Алексей Молокин

Припять – Москва. Тебя здесь не ждут, сталкер!

Издательство признательно Борису Натановичу Стругацкому за предоставленное разрешение использовать название серии «Сталкер», а также идеи и образы, воплощенные в произведении «Пикник на обочине» и сценарии к кинофильму А.Тарковского «Сталкер».

Братья Стругацкие – уникальное явление в нашей культуре. Это целый мир, оказавший влияние не только на литературу и искусство в целом, но и на повседневную жизнь. Мы говорим словами героев произведений Стругацких, придуманные ими неологизмы и понятия живут уже своей отдельной жизнью подобно фольклору или бродячим сюжетам.

Часть 1

Оглянись на дом свой, сталкер[1]

Берет. Прелюдия к возвращению

Когда-то он любил московское метро. Это было давно, в детстве, в те времена, когда колеса отстукивали на стыках «Nights On Broadway», песню «Bee Gees», уже тогда немодную, но ему она нравилась – он никогда не заморачивался модой, ни в детстве, ни потом. Отец ставил купленную за бешеные деньги у барыг на Неглинке виниловую пластинку на массивный блин самодельного проигрывателя, и маленький Берет, которого тогда звали совсем иначе, чувствовал, как где-то внутри него загораются огни чудесной страны, той, куда он когда-нибудь непременно поедет, хотя бы на том же метро. Ведь на метро нашего детства можно уехать очень далеко, правда? Жаль, что это возможно только в детстве… Отрывистый вагонный ритм и высокий вибрирующий голос, зовущий подняться вверх из московских подземных дворцов в пузырящуюся огнями, шипучую, как газировка, бродвейскую ночь. Было в этой мелодии некое обещание несбыточного, да, было…

А потом… потом много чего случилось…. Он возвращался в Москву с войны, с одной, другой, третьей, и каждый раз это была другая Москва, почти чужая, но только почти, он все еще оставался мальчишкой с Мерзляковского переулка. Того самого, войти в который можно через квадратную дырку в почтамте, что на Новом Арбате. Возвращаясь, он искал свою Москву в арбатских двориках, там, где воздух настоян на кленовой горечи и золотое время медленно стекает за асфальт с пылающих закатом стекол верхних этажей старых домов. Спускался в метро и выходил на скучных окраинных станциях, они были новые, неглубокого залегания, почти стандартной архитектуры, и районы тоже были пусть незнакомые, но тоже скучные и одинаковые. А вот на Бродвей он так ни разу и не попал, хотя втайне для себя верил в это. Понемногу он потерял детскую веру в Бродвей, а потом и в Москву. Хотя что-то, конечно, осталось… Фантомные боли в душе, фантомная вера… Он снова уходил на ненужные ему войны, убеждая себя, что делает это ради денег, и понимая, что поступает неправильно, да еще и врет себе. А это уж вообще последнее дело. Наконец, он ушел в Зону Отчуждения, туда, где звучала совсем другая музыка, ушел, когда его Москвы не стало совсем, не дождалась его Москва с очередной войны, а чего он, собственно, хотел? Города – как женщины, они не могут ждать вечно…

Сорок лет – это еще не старость, но и не молодость, такая вот банальная истина. Он ушел потому, что места в новой Москве, целлюлитной от денег, но молодящейся, ставшей совсем чужой, ему не нашлось. Где ты шлялся, отставной морпех, сталкер без Зоны, где тебя носило, ты поздно пришел, тебя долго ждали, но не дождались, так что ты сам во всем виноват. А теперь посмотри на дом свой и уходи с миром, в твоем доме давно живут другие, и они тоже считают себя москвичами, да они теперь и есть настоящие москвичи. А акцент – что акцент, через десять лет здесь все так будут разговаривать, и странно будет звучать на Арбате акающий московский говорок. Если к тому времени останется кто-то из тех, давних, прошлых москвичей. Истинных.

Он вернулся из Зоны Отчуждения в Москву, когда-то родной, а теперь проклятый город, как он всерьез считал, вернулся калекой, нищим – никем. Ему долго везло, войны отпускали его живым и почти невредимым, и он уверовал, что так будет всегда. А вот Зона не отпустила. Зона-матушка щадила его все года, пока он, как и другие сталкеры, охотился за ее секретами, а по сути дела, мародерствовал, брал то, что ему не принадлежало, да и вообще не было предназначено для людей. Но люди этого хотели, за это платили немалые деньги, а за то, чего не хотят, денег не платят. И он ползал по аномалиям буквально на четвереньках, неумело молясь всесильным богам Зоны, выковыривая из кошмаров аномалий артефакты, которые через торговцев и посредников уходили на Большую Землю. Он не думал о том, что Зона с его помощью понемногу просачивается во внешний мир, по каплям, каждый артефакт – маленькая едкая капелька, будь то излечивающий почти все болезни «пузырь» или простая «батарейка». И почти все, что выносили сталкеры из Зоны Отчуждения, так или иначе проходило через Москву, а многое там, в Москве, и оставалось. Еще бы! Ведь Москва – самый богатый и самый жадный город планеты, разве она свое упустит? Да никогда!

Все сталкеры мечтают когда-нибудь вернуться. Кто куда, кто в Москву, кто в Киев, а кто в какой-нибудь богом забытый Ковров, Гороховец или Воткинск. Домой. Зона словно море стачивает острые грани воспоминаний, и родные места кажутся теплыми и гладкими, словно хорошо обкатанная галька. Мечтают даже те, кого Зона взяла в себя, растворила. Мечтают те, кого Зона признала. Даже зомби, пока их мозги окончательно не сгнили, и те мечтают вернуться. Только вот возвращаются не все, кого-то Зона убивает, иногда сама, а чаще человеческими руками. Есть в Зоне и такие, кто пришел именно убивать, в надежде, что Зона все спишет. Как правило, убийцы живут ровно столько, сколько нужно Зоне, а потом умирают, чтобы уступить место новым убийцам, благо, порченого человеческого материала хватает.

Но даже те, кому повезло, те, кто выбрался из Зоны Отчуждения и вернулся домой, несут Зону в себе, не ведая, что в своих городах именно они являются посланцами Зоны, живыми артефактами, потому что сталкеров бывших не бывает. Та самая «Зона внутри», о которой когда-то пел Звонарь[2].

Он помнил, как уходил из Зоны Отчуждения. В баре «100 рентген» состоялась грандиозная отвальная с водкой «Казаки» и шашлыками из псевдосвиньи, а потом в бар вошла Ночка, рыжая чернобыльская ведьма-контрабандистка, стройная, несмотря на меховой комбинезон, круглолицая, с развитыми плечами и крупными кистями рук бывшей гимнастки, и сказала, что пора и больше она ждать не намерена. И он попрощался с товарищами и нетвердой походкой двинулся за ней к ее раскрашенному ржавыми камуфляжными пятнами – в цвет чернобыльского неба – мотодельтаплану и даже, как помнилось, пытался ухаживать, то есть затащить в какое-нибудь укромное местечко, но получил локтем в солнечное сплетение и не то чтобы протрезвел, но одумался.

– Пристегнись, – коротко бросила рыжая ведьма. – И не вздумай меня в полете лапать, придурок! Пулю схлопочешь только так, или, чего доброго, навернемся, а тебе это надо? Мне – нет.

Берету это было тоже не надо, и он, путаясь в ремнях, пристегнулся.

– Ты, девочка, того, не очень выделывайся, – пьяно пробормотал он, – может быть, я на тебе еще женюсь…

Ночка фыркнула, натянула кожаный шлем, надвинула очки, став похожей на пилота какого-нибудь «фармана» или «фоккера» времен Первой мировой, и включила двигатель. Винт за спиной заклохтал, замолотил ночной воздух, набрал обороты, потом загудел ровно и мощно, и они взлетели. «Совушка», как ласково называла Ночка свой аппарат, набирала высоту медленно, все-таки электрический движок, работающий от «батареек», был слабоват, чтобы нести двоих да еще в придачу и рюкзак с хабаром. Ради случайного пассажира Ночка не собиралась отказываться от привычного заработка, ничего, «Совушка» вытянет, тем более что ночь тихая, до очередного выброса далеко, а небесных монстров в Зоне до сих пор не встречалось. Одни вороны да вертолеты федералов, но и те, и другие, как правило, по ночам отсиживаются на земле.

В Зоне не летают по прямой. Полет над Зоной – особое искусство, потому что если и существуют какие-то карты воздушных аномалий, то, во-первых, достоверность их оставляет желать лучшего, во-вторых, имеются они только у федералов, которые делиться столь ценной информацией с контрабандистами отнюдь не собираются, а в-третьих – после выброса аномалии меняют свои места. Они и в обычное-то время ползают по Зоне, словно какие-то чудовищные морские звезды по океанскому дну, так что какие уж тут карты! Кроме того, индикатор аномалий в полете практически бесполезен, пока он что-то покажет – ты уже влетел в какую-нибудь пакость, ну а дальше понятно что… А вот Ночка летала, было у нее воистину ведьмовское чутье, позволяющее ей скользить с крыла на крыло, обходя гравитационные ловушки, прижимаясь, где надо, к кронам скрученных выбросами деревьев, ловя мягкими крыльями своей «Совушки» восходящие потоки, поднимающиеся от «жарок» и «разломов». С Зоной нельзя договориться, но можно вести себя правильно, то есть так, чтобы Зона-матушка тебя терпела и до поры до времени не трогала. Ночка вела себя правильно. А Берет не без оснований полагал, что вовремя просек момент, когда Зона перестанет его терпеть, и теперь веселый и хмельной возвращался на Большую Землю.

