заливе и был выброшен волнами неподалеку от домика, в котором прожил всю жизнь. Рыбакам и крестьянам в его кончине чудилось что-то роковое, и никто из них не позарился на домик «бедняги Жака», так и оставшийся с тех пор необитаемым. Легран много раз бывал здесь, хорошо помнил семью рыбака, отлично знал расположение его дома. Видимо, там и назначено кем-то свидание Шервуду, больше тут пристанища нет. Придя к такому заключению, друзья двинулись в дальнейший путь, предстояло пройти не менее двух километров.

Теперь трое друзей молча двигались по еле заметной тропинке вдоль самого морского берега. Спешили.

Можайцев мечтал о том, чтобы застать Шервуда одного: может быть, его не ждут в домике «бедняги Жака» посланцы от Аллена Харвуда, а он сам должен кого-то дожидаться там? Если так, то Можайцев не напрасно тащился сюда за этим американцем. Однако не прошло и полчаса, как стало ясно, что надежда застать Шервуда одного — пустая иллюзия: у входа в дом друзья заметили человека. Незнакомец спокойно прогуливался по ведущей к домику тропинке. По знаку Можайцева Рангвальд притаился поблизости — и за часовым и за входом в дом следовало следить, — а сам Можайцев и Франсуа Легран подошли к строению с противоположной стороны и поднялись на чердак. Ветер рвал верхушки деревьев, росших возле рыбацкого жилища, неистово хлопал полусорванными ветхими ставнями и скрадывал шум шагов.

Легран шел первым. С оружием наготове они проскользнули по чердаку и по винтовой лестнице спустились в небольшую комнатенку, по-видимому, раньше служившую спальней. От основной жилой комнаты ее отделяла легкая, наполовину стеклянная дверь, как тотчас убедились друзья — незапертая.

Из своего темного убежища Можайцев и Легран, оставаясь сами незамеченными, могли видеть все, что делалось в большой комнате. За грубо сколоченным столом, посредине которого стояла керосиновая лампа, сидели двое мужчин. Один из них — Шервуд. Он не снял с себя плаща, в котором добирался сюда, и не сбросил с головы капюшона. Второго Можайцеву и Леграну рассмотреть сначала не удалось: они видели лишь его спину и затылок. Зато каждое слово, сказанное Шервудом или его собеседником, доносилось сюда, в спальню, совершенно отчетливо. Разговаривали по-английски. Франсуа Легран немедленно принялся за дело — фотоаппарат и магнитофон оказались как нельзя кстати.

— Теперь, полагаю, вы не сомневаетесь, что именно мне мистер Аллен Харвуд поручил встретить вас? — спросил Шервуда его собеседник.

— Да, пожалуй, — ответил Шервуд после продолжительного молчания, во время которого он внимательно рассматривал сидящего против него человека. — Однако я не понимаю, почему именно здесь?

— Все объясняется очень просто: во-первых, мистер Харвуд считал личную встречу в столь уединенном месте наиболее целесообразной; во-вторых, подводная лодка не сможет слишком долго болтаться у берега, и основной вопрос должен быть решен мной до появления мистера Харвуда.

— Какой вопрос? — недоверчиво осведомился Шервуд.

— Уверены ли вы, что выполнили задание?

— Да, я сообщил об этом мистеру Харвуду, — казалось, Шервуд не мог понять, чего от него добиваются.

— Вы видели там Карла Функа? — недоверчиво осведомился его собеседник.

— Да. Два дня назад.

— Вы можете дать нам координаты стартовых площадок с установками «М-1»?

— Да, могу.

— Вы точно знаете, что это и есть вольфшанце Карла Функа?

Шервуд промолчал. Его собеседник продолжал допытываться:

— Вы, конечно, знаете, что чиф весьма заинтересован в том, чтобы найти инженера Можайцева?

— Да, мне это известно.

— Вы не заметили там, поблизости от Шольца его бывшего дружка русского инженера Можайцева?

— По моим данным, Можайцева в вольфшанце нет.

— Вот как, — в голосе незнакомца послышалось нескрываемое недоверие. В следующую же минуту он случайно повернулся, и Можайцев инстинктивно отодвинулся в глубь затемненной комнаты: перед ним был Бодо Крюгер, подручный Гюнтера Курца, тот самый человек, который по приказу Функа выслеживал его в Норвегии, а затем вместе с Шольцем напал на него и пытался утащить на немецкую подводную лодку. Теперь Можайцеву всё стало ясно: люди Функа подстроили агенту Харвуда ловушку, заманили его в это пустынное место для того, чтобы расправиться с ним, предварительно выяснив, что именно ему удалось разнюхать, насколько и каким образом он проник в их тайны.

Итак, ясно — Шервуд очутился в ловушке, но ему и в голову, конечно, не приходит, что человек, требующий от него отчета от имени Аллена Харвуда, на самом деле доверенное лицо Карла Функа. Что же делать? На какой-то миг в сердце Можайцева появилась жалостъ к попавшему в западню разведчику, но, вспомнив рассказ Германа Гросса о шпионе и провокаторе Шервуде, он подавил в себе это чувство.

Сейчас основным было не позволить Крюгеру лишить их, Можайцева и Леграна, возможности так или иначе получить от Шервуда сведения о точном местонахождении «волчьего логова». Но как этого добиться? Вырвать Шервуда из рук Крюгера? Каким образом? Если Можайцев рывком распахнет эту легкую дверь и ворвется в большую комнату с криком предупреждения Шервуду, то можно было заранее предвидеть: его расстреляют прежде, чем он сможет сказать хоть слово. Ни Шервуд, ни Крюгер не захотят разбираться, каждый из них примет его за подосланного другим, и оба они дружно изрешетят его пулями. Оставалось ждать, как будут события развиваться дальше, и быть готовым к любым неожиданностям.

Бодо Крюгер продолжал:

— Мистер Харвуд прибудет сюда примерно через час, поэтому нам с вами нельзя терять времени, Шервуд.

— Чего же вы от меня хотите?

— Доказательств того, что задание Прайса вами выполнено, — в голосе Крюгера слышалась неподдельная суровость. — Предъявите мне карты, схемы.

— Зачем?

— Чтобы я мог прийти к определенному выводу… В Москве и в Германии вам не повезло, Шервуд, и я хотел бы быть уверенным, что вам удалось обнаружить стартовые площадки «М-1» с первого же захода. Откровенно говоря, мне в это не очень верится. А если так, то вам придется сегодня же возвратиться в Испанию и продолжать поиски.

Шервуд резко сказал:

— Никому, кроме Харвуда, я не скажу ни слова. Я отчитываюсь только перед ним, тем более что мы с ним скоро увидимся.

Крюгер покачал головой:

— В последнем я не очень-то уверен, — заметил он. — Вы, кажется, ввели нас в заблуждение, Шервуд. Очевидно, дать нам координаты вы просто не в состоянии. — Он вынул из кармана карту и разостлал ее на столе. — Покажите мне, в каком районе Пиренейского полуострова вам удалось найти вольфшанце Функа. — Он встал и зачем-то отошел к окну. Шервуд всем телом подался в его сторону. Крюгер рассмеялся: — Что с вами, Шервуд? Нервы?

— Нет, я просто приготовился прикончить вас, если к тому представится необходимость, — резко сказал Шервуд.

Крюгер опять покачал головой:

— Для разведчика нервы — последнее дело, — дружелюбно заметил он, садясь на прежнее место. — Я же просто хотел убедиться, прошел дождь или нет и как с этим проклятым вихрем, ведь шторм может помешать подводной лодке приблизиться к побережью.

— Я не верю ни одному вашему слову, — со злобой произнес Шервуд.

— Бросьте дурить, я представил вам полномочия, и вы обязаны беспрекословно подчиняться моим приказаниям, как если бы они исходили лично от мистера Аллена Харвуда, — возразил Крюгер.

Но в Шервуде проснулся инстинкт самосохранения. Он с ненавистью взглянул на собеседника и с брезгливой гримасой сказал:

— Не знаю почему, но мне очень хотелось вот сейчас пустить пулю в вас.

Бодо Крюгер примирительно заговорил:

— Послушайте, Шервуд, зачем вы ищете ссоры со мной?

Шервуд презрительно передернул плечами.

— Я не желаю иметь с вами никакого дела, — хмуро сказал он. — Может быть, я и не прав, но ваша назойливость подозрительна. Лучше я подожду мистера Харвуда.

Крюгер снова встал.

— Вам же будет хуже, — почти равнодушно заметил он. — И все же мне ясно: ни карты, на которой было бы отмечено место, где находится пресловутое «волчье логово» с установками «М-1», ни схемы расположения стартовых площадок у вас не имеется.

— Это не ваше дело.

С деланым удивлением Крюгер заметил:

— Я не знаю, какие у вас имеются причины не доверять мне, но я замечаю также, что и о делах инженера Генриха Шольца вы мне не можете сказать ровным счетом ничего. Что вы так пристально смотрите на меня, Шервуд?

— И карты и схемы при мне, — сказал Шервуд, — но вы их не получите. Дело в том, что чиф, посылая меня на разведку в Испанию, предупредил — в дальнейшем иметь по этому делу связь только с ним. Может быть, вы понимаете почему?

— Да, конечно, Уильям Прайс…

— Вы чертовски осведомлены, и это мне не нравится, — не скрывая злобы, протянул Шервуд. Движением руки он смахнул со стола географическую карту.

— В вас будто дьявол вселился! — с наигранным возмущением вскричал Крюгер, наклоняясь затем, чтобы поднять карту. — Чего доброго, вы еще станете стрелять в меня, — он хихикнул, правда, не очень бодро. — Послушайте, Шервуд, прежде чем сюда прибудет мистер Харвуд и мы вместе посмеемся над этим недоразумением, скажите откровенно: вы боитесь меня?

Шервуд расхохотался.

— Я уже сто раз имел возможность разделаться с вами и, право, не понимаю, что удерживает меня.

Крюгер теперь снова сидел прямо перед ним и смотрел на него сурово и злобно.

— Я попрошу чифа применить к вам меры дисциплинарного взыскания, — сухо произнес он. — Мне совершенно непонятно ваше поведение.

— А между тем все очень просто, — с неожиданной усталостью сказал Шервуд. — Откуда я знаю, не подослали ли вас помощники Карла Функа.

— Ах, вот что! Признаться, эта мысль мне не приходила в голову, — улыбнулся Крюгер. — Ну что ж, раз так, пусть чиф сам решает, — он посмотрел на свои наручные часы, — через час он должен быть здесь… Впрочем, если шторм в заливе позволит лодке подойти к берегу.

— Я буду до утра ждать его и до того времени не сойду с места, — заметил Шервуд.

— А потом?

— Человек, который привез меня сюда, — ожидает меня.

— И что же из этого следует?

— Не ваше дело! — буркнул Шервуд.

— А вы не подумали, что и он мог быть подослан к вам Гюнтером Курцем? — злобно и торжествующе шепнул Бодо Крюгер.

— Руки! Поднимите руки! — бешено крикнул Шервуд, вскакивая.

— Пожалуйста, — Крюгер неожиданно бросился на Шервуда и в упор разрядил обойму. Шервуд обмяк и сидел теперь в кресле с залитым кровью лицом, на которое спадал капюшон. Он был мертв.

Крюгер поспешно обыскал труп, вынул из карманов убитого какие-то бумаги.

Можайцев лихорадочно решал, что же следует предпринять в создавшемся положении. Легран с присущим ему хладнокровием «работал»: сделал несколько фотоснимков, записал разговор Крюгера с Шервудом, хотя для чего он им мог пригодиться, пока что было неясно.

Можайцев отчетливо понимал, что не выпустит Бодо Крюгера из ловушки, в которой тот оказался неожиданно для самого себя. Крюгер готовил западню для Шервуда, но попал в нее и сам. Весь вопрос был в том, чтобы выбрать подходящий момент для вступления в эту опасную и кровавую игру.

Крюгер начал было обыскивать труп Шервуда более тщательно, однако, точно о чем-то вспомнив, бросился к выходу, оставив на залитом кровью столе взятые у Шервуда бумаги. Очевидно, он о чем-то хотел условиться со своим помощником, тем, что привез сюда американца. Было ясно, что он сейчас вновь появится здесь и, возможно, захочет куда-нибудь спрятать тело убитого им человека, чтобы оно не бросилось в глаза первому, кто заглянет в это жилище.

Решение пришло мгновенно. Можайцев ворвался в комнату, рванул из кресла тело Шервуда и, подхватив его на руки, отнес за стоявший в сторонке полуразвалившийся диван, служивший, наверно, не одному поколению рыбаков из рода бедняги Жака. Спрятав труп Шервуда, Можайцев надел на себя его плащ и, опустив капюшон, сел в то самое деревянное кресло, в котором только что сидел американец. Франсуа Легран, готовый в любой момент прийти на помощь, притаился за дверью. Послышались шаги, и появился Бодо Крюгер. Он казался чем-то взволнованным. Остановился посредине комнаты, вытер лоб, грубо выругался, проворчал: «Куда его черти унесли?» Рангвальд Андерсен отлично понял свою задачу — стоявшего у домика на страже немца он, видимо, убрал, и это обстоятельство крайне озадачило Крюгера. «Возможно, он вернулся к машине», — проворчал в тревоге. Затем, решив довершить начатый обыск тела убитого им человека, он приблизился к столу, — Можайцев оказался между ним и входной дверью. Из-под капюшона Можайцев незаметно наблюдал за врагом. Он почувствовал в себе беспредельную ненависть к этому субъекту. Шервуда погубили неосторожность и непонимание ситуации, у Можайцева положение было совсем иное.

— Сядьте, Бодо Крюгер! — резко приказал он.

Немец в ужасе отшатнулся от него и схватился за пистолет. Он вообразил, что заговорил убитый Шервуд, да еще назвал его настоящим именем, и это напугало старого гестаповца.

— Оставьте оружие в покое! — резко продолжал Можайцев. — При малейшем движении я убью вас, как вы только что убили Шервуда. Бросьте вашу игрушку, или вы отправитесь вслед за Шервудом. И без кривляний. Ну?

Крюгер попятился было к двери, но заметил там высокую фигуру незнакомого парня, прислонившегося к притолоке, и понял, что на этот раз проиграл.

— Кто вы и что вам от меня надо? — крикнул он, бросая револьвер.

По знаку Можайцева Рангвальд осмотрел одежду немца, проверил содержимое его карманов и лишил трофеев: документы, изъятые у Шервуда, перешли теперь в руки Можайцева. Рангвальд подбросил на ладони отобранный у немца второй пистолет, бельгийский «вальтер», и опустил оружие в свой карман.

Крюгер стоял, озираясь, как затравленный зверь, и не знал, что его ожидает. Собственно говоря, этого пока что не знал никто из присутствующих в доме — ситуация могла измениться в любой момент.

Крюгер опустился на табурет и уставился на столь неожиданно появившегося врага.

— Говорите! — приказал Можайцев и бросил взгляд в сторону занятого своим делом Франсуа Леграна, — он хотел, чтобы его беседа с Крюгером была записана на пленку, это представлялось весьма важным.

— Что я должен говорить? — с недоумением спросил Крюгер.

— О вольфшанце Карла Функа… О том, что вы требовали от Шервуда.

Крюгер в ужасе отпрянул.

— А если я не захочу ничего сказать вам? — спросил он, наглея.

Можайцев тихо рассмеялся, и в этом смехе было столько нечеловеческой злобы, что Крюгер содрогнулся.

— Вы не смеете убивать меня! — ошалело крикнул он.

— Не смею? — Можайцев откинул с лица капюшон. — Подлый пес!

Бодо Крюгер вскочил на ноги и с дрожью, которая сотрясала все его тело, смотрел на Можайцева как на привидение. Он гонялся за этим русским по всей Европе для того, чтобы убить или в лучшем случае схватить и доставить в распоряжение Генриха Шольца и Гюнтера Курца, и вдруг сам очутился в его руках. Вряд ли можно сомневаться, какая участь ожидает Бодо Крюгера в эту ветреную, дождливую ночь на пустынном побережье Франции. Он почувствовал, что силы покидают его, и неожиданно для себя заскулил, как-то по-собачьи лязгая зубами.

— У меня нет настроения слушать ваш вой, — холодно сказал Можайцев. — Я приехал сюда для того, чтобы от Шервуда узнать все, что мне нужно о «волчьем логове» Функа, но вы убили Шервуда и тем самым лишили меня возможности получить от него необходимые сведения. Вот вам и придется заменить Шервуда, сами виноваты. Выкладывайте, да побыстрее.

— Вы отпустите меня? — с надеждой заговорил Крюгер.

— Возможно, сейчас мы это решим… Ваша жизнь в ваших руках. Дайте мне правдивые ответы на некоторые вопросы, и тогда мы посмотрим, что с вами делать. Итак, покажите на вашей карте место расположения убежища Шольца.

Крюгер склонился над картой, ткнул пальцем в точку среди западных предгорий Пиренеев.

— А стартовые площадки?

Крюгер снова показал.

— Они завершены строительством? — спросил Можайцев.

— Да.

— Что они собой представляют?

— Для установок «М-1» вырыты глубокие колодцы, с многослойной системой защиты сверху.

— Какого рода эта защита?

— Несколько стальных плит — каждая весом в двести тонн. Расположенные одна над другой. Расстояние между плитами составляет несколько десятков метров.

— Функ боится ударов сверху?

— Об этом я ничего не знаю.

Отвечая на вопросы Можайцева, Бодо Крюгер дал подробные объяснения о положении дел у Шольца: снаряды изготовлены и в большом количестве доставлены из Западной Германии с заводов Функа, припрятаны в арсеналах, расположенных глубоко под землей; с двигателями и программным устройством обстоит сложнее — тут и с расчетами и с изготовлением экспериментальных экземпляров не ладится. Можайцев особенно интересовался охраной вольфшанце и подступами к нему. Крюгер рассказал, что в распоряжении Гюнтера Курца целый батальон головорезов, бдительно охраняющих запретную зону в горах Испании, что касается подступов к району стартовых площадок, то в этом отношении Крюгер сколько-нибудь ценными сведениями не располагал.

— Готовы ли уже к действию сами установки «М-1»?

— Нет, инженеру Шольцу что-то не удается наладить их. Герр Функ специально приезжал на днях в вольфшанце и остался очень недоволен. Приказал форсировать работы по доведению установок до норм, определенных документацией…

— Которую вы у меня тогда похитили?

— Да. Затем — усилить охрану, убрать обнаруженного нами к тому времени Шервуда и… — Крюгер замялся.

— Что же вы замолчали? Что же еще он приказал? — нетерпеливо спросил Можайцев.

Крюгер преодолел охвативший его страх и почти шепотом сказал:

— Он приказал Гюнтеру Курцу хоть из-под земли вырыть вас и доставить в «волчье логово». Функ опасается задержки и не верит, что Шольц преодолеет трудности с установками в течение ближайших месяцев. Другое дело — вы.

— Я могу удалиться? — неуверенно спросил наконец Бодо Крюгер.

Можайцев не отвечал — он углубился в изучение бумаг Шервуда. Потом поднял голову, с презрением посмотрел на немца.

— Ваши сведения, кажется, совпадают с теми, что удалось достать Шервуду, — заметил он.

— Вы хотели перепроверить данные Шервуда? — с деланым восхищением проговорил Крюгер.

— Нет.

По знаку Можайцева Легран занялся магнитофоном, из-за легкой застекленной двери послышался голос Бодо Крюгера; лента точно воспроизводила то, что он только что рассказывал Можайцеву о вольфшанце Функа.

Крюгер в смятении схватился за голову.

— Майн готт! Вы хотите погубить меня, — застонал он. — Если Карл Функ узнает — он уничтожит меня!

— Безусловно, — хладнокровно согласился Можайцев. — Но Карл Функ ничего не узнает, если вы будете благоразумны.

— Чего еще хотите вы от меня? — растерянно спросил Крюгер.

Можайцев молчал, размышляя.

— Что я должен сделать? — вскричал Крюгер в отчаянии.

— Уничтожить стартовые площадки с «М-1», а заодно и инженера Шольца, — спокойно сказал Можайцев.

— Что! Но это же немыслимо!

— Перестаньте трястись! — холодно сказал Можайцев. — Судьба «логова» решена — оно будет уничтожено, и меня вовсе не интересует ваше мнение о возможности выполнения этой операции. Я дал клятву убить предателя Шольца, а установки «М-1» уничтожить, и я выполню свою клятву. Вы должны помочь мне. Ведь вы в вольфшанце свой человек.

— А если я откажусь?

— Вы останетесь лежать здесь рядышком с Шервудом.

— А если я выдам вас… после?

— Когда я окажусь там, в «волчьем логове»? Тогда вы погибнете несколько позднее, и не от моей руки, но смерть ваша от того легче не будет, скорее наоборот, — ни Функ, ни Курц шутить не станут, они разделаются с вами как с предателем. Мои друзья вручат Функу ленту с записью нашей беседы, и этого будет достаточно.

Помолчали.

— Пора кончать, — заговорил Можайцев. — Последний раз спрашиваю: согласны ли за то, что я сохраню сегодня вашу жизнь, помочь мне уничтожить вольфшанце Карла Функа? Говорите громко, Бодо Крюгер, ваше обязательство будет записано на магнитофонную ленту. — Он встал, сбросил с себя плащ Шервуда. — Даю вам на ответ ровно одну минуту, — Можайцев посмотрел на свои часы. — Решайте скорее, Бодо Крюгер!

Крюгер отчетливо понял: конец. Он в страхе отшатнулся от Можайцева и почти выкрикнул:

— Согласен… Я согласен помочь вам!

— Вы выполните любое приказание, которое я дам вам, когда мы с вами встретимся в вольфшанце Функа?

— Да, да, любое, клянусь! Я могу уйти?

— Почему вы так торопитесь расстаться со мной? — насмешливо осведомился Можайцев. — Вам придется еще немного побыть наедине с убитым вами американцем. Я с моими друзьями уеду отсюда первым.

— В таком случае я погиб, — произнес Крюгер с отчаянием. — Они убьют меня, если застанут здесь. А не пройдет и полчаса, как они придут сюда.

— Кто придет?

— Люди Аллена Харвуда.

Заметив недоверие в глазах Можайцева, Крюгер пояснил:

— Аллен Харвуд действительно назначил в этом месте встречу Шервуду. Нам с Курцем пришлось лишь перенести указанный в полученном Шервуде письме час встречи на более раннее время суток, чтобы перехватить его здесь и по крайней мере не допустить свидания Харвуда с живым Шервудом.

— Понятно. — Можайцев бросил на немца насмешливый взгляд. — Но вы не все предусмотрели, Бодо Крюгер, и сами попали в капкан. — Он немного подумал, сказал озабоченно: — Впрочем, я вовсе не заинтересован в том, чтоб Харвуд захватил вас здесь. Можете убираться отсюда вслед за мной.

Вместе с Леграном и молодым Андерсеном Можайцев покинул жилище «бедняги Жака». Шли молча, спешили. Тропинка вилась среди невысоких, поросших вереском холмов возле самого берега Бискайского залива. В предрассветных сумерках свинцово-серые волны с шумом лизали песчаные дюны. Где-то там, в этих свинцовых водах, шла сюда подводная лодка, посланная Алленом Харвудом. Через несколько секунд машина мчала их по направлению к Морсенсу.

Можайцев не сомневался: Крюгер не станет ждать появления американцев, сумеет ускользнуть от них. Сегодня этому мерзавцу все-таки повезло: в интересах дела Можайцев отказался от мысли пристрелить его; по тем же и даже более важным соображениям Можайцев не мог и предать его в руки Аллена Харвуда.

Уже рассвело, когда впереди показались домики Морсенса.

— Мы как раз успели к поезду, — сказал Легран. — Ты поедешь ко мне, а там решим, что будем делать дальше.

Можайцев с благодарностью пожал другу руку.

Проклятые Горы, горный массив Маладетта, — Можайцеву раньше не приходилось даже слышать о них. Однако судьба бывает с причудами, и совершенно неожиданно Можайцеву пришлось очутиться в самом центре Проклятых Гор. Вот уже несколько дней он имел возможность любоваться дикими и неприветливыми хребтами, покрытыми вечными снегами. Под лучами солнца снежные поля сверкали миллиардами искр, ослепительно ярких, зеленых, фиолетовых. В предвечерние часы, когда дневное светило скрывалось за вершинами Пиренеев, там, в Испании, снежное покрывало становилось синим. Лишь с самых высоких пиков еще долго во все стороны било пламя уходящего на запад солнца и будто плавило тяжелый снежный покров гор.

Обсерватория профессора Леграна приютилась на склоне Проклятых Гор, и с нее можно было не только успешно наблюдать за далекими звездными мирами, но и за значительным участком бассейна реки Гаронны, протекающей по юго-западу Франции.

Итак, одна задача, которая до сих пор представлялась не только важнейшей, но и чуть ли не единственной — выяснить точное местонахождение Шольца с установками «М-1» — была решена, но оказалось, что главные заботы и трудности еще впереди. Теперь на первый план встала новая проблема: как лучше всего к нему можно подобраться, с какой стороны, каким путем? Ничего внятного не смог сказать об этом и Бодо Крюгер, следовательно, приходилось додумываться самим. Было известно, что предстоит преодолеть бдительность охраны, — а ее там несколько рот боевого состава. Местность горная, труднопроходимая, незнакомая и к тому же объявленная запретной зоной. В этих условиях вряд ли возможно незаметно подобраться к району стартовых площадок, к заводам, производящим химическое топливо для двигателей, к мастерским, в которых собираются установки «М-1». Проникнуть в вольфшанце почти невозможно. Шервуд выдвигал вариант воздушной операции, однако, судя по изъятым у него документам, и он таил в себе такого рода препятствия, преодолеть которые Можайцеву и его друзьям, во всяком случае, было не по плечу: вся зона прикрывалась сетью радаров и батарей противовоздушной обороны; зенитные пушки, пулеметы, ракеты установлены чуть ли не на каждой скале, у каждого горного прохода. По-видимому, Карл Функ отлично понимал, что ему следует опасаться нападения только с воздуха, и, соответственно, принял надлежащие меры предосторожности. В течение нескольких дней Можайцев, Франсуа Легран и их юный товарищ — Рангвальд Андерсен, так кстати оказавшийся во Франции, изучали материалы, доставшиеся им в наследство от Шервуда, и с каждым днем приходили ко все более безотрадным выводам.

— Я не знаю, как мы можем проникнуть туда и уничтожить это «логово», — первым высказал свои опасения Рангвальд.

Легран молчал. Ему тоже эта задача представлялась почти невыполнимой, но он не спешил с окончательным решением, тем более что отлично знал: Можайцев не отступит.

Рангвальд продолжал мечтательно:

— «Волчье логово» Карла Функа — в центре гор… Вот если бы оно находилось где-нибудь поблизости от моря, другое дело. — Он, должно быть, вспоминал при этом родные норвежские фиорды и затаенно улыбался. — Мы подошли бы с моря… — Рангвальд говорил что-то еще, но Франсуа Легран уже не слушал его — у него появилась идея, над которой следовало основательно подумать. Черт возьми, как это не пришло ему в голову сразу: если нет подступов по морю и трудны подходы по суше и с воздуха, то по крайней мере теоретически остается еще одна возможность — пробраться к Шольцу под землей. После обстоятельного обсуждения именно этот вариант был признан наиболее перспективным. Отсюда, от обсерватории, во главе которой уже много лет стоял профессор-астроном Легран, отец инженера Франсуа Леграна, и следовало начать поиски путей-дорог, ведущих к запретной зоне на той стороне границы, к району стартовых площадок с установками «М-1». В варианте, который предложил Франсуа, не было ничего нереального, фантастического. Каждому геологу хорошо известно, что предгорье по обеим сторонам Пиренейского хребта изобилует провалами в земной коре, пещерами и пропастями, многие из которых приобрели большую славу — в одних открыты настенные рисунки, сделанные рукой древнейшего человека, в других обнаружены подземные сады сталактитов и сталагмитов, свисающих с потолка или высоко поднимающихся с неровного пола. В местности от Средиземного моря на юге до Бискайского залива на севере открыто великое множество глубочайших пропастей, таких, как Пьерр-Сон-Мартен, Хен-Морт, Гуфр-Мартель, обширных пещер: Гаргас, Лябастид, Кажир, Сигалер, Эспаррос… Но еще большее количество их, наверное, пока что никому не ведомо. Детство Франсуа Леграна прошло в этих краях, много дней и ночей провел он под землей, удивляясь, восхищаясь, мужая в опасностях. Вот почему мысль о «подземном варианте» показалась ему ценной.

Глава двенадцатая

В доме Марины Нарежной Тимура Рахитова встречали неплохо. Дед Марины, Ефим Саулыч, увидев Тимура еще издали, кричал сильным басом:

— Эмилия! Готовься, молодой человек идет.

Ефим Саулыч начинал выводить рулады из какой-нибудь оперы, у него поднималось настроение: намечалась компания, хоть и не ахти какая, но все же, — долгую жизнь он провел на сцене, выступая в ряде театров, и к людям привык, и к шуму привык, и когда пришлось уйти на покой, ему иногда бывало не по себе от вынужденного одиночества. Многие прежние дружки забыли к нему пути-дорожки. Но была и другая причина одиночества: сын бывшего оперного артиста инженер Нарежный Семен оказался подлинным виртуозом в математике и инженерном искусстве высокого класса. Он что-то такое не то конструировал, не то строил — Ефим Саулыч определенно не знал и точной информации от сына не добивался: если уж работа у него секретная, то и незачем о ней выспрашивать. Ефим Саулыч вынужден был примириться и с желанием сына ограничить визиты в их дом людей посторонних, он понимал, что так надо и тут уж ничего не поделаешь: особый характер работы инженера Нарежного неизбежно был связан с некоторыми вполне объяснимыми неудобствами. Но от сознания необходимости вести замкнутый образ жизни старому артисту легче не было. Вот почему он всегда оживлялся при виде Тимура Рахитова: «Эмилия, готовься, молодой человек идет!» Это была команда жене-старушке накрывать на стол.

Несмотря на радушие хлебосольного старика, Тимур чувствовал, что в этом доме, в этой семье ему как-то не по себе. Сначала его приводили в недоумение никому, на его взгляд, не нужные, витиевато выполненные на бронзовой пластинке фамилия, имя и отчество старика: Пищик-Нарежный Е.С. Эта начищенная до блеска визитная карточка неизвестно зачем красовалась не только на входной двери городской квартиры Нарежных, но и на столбике в глубине двора на подмосковной даче. Тимуру это проявление старческого тщеславия было непонятно, ведь он отлично знал — и там и там подлинным хозяином был Семен Нарежный — таинственная личность, отец Марины, о котором она почему-то не любила говорить. И гости — и в квартире, и на даче — бывали под стать хозяину, личности знаменитые и таинственные — непосредственный руководитель Семена Нарежного инженер Ландышев, профессор Ясный, физик-атомник и некоторые другие люди. Если не считать злосчастной бронзовой пластинки, то на первых порах Тимура ничего не смущало, у Нарежных он был своим человеком как друг Марины. Он хорошо видел, что в доме Нарежных к нему относятся с открытой душой. Однако с некоторого времени он чувствовал себя неважно всякий раз, как только приходил к Нарежным: ему казалось — и с каждым днем все сильнее — что их доверия он не заслуживает, что если быть до конца честным, — то следует признаться: он обманывает их для того, чтобы они не закрыли перед ним дверь и, самое главное, — чтобы не потерять Марину. Он искренне и давно любил эту девушку. Между ними все было договорено: через год, как только она окончит университет, они поженятся. Тимур пытался ускорить события, но Марина умела быть твердой. Он мог сколько угодно ругать себя за то, что слабовольно согласился на отсрочку женитьбы на Марине, — сейчас это нисколько не помогало ему, наоборот, лишь усложняло его положение у Нарежных и увеличивало охватившее Тимура смятение. Он чувствовал, что с каждым днем запутывается все больше, и ничего не мог с собой поделать.

Это началось с того дня, когда они с Мариной видели, как в квартиру Рахитова приезжала Ирина Петровна, и установили, что она знакома с инженером Егоровым. Тимур отчетливо понял: именно Ирина Петровна сумела каким-то образом заставить отца поселить у себя Егорова. Кто они, что за люди? Почему отец пошел на этот необычный для него шаг? Уж одно это было подозрительно и инстинктивно настораживало Тимура. Сам не зная почему, он постарался не вести на эту тему разговоров с Мариной. Марина, должно быть, забыла и об Ирине Петровне, и о встрече тогда, на улице. Егоров куда-то переехал, снял комнату, можно было с облегчением вздохнуть. Но успокоения не приходило: возможно, отец в чем-то замешан, и в таком случае не играло никакой роли, где проживал Егоров. Тимур пытался уверить себя в излишней мнительности, в том, что, по сути, нет никаких оснований для тревог и беспокойства, но жизнь упорно не давала ему возможности обрести утерянное спокойствие. Почему все-таки ни Рахитов, ни Егоров не говорили, кто такая Ирина Петровна? Почему Егоров скрывал свое знакомство с этой женщиной? Откуда она знает Егорова? Зачем втерлась в семью Рахитова? По какой причине внезапно прекратила свои визиты? Почему она приходила для встречи с Егоровым тайком? Чего или кого она боялась? Эти вопросы не давали покоя Тимуру. Он раздумывал — не стоит ли поговорить об этом откровенно с отцом, но неизменно приходил к отрицательному выводу: если и в самом деле тот что-то скрывает и от него и от жены, то конечно же правды от него ждать трудно. Было и другое, что останавливало Тимура: в нем неожиданно возникало ощущение смертельного ужаса — а вдруг он окажется виновником чего-то страшного, что разобьет и семью, и жизнь отца, и его, Тимура, судьбу… Нет, нет, все, что угодно, только не это! Так разговора с отцом и не получилось. А к старым вопросам прибавлялись новые…

В Центральном парке культуры и отдыха имени Горького была устроена выставка, на которой демонстрировался очередной космический корабль, возвратившийся из полета на Луну. Почти случайно, вместе с товарищами по аспирантуре, Тимур очутился на этой выставке. Народу было полно. Неожиданно Тимур заметил Ирину Петровну: вооружившись блокнотом, широко раскрывая застывшие в изумлении красивые глаза, она пробиралась поближе к стендам. Ирина Петровна что-то чиркала в блокнотике, переходила с места на место, Тимур незаметно следовал за ней, — вот она, тайна, в двух шагах от него.

Они продирались сквозь толпу, когда Тимур неожиданно заметил инженера Егорова с его большим, рыхлым лицом, с аккуратно подстриженной рыжей бородой, с очками в золотой оправе. Егоров и Ирина Петровна столкнулись нос к носу и разошлись, не сказав друг другу ни слова, — они сделали вид, что незнакомы. Что же это значит? И ведь с ними, этими подозрительными людьми как-то, чем-то, какими-то узами связан его, Тимура, отец!

Откуда только взялась в нем изобретательность! По-видимому, иногда помогает отчаяние. Во всяком случае, Тимур сумел уговорить работника милиции, не на выставке, а у выхода с территории парка, под надуманным предлогом остановить молодую женщину, которую он знал под именем Ирины Петровны, и проверить ее документы. Так он получил первый ответ на свои многочисленные вопросы: Ирэн Грант, иностранка.

Тимур боязливо догадывался об этом и раньше, теперь его опасения подтвердились. Он знал, что следует сделать, чтобы положить конец своим сомнениям, — надо было пойти в Комитет госбезопасности и рассказать обо всем, что его мучило. Но он не пошел в КГБ, у него не хватило смелости, гражданского мужества — по-прежнему боялся погубить жизнь отца и свою судьбу, свою любовь. У Тимура, совершенно для него неожиданно, возникло непроходящее ощущение, что он трус и подлец, что, оправдывая свою слабость любовью, он нарушил человеческий свой долг; самому себе он теперь казался ничтожеством. Тимур не находил себе места. Он метался и не видел выхода, а разрубить узел одним ударом у него не хватало силы воли.

И все же настал час, когда побывать в Комитете госбезопасности пришлось. Этому предшествовало одно событие.

Узнав, кто такая на самом деле Ирина Петровна, Тимур пришел в состояние того внутреннего замешательства, при котором иногда теряется возможность следить за своими поступками. Отнюдь не оставив намерения поговорить с отцом, он теперь размышлял и о другом: надо «поймать» эту золотоволосую гадину — Ирэн Грант и заставить ее рассказать, что связывало ее с Рахитовым-старшим, и уж после этой беседы решать, как быть дальше. Возможно, и на этот раз Тимур занимался самообманом, но, как бы то ни было, он стал следить за Ирэн Грант в надежде заполучить тот самый «подходящий момент», на который так рассчитывал. Так однажды он незаметно проследовал за ней до подмосковной дачи.

Тимур протолкался в окрестностях до самого вечера. Лежал среди зарослей орешника и бузины и пытался представить себе, как будет выглядеть его предстоящее свидание со шпионкой — он почему-то ничуть не сомневался, что она, конечно, орудует у нас по поручению иностранной разведки. Когда пали светлые сумерки, он направился к даче. Затаив дыхание, осторожно продвигался к калитке. На веранде скрипнула дверь, кто-то спускался по ступенькам в сад. Тимур замер на месте: она тут не одна, эта мысль почему-то не приходила ему раньше в голову. Тимур вовремя притаился за деревом — покинувший дачу человек не заметил его. Это был высокий мужчина в форме полковника Советской армии. Он прошел совсем рядом с Тимуром.

Теперь открыть калитку и по посыпанной песочком тропинке отправиться к мисс Грант? Но что здесь делал полковник? У него было тут свидание с представителем иностранной разведки — следовательно, он тоже шпион, чужеземный лазутчик? За полковником надо проследить, — кто он и куда направляется.

Они сели в один и тот же вагон электрички. Тимур размышлял над тем, что он должен сделать, чтобы не упустить в Москве этого подозрительного человека. Поезд остановился, незнакомец вышел из вагона и, совершенно неожиданно для Тимура, прошел к доске расписания движения дальних поездов, затем отошел к сторонке и, найдя место на скамейке, уселся с газетой. Время шло, уходили и приходили поезда, толпы людей текли во всех направлениях, однако полковник оставался на месте. Что же предпринять? Прибегнуть к помощи милиции, чтобы установить личность незнакомца? Но на этот раз такая операция, скорее всего, не удастся — предстояло потребовать документы не у раскрашенной дамочки, а у полковника. Да и чем мог бы мотивировать свою странную просьбу Тимур работникам милиции? Подозрительной историей об Ирэн Грант, в которой тотчас запутался бы и сам? Нет, так действовать нельзя.

Пока Тимур думал да гадал, стрелки часов на башне вокзала подошли к полночи. И тогда случилось то, чего Тимур больше всего боялся, — неожиданность, к которой он абсолютно не был готов. Незнакомец стремительно ринулся на перрон и в самый последний момент вскочил на подножку поезда дальнего следования. Тимур видел, как он, оглядываясь, протянул проводнику железнодорожный билет. Поезд ушел в Ленинград. Тимур остался на платформе. Его провели как мальчишку. Злой и растерянный, дотащился он до своей квартиры на Кутузовском проспекте — она встретила его на этот раз не тишиной и покоем, а какой-то угнетающей тревожной пустотой. Родители находились на даче.

Он опустился в кресло у письменного стола, уронил голову на руки. Думать было не о чем — все давно передумано. Мрачное отчаяние овладело им. Что же теперь делать? Где-то там, с каждой минутой удаляясь от Москвы, мчится скорый поезд, увозя подозрительного пассажира. А Тимур за это время лишь переместился с вокзала домой, только и всего! В эти минуты он презирал себя.

Трудно сказать, сколько времени просидел он так. Потом подошел к телефону и вызвал такси.

Автомобиль стремительно мчался к аэропорту Шереметьево — Тимур решил не отступать. Реактивному «ТУ-104», для того чтобы достичь Ленинграда, потребуется всего один час лёта. Только бы удалось достать билет на самолет. Билет Тимур приобрел, на его счастье несколько свободных мест имелось.