Они порхали над Зоной уже с полчаса. Встречный ветер напрочь выдул из него хмель, а заодно и нестойкое, пьяное веселье, и он попытался рассмотреть, что там внизу. Глаза слезились – вторых очков у проклятой ведьмы, конечно же, не оказалось, а может, она просто разозлилась на сталкера. Обиделась.

«Нашла на что обижаться, – подумал Берет, – ишь, разборчивая какая! Сказано же тем же Лешкой Звонарем, мир его песням, что любить надо тех, кто уже оттуда, а не тех, кто еще туда[3]. Вот я и есть уже почти что оттуда, почему бы меня и не полюбить немного?»

Впрочем, среди сталкеров Ночка действительно слыла разборчивой особой, и даже более того – недотрогой. В смысле, тронь – костей не соберешь!

Ночка тоже когда-нибудь собиралась вернуться. Вернуться в Москву, хотя коренной москвичкой не была. Ночка берегла себя для Москвы и большого мира, в душе оставаясь провинциальной девчонкой из тех, кого неудержимо манит яркая мишура столицы. Только вот бездумным мотыльком она никак считаться не могла, Совушка она и есть Совушка, маленькая – но хищница. И в Москву она намеревалась вернуться только тогда, когда поднакопит достаточное количество денег, чтобы чувствовать себя независимой и свободной. Будут деньги – и мир распахнется перед ней, словно карта мира в школьном учебнике географии, словно бабочка с синими, зелеными и золотыми узорами на крыльях. И станет она, как раньше, Светланой. Светкой Рыжей, но это не для всех, а только для друзей. А пока что можно и потерпеть. Потерпеть страшно пахнущих Зоной и смертью сталкеров, жадных торгашей с липкими, немытыми глазами, потерпеть вечно взвинченных бандюков, которые тоже не пренебрегали услугами чернобыльской ведьмы. Она была хорошим пилотом, она была удачлива, и ради этого ее не трогали, как пилот она была нужнее, чем как женщина, потому что всегда доставляла хабар по адресу, а хабар – это деньги, это другая жизнь там, на Большой Земле, за периметром, это даже не просто другая жизнь, это – настоящая жизнь. Даже бандюки, и те считали, что жизнь настанет потом, там, за периметром Зоны Отчуждения. В этом все люди Зоны были одинаковы. Можно потерпеть, а там… Большинство из них так и не смогло понять, что такое «Зона внутри».

«Совушка» медленно карабкалась вверх, внизу было полным-полно аномалий, далеко впереди чуткими пальцами слепцов шарили по ржавому небу прожектора федералов. Лучи скрещивались и расходились, словно что-то передавали из рук в руки, потом внезапно падали на землю, выхватывая ломти ночной Зоны, перевитые колючей проволокой, изрытые воронками от мин и снарядов. Боеприпасов федералы не жалели, добросовестно перепахивая контрольную полосу при малейшем признаке движения.

Неожиданно «Совушка» резко ушла вбок, видно, рыжая ведьма что-то почуяла своим нечеловеческим чутьем, но почуяла поздно, потому что впереди громко треснуло, сверкнуло, и слепящая сетка мгновенно соткалась вокруг дельтаплана. Аппарат тряхнуло, но несильно, искрящиеся голубые разряды засияли на кончиках крыльев – вспыхнули и погасли. И наступила тишина. Страшная это штука – тишина в полете. Слышно было только, как шелестит и посвистывает воздух, нехотя раскручивая бесполезный пропеллер. Подсвеченный прожекторами горизонт качнулся и пополз вверх. Они снижались, и – даже на взгляд сталкера – слишком быстро.

Ночка выбросила что-то в темноту, сталкер не сразу сообразил что, а потом понял – мешок с хабаром.

«Хреновые дела, – подумал он, – совсем хреновые дела…»

Девушка повернулась к нему, сейчас она и в самом деле была похожа на ведьму, стрекозьи глаза в очках и оскаленный рот на резко очерченном белом лице.

– Бросай все лишнее, – крикнула она, – бросай, сталкер, если жить хочешь.

Берет потянул из кобуры ТТ, единственное оружие, которое у него было, и пистолет канул вниз.

– Еще!

Сталкер снял разгрузку с контейнерами для артефактов, и сотня тысяч неполученных зеленых отправилась вслед за пистолетом.

– Впереди разлом, если хватит высоты – поймаем поток, подскочим, а там, глядишь, и дотянем до поляны. Я на ней уже сто раз садилась, отремонтируемся и дальше полетим. Здесь садиться нельзя…

Впереди внизу багровыми трещинами светился разлом. Далеко.

«Нет, не дотянем, – как-то спокойно подумал Берет. – Вдвоем нипочем не дотянем…»

– И на кой хер мне этот героизм, – бормотал он, торопливо расстегивая привязные ремни, – на хер он мне сдался! Неправильно все-таки меня мама с папой воспитали… В следующий раз непременно женюсь, – крикнул он, валясь вбок с узкого сиденья, – или просто…

И ухнул вниз.

Берет. Полустанок

Сталкер лежал на чем-то твердом и учился дышать. Нормально дышать пока что не получалось, легкие словно слиплись, отказываясь качать воздух как надо. Удавались только болезненные, мелкие вдохи-выдохи, но этого было достаточно, чтобы не умереть.

«Живой, – удивленно подумал Берет, – надо же, живой! Вот только надолго ли?»

Он повернул голову – получилось – и зашаркал пальцами по груди, пытаясь отыскать аптечку. Потом вспомнил, что аптечка осталась в разгрузке, которую он спустил за борт, и бросил это занятие. Снова закрыл глаза и осторожно вдохнул. На этот раз вдох получился, хотя болели легкие немилосердно.

– Раздышусь понемногу, – сам себе сказал он, – а потом потихоньку пойду. Надо сматываться, пока меня никто не сожрал. Эх, за что ж ты меня так, Зона-матушка! Ну, ничего…

Он повернул голову и увидел метрах в ста, за низкими строениями, слабо светящийся контур. Это было похоже на перевернутый, падающий вверх водопад, только из воздуха.

«Ага, – подумал сталкер, – это я в “трамплин” угодил, потому и не разбился в лепешку. Надо же, повезло!»

Впрочем, с везением дело обстояло совсем не так, как хотелось бы.

Руки шевелились, шея ворочалась, глаза видели, уши слышали, вот только ног он не чувствовал, хотя ноги были на месте. Он видел свои ступни, обутые в могучие берцы. Почти новые берцы, форсистые, сбереженные для Большой Земли. Надо же, берцам хоть бы что, да уж! Сталкер перевернулся на живот и пополз, упираясь руками в растрескавшийся бетон к темневшему неподалеку низкому строению, бункеру или гаражу, в темноте он не мог разобрать, что это такое. Чисто инстинктивно он стремился забиться в какой-нибудь угол, чтобы спрятаться там от Зоны, пока не придет в себя. Только вот в Зоне от Зоны спрятаться некуда, и он это хорошо понимал.

– Живой, – снова прохрипел он, потом хмыкнул и добавил, констатируя: – Но, похоже, ненадолго.

Потом он подумал, что в гараже за полуоткрытой стальной дверью непременно находится схрон. Да, да, там обязательно должен быть схрон с оружием, едой и аптечкой. Теперь сталкер был в этом совершенно уверен. Он даже ощутил под пальцами отполированное цевье видавшего виды «калаша», нетерпеливо зарычал и изо всех сил, упираясь локтями, словно нетопырь, пополз к черному зеву входа. Еще там должны быть патроны, много патронов, потому что без патронов в Зоне не выжить. Хана в Зоне без патронов! Он перевалился через невысокий железный порог, едва не сорвавшись в смотровую яму – это все-таки оказался гараж, – и перекатился в угол. Схрон должен быть там, в этом углу. Но схрона не было ни в этом углу и ни в каком другом. Он принялся шарить вокруг себя, но под руку не попадалось ничего похожего на оружие, и тогда он заплакал зло и горько, не смаргивая слезы, хрипло матерясь и скрипя зубами, потому что Зона его обманула. Сука этакая! Он был готов умереть, но только не таким вот, беспомощным куском мяса для слепых псов, бурдюком крови для кровососа, это было неправильно, это было подло… Наконец Зона смилостивилась над ним и позволила потерять сознание.

Берет очнулся на рассвете. Над ним кто-то склонился. Сталкер с трудом сфокусировал взгляд и узнал Звонаря.

Он не удивился, чему тут удивляться, Звонарь мертвый и он тоже мертвый, так что удивляться особенно нечему. Он хотел было поздороваться со Звонарем, хотя странно желать здоровья мертвому, но Звонарь приложил палец к губам, и Берет понял, что здороваться не обязательно, а то, что Звонарь оказался рядом, – это хорошо, это правильно.

Потом он снова потерял сознание и на этот раз очнулся не скоро.

Он пришел в себя на каком-то полустанке.

Берет лежал, привалившись к облупленной стенке железнодорожного вокзала снаружи, неподалеку от низкой асфальтированной платформы. Над ним возвышались трое, он не сразу сообразил, что это военный патруль. Лейтенант, совсем молоденький, с пистолетом в кобуре, и двое щуплых солдатиков, вооруженных штык-ножами в пластиковых ножнах поносного цвета. В общем, никакой бравости в военных не наблюдалось. Почему-то именно поэтому сталкер сразу понял, что он уже не в Зоне, что каким-то невероятным образом выбрался за периметр и теперь на Большой Земле. А как он здесь оказался – это дело десятое, в конце концов. Отпустила Зона, вот и все объяснение.

Бабки с эмалированными ведрами, от которых поднимался вкусный парок, ждали проходящего поезда, чтобы продать свою немудрящую снедь, вареную картошку, пирожки с капустой и еще невесть с чем, бутылку самогона – все копеечка к пенсии!

– Бомж, – сморщился лопоухий солдатик в застиранной гимнастерке. – Воняет-то как! Пусть с ним полиция разбирается, это их клиент.

– Разговорчики. Ну-ка, Кривчук, проверь у него документы, – сердито приказал лейтенантик. – У него сталкерский комбинезон, может, все-таки он из Зоны.

Лопоухий, морщась и отворачиваясь, нехотя полез Берету за пазуху и двумя пальцами вытащил полиэтиленовый пакет с документами. Лейтенант брезгливо извлек из пакета бумаги, отошел в сторонку и принялся их внимательно изучать.

– Надо же, – наконец сказал он, – боевой офицер, капитан, отставник. Москвич… Что же ты, братец, так опустился-то. И где твои костыли? Пропил или украли? Что же с тобой теперь делать?

– А если он все-таки из Зоны, – начал было лопоухий, – тогда доложить следует…

– А мне по… – решительно сказал лейтенант. – На нем ведь не написано, что он из Зоны, документы у него в порядке, а больше нас ничего не касается. И ничего такого у него нет. Ни оружия, ни этих… артефактов. Документы вот имеются, в порядке документы, что характерно, а больше ничего. Никаких признаков, что он оттуда. Тем более что Зона где? Правильно, на Украине, а мы где? Правильно, на территории Российской Федерации.

Он снова задумался, потом повернулся ко второму солдату, тощему, с цыплячьей шеей, знобко торчащей из камуфляжной куртки, и сказал:

– Вот что, Остапенко, раздобудь-ка товарищу капитану костыли, быстро. Одна нога здесь, другая там. А ты, Кривчук, сбегай купи еды какой-нибудь, вон хоть картошки у Петровны. Через полчаса электричка, посадим, и пусть уматывает отсюда. Авось доберется до своей Москвы, может, у него там кто-нибудь из родни остался, глядишь, и помогут инвалиду. Хотя сомневаюсь…

Лейтенант достал бумажник и протянул солдату сотню. Потом вздохнул, достал еще сотню и сунул ее сталкеру.

– Больше не могу, сам понимаешь, – вздохнул он. – Прости, браток. Только сразу не пропивай, лучше поешь чего-нибудь в дороге.

Берет промычал что-то невнятное, не резон было ему сейчас пускаться в разговоры, ох, не резон.

– Да где ж я ему достану костыли-то, – начал было солдатик, но лейтенант прервал его.

– Возьми в медсанчасти, – приказал он. – Взаимообразно. Мне что, тебя учить, Остапенко? Выполняй!

Остапенко убежал. Берет наконец пришел в себя и начал что-то соображать. Воняло действительно мерзко. И воняло от него. К ощущению беспомощности прибавилось отвратительное ощущение нечистоты, видимо, он уже давно валялся здесь, на незнакомой железнодорожной станции, и даже странно, что до сих пор никто не обратил на него внимания. Хотя, может быть, и обратили, да побрезговали, кому нужен вонючий бомж в заляпанной грязью камуфле? Милиции? Хотя, судя по тому, что он услышал, никакой милиции в России больше не существует, а существует какая-то полиция. Но и этой самой младой и незнакомой полиции, судя по всему, он тоже не нужен. Так кому? Разве что таким же вонючим бомжам, только вот что-то ни одного бомжа вокруг не наблюдается, кроме него, разумеется. Похоже, местечко настолько бедное, что бомжам здесь просто нечего делать. Бомжи кучкуются там, где богатые помойки, а здесь даже помойки приличной не сыщешь. Самая богатая помойка в России – это, конечно же, Москва. Так что впереди у него встреча с соплеменниками-бомжами, ну, держись, сталкер!

Он понял, что только что вроде бы пошутил над самим собой, и обрадовался. Раз он еще способен к иронии, значит, не все потеряно. Только бы добраться до дома, до Москвы-столицы, трижды родимой и трижды проклятой. Там он отыщет торговых агентов, тех, что продавали хабар, добытый им в Зоне, у них хранятся его деньги, довольно много денег, он не помнил точно сколько, но твердо знал, что немало. Адреса он не забыл, а уж там он до них и на костылях как-нибудь доберется. С деньгами можно и ноги вылечить, были бы они только, деньги. Комната в коммуналке на Третьей Парковой осталась за ним, соседи платят, деньги он передавал регулярно через тех же агентов-посредников, так что с жильем особых проблем быть не должно. Так что ошибаетесь, граждане-господа, не был сталкер Берет бомжем и не будет. Разве что временно, а это можно и потерпеть. Оставалось только добраться до Москвы, пусть на перекладных, но добраться. А не было еще такого места, куда Берет не мог добраться в любом состоянии. И выбраться тоже. Из Зоны и то выбрался!

Прибежал запыхавшийся Остапенко с костылями. Конопатая рожа его сияла, словно солдатик совершил невесть какой подвиг.

– Вот, – отрапортовал он, – прихватизировал согласно приказу. Ох и орала она, товарищ лейтенант, чуть не оглох, а у меня, между прочим, слух…

– Вставай, капитан, – не обращая внимания на явно неуставной доклад солдатика, сказал лейтенант. – Поднимайся давай, скоро твоя электричка. Вот, держи, тебе на дорогу.

И сунул за пазуху сталкеру теплый кулек с вареной картошкой и четвертинку.

– Спасибо, лейтенант. – Берет с трудом поднялся, опираясь на костыли, и сделал шаг. Ноги были нехорошие, не свои, но идти все-таки можно. Не идти – ковылять. «Ковыляй потихонечку…» Забыл, как там дальше… Значит, не все потеряно, не напрочь парализовало, какие-то нервы все-таки работали, передавали импульсы, пусть неправильно, нечетко, но работали…

Сталкер не знал, что будь на его месте обычный человек, хотя бы тот же лейтенант, тому не удалось бы и с места сдвинуться. Зона, искалечившая его, в утешение одарила способностью к регенерации. Слабенькой, не такой, как у истинных чернобыльских тварей, но обычным людям и этого не дано.

– Ладно, чего уж там, – смутился лейтенант. – Хотя не дай бог оказаться на твоем месте… Лучше уж сразу насмерть… Неспокойно в стране, капитан, такие вот дела. Не спрашиваю, как ты здесь очутился и зачем, только езжай-ка ты домой, вон твоя электричка подходит. Доберешься до Брянска, а там суток за трое, глядишь, и до Первопрестольной. Остапенко, Кривчук, помогите капитану!

Солдаты ловко подхватили сталкера под руки и вместе с костылями вбросили в тамбур. Берет оперся на костыли, косо шагнул в вагон и рухнул на деревянную скамейку. Электричка дернулась, в ее изношенных потрохах что-то болезненно залязгало, за мутным стеклом поплыл перрон с бабками и названием станции «О. П. Горожанка», какая-то полуразрушенная башня, наверное, водокачка, потом потянулись потемневшие от непогоды хибары, тоскливые стеганки картофельных посадок, и, наконец, полустанок остался позади. Сталкер был в России, каким-то невероятным образом перемахнув через охраняемый периметр Зоны Отчуждения и границу с самостийной Украиной. Смутно вспоминался Звонарь, склонившийся над ним там, в Зоне. Значит, он все-таки не умер, сталкер-музыкант! А даже если умер? Выходит, настоящему сталкеру смерть не помеха! Ай да Звонарь!

«Вот зараза, – подумал, возвращаясь к действительности, сталкер, – теперь и поссать проблема, не говоря уже обо всем остальном. Ну, ничего, придется привыкать…»

Он вытащил зубами пробку, глотнул и заел самогонку еще горячей вареной картофелиной. Стало тепло, захотелось спать, и он закрыл глаза. Он возвращался домой, не зная, что несет в себе осколок Зоны Отчуждения, со временем он это поймет, а сейчас он дремал, и ему виделась рыжая чернобыльская ведьма Ночка со своим дельтапланом. «Хорошо бы, чтоб она выжила», – подумал он, потом убедил себя, что рыжая ведьма непременно выжила, и уснул по-настоящему.

Берет. Дорога бедных

Тот не знает России, кто не пересекал ее просторы на электричках или попутных машинах. Кто не ночевал на богом забытых полустанках, согреваясь глотком паленой водки или самогонки, полученной в уплату за вскопанный огород, поленницу наколотых дров или разгруженную фуру, кто не вкладывал персты в ее раны и не отчаивался от бессилия исцелить их.

Электричка дергалась, шипела, как чудовищная грязно-зеленая змея, лязгала чугунными позвонками, останавливаясь у каждого столба, тяжело вздыхала раззявленными тамбурами, заглатывая и выхаркивая пассажиров на перроны провинции. И все-таки поезд выполнял свое предназначение – преодолевал пространства России. И хотя в Брянске пришлось пересаживаться на электричку до Воронежа, казалось, что состав прежний, поезд тот же самый, так же громыхает расхлябанными дверьми, воняет застарелым табачным духом и аммиаком, единый в тысячах ипостасей, российский поезд бедных.

Если у тебя нет ни билета, ни денег, чтобы купить его или хотя бы дать контролерам на лапу, если ты болен или увечен, то одному тебе в дороге придется нелегко. Поэтому найди спутника или пусть он найдет тебя. Двое – это уже ватага, когда надо – осторожная до трусости, когда надо – наглая до дерзости. Вы не станете друзьями, не обменяетесь адресами, когда совместный путь закончится, хотя бы потому, что ни он, ни ты не склонны распространяться о прошлом и загадывать на будущее. Да и постоянных адресов у вас может и не быть. Но пока вы в дороге – вы делитесь последним, вы стоите друг за друга стеной, вы – ватага.