Он первым ринулся к трапу, когда «ТУ-104» наконец замер перед зданием аэропорта в Ленинград: Тимур поспешил на Московский вокзал, чтобы успеть встретить поезд и убедиться, что его полковник не сошел где-нибудь в пути.

Все оказалось в порядке — он увидел его выходящим из вагона, на груди сверкали планки орденских ленточек — целый набор.

Гражданин неспешно отправился в ресторан, часа два проторчал там, потом шатался по городу, отдыхал в сквериках, а после обеда пошел в Эрмитаж. Тимур как тень следовал за ним, он отлично понимал — одно из двух: или этот человек ищет с кем-то свидания вот так, как бы ненароком, или тянет до вечера. Последнее предположение оказалось правильным. С наступлением сумерек незнакомец пересек Дворцовый мост, повернул налево и углубился в лабиринт улиц Васильевского острова. Шел степенно, медленно, как бы прогуливаясь. Так он, а за ним и Тимур, добрались наконец до места, которое когда-то называлось «остров Голодай». Было уже совершенно темно.

Незнакомец вдруг свернул в обширный двор какого-то дома, проскользнул вдоль стены и юркнул в одно из парадных. Подобравшийся вслед за ним к открытой двери Тимур остановился и прислушался, но нет, опасаться было нечего — поспешные шаги слышались выше — человек быстро поднимался по темной лестнице.

Тимур осторожно, стараясь оставаться не замеченным «полковником», медленно поднимался по лестнице — шел, когда шел тот, замирал на месте, как только останавливался тот. На одной из площадок незнакомец затих, позвонил. Послышался тихий женский голос, о чем-то спросили, но дверь не открывали. Незнакомец ответил. Тимур уловил фразу: «Я от отца Геронтия».

Убедившись, что преследуемый им человек скрылся в квартире, запомнив номер квартиры, Тимур спустился этажом ниже и уселся на подоконнике.

Так он просидел, ожидая, ровно тридцать минут. Ночь стояла безлунная, покой не нарушался ничем. Но вот в ночной тиши прошумел мотор автомашины и замер за углом, совсем рядом. И одновременно наверху, в той квартире открылась дверь, послышались шаги — человек спускался. Тимур соскользнул с подоконника, опрометью бросился вниз, выскочил во двор. Теперь надо было куда-то спрятаться, пропустить «полковника» вперед и идти вслед за ним. Тимур так и сделал, — притаившись за клумбой, подождал, пока интересовавший его гражданин вышел из подъезда и направился к автомобилю. Тимур крался почти рядом, маскируясь зарослями акаций. Но, однако, что за дьявол! Это же совсем другой человек! При свете электрических лампочек, горевших у подъездов, он хорошо рассмотрел шедшего впереди человека — тонкогубый, костлявый старик с аскетически худой вытянутой физиономией. Старик дошел до угла, и там сразу зашумел мотор автомашины. Тимур хотел уже повернуть обратно, но в эту самую минуту старик неожиданно повернулся и метнул на него ненавидящий взгляд. И в тот же миг страшная тяжесть обрушилась сзади на Тимура, он почувствовал удар в голову и потерял сознание.

Глава тринадцатая

Очнулся Тимур в небольшой комнате. В открытое окно било солнце, у окна стоял какой-то человек в белом халате. Тимур пытался догадаться, где он, — впрочем, это он понял довольно скоро, как только обнаружил, что голова его основательно забинтована, и вспомнил шаг за шагом все, что случилось с ним по приезде в Ленинград. Что же произошло с ним, какую еще мальчишескую оплошность он допустил? Постепенно он, кажется, понял в чем дело, понял, как всегда, слишком поздно.

Его подвело отсутствие осторожности. Увлекшись наблюдением, Тимур ни разу не оглянулся и не видел настигавшего его второго человека, того, за кем он последовал сюда, в Ленинград. Но старик-то отлично знал, как обстоит дело, и не хотел вести за собой Тимура и дальше: там, на углу, он неожиданно остановился и подал знак следовавшему за Тимуром своему сообщнику. Тогда Тимур не имел времени ни для того, чтобы удивиться странному жесту старика, ни чтобы осмыслить его — он упал без чувств от нанесенного ему удара. Скорее всего, они отнюдь не были уверены в том, что Тимур не какой-нибудь обыкновенный грабитель, задумавший разделаться со стариком ночью, в безлюдье отдаленного района большого города. Тимур был почему-то уверен, что все обстояло именно так, но сейчас его беспокоило другое: человек в белом халате, видимо — и это вполне естественно, — захочет выяснить, что же случилось с ним той ночью, как отвечать на его вопросы? Сказать правду — значило бы начать с Ирэн Грант, с Егорова — при одной мысли об этом Тимуру становилось страшно; сказать, что встретился случайно на вокзале с человеком, показавшимся подозрительным, решил проследить за ним и вот… Но, во-первых, Тимур уже вышел из возраста, в котором играют в шпионов, во-вторых, такой рассказ выглядел бы весьма неубедительным и привлек бы к нему, к Тимуру, внимание соответствующих органов, чего следовало избегать любой ценой. Надо придумать что-нибудь другое.

Человек в белом халате время от времени бросал на Тимура взгляды, по-видимому, ожидая, когда тот придет в себя. Потом подошел к койке, на которой лежал юноша, сказал полушутливо:

— Ну, ну, открывайте глаза, я же вижу — очнулись.

— Где я? — спросил Тимур.

— В больнице.

Посетитель оказался представителем милиции. Он объяснял, что Тимура рано утром нашли дворники, вышедшие убирать улицы. Представитель милиции поинтересовался обстоятельствами происшествия. Тимур ответил, что ему, собственно, ничего не известно, он не видел, кто его ударил, чем ударил, и понятия не имеет, зачем или за что с ним разделались таким образом. Следователь с явным недоверием посмотрел на пострадавшего.

— Попытки ограбления не установлено — и деньги, и документы остались при вас, — сказал он неодобрительно. — Случаев хулиганства в ту ночь там не зарегистрировано.

Тимур молчал.

— С какой целью вы прибыли в Ленинград? — допытывался следователь.

— У меня выдался свободный день, захотел посмотреть….

— Почему вы поздно ночью очутились в столь отдаленном районе? Вы знаете кого-нибудь из проживающих там?

— Я ходил, осматривал…

— Но в том районе, где вас обнаружили, нет никаких исторических памятников.

— При чем здесь исторические памятники? Скажите, товарищ из милиции, я подвергся нападению хулиганов, или, может быть, это я на кого-то напал? — Тимур рассердился, оснований к подобному допросу он не видел: как-никак, жертва-то он!

— Хулиганов?.. — следователь с сомнением покачал головой. — В этом происшествии с вами много непонятного, — признался он, — а вы не хотите помочь нам.

— Я хочу уехать в Москву, сегодня же, — сказал Тимур вместо ответа.

— Вам необходимо полежать в больнице. Врачи не выпишут вас в таком состоянии.

— Буду лежать дома, — решительно, с некоторым озлоблением произнес Тимур. — Там меня по крайней мере не будут в чем-то подозревать.

Расстались недружелюбно. «Черт возьми, он не поверил ни одному моему слову», — с тревогой размышлял Тимур. В тот же день он возвратился домой. О поездке в Ленинград он не сказал никому ни слова, а повязку на голове объяснил столкновением с группой хулиганов. Он с облегчением надеялся, что о случившемся с ним в Ленинграде можно забыть, но жестоко ошибся, — не прошло и двух недель, как он в этом убедился.

При очередном визите Тимура Ефим Саулыч Пищик-Нарежный не взывал к Эмилии и не сообщил ей заблаговременно, что «молодой человек идет», — он занимался с гостем. Тимур этому обстоятельству обрадовался, — можно без помех побыть с Мариной. Девушка встретила его на веранде, предложила пройти в сад и сесть за стол, но Тимур не спешил, наедине с ней было куда приятнее. Он снова осторожно завел речь о необходимости соединить их судьбы, и как можно скорее. Марина схватила Тимура за руки и, счастливая, оживленная, потянула его за собой. Однако на последней ступеньке веранды он инстинктивно остановился и посмотрел вдоль дорожки, уходящей в глубь сада: из-за поворота показались чем-то взволнованный Ефим Саулыч и человек, при виде которого Тимур отшатнулся назад, — это был тот самый старик, встреча с которым в Ленинграде чуть не стоила ему жизни. Тимур повернулся и почти бегом достиг калитки, — он уходил. Марина с тревогой бежала за ним, пытаясь догадаться, почему он так внезапно всполошился.

Не поднимая на нее глаз, Тимур заговорил растерянно:

— Я вспомнил… Мне необходимо сейчас быть дома… Отец просил, он будет ждать меня. Я позвоню тебе завтра, — повернулся и быстро зашагал по дорожке прочь от дачи Нарежных. В его словах не было ни правды, ни искренности — уж ее-то он обмануть не мог! Марина стояла у калитки ошеломленная. Что случилось? Ведь должно же было что-то случиться, чтобы он, ее Тимур, повел себя так странно. Что же произошло? Разве сегодня здесь было не так, как обычно? Она машинально повернулась — к ней подходил дедушка Ефим в сопровождении заморского гостя, старого, с улыбкой на длинном, изборожденном продольными морщинами лице.

Она упорно размышляла, вспоминала каждое слово Тимура, жест… Вот она тащит его, а он и не думает упираться, им весело… вот они уже на последней ступеньке веранды, и тут что-то случилось. Она вспомнила: Тимур бросил взгляд вдоль садовой дорожки, взгляд какой-то необычный для него, испуганно-настороженный, и тотчас страшно растерялся, испугался, бросился бежать к калитке, как если бы хотел скрыться от кого-то, с кем совершенно неожиданно встретился. Там, на садовой дорожке, были дедушка и его гость, лишь на днях приехавший в Советский Союз из-за границы. Так от кого же из них в такой панике скрылся Тимур? Конечно, не от дедушки. Но и этого старика-иностранца ему бояться нечего, смешно даже! Тем более что он с ним вообще не мог быть знаком. Так в чем же дело? И чем больше Марина думала, тем сильнее ею овладевала гнетущая тоска, — складывалось какое-то предчувствие: нет, то, что только что произошло здесь, — не просто странный эпизод, а нечто значительное и страшное, такое, что может перевернуть ее жизнь, надежды.

Она упорно размышляла, вспоминала каждое слово, каждый жест Тимура и неожиданно поняла, что уже давно между ними легла какая-то тайна, что-то опасное. Марина пыталась решить для себя важный вопрос — имеет ли она право держать свои сомнения при себе? Но, немного успокоившись, она решила, что, собственно, ничего зазорного не будет, если она обратится за советом к человеку, о котором от отца слышала исключительно хорошее. Вскоре она с бьющимся сердцем входила в кабинет полковника Соколова.

Тимуру позвонили по телефону домой и очень вежливо попросили к такому-то часу быть в здании на площади Дзержинского. Густобровый, сероглазый мужчина встретил его благожелательно, назвал себя — полковник Соколов. Тимур занял место в кресле у письменного стола и почти успокоился.

— Нам надо поговорить с вами, — сказал полковник.

— Да, да, пожалуйста, — Тимур искренне не понимал, о чем, собственно, могут тут беседовать с ним.

— Наш разговор не следует разглашать, — продолжал полковник Соколов.

— Конечно, я понимаю, — с живостью согласился Тимур.

В кабинете появился новый человек, при виде которого Тимуру Рахитову стало жарко: это был тот самый работник милиции, с которым он так неласково держал себя в ленинградской больнице.

— Капитан Пчелин, — представил вошедшего Соколов. — Вы, кажется, уже встречались?

Тимур молча кивнул, — в горле неожиданно пересохло.

— К сожалению, мы вынуждены вернуться к теме вашей беседы с капитаном Пчелиным, — несколько сухо продолжал Соколов. — Итак, почему вы не захотели сказать капитану Пчелину правду?

Тимур молчал.

Полковник Соколов попросил объяснить, зачем он приезжал в Ленинград, почему очутился, да еще в такой поздний час, в отдаленном районе. Тимур слово в слово повторил то, что ранее говорил Пчелину.

Он был деликатен, этот полковник-чекист: не прервал Тимура и не заявил ему прямо в лицо, что он здесь попросту врет.

Тимур ждал, что будет дальше.

— Вы украдкой шли за стариком, следили за ним… Вы знаете, кто он, его имя?

— Нет, не знаю. Я вовсе не следил за ним, — с подчеркнутой искренностью ответил Тимур.

— Вы следили за ним, может быть, по ошибке, но именно следили, — резко сказал Соколов, — зачем, должна же быть какая-то причина? Почему вы не сказали об этом капитану Пчелину и не хотите сказать сейчас здесь? — Тимур упорно молчал. — Допускаю, вы шли за ним по ошибке, но ведь на углу, когда он неожиданно для вас обернулся и подал знак, по которому вас оглушили, вы же отлично рассмотрели его, — почему же и об этом вы ничего не сказали? Почему вы так ведете себя, Тимур Рахитов? Объясните нам.

«Они отлично знали, как в действительности обстояло дело там, в Лешшграде, — дошло до сознания Тимура. — Что же еще им известно?» Он почувствовал, что во всем этом действительно кроется какая-то тайна, и пытался поскорее определить линию своего поведения в этой рискованной для него беседе.

— Я не совершил никакого преступления, — с деланой обидчивостью заметил он.

Полковник Соколов спокойно сказал:

— Если бы вы совершили преступление — с вами поступили бы иначе, вами занимался бы наш советский суд… Поймите, мы заинтересованы в том, чтобы помочь вам выпутаться из сложного положения, в котором вы, кажется, оказались. Я хочу, чтобы до вас дошло: речь идет не о том, чтобы вы нам оказали помощь и чем-то рисковали для нас — хотя это и является вашим гражданским долгом, — речь идет о том, чтобы помочь вам, а по моему твердому убеждению, вы, товарищ Рахитов, в нашей помощи нуждаетесь. Так не отказывайтесь же от нее.

— Я не понимаю, чего вы от меня добиваетесь, — пожал плечами Тимур. — Я ничего не знаю, понятия не имею, кто тот старик, и никогда с ним не встречался.

— В таком случае объясните нам, почему же при виде его вы сбежали с дачи Нарежных вчера? — Соколов внимательно наблюдал за своим собеседником.

Стало быть, им откуда-то известно и это, — Тимур ссутулился и еще больше замкнулся: нет, он не даст им поймать себя!

— Я не встречался с ним у Нарежных, — угрюмо буркнул он.

— Вы сбежали при виде его, — уточнил полковник Соколов. — Почему же вы испугались его? Ведь это ему следовало пугаться, завидя вас, а получилось наоборот. В чем же дело, товарищ Рахитов?

Тимур размышлял. Теперь было ясно — если он будет продолжать свое, ему все равно не поверят. Спасительная мысль пришла почти мгновенно. Притворившись крайне смущенным, он, заикаясь, еле выговорил:

— Хорошо, я скажу откровенно… Только прошу, товарищ полковник… Мне стыдно, если правду узнает одна девушка.

— Марина Нарежная?

— Да. Она будет презирать меня, а я люблю ее, — Тимур опустил голову.

— Мы слушаем вас, — напомнил Соколов.

— Я пришел туда… Меня интересовал другой человек, он был одет в форму советского полковника… Он сказал: «Я от отца Геронтия», — и ему открыли дверь, — сбивчиво объяснял Тимур Рахитов, холодея при мысли, что ему могут не поверить и на этот раз, и боясь, что вот сейчас он может случайно проговориться насчет Ирэн Грант — и тогда придется рассказать все-все, а этого он не хотел, не мог…

— Он сказал: «Я от отца Геронтия», — и ему открыли дверь, — топтался на одном месте Тимур.

Чекисты молчали, слушали, внимательно смотрели на него.

История Тимура в новой версии выглядела так: на Ленинградском вокзале он случайно обратил внимание на незнакомого полковника, который как будто прятался, делая вид, что читает газету «Известия», очень долго сидел так на скамеечке, а потом сорвался с места и, озираясь, на ходу вскочил в вагон скорого поезда, — по просьбе Соколова Тимур обстоятельно описал внешность заинтересовавшего его полковника. Почему-то, Тимур сам не знает почему именно, человек этот показался ему подозрительным. Неожиданно в Тимуре взяло верх мальчишество, и он, к стыду своему, принялся играть в шпионов и сыщиков: не долго размышляя, сердясь, что подозрительный незнакомец «провел» его, бросился на аэродром и… все остальное товарищу полковнику известно. Поняв, что он стал жертвой своей мальчишеской выходки, для которой к тому же не было никаких разумных оснований, выходки, закончившейся для него печально, Тимур решил скрыть от родных и друзей свой визит на берега Невы. Да, это верно — вчера на даче Нарежных он заметил того старика, наверное, достойного человека — плохих людей Нарежные не принимают, — пришел в отчаяние, что его несолидная выходка станет известна и, таким образом, он «потеряет лицо» в семье любимой девушки, на которой мечтал жениться. Вот и все! Лица чекистов прояснились.

— Давно бы так, а то задаете нам загадки, — благодушно улыбаясь, сказал полковник Соколов. — Насчет девушки не беспокойтесь, мы ей о ваших «подвигах» не скажем. Впредь будьте осмотрительнее — мальчишество иногда до добра не доводит. Мы беспокоились за вас, а на поверку вышло — беспокоиться-то и не о чем.

Пропуск отмечен, Тимур распрощался и ушел, ушел в полной уверенности, что удачно придуманная им история оказалась правдоподобной.

На докладе у генерала Тарханова Соколов откровенно признал — профилактики не получилось. В процессе беседы с юным Рахитовым дело приняло серьезный оборот и совершенно отчетливые контуры.

— Операция «Шедоу»?

— Да, товарищ генерал. Как только Тимур Рахитов стал рассказывать нам свою басню — сделались очевидными весьма важные для нас обстоятельства… Разведка Аллена Харвуда, видимо, убеждена, что мы ничего не знаем о ее агенте Мордехае Шварце, и решила использовать его, заслав на нашу территорию.

— Этот шаг разведки доказывает: молодчики Харвуда не подозревают о провале маршрута «Дрисса», о разоблачении нами Софьи Сатановской и ее дядюшки Мордехая Шварца, — заметил Тарханов.

— Мордехай Шварц получил визу на въезд в Советский Союз как турист, воображая, что раз мы ничего не знаем о Сатановской, то, естественно, понятия не имеем и о нем, — продолжал полковник Соколов. — И вот он осчастливил нас своим визитом. Сойдя в Ленинграде с борта привезшего его парохода, сей «турист» еще днем добрался до квартиры некоей Тамары Лиховой и притаился там. Установив, к кому он пожаловал, наш сотрудник стал спокойно дожидаться его выхода. Появление в той же квартире Лиховой второго человека, пришедшего туда в форме полковника Советской армии, сотрудник нашего Ленинградского управления не зафиксировал, об этом мы только сегодня узнали от Рахитова.

— Вы доверяете этой части «басни» Тимура Рахитова? — осведомился Тарханов.

— Да, Виктор Васильевич. Почему? Потому, что молодой Рахитов очень точно описал внешность этого второго посетителя Лиховой. Судя по портретному описанию внешности этого субъекта — мы с вами знаем его.

— И кто же это?

— Грин, руководитель операции «Шедоу», — твердо сказал полковник Соколов.

Тарханов задумался.

— Что же, это вполне логично, — заговорил он наконец. — И встреча Грина с Мордехаем Шварцем означает… — он вопросительно взглянул на полковника Соколова.

— …Что Шварца перебросили к нам для выполнения какого-то задания разведки… На явке у Лиховой Шварц получил конкретное задание непосредственно от Грина… Какое задание? Об этом мы сейчас имеем возможность судить — Мордехай Шварц из Ленинграда отправился в Москву и тут в первую очередь навестил друга своих детских лет, артиста-пенсионера Пищика-Нарежного.

— Ясно. С «Шедоу» у них не вытанцовывается, — заметил Тарханов. — Решили зайти с фланга, с помощью Мордехая Шварца как-то подобраться к инженеру Семену Нарежному, а через него проникнуть в группу Ландышева. Ну, тут все понятно. Но вернемся к Тимуру Рахитову, — почему вы говорите, что с профилактикой у вас не получилось? В чем же дело, вы его в чем-то подозреваете?

— Да, товарищ генерал. Как только я понял, кто был второй гость Лиховой, — я насторожился. В самом деле, можно ли быть уверенным в неожиданном переплетении имен: старый шпик Мордехай Шварц, резидент Харвуда — Грин и юноша Рахитов, свой человек в семье Семена Нарежного, ближайшего помощника инженера Ландышева. Грин примчался в Ленинград для того, чтобы лично встретиться там со своим агентом Шварцем, а затем туда в то же самое время пожаловал молодой Рахитов? Нет, нет, Виктор Васильевич, я вовсе не утверждаю, что этот юноша причастен к разведке Харвуда… Он чего-то боится и что-то упорно скрывает. Его рассказ о встрече со стариком, то есть со Шварцем, шит белыми нитками от начала до конца; причина неожиданной поездки в Ленинград не вызывает ни малейшего доверия… Совершенно очевидно — Тимур Рахитов не говорит правды, вместо одной лжи наскоро придумывает другую, новую.

— Рахитов… Рахитов… — генерал Тарханов вспоминал. — Его отец работает… — Он назвал учреждение, в котором тот работал.

Полковник Соколов подтвердил:

— Да, тот самый.

— Несколько странно, — генерал покачал головой. — Что вы думаете относительно близости Тимура Рахитова с семьей инженера Нарежного? Он, кажется, хочет жениться на его единственной дочке?

Соколов усмехнулся.

— Мы с ней сегодня должны встретиться, — вот и посоветуемся. Не легко ей будет, но… Я с ней поговорю откровенно.

— Правильно, поговорите, — одобрил генерал Тарханов.

Скорбная фигура в черном появилась у калитки дачи Нарежных вскоре после того, как Ефим Саулыч, изнывая от скуки, принялся — в который раз! — перечитывать «Сагу о Форсайтах». Отвлекаясь от чтения, Ефим Саулыч пытался решить важный вопрос: что бы такое предпринять, дабы хоть на час-другой оказаться среди оживленных, шумных, жизнерадостных людей. Сложившаяся с годами привычка, мудро именуемая учеными «жизненным стереотипом», зверски терзала ушедшего на пенсию артиста, не давала ему возможности нормально пользоваться заслуженным им отдыхом. Тишина угнетала его. Поэтому, услышав не очень уверенный звонок и увидев за калиткой незнакомца, Ефим Саулыч обрадовался. Каково же было его удивление, когда в стоявшем перед ним гражданине он признал Мордехая Шварца! Они не встречались целую вечность, с того самого времени, когда пацанами бегали по живописным, изрытым колдобинами и канавами окраинам Одессы. Они как-то незаметно разошлись в жизни и вряд ли за все это время один из них хоть раз вспомнил о другом. Во всяком случае, из памяти Ефима Саулыча высокомерно-заносчивый мальчишка Шварц исчез начисто. И вот теперь, когда прошли десятилетия, тот стоял перед ним собственной персоной и без всякой прежней фанаберии дружески протягивал к нему руки. Словно детство, горькое, но все же неповторимое, единственное и потому радостное, вошло с ним на обширную застекленную веранду дачи Нарежных. От природы добрый и хлебосольный, Ефим Саулыч не знал куда и посадить вестника детских лет, суетился у стола, подавал команды своей Эмилии… Неожиданный гость казался страшно расстроенным, встреча с другом ребяческих игр, должно быть, разбудила в нем давно уснувшую юношескую сентиментальность, воспоминания и переживания сейчас буквально распирали его. Он сидел о трясущимися губами, со слезами на глазах, не выпуская из рук носового платка, которым нет-нет да и смахивал набегавшие слезы.

Выпили по маленькой, закусили, опять выпили, — гость не переставал рассказывать все новые и новые эпизоды из далекого одесского детства, о которых Ефим Саулыч абсолютно ничего не помнил. Гость говорил и говорил, не давая хозяину возможности слова вставить. Ефиму Саулычу это не очень нравилось.

Потом они бродили по дорожкам сада, молчаливый поневоле, взволнованный Ефим Саулыч и занятый своими воспоминаниями Мордехай Шварц, и тогда-то и заметил их Тимур Рахитов. Гость работал по плану; надлежало старика артиста не только расположить к себе, но прежде всего во что бы то ни стало убедить его во всем том, что он, Мордехай Шварц, рассказывал тут, приучить Пищика-Нарежного верить «старому другу». Это был своего рода гипноз. Однако, действуя таким образом, старый разведчик допустил ошибку, — ведь при таком его поведении Ефим Саулыч был обречен на молчание, которому неизбежно сопутствует размышление. Сперва старик умилялся и внутренне удивлялся емкой памяти гостя, сумевшей сохранить в себе массу ничем не примечательных подробностей, потом незаметно сам углубился в воспоминания и с удивлением обнаружил слишком уж резкое несоответствие между тем, о чем с таким упоением и надрывом повествовал ему Мордехай Шварц, и тем, что было в действительности. У обоих позади подернутая дымкой времени жизнь в Одессе, но сквозь эту дымку Ефим Саулыч разглядел сейчас и те, неузнаваемо изменившиеся окраины родного города на берегу Черного моря, и себя, и того, что прогуливался теперь с ним по садику дачи Нарежных. Не существовало между ними дружбы. Со стаей босоногих сорванцов мчался по пыльным улочкам тогдашней Одессы оборвыш Ефим, сын сапожника Саула Пищика, и рядом с ним никогда не было и не могло быть всегда хорошо одетого, спесивого парнишки Мордехая, сына богача Шварца, владевшего большим галантерейным магазином. Действительно, появлялся иногда на окраине сын Шварца, с компанией таких же молодчиков, как он сам, и возникали тогда между теми и другими не игры, а драки. Что же он — перезабыл, что ли? А может, путает — старость подводит? Или забавляется тем, что морочит ему голову? Как мог сын магазинщика Шварца забыть о том, что он был богат, а Ефим Пищик беден, о том, что они всегда ненавидели друг друга? Нет, он конечно же не забыл. Так чего же ради сочиняет он тут сказки перед человеком, с которым у него никогда не было ничего общего?

Снова уселись за стол. На этот раз для того, чтобы не забыть о своем решении оставаться и дольше в роли хлебосольного и недалекого хозяина, Ефиму Саулычу пришлось пустить в ход актерские способности. Его так и подмывало спросить расчувствовавшегося гостя, как он жил, чем занимался, не вышел ли уже на пенсию, но он тактично молчал, ждал, когда тот сам заговорит о себе, ведь не лирикой же заниматься он сюда явился. И такой момент наступил.

— Вот соскучился по родине, Ефим, приехал посмотреть, что и как… Умирать все-таки тянет на родную землю, — тихо произнес Мордехай Шварц и, откинувшись на спинку кресла, пристально взглянул на инженера.

— Откуда приехал посмотреть на родину? — с недоумением спросил Ефим Саулыч. — А ты где же жил-то все эти годы, разве не в Советском Союзе?

Мордехай Шварц отрицательно покачал головой, и такая тоска и отчаяние отразились в его глазах, что старика-хозяина передернуло: гость явно переигрывал.

— В Швейцарии я…

— И давно там? Что поделывал? — любопытствовал Ефим Саулыч.

Шварц неожиданно закатил белки глаз, выговорил почти шепотом:

— Руковожу религиозной общиной, раввин.

Это, пожалуй, логично — от торговли к Библии. Ищет утешения в рукописных свитках Ветхого завета, молится своему богу Яхве, с упоением перечитывает жизнеописания первых царей израильских — Саула, Давида и Соломона. О Соломоне — «мудрейшем из людей» — нередко читал в Библии сапожник Саул Пищик и каждый раз не переставал удивляться: имел царь Соломон в гареме своем семьсот жен и триста наложниц, а в Библии хоть бы слово осуждения в его адрес за моральную недостаточность, за чрезмерное женолюбие. Подвыпив, отец Ефима, бывало, игриво улыбался жене, подмаргивал и неизменно изрекал: «Довольно с меня быть Саулом, хотелось бы хоть немного побыть Соломоном». И об этом вспомнил сейчас одесский пацан Ефимка Пищик, ставший известным артистом Нарежным. Он даже перестал слушать Мордехая Шварца: «Тоже мне — раввин!»

А тот нудно бубнил:

— И сказал бог Яхве Моисею, обратив через него лик свой ко всему народу израильскому: «Если вы будете слушаться гласа моего и соблюдать завет мой, то будете моим уделом из всех народов, ибо моя вся земля; а вы будете у меня царством священников и народом святош». — Повторил с ударением: — «Будете моим уделом из всех народов»…

Ефим Саулыч хмуро заметил:

— Твой бог Яхве, видимо, забыл о своем обещании. Гитлер вон истребил евреев целых шесть миллионов, — хотел уничтожить одиннадцать, да не успел. Советская армия помешала.

Мордехай Шварц произнес гнусаво, нараспев:

— В книге Бытия сказано: «И раскаялся Господь, что создал человека на земле, и воскорбел в сердце своем. И сказал Господь: истреблю с лица земли человеков, которых я сотворил, от человека до скотов, и гадов и птиц небесных истреблю, ибо я раскаялся, что создал их».

— Тексты эти лишний раз свидетельствуют о несвященном характере Библии… Да и приводишь ты их некстати, Мордехай, кощунство получается. — Ефим Саулыч нахмурился, внимательно присмотрелся к гостю: — Или ты запугивать меня пришел? — Мордехай Шварц молчал. — Ты что же, в Одессу возвратиться надумал, что ли?

— Да, надумал, на родине умереть хочу.

— Что ж, это, конечно, правильно. А как жить думаешь?

— Для начала сбережения переведу, а там видно будет. Религии всю жизнь посвятил я, отходить от нее поздно, — смиренно пояснил Шварц.

Расстались дружелюбно, попросил Шварц разрешения до отъезда в Одессу еще раз-другой навестить старого «приятеля». Ефим Саулыч предложил не стесняться, заезжать в любой день. Проводив гостя, долго сосредоточенно размышлял…

Через недельку Мордехай Шварц заявился опять. Обстоятельно рассказывал о поездках по достопримечательным местам Москвы и Подмосковья, вздыхал по Одессе, привел несколько цитат из Библии и как-то незаметно перевел разговор на США: вот уж где поистине не жизнь, а рай, населенный подлинными христианами! Ефим Саулыч сердито фыркнул, сказал насмешливо:

— Не обижайся, но, честное слово, у тебя мозги набекрень, Мордехай. В Священном писании какая важнейшая заповедь? Не убий! А что делают твои «настоящие христиане» за океаном? Странное у тебя представление о рае!

Заехав к Нарежным на следующий день, Мордехай Шварц впервые проявил интерес к сыну старого друга, сказал, что перед отъездом в Одессу очень хотел бы повидаться с ним, и осведомился, почему он до сих пор ни разу не застал его дома. Ефим Саулыч сына показать обещал. И действительно, свидание с инженером Нарежным вскоре состоялось. Инженер оказался средних лет человеком, симпатичным, общительным, радушным. «Весь в отца», — отметил про себя Мордехай Шварц. Отношения установились сразу же спокойно-нормальные, какие-то домашние. Инженер обычно жил где-то в другом месте, по-видимому, вне Москвы, там, где работал, однако недавно малость приболел, и начальство велело ему, по совету врачей, немного отдохнуть, «отлежаться». И, естественно, он отправился домой, к родным, к дочке-студентке. Жалел только, что, занятая по службе, не могла вместе с ним приехать и жена. Отец, мать и дочь Марина страшно обрадовались возможности побыть целую неделю с родным человеком, окружили его заботой, вниманием, лаской. В этой дружной семье и Мордехай Шварц почувствовал себя как дома. Он не заводил больше религиозных споров со стариком-хозяином и будто забыл о заокеанском «рае», который еще недавно ему расхваливал. Он явно о чем-то размышлял.

Инженер Нарежный рекомендацию врачей понимал по-своему, вовсе не собирался валяться в кровати, и Мордехай Шварц воспользовался этим для того, чтобы в его компании пошататься по советской столице. Вместительную «Чайку» инженера Нарежного можно было видеть и у ворот Выставки достижений народного хозяйства, и на стоянке против стадиона «Динамо»… Мордехай Шварц деликатно не надоедал инженеру расспросами по поводу характера работы, которой тот занимается, и, казалось, вообще этим не интересовался. Шварц объявил своим друзьям Нарежным, что в тот день, когда Семен Ефимович уедет к месту своей работы, он тоже покинет Москву, отправится в солнечную Одессу и как-то постарается подготовить «плацдарм» для своей будущей жизни там.

Наступил последний день неожиданных «каникул» инженера Нарежного. С очередной прогулки они возвращались уже под вечер.

— Завтра за работу, — сказал инженер с удовлетворением.

— Соскучились?

— Да, знаете, привычка, втянулся, — Нарежный произнес эти слова тоном, в котором чувствовалась теплота. — Вот переедете к нам, на родину, чаще встречаться будем, — продолжал инженер. — Только откровенно скажу, кое-что мне в ваших планах не по душе. Отец говорил мне… Раввином, что ли, захотели быть. У нас вы найдете для себя более полезное занятие.

Мордехай Шварц ухмыльнулся, передернул тонкими бескровными губами.

— Не буду я раввином, передумал, — признался он.

— Вот и правильно, — одобрил Нарежный. Помолчали. Машина мчалась улицами столицы, часто останавливаясь у светофоров.

— Есть у меня дело к вам, — задумчиво, будто колеблясь, начал Шварц.

— Говорите, слушаю, — инженер с живостью повернулся к нему.

— Здесь не могу, — Мордехай Шварц глазами показал на шофера, — вопрос-то слишком для меня важный… и щепетильный. Может, мы проехались бы куда-нибудь в укромное местечко, а?

— Щепетильный, говорите, вопрос? — Нарежный окинул спутника внимательным взглядом. — Тогда едемте к нам на дачу, лучшего места не сыскать, уж там-то нас с вами никто не подслушает.

Мордехай Шварц возражать не стал.

Глава четырнадцатая

Отсюда, из открытого окна расположенной на втором этаже комнаты, виднелась улица дачного поселка. Мордехай Шварц, попросив разрешения «размяться», тщательно облазил садик, обшарил изгородь, осмотрел окрестности, однако ничего подозрительного не заметил — царили обычные здесь покой и непонятное для Шварца благодушие. Эмилия стряпала на кухне, Ефим Саулыч задержался сегодня на даче Лучепольского…

Нарежный появился со спичками и коробкой сигарет. Легко опустился в тростниковое кресло.

— Ну-с, приступим, — шутливо заговорил он.

— Приступим, — неопределенно произнес Мордехай Шварц. — Не обратили ли вы внимание, Семен Ефимович, на то обстоятельство, что я ни разу не спросил вас о вашей работе?

— Обратил. Вашу деликатность оценил.

— Сегодня мне, к сожалению, придется отбросить деликатность. В интересах дела. В ваших персонально интересах, — деловито заговорил Шварц.

— Вы знаете, где и кем я работаю? — удивился Нарежный.

— Да, знаю. Я не собираюсь расспрашивать вас о ваших тайнах. — Шварц попытался улыбнуться. — У меня разговор с вами иного рода.

— Слушаю, — произнес Нарежный.

— Скажите, вы довольны своей жизнью?

— Да, конечно, а почему бы мне не быть довольным? — насторожился инженер. — Я имею любимую работу, отличные условия, все, что мне нужно.

— У вас скудное воображение, инженер Нарежный, — угрюмо усмехнулся Шварц. — Не будем говорить о том, что вы имеете. Лучше я скажу вам, чего у вас нет: денег… погодите, не перебивайте, я знаю — вы скажете, что получаете хорошую заработную плату… Но я имею в виду огромные суммы денег.

Нарежный расхохотался.

— Чудак!.. Да зачем мне миллионы? Я ведь не собираюсь открывать магазины на Кузнецком мосту!

— На Кузнецком мосту — нет, а вообще… — Шварц холодно улыбнулся, глаза его зло сощурились. — Придет время, и вы уразумеете, что такое деньги.

— Не пойму — как же вы собираетесь жить в Советском Союзе с такими дикими представлениями? — удивился инженер.

Пропустив замечание Нарежного мимо ушей, Шварц продолжал:

— Итак, вы не имеете того количества денег, которое вполне могли бы заработать. Деньги — значит богатство, влияние… Богатство — не просто текущий счет в банке, но и поместья, яхты, акции.

— Но мне ничего этого не нужно — я же ученый, а не бизнесмен! — вскричал Нарежный.

— Нужно, нужно, поверьте мне, Семен Ефимович! — Шварц зло хихикнул. — Меня вы можете не таиться, я вас прорабатывать не стану. Допустим на минутку, что по жизненной вашей неопытности вы не цените деньги…

— Доллары? — неожиданно спросил Нарежный.

— Да, — вызывающе подтвердил Мордехай Шварц. — Доллары. Но не будем говорить о деньгах. Мне известно: на службе вы занимаете солидное положение, вас ценят, вас знают как превосходного ученого. Не так ли?

— Возможно, так.

— Вам доверили работу исключительной секретности, — с неожиданным жаром продолжал Шварц. — Это же парадоксально — вы знаменитый ученый, а славы не имеете! Понимаете ли вы, что такое слава, подлинно мировая известность?

— Не задумывался над этим.

— Задумывались! А выхода не видите — в этом ваше несчастье.

— А слава-то… какая же она? — тихо спросил Нарежный.

— Ордена…

— Есть у меня ордена.

— Статьи в мировой прессе — ваши и о вас, выступления на пресс-конференциях, участие в международных конгрессах… Ваши портреты на обложках журналов…

— Н-да… — вздохнул Нарежный, не поднимая глаз, усиленно пыхтя сигаретой.

— Кроме денег и славы имеется и еще одно важнейшее соображение, — продолжал нажимать Шварц. Он немного выждал, но, так как инженер молчал, продолжал: — Вы умный человек и должны понимать истинное положение вещей: разразись, не дай бог, война — победа будет за ними. — Мордехай Шварц ткнул пальцем куда-то в сторону. — У них тех-ни-ка! Но я знаю: вы слишком осведомлены, и не хочу спорить с вами. Вы будете утверждать, что Советский Союз сильнее и, между нами, возможно, так оно и есть. Но ведь дело не только в военной технике, все решает тактика, стратегия.

— Что именно вы имеете в виду? — с интересом перебил Нарежный.

— Простую вещь, Семен Ефимович. Вы, конечно, отлично понимаете значение внезапного термоядерного нападения. Так чего же ради вы, талантливый и нужный науке человек, заранее обрекаете себя на уничтожение?

Нарежный молча курил, следил за сизыми колечками уплывающего в окно дыма.

— И какой же выход? — спросил он наконец.

— А если бы выход нашелся? — упрямо осведомился гость.

— Я не увлекаюсь шарадами, — раздраженно произнес инженер.

— Вы хотите вступить со мной в деловой разговор? — Шварц нагло ухмыльнулся.

— Такой я считаю нашу беседу с самого начала, — уклончиво ответил Нарежный.

— Хорошо, раз вы так настаиваете… — вызывающе сказал Шварц. — Когда я собирался ехать в Советский Союз, ко мне обратилась одна американская фирма. Меня просили встретиться с вами и передать вам деловое предложение. Это, безусловно, ваше дело, но я советовал бы вам внимательно отнестись к предложению фирмы. — Шварц умолк, испытующе разглядывая собеседника.

— Да не тяните вы, черт вас возьми! — неожиданно вспылил Нарежный. — Выкладывайте ваше предложение.

— Не мое, а фирмы, — уточнил Мордехай Шварц. — Вам предлагается поступить на службу фирмы… Гарантируется огромный оклад, в долларах. Жалованье будет регулярно переводиться на ваш текущий счет в нью-йоркском банке, как только вы дадите свое согласие.

— Мне обещают лаборатории, экспериментальный завод, не так ли?

— Н-нет, — возразил Шварц. — Дело в том, что вам придется предварительно заслужить право на отъезд за океан.

— Чего же, в таком случае, хочет от меня фирма? — удивился Нарежный. — Если я соглашусь вступить в штат ее сотрудником, то мне придется уехать из Советского Союза…

— Наоборот, вам пока необходимо остаться здесь, — бесстрастно пояснил Шварц. — Лаборатории в Штатах вы получите позднее, сначала надо выполнить задание фирмы непосредственно на территории Советского Союза. Согласны?