Попутчик был опрятен, коротко стрижен, по-военному подтянут.

– Служил? – спросил он, деловито располагаясь на лавке напротив. Запах, исходивший от сталкера, его, похоже, совершенно не смущал. Типа, такое ли нюхали, и ничего, живы.

Берет кивнул, намереваясь снова уснуть. За грязными стеклами смеркалось, зарядил мелкий дождь, расчерчивая проплывающий пейзаж косыми линиями. Обыкновенный дождь, не кислотный и не радиоактивный. Ну разве что чуть-чуть. Хорошо спится под такой дождь.

– Куда правишь, земляк? – не унимался попутчик.

– В Москву, – неохотно ответил Берет, с трудом выдираясь из теплого сна. Вообще-то он не намеревался сообщать первому встречному, куда и зачем он едет, но вышло как-то само собой.

– А что в Москве?

– Дом, – коротко ответил Берет.

– А я в Североморск, – сообщил попутчик. – Я там прапором служил, пока из армии не поперли.

– Тоже домой? – спросил Берет.

– Ну… вроде того, – неопределенно протянул попутчик. – Может быть, и домой, да… К какой-нибудь разведенке под бок подкачусь, вот тебе и стол, и дом.

Помолчали, попутчик вышел в тамбур покурить, оставил на лавке брезентовый мешок с пожитками – доверие обозначил, стало быть, – потом вернулся и сообщил:

– Я тут прикинул хрен к носу, все равно ведь Москвы не миновать, так что, пока суд да дело, будем держаться вместе, а то в дороге всякое случается, да и ты, браток, уж извини, инвалид. А мы как-никак люди военные, то есть свои. Вдвоем веселей, а потом, тут знаешь какие твари попадаются, особенно в ночных поездах!

Берет промолчал. Попутчик был ему, в сущности, не нужен, хотя в чем-то прапор прав, в нынешнем виде сталкер был, мягко говоря, небоеспособен.

– Юра, – представился бывший прапорщик и протянул руку.

Берет замялся, словно вспоминая, как же его зовут, отвык он от человеческого имени, собственное имя вдруг показалось ему чужим, хотя имя как имя, ничего особенного, и пожал протянутую руку.

– Степан, – сказал он.

– Есть будешь? – спросил прапорщик Юра и, не дожидаясь ответа, расстелил извлеченную из вещмешка газету и выложил на нее буханку хлеба и присыпанный крупной солью шмат сала с розовыми прожилками. Потом хитро улыбнулся, запустил руку в мешок и извлек оттуда заткнутую полиэтиленовой пробкой бутылку и пластиковые стаканчики. – За встречу, – пояснил он. – Нам еще часа три пилить до станции, там пересядем, а ночи уже холодные, август на дворе, да и в окна вон как свищет.

Берет не стал отказываться, тем более что картошка давно закончилась, и жрать хотелось до судорог.

– …Ну, с тобой понятно, ранение есть ранение, тебе хоть пенсию положили. – Прапор, выпив, раскраснелся и стал говорлив, хотя лишнего о себе не рассказывал, больше шутил. – А вот меня выперли, не поверишь, за секс с командирской дочкой! Причем все было по обоюдному согласию, да и командир поначалу был, в общем, не против.

– Как это? – удивился Берет. – Секс, это дело личное, да еще и по обоюдному согласию, и папаша-командир не против. Несовершеннолетняя была дочка, что ли? Или жениться не захотел?

– Совершеннолетняя, и даже более того, – грустно сказал Юра, – да и жениться я не отказывался, потому как дочь командира части, карьера и все такое. А потом, жениться – это ведь не насмерть, то есть, я хотел сказать, не навсегда. Женился, разженился, делов-то! В пирсинге все дело, будь он трижды неладен! И еще в моей впечатлительной натуре. Ну и дура она, конечно, это само собой разумеется. Хотя и генеральская дочка.

– В чем? – спросил Берет. – То есть насчет натуры я понял, а пирсинг-то здесь при чем? Это же такая хрень, которую в губу вставляют или в бровь. Или еще куда-нибудь.

– Вот именно, что «куда-нибудь», – мрачно согласился отставной прапорщик. – Куда только эти дуры его не вставляют! Уснул я, значит, как полагается, отбарабанил девушку и уснул. А ночка была, скажу я тебе, жаркая, да еще какая! Любовь же, сам понимаешь, а качественная любовь вообще дело утомительное. Ты только не думай, что я пошляк какой или циник, я просто реалист и человек действия. Любовь – это, конечно, прежде всего чувства, но чувства, не подкрепленные действием, это, знаешь ли, несерьезно. Ну вот, сплю я, значит, и снится мне, что я где-то в горах, и эти гады лезут со всех сторон, а патронов не осталось. Мне часто всякая гадость снится, я же говорю, чувствительная у меня натура. И память неразборчивая, что надо и что не надо помню. Я вокруг пошарил и нащупал кольцо. Граната. Ф-1 скорее всего, ну, да выбирать не приходится. Ну, я и рванул за кольцо. Ору как резаный: «Спецназ не сдается!», а рядом кто-то визжит, но это тоже в порядке вещей. Перед смертью кто орет, кто визжит, кто матерится. Всякое бывает…

– И что дальше? – спросил Берет. – Пирсинг-то здесь при чем?

– Пирсинг это и был, – зло сказал прапор. – Эта дурища себе колец понавставляла. В разные, понимаешь, места. Удивить меня хотела, наверное. Вот и удивила. Кольцо-то я с мясом вырвал!

Берет сочувственно помолчал, история была хоть и забавная, но какая-то страшноватая. Особенно если подумать, в какие места продвинутые девушки вставляют себе эти самые кольца. Хорошо, если в пупок… Хотя и в пупок совсем нехорошо получится, если как следует дернуть…

– Да, – наконец сказал он, – дела! А с чего это ты орал про спецназ? Ты же прапорщик, а прапорщики – они больше по хозяйству?

– По-твоему, в спецназе и прапоры не нужны? – обиделся Юра. – Сразу видно, что ты не из наших!

Странный он все-таки был, этот прапорщик Юра.

И тут в вагоне что-то изменилось.

Из тамбура в полупустой вагон ввалилась кучка цыган. Берет недолюбливал эту публику за бесцеремонность и какую-то инфернальную нечистоту, но в принципе относился к ним вполне терпимо, особенно если цыгане к нему не приставали. Вошедшие расположились неряшливой группкой в противоположном конце вагона и загалдели. Их резкие голоса разрушили и без того непрочный вагонный уют. Однако не только Берета раздражали неожиданные попутчики. От приблатненной на вид компании, балующейся картишками в центре вагона, отделился один, низкорослый, весь какой-то перекрученный, опасный, подошел к пожилому, одетому в дорогую кожу цыгану и что-то сказал. Цыган набычился, выпуклые глаза его словно вскипели жидким оловом, урку швырнуло в проход между сиденьями и с силой впечатало в двери. Посыпались стекла, блатной сполз на заплеванный пол вагона, но поднялся, сунул руку за пазуху и потянул оттуда обрез.

Цыган напрягся, кожаная куртка лопнула и повисла клочьями на раздавшихся вширь плечах, перекрученного рвануло в обратную сторону, назад, к цыгану…. Нет, не к цыгану, потому что цыганами существ, оскалившихся у дальнего тамбура, назвать уже было нельзя.

«Откуда здесь твари Зоны?» – успел подумать Берет, понимая, что сейчас он безоружен, а значит, сделать ничего не может.

Над ухом раздались резкие хлопки. Прапор стоял в проходе и садил пулю за пулей в мутанта из видавшего виды ПМ, но никак не мог попасть. Не мог, потому что фальшивый цыган находился совсем не там, где его видел прапор. Пистолет грохнул в последний раз и умолк, высунув ствол, как усталый пес язык.

Берет уперся костылями в пол, махом перелетел через проход, упал, успев схватить валяющийся на полу обрез, сдвинул предохранитель вперед и, лежа на боку, навел его на того, кто казался цыганом. Сталкер в отличие от блатных и прапора видел, как тварь, оставив вместо себя морок, не торопясь плывет к ним. И она, эта тварь, похоже, поняла, что Берет ее видит, почуяла в нем человека Зоны, которому не впервой убивать ей подобных, который не промахнется, запнулась, попятилась и неожиданно исчезла в дальнем тамбуре вместе со своими собратьями. Лязгнула дверь, и свора пропала в сумерках.

В вагоне остро и горько воняло порохом. Блатные, на деле оказавшиеся никакими не блатными, а припозднившимися строителями-шабашниками, подобрали своего товарища, тот ошалело крутил головой и глотал водку из горлышка. Прапор ползал по полу, собирая гильзы и матерясь. Ох, не прост оказался прапор, совсем не прост!

Берет сунул обрез за пазуху, дотянулся до костылей и вернулся на место.

– Наследили, как шпана малолетняя, – сказал прапор, пряча пистолет. Гильзы он завернул в газету и сунул в свой мешок. – Ты это… помалкивай насчет ствола, слышь, служивый! Целее будем.

Один из шабашников, плотный мужик с корявыми натруженными руками, подошел к Берету и спросил:

– Обрез-то, может, вернешь?

– Обойдетесь, – отрезал Берет. – Нельзя вам оружие, еще стрельнете кого, чего доброго.