— Трудно согласиться, не зная характера поручения. — Нарежный пожал плечами.

— Первое распоряжение фирмы вам следует выполнить в срочном порядке. Накануне моего отъезда из Советского Союза мы встретимся в этой же комнате, и вы вручите мне материалы, которыми интересуется фирма: о работе группы инженера Ландышева. Понимаете?

— Еще бы! Мне предлагают сделаться шпионом, изменником родины, — резко сказал Нарежный.

— Оставьте красивые фразы! — сквозь зубы процедил Мордехай Шварц. — Постарайтесь быть деловым человеком. О чем вы задумались?

— Соображаю, не следует ли мне позвонить вот сейчас в органы государственной безопасности. — Нарежный в упор посмотрел на гостя.

Тот спокойно ответил:

— Этого не следует делать, инженер Нарежный. Арестовывать меня не за что. Оружия я при себе не имею, разведывательных данных не собираю, военные объекты не фотографирую. Я выполнил лишь просьбу фирмы, а примете вы ее или нет — это ваше дело.

— Успокойтесь, я пошутил, — сказал Нарежный. — Надеюсь, вы сами понимаете необычность вашего обращения ко мне… Это так неожиданно… Чем вы можете подтвердить факт обращения фирмы ко мне с предложением стать ее сотрудником? Имеется ли при вас в письменном виде первое задание мне, о котором вы только что говорили?

— Это деловой разговор, — удовлетворенно усмехнулся Шварц. Он вынул из бокового кармана и положил перед хозяином бумаги.

— Читайте.

Перед инженером лежали оба документа, о которых он спросил Шварца. Составлены они были на английском языке.

— Теперь верите мне? — торжествующе произнес гость. — Вот авторучка — подпишитесь.

Инженер отрицательно покачал головой.

— Нет, я на такое не пойду, — упавшим голосом произнес он.

— Боитесь? — с презрительной ухмылкой спросил Мордехай Шварц.

— Боюсь, — подтвердил хозяин.

— Ну, хватит дурака валять! — резко сказал гость. — Или вы сию минуту подпишете контракт и будете выполнять любое задание фирмы, или вы погибли.

— Как то есть погиб?

— Очень просто, — Шварц снова полез в свои бездонные карманы, на стол легла целая пачка фотоснимков. — Смотрите, вот мы с вами — во всех местах, где мы побывали в течение прошлой недели. Мы буквально не расставались.

— Ну и что же? — еще не понимая, допытывался хозяин.

— Прежде чем я покину эту страну, органам госбезопасности будет известно, что я, старый друг вашего отца, агент иностранной разведки. А как только я пересеку границу, в зарубежной печати будут помещены интервью со мной корреспондентов различных агентств. Я поведаю всему миру, как меня великолепно принимал знаменитый советский ученый Нарежный и какие мы с ним единомышленники. А в подтверждение правильности интервью я опубликую в газетах вот эти снимки. Ну, сделаем кое-что еще… Одним словом, на вашей карьере после этого можно поставить крест, вам перестанут доверять, на пушечный выстрел не подпустят к секретной работе, и я вам не позавидую: скорее всего, вас посадят. — Шварц старательно запрятал дерматиновую папку обратно в боковой карман. — У вас нет выхода, инженер Нарежный, — с раздражением сказал он.

— Тут какая-то ошибка, мистер Шварц, — неожиданно спокойно возразил его собеседник. — Вам, по-видимому, был нужен инженер Нарежный?

— Что вы хотите этим сказать? — Шварц настороженно воззрился на инженера.

— Очевидно, по старости вы перепутали и приняли меня за моего друга Семена Нарежного.

— Кто же вы? — Шварц вскочил на ноги.

— Моя фамилия Черток… Инженер Черток, с машиностроительного завода. К работе Ландышева не имею ни малейшего отношения.

— Вы… Но… — Мордехай Шварц схватился за голову. — Вы хотите погубить меня? Я убью вас!

— Легко может случиться наоборот, — спокойно сказал Черток. — Я значительно моложе вас, сильнее и к тому же вооружен. — Он сидел заложив руки в карманы брюк и спокойно жевал сигарету.

— Как же это называется? — в отчаянии вырвалось у Шварца.

Черток слегка передернул плечами.

— Я в подобных делах плохо разбираюсь, мистер Шварц, — со спокойной брезгливостью сказал он. — Но по-моему, это борьба нашей контрразведки с иностранной разведкой, которую конкретно здесь представляете вы, и на этот раз и вы, и ваша разведка провалились. Я в данном случае лишь помогал, правда, помогал с удовольствием нашим чекистам. Ведь — я друг Нарежного.

— Вы ничего не сумеете доказать, мы были здесь одни, — задыхаясь, заметил Шварц.

— Во-первых, у вас в кармане лежат улики, которые я не позволю вам уничтожить, — бесстрастно произнес Черток. — Во-вторых, в ожидании нашей с вами беседы, а мы не сомневались, что рано или поздно она должна состояться, мы приняли меры к тому, чтобы каждое наше слово было слышно в другой комнате, внизу.

— Там чекисты? — со страхом вырвалось у Мордехая Шварца.

— Да, мистер, и они — слышите? — поднимаются сюда. Боюсь, что вместо прекрасной Одессы вам придется на время поехать в другое место. Спокойно, мистер, спокойно! — в голосе инженера послышались угроза, негодование и гнев.

В комнату быстро вошли полковник Соколов и майор Русаков.

Глава пятнадцатая

Поездка в Ленинград насторожила Грина. Что-то случилось, он это чувствовал, но что именно, понять не мог. Ночное происшествие на острове Декабристов заставило его задуматься — не причастна ли к нему Тамара Лихова? Однако, тщательно взвесив «за» и «против», Грин пришел к выводу, что она тут ни при чем, что ей вполне можно доверять. Молодящаяся старушка, суеверная и религиозная, даже не подозревала, каких людей ей приходится принимать по приказу отца Геронтия. Невежественная и корыстолюбивая ханжа Лихова в приобщении к религии искала ощущения своей исключительности, непохожести на окружающих ее нормальных советских людей, а редкие тайные посещения незнакомых от «отца Геронтия» воспринимала как оказанное ей особое доверие. Нет-нет, Лихова понятия не имеет о том парне, которого ему пришлось оглушить неподалеку от дома, в котором она проживает. Грин успел ознакомиться с документами молодого человека — он оказался из Москвы, аспирант одного из институтов. Что же ему было нужно, кого и зачем он выслеживал? На кой черт ему понадобился Мордехай Шварц — он не мог даже знать заранее о его существовании? А если он интересовался не Шварцем? А если он из самой Москвы увязался за ним, за Грином? Отбросить эту мысль Грин не мог. Как и с какой целью тот парень стал на его след — в данном случае имело второстепенное значение, важен был факт. Из создавшегося положения Грин немедленно сделал соответствующие выводы. На явке у Лиховой на какое-то время следовало поставить крест, иначе работники советских органов государственной безопасности могут превратить ее в ловушку. Задерживаться в Ленинграде нельзя, возвращаться в Москву — тоже. Если предположить, что молодой человек следил не за Шварцем, а именно за ним, то можно ожидать, что чекисты так или иначе узнают от него, что Грин разгуливает в форме советского полковника.

Все это Грин сообразил через несколько часов после нападения на Тимура Рахитова, а сообразив, остро пожалел, что не убил его: теперь оказалось необходимым срочно менять шкуру. В тот же день «полковник Сырцов» перестал существовать, — Грин переоделся в штатское; пиджак «под деревню», кепка, брезентовый плащ, кирзовые сапоги, положил в карман новый комплект документов. Отныне он бухгалтер одного из леспромхозов Корней Авдеев. Документы были не липой, человек такой действительно на Печоре работал. В паспорте лежала заблаговременно заготовленная справка о том, что бухгалтер Авдеев находится в отпуске еще за прошлый год.

Грин поспешно покинул Ленинград, однако не доезжая до столицы, ночью незаметно сошел с поезда на одной из маленьких станций, осторожно огляделся и углубился в лес.

Хорошо, что он всегда был предусмотрителен — заранее изучил местность, дорогу и теперь, даже в темноте, продвигался уверенно. Лес густел, становился труднопроходимым, за неширокой и мелкой речкой началось болото. Грин шел, тщательно сверяясь с известными ему приметами, перелезал через сгнившие стволы деревьев, продирался сквозь заросли кустарника. От станции надо было пройти не менее десяти километров.

К рассвету Грин забрался в дикую чащобу… Больше ему деваться сейчас некуда. Грин это хорошо понимал.

Час за часом Грин размышлял, анализировал, строил планы… Снова и снова возвращался к тому, что произошло в Ленинграде. Человек Харвуда, призванный оказывать ему всемерную помощь, чего-то недоглядел, и в решительный момент, когда настало время идти на связь с прибывшим в Советский Союз по вызову Грина Мордехаем Шварцем, нити оказались порваны. Так, неожиданно и вопреки всем правилам конспирации, Грину пришлось тогда уехать на дачу Ирэн Грант, для свидания с этой энергичной особой. Он ехал к ней с неспокойным сердцем, будто предчувствуя грядущие беды. И предчувствие не обмануло его! А что, если тот парень увязался за ним как раз тогда, когда он навестил Грант? Не значит ли это, что она провалилась? Но ведь мальчишка аспирант института, а не чекист с площади Дзержинского, в чем же дело?

Накануне отъезда в Ленинград Грин предварительно условился с Ирэн Грант: в случае какой-либо неожиданности, если ему нельзя будет вернуться в Москву, он спрячется в свое запасное убежище, — оно имело то бесспорное преимущество, что связь с ним можно установить без особых затруднений. Сегодня помощники Грина убедятся, что он не вернулся, следовательно, завтра кто-то из них явится в условленное место, чтобы взять из тайника шифровку от него.

Шифровку составил обстоятельную: информировал о событии в Ленинграде, дал указание не спускать глаз с Мордехая Шварца в течение всего времени пребывания того в Москве, приказал срочно выяснить, кто такой Тимур Рахитов и с какой целью он посетил Ленинград… Не имеет ли он отношения к агенту Серому? Если это предположение подтвердится — можно быть уверенными, что Тимур действовал по заданию чекистов… Ирэн Грант предписывалась строжайшая осторожность. Грин требовал немедленно сообщить ему сведения о Василии Прокудине.

С наступлением ночи Грин с ружьем за спиной и патронташем у пояса отправился к шоссе на Загорск, до которого от его убежища по прямой было километров шесть. И этот путь он заблаговременно изучил, шел быстро. Вышел точно к условленному месту. Вот и большой, покрытый зелеными лишаями камень, в углубление под который он осторожно положил металлическую коробочку с шифровкой. Убедившись, что за ним никто не следит, Грин быстро покинул шоссе и опять ушел в лес.

Секретарша заглянула в дверь.

— Михаил Борисович, возьмите трубочку.

Рахитов потянулся к телефону, не отрывая глаз от лежавших перед ним бумаг, буркнул:

— Слушаю.

Если бы секретарше взбрела в голову мысль снова взглянуть на своего шефа, она была бы поражена переменой, мгновенно происшедшей с ним. Услышав в телефонной трубке знакомый голос, он весь как-то съежился, побледнел — говорил Годдарт. Ему нужен был пропуск, срочно.

Рахитов послушно позвонил в бюро пропусков, дал указание пропустить к нему гражданина Егорова. Потом осторожно опустил трубку на рычажок и платком вытер холодный пот, проступивший на его физиономии. Итак, им опять что-то нужно! Чего еще потребует от него этот страшный человек с рыжей бородой и спрятанными за большими очками в золотой оправе жестокими глазами?

Как только за Годдартом закрылась дверь в приемную, выражение спокойной солидности точно стерли с его рыхлой физиономии, и Рахитов остро почувствовал какую-то беду.

Годдарт был немногословен.

— Сегодня, сейчас же, повидайте вашего сына и выясните у него, зачем он ездил в Ленинград?

— В Ленинград? — вскинул брови Рахитов в искреннем удивлении.

— Да, вы же слышали — в Ленинград, — с холодной угрозой подтвердил Годдарт. — Две недели назад. Вы должны добиться того, чтобы ваш сын сказал вам правду: что ему там понадобилось, за кем он следил и почему… — Годдарт говорил сухо, враждебно и, очевидно, желая подчеркнуть, насколько срочно следует выполнить его поручение, даже не сел.

— Это имеет для вас значение? — спросил Рахитов, желая выиграть время и осмыслить услышанное от «Егорова».

Годдарт посмотрел на него с невероятным презрением.

— Очень большое значение, — подтвердил он, — и в первую очередь для вас лично… Выясните, не вызывали ли вашего сына в КГБ, о чем его там расспрашивали, какие он дал показания.

— КГБ… — в страхе произнес Рахитов.

— Дошло наконец? — Годдарт удовлетворенно хмыкнул: казалось, переживания Рахитова доставляли ему удовольствие. — Ваш прыткий сынок, если его вовремя не остановить, может подвести вас… понимаете?

— Да, да. Конечно… — Рахитов вскочил, засуетился. — Я сейчас же поеду домой, повидаю Тимура.

Годдарт бросил взгляд на наручные часы.

— Ровно в семнадцать тридцать мы встретимся на Гоголевском бульваре, у памятника, я буду вас ждать, — взял отмеченный Рахитовым пропуск и ушел.

Тимур оказался дома. Неестественно бледный, расстроенный, Рахитов плюхнулся в кресло и скверно выругался. Он заявил Тимуру, что сегодня его вызывали в Комитет государственной безопасности и там он имел крайне неприятный разговор. Это были общие слова, однако ничего иного Рахитов сказать и не мог, — ведь он пока что не располагал сведениями, касающимися этой странной поездки Тимура в Ленинград. Он был обязан заставить Тимура сказать правду, вызвать его на откровенный разговор и в то же время инстинктивно боялся и этого разговора и откровенности, чувствовал — юноша неспроста скрыл от него свою поездку. Подсознательно Рахитов опасался услышать от сына о возникших у того подозрениях. С ужасом понял: сейчас с этим пареньком он говорит не как отец, а как агент иностранной разведки Серый, иначе нельзя.

Так настал тот момент, о котором Тимур мечтал и которого страшно боялся, — беседа с отцом, предельно откровенная, наконец-то состоялась. Тимур не имел оснований что-либо скрывать, на этот раз он без обиняков выложил свои сомнения, подозрения, с болью и еле сдерживаемыми слезами поведал о своих страданиях, рассказал о встрече с «Ириной Петровной», Ирэн Грант, в Центральном парке культуры и отдыха имени Горького и высказал полную уверенность: Егоров, с которым она поддерживает тайком контакт — предатель, как и тот «полковник». Тимур не ограничился исповедью и пересказом того, что было в КГБ, он задал Рахитову ряд вопросов и потребовал объяснений.

Рахитов сидел молча, чувствуя, что еще немного — и он потеряет сознание или сойдет с ума от страха.

Надо было что-то говорить. Но что? Тимур ждет от него откровенности. Вот сейчас он решит, насколько правильны были возникшие у него подозрения, и начнет действовать. Любопытно, что стал бы он делать, узнав правду? Но Рахитов не мог, физически не мог пойти на риск, да и к чему Тимуру истина? Что, собственно, он хочет, почему сует нос не в свое дело? Рахитов почувствовал, как злоба снова овладевает им, и постарался взять себя в руки — Тимур ни в коем случае не должен был ничего заметить. Он сделал вид, что весьма огорчен, с наигранной искренностью заверил сына, что понятия не имеет, что за люди Ирина Петровна и Егоров и зачем им понадобилось втираться в его окружение: Он так и сказал «окружение». Рахитов поблагодарил Тимура за откровенность, основательно выговорил ему за то, что тот не нашел в себе мужества «прямо и чистосердечно» поделиться с ним, своим отцом, возникшими у него мыслями, и обещал не откладывая в долгий ящик разобраться в сложившейся ситуации. В заключение Рахитов взял с Тимура честное слово, что этот тяжелый и неожиданный разговор останется между ними, обещая в свою очередь вернуться к нему — не сегодня, так завтра.

Весь этот день Рахитов пытался определить свое поведение при новой встрече с «Егоровым», решить — в какой мере он должен быть с ним откровенным, но ни к какому выводу не пришел: он-то в отличие от Тимура знал, с какими страшными людьми связал свою судьбу, знал, что в случае чего пощады от них ждать не следует. Он так ничего и не надумал, придя в условленное время к памятнику Гоголю. Егоров не заставил себя ждать, — они как бы случайно пошли по бульвару вместе.

— Ну? — спросил Годдарт.

Рахитов рассказал все, как было. Дошли до метро «Кропоткинская». Годдарт небрежно кивнул и быстро начал спускаться по ступенькам: он спешил сообщить Грину ответ на его запрос и получить от него указание, что делать дальше.

Приказание от Грина он вскоре получил.

Прогулку к Загорскому шоссе пришлось повторить через неделю. В условленный день Грин пришел к заветному камню и взял из тайника под ним металлическую коробочку, точно такую же, как та, которую оставил он. Удалившись на значительное расстояние от шоссе, вынул из коробки шифровку: в ней сообщалось об аресте Мордехая Шварца. Это был удар, от которого Грин пошатнулся. Неужели неудачи не перестанут преследовать его в этой стране? Итак, придется все начинать сначала.

Прошло не менее часа, прежде чем Грин оказался в состоянии снова приняться за шифровку: Тимур Рахитов — сын агента Серого, завербованного Ирэн Грант в помощь Годдарту-Егорову. Серый имел беседу со своим сыном, и тот сообщил ему следующее: заподозрив отца в связях с иностранцами, начал следить за Грант, хотел выдать органам КГБ подозрительного «полковника», приходившего к Лиховой, но, к сожалению, потерял его. Был вызван на площадь Дзержинского — боясь запутать отца, правды там не сказал.

Грин, не сходя с места, принялся составлять очередное указание своим помощникам. О мерах, которые следует принять после провала Мордехая Шварца, придется еще подумать там, в бункере, но относительно Тимура Рахитова дело не терпело отлагательств — чего доброго, он или начнет исповедоваться своей возлюбленной Марине Нарежной, чтобы вернуть ее любовь, или пойдет в КГБ и там разнюнится. А тогда чекисты схватят Серого, Годдарта-Егорова и Ирэн Грант. Такого провала следовало избежать любой ценой. Грин написал шифрованный приказ, спрятал его в тайник и побрел в свое убежище под дубом. Он знал: его приказ будет в надежных руках.

Что-то в жизни надломилось. Тимуру казалось — запираясь и болтая вздор, он ведет себя умно и житейски правильно, а на деле получилось не так. Чего-то он все-таки не знал, в чем-то допустил ошибку. Тимур верил: скоро все само собой образуется, ведь теперь это дело в надежных руках отца, которому он привык доверять. Однако шли дни, а ничего не менялось. Можно было подумать, будто отец умышленно избегает его. У Нарежных встречали его с ощутимым холодком, кончилось тем, что Марина как-то позвонила ему и сообщила, что на неделю уезжает к тетке в Тамбов, просила писать: Яшин переулок, двадцать один… Но Тимур хорошо понимал: ей стало невмоготу с ним, и не уезжает она, а бежит от него, от фальши и лжи. Конечно, он не будет писать ей, подождет. А может, она вовсе и не уехала в этот Яшин переулок, а прячется от него? На сердце стало пусто, тоскливо. Бродил по городу, не находя себе места.

Раза два повстречал здоровенного парня, неуклюжего, со злыми, будто оловянными глазами под взбухшими и точно от бессонницы красными веками. А однажды заметил этого парня в двух шагах от своего дома на Кутузовском проспекте. На этот раз Тимур не на шутку встревожился: что бы это могло значить? Пойти в КГБ к полковнику Соколову? После незавершенного разговора с отцом это было абсолютно исключено. Опять объясняться с отцом? Однако внутреннее чувство подсказывало Тимуру: ничего определенного он от отца не услышит, и в его поведении разобраться не сумеет. В конце концов неясным оставалось главное — можно ли ему теперь верить и доверять? А если он просто маневрирует и морочит Тимуру голову? Если действуют силы, против которых он ничего поделать не может? Что же в таком случае изменится, если он узнает о тревогах сына?

Тимур часами был погружен в тягостные размышления и наконец отчетливо понял: необходимо посоветоваться с человеком опытным, попросить у него помощи и совета. Василий Прокудин — вот к кому следовало идти. Тимур не разделял ненависти отца к Прокудину и никогда не сомневался: всячески пороча этого человека, отец никогда не верил ни одному своему слову о нем. Тимур хорошо знал о том, насколько подло поступил его отец в отношении своего бывшего сотрудника, но не осмеливался вмешаться в это дело, такого вмешательства Рахитов не потерпел бы, поведение сына расценил бы как предательство. Однако сейчас Тимуру было все равно, Прокудину он никогда не переставал доверять. Итак, решение было принято. К сожалению, Тимур не знал, что слишком поздно спохватился…

Сначала он еще раз поехал к Нарежным, — надеялся, что Марина не успела уехать в Тамбов. Электричка пришла на станцию засветло. Как обычно, здесь царили безлюдие и тишина. Салатного цвета «Волга», поджидавшая кого-то неподалеку от крошечного вокзала, внезапно рванулась с места и промчалась мимо Тимура, обдав его пылью. Тимур не обратил на это особого внимания.

Он шел мимо дачных участков и размышлял о своем: если Марина не уехала — он скажет ей все-все и тогда, может быть, незачем будет ездить к Прокудину, а если ее действительно нет, то не станет задерживаться, сегодня же повидает Прокудина.

Тимур миновал последние заборы и пошел меж редких деревьев невзрачного парка… Вон и ложбинка, через которую лениво течет ручеек. Он без труда перешагнул через это естественное препятствие. Тимур сделал пару шагов и неожиданно увидел вынырнувшего ему навстречу из-за кустов широкоплечего, краснолицего человека. Это был тот самый парень. Кто он? Впрочем, Тимур не успел ни о чем подумать… Парень с непостижимой быстротой отвернул в сторону и в тот же миг оказался позади Тимура. Тимур хотел обернуться, посмотреть, где этот неприятный субъект, но не успел — последнее, что ему суждено было видеть — тусклый блеск стали. Как будто на что-то наткнувшись, Тимур упал.

Тихо подползла «Волга», та самая, которую Тимур видел у вокзала. Из машины выскочил человек, схватил Тимура в охапку и отнес в сторону от дороги, в густые заросли кустарника.

— В машину, быстро! — скомандовал он.

Парень безмолвно повиновался. Набирая скорость, «Волга» умчалась. За рулем сидел Джим-Рушников, а позади, прячась за занавесками, его подручный, Симка Андрюхин.

Приказ Грина выполнен. Но это была лишь первая часть задания, которое бандит получил от Годдарта. Через час он появился перед Рахитовым и резко сказал ему:

— Игра кончилась.

— В чем дело? — прохрипел Рахитов, догадываясь.

— Приговор в отношении вашего сына приведен сегодня в исполнение. Предупреждаем — не шумите, пусть другие думают, что хотят, а вы должны знать и помнить, Серый… Поняли? Подписку давали? То-то!

Рушников скрылся, где-то прошумел мотор автомобиля и затих вдали. Рахитов стоял у калитки, обеими руками ухватившись за столб, он не был в состоянии сдвинуться с места: это он погубил сына. Он предал его палачам из разведки Харвуда, больше того, — в глубине преступной души своей Рахитов тогда, на бульваре понимал ведь, что, передавая «Егорову» подробности своей беседы с Тимуром, предает его. И вот они убили Тимура, сына, а он ничего не может сделать, должен молчать, если не хочет, чтобы разделались и с ним самим. Рахитов повис, обняв руками столб у калитки, обмяк, сполз на землю. Здесь и нашла его жена.

— Что с тобой? — встревоженно вскричала она.

Он не ответил. Женщина склонилась: с ним что-то случилось. Она испуганно закричала и бросилась к соседям за помощью.

Глава шестнадцатая

В министерстве обороны у Шулленбурга строго определенных обязанностей не было, он выполнял лишь отдельные поручения министра. Занятый различными политическими манипуляциями, Штрадер его пока не беспокоил — рано… Шулленбург понимал, — его еще и еще проверяют. И он ничуть не сомневался в роли, которую играл приставленный к нему оберст Дитц. Да, у него есть тайны, но Дитцу в них не проникнуть.

С большим интересом встретил он предложение министра — совершить поездку в Москву и там на месте ознакомиться с деятельностью аппарата военного атташе. Шулленбург вылетел на восток, его сопровождал Дитц.

В полдень самолет совершил посадку на Внуковском аэродроме. Подали трап, и Шулленбург с волнением вступил на русскую землю. Зимний день дышал свежим ветром, полоскал алый флаг над аэровокзалом. Его встречал сотрудник посольства. Шулленбург уселся на заднее сиденье, и автомобиль тронулся. Поворот направо, потом налево — и машина рванулась к Москве.

По обе стороны отличного широкого шоссе в сугробах утопали лиственные рощи. Среди очаровательных белых берез и бледно-желтого осинника то и дело поднимались стройные темно-зеленые ели-красавицы. За лесами и перелесками расстилались обширные, уходящие за горизонт поля.

Через четверть часа вдалеке, с левой стороны, показалось в дымке точно повисшее в воздухе здание Московского университета на Ленинских горах. Почти не сбавляя скорости проехали красивый — с новыми домами, с газонами Ленинский проспект, пересекли Октябрьскую площадь и въехали на неширокую, удивительно чистую улицу. «Улица Димитрова»… — многозначительно пояснил сотрудник посольства. Он хотел напомнить высокому гостю о Лейпцигском процессе, на котором закованный в кандалы болгарский коммунист осмелился выступить против германского фашизма. Шулленбург сидел бесстрастный, с замкнутым выражением лица. Автомобиль свернул на Малый Каменный мост, и взорам путников открылся Кремль. Длинная красная стена вдоль Москвы-реки, высокие кирпичные башни с рубиновыми звездами и неправдоподобно красивый дворец на самой вершине Кремлевского холма. Вот оно — сердце Страны Советов! И не было в нем, в этом здании, ни нарочитой пышности, ни мрачной величественности резиденций правителей других государств, которые пришлось повидать Шулленбургу, генерал-полковник вспомнил призванную внушать страх мрачную громаду гитлеровской имперской канцелярии, в которой ему приходилось бывать. Со всех сторон открытый, на чистом фоне голубого неба, позолоченный солнцем Большой Кремлевский дворец должен был вселять в души людей радость, чувство счастья, сознание их человеческого достоинства. Это было неожиданно и ново для Шулленбурга.

Вечером посол сообщил: на следующий день в Кремле начинает работать сессия Верховного Совета СССР.

— На сессии будут рассматриваться вопросы, имеющие непосредственное отношение и к вашему приезду сюда, и к деятельности нашего военного атташе, — предупредил посол.

Он пришел в Кремль в сопровождении переводчика. Слегка морозило. Под ногами поскрипывал искристый снежок. Они прошли через Боровицкие ворота. Переводчик пояснял: «Ивановская площадь… Грановитая палата… Архангельский собор… Патриаршее подворье…» — а Шулленбург думал о своем. Вот сейчас он получит ответ на мучающие его вопросы, окончательно убедится, насколько правы те на Западе, кто беспрестанно кричит об угрозе с Востока.

Шулленбург занял место в ложе, отведенной для дипломатического корпуса.

Прозвенел колокольчик председательствующего, утих шум, сессия приступила к работе. Слово для доклада предоставлено главе правительства Советского Союза.

— Товарищи депутаты!

Шулленбург спросил переводчика, о чем собирается говорить оратор. Переводчик ответил: о разоружении.

Опять пропаганда? Шулленбург помнил сообщения газет: предложение Советского Союза о разоружении обсуждалось на Генеральной Ассамблее Организации Объединенных Наций, о разоружении всеобщем и полном… И вот сейчас, снова, на сессии советского парламента!

Разгром Германии во Второй мировой войне Шулленбург переживал болезненно. Разумом понимал, что иначе и быть не могло, больше того, что поражение гитлеровского рейха — спасение для немецкой нации, и все же страдал, возвращение земель, в свое время силой захваченных у восточных славян, потерю Силезии, Пруссии он долго не мог принять. Разумом понимал, что так надо, что так лучше, что это и справедливо, — и все же… Вот и сейчас, слушая оратора, он размышлял о том же, что так мучило его все эти годы, и снова вынужден был прийти к прежнему выводу: послевоенное устройство Восточной Европы исторически неизбежно, не месть руководила победителями, а стремление восстановить справедливость и помешать любителям авантюр снова превратить Германию в очаг мировой войны.

Шулленбург внимательно слушал переводчика… Итак, Советский Союз готов сам и предлагает другим государствам проявить добрую волю в вопросах разоружения. А в дальнейшем добиться всеобщего и полного разоружения.

Но разве реакционные круги Запада примут эти предложения русских?! От подготовки к новой мировой войне они просто так не откажутся, хотя открыто об этом и не заявят.

Шулленбург усмехнулся: «угроза с Востока» действительно существует, и огромная, — Восток требует мира во всем мире, предлагает полностью разоружиться!

Через пару недель Шулленбург возвратился на родину. И тотчас был приглашен в Мюнхен… Встреча со Штрадером насторожила его. Оказалось, интриги и закулисные комбинации баварского «фюрера» результатов не дали, и, следовательно, остается «последнее средство» — сбросить правительство силой.

Покидая штаб-квартиру главаря заговорщиков, Шулленбург принял твердое решение — немедленно, через Эрику Келлер, предупредить тех, кто должен быть осведомлен о замыслах Штрадера и его банды, тех, кто сумеет обуздать авантюристов. Шулленбург остро почувствовал всю ответственность и тягость своего положения — требовалось подать сигнал тревоги, передать информацию, а он оказался слишком изолированным. Прежде полнейшая изолированность представлялась ему исключительно в положительном свете, она казалась ему надежной гарантией не быть раскрытым прежде времени. Теперь оказалось, что изолированность имеет и обратную сторону. И если ранее он испытывал большое удовлетворение при мысли о бессилии приставленного к нему эсэсовского оберфюрера — не мог же тот проникнуть в его мысли, по наитию разобраться в его тайнах, то теперь он, всю жизнь привыкший сдерживать свои чувства, неожиданно понял: постоянное присутствие при нем Дитца угнетает и оскорбляет его.

Вилли Лунг, адъютант военного министра, относился к генерал-полковнику со скрытой симпатией, и Шулленбург чувствовал это. Лунг чем-то импонировал ему. Однажды тот вошел в кабинет Шулленбурга и, подождав, пока вышел Дитц, тихо спросил:

— Экселенц, вы хорошо знаете, кто такой оберст Густав Дитц?

— Кажется, да. — Шулленбург поднял от бумаг на столе голову и внимательно посмотрел на Лунга. Сегодня тот почему-то нервничал.

— И вы знаете, что он вовсе не Густав Дитц, а Оскар Шванке?

— Я это предполагал, друзья прислали мне когда-то изданную брошюру о героической смерти оберфюрера Шванке, с его портретом на обложке, и я понял их предостережение.

— Но он об этом не догадывается?

— Думаю, нет.

— Экселенц, вы понимаете с какой целью к вам приставлен оберфюрер СС Шванке?

Шулленбург с подчеркнутым безразличием пожал плечами.

— Меня этот вопрос не занимает и не волнует, — спокойно произнес он.

— И у вас хватает сил терпеть возле себя этого прохвоста? — почти вскричал молодой офицер.

— Спокойнее, гауптман Лунг, — предостерегающе сказал Шулленбург. — Прежде всего — мне нечего скрывать, и Оскар Шванке возле меня лишь зря теряет время.

— Как знать! — вырвалось у Лунга.

— Затем — если я потребую убрать от меня Дитца, герр министр может неправильно понять меня. Да и чего я этим добился бы? Пожалуй, только того, что меня окружили бы людьми, прошлое которых я не знаю. А обозленная контрразведка, не теряя ни минуты, начала бы плести против меня интриги.

Лунг опустил голову.

— Вы правы, экселенц, — прошептал он. — Но будьте осторожны с этим оберстом Дитцем.

— Благодарю вас, гауптман.

Лунг как-то странно посмотрел на Шулленбурга.

— Вы всегда можете рассчитывать на меня, экселенц, — сказал он и с этими словами покинул кабинет,

После ухода офицера Шулленбург долго думал о нем.

Кто он? Почему явно играет двойную роль при Штрадере? С какой целью он счел необходимым предостеречь Шулленбурга? Он определенно волновался, — следовательно, отдавал себе отчет в риске, на который в данном случае шел. Но если это так, то он действовал не по приказу свыше, а по собственной инициативе, — иначе ему нечего было бы бояться. Стало быть, он действительно друг, на которого можно положиться?

Шулленбург при следующем визите к нему Лунга напомнил ему об обещании того в соответствующий момент оказать услугу.

— Вот сейчас вы могли бы помочь мне, — сказал он с улыбкой.

— Располагайте мной, экселенц, — с готовностью произнес Лунг.

— Вы, конечно, понимаете, что я не хочу предоставить возможность Оскару Шванке проникнуть в мои сугубо личные тайны, гауптман Лунг. — Тот молча кивнул. — Прошу вас разыскать вот эту женщину, ее зовут Эрика Келлер… — Скажите ей, что я прошу ее приехать вот по этому адресу в следующую субботу.

— Вы хотите, чтобы я организовал вам свидание с женщиной? — На лице офицера было разочарование.

— Не обижайтесь, гауптман, — Шулленбург скупо улыбнулся. — Дали слово — держите его. О моем желании встретиться с фрейлейн Келлер никто не должен знать, ни в коем случае!

— Хорошо, я выполню ваше поручение, экселенц, — заверил Лунг.

— Никто не должен знать об этой встрече, — подчеркнул Шулленбург.

— Не беспокойтесь, экселенц, ни вы, ни она не будете скомпрометированы. — Казалось, Лунг понял наконец, что свидание замышляется неспроста.

Он несколько раз прочел адреса: и Эрики Келлер, и места, куда ей надо будет явиться на свидание, и, возвратив бумажку Шулленбургу, ушел.

До следующей субботы осталось четыре дня. По случайному стечению обстоятельств именно этот день, единственный во всем году, на протяжении многих лет имел для Шулленбурга особое значение, о чем никто никогда и не подозревал.

К городку он подъезжал вечером. Во тьме приветливо светились витрины магазинов. Вот и гостиница «Великая Шарлотта». Поставив во дворе машину, генерал-полковник поднялся на второй этаж и вошел в просторный зал.

— Ваш столик ждет вас, граф, — хозяин гостиницы проводил гостя к его месту.

Шулленбург угрюмо опустился на стул. Вот уже более двадцати лет в этот день и в этот час он неизменно появлялся здесь и занимал место за этим столом, в дальнем углу большого зала.

В зале творилось что-то невообразимое — в этот вечер, оказывается, тут проводили конкурс на лучший танец. Слышались шутки, гремели аплодисменты. Шулленбург одиноко сидел в своем углу и не спеша пил вино. Наконец он увидел Эрику Келлер. Шулленбург медленно поднялся, направился к ней, пригласил. Они присоединились к танцующим. Ничто не должно было говорить о том, что они знакомы.

— Что случилось? — в голосе Эрики слышалось волнение. — Вас что-то встревожило?

— Да… У меня появились кое-какие соображения… Я изложил их в документе, который надо передать… У вас ведь есть друзья?

— Да, есть… — Она очень серьезно заглянула ему в глаза. — Что надо сделать?

— Предупредить… Они решились на крайние меры и очень спешат, надеются на помощь из-за океана. Ваши друзья должны знать, как следует поступить… Пусть они подумают о том, о чем я им написал.

— Хорошо, я сегодня же передам ваше письмо Герману… — Она помолчала, сказала тихо: — Будьте осторожны, не забывайте о Шванке.

Звучало старинное танго, со стороны можно было залюбоваться этой парой: стройный седой мужчина бережно вел красивую молодую даму.

Он коротко поделился с ней сомнениями, которые его угнетали.

— Вы хотите сорвать генеральский заговор, предотвратить кровопролитие… Понимаю… Но ведь вы сами знаете — значение будут иметь только документы, а они в сейфе Франца Штрадера. — Она пристально посмотрела ему в глаза.

— Да, вы правы… Для того чтобы предотвратить акцию… — Эрика отлично поняла: он имел в виду агрессию… — необходимо завладеть документами, сорвать с них тайну… Я уверен, документы эти мы с вами будем иметь. А пока — информация.

— Она очень поможет, она необходима… — Эрика пожала ему руку. — Мы знаем — вы рискуете жизнью.

Музыка окончилась. Шулленбург откланялся и снова удалился в свой угол. Взялся за холодный бокал.

Вдруг он вздрогнул от неожиданности — от входной двери осторожно пробирался высокий тощий человек с мутными глазами, Оскар Шванке — Дитц. Тень, приставленная к нему Штрадером.

Итак, он все-таки выследил его. Как это могло случиться? Выдал Вилли Лунг?

Шулленбург откинулся на спинку стула и закрыл глаза, стараясь собраться с мыслями. Нет, нет, тут что-то другое. Видимо, у Шванке имеются помощники, агенты из отдела контрразведки военного министерства, которые следили за Шулленбургом, и когда обнаружили, что он куда-то уехал на своей машине, — сообщили Дитцу-Шванке. Не только это, — они проследили генерал-полковника по крайней мере до подъезда «Великой Шарлотты». Видели ли они его с Эрикой Келлер? Обратили ли внимание на эту встречу? Должно быть, или не видели, или не обратили внимания, в противном случае Шванке не рискнул бы появиться здесь, он опасался бы быть разоблаченным, ему просто незачем было бы сегодня дальше следить за Шулленбургом, следить лично, поскольку эта слежка заведомо ничего уже дать не могла. Так по крайней мере казалось ему.

Придя к такому выводу, Шулленбург успокоился. Он еще дважды приглашал незнакомых женщин, делал с ними по нескольку кругов в танце, — пусть Шванке вообразит, что он и в самом деле приехал сюда для того, чтобы покружиться в вальсе. Его безусловно заинтересует — почему нужно было забираться в такую даль? Ну, это уж дело вкуса.

Наконец-то он почувствовал себя в состоянии даже в этой толпе остаться наедине с самим собой, погрузиться в мысли и переживания, обычные при его ежегодных посещениях «Великой Шарлотты». Сейчас он остался наедине с тайной своей души, с тайной, которую бережно хранил и в которую, как он ошибочно полагал, не проникнуть даже Оскару Шванке с его грязными лапами.

Это произошло зимой сорокового года. Тогда он впервые очутился здесь, в этом зале. И тогда с ним случилось нечто, оставившее неизгладимый след и на его характере, и на всей его жизни. Он старался вином согреться от холода с дороги. Вечер выдался вьюжный, в зале было почти безлюдно и почему-то полутемно. Шулленбург скучал. Он заметил одинокую женщину. Она сидела вот за этим самым столиком. Он подошел к ней, раскланялся и попросил разрешения сесть рядом. Она оказалась очень юной.

Ее ум, неподдельная чистота, обаяние и необъяснимо-беспредельное доверие к нему обезоружили его. Они просидели здесь, вот за этим столиком, допоздна. Шулленбург уже не был ветреным юношей, он уже носил погоны старшего офицера, и товарищи говорили о нем как об излишне рассудочном человеке. Что же стало с его рассудочностью? Он не хотел ничего знать о девушке с открытым взглядом, явившейся ему в этот вечер, потому что знал: именно она, это чудное существо, необходима ему на всю жизнь. Он отлично понимал, что это может показаться странным, больше — нелепым, но был убежден, что это так, что без нее отсюда не уйдет. Вон на том старинном рояле она играла ему Баха, Листа, Бетховена. Играла только для него. Кто она? Для него не имело значения ни ее происхождение, ни занятие, ни даже имя, все это он узнает в свое время. Тогда же, вот за этим столиком, он сказал ей, что умоляет ее быть с ним — всегда, всю жизнь. Она как будто ожидала именно этих слов.