– Обрез – он ведь тоже денег стоит… – зло сказал мужик, но настаивать не решился – зыркнул исподлобья и пошел к своим.

– Выходим, – сказал прапор, когда электричка стала притормаживать. За окнами стояла августовская темень, только вдалеке, у самого горизонта, мрак прокалывали тоненькие иголки огоньков. – Дождемся следующей электрички, а лучше перекантуемся на полустанке до утра. Света эти твари побаиваются, хотя по мне, что они, что полиция – одинаково хреново. Но полиции здесь быть не должно, нечего им делать на безлюдном полустанке.

– И много таких тварей на дороге? – спросил Берет.

– Это ты у них спроси, ведь тот, что под цыгана работал, он, похоже, тебя признал. Так ведь сталкер? Сталкер, я сразу понял, только поначалу чего-то засомневался. А теперь вот точно знаю!

Берет промолчал.

– А едут они в Москву, – не унимался прапор, – все вы едете в Москву! И не хотел бы я знать, что вы там собираетесь делать.

– Что, если сталкер, так, значит, уже и не человек? – наконец сказал Берет.

– Может, и человек, не знаю. – Прапор успокоился, помолчал, затягивая горловину мешка, и вскинул свой безразмерный сидор на плечо. – Я тоже, как из армии вышибли, наладился было в сталкеры, да вовремя понял – не мое это. Много ли вас возвращается? Один из сотни? Из тысячи? А с деньгами? Кроме того, я женщин люблю, а в Зоне не до женщин. Да и после, предполагаю, тоже.

Прапор закурил, за окном медленно проплыли огни.

– Ну, пошли, что ли, сталкер.

Двери зашипели и выпустили их на бетонную платформу, в темноте угадывался низкий подлесок, пара фонарей освещала неряшливо сваренные поручни и выкрошенный до ржавой арматуры бетонный пандус, поднимающийся к железнодорожным путям. Воздух тревожно пах близкой осенью и почему-то соляркой.

– Здесь раньше танковая часть стояла, – пояснил прапор. – Вот под этим фонарём и заночуем, какой ни есть, а все-таки свет.

Берет. Москва-мачеха

Непросто безденежному и безбилетному приезжему, да еще и бомжеватого вида, проникнуть в Москву с парадного входа. На вокзалах и в аэропортах полным-полно полиции, сторожится столица, да только плохо сторожится, скорее напоказ, чем на самом деле. Потому что границы города дырявы и проницаемы для бродяг и авантюристов всех мастей и любого пола. Для искателей денег, красивой и просто другой, не такой серой и безнадежной, как в глубинке, жизни. Так, оболочка чудовищно раздувшейся клетки, уже нездоровой, но еще вполне жизнеспособной, неприступна для вполне безобидных бактерий, но проницаема для вирусов. Потому что вирусы в отличие от здоровых, но чужих клеток умеют прикидываться своими. День и ночь идут битком набитые потрепанные двухэтажные автобусы европейского производства и сомнительного происхождения со всей федерации, а больше с юго-востока. На фанерных нарах гортанно переговариваются, играют в нарды и тишком покуривают в рукав незваные гости столицы, предвкушающие, что именно им суждено стать будущими хозяевами мегаполиса. Это их дорога, с придорожной восточной кухней и зелеными домиками молелен на остановках. Что выгружают из багажных отсеков раздолбанных «мерседесов» и «автолайнов» на обочинах кольцевой дороги? Кто знает? Может быть, наркотики, может быть, оружие…

А с юго-запада и севера, по железной дороге в Первопрестольную катит другая публика, не сказать, что цивилизованнее, но для России исстари привычная. Это бродяги и бомжи, в основном русские, украинцы и белорусы, славяне из глубинки, безденежные, давно отчаявшиеся быть хозяевами в некогда своей стране и смирившиеся с этим фактом. Еще с северов и прочих неуютных мест едут бывшие зэки, они обычно сватаживаются группой и так добираются до своих малых родин, где их зачастую не очень-то и ждут.

Пусть на центральных вокзалах дежурит полиция, пусть повсюду, где можно, установлены рамки металлоискателей, пусть патрули с собаками рыщут по привокзальным закоулкам, тот, кому надо попасть в город, тот в него попадет. Он просто сойдет на незаметной остановке, там, где, кроме перрона и будки кассирши, ничего нет, ни металлоискателей, ни патрулей с собаками, разве что пара свежеиспеченных прыщавых полицейских. Слугам закона, а на деле слугам хозяев всех российских законов и закончиков, нет дела до не очень-то чистых, да еще и нищих приезжих, с которых и взять-то нечего. И сорная человеческая мелочь практически беспрепятственно проникает в бессчетные поры города.

Прапор Юра после случая в ночной электричке сделался неразговорчив и не то чтобы сторонился сталкера, но вот прежней открытости не стало. Видно, наслушался историй о выходцах из Зоны Отчуждения, а может, знал нечто этакое. Знал, да помалкивал. Скорее всего все-таки знал, потому что, прощаясь с Беретом, посмотрел как-то по-особенному и сказал:

– Ты вот что, браток, не в обиду будь сказано, постарайся держаться от нормальных людей подальше, а то всякое может быть…

Берет хотел было обидеться, но сдержался, сам чувствовал, что что-то с ним не так, правда, к добру или к худу, пока не разобрался.

– А что?

– Да разное рассказывают… – прапор потер свежевыбритый подбородок (брился Юра каждое утро, регулярно, военный человек все-таки) и нехотя добавил: – Плохо вы, сталкеры, на нормальных людей действуете. Поговаривают, обычный человек рядом с выходцем из Зоны превращается в натурального урода. Хотя, может, врут люди, не знаю… Я вот с тобой трое суток, а со мной пока ничего такого не случилось, хотя, честно говоря, очко все равно играет, и еще как! Ну, будь, сталкер, у тебя своя дорога, а у меня – своя.

Шагнул в проулок между желтовато-белесыми, словно вытертые листы ватмана, панельными девятиэтажками и пропал, сгинул, растворился в московских окраинах. Да уж, непрост был прапор Юра, ох, непрост!

Не так представлял себе сталкер возвращение, совсем не так! Хотя, если разобраться, ничего непоправимого не случилось. Деньги надежно хранятся у доверенных людей, даже пальцами ног уже шевелить получается, спасибо Зоне-матушке, медленно регенерирует сталкерский организм, конечно, но и то хорошо, глядишь, через полгодика танцевать можно будет, а с кем – найдется, Москва женщин не прячет. Скорее наоборот.

Хрущевскую пятиэтажку на Третьей Парковой собирались снести, да так и не снесли, хотя кое-что изменилось. На козырьке подъезда круглым глазом шарила вправо-влево видеокамера. Новенькая железная дверь глумливо таращилась тускло-блестящими кнопками кодового замка. Берет набрал номер своей квартиры, услышал гудок и приготовился ждать. Долго ждать не пришлось. Дверь пискнула и открылась. Сталкер проковылял к открытой двери в квартиру и, опираясь на костыли, совсем уже собрался рухнуть в свою комнату, но остановился, почувствовав, что в его жилище кто-то есть. Кто-то не то чтобы опасный, но, во всяком случае, не слишком приятный и уж точно нежданный. Сталкер решительно вытащил обрез, сдвинул предохранитель, толкнул дверь и замер в прихожей.

Человек, сидящий в продавленном кресле, был вызывающе лыс, опереточно-элегантен, даже франтоват и чем-то напоминал конферансье из старого фильма «Кабаре», того самого, с Лайзой Минелли в главной роли. Отутюженный костюм, белая шелковая рубашка с бордовым шелковым же шейным платком, только вот взгляд темных, глубоко посаженных глаз, жесткий до жестокости, никак не гармонировал с фатоватым обликом гостя. Взгляд матерого особиста. Или очень сильного контролера.

– Ну, здравствуйте, Степан Владимирович, – гость чуть привстал и даже вроде бы поклонился. – Долго же вы добирались, господин сталкер Берет, я даже чуть было не закурил от нечего делать, а ведь с таким трудом бросил. Обрез свой благоприобретенный лучше спрячьте, сегодня он вам не понадобится. Да и вообще ненадежная штука, стволы болтаются, предохранитель заедает, эжектор срабатывает через раз, барахло, одним словом, а не оружие. Вы не стесняйтесь, проходите в комнату, присаживайтесь, я уже давно жду, ведь мы же, уважаемый Берет, вас вели с самого начала путешествия. Ловко вы с ложным цыганом управились, да уж, умеете, чего и говорить, я искренне восхищен! Жаль только, что не пристрелили тварь, теперь вот придется гада в Москве вылавливать, ну да ничего, справимся, не впервой.

«Ай да прапор, – в который раз подумал Берет, – вот тебе и Юра из Северодвинска!»

– Чтобы не было неопределенности, – гость привстал и наклонил блестящий, идеально выбритый череп, – представляюсь – Александр Борисович, директор по режиму и кадрам. Да вы, наверное, уже догадались.

– Директор чего? – спросил Берет. – Как называется ваша организация? Или… может быть, контора?

– Пока что для вас я просто директор по кадрам, а здесь я для того, чтобы объяснить вам, в каком положении вы сейчас находитесь, и помочь найти себя в нашем непростом городе.

– Я вам не баба, чтобы находиться в положении, – угрюмо буркнул Берет.

– Не придирайтесь к словам, – вежливо, но серьезно сказал гость, – тем более что положение у вас, прямо скажем, аховое.