— Вы хотите, чтобы я стала вашей женой? — спросила она.

— Да, да — я буду любить вас… — Ему не хватало слов, чтобы объяснить ей, как он будет любить ее. Он уже любил ее, питал к ней чувство, способным к которому никогда ранее не считал себя.

— Хорошо, я согласна.

Он целовал ей руки вот здесь, за этим столиком. Он не знал, кто она, и упорно не хотел ни о чем спрашивать ее. Он не сомневался: она любит его так же неожиданно глубоко и бездумно, как и он ее. Вместе они ушли в комнату, отведенную им хозяином гостиницы, вон тем важным старичком. Под утро его разыскал посыльный из штаба дивизии. Перед отъездом Шулленбург спросил, как ее имя. Счастливо смеясь, она шепнула: «Лотта». Шулленбург ни минуты не сомневался: она пошутила, ведь гостиница, в которой они нашли свое счастье, носила имя Шарлотты. Вечером он возвратился, — она сидела вот на этом же месте за уже сервированным столом и с нетерпением поджидала его. Ранним утром посыльный снова вытащил его на морозный воздух, а вечером все повторилось сначала. Опять ранним утром бешеная гонка автомобиля, но сбежать к своей Лотте Шулленбургу не удалось ни на следующий вечер, ни в ближайшие две недели, а когда он наконец явился сюда — ее не было, накануне она уехала. Куда — этого никто не знал, как никто не мог и сказать Шулленбургу ни ее фамилии, ни откуда и зачем она на короткое время появилась здесь. Он поджидал ее тут, писал ей письма, которые затем старичок-хозяин возвращал ему нераспечатанными, и наконец понял, что потерял ее. Осталось лишь мучительное воспоминание, фотография, которую она как-то дала ему, и невероятная тоска. Никогда никому ни одним словом не обмолвился Шулленбург о том, что произошло с ним в тревожную зиму сорокового года в этой скромной гостинице. Разве могли бы его сослуживцы офицеры понять, что творилось в нем тогда и почему он стал еще более мрачным и нелюдимым?

В их представлении человек, способный любить, — не мужчина, а сама любовь — блажь расово неполноценных. Если бы тайна стала известна, его превратили бы в объект насмешек, только и всего.

Весной «странная война» на западной границе кончилась. Гитлер бросил танковые армии на Францию. Затем несколько лет шла война на востоке, против Советского Союза. Потом поражение, разгром вермахта, бои в Берлине, оккупация. Шулленбург уехал в родовое поместье и стал вести жизнь отшельника. Женщины входили в его жизнь и уходили прочь, не оставляя следа, — он ждал ее, свою Лотту, продолжал надеяться на чудо. И каждый год в один и тот же вечер неизменно появлялся здесь, сидел вот за этим столиком и со странным нетерпением поглядывал на дверь: он все еще верил — откроется дверь, и на пороге он снова увидит ее стройную фигуру, как это уже было однажды. Но она не приходила.

Погруженный в размышления, долго сидел он в заветном углу. О происках поставленной на его след ищейки думать не хотелось. Как и прежде, Шулленбург покинул «Великую Шарлотту» с рассветом. Он спешил в Мюнхен.

Штрадер сказал:

— Граф фон Шулленбург, приказ о назначении вас командующим группами армий «А» и «Б» согласован и скоро будет подписан, — он подошел к генерал-полковнику и крепко пожал ему руку. — Поздравляю.

Его примеру последовал генеральный инспектор бундесвера Гейнц Кривель.

— Но тот, кто подпишет этот приказ… не осведомлен о том, что группы армий «А» и «Б» представляют собой силы вторжения. На вас я возлагаю выполнение важнейшего военного плана — «Рейх-IV», — продолжал Штрадер.

Шулленбург оставался бесстрастным, — требовалось много усилий для того, чтобы не дать воли гневу и презрению к Штрадеру и его сообщникам. Но Вилли Лунг своевременно сообщил ему о предстоящем назначении, и он был к нему подготовлен.

Шулленбург уже знал, что «Рейх-IV» — это несколько модернизированный оперативный план «Деко-II». Однако Шулленбергу до сих пор не удавалось видеть разработанные под руководством Хойзингера карты и схемы операции. Со слов Лунга Шулленбург знал, что в этом секретном военном плане, в частности, говорится: «Операция Деко-II предусматривает внезапные совместные боевые действия сухопутных, военно-воздушных и военно-морских частей и соединений и пропагандистских подразделений, просочившихся еще до начала операции в Восточный Берлин и в стратегически важные пункты советской оккупационной зоны». Франц Штрадер, несколько «осовременив» этот план, дал ему иное, весьма симптоматичное наименование — «Рейх-IV».

— Вы должны быть готовы приступить к исполнению обязанностей командующего, генерал, — сказал Штрадер.

— Могу приступить уже с этой минуты, — сухо ответил Шулленбург и, видя настороженность на лицах присутствующих, продолжал: — Начнем с того, что я просил бы вас предоставить мне возможность немедленно изучить оперативные документы операции «Рейх-IV».

— Отлично. — Штрадер определенно повеселел. — Сейчас я ознакомлю вас с «Рейх-IV» в самых общих чертах… Затем вы возьмете у генерала Кривеля карты и схемы вместе с пояснительными записками, замечаниями к ним и основательно займетесь изучением уже в своем штабе. Да, да, у вас есть штаб, и сегодня же вас проводит туда гауптман Лунг. — Штрадер сделал знак Гейнцу Кривелю, тот расстелил на столе огромную карту, испещренную значками и стрелами, и приступил к пояснениям.

— Составленный нами оперативный план «Рейх-IV» беспрестанно находится в процессе оперативного выполнения, — сказал он и, заметив недоверие Шулленбурга, продолжал: — Он состоит из нескольких слагаемых…

Штрадер отошел от стола. Шулленбург стоял в оцепенении: что все уже разработано и столь скрупулезно — этого он не ожидал. Стало быть, они решили следовать примеру Гитлера, — тот строил свои расчеты на вероломстве, нанесении неожиданных ударов по ничего не подозревающему противнику и таким образом создал Третий рейх. Его последователь Франц Штрадер мечтает о Четвертом рейхе. План «Рейх-IV» — зловещий заговор! Шулленбург продолжал стоять у карты, будто окаменевший.

— Группами армий «А» и «Б» командуете вы, генерал-полковник фон Шулленбург, — повторил Штрадер.

— Благодарю вас. Я заберу эти документы с собой.

На прощанье Штрадер сказал:

— Вы должны быть готовы вступить в командование в любую минуту, герр командующий, готовы чем скорее, тем лучше. Многое мной уже сделано… Особое внимание обратите на группу армий «А» — мною поставлены перед ней задачи сложные… — сказал на прощание Штрадер.

Шулленбург откланялся, ему не терпелось остаться наедине со своими мыслями. Он поспешил в Бонн.

Долго сидел он за письменным столом в своем кабинете в глубокой задумчивости: вот он, в этом кожаном портфеле, план «Рейх-IV». У Шулленбурга зрела дерзкая мысль… Он закрыл дверь кабинета и принялся за работу…

Утром пришел Вилли Лунг с запиской от Штрадера: пора было собирать чемоданы, их ждали за океаном. Поездка неофициальная, туда отправятся кроме Штрадера и Шулленбурга представитель армии генерал Герч и командующий западногерманскими военно-воздушными силами генерал Ганс Хубер.

Шулленбург брать с собой кого-либо не хотел и надеялся таким образом хоть на некоторое время избавиться от осточертевшего ему эсэсовского подонка Шванке. Он не сомневался, что на этот раз его поведение не будет Штрадером истолковано во вред ему, поскольку было заведомо известно, что никаких связей или даже шапочных знакомств по ту сторону Атлантики у него нет.

Часть третья

Глава первая

Можайцев знал теперь, что именно необходимо предпринять для того, чтобы победить Функа и уничтожить его «волчье логово» вместе с ненавистными установками «М-1». Но для того чтобы получить в свое распоряжение необходимые ему средства борьбы с Карлом Функом, Можайцев вынужден был идти на риск. Изучив по схеме подступы к вольфшанце, он отчетливо понял, что иного выхода у него нет — следовало немедленно повидать Уильяма Прайса, человека, давшего задание ищейкам Аллена Харвуда уничтожить его. Повидать Прайса значило на какое-то время очутиться в его власти, а чего именно хотел Прайс, инженер Можайцев прекрасно знал. Но иного выхода у него все равно не было — только Прайс мог помочь ему победить Функа.

В сопровождении Франсуа Можайцев выехал в Бельгию. С письмом инженера Можайцева в кармане Франсуа отправился на свидание с представителем разведки Аллена Харвуда в Брюсселе. Короткое письмо Можайцева следовало переслать Уильяму Прайсу таким образом, чтобы о нем не пронюхали немцы — обосновавшиеся в штабе НАТО гитлеровцы или агенты Карла Функа.

Резидент Харвуда, выслушав француза, только руками развел — неужели этот русский инженер верит в свое бессмертие? Франсуа Легран презрительно усмехнулся.

— Конечно, нет. Вы хотели бы разделаться с ним — он об этом знает. Но пока что вам придется охранять его — Можайцев должен встретиться с Прайсом. Вам нет смысла преследовать его — он нужен Прайсу.

Письмо Можайцева ушло по назначению. Ответ не заставил себя ждать. И вот с аэродрома поднялся самолет и лег курсом на заатлантическую республику. Единственным пассажиром на его борту был Можайцев.

Можайцев ни на минуту не сомневался, что люди Харвуда следят за каждым его шагом, однако никто ему не досаждал. Он сел в поезд и отправился в Прайсхилл. Гейм и Финчли повстречали его, как только огромный черный лимузин доставил инженера на виллу Прайса. Они видели, как он поднялся по ступенькам лестницы, как за ним закрылась парадная дверь.

Можайцев спокойно вошел в обширный кабинет. Прайс сидел за письменным столом и, не мигая, смотрел на приближающегося к нему посетителя. Можайцев подошел к столу и остановился, как всегда бесстрастный и несколько чопорный, пристально из-за золотых очков посмотрел на хозяина виллы. Глаза Прайса не скрывали злобы, гнева и мрачного торжества. Некоторое время длилось молчание.

— Явившись ко мне, вы допустили неосторожность, — Прайс помолчал, желая убедиться, какое впечатление его слова произвели на гостя, но на лице Можайцева не дрогнул ни один мускул.

— Вы ошибаетесь, сэр, — возразил он спокойно. — Вы хотите сказать, что прикажете уничтожить меня? — Прайс молча кивнул головой. — Я заранее учитывал такую возможность, — продолжал Можайцев, — однако мне она представлялась мало вероятной.

— Почему?

— Потому, что хорошо знаю вас, во всяком случае? лучше, чем вы знаете меня, сэр, если бы не так — у нас не было бы этого разговора.

— Надеетесь на мое великодушие? — фыркнул Прайс.

— Нет, конечно, — в голосе Можайцева послышалось раздражение. — Просто я вам нужен, очень нужен. Ну и на крайний случай я принял меры, чтобы не попасть живым в руки ваших людей.

— Вы уверены, что нужны мне? — спросил Прайс.

— Да, иначе меня сейчас не было бы здесь.

— Вы, кажется, порядочный нахал, — пробурчал Прайс не совсем уверенно.

— Я приехал сюда не для того, чтобы играть словами, — заметил Можайцев. — Позвольте мне изложить суть дела. — Прайс кивнул в знак согласия. — Мне трудно говорить с вами о моральных категориях — они для вас пустой звук, — продолжал инженер. — Однако, к сожалению, именно с них и придется начать… Вы и Харвуд воспользовались моим недугом — я пристрастился тогда к алкоголю — и заставили мой мозг трудиться над изобретениями, направленными в первую очередь против моей родины. Вы были уверены, что мне чуждо само понятие «родина», ведь я же был изгоем. Но вам и этого было мало, и вы опутали меня кабальными условиями, окружили своими агентами, фактически создали мне тюремный режим жизни в Брайт-ривер. Но и этого вам показалось мало — вы отняли у меня сына, — ребенок оказался заложником, — теперь Можайцев говорил взволнованно и гневно. — Вы чудовище, Уильям Прайс! И вы, превративший в заложника моего ребенка, смеете пугать меня смертью!

Прайс хмуро перебил:

— Я ничего не знал о вашем сыне.

Можайцев резко возразил:

— Вы могли не знать о том, что Аллен Харвуд похитил у меня ребенка, лишь какое-то короткое время… А затем? Когда вы узнали, что же изменилось? Где мой сын?

Прайс презрительно рассмеялся.

— Об этом вам придется спросить Харвуда, если вы, конечно, получите такую возможность. Разве вы сами не понимаете, что жизнь вашего ребенка будет сохранена, если…

— Ни слова, сэр, — почти выкрикнул инженер, — я не стану благоразумнее в том смысле, как это понимаете вы. Ведь я уже сказал — понятие о моральных категориях для вас пустой звук. Для вас, но не для меня! Родина! Когда я почувствовал, что у меня есть родина, далекая, но любимая земля, далекий, но любимый народ, миллионы родных мне людей, — я возродился и стал человеком. Я мечтал уехать на родину…

— С украденными у меня чертежами, — хихикнул Прайс.

— Эти чертежи — продукт моего мозга, моего! — сдержанно произнес Можайцев. — Итак, я мечтал… Но вы, конечно, информированы Харвудом — агентура Карла Функа сумела завладеть документацией установок «М-1». Ситуация изменилась: и вы и Функ приняли меры к тому, чтобы схватить меня и заставить продолжить работу над моим изобретением, каждый в своих интересах. Ни у того, ни у другого ничего не вышло — я предвидел охоту на меня. Функ перехитрил не только меня, но и вас, — ведь в конечном счете установки «М-1» нужны не мне, а прежде всего вам. Не так ли?

Прайс кивнул. Можайцев продолжал:

— Я решил лишить вас возможности создать мои установки и пустить их в дело и выполнил это мое намерение, но оказалось, что это только часть задачи, поставленной передо мной жизнью: я обязан помешать Карлу Функу воспользоваться моим изобретением. И в этом пункте наши интересы сходятся, сэр.

Прайс сказал неопределенно:

— Мистер Харвуд сделает все, что надо.

— Мистер Харвуд ничего не сумеет сделать, — возразил Можайцев. — Он послал к «волчьему логову» Шервуда, но того выследили немцы и убили. Шервуд ничем уже не поможет ни Харвуду, ни вам, сэр. Разведывательные данные Шервуда были нужны для того, чтобы найти место, где прячется с моими установками инженер Шольц, и попытаться так или иначе уничтожить их. Харвуду потребуется много времени для того, чтобы повторить розыски вольфшанце Функа, и еще неизвестно — не окончится ли его затея тем же, чем кончил Шервуд. Мне нет необходимости искать ни Шольца, ни изыскивать пути подхода к его «логову» — мне известно и то и другое.

— Вы скажете это мне, — многозначительно заметил Прайс.

Но Можайцев не обратил внимания на его тон.

— Я сделаю больше — сам уничтожу то, что я когда-то создал, — сухо сказал он. — Уничтожу вместе с Шольцем и со всем тем, что построил там Функ.

— Что вы хотите за это? — Прайс с любопытством вскинул глаза на русского.

— Вы должны сохранить жизнь моего сына. Вы должны обещать мне отослать его в Россию — таковы мои условия и моя последняя воля, — ведь вы хорошо понимаете: я погибну там в вольфшанце — или при взрыве, или от рук подручных Карла Функа, я уже встречался с ними… — Перед глазами Можайцева встала картина пережитого в Северной Норвегии: пожар и выстрелы в горах, скользящая по фиорду шхуна Леграна, друзья на вершине утеса…

— Хорошо, — согласился Прайс. — Даю вам слово — ваша просьба будет выполнена.

— Я не верю вашим обещаниям, мистер Прайс, — с горечью заметил Можайцев, — прежде чем я покину Штаты и отправлюсь туда, откуда не вернусь, я должен повидаться с сыном.

— Ваш сын здоров, но мистер Аллен Харвуд на всякий случай спрятал его где-то на краю света, — поэтому при всем желании я не имею возможности обещать вам ни немедленной встречи с сыном, ни немедленной передачи его представителям советского консульства в Нью-Йорке, — деловито сказал Прайс. — Я понимаю ваше недоверие ко мне, — он криво усмехнулся, — но, право же, иного выхода нет. Подумайте — какой мне смысл обманывать вас? Зачем мне ваш ребенок? Я скажу мистеру Харвуду о моем обещании вам, и он сделает так, как вы хотите.

Можайцев долго молчал. Потом устало сказал:

— Мне ничего не остается, кроме как надеяться на то, что вы выполните ваше обещание, сэр. В самом деле — зачем вам брать на себя смерть моего мальчика?.. До сих пор мы говорили о том, что я хочу получить за уничтожение вольфшанце Функа. Теперь я скажу, что мне надо для того, чтобы успешно провести операцию в Пиренеях. То, что для этого необходимо, можете мне дать именно вы, сэр.

— Что же это?

— Ваше оружие, мистер Прайс. Да, да, вы не ослышались — мины, вернее, «адские машины» с той самой начинкой. Вы сможете сделать так, чтобы какая-то часть этого оружия была доставлена, скажем, в Пиренеи и передана в мое распоряжение, разумеется, при соответствующем контроле Харвуда. От помощи в этом деле я не откажусь — мне будет нелегко организовать взрыв «волчьего логова».

Прайс долго сидел молча, размышляя. Можайцев оказался умнее, чем он о нем думал: уничтожить в лице Карла Функа опасного соперника в космосе представлялось «королю урана» абсолютно необходимым, как-никак ход работ инженера Норриса на Земле Бэтси был тесно связан с этими проклятыми установками «М-1».

И Прайс согласился. Требовалось некоторое время, чтобы организовать тайком отгрузку и транспортировку оружия.

Наконец все было готово, и Можайцев возвратился в Европу.

Посылки Прайса пришли в пункты назначения в точно назначенные сроки.

Итак, предстояло идти на опасный штурм «Каньона смерти».

И вот Можайцев и, как всегда, подвижный, энергичный Франсуа снова идут «подземным вариантом», маршрутом, намеченным ими совместно с профессором Пьером Леграном, хотя сам ученый в экспедиции участия не принимал. Это именно экспедиция, тайком подготовленная Алленом Харвудом по приказу Уильяма Прайса: три десятка человек, присланных в помощь инженеру Можайцеву, специальное снаряжение — спальные мешки, палатки, веревочные и стальные лестницы, каски, водонепроницаемые костюмы, карбидные лампы, электрические фонари, даже сделанная по чертежу профессора лебедка с особым устройством, телефонные аппараты и тщательно упакованный груз, «подарки» Прайса Карлу Функу.

Осторожно, выслав вперед дозоры, Можайцев со своими людьми направился к тому месту, где над пропастью, найденной когда-то Пьером Леграном, вились сотни сигалей — пиренейских галок. Франкистских пограничников не было заметно, наверное, их не прельщала прогулка по горам в дождь и ветер. Погода помогла Можайцеву и его спутникам незаметно совершить бросок по открытой местности и вовремя уйти под землю.

Отдохнув, отряд Можайцева отправился в переход пещерами, к тому месту, где из подземных теснин в широкую галерею вырывается безымянная река, найденная впервые профессором Пьером Леграном. Они пробирались путем, уже знакомым Можайцеву по предыдущим, предварительным походам, раскинули палатки там, где не так давно он и его спутники нещадно мерзли на мокрых камнях. На упругой глади подземной реки, под нависающими сверху выступами горных пород появились резиновые надувные лодки — целая флотилия.

При свете электрических фонарей и факелов плыли на легких неустойчивых суденышках все дальше. Наконец достигли пункта, указанного старым ученым, — Франсуа руководствовался его указаниями неукоснительно.

Можайцев снова, в сотый раз, принялся изучать план «Каньона смерти», глубокого ущелья, прорезавшего горы в этих краях. В сочетании названия местности с замыслами обосновавшегося здесь Карла Функа Можайцев видел зловещий смысл — по замыслу немца, смерть, только смерть должна была изрыгать эта расселина в земной коре. И смерть эту понесут установки «М-1», созданные им, Можайцевым! Ни на минуту его не оставляло чувство тревоги: можно быть уверенным — Генрих Шольц зря не потеряет ни одного часа! Наверняка он ни днем, ни ночью не отходит от аппаратов, построенных по чертежам Можайцева, и все-таки у него явно не ладится. Инженер Можайцев при мысли об этом злорадно улыбается, чуть-чуть, краешком губ: там, в Брайт-ривер, он понял наконец, чего от него хочет Уильям Прайс и, опасаясь, что документы могут попасть в руки Прайса и Харвуда вопреки его воле и даже без его ведома, внес в них значительные коррективы. В ту пору он безгранично доверял Генриху Шольцу, не подозревая в нем агента Функа, однако получилось как-то так, что он не сказал и Шольцу об изменениях в чертежах — все было некогда, не до того, да и ни к чему. Предусмотрительность полностью себя оправдала, хотя и с неожиданной для Можайцева стороны, — о вожделениях Карла Функа он тогда и понятия не имел. Немцы обрадовались, утащив его портфель с бумагами на подлодку, Шульц торжествовал, но орешек на поверку оказался им не по зубам. Можайцев отлично понимал — это-то и тревожило его, — рано или поздно, в любой момент, инженеры Функа с участием Генриха Шольца добьются своего, додумаются, разгадают его трюк, поймут, что чертежи неполноценны. Однако произведенная им операция с документами там, в Брайт-ривер, по-видимому, все-таки позволила ему выиграть время.

Осторожность, осторожность — ею нельзя было пренебрегать ни в чем, об этом и Можайцев? и Франсуа Легран не забывали ни на минуту. Присланным Прайсом людям предстояло в считанные часы проделать большую и трудную работу. Они молча ползли по подземным коридорам и щелям с тяжелым грузом, в указанных Можайцевым местах оставляли «подарки» Прайса, тщательно их маскировали не забывая каждый раз уничтожить свои следы.

Работа велась не только под землей — ночью эти же люди выбирались на поверхность и беззвучно исчезали в указанных Можайцевым направлениях. По ночам они выполняли работу совсем иного рода. И однажды под утро, когда они возвращались под землю, чтобы отправиться в обратный путь, Можайцев один остался на поверхности, далеко от лаза, ведущего в царство пещер, пропастей и мрака. Люди уходили настороженные, чужие, готовые на все и с недоверием бросали на него последний взгляд — смысла выполненных ими работ они, естественно, не понимали до конца, но чувствовали, что их странный начальник рискует головой, и это возбуждало в них интерес к нему. К Можайцеву подошел его друг. Помолчали, крепко обнялись, в глазах Франсуа стояли слезы, которые он и не старался скрыть.

— Иди, — сказал наконец Можайцев, — пора, парни ждут тебя.

— Ты должен уцелеть, — проговорил Франсуа настойчиво.

— Хорошо, хорошо, я постараюсь, — согласился Можайцев. — Иди.

Фигура Франсуа растаяла в темноте. Можайцев лежал у входа в оборудованное для него убежище и смотрел в ночное небо — там, за сырой пасмурью, его мысленному взору открывались космические дали с блеском далеких созвездий.

Альдебаран… Альдебаран… Ои вдруг поймал себя на мысли, что неизвестно зачем и почему думает о затерянной в мировой бездне звезде, которой, возможно, и нет вовсе… Просто он хотел уйти от жгучего желания немедленно действовать, отвлекая себя надуманной чепухой. Действовать, действовать, ведь он получил-таки возможность привести в исполнение свою угрозу, которая показалась просто смешной Гюнтеру Курцу там, в Норвегии. Но следовало подождать, чтобы нетерпением не сорвать с таким трудом налаженной операции, а заодно не поставить под удар Франсуа Леграна, дать ему возможность благополучно вернуться домой.

В вынужденном безделье прошел день, другой. Притаившись в крошечном гроте, Можайцев с помощью цейсовского бинокля вел наблюдение за местностью, а ночью выходил наружу, дышал холодным, сырым воздухом нагорья и без конца думал о тех, кого так давно не видел и уже никогда не увидит, — о сыне-заложнике, об Оксане, о Ландышеве, — большего для них он не сможет сделать.

Вспоминал заснеженные равнины украденной у него родины и мысленно прощался с нею… Как писал когда-то советский солдат в гитлеровском лагере смерти Заксенхаузене:

Я вернусь еще к тебе, Россия,

Чтоб услышать шум твоих лесов,

Чтоб увидеть реки голубые,

Чтоб идти тропой моих отцов…

Нет, он, Можайцев, уже никогда не вернется к тебе, Россия, и никто там, в России, не узнает ни о нем, ни о том, как он умер. Но он еще жив, жив!

Сырая темная пасмурь нагоняла туман и тоску.

И вот настал час, когда он решительно привел в действие аппаратуру, повернул рычажки настройки.

Передающие телекамеры, установленные людьми Прайса, работали отлично, на экране приемника отчетливо были видны отдельные куски местности, серые, безжизненные горы, узкие котловины среди них, темные ущелья. Можайцев упорно искал «Каньон смерти»… Вот оно, выровненное, залитое бетоном летное поле, прикрытое сверху маскировочной сетью… Где-то тут притаились установки «М-1», может быть, уже готовые к действию.

В дневное время аппаратура работала беспрестанно. Можайцев знал: приближается решительный час — и по-своему к нему готовился. Прежде всего он уничтожил принесенный Родриго план «Каньона смерти», затем снова и снова проверил свое новое изобретение, над которым работал в течение многих лет. Он готовился к встрече с Гюнтером Курцем. И очень скоро встреча эта состоялась.

Глава вторая

…Его пробудил от сна резкий возглас у входа в грот:

— Выходите!

Можайцев бросил взгляд на часы — ровно полночь.

Снаружи кричали:

— Выходите, через пять минут мы забросаем вас гранатами. Выходите!

Можайцев потянулся, надел очки, зажег подвешенную к потолку лампу.

— Не шуметь! Прошу… — он сделал приглашающий жест. — Кто вам нужен?

Знакомый голос произнес:

— Вы, инженер Можайцев, — и в грот с пистолетом в руке вошел Курц, он ухмылялся. — Вот и опять увиделись, не ожидали, герр Можайцев? Я же предупреждал вас — поймаю. — Он прошел мимо Можайцева, к приемной телевизионной установке. — Изучаете нас? Упрямый вы человек, герр Можайцев! Но теперь ваши затеи ни к чему, — ударом ноги отбросил телеаппаратуру и повернулся к Можайцеву: — Вы проиграли и, как умный человек, должны понять это. — Сказал кому-то: — Взять его!

Курц подошел вплотную, обшарил ворот рубашки, швы пиджака, — искал ампулу с ядом.

— Кажется, ничего нет, — недоверчиво пробормотал он.

— Успокойтесь, я не собирался травиться, — презрительно сказал Можайцев.

— Очень хорошо… — Курц склонился над заинтересовавшей его вещью. — Что это?

Помолчав, будто нехотя Можайцев пояснил:

— Деталь к моим установкам.

Гюнтер Курц восхищенно произнес:

— Как, вы все это время продолжали работать над вашим детищем?

— Да.

— Мы предоставим вам возможность продолжить ваши изыскания.

— Я не буду работать на Карла Функа, — сквозь зубы сказал Можайдев.

— Разве вы до сих пор не поняли: или вы принимаете предложение Функа, или умрете? — не скрывая удивления, спросил Курц.

— Можете убить меня хоть сейчас.

Немец зло улыбнулся:

— Черт возьми, если бы это зависело от меня — я немедленно расстрелял бы вас, но вы же отлично понимаете, что я не имею права на это, вы нужны, очень нужны Функу, и я обязан доложить ему, что наконец-то вы в наших руках. Я был уверен, что рано или поздно мне удастся схватить вас. — Курц неожиданно расхохотался. — Как только мне доложили о появлении в окрестностях вольфшанце телевизионных установок, я понял, что это вы приступили к делу. Чего вы хотели этим добиться?

— Я же говорил вам еще в Норвегии — уничтожить «волчье логово» вместе с вами, — напомнил Можайцев.

Курц посмотрел на него как на сумасшедшего

— Ну, до этого все равно не дошло бы… — возразил он. — От разведки до организации диверсии расстояние далекое… Вы же не знаете, что такое вольфшанце! Идемте, — приказал он.

Солдаты угрожающе окружили Можайцева, пришлось повиноваться.

Жесткая скамейка вместо постели да крошечный грязный столик составляли всю мебель в камере, куда по приказанию Гюнтера Курца был помещен инженер Можайцев. Ему оставили его одежду, но все имевшиеся при нем вещи отобрали, вплоть до перочинного ножа и авторучки. Можайцев молча лежал на скамейке. Хотелось о многом подумать, но мозг точно почувствовал себя в заключении — отказывался работать… Хотелось встать, размяться, походить, но тут не расшагаешься — от двери, типично тюремной, с «глазком», до окна, странного, узкого, похожего на щель в стене, нет и двух шагов. В окно-щель видны серые безрадостные скалы на противоположной стороне «Каньона смерти» и кусочек залитой бетоном взлетно-посадочной полосы на самом дне ущелья.

На следующий день в коридоре загремели ключами, и на пороге вырос Гюнтер Курц. Его сопровождали солдаты из охранного батальона.

— Одумались? — Курц строго уставился на пленника.

Тот продолжал безучастно лежать на своем тюремном ложе.

— Функ дал мне все полномочия решить вашу судьбу, — продолжал Курц. — Если хотите жить — приступайте немедленно к работе над вашими установками.

— Меня не интересуют ваши полномочия, — резко сказал Можайцев. — Я буду разговаривать только с Функом.

Гюнтер Курц ухмыльнулся.

— Вы полагаете, что специально для беседы с вами герр Функ должен бросить все дела и прилететь сюда? — ехидно спросил он.

— Разговаривать буду лишь с ним. Вы зря теряете со мной время, Курц.

Гюнтер Курц глухо выругался, подумав, сказал:

— Мне приказано показать вам вольфшанце… Вы должны убедиться в нелепости вашей идеи фикс относительно диверсии — вольфшанце взорвать нельзя. Знаете ли вы, что такое «волчье логово» Функа? Это… — он подыскивал подходящие слова. — Это первозданная каменная громада. Оно было бы уничтожено вместе с нами лишь в том случае, если бы где-то в недрах земной коры, под нами, неожиданно разверзлось жерло вулкана, но, увы, герр Можайцев, природа не на вашей стороне — здесь нет вулканов. Вставайте, пошли.

— У меня нет настроения заниматься экскурсиями, — со злостью возразил Можайцев. — И перестаньте болтать насчет идеи фикс… Мной руководила все это время не навязчивая идея неврастеника, а цель всей моей жизни, Курц, — впрочем, вам не понять этого. Вы признаете только силу, — он с ненавистью посмотрел в глаза собеседника. — Незаконно схватили меня, безоружного, бросили в эту каменную могилу и еще имеете наглость приходить сюда для каких-то переговоров со мной. Убирайтесь, разговаривать буду только с Функом, сообщите ему об этом.

Курц топтался у двери. Неожиданно предложил:

— Хотите, я покажу вам смонтированные Шольцем установки «М-1»?

— Смонтированные? — Можайцев сел. На плане Родриго стартовая площадка с его установками не была обозначена, и это обстоятельство весьма заботило Можайцева, — «адские машины» Прайса пришлось в известной мере располагать наугад, полагаясь на то, что в результате мощного взрыва здесь все равно ничто не уцелеет. — Смонтированные?

— Да, конечно, — подтвердил Курц. — Интересно? Ну, пошли. А Функу я сегодня радирую о вашем упрямстве.

Глубокая шахта, как и предполагал Можайцев, оказалась естественной пропастью, столь типичной для этих мест, основательно расширенной и приведенной в соответствующее состояние инженерами Функа. На дне шахты помещались установки «М-1», мощные агрегаты и специально для них сконструированные ракеты в «люльках» — амортизаторах. Можавцев внимательно осматривал свое детище. В галерее, рядом с пусковыми механизмами, стоял Шольц, предатель Генрих Шольц. Он заискивающе улыбался, — Можайцевым при виде бывшего помощника овладел неудержимый гнев: вот он, человек, погубивший его мечту, убивший его.

Пульт управления был расположен на значительном расстоянии от шахты, в глубине вольфшанце. Огромные бункеры, сверкающие новенькие электронные устройства, световые табло, разноцветные индикаторы, измерительные приборы… Гюнтер Курц как тень следовал за Можайцевым, пытаясь по выражению его лица определить, какое все это сооружение производит на него впечатление. В этом помещении Можайцев пробыл несколько часов, тщательно изучая аппаратуру, — он был по-настоящему заинтересован: успех всей операции против «волчьего логова» был связан именно с возможностью обосноваться вот в этих подземных залах. Курц расценивал поведение Можайцева по-своему, полагая, что того увлекла и захватила совершенная техника. А у Можайцева в это время не выходили из головы слова, недавно произнесенные Гюнтером Курцем: «Вольфшанце было бы уничтожено вместе с нами лишь в том случае, если бы где-то в недрах земной коры, под нами, неожиданно разверзлось жерло вулкана, но, увы, герр Можайцев, природа не на вашей стороне — здесь нет вулканов». Можайцев теперь имел возможность произвести необходимые расчеты и с удовлетворением прийти к выводу: Курц ошибается, — вместе со всем своим «волчьим логовом» он находился как раз над жерлом вулкана, о существовании которого и не подозревал, — «адские машины» Прайса ждали своего часа у него под ногами, в тех самых «недрах земной коры», к которым он питал такое доверие.

У выхода из помещения Можайцев столкнулся с Бодо Крюгером — тот стоял, широко расставив ноги, и мерил его торжествующим взглядом. Можайцев отлично понял значение этого взгляда — Крюгер уверен, что перехитрил, давно, конечно, придумал план, как можно скорее и безопаснее разделаться с ним; это Можайцев предвидел еще там, в Морсенсе, в хижине «бедняги Жака».

Все произошло так, как и предполагал Можайцев… Предложение Курца немедленно приступить к работе он решительно отверг и в результате неуступчивости был помещен в карцер, с содержанием в условиях «строгого режима». По мокрым стенам ползали мокрицы, света почти не было, под потолком еле мерцала крошечная тусклая лампочка; кормили отвратительной похлебкой из муки. Через неделю появились Курц и Крюгер. Курц, ухмыляясь, сказал Можайцеву:

— Как в санатории… Сами виноваты, я ведь предупреждал вас еще в Норвегии… Вздумали тягаться со мной, это же просто смешно! Теперь вы в ловушке. И не взыщите — я отдам вас Крюгеру, у него с вами старые счеты. — Он злорадно рассмеялся.

Можайцев упорно молчал.

В тот же день в камере снова появился Бодо Крюгер, на этот раз один. Плотно прикрыв за собой дверь, вплотную приблизился к Можайцеву и, задыхаясь от ярости, прошипел:

— Как вы думаете, сколько вам осталось жить?

Можайцев холодно посмотрел на него, произнес спокойно:

— Вы не над тем ломаете голову, Крюгер.

Немец тихо рассмеялся:

— Неужели думаете запугать меня? Вы оказались наивны, как ребенок, герр Можайцев, вы в моих руках, и я уничтожу вас раньше, чем вы сумеете что-нибудь придумать.

Можайцев стоял перед ним напряженный, будто готовый к прыжку.

— Вы опять увлекаетесь, Крюгер, — спокойно сказал он, — и это легко может стоить вам головы. — Он резко взмахнул рукой. — Я знал, что вы придете ко мне и произнесете именно эти слова, я знал это еще там, на берегу Бискайского залива, Крюгер. Ваше дело не грозить мне, а выполнять мои приказания, — к сожалению, вы, кажется, забыли об этом. Имейте терпение выслушать меня, если дорожите своей шкурой, Крюгер. Вы действительно спите и видите, как бы убить меня, но не посмеете ничего сделать мне.

— Почему?

— Потому, что я нужен Карлу Функу, и если бы вам удалось расправиться со мной, вас заподозрили бы в том, что вы так действовали по указке Прайса и Харвуда. Понимаете, что стало бы с вами самим? Вы отправились бы вслед за мной. Затем, вы почему-то забыли: моя смерть автоматически повлечет за собой и вашу, Крюгер, при всех обстоятельствах, — Можайцев с видимым удовольствием произнес «при всех обстоятельствах». — Мои друзья доставят Функу записанную на пленку вашу речь у трупа Шервуда, а как только Функ ее прослушает — у вас не будет шансов остаться в живых.

Крюгер в бешенстве вскричал:

— И все-таки сперва я уничтожу вас!

Можайцев спокойно сказал:

— Не будьте идиотом, Крюгер, вам ни к чему ссориться со мной. Я подарил вам жизнь при условии…

— Чего вы хотите? Дать вам матрас и подушку?

— Необязательно. Когда меня схватили ваши люди, они забрали у меня небольшой аппарат, — доставьте этот аппарат сюда, мне скучно без дела.

— Только и всего?

— Да, пока что ничего невероятного я от вас и не требую.

— Этот аппарат имеет отношение к вашим установкам?

— Вот именно. Я хочу продолжить работу над ним.

— Ладно, получите свою игрушку.

«Игрушка» была доставлена Можайцеву лично Крюгером через час. А на следующий день снова появился Гюнтер Курц, уговаривал, угрожал. Можайцев решительно отказался. Курц ушел от него в ярости. Что-то новое почувствовал Можайцев в его поведении, смятение и неуверенность сквозили во всех жестах и интонациях голоса эсэсовца.

— Что случилось? — прямо спросил он Бодо Крюгера.

Тот боязливо покосился, выглянул за дверь, убедился, что там никого нет, и лишь тогда объяснил причину тревоги, охватившей его шефа. Карл Функ сообщил, что, по полученным им сведениям, установки «М-1» пока не освоены.

Можайцев слушал с трепетом… Перед его глазами встало лицо Ландышева… И вдруг он с ужасом подумал о том, что опоздал, что все его жертвы могут оказаться ни к чему, если он не сумеет завершить операцию с вольфшанце раньше, чем советские инженеры оторвут от пускового стола ракету с космическими кораблями, которых так испугался Функ.

— Функ хотел бы пустить в ход мои установки? — спросил он, скрывая волнение.

— Да, конечно, — признался Крюгер.

— В таком случае я согласен попробовать… Доложите. Я не хочу терять времени в ожидании приезда сюда Функа. Однако если он не будет здесь через три дня — я ни к чему не притронусь, пусть Курц не обольщается, так и доложите ему.

— Чего вы хотите от Функа?

— Не ваше дело. Впрочем, скажу: я помогу ему в обмен на свободу.

— И тогда вы уже не станете пытаться бороться с ним? — Крюгер не скрывал насмешки.

Можайцев холодно ответил:

— Тогда у меня уже не будет к этому ни необходимости, ни возможностей. — За стеклами очков мрачно сверкнули его глаза.

— Хотите жить… — Крюгера это почему-то успокоило. — Хорошо, я доложу Курцу.

Можайцева переселили в его прежнее помещение, с окном-щелью, через которое он видел безжизненно-серые скалы и аэродром на самом дне «Каньона смерти». В бункере, у пульта управления, его встретил Шольц.

— Давно бы так… — произнес он с облегчением. — Я уверен, герр Функ выпустит вас из этой мышеловки, в которую вы так неудачно попали.

Можайцев понимал: Шольц был абсолютно уверен в обратном — отдав Функу свои знания в решительный момент, он, Можайцев, перестанет быть нужным ему и будет ликвидирован.

— Какое напряжение тока? — спросил Можайцев. — Мне потребуется очень высокое напряжение.

— Да, да, понимаю… — засуетился Шольц.

Можайцев не расставался со своим аппаратом, не подпуская к нему Шольца, Курц на это «чудачество» рассерженного инженера смотрел сквозь пальцы, в конце концов у того были основания не доверять своему бывшему помощнику. Крюгер убедил его в том, что странный аппарат Можайцева, с кнопками и рычажками, всего-навсего недостающая деталь к его установкам.

Истекал срок, названный Можайцевым Курцу… Поздно вечером в окно-щель ударил сильный свет. Можайцев посмотрел вниз, там на летном поле аэродрома вспыхнули сигнальные огни, прожектора… Он взглянул вверх — гигантской маскировочной сети не было.