– С чего бы это? – спросил сталкер, понимая, что гость знает, о чем говорит, и сейчас придется услышать нечто крайне неприятное. «Эх, попался бы ты мне в Зоне, когда я был здоров, – начиная злиться, подумал Берет, – мигом бы башку твою пригасил, а то вон как сияет, аж слепит, прямо лампион какой-то, а не голова. Воском он ее натирает, что ли?»

Почему лампион, а не просто лампа, Берет объяснить бы не смог, просто слово такое подходящее, с закавыкой, как, впрочем, и сам гость.

– Ну, начнем с того, – гость встал, заложил руки за спину, качнулся на носках и вроде бы даже потянулся, словно разминаясь; почему-то это простое движение еще раз обозначило его принадлежность к спецслужбам, – что денег у вас практически нет. Такой вот прискорбный факт. Догадываетесь почему?

– Почему? – растерянно спросил Берет.

Было в Александре Борисовиче что-то, что заставляло его собеседников внимать его речам, не пытаясь возразить или хотя бы прервать, нечто гипнотическое, словом – «этвас».

– А сколько, по-вашему, стоил товар, который, в значительной мере по вашей вине, так и не попал по назначению? – сощурился гость. – Как вы думаете?

– Хабар? – переспросил Берет. – Откуда мне знать, сколько он стоил, я даже не знал, что он был, мешок с хабаром, так что с меня-то какой спрос?

– Товар, – поморщившись, поправил его гость, – мы здесь предпочитаем говорить «товар», а не «хабар». Какой спрос, говорите? Вы летели вместе со Светланой, попали в блуждающий разряд, у вас отказал двигатель, и девушка сбросила контейнер. Из-за вас, между прочим, сбросила, без вашей, извините, туши за спиной она преспокойно добралась бы до базы. Кстати, она и добралась, если вам это интересно. Разумеется, половина суммы будет удержана с пилота, ну а другая половина – с вас. Вам причиталось примерно двести тысяч евро – это ваши личные деньги, потерянный товар стоил не меньше пятисот. Вот и считайте, голубчик. Если быть скрупулезно честными, то вы нам еще и должны, но мы не мелочны… да, не мелочны.

«Значит, Ночка жива, – подумал сталкер, – и то хорошо! А ведь этому лакированному буратине безносому от меня что-то нужно, только вот никак не пойму, когда он врет, когда паясничает, а когда говорит правду. Но мозги он полирует профессионально, видна школа, ничего не скажешь. Впрочем, в моем положении выбирать особенно не приходится. Ладно, пташка моя щипаная, давай пой дальше, а я послушаю».

– Вы мне не верите? – улыбнулся Александр Борисович, вальяжно сверкнув качественной керамикой. – Впрочем, это ваше право, и, между нами говоря, правильно делаете. Но тем не менее я продолжу. Мы, как я уже сказал, не мелочны, более того, мы всячески стараемся помогать сталкерам, попавшим волею судеб, так сказать, в затруднительное положение. Поэтому слушайте меня внимательно, это в ваших же интересах.

– Кто это мы? – спросил Берет. – И много вас?

– На ваш век хватит и еще на пару поколений останется, – парировал гость. – Кто мы, вам пока знать ни к чему, достаточно того, что мы хотим помочь. Разумеется, мы не бескорыстны, но бескорыстной помощи вы бы и не приняли, просто не поверили бы мне, и все тут. Но все-таки давайте ближе к делу.

– Я слушаю, – терпеливо сказал Берет.

– Во-первых, с этой квартиры вам следует съехать, и чем скорее, тем лучше.

– Это еще почему?

– Проживание рядом со сталкерами плохо сказывается на нормальных людях, – пояснил особист. – Настолько плохо, что они превращаются в чудовищ. Вы несете в себе Зону, в этом все дело. Как там пел ваш знаменитый Звонарь? «Зона внутри», так вроде? Так вот, у каждого из вас она внутри, и с этим ничего нельзя поделать. Сейчас я абсолютно честен, да вы и сами это чувствуете, правда?

– Да, – подтвердил сталкер. Он действительно чувствовал, что гость не врет. – Ну и куда мне прикажете деваться?

– Мы предлагаем вам перебраться на новую квартиру, туда, где вы не будете опасны для соседей, потому что соседями будут такие же сталкеры.

– У вас в Москве что, гетто для сталкеров? – изумился Берет. – Да за такие шутки…

Он вскинул обрез, но тот сам собой рванулся из руки и улетел в угол.

– Я, как видите, тоже кое-что умею, – самодовольно усмехнулся гость. – Да не нервничайте же вы так, никакое это не гетто, а вполне комфортабельное жилье. Уж точно получше этого… Просто там, где его построили… э… слегка фонит, но ведь сталкеры – народ к радиации привычный. Как говорится, что сталкеру здорово, то рядовому человеку – смерть. Москвичи вообще народ избалованный, да к тому же еще и мнительный, им подавай экологически чистый район. И невдомек убогим, что в столице таких лет уже сто как нет. Кроме того, я предлагаю вам работу, насколько я понимаю, пенсия по инвалидности вам не светит, станете оформлять – возникнут вопросы, где, как, когда… Да и от медицинского обследования я бы на вашем месте постарался бы уклониться. Организм у отдельных сталкеров, насколько я в этом осведомлен, а я, уж поверьте, знаю, что говорю, не совсем человеческий, так что… Вы же не хотите, чтобы вас использовали в качестве подопытного образца, правда?

– Не хочу. И что я должен буду делать? – спросил Берет.

– Ничего для вас нового. Всего-навсего убивать мутантов. – Александр Борисович подошел к книжной полке, задумчиво провел пальцем по пыльным корешкам, достал шелковый, бирюзового цвета платок, старательно вытер руку и добавил: – Не всех, разумеется, а только диких.

– Откуда в Москве мутанты, – изумился Берет, – да еще дикие? А что, еще и цивилизованные бывают?

– Оттуда же, откуда и мы с вами, – вздохнул Александр Борисович. – Мы ведь с вами тоже мутанты, именно те самые, цивилизованные, как вы изволили выразиться. В отличие от диких мутантов мы, цивилизованные, сохранили в себе человека, а вот кое-кто, увы, не сумел. Впрочем, для того, чтобы сохранить в себе человека, надо сначала им стать, а это, извините, дано далеко не каждому. Так что добро пожаловать домой, сталкер!

Берет. Москва, Нижний Шанхай

Сколько в России шанхаев? Нет, Шанхай с прописной – он один и находится вовсе не в России, а там, где ему и положено находиться, за Великой Китайской стеной. А вот маленькие шанхаи, местного значения, в России некогда встречались, если не повсеместно, то довольно-таки часто. Рыбачьи городки на берегах Оки и Волги, построенные из подручных материалов, так и назывались – шанхаи. Общежития при ткацких фабриках в провинциальных городках Владимирщины, битком набитые привезенными из Средней Азии, а то и из Вьетнама гастарбайтерами, – тоже шанхаи. Издавна в российских шанхаях свои законы, свои правда, ложь, справедливость и суд. Так что неудивительно, что несколько домов, построенных на радиоактивном пятне на московской окраине, достойно пополнили список российских шанхаев. Здесь поселились вернувшиеся в большой мир сталкеры. В основном – беднота, у тех, кто побогаче, в Подмосковье существовал свой шанхай – аккуратный и солидный, без аляповатых архитектурных и прочих излишеств коттеджный поселок со шлагбаумом, забором и охраной. Благоустроенный шанхай для успешных выходцев из Зоны, назывался Верхний Шанхай, а для остальных, соответственно, Нижний, иногда его называли Веселый Шанхай, временами там действительно бывало весело, хотя далеко не всем. Само собой, охранниками в домах Верхнего Шанхая служили бывшие сталкеры, проживающие в Нижнем Шанхае, только вот с прислугой имелись некоторые проблемы – хреновые из сталкеров получаются лакеи, даже из самых растяпистых неудачников. Впрочем, самые неудачливые так и остались там, в Зоне Отчуждения.

Нижнему Шанхаю, само собой, прислуга не требовалась.

Конечно же, бывший сталкер Берет, а теперь гражданин Российской Федерации Степан Владимирович Балмасов, поселился в Нижнем Шанхае. А куда деваться?

Со старой квартиры Степан забрал только книги, старенькую гитару да раскладушку с ветхим бельецом, собственно, никаких других вещей у него и не было. Ну, еще добытый в электричке разболтанный обрез ижевской двустволки двенадцатого калибра. С обрезом сталкер решил не расставаться, пусть и дрянное – но все-таки оружие. Не привык он так – без ничего, без денег – еще куда ни шло, а вот без ствола – совершенный душевный дискомфорт.

Ко многому надо было привыкать. К тому, что зовут тебя теперь не Берет, а Степан, что денег нет, и неизвестно, когда они появятся, а передвигаться по-прежнему приходится на костылях, плохо регенерирует поврежденный позвоночник, ох, плохо. И к врачам не пойдешь, нет здесь Болотного Доктора, здесь все платное, так что приходится уповать на разбуженные Зоной резервы организма – больше не на что. Работы скорее всего в обозримом будущем не предвидится – какой сейчас из него охотник на мутантов, тем более диких! Продать нечего, комната на Парковой ушла в обмен на эту вот квартиру, да еще, поди, и должен остался этой самой не то конторе, не то организации – один черт! Сталкер посидел на кухне, покурил, послушал, как на два голоса урчат пустой холодильник и желудок… Во двор выбраться, что ли, может, знакомые встретятся, здесь ведь много бывших сталкеров, авось если не помогут, то хотя бы подскажут что и как. Уж нальют-то точно, с этим во дворах спальных районов просто. Поразмыслив, Степан понял, что во двор ему не хочется, так же как и встречаться с местными люмпенами. И выпивать тоже не хочется, поэтому сталкер бросил на раскладушку ветхий до прозрачности плед, разделся и рухнул в сон. Львы в эту ночь ему уж точно не снились…

А на следующее утро после переезда в дверь длинно и нахально позвонили. Потом, даже не дождавшись реакции на звонок, грохнули от души – не то кулаком, не то копытом. Нагло грохнули и вызывающе. Степан от неожиданности пролил на трусы пустой кипяток, мгновенно озверел, матюгнулся, клацнул вычищенным трофейным обрезом и на одном костыле скакнул к двери.