Функ все-таки прилетел! Можайцев хорошо рассмотрел его даже отсюда, с значительной высоты. На аэродроме, рядом с самолетом, Функ казался совсем крошечным. Успокоенный Можайцев прилег, но отдохнуть не пришлось, через несколько минут за ним пришли, звал к себе Карл Функ.

Он впервые очутился в апартаментах хозяина «волчьего логова». Можайцев вошел в просторный кабинет — Функ сидел за столом, напряженный, строгий, чем-то озлобленный. Курц и Крюгер стояли навытяжку перед ним.

Не здороваясь, Функ хрипло произнес, обращаясь к Можайцеву:

— Мне нужна ваша помощь… Вы поставили условием мой приезд сюда — я здесь. Чего вы от меня хотите?

— Обязательства предоставить мне свободу после того, как я окажу вам помощь. Следует определить, в чем конкретно эта моя помощь вам будет выражена и в течение какого именно срока мое пребывание в вольфшанце необходимо. — Можайцев произнес это спокойным тоном, подошел к столу, сел.

— Только и всего? — изумился Функ, начиная раздражаться. — Об этом вы могли бы условиться с Курцем, он имеет от меня полномочия.

— Курц не решит без вас, — возразил Можайцев.

Казалось, Функ силился что-то вспомнить.

— Да, да… — забормотал он. — Гюнтер Курц рассказывал мне — вы поклялись уничтожить меня, — он с подозрением и откровенной злобой вперил глаза в сидящего против него русского инженера; тот кивнул головой. Функ сказал: — Но условия здесь ставлю я. И перестаньте прикидываться идиотом, вы же понимаете: не захотите работать, вас ликвидируют… Так что все зависит от вас.

— В таком случае нам не о чем разговаривать. — Можайцев поднялся на ноги, но Функ сухо приказал:

— Садитесь. Сейчас вы поймете свое положение… Вы требуете предоставить вам свободу, это совершенно невозможно… — Он посмотрел на часы и повернулся к Курцу: — Включите.

Курц приблизился к радиоприемнику и повернул рычаг настройки. Оборвалась тирольская песенка, захлебнулся какой-то джаз, забормотали дикторы на разных языках, Курц продолжал искать. В кабинет ворвалась английская речь, передавали последние известия. Можайцев в недоумении ждал, что будет дальше, он, кажется, задумался о чем-то своем и вдруг очнулея: произнесли его имя… Диктор сообщал о том, что в глуши Пиренеев обнаружили труп человека, сорвавшегося со скалы и разбившегося насмерть. По документам удалось установить личность погибшего — это русский эмигрант Можайцев. Говорят, он был талантливым инженером и одно время работал у Уильяма Прайса. Диктор говорил уже о чем-то другом, а Можайцев продолжал молча сидеть в кресле. Функ торжествующе рассмеялся:

— Для всего мира вас нет в живых, герр Можайцев, вы в моих руках, и я не собираюсь с вами либеральничать, — он поднялся. — Если вы посмеете отказаться работать, вас подвергнут… специальному обращению.

Можайцев величайшим усилием воли сдерживал душивший его гнев… Нет, нет, распускаться нельзя, одно неосторожное слово — и все пропало! Он встал, сказал растерянно:

— Прошу оставить мне жизнь.

— Приступайте к работе, — зло бросил Функ. — Утром я возвращусь в Германию, Курцу приказано систематически докладывать мне о вашем поведении. В случае… Саботаж — ваш смертный приговор, герр Можайцев.

— Хорошо, буду работать, — сказал Можайцев, пожимая плечами. — Но когда я требовал, чтобы вы прибыли сюда, я имел в виду не только надежду получить свободу, мне хотелось в вашем присутствии произвести один очень важный эксперимент. Успех эксперимента решает судьбу моих установок, возможность использовать их в любое время по вашему указанию.

— И вы хотите?..

— Прошу вас задержаться в вольфшанце хотя бы на день, не пожалеете.

— Хорошо, — подумав, согласился Функ, — буду смотреть ваш опыт с установками.

Когда Можайцев вышел, он обернулся к Курцу:

— Мне что-то не нравится тон, каким разговаривал этот русский. Не спускайте с него глаз.

За один день Можайцев не управился. Прошли еще сутки, в течение которых он не покидал помещения бункера с пультом управления. Потом позвонил и пригласил Функа прибыть на эксперимент. Тот пришел в сопровождении Курца. У входа их встретил Генрих Шольц.

— Можайцев что-то задумал, — предупредил дрожащим от волнения голосом. — Он закрылся в помещении, где находятся генераторы тока высокого напряжения и пульт управления, пристроил зачем-то к нашим приборам свой аппарат…

Функ двинулся было вперед, но Шольц схватил его за рукав.

— Ни шагу, — крикнул он в отчаянии. — Можайцев колдовал тут всю ночь и теперь спрятался от нас за электрический барьер.

— Где он сам? Я хочу говорить с ним, — ничего еще не понимая, рассердился Функ. — Хочу видеть его.

— Вы увидите его, сейчас я устрою это, — заторопился Шольц. Он бросился к стене и с усилием оттянул в сторону броневую заслонку, за которой оказалось пуленепробиваемое стекло. — Смотрите, вон Можайцев.

Помещение бункера было залито электрическим светом, детали механизмов сверкали металлом. Можайцев стоял, прислонившись к столу, с укрепленным на нем его аппаратом и смотрел в упор на Функа. Улыбался.

— Послушайте, Функ, — он поднес к губам микрофон, — вас безусловно интересует, что я собираюсь делать, не так ли?

— Да, да, конечно, ваш эксперимент…

— Вздор, — Можайцев нахмурился. — Вам известно, какую клятву я дал в Норвегии? Курц ведь говорил вам — я уничтожу ваше вольфшанце вместе с моими установками. Вот сейчас я это сделаю, — он повернулся к столу и стал что-то делать. — Я подвергну вас и ваших людей «специальной обработке», Функ. — Он неожиданно рассмеялся. Функ в ужасе отшатнулся, к стеклу приник Гюнтер Курц, схватился за телефон.

— Вы совсем спятили? — зарычал он. — Откройте, ну, я вам говорю? Какого черта вы там ковыряетесь?

В телефонную трубку было слышно, как Можайцев шептал про себя: «Жерло вулкана… Сейчас вы увидите… Жерло вулкана…» И вдруг Гюнтер Курц все понял: и телекамеры и грот, в котором был схвачен Можайцев, — для отвода глаз, а аппарат Можайцева для подачи радиокоманд припрятанным им где-то гостинцам Прайса… В трубке продолжало шелестеть: «Разверзнется… из земных недр…»

Курц глухо, по-звериному завыл и бросился к выходу… Но было поздно, Можайцев сделал свое: земля тяжко вздохнула и вспучилась, откуда-то из самых недр ударили фонтаны пламени, какие-то доли секунд они бежали навстречу друг другу, потом замкнулись кровавым частоколом, на острие которого повисли скалы, поднятые ввысь невиданной силой. Массы земли и камня рассыпались, плавились и точно в гигантскую воронку втягивались в невидимое жерло. И вдруг земля задрожала под ударами снизу, гигантское пламя стеной взметнулось на огромную высоту, ушло к звездам, будто чьей-то рукой стертым с небосклона. Не стало ни гор, ни «Каньона смерти», ровная, покрытая валунами долина, обугленная, безжизненная и зловещая, расстилалась теперь там, где еще несколько минут назад скрывалось «волчье логово».

Глава третья

Карл Функ был потрясен настолько, что слег в больницу. Вольфшанце, стоившее огромных денег, перестало существовать. Впустую ушло и время, которое потребовалось на его строительство, погиб двойник Функа, посланный на встречу с Можайцевым. Функ был в бешенстве. Он советовался со своими ближайшими помощниками: арестовать Гросса не имелось юридических оснований, да и шума в печати следовало всячески избегать, поскольку вольфшанце было величайшей тайной Функа; ликвидировать Гросса с помощью наемного убийцы не такое уж простое дело — он человек смелый, сильный, всегда имеет при себе оружие, безусловно ожидает чего-нибудь подобного и потому начеку; но самое, пожалуй, главное — гнев Функа в этом случае не получал должной разрядки, — смерть Гросса была бы незаслуженно легкой. Функ решил разделаться с ним иначе. В газетах поднялась травля «красного» инженера, вспоминались различные эпизоды из его деятельности, ему ставилось в вину нежелание сотрудничать с властями в подготовке к взрыву — на случай военных осложнений — важнейших объектов на территории ФРГ. Положение Гросса осложнялось еще больше потому, что его сестра возбудила бракоразводный процесс, не хотела быть женой «воскресшего из мертвых» эсэсовского убийцы Шванке. Рассвирепевший Шванке, усматривая в «бунте» жены влияние ее «красного» брата, постарался подлить масла в огонь. В результате всего этого талантливый специалист-строитель, несмотря на все усилия, работы для себя получить теперь не смог. В нем все более зрела мысль о переходе в ГДР. Однако осуществить свое решение немедленно он не имел возможности — прежде всего следовало урегулировать семейные дела, помочь сестре. Затем — надо выждать подходящего случая, чтобы провести эту операцию наверняка. Гросс ничуть не сомневался — стоит ему споткнуться, и его уничтожат. Несколько раз он посетил Западный Берлин, но к Бранденбургским воротам и близко не подходил, формально — он искал работу. В это тяжелое время он с величайшей благодарностью чувствовал моральную поддержку Эрики, своего верного друга.

В одну из таких поездок Эрика сопровождала Гросса в Западный Берлин. Там, неожиданно для них, произошла встреча с Шванке-Дитцем.

Под вечер Эрика Келлер перешла пограничную линию у Бранденбургских ворот, взяла такси и направилась по известному ей адресу. Через полчаса машина остановилась у подъезда большого нового дома. На площадке третьего этажа Эрика остановилась: на двери квартиры виднелась медная пластинка, на которой было выгравировано — доктор Ирма Эрлер. После некоторого колебания Эрика позвонила. Ей открыли: да, да, профессор Эрлер дома, она ожидает фрейлейн Келлер…

Эрику проводили в кабинет. Из-за письменного стола ей навстречу поднялась Ирма Эрлер, хрупкая, женственно изящная. Пристально посмотрела на журналистку своими точно распахнутыми на весь мир огромными голубыми глазами, поправила локоны светлых волос и протянула руку:

— Я давно слышала о вас, читала ваши книги…

— Вам передали рекомендательные письма? — осведомилась Эрика.

— Да, конечно, не беспокойтесь, я доверяю вам. — Эрлер жестом пригласила ее садиться.

У Эрлер был странного тембра голос, неподражаемо волнующий, задушевный, выражающий своими нюансами, пожалуй, не меньше, чем словами. С нескрываемым любопытством рассматривая друг друга, женщины опустились на диван. Ни одна из них и не подозревала, что по ту сторону границы, в ФРГ Ирму Эрлер обрекли на смерть и что рука убийцы уже занесена над ней.

Беседа длилась допоздна. Эрику интересовало буквально все — она хотела написать об Ирме подробный очерк для гамбургского журнала «Шпигель». Эрика была наслышана об этой женщине, считала ее совершенно исключительной и заранее радовалась тому, что в работе о профессоре Эрлер ей, собственно, почти ничего не придется домысливать, настолько необычен, интересен и красочен жизненный путь этой женщины. Однако Ирма Эрлер оказалась на редкость скромна, порой просто застенчива, рассказывала о себе неохотно. Отец — преподавал физику в университете Геттингена. В годы Второй мировой войны принялся агитировать коллег против проведения работ по созданию атомной бомбы, был выдан гестапо и брошен в лагерь уничтожения Дахау, где и погиб. Дочь пошла по стопам отца — она примкнула к подпольному антигитлеровскому движению, в сорок четвертом году была схвачена агентами службы безопасности — СД и сослана в Освенцим. Наступление Советской армии спасло ей жизнь, гитлеровцы не успели уничтожить всех узников. Потом упорные занятия физикой — и в этом она не изменила памяти отца. Она стала выдающимся ученым, специалистом по атомной физике, написала несколько крупных научных трудов. Совсем недавно работала в научно-исследовательском центре ядерной физики в Дубне, под Москвой, а также знакомились с работами советских специалистов-атомщиков и принимала участие в одном особом эксперименте. Ну, вот и все. Да, с нею проживает ее старушка-мать, которая в настоящее время находится в больнице — при словах о матери лицо Ирмы Эрлер исказилось, губы задрожали: болезнь мамы, по-видимому, неизлечима. У доктора Эрлер есть сын, названный в честь замученного гитлеровцами дедушки Гансом. Он офицер, служит в подразделении Народной армии на границе с ФРГ. Теперь, кажется, все.

Этого для очерка, конечно, было мало, и Эрике пришлось навестить ученую еще несколько раз. Следовало соблюдать такт, не касаться вопросов, которых Ирма явно избегала. К тому же она все это время была страшно взволнована — здоровье матери с каждым часом ухудшалось, теперь все надежды возлагались на лекарство, которое невозможно достать, и вообще точно неизвестно — существует ли уже такое лекарство, или над созданием его еще только работают в лаборатории… Во время одного из своих посещений Ирмы Эрлер журналистка встретила у нее офицера — сына. Стройный, со смелым взглядом, уверенными, сильными движениями спортсмена, он кого-то напоминал Эрике, хотя кого именно — она никак не могла припомнить. Эта встреча навела на разговор, которого ранее Ирма так избегала: о том, кто когда-то был любим ею, об отце Ганса Эрлера.

Из-за зеленого абажура лампы Эрика видела прекрасное лицо Ирмы, ее полные печали глаза. Говорила она тихо, еле слышно и как бы не для Эрики, а просто так, перебирала в памяти события прошлого, — так дошла до того, что, естественно, сильно интересовало Эрику Келлер как журналистку… Он уехал утром в свою часть и не вернулся. Она ждала его еще несколько дней, потом к ней явился посыльный из штаба, она хорошо помнит его фамилию — Гюнтер Курц, и вручил ей послание от полкового начальства ее возлюбленного, в котором ее извещали, что волей фюрера предстоят исторические события, в которых ее любимый, во имя величия Германии, примет участие. Из этого послания следовало: человека, которого она беззаветно полюбила, уже нет в пределах Третьего рейха. Тогда она уехала, условившись с хозяином гостиницы о том, что он передаст ее письма человеку, ставшему ее мужем, когда тот явится, — она почему-то не сомневалась, что он будет разыскивать ее. Вскоре началась война, танковые корпуса Гитлера ворвались во Францию… Затем — «Восточный поход»… Много раз обращалась к хозяину гостиницы, но тот неизменно отвечал, что ее муж больше у него не появлялся, и возвращал ей ее письма. Что же могло произойти? Она много думала над этим: или он отказался от нее потому, что происходил из знатной семьи и родные восстали против их брака, или погиб на фронте. Против первого предположения говорило то обстоятельство, что он, собственно, понятия не имел о ее происхождении, семье, убеждениях, ни о чем ее не расспрашивал, — им как-то было не до того; а в гибель на войне ей упорно не верилось, сердцем она все это время всегда чувствовала его живым, рядом с собой. Ирма Эрлер мечтательно сказала:

— Мы были так безрассудны… Он даже не знал моего настоящего имени. Он звал меня Лоттой… — женщина счастливо засмеялась: видимо, она действительно всегда чувствовала любимого рядом с собой, хотя не видела его много лет.

— Как его имя? — машинально спросила Эрика.

— Рихард, — Ирма Эрлер произнесла это как эхо.

— Что? — Эрику Келлер точно ударило электрическим током: так вот кого напоминал ей Ганс Эрлер! Неужели мелькнувшая в ее мозгу догадка правильна? Нет, нет, не может быть…

— Почему он называл вас Лоттой? — спросила она, уже зная, какой услышит ответ.

— Мы встретились в гостинице «Великая Шарлотта»…

Эрика вспомнила, как совсем недавно она танцевала там с генерал-полковником графом Рихардом фон Шулленбургом… Неужели это все-таки так и есть? Но в ее представлении никак не увязывались суровый и замкнутый Шулленбург и Ирма.

— Вы что-нибудь знаете? — Ирма впилась в нее глазами.

Эрика долго молчала.

— Возможно, — сказала она наконец. — Мне почему-то кажется, что я его знаю, но боюсь утверждать это сколько-нибудь решительно, разочарование бывает значительно хуже долгого ожидания.

— Нет, нет, вы должны сказать… — взмолилась женщина.

Не скрывая своих сомнений, Эрика высказала мелькнувшую у нее догадку — сходство Ганса с генерал-полковником Шулленбургом было просто поразительно.

— Я должна видеть этого человека, — загорелась Ирма Эрлер. — Я поеду с вами в Западную Германию.

Эрика Келлер постаралась отговорить ее от такого шага: ведь может быть сходство чисто случайное — и тогда она не только испытает разочарование, но и окажется в весьма неудобном положении. К тому же не следует забывать: доктор Эрлер не просто женщина, но и ученый, да еще в области атомной физики, поездка на Запад может причинить ей огорчения и неприятности. Ирма слушала Эрику, но по ее отсутствующему взгляду та видела, что она думает о другом. Ирму волновала не только возможность разыскать любимого, но и крайне тяжелое состояние больной матери.

Чтобы как-то успокоить ее, Эрика сказала:

— Завтра я возвращаюсь домой… Постараюсь встретиться с фон Шулленбургом и… Если это тот человек, которого вы ждете все эти годы, — он сам устремится к вам; если нет… я сообщу вам.

На этом и расстались. А на следующий день, проходя с Гроссом по одной из улиц Западного Берлина, Эрика увидела в такси доктора Эрлер. Зачем она здесь, почему рискнула перейти сюда из восточного сектора, неужели она все-таки решила съездить в ФРГ? Надо во что бы то ни стало задержать ее, убедить, возвратить домой!

Такси, в котором ехали Эрика и Герман Гросс, неотступно следовало за Ирмой Эрлер. Вот ее машина остановилась у подъезда особняка. Эрлер ступила на тротуар, двери открылись прежде, чем она успела нажать на кнопку звонка: ее здесь ожидали. Эрика и Герман в недоумении посмотрели друг на друга, нет, тут что-то не то, — если бы Ирма покинула территорию ГДР для поездки в ФРГ, ей незачем было бы забираться на окраину Западного Берлина, вот в этот особняк. Решили оставить такси и подежурить на улице, — авось что-нибудь и прояснится, однако выполнить это свое намерение не успели — у подъезда круто затормозил черный лимузин, из которого поспешно выскочил и бросился к дверям мужчина, при виде которого Гросс не мог удержаться от тревожного восклицания:

— Оскар Шванке!..

Теперь времени терять нельзя, одним им все равно тут ничего не сделать, — очевидно, профессора атомной физики Ирму Эрлер под каким-то предлогом все-таки сумели заманить сюда. Эрика дала шоферу новый адрес, и их машина быстро скрылась за поворотом.

Утром раздался телефонный звонок. В трубке шелестел старческий голос коллеги покойного отца еще по Геттингену. Ирма знала старика со времен своего детства, привыкла относиться к нему с безграничным доверием. Старый друг семьи поинтересовался научной деятельностью Ирмы, пожурил за то, что она совсем забыла о нем, трогательно расстроился, услышав от нее о том, что мать ее лежит в больнице в почти безнадежном состоянии. Долго кашлял в трубку, сморкался, вздыхал, жаловался на возраст, недуги, а затем вдруг вспомнил: для излечения матери Ирмы теперь имеется эффективный препарат… Верно — достать очень трудно, но при желании… У кого же достать этот чудесный препарат? Дай подумать, он что-то слышал… опять в трубке раздавались всхлипы, вздохи. Старик в конце концов вспомнил: да, конечно, такое лекарство есть у его давнишнего приятеля, который проживает в Западном Берлине. Препарат он приобрел у американцев, — у этих всегда все достать можно… Приятель — человек дряхлый, богатый, но страшный скряга: за препарат он, наверное, заломит большую сумму. Ирма заранее соглашалась уплатить любые деньги, умоляла помочь. Через час старый друг снова позвонил и сказал, что с большим трудом ему удалось-таки упросить приятеля уступить Ирме часть имеющегося у него американского снадобья. Эрлер немедленно отправилась по указанному ей адресу в Западный Берлин.

Она быстро поднялась по ступеням парадной лестницы и была несколько удивлена предупредительностью слуг — ее ожидали здесь. Но еще более удивилась она, когда в ответ на просьбу проводить к хозяину дома услышала, что тот отсутствует, но с минуты на минуту явится.

Хозяин появился почти вслед за ней, но, к ее удивлению, он оказался вовсе не глубоким стариком… Она даже усомнилась, туда ли попала? Нет, все правильно. Хозяин усадил Ирму Эрлер в кресло, в дальнем углу кабинета, за маленьким столиком и принялся угощать ее чаем. Она рассматривала его несимпатичную костлявую физиономию, прыщеватый лоб с залысинами, редкие волосы, глубоко запавшие в орбиты мутные глаза и не могла отделаться от впечатления, что когда-то, при каких-то обстоятельствах уже встречалась с этим человеком…

Он пытался сочувственно расспрашивать о постигшем ее горе, но она отлично чувствовала в нем фальшь и неискренность. Что-то тут было не так… Он подтвердил, что действительно дал согласие уступить ей препарат, но, поскольку последнее время бывает в Западном Берлине лишь наездами — лекарство находится в другом месте, он назвал городок в Баварии, — и за ним придется туда отправиться. Вылететь можно хоть сейчас, он со своими делами уже успел покончить.

— Вы? Это вы, Шванке? — наконец-то она узнала его! Шванке как будто смутился. — Ведь вы специализировались как хирург…

— Вас удивляет, что я превратился в бизнесмена? Зато всю войну я провел на фронте.

Она знала, что он лжет. Он давно уже превратился в убийцу, еще при Гитлере занимался какими-то «специальными отборами» заключенных в концлагерях, ошивался возле Гиммлера…

— Меня обманули, — с гневом произнесла Ирма Эрлер. — Зачем вы заманили меня сюда, Шванке? — Она поднялась с места.

Он попытался улыбнуться.

— Я действительно могу выручить вас… Если вы не желаете ехать со мной дальше на запад, я прикажу доставить лекарство сюда. Как хотите, фрау профессор.

— Сколько это будет стоить? — Она взялась за сумочку, но Шванке сделал протестующий жест.

— Что вы! Ни единого пфеннига.

— Не ожидала такого благородства. — Она, конечно, не поверила ни одному его слову.

Как бы не замечая ее тона, Шванке продолжал:

— Что же, можно вручить вам лекарство для умирающей мамы и здесь. Когда? Это зависит от вас самой — как только управитесь с заданием, скажете.

— С каким заданием?

— Послушайте, давайте перестанем играть в прятки, доктор Эрлер, — холодно сказал Шванке. — Вы отлично понимаете, что находитесь на конспиративной квартире разведки, а не в благотворительном заведении… Садитесь за письменный стол и пишите. Нам известно, что вы только что возвратились из Москвы, работали там над проблемами атомной физики. Мы не сомневаемся: русские раскрыли перед вами все свои секреты, ведь вы «красная» с пеленок, не так ли? — Он вынул из бокового кармана сложенную вдвое тетрадь и протянул ей: — Тут вопросы, которые интересуют нашу разведку. Услуга за услугу, фрау Эрлер, поняли?

— Прочь! — Она швырнула тетрадь на пол.

— Успокойтесь же! — крикнул он. — Давайте обсудим хладнокровно ваше положение. Мы хотим помочь вам спасти вашу мать. И зря вы отказываетесь лететь со мной в ФРГ, я подготовил для вас там сюрприз, — Шванке как-то загадочно ухмыльнулся. — Не верите? Напрасно… Мне известно: вы писали в гостиницу «Великая Шарлотта»… Я привезу вас к человеку, который никогда не переставал любить вас, мечтает о встрече с вами. Ваш сын обретет наконец отца, которого никогда не видел.

До беседы с Эрикой доктор Эрлер была бы поражена таким предложением, растерялась бы, но сейчас, после того как Эрика заверила ее, что имеет возможность разыскать Рихарда, предложение Шванке не произвело на нее впечатления, на которое тот рассчитывал, и он это почувствовал.

— Выпустите меня отсюда!

С каким-то отсутствующим взглядом он отступил от нее на шаг, и в тот же миг она почувствовала движение позади себя, что-то обрушилось на нее сверху, на голову ей набросили плотное покрывало, сладковатый запах хлороформа проник в нос, в рот. Уже теряя сознание, слышала, как Шванке скомандовал:

— Несите ее во двор, кладите в мою машину — и на аэродром, мы и так опаздываем…

Глава четвертая

Перед окончанием первой смены к Прокудину подошел секретарь партбюро.

— Василий Михалыч, поезжайте в райком, — сказал он, — вас ждет секретарь райкома.

— Зачем я понадобился секретарю? — спросил Прокудин.

Секретарь партбюро пожал плечами: об этом, мол, мне ничего не известно.

— Возьмите такси, — посоветовал секретарь. — По всему видно, дело спешное.

— Доеду и в автобусе. — Он и вида не подал, как задело его известие о том, что он зачем-то понадобился и сам секретарь райкома желает встретиться с ним, да еще срочно. Высокий, худощавый, несколько сутулый, длиннорукий Прокудин сейчас старался производственной занятостью прикрыть овладевшие им чувства: обиду, досаду, горечь…

— Так не опоздайте, Василий Михалыч, — напомнил секретарь, перед тем как уйти к себе.

— Хорошо, не беспокойтесь.

Прозвенел звонок — заступала вторая смена. Прокудин вымыл руки, снял спецовку, сунул в карман пиджака свежую газету и через проходную зашагал к автобусной остановке. Он думал о том, что беспокоило его последние дни…

На даче Рушникова в Кратове столкнулись два по-своему сильных человека. Для коммуниста Прокудина эта встреча была случайной, для «пенсионера Рушникова» — нет. «Пенсионер Рушников» знал о коммунисте Прокудине все, но не видел «подхода» к нему; Прокудин не знал о своем новом знакомом ничего и никаких подходов к нему не искал. Зная о Прокудине многое, Рушников в характере его так до конца и не разобрался; Прокудин в Рушникове не ошибся — он с самого начала отдавал себе отчет в том, что ничего об этом человеке не знает. Первый визит в Кратово был данью вежливости, — а почему бы и не принять настойчивое приглашение пожилого пенсионера, члена партии, проявившего себя отзывчивым в тяжелые для Прокудина дни? Джим торжествовал: контакт с интересующим разведку человеком установлен, задание в этой части выполнено. Прокудин, приехав в гости на станцию Кратово, ни о чем не подозревал, вел себя непринужденно, отдыхал — это хозяин отлично видел и пришел к выводу, что, собственно, Прокудин человек недалекий и с ним, пожалуй, будет не так уж трудно. Позже ему пришлось изменить свое мнение на этот счет. Взявшись по заданию Грина и Годдарта «сформировать» политическое мироощущение Прокудина в нужном направлении хотя бы на короткое время, он принял к исполнению поручение, которое было просто нереально. Редкие посещения Прокудиным его скрытого в тенистом садике дома он воспринимал как результат своей шпионской удачливости, везучести. С Прокудиным же творилось нечто, о чем «пенсионер» и не подозревал…

Первый визит был визитом вежливости, но последующие были вызваны тем, что Прокудин заинтересовался и жизнью и обликом своего неожиданного знакомого.

Рушников выписывал много политической литературы, газеты и журналы заполонили все его жилище. Такая уйма печатных изданий безусловно требовала затрат, которые не всякому пенсионеру по карману. Однако Прокудин обратил внимание на то, что пристрастия к чтению газет и журналов у полкового комиссара Рушникова не отмечалось; казалось, вся эта печатная продукция не имела к нему никакого отношения. Так для чего же она ему нужна, к чему раскладывать литературу таким образом, чтобы она обязательно бросалась в глаза каждому посетителю дачи?

Прокудин не мог не обратить внимания: коммунист, политработник Рушников, партийный билет и воинские документы которого он видел своими глазами, всячески старается избегать разговоров на политические темы; ни разу не слышал он от него ни одного критического замечания по поводу неполадок, недостатков, упущений. Прокудин пытался вытащить Семена Семеныча из скорлупы, в которой тот старательно прятался, но безуспешно. Тогда у Прокудина сам собой возник законный вопрос: какие же должны быть у человека мысли, убеждения, если требуется тщательно их скрывать от посторонних? Особенно если этот человек — член партии?

После нескольких посещений дачи в Кратове у Прокудина возникло ощущение незаметного на первый взгляд несоответствия в семье Семена Семеныча. Молодую, жизненно неопытную женщину, жену пенсионера, не терзали смущения, подозрения, она глубоко верила мужу и все заботы и время отдавала детям и обработке дачного участка. О прошлом мужа она была осведомлена не больше Прокудина, все, что знала о нем, знала исключительно с его же слов. Таким образом, Семен Семенович Рушников был для Прокудина человеком с неизвестной биографией, с неведомым прошлым. Легко верить особенно тем, к кому у него возникло недоверие, Прокудин не привык. К тому же он заметил: новый знакомый исподволь, в высшей степени осторожно, пытается прощупать его настроение — не озлобился ли он, оказавшись, да и то в результате помощи чужого, совершенно постороннего человека, на положении рядового рабочего? По крайней мере три обстоятельства обратили на себя внимание Прокудина: Рушников возвращался к интересующему его пункту в жизни Прокудина неоднократно, через определенные интервалы во времени, как будто он был уверен, что не сегодня, так завтра Прокудин обязательно должен разозлиться на всех и вся: почему он так вел себя? Очевидно, был уверен: Прокудин от условий, в которых он оказался, от обиды, ему нанесенной, обязательно взвоет. Так это и понял Прокудин. И у него возникло подозрение, что «благодеяние» Рушников оказал ему не случайно, что он стремится на свой лад «перевоспитать» его. Первое, что Прокудин сделал, — отправился в райком партии и спросил, в какой первичной организации состоит на учете Рушников. В отделе учета ему ответили, что у них Рушников не числится и вообще райком о таком «старом коммунисте» понятия не имеет. Что же это значит? Ведь Прокудин лично видел у своего знакомого партийный билет! Он направился в военкомат — о «полковом комиссаре Рушникове» и там не слышали. Возвратившись домой, Василий Михайлович написал письмо в КГБ. Он делился своими сомнениями и обращал внимание органов безопасности на Рушникова.

Секретарь райкома встретил Прокудина приветливо. Расспрашивал о работе, о жизни, он явно был в курсе, все понимал.

— Вот что, Василий Михайлович, — дружески сказал он, — у меня к вам сразу два дела… Пришлось заинтересоваться вами, — секретарь мягко улыбнулся, — и я выяснил, что в свое время вы работали в газетах, писали статьи, очерки. Вот мы тут и подумали, — а почему бы вам опять не взяться за перо, деятельность, так сказать, физическую сменить на идеологическую. Решили рекомендовать вас для работы в печати. Не возражаете? — Прокудин сидел молча, опустив глаза, и пытался разобраться в чувствах, которые овладели им в эти минуты…

— Значит, договорились, — продолжал секретарь райкома. — К деталям вернемся позже. А теперь вот какое дело — к нам обратились товарищи из Комитета государственной безопасности… Они хотели бы, чтобы вы, Василий Михайлович, в чем-то им помогли. Посоветовались с нами… От имени районного комитета я их заверил, что вам они могут доверять полностью.

— Спасибо, — вырвалось у Прокудина.

Точно не замечая его душевного волнения, секретарь продолжал:

— Сейчас сюда приедет полковник Соколов, я вас с ним познакомлю.

Действительно, Соколов приехал буквально через десять минут. Вместе с ним Прокудин прошел в предоставленную им комнату.

— Скажите, вы хорошо знали Тимура Рахитова? — спросил Соколов.

— Да. — В поднятых на полковника глазах Прокудина появилось удивление, разговора на эту тему он никак не ожидал. — Приходилось встречаться в клубе, иногда он приезжал в отдел, к отцу. Беседовали… Вас интересуют наши отношения, мое мнение о нем?

Соколов отрицательно качнул головой:

— Нет.

— Тогда что же? — не понимая, произнес Прокудин.

— Видите ли, что собой представляет Тимур Рахитов, нам уже более или менее ясно…

Соколов коротко рассказал, — вчера юноша был тяжело ранен ударом ножа.

— Жаль парня, — искрение сказал Прокудин. — Вы знаете, почему его пытались убить?

— Очень приблизительно, — уклончиво сказал полковник, он не хотел тратить время на подробности. — В данное время нас интересуют некоторые обстоятельства, связанные с покушением на этого юношу, но имеющие отношение больше не к нему непосредственно, а к его отцу, Рахитову Михаилу Борисовичу.

При этом имени Прокудин помрачнел. Полковник продолжал:

— Мы обратили внимание на следующее… Во-первых, оказалось, что о случившемся с сыном Рахитов узнал раньше, чем милиция, следственные органы. Кто-то сообщил ему, что его сын убит. Как только он получил это известие — парализовало левую часть его тела. Сейчас Рахитов представляет собой жалкое подобие того, каким вы знали его прежде. Возникает вопрос — от кого и каким образом он получил такое сообщение? Рахитов мог бы если не сказать, то написать — правая рука у него в порядке. Однако он молчит. Что же это значит? Почему он не хочет назвать человека, принесшего ему трагическое известие? Дальше, Рахитов почему-то не сделал ни малейшей попытки как-то ускорить следствие, что, пожалуй, при подобном несчастье сделал бы любой из нас. Больше того, он вообще не проявляет никакого интереса к следствию. Почему он так странно ведет себя? Вас безусловно занимает вопрос — почему мы, собственно, обратили внимание на поведение Рахитова после покушения на его сына, не так ли, Василий Михайлович?

— Да, так, — признался Прокудин.

— Мы уверены, что Тимура Рахитова хотели убрать с дороги агенты иностранной разведки, — пояснил полковник. — В этих обстоятельствах странное поведение Рахитова-отца приобретает, я бы сказал…

— Зловещий смысл, — подсказал Прокудин.

— Пожалуй, так, — согласился Соколов. — Вы ведь, конечно, понимаете — перед нами задача со многими неизвестными. Вы должны помочь нам решить эту задачу.

— Я не силен в алгебре, — хмуро усмехнулся Прокудин. Он в упор спросил: — Что я должен делать?

— Встретиться и поговорить с Рахитовым.

— Не понимаю.

— Вы не следователь — стало быть, не имеете права его допрашивать. Вы с ним не друзья, а враги, — естественно, не можете рассчитывать на то, что он доверится вам, — все это мы отлично понимаем, — спокойно заговорил полковник. — И все же именно вы должны попытаться установить истину. Сначала вы дружили, потом он возненавидел вас. И в то же самое время он по-своему уважал вас, вернее, отдавал себе отчет в том, что вы достойны уважения… и боялся вас. Да, да, Василий Михайлович. Вот это обстоятельство и навело меня на мысль обратиться к вам за помощью. Понимаете, иногда человек свой страх перед другим старается скрыть нарочитой грубостью, проявлением ненависти, хотя сам-то в душе и знает, что, собственно, ненавидеть не за что.

— Понимаю, — задумчиво сказал Прокудин. — Психология! Вы хотите как бы опрокинуть логику. Здравый смысл говорит, что такой встречи быть не может и сам Рахитов в этом абсолютно убежден — и вдруг — открывается дверь, появляюсь я. Гм… Он растеряется? Безусловно. Но в следующий же момент он укажет мне на дверь и никакого разговора не состоится. Я полагаю, вы подумали об этом?

— Подумали, — Соколов усмехнулся. — И на дверь он указать не посмеет и разговор состоится, если вы, конечно, согласитесь пойти на это, как я понимаю, не очень приятное для вас свидание.

— Мне нужен предлог, — сказал Прокудин.

— Вот он — этот предлог, — полковник вынул из бокового кармана конверт и протянул собеседнику.

— Что это? — осведомился Прокудин.

— Письмо вам от Тимура Рахитова. Будучи не в состоянии самостоятельно выпутаться из тяжелого положения, в котором он очутился, Тимур решил обратиться за советом к вам. В этом коротеньком письмеце он пишет, что поговорить с вами ему крайне необходимо, что это для него вопрос жизни и смерти. Он не пишет, в чем именно дело, на конверте ваша фамилия, без адреса. Стало быть, он хотел лично приехать к вам для беседы, а записку приготовил на тот случай, если бы не застал вас дома, для того, чтобы иметь возможность условиться с вами о встрече в какое-то другое время. Но он опоздал — они попытались убрать его, и беседа Рахитова-сына с вами не состоялась. Сейчас он без сознания. Преступники спешили и не догадались обыскать одежду Тимура. А в кармане его костюма лежал вот этот конверт с письмом вам, Василий Михайлович.

— По-нят-но… — Прокудин сурово нахмурился. — Письмо Тимура дает мне право, да нет — обязывает меня пойти на встречу с Рахитовым.

Долго еще Соколов и Прокудин обсуждали предстоящую встречу.

Целью посылки Прокудина к Рахитову главным образом было стремление убедиться не столько в том, как к этому визиту отнесется сам Рахитов, сколько проживающий у него лже-Егоров. По мысли Соколова, визит Прокудина должен был напугать его и подтолкнуть на какие-то действия. Но Прокудину знать об этом соображении, пожалуй, не обязательно. Излишняя осведомленность может помешать ему держать себя у Рахитова естественно, непринужденно. Однако об одном обстоятельстве Соколов счел нужным предупредить своего собеседника.

— Кстати, — сказал он, — примите к сведению — то, что Тимур не убит, а лишь тяжело ранен, Рахитов не знает. Вы, конечно, понимаете, почему мы так сделали?

— Опасаетесь, что кое у кого может появиться искушение приняться и за самого Рахитова?

— Вот именно.

Глава пятая

Прокудин легко нашел дачу своего бывшего начальника. Жена Рахитова, сгорбленная, заплаканная, при виде его остановилась и не могла сдвинуться с места.

— Нельзя! — замахала она руками. — Не пущу. Порадоваться нашему горю хотите.

— Перестаньте! — поморщился Прокудин. — Из-за Тимура скорблю вместе с вами, — в голосе его была искренность, которой Рахитова не могла не поверить. — К сыну вашему я относился с симпатией. Ну а муж ваш… Чему же мне радоваться? Скажите, почему вы не положили его в больницу?

Женщина боязливо покосилась в сторону веранды, ответила почти шепотом:

— Он не разрешает.

— Кто — он?

— Знакомый его — инженер, товарищ Егоров.

Прокудин в изумлении передернул плечами:

— С каких это пор командует в вашей семье какой-то Егоров? Вашего мужа следует положить в больницу, там и лечение и уход лучше, да и вы, вижу, совсем с ног сбились, шутка ли — такие несчастья…

— Не разрешает, — безнадежно повторила женщина. — А Михаил Борисыч приказал мне во всем слушаться Егорова.

Она немного успокоилась и уже не держала Прокудина у калитки, они шли по направлению к веранде. Когда поднимались по ступенькам, в дверном проеме выросла фигура крупного мужчины с холеной рыжей бородой, с широкими стеклами золотых очков.

— Нельзя! — грубо, с оттенком угрозы в голосе сказал незнакомец, загораживая вход. — К больному нельзя.

Прокудин остановился.

— Егоров? — осведомился он, бросив на человека с рыжей бородой неласковый взгляд.

— Да, а в чем дело? Кто вы такой?

— Это вас не касается, — резко сказал Прокудин. — И будьте любезны не шуметь, шум любому больному противопоказан. — Не сводя с Егорова глаз, он двинулся вперед и сильным движением заставил того посторониться.

— Назад! — неожиданно злобно крикнул Егоров. — Я не позволю вам беспокоить товарища Рахитова.

Прокудин стоял уже посредине комнаты. На кровати в двух шагах лежал Рахитов. У него действительно вид был неказистый: лицо своротило на сторону, изо рта текла слюна, вывороченный из орбиты левый глаз уставился на Прокудина с выражением беспредельной ненависти. Его жена стояла теперь рядом с кроватью и с надеждой смотрела на Прокудина.