– Эй, сталкер, принимай гостя, – гулко раздалось с лестничной клетки, – с приветом от Александра Борисовича. Слышь, ты, псих чернобыльский, положь ствол и не дури, в Москве, конечно, маньяк на маньяке сидит и маньяком погоняет, но для насилия ты нынче конфигурацией не вышел. Давай открывай!

Берет плюнул на осторожность и открыл.

Через порог шагнул грузный детина в необмятой песочного цвета камуфле, с мордой, испятнанной звездчатыми шрамами. Камуфля была изначально предназначена для пустыни и смотрелась странно, хотя и внушительно, а вот обширная морда была знакомой и смотрелась погано. Трудно забыть лицо человека, которого ты собирался убить, даже если это морда. Да вот беда, «Винторез» тогда некстати заело, перегрелся, наверное. И остался везучий бандюк со смешным погонялом Карапет жить. Хотя не было тогда у Карапета таких приметных шрамов, этими украшениями он обзавелся уже после, когда сдуру морду свою карапетскую сунул в жгучий пух. Какой-то шутник убедил салагу-бандюка, что жгучий пух способствует росту усов и бороды, с которыми у юного тогда еще Карапета дело обстояло неважно. «Пух – и готово!», как говаривал прапор Юра, который, наверное, вовсе и не прапор, а может быть, даже и не Юра, а скорее всего шестерка-шестеренка в безымянной организации или конторе, мать их за ногу обеих! Впрочем, с шутником Карапет поступил соответственно: «пух – и готово», чем несколько реабилитировался в глазах братвы.

– Ну, чего вылупился? – вполне дружелюбно спросил заматеревший Карапет. – Не признал, что ли? А я вот тебя сразу узнал, морпех гребаный! Как ты меня, пацана еще, на свалке выцеливал, сука полосатая, разве такое забудешь? Да только это дела прошлые, шибко памятливые в нашей компании долго не задерживаются, вот я и позабыл все. Веришь, мне велели, я и позабыл. И тебе советую память свою шаловливую приструнить, понял?

Не дожидаясь приглашения, громила протопал мимо сталкера в комнату, презрительно скривился, увидев продавленную раскладушку, и брезгливо опустил задницу на табуретку. Прямо-таки граф недостреленный! Берет, как был в трусах, стоял в проходе, не зная, что делать. Врезать от души по морде или, как советовал бандюк, «приструнить шаловливую память» и принять ситуацию такой, какая она есть.

Между тем Карапет снова повернулся к сталкеру, оглядел его внимательно, хмыкнул и сообщил:

– Что-то ты, инвалид криминального труда, хреноватенько выглядишь! Хотя не сказать, чтобы это меня сильно расстраивало.

– Ты, Карапет, меня с собой не ровняй, какой криминальный… – начал было Берет, но осекся, потому что прав был посеченный пухом бандюк, ох, как он был прав!

– Дошло? – весело оскалился Карапет. – Дотумкал наконец! Какие же вы тормозные все-таки, сталкеры-фраера, ни хрена фишку не сечете! Здесь, в Москве, что бандюк, что «свободный», что «должанин» – один хер! Все под статьей, и, что характерно, под одной и той же. Так что сиди себе и не питюкай, сталкер! И благодари Борисыча, что тебя прикрыл, а то словили бы тебя, родимого, – и в спецприемник, а потом куда и похуже. Туда, где умники в белых халатах нашего брата сталкера по винтику раскурочивают, все хотят понять, что такое особенное с нами Зона учудила. Только вот не слыхал я, чтобы хоть кого-то обратно собрать сумели, потому что ни один сталкер еще оттудова не вернулся. Все сгинули. Почище, чем в Зоне. И вот еще что, ты Карапетом меня больше не зови, слышь, сталкер, не принято это здесь. Я теперь Василий, а по батюшке – Станиславович. Понял?

– Понял, – сказал Берет. – Ишь ты, Станиславович! Точно, граф чернобыльский, Зоной недокрученный. Ну, Василий, ты даешь! А кто словил бы, интересно знать? Кому я здесь, в Москве, нужен?

– Мало ли кому, – неопределенно протянул Василий-Карапет. – Ну, хотя бы умникам-мастдайнам[4] из Покрова или Лыткарино. Такая вот хрень получается, никто тебя здесь не любит, зато многие хочут. «Еврибади, мать его, лавс май боди, энд ноубади лавс ту ми», как справедливо заметил один всемирно знаменитый пидор.

– Тебя прямо цитировать можно, – искренне восхитился Берет, – вон как красиво излагаешь.

– А то! – Иронии Карапет не понимал ровно до тех пор, пока она не становилась полноценным оскорблением. Оторвав зад от табуретки и лихо развернувшись, как танк на генеральском показе, бывший бандюк самодовольно хмыкнул и потопал на кухню, не то что-то искал, не то просто любопытствовал. Степан ему не препятствовал, пусть себе… Похоже, в нынешней иерархии Карапет-Василий стоял повыше калеки Берета. Приходилось терпеть.

– Бедновато живешь, сталкер, – удовлетворенно констатировал гость, снова воздвигнувшись в дверном проеме. – У тебя ни присесть, ни прилечь, койки путной и той нет, на раскладухе продавленной спишь, как сявка какая-нито. Холодильник на кухне, правда, имеется, но, опять же, пустой. Стол и пара табуреток, еще стиральная машина, только вот стирать нечего, правильно говорю? И как ты сюда баб водить собираешься, ума не приложу! Ну, ничего, это поправимо. Борисычу спасибо скажи, золото, а не человек, даром что лысый, как лунная поляна. Он тебе кое-какой шамовки приказал прикупить, средство передвижения, шмотье, типа, спецуху, ну и волыну, разумеется, приличную. Ща, я быстро, ты дверь-то не закрывай, здесь покамест чужие не ходят.

И потопал из квартиры.

Берет доковылял до окна и увидел здоровенный джип незнакомой марки. Карапет подошел к машине, по-хозяйски хлопнул по крылу, постоял, словно размышляя, помочиться на колесо или потерпеть, потом открыл чудовищного вида багажник и выкатил оттуда инвалидную коляску, забитую пакетами и пакетиками. Гулко захлопнул багажник, достал с заднего сиденья продолговатый сверток, сунул его за пазуху и двинулся в подъезд, толкая перед собой коляску. Через минуту он с шумом втолкнул коляску в незапертую дверь. Дверь лязгнула, вставая на защелку, в прихожей зашуршало, и Карапет наконец появился в комнате, отягощенный яркими пакетами.

– Жрать, пить и потрендить, – объявил он, весьма довольный собой. – Ну-ка, сталкер, убирай свою раскладушку, а то и поляну путную раскинуть негде. Тесновато у тебя тут.

И вывалил покупки на прямо на пол.

– В общем, поручили тебя проинструктировать насчет работы, ну и всего остального, – важно сообщил Карапет, раскладывая буженину на пластиковые тарелки. – Ты давай, не сиди, как неродной, банкуй, вона стаканы одноразовые, я купил, как знал, что у тебя голяк. Выпьем по глотку, закусим да потолкуем, друже, как старые кореша. Ведь мы с тобой, почитай, подельники, а теперь и вовсе, как это… коллеги, да. Я коллега, а ты калека!

Карапет покрутил головой, явно восхищаясь собственным остроумием, и радостно заржал.

Берет молча разлил виски по пластиковым стаканчикам и приготовился слушать. Бандюк опрокинул стакан, с наслаждением прополоскал вискарем рот, глотнул, зажрал ломтем буженины, шумно прожевал и начал инструктаж:

– В общем, тут инструктировать-то особенно нечего. Вот это – инвалидная коляска с моторчиком, работает от вечных батареек, так что на ней, на этой коляске, можно в принципе и до Парижа доехать, только не советую, все равно не доедешь, поймаем. Твоя задача кататься по метро и валить диких мутантов. Повторяю для лохов – диких, остальных не трогать.

– А как их отличить, диких? – спросил Берет.

– Не боись, не перепутаешь, – ответил Карапет. – Тебя Борисыч, покамест вы с ним беседовали, прощупал на предмет способностей, их у тебя, как выяснилось, до хрена и больше, я даже тебе малость завидую.

– Это как он меня прощупал? – удивился сталкер. – У него что, аппаратура специальная с собой была?

– Аппаратура – это у головоногих, – презрительно махнул рукой Карапет. – У этих, которые в Лыткарино и прочих шарашках. А нашему Борисычу никакая аппаратура не требуется, он сам себе аппаратура. Знал бы ты, как его в Зоне звали…

Тут Карапет поперхнулся, замолчал и принялся усиленно жрать. Видно, рановато было еще Берету знать, как звали Борисыча в Зоне, а может быть, и вовсе не положено.

– Ну вот, – сыто отдуваясь, продолжал бандюк. – Значит, диких мутантов определишь, завалишь, окружающих лохов тормознешь, чтобы они не сразу врубились, что происходит. Потом берешь финкарь и вырезаешь у мутантов железы и прочую ценную муйню.