— Вот что, — сказал Прокудин, расправляя плечи, — вы, гражданин Егоров, зря надрываетесь. У меня к Михаилу Борисовичу интимное дело, и будет лучше, если вы уйдете, не будете нам мешать.

Он увидел, как взгляд Егорова зажегся злобной решимостью. Ого! Он, кажется, и в самом деле намерен выдворить отсюда непрошеного гостя.

— Кто этот человек? — спросил Егоров жену Рахитова.

— Прокудин.

В глазах Егорова мгновенно возникло и тотчас погасло какое-то новое, еле заметное выражение — растерянности, страха или удовлетворения…

Обращаясь к женщине, он сказал:

— Я скоро вернусь… Не позволяйте ему утомлять больного, — и направился к калитке. На Прокудина больше ни разу не взглянул. Но Прокудин про себя отметил: его имя почему-то имеет для этого человека значение. Какое и почему? Кто он?

Рахитов таращил налитые кровью глаза, правой здоровой рукой указывал на дверь. Жестом Прокудин остановил его.

— Именем вашего сына я должен задать вам, Рахитов, несколько вопросов. Я не задержусь здесь. Вас интересует, какое я имею право говорить от имени Тимура? Дал ли он мне такое право? Да, дал. Смотрите, вот его письмо мне — оно найдено при нем. Прочтите это письмо. — Он вынул его из конверта и передал Рахитову.

Кося глазами, тот мучительно долго читал. Прокудин понял: он уже давно не читает, а размышляет, как вести себя дальше. Потом Рахитов вобрал голову в подушку и, отшвырнув от себя письмо, снова показал на дверь. Булькающее рычанье, срывающееся с его губ явно означало: вон!

Прокудин внутренне усмехнулся — сейчас он убедился воочию, как прав был полковник Соколов: гнев и ненависть были искусственно вызваны, чтобы избавить от необходимости вести неприятный, а может, и опасный разговор — это он почувствовал отчетливо.

— Перестаньте хотя бы на несколько минут кривляться, — спокойно заговорил он. — Вашему сыну грозила смертельная опасность, он знал о ней, стремился избежать ее и хотел посоветоваться со мной, но не успел. Ваш сын отлично знал, что вы ненавидели меня, и все же он рискнул. Говорил ли он предварительно с вами о том, что беспокоило его, о том, чего он боялся, почему боялся?

Рахитов отрицательно затряс головой, но по выражению его глаз Прокудин видел: лжет. Больше того, он заметил, что все существо паралитика при этом разговоре охватил смертельный страх.

— Я был для Тимура — последним шансом, последней соломинкой, за которую он решил ухватиться, вы — рядом, вы — отец, разве не логично предполагать, что прежде чем обращаться ко мне, он поговорил с вами?

Рахитов опять замотал головой, замычал: не было, мол, такого разговора.

— Я не верю вам, — откровенно сказал Прокудин. — Тимур просто не мог обратиться ко мне, не попытавшись найти совет и помощь у вас, отца своего. С какой же целью вы пытаетесь разуверить меня в этом? Я хотел помочь вам — ведь преступников надо найти и сурово наказать, — но вы почему-то не хотите этого. Прощайте. — Прокудин снова обратил внимание, как выражение крайнего страха, почти ужаса, мигом сменилось у Рахитова состоянием покоя — опасность миновала. Когда миновала? Как только Прокудин прекратил разговор об обстоятельствах, связанных с покушением на Тимура. Рахитов почему-то очень боится разговора на эту печальную тему.

Когда уже подходили к калитке, Прокудин неожиданно спросил жену Рахитова:

— Кто сообщил вам о смерти сына?

— Н-не знаю… — растерянно сказала женщина. — Вечером кто-то приезжал на автомобиле и сообщил Михал Борисычу, а кто — он мне не сказал.

В тот же день Прокудин о своей поездке к Рахитову поведал полковнику Соколову.

— Инженер Егоров? Помню, видел как-то… — Соколов задумался. — Пока ясно одно: Рахитов не случайно отнекивается, о покушении на сына он знает что-то такое, чего не знаем мы с вами. Так почему же он молчит? Боится? Пожалуй, но чего? И кто же мог нагнать на него страху? Это следует выяснить.

— У меня создалось впечатление, что, во-первых, Егоров имеет какую-то власть над Рахитовым, непонятную даже жене, — сказал Прокудин озабоченно. — Во-вторых, Егоров, видимо, сейчас торчит на даче у Рахитова не столько для того, чтобы помочь больному, сколько с целью помешать его контакту с посторонними, — должно быть поэтому же он стремится не допустить перевозки Рахитова в больницу.

Так совершенно неожиданно для себя вышел на первый план рыжебородый инженер Егоров.

Годдарту было невдомек, к чему привело посещение им в Центральном парке культуры и отдыха побывавшего на Луне советского космического корабля. Он поехал туда по совету профессора Желтовского, которого презирал за излишнюю доверчивость и недальновидность, над которым внутренне глумился, но эта поездка привела к целой серии весьма важных событий: не было бы ее — не заметил бы его там Тимур Рахитов, не начал бы парень выслеживать «Ирину Петровну», не стал бы на след Грина, не полетел бы в Ленинград, не было бы нелепой встречи с Мордехаем Шварцем, закончившейся в конце концов провалом этого старого шпиона и ранением самого Тимура. А не попытайся Грин отделаться от Тимура — ничего не случилось бы с Рахитовым-старшим, не направился бы к нему с визитом Василий Прокудин и не столкнулся бы там лицом к лицу с ним, Годдартом-Егоровым. Но обо всем этом Годдарт не имел ни малейшего представления, так же, впрочем, как и о том, к чему все это приведет в ближайшие дни. А случилось вот что.

Прокудин побеседовал с полковником Соколовым и об обстоятельствах, заставивших его написать в КГБ относительно «инвалида Отечественной войны» со станции Кратово. Провожая от себя Прокудина, полковник сказал:

— Придется вам, Василий Михайлович, основательно помочь нам. Но не увлекайтесь, будьте осторожны. Если наши худшие опасения подтвердятся, следует быть готовым ко всему. Не забудьте — Тимура Рахитова они хотели отправить на тот свет запросто, ударом ножа — старомодно, зато бесшумно.

А на следующий день в цехе появился Богуславский, как всегда прекрасно одетый, надушенный. Подошел к станку, на котором работал Прокудин, поздоровался, вежливо осведомился о делах, пошутил, что-де рука у него, у Богуславского, легкая: захотел помочь затравленному всякими там прохвостами хорошему человеку и помог, теперь Василий Михайлович, так сказать, в люди вышел, — шутка ли — квалифицированный токарь. Прокудин молчал, он чувствовал, что все это лишь предисловие к какому-то разговору, и не ошибся. Уже серьезно гость сказал:

— Нам надо поговорить. Буду ждать вас сегодня в семь вечера на улице, напротив дома, в котором вы живете. Оденьтесь поприличнее.

Бесцеремонность Богуславского сердила Прокудина, оскорбляла, в другое время он резко отказался бы от встречи с этим субъектом, но не теперь: ведь этот хлыщ — человек «пенсионера Рушникова»! Прокудин согласился.

Минута в минуту он вышел из дома, в стоявшем неподалеку такси его уже поджидал Богуславский.

— Вы точны, — улыбнулся он. — Ну, поехали. — Машина тронулась с места.

— Куда направляемся? — спросил Прокудин.

— В злачное заведение, — рассмеялся Богуславский. — С вас, дорогой Василий Михайлович, причитается. Да и перемену положения обмыть следует — вы уже не разнорабочий, а ква-ли-фи-ци-ро-ван-ный токарь! Ну, ну, не бойтесь, я пошутил, грабить вас не собираюсь, взяток не беру. Просто я намерен угостить вас ужином в ресторане, там и поговорим.

В ресторане Богуславский был своим человеком, провел Прокудина в отдельный кабинет. Пили, ели, Богуславский рассказывал анекдоты. Прокудин нетерпеливо ждал, когда же он перейдет к делу, ради которого притащил его в ресторан.

— Вот что, дорогой Василий Михайлович, пора вам перейти на более подходящую работу, — произнес наконец Богуславский.

— Нет, я никуда из цеха не уйду, — возразил Прокудин.

— Уйдете, милейший, уйдете. — Стремясь подпоить Прокудина, Богуславский выпил лишнего сам и теперь явно терял контроль над собой. — Так хочет ваш друг-приятель Семен Семенович. И вы не скромничайте, Рушников — умный человек, он знает, чего вы стоите.

Рушников? Вон оно что!

— Так договорились? — продолжал Богуславский, пьянея. — На производстве вы давайте закругляйтесь… Постарайтесь получить положительную характеристику.

— Никуда я не пойду, — уперся Прокудин, — мне и там хорошо.

Богуславский зло ухмыльнулся.

— Вы, Прокудин, наивный ребенок! Честное слово. Ему предлагают выдвижение, а он еще кобенится. Чудак! Сволочь Рахитов? Сволочь. А ходит в начальниках, а вы… — Богуславский грязно выругался. — Надо поумнее быть, вот так!

Прокудин слушал с затаенным вниманием: никогда ни одним словом не обмолвился он Рушникову о своем прошлом, о Рахитове — и все же они знают! Богуславскому рассказал Рушников — это-то ясно, но откуда такая осведомленность Рушникова? И при чем тут вообще Рахитов?

Поход в ресторан приобретал неожиданный интерес.

— Никуда я не пойду, — стоял на своем Прокудин. — Мне выдвижений не нужно, в услугах не нуждаюсь.

— Давно ли? — насмешливо усмехнулся Богуславский. — Забыли, кто вас выручил? Хотите, чтобы опять вышвырнули на мостовую? Что ж, и это можно.

— Не то время, — спокойно заметил Прокудин. Он еле сдерживался, чтобы не дать волю охватившему его гневу.

— Идеалист! — фыркнул Богуславский. — Впрочем, черт с вами, как хотите. Только советую Рушникову не перечить, если вам, конечно, жизнь дорога, а то, чего доброго, в два счета останетесь без головы — у него это быстро… — Он спохватился, что сказал лишнее, и настороженно поглядел на Прокудина, но тот сделал вид, что не обратил на его слова никакого внимания, и Богуславский успокоился.

— Какую работу вы мне предлагаете? — спросил Прокудин.

— Все-таки интересно? — раздраженно сказал Богуславский. — Какую — не знаю, об этом вам Семен Семеныч скажет. Он просил передать, что завтра будет ждать вас для конкретного разговора по этому вопросу. Просит приехать к нему домой. Мой совет — не ссорьтесь с ним.

Прокудин молча пожал плечами: наступление началось сразу же с применением угроз. Что-то будет дальше?

— Хорошо, завтра я подъеду к нему, — небрежно согласился он.

— То-то! — сердито обронил Богуславский. — Пью за ваше новое выдвижение.

Так вот, оказывается, для чего была нужна эта встреча в ресторане: подготовить, уговорить.

Рушников встретил Прокудина с показной сердечностью. Во время беседы с полковником Соколовым, состоявшейся тотчас после того, как Прокудин расстался с Богуславским, оба они полагали, что цель приглашения на станцию Кратово — попытаться так или иначе заставить Василия Михайловича согласиться на какое-то гнусное предложение, которое затем отдало бы его во власть Рушникова или тех, кто за ним стоит. Об этом, казалось бы, говорило все поведение Богуславского. В соответствии с этим Прокудин ждал теперь, когда Рушников пойдет в атаку. Однако хозяин, по-видимому, волк более травленый, чем они с Соколовым полагали: уединяться с гостем не спешил, расхаживал вокруг клумб, ухаживал за цветами, говорил о разных пустяках, часто обращался к присутствовавшей здесь же жене.

Пили чай, гуляли, болтали о том, о сем, — стало уже совсем темно. Прокудин попрощался. Хозяин пошел провожать его до калитки. По дороге остановились возле одной из клумб.

— Пора вам, Василий Михалыч, переходить на большую работу, — заговорил наконец Рушников. — Хватит с вас в черном теле быть. Как вы на это смотрите?

— Не возражаю, смотря о какой работе речь, — сдержанно сказал Прокудин.

— Интересная, значительная… — заверил Рушников. — Сейчас, как вы сами знаете, перспективны проблемы исследования космоса, кибернетика. Вот я и подумал, что вам было бы полезно переключиться на работу в этой сфере, так сказать.

— А конкретно? Какое я мог бы найти себе применение? — с интересом осведомился Прокудин. В темноте он не видел лица собеседника, но почувствовал, как тот самодовольно ухмыльнулся: главное — Прокудин в принципе согласен принять назначение, которое ему хотят подсунуть.

Так, стало быть, они хотят попытаться использовать его, Прокудина, пока вслепую, боятся все-таки начать вербовку! Откладывают ее на более позднее время, надеясь, что такой случай им все-таки представится.

Прокудин хмуро сказал:

— Я бы с удовольствием… Действительно — что может быть увлекательнее? Но ведь эта область пока что сугубо секретная, а я… — Он замялся.

— Штрафной? — Рушников добродушно рассмеялся. — Я об этом подумал в первую очередь. Вам нужны солидные рекомендации, характеристики, не так ли? Без них дело не пойдет, это уж точно. Пришлось мне повидать кое-кого из моих друзей с солидным положением, они согласились помочь и рекомендации вам дали. Вот они — берите, да берите, не стесняйтесь, я уверен — вы нас не подведете. — Он вложил в руку гостя сверток бумаг. — Ознакомьтесь с ними, и давайте договоримся — ничему не удивляйтесь.

— Постараюсь, — заверил Прокудин.

Рушников продолжал:

— Тут вы найдете и рекомендацию, которую только вчера написал ваш бывший начальник Рахитов.

— Рахитов? — вырвалось у Прокудина.

— Да… Совесть в нем заговорила, — усмехнулся невидимый в темноте дачного садика Рушников. — Вчера мы с ним встретились у Желтовского, перекинулись в картишки, выпили малость… Вы, Василий Михайлович, не привередничайте — помните пословицу: «С паршивой овцы хоть шерсти клок». А для вас рекомендация Рахитова имеет принципиальное значение, поняли наконец?

— Шерсти клок… — неуверенно пробормотал Прокудин, пряча полученные от хозяина документы в карман.

— Вот именно, — подтвердил Рушников. — Ну, до свидания, и ни пуха вам, ни пера.

— Идите к черту! — почти крикнул Прокудин и с неосторожной поспешностью направился к выходу. — За документы эти спасибо.

— Ладно, сочтемся, — «пенсионер» возился с замком: на ночь дача основательно запиралась, хозяин боялся воров.

Прокудин со всех ног бросился к станции — он хотел поспеть на ближайшую электричку, однако не прошел и десятка шагов, как в свете затаившейся в густой зелени электрической лампочки заметил почти бегущего навстречу человека: блеснули рыжая борода, очки в золотой оправе. Прокудин отскочил в сторону и затих, сомнений не было — мимо него быстро прошел инженер Егоров, тот самый, с которым он недавно столкнулся у Рахитова. Что ему нужно здесь, в Кратове? Прокудин осторожно двинулся за ним. Идти пришлось недалеко, Егоров остановился у калитки дачи Рушникова и позвонил. Хозяин появился мгновенно, — по-видимому, он еле успел управиться с замками и был где-то совсем рядом. Они разговаривали тут же, у калитки, вполголоса, но каждое их слово отчетливо было слышно Прокудину, притаившемуся за соседним кустом акации.

— Вы? — в голосе Рушникова послышалось беспокойство. — Что случилось?

— Видели Прокудина?

— Да, видел.

— Когда?

— Недавно. Я говорил с ним. Прокудин согласен.

— Вручили ему рекомендации?

— Да. Он не хотел брать похвальный лист от Рахитова, но я уговорил.

— Что вы сказали Прокудину в связи с этим документом? — с неожиданной яростью спросил Егоров.

— Встретились вчера у Желтовского… — начал Рушников.

Егоров бешено выругался.

— Все пропало! — задыхаясь, произнес он.

— Почему? — недоверчиво осведомился Рушников.

— Потому что он провел вас как мальчишку! Прокудин был у Рахитова, видел, в каком тот беспомощном состоянии, и знает, что Рахитов вчера не мог встретиться с вами у Желтовского. И все-таки он сделал вид, что поверил вам. Прокудин перехитрил вас, — очевидно, его подослали чекисты. Вы провалились, Джим…

— Его надо уничтожить, сегодня же, — деловито сказал «пенсионер». — Он ушел от меня четверть часа назад, не больше, и теперь шатается где-нибудь на станции, ждет электричку. Идемте скорее.

Они прошмыгнули мимо куста акации, за которым стоял Василий Михайлович. Прокудин прислушался к замирающему вдали топоту — они не шли, а бежали.

На станции Годдарт и его агент Прокудина не обнаружили.

— Вам не следует возвращаться домой, — сказал Годдарт. — Каждую минуту вас могут арестовать.

— Знаю, — угрюмо согласился Рушников. — Я этого давно ждал, рано или поздно такое могло случиться, всего не предусмотришь. Уйду через час, думаю — успею. Где меня искать, вы знаете.

Они расстались. Инвалида Великой Отечественной войны Семена Рушникова больше не существовало. С этой минуты он навсегда ушел из семьи, которая довольно долго служила ему прикрытием. Этой же ночью он перебрался туда, где его знали совсем под другой фамилией, — на дачу, в которой тайком обитал его подручный Симка Андрюхин.

А наутро не вышел на работу в редакцию журнала «Космос» инженер Егоров: Годдарт понял, что провал Джима — одновременно и его собственный: ведь Прокудин видел его у Рахитова. Жаль, что не довелось загодя отделаться от этого типа, но, как сказал Джим: «всего не предусмотришь», убийство Рахитова могло навести на его, Годдарта, след работников милиции, прокуратуры, а этого он допустить не мог. Но теперь необходимо выйти из игры, и немедленно, сейчас надо было думать не об операции «Шедоу» и долларах за ее успешное проведение, а о том, как спасти собственную шкуру. В ту же ночь Годдарт исчез.

В коридоре скорого поезда, следовавшего на юг, толпились пассажиры. К окну приник солидной внешности, гладко выбритый гражданин, он громко восхищался пейзажем.

— В Москве за делами даже на рыбалку выбраться некогда, — сокрушался бритый. Это был Годдарт.

Соседи, два молодых парня, согласно поддакивали. Неожиданно Годдарт почувствовал, как его крепко схватили за руки, дверь в купе позади него на мгновенье открылась и сейчас же снова захлопнулась — уже за ним. Не выпуская его рук, Годдарта силой усадили на диван. В купе находился еще один человек, показавшийся разведчику знакомым. Годдарт вспомнил: он видел этого рослого мужчину на платформе в Кратово в тот вечер, после ухода «пенсионера Рушникова». Это был майор Русаков.

— Поспешили избавиться от бороды и очков, зря старались, — сказал Русаков. — Такая роскошная была борода!

Годдарта тщательно обыскали.

— Придется вам возвратиться в Москву, — заметил майор.

Годдарт растерянно молчал.

Глава шестая

В ходе борьбы против операции «Шедоу» Грину нанесена серия ударов: скандальный провал Шварца, неудача с попыткой использовать Прокудина, разоблачены Рахитов и Рушников, схвачен человек, выдававший себя за инженера Егорова… Арестовывать Рахитова сочли нецелесообразным — он сам себя приговорил, так сказать, к высшей мере наказания, — врачи предупредили, что если есть необходимость с ним разговаривать, то следует поспешить: ему грозит полный паралич.

Полковник Соколов ни на минуту не забывал о пробравшемся на нашу землю лазутчике, застрелившем своего проводника. Изучение донесений Торопова и Пчелина из Пореченска и сообщений Ванды о ее беседах с отцом наводили на мысль, что этот человек и бывший гитлеровский каратель Палач, прошедший маршрутом «Дрисса», — одно и то же лицо. Кто же на самом деле этот субъект? Где искать его? Под какой маской он прячется? Провал лже-Егорова внес ясность и в этот вопрос: даты появления «Егорова» у Рахитова и проникновения на советскую территорию человека у Пореченска совпадали. Полковник Соколов основательно побеседовал с Рахитовым, тот уже ни в чем не запирался. О личности «Егорова» он многого поведать не мог, знал только, что тот из разведки Харвуда, но зато роль Ирэн Грант в операции «Шедоу» прояснил. Вот, оказывается, какими делами занимается у нас эта особа!

Молодая женщина любила утренние прогулки в автомобиле. Особенно по шоссе в сторону Загорска. Не успевало солнце сколько-нибудь приметно подняться над горизонтом, как серый «москвич» вырывался за пределы столицы и, набирая скорость, скрывался вдали, среди полей и рощ Подмосковья. У седого валуна, справа от дороги или чуть дальше, у развесистого дуба, что-то происходило с мотором, Грант останавливала машину, поднимала капот, что-то проверяла, лазила в багажник, ходила вокруг, присаживалась на придорожный камень, как бы отдыхая от неприятной возни с автомобилем, и вскоре ее «москвич» продолжал путь. А через некоторое время можно было заметить машину, возвращающейся обратно. Хозяйка с безмятежным видом, несколько рассеянно, смотрела вперед, руки ее уверенно лежали на руле.

Она и не подозревала, что с некоторого времени ее утренние поездки привлекли к себе чье-то внимание, что за каждым ее движением внимательно следят, особенно при «случайных» остановках неизменно у одних и тех же мест.

Настала минута, когда на стол полковника Соколова легла фотокопия шифровки, оставленной Ирэн Грант в металлической коробочке под древним валуном, — в своем послании она сообщала о том, что выполнение предыдущего приказа привело к неожиданным и тревожным результатам: Серого разбил паралич, а Годдарт куда-то исчез. Куда он мог деваться, испугался и спрятался или попал в руки чекистов? А что, если он провалился, если Серый выдал его? Грант запрашивала дальнейших инструкций.

«Серый» — кличка Рахитова, об этом было уже известно. Годдарт! Так вот какого мерзавца пристроила Грант у Рахитова, дорого заплатившего за свою подлость и трусость!

В шифровке не указывалось, кому именно она адресована, но об этом нетрудно было догадаться. А установленное полковником наблюдение за интересовавшим его участком дороги не оставило сомнений — ночью к тайнику приходил Грин. После этого перестало быть тайной и место, где скрывается Грин, но арестовывать его рано — генерал Тарханов упорно требовал от Соколова не забывать об операции с «посылкой с Запада», запланированной разведкой Харвуда. Кто знает, не поспешит ли иностранная разведка с проведением этой операции, если резидент будет нами схвачен? Тарханов решил некоторое время выждать.

Годдарт давать показания не спешил. Он, по-видимому, боялся излишней откровенностью сорвать какие-то планы разведки и никак не мог предугадать свою дальнейшую судьбу.

У Ландышева что-то стряслось. Соколов пытался выяснить, что именно у него произошло, но инженер уже повесил трубку. Он настоятельно просил приехать немедленно.

Сидя в самолете, Соколов мысленно еще и еще раз как бы перечитывал всего час назад расшифрованный ответ Грина на сообщение Ирэн Грант… Грин предлагал своей помощнице, не дожидаясь появления Годдарта, установить связь с Орсой и приступить к делу по заранее разработанному плану, ехать в Пореченск надо ей самой.

Ехать в Пореченск! Не идет ли и на этот раз речь о «посылке с Запада»? Кто такая Орса, с которой Грант приказано установить связь? Какое отношение имеет Орса к запланированной разведкой операции?

В помощь Грант резидент обещал срочно прислать человека, в котором она может не сомневаться.

Итак, Грин намерен ввести в игру новую фигуру. Но кого и когда? Кто этот новый человек Грина, которого он вместе с Грант собирается направить в Пореченск?

Полковник размышлял. Смутные подозрения и все нарастающая тревога овладевали им…

Самолет пошел на посадку. На поле аэродрома стоял Ландышев.

По дороге до квартиры он рассказал Соколову о том, что в последнее время с Оксаной явно «что-то творится», она стала рассеянной, нервной, порой глубоко печальной. Ландышев так и этак пытался выяснить у нее, что именно произошло, но безуспешно. Погруженная в мрачное настроение, она упорно молчала и предпочитала оставаться наедине с собой, — казалось, она изо всех сил старалась найти ответ на какой-то очень важный для нее вопрос. Причины такого состояния любимой женщины Ландышев старательно искал в своем отношении к ней: может, он незаметно для себя чем-то обидел ее и она теперь переживает? Однако припомнить ничего не смог. Нет, все между ними было хорошо, легко и ясно, кроме какого-то часа, в который произошло нечто ошеломившее его жену. Но ни часа этого, ни происшествия инженер Ландышев не заметил. И все же что-то с ней случилось. Он решил посоветоваться с Соколовым. Это представлялось ему тем более необходимым, что сегодня с утра Оксана почувствовала себя совсем плохо и не смогла подняться с постели. Врачи пришли к единодушному выводу: в результате сильнейшей душевной депрессии сдает сердце. Врачи не отходили от постели больной, пытались как-то облегчить ее состояние, но принятые ими меры результатов не дают.

Ландышев, страшно изменившийся, без кровинки в лице, стоял перед Соколовым.

— Что же это? Кто заставляет ее так страдать, кто убивает ее, за что? — повторял он.

В самом деле — кто? Соколов долго разговаривал с Ландышевым — пытался найти в прежней жизни его жены что-нибудь такое, чего он, Соколов, не знал и что могло бы пролить свет на ее нынешнее тяжелое состояние. Оксана — женщина замкнутая и никому не рассказывала о годах проклятой жизни там, за океаном. Отбросив опасения обидеть, задеть самолюбие Ландышева, Соколову пришлось коснуться прошлого Оксаны.

Ребенок — вот, оказывается, о ком беспрестанно она думала! У нее был сынишка, он остался там, в Штатах, с первым мужем. Мысль о сыне угнетала ее, а какое-то ложное чувство стыда и смущения не позволяло говорить об этом. Да и о чем, собственно, говорить, ведь маленький Сережа остался с отцом, с Можайцевым…

Сейчас, в беседе с Соколовым, страшные мысли впервые промелькнули в голове Ландышева. Он с ужасом подумал о том, что до сих пор отмахивался от них, ему же всегда некогда… и ему стало нестерпимо стыдно.

Соколов понимал состояние Ландышева: разве трудно было осознать, что Можайцеву в его положении вряд ли есть возможность заботиться о ребенке? Оксана не знала, как сложилась жизнь ее бывшего мужа, но Ландышев-то знал это…

Только сейчас он, как и Ландышев, понял: у Можайцева ребенка Оксаны не было! Где же он, что с ним?

Соколов насторожился… Ребенок! Он вспомнил запись беседы Грина с Сатановской — ведь там речь шла явно о каком-то ребенке… «Посылка с Запада», последнее приказание Грина о проведении операции в Пореченске — той самой операции! — и какая-то Орса между тем ребенком и Ландышевым, — ведь вся затея иностранной разведки направлена против Ландышева, это-то для Соколова давно не секрет. Та-ак… Вот сейчас совершенно особое значение приобрело и сообщение шофера о встрече Оксаны с незнакомой женщиной на окраине столицы, ее внезапное нездоровье. Сейчас он с тревогой подумал о том, что, возможно, ее тогда заманили и шантажировали. Не трудно было представить, чего от нее требовали и чем ей угрожали — ее ребенок, в нем все дело! Теперь, кажется, Соколов понял все.

— Я пойду к ней, — сказал он Ландышеву. — Я должен сейчас же говорить с ней, только так мы спасем ее, — и, провожаемый недоуменным взглядом инженера, пошел к двери. — Лишь вера в нас может спасти ее.

Глава седьмая

ИЛ-18 приближался к Москве. Капитан Пчелин почувствовал знакомое состояние напряжения воли, максимальной внутренней собранности. Он понимал: начинается! Вот теперь, может быть, как только он появится на верхней ступеньке трапа, у выхода из самолета, хотя и не знал конкретно, что именно «начинается» и как оно будет развиваться в дальнейшем. Несколько дней назад в его служебном помещении на площади Дзержинского раздался звонок дежурного: «Товарищ Пчелин, срочно к полковнику!» Полковник Соколов казался озабоченным и встревоженным.

— Я только что от Тарханова, — сказал он. — Генерал предложил поручить вам, товарищ капитан, выполнение оперативного задания, которое связано с операцией «Шедоу». Вы как себя чувствуете, здоровы ли?

— Абсолютно здоров, товарищ полковник. Когда прикажете приступать к выполнению задания?

Лицо Соколова дрогнуло в усмешке.

— В таком случае, капитан, считайте, что к выполнению задания вы уже приступили. Дело в том, что Грин вызывает к себе зачем-то одного человека. Под видом того человека пойдете к Грину вы. Обрисую коротко создавшееся положение… Не так давно в заграничной командировке побывал призер международных соревнований по стрельбе из легкого оружия мастер спорта Степан Истомин. Иностранная разведка попыталась завербовать его. Вернувшись, он рассказал нам об этом. Мы посоветовали ему позволить «завербовать» себя. Мы обратили внимание на такую деталь: американцы почему-то ценят в нем его, так сказать, стрелковую специальность. И второе — его ориентировали в первую очередь на встречу именно с Грином, для чего снабдили паролем и словесным ритуалом. Истомин вернулся к себе в Челябинск, где он работает старшим тренером по стрелковому спорту в одном из клубов. Прошло всего несколько недель после поездки за рубеж, и вот он уже получил вызов. Ему приказывают прибыть на встречу и в связи с этим указывают дни, часы и место, где его будут ожидать люди Харвуда, — дается, так сказать, расписание. Что задумал Грин, какое собирается дать поручение Истомину — об этом можно лишь гадать, но поскольку он сейчас главным образом занимается «Шедоу» — кое-какие предположения можно сделать. Истомин, по отзывам товарищей из Челябинска, умен, смел, отличный самбист, полон готовности идти на предложенную ему встречу, но он не чекист, у него нет необходимого опыта, мы не имеем права рисковать — можно ведь и дело сорвать, и парня загубить. А откладывать встречу нельзя. Вы, капитан, сегодня же вылетите в Челябинск. Встретитесь с Истоминым. Поговорите с ним, порасспросите, присмотритесь к нему, изучите его какие-то привычки, манеры, жесты…

Вечерним рейсом Пчелин отбыл за Урал. Пчелин провел со Степаном Истоминым несколько дней, «вживался в образ». Когда покидал Челябинск, в его карманах лежал целый набор документов, неопровержимо свидетельствующих, что он и есть Степан Истомин.

Самолет совершил посадку, подрулил поближе к зданию аэровокзала. Постепенно затих гул двигателей.

Пчелин взял с полочки свой чемодан и направился к выходу: началось! Сейчас он был уже не Пчелин, а Степан Истомин.

Не встречает ли его здесь тайком кто-нибудь из людей Грина, не следят ли за ним? Кто знает. Подошел к стоянке такси. Усаживаясь в машину, сказал шоферу:

— Выедем на бетонку — и налево.

— Это куда же?

— Подбросите меня до деревни Райки.

— Это конкретно где же?

— Отсюда далеко.

Ехали долго. Иногда притормаживали, спрашивали, далеко ли до Райков. Наконец пассажир попросил остановиться, высадить его.

— Так тут же нет никаких Райков, — удивился шофер.

Пчелин не ответил. Рассчитался щедро. Такси скрылись вдали. Пчелин отошел в сторону от обочины автострады, прислонился к дереву. По шоссе, не очень, правда, густо, пробегали легковые машины, но среди них не было той, которую он ждал.

Прошло больше часа. Неожиданно откуда-то сбоку лесной тропой тихо выползла «Волга». Низко надвинутая на лоб шляпа скрывала лицо водителя. Она! Пчелин шагнул к автомобилю. На какой-то миг он почувствовал на себе колючий взгляд незнакомца за рулем.

— Вам куда? — открывая дверцу машины, спросил тот.

— К поезду на Тулу, — ответил Пчелин условленной фразой.

— Садитесь, да побыстрее.

Всю дорогу этот чернявый парень молчал. Рушников — а это он вел «Волгу» — бросал на него испытующие взгляды, пытался догадаться — свой он или иностранец, соображал, зачем этот человек срочно потребовался Грину… Парень был еще молод, сильного сложения, под серым костюмом чувствовалось тренированное тело спортсмена, глаза смотрели внимательно и неулыбчиво, настороженно и недоброжелательно. У него пружинящая походка не то охотника, не то вышедшего на тропу зверя.

— Приехали, — буркнул Рушников, загоняя «Волгу» во двор дачи.

Итак, приказ Грина выполнен: его агента он встретил и благополучно доставил в свое логово.

Пчелин взял с заднего сиденья свой чемодан и выскользнул из машины.

— Идите туда, — показал Рушников в сторону дачи. — Тут и поживете.

— Знаю… — Пчелин посмотрел по сторонам и успокоился: вокруг лес, глушь.

Направился к дому. Навстречу, тяжело переваливаясь, шел широкоплечий парень — из-под красных, опухших от пьянок век зло блестели хмельные глаза. Это был Симка Андрюхин. Он подошел к своему шефу, зашептал:

— Когда смоемся?

— Сегодня ночью, задерживаться опасно, — пробурчал Рушников.

— А он? — Симка кивнул в сторону приезжего, скрывшегося за дверью дачи.

— Не наша забота, он мне не приболел.

— А сам не рассердится? — усомнился Андрюхин, подразумевая под словом «сам» Грина.

— Не твое дело, щенок, — разозлился Рушников. — Ты думаешь, мне легко… — Он не объяснил, почему ему тяжело, продолжал: — Сдается мне — сам на воле останется недолго, кое-каких помощников его засекли… Ты понимаешь, что это значит? Если уж клубок начали разматывать — надо ложиться на дно. Понял? Нам с тобой от самого теперь надо держаться подальше, его могут в любой момент застукать, а тогда, чтобы спасти свою шкуру, он расколется — и нам с тобой крышка. Дошло? Чую — самого обложили как медведя в берлоге… — Он не договаривал, не в его правилах распускать язык, сообщать какому-то Симке о событиях последних дней…

С момента бегства со станции Кратово Рушникова мучили сомнения: сумеет ли «Егоров» замести следы, — и чем больше он об этом думал, тем больше проникался уверенностью — нет, не удастся тому сбежать, не сумеет спрятаться, уж очень неожиданно он провалился-то, выследят. А раз так — не забудут и о Грине, и о нем.

С угрюмой злобой сказал:

— Положу в тайник записку, придумаю что-нибудь, и давай бог ноги, пока не погорели. Схватят — к стенке поставят.

Они исчезли в ту же ночь, и совершенно неожиданно для себя капитан Пчелин остался на даче один. Валялся на койке, просматривал старые номера журналов.

Грин пришел через день, ночью, в высоких болотных сапогах, с ружьем и охотничьей сумкой. Не здороваясь, спросил с порога:

— А хозяин где?

— Куда-то ушел… — Пчелин пытался угадать, кто перед ним.

Грин прошел к столу, сел, осмотрелся.

— Истомин?

Пчелин произнес что-то неопределенное.

— Как прошел полет?

Пчелин сделал вид, что не слышал вопроса. Тогда Грин спросил резко:

— Когда это было?

«Степан Истомин» вытянулся: вот оно — началось. Ответил по-военному четко:

— В полночь.

— С кем она была?

— С вами. — Как и сам Грин, он не знал, есть ли какой смысл в их диалоге, или он всего лишь условленный для пароля набор слов.

— Куда ушел я? — продолжал резидент.

— На запад.

— Что стало с ней?

— Не знаю.

— Ты можешь показать ее мне?

— Да, — и в протянутую руку Грина он положил фотографию молодой женщины, маленькое фото, на котором было изображено только ее лицо.

Грин взглянул на снимок и от неожиданности отшатнулся: на него смотрела его недавняя нью-йорская возлюбленная. Что это — шутка, насмешка или угроза? Да, агент представил ему убедительное доказательство, но бесцеремонность людей из управления разведки и оскорбила и напугала Грина — Харвуд еще раз дал понять, что знает о нем все, следит за каждым его шагом… Хорошо еще, что этот новичок и не подозревает о тайном смысле врученного им фотоснимка.

Наконец Грин приступил к делу, ради которого он пришел, сказал «Истомину», что вызвал его для того, чтобы он некоторое время находился непосредственно при нем, однако за последние дни ситуация несколько изменилась, и теперь ему поручается дело большой важности, от которого зависит успех проводимой Грином операции. Правда, он будет только помощником, но это не имеет значения, важен результат. После выполнения этого задания он получит деньги, очень большую сумму. Отсюда, с дачи, уходить надо с таким расчетом, чтобы в указанный ему пункт прибыть завтра поздно вечером. Грин вручил «Степану» бумажку с адресом и ключ от квартиры, той самой, в которой раньше под именем полковника Сырцова проживал сам: проверка показала, что квартира «чистая». По словам Грина, жить там придется, наверное, всего несколько дней, после чего он выедет в другой город и сделает там то, что ему будет приказано.

— Не удивляйтесь, — заметил Грин, — вашим начальником при проведении операции будет женщина, молодая женщина. Она стоит дюжины мужчин.

«Степан» пожал плечами: ему все равно. Грин осторожно выскользнул за калитку и растворился в темноте. Пчелин снова остался один, размышлял… Кто эта женщина, в распоряжение которой он поступает? Куда ему придется ехать и что именно делать там? Почему Грин особое внимание обратил на то, чтобы он был вооружен? В кого ему прикажут стрелять, когда, при каких обстоятельствах? Какова, собственно, его роль: охранять помощницу Грина или по ее указанию убивать кого-то? Скорее всего, последнее — в охране-то она вряд ли нуждается, обходилась же без него до сих пор.

На следующий день в назначенный час он вышел из метро и вскоре разыскал нужный ему дом.

Войдя в квартиру, стал шарить рукой по панели, — где-то тут обычно находится выключатель, но его опередили — в одной из комнат зажглась люстра, и на пороге появилась женщина.

Незнакомка была молода и красива. На какой-то миг Пчелин усомнился: действительно ли перед ним Ирэн Грант, уж очень весь ее внешний облик не вязался с делами, которыми ей приходилось заниматься у Грина…

— Почему так поздно? — спросила Грант, это был пароль.

— Прения затянулись, — ответил он, и она тотчас успокоилась.

«Истомин» вынул из бумажника записку Грина и протянул ей.

— Располагайтесь здесь как дома, из квартиры не выходите, на звонки не реагируйте, к телефону не подходите — так будет лучше, — посоветовала она.

— Хорошо, — «Истомин» стал раздеваться. — Мне бы умыться…

— Ванна здесь, — она прошла впереди него. — Мойтесь с дороги, а я вскипячу чай, и потом мы поговорим о деле.

Перед уходом она, как бы между прочим, велела ему завтра в восемь часов вечера быть у памятника Пушкину, на улице Горького.

— Проводите меня к портнихе, — усмехнулась, бросив на него пытливый взгляд. — Там вы увидите один из объектов, которым нам с вами придется заниматься.

— У портнихи? — Он не скрыл удивления.

— Да. Имя вашего «объекта» — Оксана Орленко. Вечером она придет к портнихе, частнице, там я и встречусь с ней. Вы будете сопровождать меня, только и всего. Кстати, в ящике письменного стола лежит ваш кольт, скоро он вам пригодится…

Не дожидаясь вопросов, она плотно закрыла за собой дверь.

Будто прогуливаясь, они несколько раз миновали дом, в котором жила интересовавшая Ирэн Грант портниха.

— Все в порядке, — заключила она и увлекла «Истомина» вслед за собой в подъезд. В лифте поднялись на несколько этажей, позвонили. Им открыли, провели в комнаты.

— Ну, как мой костюм? — спросила Грант.

— Сейчас, сейчас, Ирина Петровна, — заволновалась портниха. — У меня тут заказчицы, может, немножко подождете?

— Хорошо, мы посидим на кухне, посмотрим журналы мод, — с готовностью согласилась Грант.

Ее здесь явно принимали за свою, за русскую — понял Пчелин. Снова позвонили, и по настороженности Грант он понял: это та, кого она ждет.

Вошли две женщины, рослые, молодые. Им тоже пришлось пройти на кухню, больше ожидать было негде. Пчелин свою задачу помнил — отвлечь внимание той, что будет сопровождать Оксану Орленко. Ее спутницей оказалась улыбчивая, ясноглазая, совсем молоденькая женщина. Пчелин затеял с ней разговор, они вышли в коридор. Убедившись, что перед ней артистка Оксана Орленко, Грант резко сказала:

— Орса, вы рискуете головой.

— Орса? — отшатнулась артистка.

Грант язвительно улыбнулась:

— Может, вы станете утверждать, что забыли вашу кличку? Вы помните, какое условие было поставлено перед вами, когда вас вербовали?

— Я ничего не помню.

Ирэн усмехнулась:

— Ну так я напомню вам: или документы Ландышева, или жизнь вашего сына Сережи — выбирайте. Мы много раз звонили вам, вы всячески увиливали от контакта с нами, и мне с трудом удалось встретиться с вами сегодня. Я не собираюсь уговаривать вас, у вас не осталось для этого времени. Возьмите вот эту бумажку, я не хочу, чтобы память снова подвела вас, здесь указано все, что вам следует знать: число, день и час, когда вы должны приехать в Пореченск. На вокзале вас встретит человек, тот, который в эту минуту любезничает в коридоре с вашей подругой, и приведет ко мне. Вы должны привезти с собой секретные документы Ландышева. В этом случае вы из наших рук получите живым и невредимым вашего сына…

— А если я не сумею выполнить вашего приказания? — еле слышно спросила женщина.

Ирэн Грант пожала плечами.

— Вы чудовище! — Женщина вскочила на ноги и рванула дверь. — Женя! Мне плохо, уйдем отсюда.

Ирэн Грант тихо сказала ей:

— Мы будем ожидать вас в Пореченске.

Глава восьмая

Прошло много времени, а Прайс будто забыл о своем намерении посетить Землю Бэтси. Он чего-то выжидал. Но вот в коттедже летчиков раздался условный сигнал, и друзья интуитивно почувствовали: наконец-то! Гейм отправился к Прайсу за получением указаний перед полетом на север.

Уильям Прайс бросил на него острый взгляд, соскользнул с кресла и почти бегом направился к огромному сейфу, стоявшему в углу кабинета.

— На Землю Бэтси вам придется доставить меня и одного из моих друзей, профессора Райта. — Прайс рылся в каких-то бумагах, и только это, наверное, помешало ему заметить выражение растерянности и радости, скользнувшие по лицу пилота: профессор Райт в Прайсхилле — такая новость обрадовала его и встревожила.

Прайс вынул из сейфа тщательно завязанную папку с бумагами и протянул Гейму:

— Тут все данные для вашей полетной карты, капитан. Пройдите в приемную и займитесь… — И он снова направился на свое место за столом.

Райта не удалось увидеть до самого отлета — он появился вместе с Прайсом на крошечном аэродроме Прайсхилла, следом за ними шел Скаддер, гангстер и телохранитель «короля урана».

Самолет быстро набрал высоту и лег на курс. Утренняя дымка стлалась внизу и скрывала от летчиков землю. Они летели на восток, навстречу восходящему солнцу, спешили к точке над Скалистыми горами, от которой поведут воздушный корабль прямо на север. Пройдут считанные часы — и Земля Бэтси.

Считанные часы — и Земля Бэтси, Чармиан, как бы не так! Началось с того, что спустя немного после отлета Прайс пожаловался на слабость, и Скаддер принялся угощать его какими-то таблетками. Однако старику становилось все хуже, порой он стонал, и к тому времени, когда внизу незримой чертой промелькнула граница Аляски, он приказал Гейму идти на посадку. Внизу, немножко левее, лежал Фербенкс — центр внутренних районов Аляски, городишко с пятитысячным населением, притаившийся в долине реки Тэнэны. Гейм отлично понимал, сколь нежелательна для Прайса эта неожиданная остановка — вряд ли он был заинтересован в том, чтобы кто бы то ни было знал о его пребывании в этих местах. Посадку произвели на авиабазе Лэдд. Гейму Прайс приказал немедленно перелететь на другой, подсобный аэродром, расположенный дальше на север, Скаддер остался с боссом. Райт оказался единственным пассажиром Гейма и Финчли.

Вспомогательный аэродром отлично оснащен, оборудован. Гарнизон малолюден, вокруг поросшие хилой елью болота, невысокие холмы, в воздухе запах прели и гари. Солнце, на три четверти сползшее к горизонту, светило тускло, нерадостно, нагоняло тоску. Аляска! Гейму казалось, что он все еще слышит голос Можайцева, рассказывавшего им об этой стране там, у лесного озера, неподалеку от Прайсхилла…

Перед ними расстилалась долина реки Тэнэны с невысокими холмами и черноствольными еловыми рощами.

Здесь, на отдаленном аэродроме, в ожидании Прайса, можно было наконец-то поговорить с профессором Райтом, узнать от него что-нибудь о Чармиан.

— Вы скоро увидитесь с ней, — сказал профессор и, помолчав, добавил: — Ей угрожает лишь одна опасность…

— Опасность? — с напряжением спросил Гейм.

— Да. И грозит она ей со стороны инженера Норриса, он преследует ее выражением своих чувств, — на губах Райта появилась брезгливая усмешка. — Трудность в том, что Чармиан не может покончить с этим сразу, ей не хотелось бы из-за этого выбывать из игры, ведь она работает секретарем в таком отделе, где, кроме нее, у нас никого нет. Понимаете?

Гейм не понимал, не хотел понимать.

— Чармиан вынуждена разводить дипломатию, — усмехнулся Райт. — Но и с этим можно, пожалуй, скоро кончить. Прайс пробудет на Земле Бэтси недели две, за это время вы успеете осмотреться, войти в курс наших дел, и тогда мы решим. Вас что-то удивляет? — неожиданно спросил он летчика.

— Да, — признался тот. — Ваше спокойствие. Положение дел на Земле Бэтси здорово волнует и мистера Гибсона, и других наших товарищей. Они опасаются…

— …успехов инженера Норриса, атомника Ваневара Хиггинса, астронома Джонсона, генералов и ученых на службе у Прайса? — Профессор Райт строго посмотрел Гейму в лицо.

— Да. Главное — нас мучает неизвестность. Ведь Прайс способен натворить черт знает каких бед.

Райт задумчиво кивнул.

— Вас удивило мое спокойствие, — заговорил он.

Гейм молча кивнул.

— Так вот, — продолжал профессор, — я уверен, что из затеи Прайса ничего не выйдет, — во всяком случае, лично я и некоторые мои коллеги ровным счетом ничего не сделали такого, что обещало бы Прайсу успех, по крайней мере в ближайшее время. Я уже как-то говорил вам: у Прайса порочный, антинаучный метод, вся его затея — авантюра.

— А если вы ошибаетесь?

Райт пожал плечами.

— Прежде чем вы покинете Землю Бэтси, я вручу вам для наших компетентных друзей материалы, в которых они сумеют разобраться, — сказал он. — Но вот с Чармиан придется как-то решать на месте. Отступать ей больше некуда, понимаете?.. Норрис…

Гейм поднял на профессора потемневшие в гневе глаза.

— С Норрисом я как-нибудь управлюсь. — Он сжал кулаки.

Райт осторожно заметил:

— Учтите два обстоятельства… У Норриса большие возможности, фактически он неограниченный властелин на Земле Бэтси, комендант Гарри Кейз — всего-навсего послушный исполнитель его воли, капризов… Затем — Прайс перечить Норрису ни в чем не будет. Понимаете? Дочка профессора Старка… Ха! — Райт с нескрываемой тревогой бросил взгляд на Гейма.

— Все это я учитываю, — в глазах Гейма вспыхивали и гасли мрачные огоньки. — Так или иначе, с Норрисом придется кончать, — он неожиданно засмеялся: — Не беспокойтесь, я не потеряю самообладания, мистер Райт, все будет о’кей, уверяю вас.

Райт с восхшцением произнес:

— Ваша уверенность — залог вашей победы. Знаете, мне чертовски нравится в вас сплав железной воли, самоотверженности, и… любви к Чармиан! Но убивать Норриса я вам не советую, Гейм.

Летчик брезгливо сказал:

— Я поступлю так, как позволят обстоятельства.

— Не будем больше об этом говорить, — заметил Райт, — на месте будет виднее.

Они вышли из отведенного им помещения в бараке на краю аэродрома и по узкой тропинке направились к недалекой реке.

Наступал вечер, от реки поднимался туман, потянул холодный ветерок. Райт поежился, остановился, посмотрел вверх, туда, где угадывались звезды. Сказал негромко:

— Таким, как Прайс, жить незачем.

— Сначала надо сломать машину, запущенную им там, на Земле Бэтси, — возразил Гейм. — Иначе у него найдутся и наследники и последователи.

— Вы правы, — согласился профессор. В голосе его слышалось сожаление.

Гейм вспомнил о Можайцеве, хотел сказать Райту о задании Прайса Аллену Харвуду, но промолчал — чем меньше людей знает об этом, тем лучше, у Райта и своих забот достаточно.

Судьба Можайцева снова и снова беспокоила Гейма.

Ночью профессор долго рассказывал летчикам о Земле Бэтси, а утром на геликоптере прилетел Уильям Прайс. Злой, осунувшийся, он поднялся на борт своего самолета. Гейм сидел у штурвала и думал над словами Райта:

«Таким, как Прайс, жить незачем». Нет, нет, еще рано… Он сумеет уничтожить его, но только после ознакомления с положением дел на Земле Бэтси и по согласованию с друзьями в Штатах, — в таком деле самовольничать нельзя. После доклада Гибсону можно будет посоветоваться и о судьбе «короля урана».

Полет продолжался уже долго. Скоро и Земля Бэтси, но внизу было по-прежнему безлюдно и пусто. Прайс подозвал Боба Финчли и вручил ему радиограмму:

— Передайте Норрису, иначе нас собьют, — сказал он ворчливо, с оттенком гордости.

Финчли передал. Разрешение продолжать полет и идти на посадку было тотчас получено. Гейм сверялся по карте: вот где она, Земля Бэтси! Пустыня!

Самолет Гейма некоторое время катился по дорожке, затем, следуя указаниям по радио, подрулил к указанному месту и стал на большую металлическую платформу. Платформа стала медленно опускаться.

Глава девятая

— Мистер Прайс приказал выписать вам пропуск, с которым вы сможете разгуливать по всей запретной зоне. — Скаддер, по обыкновению, неприязненно смерил Гейма глазами и протянул руку к ящику письменного стола.

Стоящий на специальной подставке телефонный аппарат зазвонил. Скаддер вскочил на ноги, подержал у уха телефонную трубку и опрометью бросился в кабинет шефа. Черный телефонный провод извивался по полированной поверхности стола, как змея, трубка зловеще молчала в ожидании. Прайс появился встрепанный, злой, бросил на летчика безразличный взгляд, сделал ему знак не уходить и дрожащими пальцами вцепился в край стола. Гейм с удивлением заметил — «король урана» почему-то боялся предстоящего разговора с вызвавшим его человеком.

— Харвуд? — еле слышно спросил он Скаддера, тот утвердительно кивнул. Прайс пожевал губами и рванул телефонную трубку к себе. — У аппарата Прайс. Это вы, Харвуд? Что случилось? Выкладывайте поскорее — у меня посетители. Два важных события? Давайте по порядку… Что? Подземный взрыв в Пиренеях. Стало быть, операция прошла удачно? — На старческих обвислых щеках Прайса от охватившего его радостного возбуждения появился румянец. Он внимательно слушал Харвуда, потом сказал тоном искреннего восхищения: — Он все-таки был с характером, этот русский инженер, жаль, мы не сумели найти с ним общий язык. — Гейм понял, что речь шла о Можайцеве. — Итак, вольфшанце больше нет, плохо только, что Карл Функ подсунул нашему другу своего двойника, если бы не это, у меня было бы одним сильным соперником меньше. Для нас важно основное — не существует больше ни «волчьего логова», ни Шольца с установками «М-1». — Прайс удовлетворенно хмыкнул.

Так вот в чем дело! Гейм мгновенно понял все, глубокая скорбь сжала его сердце. Ему хотелось встать сейчас по стойке «смирно», как в почетном карауле, отдать последнюю почесть этому странному русскому, почти не видевшему своей родины и во имя ее погибшему в Пиренеях. Может быть, Можайцев был в чем-то и не прав и в мыслях и в поступках, но ведь он не поколебался за все заплатить своей жизнью — и за ошибки и за неудачи сразу. Гейму хотелось как-то отдать дань уважения Можайцеву, но он знал — малейшая неосторожность погубит и его и дело, которому он посвятил себя, и на лице его не дрогнул ни один мускул. Прайс не должен был догадаться, что он, Гейм, в курсе его зловещих дел.

— Ол-райт! — Прайс уселся на краешек стула. — Какое у вас второе сообщение, Харвуд?

Вдруг Гейм увидел, как прерванный Харвудом Прайс замер на полуслове, рот его искривился в болезненной гримасе, он как-то машинально, не отдавая себе отчета в своих действиях, осторожно встал и стоял теперь у стола, перебирая ногами, будто готовясь куда-то немедленно бежать. — Когда? Это точно? — глухо осведомился он и, выслушав ответ Харвуда, сердито сказал: — Вы должны принять все меры… Подумайте над этим. Гуд бай, меня ждут. — Прайс протянул трубку Скаддеру, и тот положил ее на рычаг телефонного аппарата. Прайс медленно повернулся и скрылся за тяжелой дверью своего кабинета — там его ожидали.

Скаддер сказал, ни к кому не обращаясь:

— Советские инженеры собираются послать на прогулку вокруг Земли несколько орбитальных космических научных станций, так сказал мистер Харвуд моему чифу… — в голосе Скаддера слышался испуг, который он не сумел скрыть.

— Я жду пропуск, — напомнил Гейм. Он ликовал, на некоторое время он даже забыл о заботах и тревогах, снедавших его. Он вышел из дома Прайса и остановился, собираясь с мыслями. Бледное полярное солнце низко висело над кромкой горизонта, нагоняя полумрак на бескрайнюю тундру, простиравшуюся вокруг, на поселок вдоль склона холма, на каменистый низкий берег и безжизненно серый океан за ним, Ледовитый. Земля Бэтси!

Гейм шел не спеша, осматриваясь. Райт сумел каким-то образом установить контакт с Бобом Финчли, через него передал капитану записку, в которой, между прочим, сообщал: Чармиан в тяжелом положении — тщетно добивающийся ее расположения инженер Норрис фактически держит ее в заключении, полностью изолировав в далеком углу запретной «производственной» зоны, пребывание в которой вообще опасно для жизни. Никто из сотрудников Прайса на Земле Бэтси после проведения ежедневных работ и исследований из опасения радиации или взрывов — не остается там, никто, кроме Чармиан Старк. Кулаки Гейма сжимались, он был в бешенстве. Гейм понимал, что Чармиан надо вырвать из рук Норриса и что сделать это будет нелегко. К Прайсу обращаться по этому поводу бессмысленно и опасно, он не захочет портить отношений со своим любимцем, Норрис же здесь полный хозяин, у него имеется тут даже своя личная охрана.

Патрули уже несколько раз проверяли документы Гейма. Он шел некоторое время узкой бетонированной дорогой, проложенной через тундру… Затем по сторонам снова показались строения, приземистые цеха завода, колоссальные строения складов. Для чего они, что хранится в них за замками, под усиленной охраной? А там, еще дальше, начиналось царство Норриса — шахты и пусковые установки, стартовые площадки для тех самых космических аппаратов, которые по замыслу Уильяма Прайса именно отсюда должны будут отправиться на орбиты вокруг Земли.

Вот здесь должна находиться Чармиан. Гейм дважды предъявил пропуск — у входа на территорию «участка Б» и часовому, рассевшемуся у самой двери в помещение Чармиан. Часовой придирчиво рассматривал пропуск, подписанный лично Прайсом, почти обнюхивал его, но разрешить Гейму войти в помещение не спешил, — очевидно, действовала какая-то специальная инструкция Норриса. Гейм твердой рукой отобрал у него пропуск и поднялся на ступени, ведущие на веранду. Солдат судорожно схватил его за рукав и завозился с автоматом, но в следующую же минуту отлетел прочь.

— Ты ошалел, парень, — сердито сказал Гейм, — или пьян?

— Мистер Норрис приказал… — растерянно бормотал часовой.

— Молчать! За неподчинение чифу я не пожалею израсходовать на тебя всю обойму, — пистолет уже был в руке летчика. Он толкнул дверь и вошел. И в тот же миг почувствовал, как руки Чармиан, легкие, родные, легли ему на плечи.

— Это ты, Стив! — со стоном произнесла она. — Я так ждала тебя! Я была уверена, ты придешь ко мне и возьмешь меня отсюда, я не могу больше, Стив, любимый… — Чармиан плакала.

Они все еще стояли в коридоре. Гейм поднял ее на руки и отнес в комнату. Они сели на диван, не в силах оторваться друг от друга.

— Тебе надо уходить отсюда, и как можно скорее, Норрис не остановится ни перед чем, — сказала она. — Тебе ведь известно от Райта? — И, поймав на себе его настороженно-вопросительный взгляд, отрицательно качнула головой. — Он все еще надеется добиться своего, уговорить меня, понимаешь? Ты пришел не совсем удачно, в этот час меня обычно старается навестить инженер Норрис, он может явиться сюда в любую минуту. Ты слушаешь меня, Стив? На всякий случай я давно приготовила для тебя документы об основных работах, которые здесь ведутся. Прайс задумал чудовищное злодеяние… — Она принесла откуда-то пачку мелко исписанных листиков папиросной бумаги, которые Гейм немедленно спрятал в боковой карман кителя. — Уходи, Норрис не должен видеть тебя здесь, Стив.

— Я покину этот дом только вместе с тобой, — Гейм прижал ее к своей груди, он не знал, так ли поступает, как следует в интересах дела, и как именно следовало бы поступить, но чувствовал, что иначе не может, Чармиан была слишком дорога ему, и он не хотел ни терять ее, ни обрекать на возможное несчастье или гибель. — Ты пойдешь со мной.

— Норрис!.. — задыхаясь, сказала она. — Пройди в соседнюю комнату, я постараюсь поскорее выпроводить его.

Она настойчиво подтолкнула Гейма в другую комнату и закрыла за ним дверь.

Гейм видел в окно, как из «виллиса» выскочил инженер Норрис и торопливо направился к домику Чармиан, стремительно миновал солдата у входа и вошел в помещение. Часовой, должно быть, так и не решился предупредить его о том, что там находится незнакомый офицер с пропуском Прайса.

Беседа в соседней комнате на этот раз протекала совсем не так, как хотела бы Чармиан, Гейм догадался об этом довольно скоро. Норрис вел себя агрессивно, мысли свои выражал с непреклонной откровенностью…

Гейм все еще не терял надежды на то, что Чармиан удастся отделаться от инженера, выпроводить его, но получилось иначе… Чармиан пронзительно закричала. В тот же миг Гейм одним прыжком очутился возле нее, вырвал ее из рук Норриса.

— Капитан Гейм… — Норрис не мог прийти в себя от удивления. — Какого черта вам здесь нужно? Почему вы вмешиваетесь не в свое дело? — Он быстро приходил в ярость, его руки судорожно сжимались в кулаки. — Убирайтесь отсюда, и побыстрей, пока я не прикончил вас!

Норрис бросился на летчика, но, получив мастерский удар, отлетел к двери.

— Негодяй! — с холодной злобой сказал Гейм. — Мы так и думали: ты занимаешься тут выпивками и женщинами… А тем временем русские опять опередили тебя! Какой же из тебя прок, Норрис? Ты забыл, Норрис, что здесь тебе не Майами-бич, отлично — скоро ты это почувствуешь на себе, Прайс не простит тебе нового успеха русских в космосе. — Гейм зло усмехнулся.

— Вот как!.. — Норрис сумел овладеть собой. — И ты побежишь сейчас доносить на меня Прайсу? Как бы не так, — здесь я хозяин, и тебе придется в этом убедиться на собственной шкуре… — Он поспешно открыл дверь, намереваясь, по-видимому, кого-то позвать на помощь, но в ту же минуту на пороге появился Гарри Кейз.

— Оба здесь! — Кейз внимательно всматривался в обоих мужчин. — Ого! Да вы, кажется, поссорились? Напрасно. На Востоке я слышал поговорку: «Ссора — начало вражды», а вы — близкие сотрудники мистера Уильяма Прайса и хотя бы поэтому обязаны дружить.

— Что тебе нужно, Гарри? — Норрис был раздосадован тем, что комендант помешал какой-то его затее.

— Мистер Прайс созывает срочное совещание, — сообщил Кейз, — и послал меня разыскивать вас. Кажется, он не очень доволен вами, Норрис.

— Убирайся к черту, — огрызнулся инженер и обратился к Гейму: — Можете поблагодарить Кейза, он помешал мне проучить вас.

Гейм спокойно возразил:

— Это ты благодари Кейза, Норрис, он помог тебе остаться в живых.

Норрис глухо выругался и бросился к «виллису».

— Он не простит вам этого, капитан Гейм, — озабоченно произнес Кейз.

Летчик отлично видел: коменданту очень понравилась стычка, свидетелем которой он неожиданно оказался: возомнившему о себе бог знает что Норрису дали по носу, и весьма основательно, Кейзу это определенно нравилось. К тому же Гейм — личный пилот Прайса, это тоже кое-что значило.

— Вот что, Гарри, — обратился к нему Гейм. — Мисс Чармиан Старк я не могу оставить здесь, она поедет с нами, вы устроите ее пока в гостинице, там, у самого въезда на территорию запретной зоны. Тут она мешает инженеру Норрису сосредоточиться на решении важных проблем, за работу над которыми он получает от мистера Прайса немалые деньги.

— Верно, — согласился Кейз.

Через несколько минут они вышли вместе, сели в поджидавший коменданта автомобиль и уехали. Гейм размышлял над тем, что следует предпринять дальше. Гибсону и его друзьям нужны сведения о человеконенавистнических планах Прайса — сведения эти лежали сейчас у него в кармане, и их во что бы то ни стало следовало доставить по назначению. Чармиан надо было спасать, и тоже немедленно: можно не сомневаться, Норрис преподнесет Прайсу встречу с Геймом по-своему, и это насторожит «короля урана», — ведь Гейм знал то, что не знали другие, не знал Норрис: Чармиан дочь человека, которого Прайс считал своим личным врагом, которого он погубил… Судьба и жизнь Чармиан для Прайса не имеют никакой цены, и, уж во всяком случае, перечить Норрису в такой «мелочи» он не станет. Вместе с тем у Прайса не может не возникнуть вопрос о причинах вмешательства его личного пилота, доверенного лица, в дела Норриса, он заинтересуется и отношениями Гейма к Чармиан, и тем, почему до сих пор никогда не слышал об этих отношениях ни слова. Прайс определенно постарается выяснить, не встречался ли Гейм с профессором Старком, отцом Чармиан, снова будет рыться в прошлом, пустит ищеек в Калифорнию, и тогда выяснится, что Чармиан жена Гейма. Гейм ни минуты не сомневался, что за всем этим немедленно последует: для начала, после беседы с Норрисом, очевидно сегодня же, Прайс отстранит его от службы у себя, и Гейм очутится под арестом, всецело в руках Прайса и Норриса, пощады от которых ждать нечего, а вместе с ним погибнут Чармиан и верный Боб Финчли — Прайсу свидетели не нужны. Райт окажется изолированным здесь, а Гибсон не получит важных документов о подлых затеях Уильяма Прайса.

Гейм умел быть решительным, и теперь он знал, как должен поступить — нельзя терять ни одной минуты, следовало воспользоваться тем, что Прайс, наверное, не менее часа будет занят на совещании.

Как только автомобиль Кейза скрылся за очередным холмом, Гейм и Чармиан направились к помещению, в котором временно жили личный пилот Прайса и его верный друг и помощник Финчли, Чармиан шла налегке, без вещей, у встречавших их людей не должно было возникнуть никаких подозрений. Только бегство отсюда могло сейчас спасти их.

В это время Прайс, собрав своих ведущих инженеров, произнес перед ними большую речь. В заключение он сказал:

— Вы должны помочь мне осуществить мой проект — вывести на околоземные орбиты армаду моих космических бомбардировщиков с ядерным оружием. Армаду! И тогда история планеты начнется с новой главы… Советам не останется ничего, как безоговорочно принять мой ультиматум. По кому бы они стали наносить ответный удар?

— Вы что же, хотите быть повелителем Вселенной? — с сарказмом спросил профессор Райт.

Прайс внимательно посмотрел на него.

— Я хочу спасти мир от красных, — уклончиво ответил он. — Надо спешить. Ступайте в ваши лаборатории, цеха и отдайте все ваши силы… — Он повернулся к выходу. — Норрис, Хиггинс, я жду ваши материалы.

— Они у мисс Чармиан, — ответил Норрис.

— Ну так позовите ее ко мне, — приказал Прайс.

— Она улетела с капитаном Геймом, сэр, — сказал только что появившийся в зале Скаддер.

— Да, да, — подтвердил Кейз, — на вашем реактивном «метеоре», сэр.

— Куда их черт унес… — И вдруг Прайс, задыхаясь, закричал: — Сбить, сбить самолет Гейма!

— Поздно, — растерянно произнес Кейз. — Я даже не знаю, куда он направился…

— Идиот! — истерически взвизгнул Прайс. — Почему вы позволили ему покинуть Землю Бэтси! Разве вы не понимаете, что произошло… — Он прислонился к стене и со стоном прошептал: — Они выдадут мою тайну красным… Наши координаты… Норрис, мы пропали, вы слышите меня? Все пошло прахом…

Инженер мрачно кивнул головой: он не знал, как поступит этот человек теперь, когда его планы могут быть в любой момент обнародованы, раскрыты перед всем миром, боялся, что благодаря бегству Гейма и Чармиан иссякнет золотая жила и он перестанет быть необходим Прайсу.

Перед закрытыми глазами Прайса смутно мельтешился огненный хвост «метеора», уносившего все дальше от него Чармиан Старк с его тайнами. Он не сомневался, что дочь убитого им профессора Старка забрала с собой фотоснимки секретнейших документов, к которым имела свободный доступ. И только сейчас он догадался: Гейм давно установил с ней контакт, они действовали против него сообща.

— Сбить! Во что бы то ни стало — сбить! — Прайс посинел, задыхался.

— О’кэй… — комендант Кейз исчез за дверью.

Норрис посмотрел на часы: слишком поздно, да и неизвестно, в каком направлении летит сейчас «метеор». Хотел сказать об этом Прайсу, но раздумал — с ним и без того плохо.

Глава десятая

Штрадер, видимо, поспешил — приказ о назначении генерала Шулленбурга командующим армиями в соответствии с секретным планом «Рейх-IV» так и не был подписан. Штрадер рвал и метал, но вопрос этот откладывался со дня на день — где-то кто-то маневрировал, выжидал удобного момента. Шулленбург внимательно следил за ходом событий в Федеративной Республике и хорошо понимал: несмотря на «потепление» политического климата в Европе — успокаиваться нельзя, Штрадер и его приятели борьбы не прекратят. «Восточная политика», которую проводило правительство в Бонне, привела к явному улучшению отношений с целым рядом соседних государств. Выборы в бундестаг поставили у власти в Западной Германии тех, кто решительно порвал с проводившейся там в течение четверти века политикой балансирования на грани войны, с политикой, олицетворением которой ныне являлся Франц Штрадер. Наметившееся изменение политической обстановки в мире ни в малейшей степени не повлияло на Штрадера и тех, кто стоял за ним, не изменило его убеждений и, главное — планов прихода к власти любым путем.

Штрадер вскинул глаза на собеседника, но генерал Шулленбург упорно молчал, он просто терпеливо ждал, когда же наконец глава заговорщиков четко и ясно скажет ему, зачем он посылает его за Атлантику. Только и всего.

Тщательно подбирая слова, Штрадер заговорил:

— Видите ли, господин генерал-полковник, сейчас не время да и не место говорить о всех деталях разработанного мной плана прихода к власти в нашей стране, однако я должен подчеркнуть: этот план осуществим только в том случае, если друзья за океаном примут мои предложения. Вы ведь знаете, что мой приход к власти окажется возможным лишь в чрезвычайных условиях, вы же знакомы с планом «Рейх-IV»…

Мои друзья за океаном ждут вас, граф. Но я знаю — ваши переговоры будут трудными. Сумейте убедить их помочь мне, и этим вы спасете нашу страну, наши идеалы, наши надежды на создание Германии такой, какой мы хотели видеть ее накануне прошлой войны.

«Он имеет в виду войну, которую обрушил на народы Европы Гитлер», — понял Шулленбург, и ему стало не по себе.

Генерал-полковник отправился в заморское путешествие. Друзья Штрадера действительно поджидали его. Они были весьма любезны, разработали для фон Шулленбурга такой маршрут поездок, что сразу же стало ясно: ему намерены показать все военное хозяйство, от чердака до подвала. Зачем, с какой целью? Цель какая-то, конечно, была, но какая? В сопровождении генерала Лайта Шулленбург колесил по стране. Гуго Лайт, оказавшийся человеком интеллигентным, сдержанным, был ближайшим советником командующего американской Седьмой армии, дислоцированной на территории ФРГ, и на родине оказался на этот раз случайно, в командировке. По крайней мере так сказали Шулленбургу.

Переговоры так и не состоялись, просто американские друзья Франца Штрадера в течение нескольких дней «просвещали» генерал-полковника. Беседы были сугубо доверительные, касались не столько военных вопросов, сколько остро политических, — перед Шулленбургом не спеша листали страницы книги тактики дипломатии. Современной, американской. И делали это люди знающие, авторитетные. Он молчал, хранил спокойствие, но только внешнее, внутренне же был в смятении.

Возвращаясь в Европу, все время, пока самолет мчался над океаном, Шулленбург тщательно продумывал свои действия в ближайшие — не дни, часы. Да, он получил теперь возможность нанести по Францу Штрадеру и всем его преступным затеям двойной удар, и он нанесет этот удар, не упустит момента. Но Штрадер от своего не отступится, лишь переменит тактику, — все это следовало заранее учесть. Удар следует нанести не только сильно, но и умно, постараться не выйти из игры раньше времени.

Еще на аэродроме Шулленбург сказался больным и тотчас уехал в свое поместье — он надеялся выгадать какое-то время на размышления. Зря надеялся — Штрадер без приглашения нагрянул к нему в тот же день. Генерал-полковник начал было подробно рассказывать о посещении им военных объектов в Штатах, но Штрадер нетерпеливо прервал его:

— Для того чтобы выслушать доклад о вашей поездке с генералом Лайтом по Америке, мне незачем было сломя голову мчаться сюда, тем более когда вы больны, граф. Или это лишь тактический прием с вашей стороны? Не хотите огорчать меня? Ведь вы же отлично понимаете: для меня жизненно важно как можно скорее знать — приняли они там мои предложения или нет? Согласны они действовать в час «икс» синхронно с моим планом «Рейх-IV» или нет? В этом смысл вашей поездки! Прошу вас ответить — они приняли мои предложения или нет?

— Нет, не приняли, герр Штрадер.

— Чем же они мотивировали свое несогласие со мной, какие выставили доводы?

— Они уклонились от конкретного обсуждения вашего обращения к ним, ваших предложений и планов, герр Штрадер.

— Но почему? — Штрадер почти кричал. Лицо его побагровело, руки непроизвольно и беспорядочно двигались, будто хотели кого-то схватить.

— Некоторое время назад президент приезжал в Москву и подписал с русскими ряд соглашений, — начал Шулленбург.

— Не хотите ли вы сказать, что американцы прониклись любовью и симпатией к Советам, стали вдруг противниками войны, что те договора и соглашения связали их теперь по рукам и ногам? — Штрадер не удержался, даже презрительно фыркнул.

— Понятное раздражение мешает вам сейчас рассуждать здраво, — почти мягко сказал Шулленбург. — И это плохо, герр Штрадер. Да, давно и неоднократно отмечалось, что у русских и американцев есть много общего, общих черт в характере, в отношении к работе, к жизни… Ни для кого не секрет и то обстоятельство, что американцы, — я имею в виду широкие слои американского народа, — не любят войну и не хотят ее, это стало ясно по их отношению к войне, которую президент вел в Индокитае, во Вьетнаме. Что же касается соглашений, которые президент Никсон подписал тогда в Москве, то, повторяю, мы с вами зря не придали им должного значения. Мы с вами не поняли их смысла, герр Штрадер.

— Вот как! Что вы этим хотите сказать, господин генерал-полковник?

— Вы вложили слишком узкий смысл в понятие конъюнктуры, на самом деле положение значительно сложнее… Там, в Белом доме, твердо, как мне кажется, герр Штрадер, решили политику опасной враждебности по отношению к Советскому Союзу заменить кардинально новой политикой — благожелательного отношения и сотрудничества.

— С Советами, с красными?

— Именно с ними, американцы уверены, что так им диктует жизнь, что иного выхода у них нет. Русские…

— Они разбили нас и поставили на колени, а теперь болтают о так называемом мирном сосуществовании! Нет, ни за что! И я хотел бы, чтобы вы, граф, поняли: у нас с вами имеется еще немало возможностей продолжать борьбу.

Штрадер в исступлении кричал, его все-таки проняло! Он покинул поместье Шулленбурга багровый, потный, явно растерянный — удар был слишком неожиданным и сильным. Шулленбург испытывал удовлетворение. Но он знал — потеряв надежду на военную поддержку из-за океана, Штрадер мог броситься в авантюру с проведением своего плана «Рейх-IV». Этого допустить было нельзя, надо любыми средствами сорвать план «Рейх-IV». Но как сорвать? Прежде всего следовало немедленно возвращаться в Бонн.

Рано утром, как только Шулленбург появился в отведенном ему кабинете в здании министерства обороны, раздался телефонный звонок, высший офицер из штаба американской 7 й армии, генерал Лайт спрашивал, можно ли ему приехать по срочному делу. Не придавая этому звонку значения, занятый своими мыслями, генерал-полковник ответил согласием. Лайт явился буквально через десять минут. Что-то общее было между ними, может быть, несколько подчеркнутая чопорность, безукоризненная военная выправка, независимый вид… Шулленбургу показалось, что его посетитель слегка нервничает.

Они сидели друг против друга и молчали.

— Могу ли я быть с вами откровенным? — начал Лайт.

— Говорите, генерал, — Шулленбург с участием посмотрел на гостя. Он и не представлял, что очень скоро сам будет нуждаться в дружеском участии.

— Я хочу напомнить вам об одной встрече, — заговорил Лайт. — Когда мы с вами были на авиабазе Мальмстром, туда прилетел Уильям Прайс. Его сопровождал личный пилот капитан Гейм. — Шулленбург кивнул в знак того, что помнит об этом. — Так вот, — продолжал Лайт, — капитан Гейм порвал отношения с Прайсом и возвратился на службу в военно-воздушные силы Соединенных Штатов. Вместе со своим бортмехаником он ушел от Прайса при обстоятельствах, которые ставят под сомнение не только возможность дальнейшего прохождения службы в ВВС, но и безопасность обоих парней. Пока Прайс не опомнился, они успели улизнуть и с помощью старых друзей в штабе своей части получили назначение сюда, в Седьмую армию. Вчера вечером они прилетели. Капитан Гейм оказался достаточно сообразительным, тотчас явился ко мне; он отлично понимает — у Прайса руки длинные, и уже через несколько дней, а может быть, часов их откомандируют в Штаты, и тогда за их жизнь я не дал бы и цента. Признаюсь, прибытие капитана Гейма в Германию застало меня врасплох.

Генерал-полковник пристально посмотрел американцу в глаза:

— Полагаю, у них просто ссора с Прайсом? — спросил он.

— Да, конечно, замешана женщина. Гейму вздумалось жениться на ней. — Лайт хмуро улыбнулся. — Но для них это дело может принять плохой оборот.

— Почему же вы решили, что я смогу помочь вам? — осведомился Шулленбург.

Лайт пояснйл:

— В вашем подчинении находятся смешанные немецко-американские части. В одну из таких частей я мог бы откомандировать Гейма и его помощника.

Шулленбург задумчиво сказал:

— Боюсь, что мне все-таки не удастся защитить их от Прайса… Но я подумаю о них, на всякий случай оставьте мне адрес и предупредите их — пусть ждут моего распоряжения. Мне кажется, если мы хотим спасти их — следует поторопиться, не так ли?

Лайт мрачно кивнул.

— Благодарю вас… Я сейчас же свяжусь с Геймом… — Он простился и поспешно уехал.

Как всегда подтянутый и строгий вошел Вилли Лунг; напомнил о неотложных делах.

— Хорошо, — Шулленбург думал об американцах, о которых просил Лайт. И в эту минуту у него мелькнула неожиданная мысль. — Послушайте, гауптман, — обратился он к офицеру, — вы, кажется, должны вылететь в Западный Берлин с поручением к бургомистру?

— Так точно, экселенц, в понедельник на рассвете.

— Зайдите ко мне, когда я вернусь от Штрадера, — попросил генерал-полковник.

— Слушаюсь, экселенц.

Лунг вплотную подошел к Шулленбургу, протянул ему небольшой конверт из плотной серой бумаги. Шепнул:

— Посмотрите, экселенц. Я переснял фото, полученное Штрадером от Шванке.

Генерал-полковник бросил на Лунга недоуменный взгляд, но конверт из его рук взял, машинально открыл — на стол выпало несколько фотокарточек. Он склонился над столом и вдруг вскочил на ноги, изумленный: Лотта?

— Что это значит, гауптман Лунг? — спросил он с недоверием и растерянностью.

— Разве вы не понимаете, экселенц?

Теперь он начал догадываться: им удалось все-таки проникнуть в его тайну! Лотта! Его губы почти беззвучно произносили имя, за многие годы ставшее бесконечно дорогим.

— Кто эта женщина? — бесстрастно спросил он.

— Ирма Эрлер, экселенц, ваша Лотта… — офицер с грустью посмотрел Шулленбургу в глаза. — Она — профессор атомной физики… Теперь Ирма Эрлер в руках Штрадера и Шванке. Вы догадываетесь, зачем она потребовалась им?

— Они знают?..

Лунг кивнул.

— Конечно. Это все подлец Шванке… Он действовал по приказу Штрадера, экселенц. — Лунг подошел еще ближе, тихо сказал: — У вас есть сын, экселенц, он — лейтенант Народной армии ГДР, его имя Ганс, Ганс Эрлер. — Лунг протянул второй конверт. — Письмо вам от фрейлейн Келлер, я видел ее сегодня.

— Вы осведомлены, где они держат Ирму, гауптман Лунг? — с усилием спросил Шулленбург, пробегая взглядом по письму Эрики.

— Так точно, экселенц, на вилле управления разведки в Баварии. Впрочем, Шванке занимается ею сам, и охрана там поставлена лично им.

— Зачем Штрадеру потребовалась Ирма Эрлер? Почему ее держат в заключении?

— Пожалуй, главное — держать Лотту заложником, в соответствующий момент она станет козырем в руках Штрадера, и как только вы не захотите быть послушным — он бросит этот козырь на стол. Вы же знаете — они никогда не переставали питать к вам чуточку недоверия. А ведь план «Рейх-IV» прикажут выполнять именно вам, экселенц… Штрадер хочет иметь полную уверенность в том, что его воля будет для вас законом, ведь вы можете и отказаться воевать против наших же братьев-немцев из ГДР.

— Хорошо, гауптман, хорошо, идите, мне надо побыть одному, — Шулленбург тяжело опустился в кресло, лоб его прорезали резкие морщины, глаза не отрывались от женщины, изображенной на лежавшей перед ним фотокарточке: сомнений не оставалось — Лотта и Ирма Эрлер — одно и то же лицо… И у них есть сын Ганс…

Уже вечером снова пришел Вилли Лунг — он застал генерала как всегда спокойным.

— Вилли, — сказал Шулленбург молодому офицеру, — авантюру Штрадера надо предотвратить, она принесет гибель Германии. Заговор необходимо сорвать.

— Предотвратить? Но как? — почти вскрикнул Лунг. — Информировать общественность? Но у него тут много единомышленников. Мы можем прийти с нашей информацией к ним, и тогда…

— Да, гауптман, вы правы, такая опасность имеется. Есть только один путь, и вы знаете, что именно я имею в виду, — сурово произнес Шулленбург. — Надо предупредить наших братьев на Востоке. И это должны сделать вы, гауптман Лунг. Не так ли?

— Да… Но вы все-таки приняли от Штрадера назначение на пост командующего армиями вторжения!

— Только для того, чтобы на этот пост не был определен какой-нибудь верный Штрадеру гитлеровец, — резко возразил Шулленбург. — Случись день «икс» — я не поведу армии на Восток. Но будет еще лучше, если об этой затее Штрадера в Берлине узнают уже теперь. Давайте поговорим о вашей предстоящей поездке в Западный Берлин… В нашем распоряжении имеется еще несколько дней, не так ли, гауптман Лунг?

— Так точно, экселенц.

— Тогда поспешим, Вилли, нам надо успеть многое сделать. Очень хорошо, что в этот страшный час возле меня нет негодяя Шванке, он мог бы помешать нам.

— Вы забыли, экселенц, — «оберст Дитц» сейчас занимается Ирмой Эрлер, вашей Лоттой… Я слышал, как он вчера со смехом докладывал Штрадеру о вашей роковой любви к женщине, имя которой вы по оплошности не спросили у нее тогда, в «Великой Шарлотте».

— Я не забыл о ней…

Глава одиннадцатая

Бавария. Крутые горы, поросшие густыми лесами. С автострад то и дело отходят в стороны дорожки и тропинки, — там, скрытые от посторонних взоров, расположены «специальные» объекты, среди которых немало шпионских гнезд федеральной разведки. Тихо. Безлюдно.

Ирма Эрлер часто подходила к окну, но за ним, в двух шагах, за кустарником виднелась колючая проволока.

Женщина не строила иллюзий: ее заманили в Западный Берлин и затем доставили сюда, в эту глушь, конечно же не для того, чтобы потом с извинениями отпустить, — очевидно, они полагают, что она в курсе атомных секретов. У Ирмы Эрлер жизнь всегда была сложной и опасной, и она давно научилась с мужеством смотреть в глаза любой опасности. Было до слез, до боли в сердце жаль старушку-мать: как-то она там в госпитале, достали ли для нее необходимое лекарство?

Оскара Шванке она знала с детства, он тоже был родом из Геттингена. Еще юношей Шванке вступил в нацистскую партию Гитлера. Учился на медицинском факультете, но и занятия наукой и работу врача променял на мундир эсэсовца, пробрался в окружение Гиммлера, сделал карьеру, некоторое время возглавлял «специальный отдел» СС. Дело в том, что Гитлер отдал сверхсекретный приказ, по которому в Германии было уничтожено около трехсот тысяч немцев обоего пола и всех возрастов: больных туберкулезом, инвалидов, душевнобольных или просто взятых на заметку гитлеровскими функционерами. В ряде городков Германии под видом больниц и попечительских заведений были оборудованы пункты, в которые доставлялись транспорты с такими немцами со всех концов страны, — там их травили газом и сжигали в крематориях. Смрадный дым стлался по гитлеровскому фатерланду: нацисты уничтожали «бесполезных едоков»! Руководящая роль Шванке в гнусном преступлении «фюреров» Третьего рейха стала известна Ирме Эрлер тогда же. Когда начался «Восточный поход», после того, как Гитлер вероломно вторгся со своими бандами на советскую землю, Шванке без устали инспектировал концлагеря, вводил в них все большую рационализацию в дело уничтожения людей. Убийство всю жизнь было его профессией. И вот именно в руки Шванке она попала!

Шванке приставил караулить ее одного из тех подонков, которых хорошо знал еще по их прежней «работе» в лагерях уничтожения. Звали его Густав. Обычно молчаливый, он каждый раз после приема очередной порции шнапса садился у дверей комнаты, в которой поместили Ирму, и без конца повторял рассказ о том, как он попал в плен к русским и как они его судили и чуть не повесили.

В полдень появился Шванке.

Эрлер резко сказала:

— Я требую немедленно освободить меня. Неужели вы привезли меня сюда для того, чтобы запугивать, шантажировать? У вас ничего не выйдет, Шванке.

Тот смотрел на нее мертвенным взглядом глубоко запавших в орбиты глаз.

— Не храбритесь, скоро за вас примутся, и тогда вам придется заговорить. Вы, конечно, понимаете, о чем вас будут спрашивать? О вашей научной осведомленности и так далее… Но лично меня вы, фрау Эрлер, интересуете несколько с иной стороны. — Он помолчал. — Мне удалось проникнуть в вашу сердечную тайну. Вам так и не довелось увидеться с возлюбленным после встреч в «Великой Шарлотте», и вас безусловно интересует, кто он, тот, кого вы не перестаете любить и по сей день, не так ли? — Ирма молчала. — Сейчас я назову вам его имя. — Он неожиданно рассмеялся: — Не беспокойтесь, я не поставлю никаких предварительных условий, просто окажу вам услугу. Так вот — его имя граф Рихард фон Шулленбург.

— Я знала это, — вырвалось у Ирмы.

— Да? — искренне удивился Шванке. — Открою вам еще одну тайну: все это время он не переставал любить вас, свою Лотту.

— Зачем вы рассказываете мне об этом?

Шванке усмехнулся:

— Генерал-полковник фон Шулленбург в личных делах оказался недалеким: ему и в голову не пришло, что хозяин гостиницы не собирался осчастливить его просто так, за здорово живешь! Однако как только я принялся за старого плута — он все выложил, и вот я нашел вас, фрау Эрлер. Ваш возлюбленный, отец вашего Ганса, получил важное назначение, и мы отнюдь не уверены в том, что он выполнит порученное ему дело без колебаний. А когда им овладеют сентиментальные чувства, а они ему, к сожалению, свойственны, вы это знаете по истории в «Великой Шарлотте», тогда вы нам поможете, не правда ли?

Шванке откровенно издевался. Она поняла: ее намерены некоторое время держать на положении заложницы. Сейчас она поняла больше — в живых ее не оставят.

— Негодяй, так вот зачем вы заманили меня сюда!

Эрлер в бешенстве бросилась на него, но он сжал ее руки железной хваткой, и в ту же минуту рядом с ним появился мрачный, подвыпивший Густав. Вдвоем они втащили и бросили ее в отведенную ей камеру.

Настала ночь. Густав сидел у самого ее порога и без конца повторял свою обычную после шнапса фразу: «Признаю, что я своими руками убил шестьсот тридцать пять русских…» Ирма чувствовала, что еще немного — и она сойдет с ума.

Среди ночи поблизости послышался шум моторов. Автомобили остановились у ворот. Послышался резкий звонок. Густав поспешил к воротам, но его опередил Шванке, в пижаме, с пистолетом в руке, — по его приказанию ворота оставались наглухо запертыми. Из караульного помещения подоспел офицер с несколькими солдатами.

— Чего вы испугались, оберст Дитц? — послышался голос Вилли Лунга. — Я к вам с поручением от министра обороны. Откройте.

По знаку Шванке-Дитца ворота приоткрылись — за ними виднелся по меньшей мере взвод солдат, вооруженных автоматами. В сопровождении солдат, среди которых Шванке с удивлением заметил одетого в штатское Германа Гросса, Вилли Лунг вошел во двор.

— Что это значит? — крикнул Шванке, направляя на него оружие.

Однако Лунг опередил — с залитой кровью физиономией Шванке ткнулся в цветочные гряды. С криком Густав поднял автомат, но сопровождавшие Лунга солдаты открыли по нему огонь. Лунг перешагнул через трупы, вбежал в дом и без труда нашел комнату, в которой была заперта Ирма Эрлер.

— Я от Рихарда, вашего Рихарда, — сказал он. — Вы свободны. Идемте скорее.

Они вышли во двор.

Начальник караула пытался что-то выяснить у офицера, командовавшего подразделением, которое привел с собой адъютант министра обороны.

Лунг сурово сказал ему:

— Мы расстреляли двух изменников, заройте их где-нибудь.

Военные автомобили промчались горной дорогой и уткнулись в ограду аэродрома, — у дальнего края стоял готовый к отлету транспортный самолет военно-воздушных сил США, в пилотской кабине которого виднелось лицо капитана Гейма.

Финчли скомандовал:

— Быстрее поднимайтесь на борт.

Как только за Лунгом, Гроссом и Ирмой Эрлер захлопнулась дверца — самолет побежал по бетонной дорожке и уже через несколько минут лег курсом на Берлин.

Шулленбург рассудил правильно: Лунгу все равно потребуется американский самолет для того, чтобы добраться до Берлина, так почему бы ему не лететь туда с Геймом? Лунг имел твердое задание — он вез с собой портфель с копиями документов по плану «Рейх-IV». Операция по освобождению Ирмы Эрлер была проведена именем военного министра, иначе солдаты бундесвера, конечно, не стали бы сопровождать Лунга в логово Шванке-Дитца. Ирма увидела в самолете молодую женщину, то была Чармиан Старк.

Вилли Лунг сидел крепко сжав зубы, прижав к груди портфель с планом «Рейх-IV»: решительный шаг он все-таки сделал, для этого у него хватило и ума и мужества. И что очень важно — никто не заподозрит Шулленбурга, Вилли сам слишком близок был к Штрадеру.

Глава двенадцатая

К вечеру следующего дня Шулленбург прибыл в Мюнхен для того, чтобы принять участие в совещании у Штрадера. На этот раз опасность была реальная, почти осязаемая, ведь Шулленбург отлично понимал: те, кто в какой-то мере не доверяли ему вчера, сегодня могут пойти на то, чтобы обвинить его в измене, предательстве, а, как у любых заговорщиков, в любой банде, в таком случае с заподозренным или провинившимся расправляются быстро. И все-таки Шулленбург приехал в Мюнхен и тотчас явился в штаб-квартиру Штрадера.

Входили и выходили люди, где-то стрекотали пишущие машинки, на первый взгляд все как обычно, никакой тревоги не ощущалось. В кабинете Штрадера генерал-полковник застал Хубера, Кривеля и Карла Функа — все они были весьма озабочены.

— Очень хорошо, что вы приехали, — сказал Шулленбургу Франц Штрадер, пожимая ему руку. — Но вообще-то я начинаю ощущать вас злым гением.

Шулленбург вопросительно посмотрел на Штрадера — на лице того не было и тени улыбки. Стало быть, «фюрер» что-то чувствует! Он пытается сейчас шантажировать Шулленбурга, хотел бы запугать его, но из этого ничего не выйдет: у него нет данных о том, что генерал-полковник что-либо знал об Ирме Эрлер, а стало быть, он не может и обвинить Шулленбурга в ее освобождении и в уничтожении при этом Шванке; но главное, конечно, крах плана «Рейх-IV», однако Вилли Лунг был осведомлен об этом плане и имел к нему доступ еще до появления Шулленбурга и независимо от него. И не Шулленбург в этом виноват, а сам Штрадер и его ближайшее окружение, вроде вот тех, что сейчас находились в этом кабинете. Шулленбург сделал вид, что не понял намека Штрадера, и отошел в сторону. Штрадер, продолжая, по-видимому, свою речь, обращенную ко всем присутствующим, продолжал:

— Совещание придется перенести на следующее утро, господа. Нет, нет, дело тут не в эмоциях и не в боязни чего-то. Ситуация сложилась такая, что всем нам, а прежде всего мне, необходимо быть в готовности номер один. Я не сомневаюсь — перейдя к восточным немцам, Вилли Лунг преподнес им заснятый на пленку мой план военной операции «Рейх-IV». И вас не должно смущать то обстоятельство, что в печати восточной зоны нет ни слова о переходе к ним предателя Вилли Лунга…

— Почему вы так уверены, что Лунг выдал им наш стратегический план? — спросил Карл Функ.

— Ну, во-первых, ему незачем было бы просто так становиться политическим перебежчиком; во-вторых, естественно, располагая материалами по «Рейх-IV», Лунг не явился к ним с пустыми руками… Кроме того, имеются важные обстоятельства, связанные с предательством Вилли Лунга… Так, накануне бегства в ГДР он убил человека, всю жизнь отдавшего служению родине — моего ближайшего сотрудника, — стало быть, он не готовился нести ответственности за это преступление, знал, что через несколько часов будет на территории ГДР.

— Однако о Лунге и привезенных им секретных материалах ничего не слышно, — не унимался Функ.

— Это просто объяснить… — пожал плечами Штрадер. — Они не хотят конфликтовать с нашими правителями из Бонна, портить с ними отношения из-за нас с вами, но я абсолютно уверен в том, что безо всякого шума они уже сообщили федеральному правительству и о нашей деятельности, и о разработанном нами плане «Рейх-IV». Я не собираюсь паниковать из-за этого, мы будем вести себя как обычно, но… к возможности каких-то акций против нас следует быть готовыми. Итак, господа, до завтрашнего утра.

Совещание у Штрадера оказалось не таким уж узким. Граф фон Шулленбург, казалось бы, привык уже ничему не удивляться, однако повестка оперативного совещания, проходившего в штаб-квартире баварского фюрера, повергла его в немалое изумление — обсуждался вопрос об отдельных деталях при проведении операций по пресловутому плану «Рейх-IV». Шулленбург внимательно слушал, размышлял. В заключение выступил Франц Штрадер. Он много рассуждал о военных действиях по реализации его секретного плана.

Постепенно Штрадер увлекся и, орудуя указкой у карты на стене, с упоением рисовал своим слушателям картины будущих боев войск НАТО против стран Варшавского договора, мощных налетов американской авиации на Советский Союз через Арктику… Непроизвольно Шулленбург сделал резкое движение рукой и этим привлек к себе внимание «фюрера», — тот взглянул на него и мгновенно понял его состояние.

— Вы хотите взять слово? — с раздражением обратился к нему Штрадер.

— Да.

— В таком случае — прошу. — Штрадер демонстративно отошел в сторону от председательского кресла.

Шулленбург взял со стола указку, которой только что пользовался Франц Штрадер, подошел к огромной, во всю стену карте.

— Мы упорно цепляемся за то, чтобы сотни тысяч американских солдат и офицеров по-прежнему жили на нашей земле, мы содержим их. И все это под предлогом опасности с Востока. Этот предлог в создавшихся условиях становится нелепым, поскольку теперь уже ни от кого не скрыть, что никто нам не угрожает и нам незачем просить американцев, чтобы они защитили нас от русских, ныне такая наша просьба не только не убедительна, но и просто смешна. Увы, я хорошо понимаю господина Штрадера и скорблю вместе с ним, однако изменить что-либо не в наших с ним силах. Но герр Штрадер прав — я не политик, я — военный специалист, и я полагаю, ни у кого из вас нет сомнений, что свое дело, все то, что относится к войне, я знаю хорошо, не так ли, господа?

В зале стояла редкая тишина. Ни один голос не отозвался на вопрос Шулленбурга, и это было красноречивее ответов, выкриков, — он заставил их насторожиться, они хотели и не могли разгадать, куда он клонит.

— Герр Штрадер сказал тут, что я наивен в вопросах международной политики и не учитываю всякого рода возможностей, которые могут заставить Белый дом вернуться к прежней политике конфронтации и в конечном счете стать на путь военного решения возможных разногласий с Советским Союзом. Герр Штрадер заявил здесь, что возвращение к прежней политике конфронтации окажется возможным вследствие каких-то шагов, которые могут предпринять — в порядке давления на Белый дом, на президента, какие-то политические или деловые круги, группы влиятельных людей, политические партии или что-то в этом роде. Я уже ответил ему и повторяю снова: нет, этого не будет, этого никак не может быть. Вы, конечно, хотите понять — почему поворота вспять нам ожидать не следует? Отвечаю: потому что руководители американских политических и деловых кругов, их верховное командование, самые влиятельные люди в Штатах знают то, чего не знаем и упорно не желаем знать мы, господа.

— Чего же это мы не знаем? — саркастически произнес Штрадер.

— Сейчас объясню… Самым влиятельным в Штатах людям стало предельно ясно, что развязать войну, да еще войну ядерную против Советского Союза нельзя, потому что такой шаг был бы самоубийством. Почему? Да потому, что все эти долгие годы добиваясь мира во всем мире, советский народ беспрерывно укреплял боевую мощь своей страны, и ныне Советский Союз — это поистине несокрушимая крепость, атомная крепость, взять которую невозможно, воевать против которой было бы самоубийством, что хорошо понимают и ваши, герр Штрадер, друзья в Вашингтоне. Начать ядерную войну против Советского Союза, осуществить внезапное ядерное нападение на него — это значило бы быть уничтоженными самим. Сведущие люди в Штатах это поняли с предельной точностью, а мы с вами нет, вернее — и мы с вами знаем, что дело обстоит именно так, но не желаем, не можем с этим согласиться, в этом суть, господа.

— Вы нарисовали слишком мрачную картину… — нервно заметил Штрадер. Ему явно хотелось как-то прервать Шулленбурга, и тот понял это.

— С вашего разрешения я хотел бы закончить изложение моих кратких замечаний, — сказал он настойчиво. — Немало из того, что я тут слышал, вызывает вполне обоснованное удивление. Так, кто-то из выступавших утверждал, что стратегическая авиация США имеет ценный опыт боев во Вьетнаме и, следовательно, вполне подготовлена к нападению на СССР. Это что — шутка? О каком боевом опыте во Вьетнаме можно говорить всерьез? С подобным «опытом» собираться победить великую державу, Советский Союз! Как же можно заниматься подобным самообманом? Нет, никто из нас, если он не сошел с ума, не может поддаваться иллюзиям…

Снова возник шум, на этот раз еще более сильный. Но Шулленбург упорно не обращал внимания на создавшуюся в зале обстановку.

— Мне осталось сказать очень немного, — продолжал он. — И не рекомендую обижаться на меня, я всегда предпочитаю говорить правду, несмотря на то что иногда она кое-кому и не нравится. Так вот, обязательным условием для осуществления ракетно-ядерного нападения на Советский Союз должна бы быть хорошая противоракетная оборона своей страны, система ПРО. В США принялись было создавать систему «Сейфгард» — «Страж безопасности»…

Система «Сейфгард», которую я видел, вряд ли сейчас может быть пригодной, в ней еще не решены сложные теоретические и технические вопросы: никому не известно, за сколько минут она сумеет обнаружить баллистическую ракету противника — не следует упускать из виду, что линия раннего радиолокационного обнаружения на Аляске, Канадских островах в Арктике, в Гренландии и на побережье Великобритании подлежат безусловному уничтожению этим самым противником, в течение буквально нескольких минут после начала боевых действий нас оставят без «глаз». Как в этих условиях показала бы себя «Сейфгард» — неизвестно.

Как видите, не только невозможно внезапное нападение на Советский Союз, но и абсолютно исключена возможность добиться победы над ним. Ядерное нападение, развязывание ядерной войны против СССР неизбежно привело бы напавшего к страшному поражению. В США это поняли, и хорошо, что поняли, пока не поздно.

Шулленбург аккуратно положил указку на стол и вернулся на свое место.

В зале царила тишина.

Глава тринадцатая

Люди майора Торопова видели Чонку пробиравшимся ночью в часовню, и в ту же ночь стало известно — пройдя туннелем под Бугом, маршрутом «Дрисса», он посетил Софью Сатановскую. Теперь уже было ясно, — разведка Харвуда с целью шантажа применила столь обычный в США киднаппинг — похищение человека. По сведениям, полученным от польских товарищей, стало известно: в дом Сатановской действительно откуда-то привезен мальчик-подросток, полковник Соколов не сомневался, что этот мальчик и есть та самая «посылка с Запада», о которой в свое время предупреждал Сатановскую Грин. Не было сомнений и в том, что мальчик этот — сын Оксаны Орленко и инженера Можайцева, — подмена, пожалуй, не имела смысла, да к тому же разведка Аллена Харвуда и не могла рассчитывать на то, что мать не узнает при встрече своего сына. Спасти Сережу Можайцева особого труда, наверное, не составило бы, для этого вовсе незачем было допускать до встречи Ирэн Грант с ее жертвами, мальчика можно было бы забрать из дома Сатановской, и все. Однако такой шаг нашей контрразведки предрешал бы провал операции, разработанной полковником Соколовым: деятельности Ирэн Грант следовало положить конец раз и навсегда, а для этого представлялось необходимым «засечь» ее с поличным. Стало быть, нельзя мешать событиям развиваться до самой последней минуты хотя бы внешне, по сценарию, разработанному Харвудом и Грином. Мучило опасение — не дадут ли сыну Оксаны предварительно, перед запланированной встречей, проглотить какую-нибудь отраву. Именно эта мысль не давала покоя Соколову и его помощникам. Торопов даже предложил найти возможность встретиться с Софьей Сатановской для того, чтобы попытаться пробудить в ней «человечность», которая, как он почему-то не сомневался, ей не чужда, и договориться с ней о том, чтобы она помогла нам спасти мальчика. Естественно, такой разговор должен был бы подвести черту под всей жизнью Софьи Сатановской, не дать ей возможности найти какой-то другой выход из положения, кроме указанного Тороповым — порвать связи с разведкой Харвуда и честно трудиться. Но кто знает, захочет ли она все-таки принять такое предложение, устраивает ли оно ее?

Вскоре события приняли неожиданный оборот: Торопову стало известно, что Сатановская покинула свою «резиденцию» и пробралась в развалины старинного замка, откуда начинался «маршрут Дрисса». Очевидно, решил майор, она идет туннелем к Чонке, чтобы уточнить с ним какие-то детали в отношении передачи «посылки с Запада». Торопов быстро вышел на улицу. Ночь — темная, беззвездная, облачная. Хорошо знакомой дорогой майор спешил к костелу — решил перехватить ее, отвести в свой кабинет и там по душам поговорить. В конце концов то обстоятельство, что такая беседа состоится на советской территории, куда через несколько минут Сатановская явится без разрешения, даже лучше, вряд ли она при этом будет чувствовать себя уверенно.

В заранее намеченном месте майор перемахнул через ограду парка и пробрался к знакомой часовне. Ждать пришлось недолго. Тихо скрипнула дверь, и в нескольких шагах от себя он увидел знакомый силуэт. Сатановская на мгновенье остановилась, прислушиваясь, потом стремительно двинулась вперед, однако вскоре свернула в сторону и направилась не к костелу, а к боковой калитке. Торопова это несколько удивило — куда же она идет?

Калитка не была заперта. Сатановская вышла из парка и направилась в город. Осторожно, чтобы не выдать своего присутствия, Торопов следовал за ней. Сначала она шла уверенно, но вскоре, по-видимому, запуталась в расположении улиц и переулков и оказалась в затруднении. Город спал — ни один прохожий не встретился Сатановской, обратиться с просьбой указать дорогу ей было не к кому. Некоторое время Сатановская бродила по ночным улицам, затем повернула назад. И тогда она почти столкнулась с человеком, шагнувшим к ней от стены какого-то домика. Она инстинктивно отшатнулась.

— Следуйте за мной, пани Сатановская, — приказал майор.

— Андрей… — В ее голосе он услышал удивление и неподдельную радость. — Вы здесь? Я искала…

— Что же вы искали?

— Областное управление государственной безопасности. Вы можете указать мне дорогу? — Она задыхалась от волнения.

Он с недоверием всматривался в ее лицо, смутно различимое в темноте.

— Следуйте за мной, — снова приказал он.

— Да, да… — она схватила его за руку. — Идемте… Я не могу больше… Они хотят, чтобы я стала убийцей — я не буду ею! Помогите мне, Андрей…

Он привел ее в свой кабинет.

В управлении они разговаривали около часа, затем он кратчайшим путем проводил ее до самой часовни, — она хотела избежать неожиданной встречи с Чонкой, и в этом ей следовало, если бы потребовалось, как-то помочь.

Через несколько минут Торопов разговаривал по телефону с полковником Соколовым.

— Что Сереже Можайцеву ничто не угрожает в доме Сатановской, это очень хорошо. Но вы уверены, что она сдержит слово? — послышалось в трубке. Торопов приглушенно ответил:

— Я верю ей, товарищ полковник. — Он отлично понимал, о чем подумал сейчас Соколов, помолчал, затем с еще большей твердостью произнес: — Нет, на это она не способна, — он даже не хотел произносить слово «убийство».

Соколов осведомился:

— Вы не сказали ей, что Грин приказал своей помощнице уничтожить и ее тоже?

— Нет, об этом я ничего не сказал ей.

— Зря, — в голосе полковника послышалось сожаление. — Пусть бы знала, как Грин собрался отблагодарить ее за все.

В Пореченск поезд пришел утром. Кутаясь в плащи, Грант и «Степан Истомин» по высокой деревянной лестнице поднялись на длинный мост и прошли над железнодорожными путями. Ирэн Грант, видимо, бывала здесь и прежде — она шла уверенно. Покрутились по немноголюдным улицам, застроенным одноэтажными домиками, и круто свернули по направлению к костелу. Пчелин почувствовал: его спутница встревожилась. Она осторожно осматривалась, видимо, ожидая встречи с кем-то. Должно быть, так оно и было — он понял это по довольной улыбке, вдруг мелькнувшей на ее губах. Наверное, на условленную встречу явился человек, которого она отлично знала. Грант с облегчением вздохнула.

— Пойдемте быстрее… — сказала она.

Пришли в небольшой домик, скрытый за густо заросшим палисадником. У Ирэн Грант оказались ключи и от калитки и от входной двери в дом, — в нем не было ни души.

— До вечера отдохнем тут, — сказала Грант, сбрасывая с себя плащ.

Она подошла к стоявшей у противоположной стены, застеленной легким одеялом койке и с наслаждением растянулась на ней.

— Этой ночью все кончится. В поезде я не могла спать, боялась, не сорвалась бы операция, — призналась она. — Но слава богу — все в порядке. Теперь я немного посплю, — она повернулась лицом к стене и тотчас уснула.

Встреча состоялась в заброшенной часовне. Оксану Орленко и ее спутницу, все ту же молодую женщину по имени Женя, привел «Истомин». Увидев в руках артистки чемоданчик, Чонка понял: там какие-то важные, нужные разведке Харвуда документы.

Чонка закрыл на ключ дверь часовни и предложил пройти в следующее помещение, на одной из стен которого Пчелин увидел уже знакомое ему огромное изображение черного креста. Открылся вход в туннель. Орленко категорически отказалась двигаться дальше, она боялась. Ирэн Грант сказала ей, что бояться уже поздно: здесь, в одинокой часовне, ночью ничем не лучше, чем в туннеле, а двое мужчин — она жестом указала на «Истомина» и Чонку — без труда разделаются с ней и здесь, если к тому будет необходимость. Оксана и слышать ничего не хотела: дальше не пойдет. Она потребовала перейти к делу, передать ей сына Сережу.

— Вот материалы по подготовке космической экспедиции. Они здесь, со мной, — нервничая, сказала она, крепко ухватившись за чемоданчик.

— Допустим, — сухо согласилась Грант, — но мне нужно убедиться, что они действительно от инженера Ландышева, о его работе. Только при этом условии вы получите вашего сына, получите живым и невредимым, сегодня же.

Грант, казалось, была не в силах отвести взгляда от лица Орленко.

— Доказательства! — как бы издеваясь над ее горем, она протянула руку, раскрытой ладонью кверху.

— Отдайте мне Сережу, и вы получите документы.

Грант подумала.

— Хорошо, пусть будет по-вашему, — согласилась она наконец.

Повинуясь ее жесту, Чонка подошел к открытому, ведшему в подземелье входу и стал сбоку. Только теперь Пчелин заметил в опущенной руке ксендза тяжелый пистолет… В кого это он собирается стрелять? В эту минуту капитан отчетливо понял, что события могут развиваться совсем не так, как ему представлялось ранее, следовало быть готовым к любой неожиданности.

В туннеле послышались шаги, на пороге появилась женщина — это была Софья Сатановская, — за руку она вела мальчика, почти юношу. Свет стоявшего на аналое фонаря скупо освещал присутствующих.

— Мама! Где моя мама? — послышался мальчишеский крик.

Орленко бросилась к сыну, но Грант схватила ее за плечи, а Чонка поднял оружие…

Грант зло сказала:

— Не торопитесь. Сначала — нужные мне документы. Если вы не привезли их, кровь вашего сына падет на вашу голову, Орса…

— Где моя мама? — с недоумением повторил мальчик.

— Я здесь, Сережа, — Орленко рванулась к нему.

Мальчик с криком бросился к ней.

Чонка приказал ему:

— Назад! — и направил на него оружие.

— Прочь, пес! — неожиданно крикнула Сатановская Чонке и шагнула вперед. — Ты не посмеешь убить ребенка!

Заплывшие жиром глаза ксендза вспыхнули.

— А это ты сейчас увидишь…

— Пристрели ее! — приказала Грант, указав на Сатановскую.

Но Чонка опоздал, — Пчелин бросился вперед и сильным движением обезоружил его.

— Что это значит? — резко крикнула ему Грант.

— Стрельбу поднимать рано. — Он хмуро посмотрел на нее.

— Пожалуй, — она передернула плечами и с силой выхватила из рук артистки чемодан, — наконец-то он у нее в руках! Холодно сказала «Истомину»:

— А вот теперь в самый раз… Кончайте всех…

Орленко, ее спутница и Софья Сатановская с ужасом смотрели на нее.

— Я должен расстрелять их? — неожиданно усомнился «Истомин».

— Да, всех, и скорее! — крикнула Грант.

— По чьему приказу? — В голосе «Истомина» слышалась мрачная торжественность.

— По приказу моему и Грина! — нетерпеливо, с нарастающей тревогой крикнула она.

Он поднял руку и указал на вход в часовню — на пороге с оружием в руках стоял майор Торопов.

Чонка опрометью бросился в туннель, — решил попытаться скрыться, но в то же мгновенье перед ним выросла фигура девушки, при виде которой он отпрянул назад.

— Ванда, — испуганно прошипел Чонка, — зачем ты пришла сюда?

— Чтобы помочь схватить тебя, убийцу моего отца!

— Это ты подстроила нам ловушку… — крикнула ей Грант. — Но мы пробьемся… Получай же… — В ее руке появился «вальтер». — Истомин, стреляй, что же ты!

Но он схватил ее за руки, оружие со стуком упало на пол. Грант застонала от боли и неожиданности:

— Что это значит?

— Это значит, что вы арестованы, арестованы на месте преступления, — сказал, входя в часовню, полковник Соколов.

Из туннеля появились офицеры-пограничники в польской военной форме.

— Успокойтесь, — сказал полковник Соколов, подойдя к Оксане Орленко, — у костела вас ждет автомобиль, он отвезет вас с сыном и подругой на аэродром. Ваш муж ожидает вас там, у самолета. До свидания.

Софья Сатановская сказала:

— Майор Андрей Торопов, я сдержала свое слово, привела сюда Сережу Можайцева живым и невредимым.

Грант дико, с ненавистью посмотрела на нее и вдруг поняла, подняла глаза и встретилась взглядом с полковником Соколовым.

— Я только выполняла приказ Грина. — Язык плохо повиновался ей.

— Советский суд разберется в ваших преступлениях, — холодно сказал полковник. — Уведите их! — распорядился он.

— Вам удалось провести Грина, — с недоумением и растерянностью прошептала Грант.

Сотрудники майора Торопова увели Ирэн Грант и Чонку. Проходя мимо Пчелина, Грант неожиданно рванулась к нему всем телом, крикнула в отчаянии, злобно:

— Степан Истомин! Ты предал меня — за это Грин разделается с тобой… Тебе после этого все равно не жить!

— Вы ошиблись, гражданка Грант, принимая меня за своего сообщника, я офицер государственной безопасности, — спокойно пояснил «Истомин».

Она пошатнулась, умолкла. Ее увели. Пчелин покинул часовню последним.

— Вы куда теперь, товарищ Пчелин? — спросил его Торопов.

— К Грину. С легендой о провале Грант. Расскажу ему о том, как мне еле удалось спастись от чекистов. Завтра же буду у него. Вернее, он сам придет туда, на дачу.

Полковник Соколов сказал:

— Не следует спешить, капитан Пчелин, операцию мы еще не завершили. Полагаю, Грину вряд ли надо знать о провале Грант. Едемте с нами, там вместе и подумаем.

Они ушли. Ночной ветер шевелил ветви кустарников у старой часовни. Тишина.

— Грина надо брать, — приказал генерал Тарханов.

Да, на операции «Шедоу» пора было ставить точку. Но как?

«Степан Истомин» по возвращении из Пореченска поселился на подготовленной даче Рушникова, поджидая чифа, но тот так и не пришел к нему. Пчелин терялся в догадках — не мог же ни с того ни с сего Грин заподозрить правду.

Не приходил Грин и к тайнику на шоссе, куда от имени его помощницы сотрудниками полковника Соколова была положена шифровка с сообщением о якобы успешно проведенной операции в Пореченске. В чем же дело? Может, он все-таки как-то пронюхал о провале Грант? Медлить опасно: нельзя давать резиденту Харвуду возможность разобраться в сложившейся ситуации — он мог, чего доброго, скрыться или принять яд, а взять его надо живым. Был выработан план завершения операции…

Вторую ночь «Степан Истомин» жег валежник. Костер не ахти большой, однако темной ночью заметен издалека. Правда, развел его Пчелин в глубине леса, но место нарочно выбрал такое, где деревья высокие и почти нет кустарника. Сучья пришлось таскать сюда с приличного расстояния.

Вторую ночь Пчелин сидел тут и время от времени подбрасывал в огонь сухой хворост. Казалось, иногда он дремал. Но так могло лишь казаться. На самом же деле все существо его было напряжено до предела… А что, если Грин знает уже о провале в Пореченске и о роли, которую при этом сыграл посланный им в помощь Грант человек из Челябинска? Не постарается ли он тогда без лишних слов разделаться с ним? Риск большой, и все-таки Пчелину удалось убедить полковника Соколова принять предложенный им вариант: нет, не мог Грин знать его подлинное лицо! Ну а если бы он каким-то образом и был уже осведомлен о провале своей помощницы, разве нельзя в таком случае преподнести ему легенду, проверить которую он все равно не сможет. Главная задача сейчас — заставить Грина покинуть его убежище, вывести его на встречу с кем-то, кого пошлет полковник Соколов.

Ночью даже в лесу огонь виден издалека, и огонь этот не может не обеспокоить и не заинтересовать Грина, — ведь он прячется где-то здесь, поблизости.

«Истомин» флегматично, почти сонно подбрасывает в костер сучья, прошлогодние листья… Нет, даже его натренированное ухо не улавливает движения человека, не идет почему-то Грин. Пчелин понимает — будет тот сначала колесить вокруг да около, присматриваться, прислушиваться, подойдет, только когда убедится, что нет ловушки, что никто не поджидает его в засаде. Сколько же ему потребуется времени для такой разведки? День, неделя?

Грин пришел под утро. Капитан обнаружил его присутствие, лишь когда тот, опираясь на охотничье ружье, встал прямо перед ним.

— Ну? — произнес он вопросительным тоном.

«Истомин», не отвечая, прутиком ковырял в горячей золе.

— Почему вы здесь? Что это значит? — резко и настороженно спросил Грин.

Пчелин порылся в лежавшем рядом с ним хворосте, достал пустотелую палку из бузины, перочинным ножом удалил мякоть с одного конца, вынул оттуда крошечный клочок бумаги, подал.

— Она сказала, что вы не пришли в условленное место, и послала меня сюда.

Склонившись к свету костра, Грин читал шифровку. Потом бросил бумажку в огонь, проследил, как она на мгновенье вспыхнула крошечным ярким пламенем, истлела, и лишь затем сухо сказал:

— Сейчас же возвращайтесь к ней, передайте на словах: чемодан с бумагами Ландышева я у нее заберу в подходящий момент, скоро. К тайнику не ходил — был болен. Связи со мной пусть не ищет, отсюда я сегодня уеду. Так и передайте. Когда нужно будет — сам разыщу и документы заберу. Отправляйтесь.

«Истомин» отрицательно покачал головой, порылся в подкладке пиджака, вынул вторую шифровку. Грин снова читал. На этот раз его будто подменили. Пчелин видел, как менялось выражение его лица, как злоба и ненависть все больше овладевали им.

— Ты знаешь, о чем она сообщает мне? — спросил он странно изменившимся голосом.

Пчелин кивнул головой.

— Ты видел его? — В голосе разведчика слышалось нескрываемое раздражение.

— Да. Он приехал под видом туриста. Имеет поручение забрать материалы, добытые нами в Пореченске, и отвезти их туда… — Пчелин сделал жест. — Она сказала ему, что нет у нее на то права… Он сослался на приказ мистера Харвуда и еще на кого-то. Она отказала и предложила ему в таком случае самому договариваться с вами.

— Он настаивает на встрече со мной? — насторожился Грин.

— Наоборот, утверждает, что ему нет необходимости видеть вас, рисковать, что приказ мистера Харвуда о передаче материалов должен быть выполнен ею немедленно и независимо от вашего настроения. Тем более, ему же некогда ждать — он турист. Она страшно волнуется.

Грин размышлял.

— Вот что, — заговорил он наконец, — передайте ей: бумаги отдавать запрещаю. Мы здесь рискуем головой… Потом я встречусь с ним. Мне нужна неделя на проверку этого человека, тот ли он, за кого выдает себя…

— Он завтра же получит от мистера Харвуда подтверждение приказа и заберет у нас бумаги, — рассудительно заметил «Истомин».

— Пожалуй, ты прав, — с досадой согласился Грин, — Хорошо, завтра, ровно в полдень, я буду ждать его на даче Семена Семеновича. Приведешь его ты. Будь внимателен: возможно, чекисты уже обратили внимание на слишком ретивого туриста.

Грин ушел не прощаясь, злой.

Посланец Аллена Харвуда оказался сравнительно молодым еще человеком. Высокий, мускулистый, с широким размахом плеч, он шел гордо, даже как-то вызывающе подняв русоволосую голову. Грин стоял, прислонившись к дереву, и следил за ним. Гость поднялся на веранду и вслед за таким же молодым и сильным Степаном Истоминым прошел в комнаты.

Грин постоял еще некоторое время, притаившись за деревом, потом подошел к сараю — в щель была видна «Волга» Джима, очевидно, и сам он где-то неподалеку… Разведчик осторожно выглянул за калитку — на дороге пустынно и безлюдно. Густые кроны берез и кленов нависали над высоким забором, начисто отгородившим дачу от улицы. Грин вернулся на свой наблюдательный пост, выждал еще немного, затем быстро проскользнул в дом.

Грина одолевала злоба: этот субъект пожаловал сюда для того, чтобы воспользоваться плодами его опасного труда! Ну нет!

Он рывком открыл дверь. Представитель Аллена Харвуда, широко расставив ноги, стоял посередине комнаты и в упор смотрел на него. Пружинящим шагом к Грину подошел «Истомин», остановился рядом.

— Ну, здравствуйте, Грин, — сказал гость по-английски и протянул ему руку. — Почему вы не желаете вручить мне материалы по «Шедоу»?

— Потому что операция еще не завершена, — недружелюбно ответил разведчик.

— Ошибаетесь, Грин, операция окончена, — весело произнес гость по-русски.

— Кто вы? — отшатнулся Грин, пытаясь высвободить руку, стиснутую железными пальцами пришельца.

— Майор государственной безопасности Русаков, — представился гость.

В то же мгновенье левую руку Грина крепко схватил капитан Пчелин. Грин рванулся к окну, ударом ноги вышиб раму и грудью повалился на усыпанный стеклом подоконник. Отчаяние придало ему силы, он все еще надеялся вырваться, уйти, пытался губами достать до ампулы, зашитой в угол воротника. В борьбе Грин не заметил, как в комнате появились люди. Подошел полковник Соколов, строго сказал:

— Вы арестованы, Грин. Сопротивление бесполезно.

Грин понял, что проиграл, и, тяжело дыша, опустился на подставленный ему стул. Вокруг стояли чекисты, молчаливые, суровые.

Примечания

1

Германия превыше всего…

Content

Иван Цацулин
Операция «Тень»

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Часть третья

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Примечания