– Как это, «тормознешь»? – удивился Берет. – Я ничего такого не умею. И что за железы, какая еще муйня?

– Умеешь, – успокоил его Карапет, – еще как умеешь. Только сам об этом не знаешь, а припрет – так сразу научишься. А железы – это у кого где, у кого рядом с яйцами, у кого за ушами, но ты способный, ты в процессе просечешь. Кстати, вот книженция, изучи, там прописано, у кого какие железы или там муйня и как их доставать. Ну, как – это понятно, ножом вырежешь, нож я тебе привез. «Катран», редкость, цени заботу. Хороший, кстати, нож, у нас на зоне, правда, один мастерюга и получше делал, только давно это было…

Берет понял, что «на зоне» и «в Зоне» – понятия разные, как географически, так и социально. Впрочем, такие ли разные? И тут, и там – зоны отчуждения…

– Теперь оружие, – оживился Карапет. – Вот, держи!

На стол лег укороченный, почти обрез, дробовик «Ремингтон» двенадцатого калибра[5], несколько коробок с патронами и нож в кожаных ножнах.

– Вообще-то эту штуку америкосы придумали для копов, чтобы двери вышибать во всякие наркопритоны, но и мозги она выбьет за милую душу. В общем, будешь канать под покалеченного сталкера, – заключил бандюк. – Самое оно, с твоими ногами инвалидом и прикидываться не надо, все натуральное, как сиськи у поварихи Маруси. – Карапет гыгыкнул. – А когда начнешь ходить – Борисыч сказал, что через пару месяцев, – тогда подыщем тебе работенку посерьезней. Если жив останешься, конечно. В общем, с утра я за тобой заезжаю на тачиле и везу до метро, как фон-барона какого. А вечером, точнее, ночью, когда метро закроется, забираю и везу сюда. Вот мобила, позвонишь, откуда тебя забрать, заранее позвонишь, в Москве пробки, могу не успеть, да и не один ты у меня. Хабар сдавать мне, зажилишь – изувечу так, что всю оставшуюся жизнь полноценным инвалидом работать будешь. Понял?

– Чего тут не понять, – сказал Берет, – все яснее ясного, спускаешься в метро, находишь дикого мутанта, вышибаешь ему двери, а заодно и мозги, ежели таковые имеются, отводишь пассажирам и прочим цивилизованным мутантам глаза, чтобы они не видели всего этого безобразия, потом открываешь книжку, выясняешь, что у дохлого мутанта нужно отрезать, уши или яйца, отрезаешь и сматываешься. Всего и делов-то!

– Я знал, что ты пацан толковый, – довольно кивнул Карапет. Иронии он, как обычно, не почуял, а может, и почуял, только вида не подал. Так даже смешнее. – Ну, бывай, сталкер, вискарь я тебе оставляю, мне не жалко. Да… чуть не забыл, вот тебе аванец.

И положил на стол тонкую пачку, перетянутую резинкой.

– В долларах, цени, сталкер. В общем, завтра в девять начинается твоя трудовая жизнь. Дерзай с умом, и будет тебе щастье.

Ржанул напоследок и ушел.

Берет. Ночной перегон

Вагон мотало на стыках. Поздний поезд, не последний, так, наверное, предпоследний. Москва, метро… Колеса больше не отстукивают «Ночь на Бродвее», не современно, и вообще у нынешнего метро аритмия. Никто не слушает музыку дороги, никому нет дела до ритмов тоннелей и станций. В двадцать первом веке у каждого своя музыка, она звучит в заткнутых наушниками плееров ушах московских бройлеров – а как еще назвать этих перекормленных, словно вечно что-то переваривающих существ? Бройлеры, да и только! И по сторонам они не смотрят, зачем смотреть на людей, когда под носом плоский экран очередного модного гаджета? Люди по сравнению с айфоном – полный отстой, а уж против айпода и вовсе существа почти мнимые, оболочки бездушные, а душа – она там, в сети, там можно прикинуться кем угодно, а можно и быть самим собой. Настоящим. Все равно никто не разберет, какой ты, да и не важно это. Свобода в паутине… Абсурд, если вникнуть, да только некому вникать…

Первый час ночи в метро – время одиночек, изгоев дня. Истинные хозяева московских ночей в метро не спускаются, у них свои подземелья, пещеры, налитые до краев кислотным светом и кислотной же музыкой. И пусть их свет – всего лишь разновидность тьмы, но другого им и не надо.

Подземка – для жителей отстающих стран.

Усталые, стертые дневными заботами люди дремлют на сиденьях. Не стоит беспокоиться, никто из них не проспит свою станцию, у них инстинкт, они встанут, так толком и не проснувшись, и побредут к выходам, тыча пальцами в сенсорные экраны, сгинут с глаз, чтобы раствориться в спальных районах мегаполиса.

Пассажиры ночного метро – кто они? Работники умирающего дня, продавщицы, возвращающиеся домой после смены, мужчины и женщины, неинтересные друг другу, пустые, словно после бурной, но безлюбой любви. Город вылюбил их за день, за вечер, они полуживыми доберутся до своих нор, чтобы выспаться, чтобы быть готовыми на другой день все повторить. Каждый из них когда-то ждал, что вдруг произойдет нечто удивительное, и жизнь наконец-то начнется, но ничего не произошло, не началось, и они научились получать удовольствие от того, что есть, уподобившись своей музыке, состоящей из бесконечно повторяющихся одинаковых фраз. А души их давным-давно переселились во всемирную паутину. Или не души? Кто знает…

И поезд ночного метро застегивает сутки, словно бегунок на молнии пробегает по черному мешку с безымянным трупом дня.

По вагону медленно ехала инвалидная коляска. Сталкер. Скорее всего нищий. Последнее время их много появилось в Москве. Когда-то в метро побирались ветераны Афганистана, настоящие и фальшивые. Фальшивые выглядели убедительней, им подавали больше. Потом – ветераны кавказских войн. Тех самых, которых как будто не было, так что непонятно, откуда в Москве взялось столько калек. А теперь вот – сталкеры. Их здесь вообще никто не ждал, неизвестно, какую заразу они притащили из проклятой Зоны Отчуждения, неизвестно, что им понадобилось в столице и почему они не остались там, на берегу Припяти?

Не все вернувшиеся из Зоны Отчуждения нищие, и, на первый взгляд, не все калеки. Но не нищие не ездят в метро, их не видно, они не любят московского подземного люда, но так или иначе – они другие, потому что каждый из них несет в себе осколок Зоны Отчуждения. Кто-то это понял, кому-то еще предстоит понять…

Сначала в Москву попали артефакты, Зона только слегка прикоснулась к мегаполису, изменения были незаметны и неощутимы. В столице и вокруг нее возникли институты, занимающиеся изучением Зоны, и Зоны в городе чуть-чуть прибавилось. Потом в Москву пришли сталкеры, и Зоной в столице запахло сильнее. И наконец, Москва вознамерилась управлять Зоной через новые и уже существующие силовые структуры – какая самонадеянность! И недалеко время, когда Зона Отчуждения, получив московскую регистрацию, примется переиначивать город под себя так, что в конце концов непонятно станет, что чем управляет.

Но что за дело поздним пассажирам метро до этих проблем? Они о них ничего не знают и знать не хотят.

Сталкер в своей коляске двигался почти бесшумно, механизм работал от вечных батареек, тех самых, которые отыскать можно только в Чернобыле. Вот он добрался до последнего вагона – крепколицый сорокалетний мужчина с жесткими руками, аккуратно выбритый, в опрятном комбинезоне защитного цвета под плащ-накидкой и черном берете на полуседой голове. Если он и собирал милостыню, то не в этом вагоне, возможно, он считал свой рабочий день законченным, а может, и вовсе не был нищим. Во всяком случае, сейчас он ни у кого ничего не просил.

Последний вагон был практически пуст. На сиденье устало, без энтузиазма обжимались какие-то парочки, напротив кемарил пьяный, на полу, непристойно пузырясь желтым, перекатывалась полупустая пивная бутылка.

В дальнем конце вагона кучей грязного тряпья спал бомж. Казалось, кроме него, там никого не было, но сталкер видел другое. Он подкатил поближе, и бомж забеспокоился и неожиданно стал превращаться в нечто жуткое, не имеющее отношения к простой реальности ночного поезда. Рядом с ним обозначились два трупа – парень и девушка, лица их были съедены, словно кислотой.

Желтый насморочный свет мигнул, и время для пассажиров вагона стало тягучим, словно незастывшая эпоксидная смола. Только сталкер и псевдобомж продолжали двигаться так, словно ничего не произошло. Существо – уже не бомж, да и не человек – рванулось к калеке, но у того в руках мгновенно оказался короткий дробовик, грохнул выстрел, и тварь с развороченной картечью мордой рухнула к колесам инвалидной коляски. Сталкер спрятал ствол под плащ-накидку, достал десантный нож и склонился над все еще подергивающимся существом.

– Ну вот, – удовлетворенно сказал он, пряча в маленький термос пару желтоватых склизких комков, – теперь не больно-то регенерируешь, железы я удалил, так что извини, брат-урод, но твоя охота кончилась.

Поезд дернулся, завыл, тормозя перед станцией, двери зашипели и открылись, сталкер выбрался на перрон и неторопливо покатил к эскалатору.

И только когда состав тронулся, время опамятовалось и поймало прежний ритм. В вагоне закричали, но в черном тоннеле некому было слышать крик, и только через минуту кто-то догадался нажать кнопку экстренной связи с машинистом.

Берет. Лыткарино

Нет, это все-таки не Зона. Берет помотал головой, пытаясь избавиться от наваждения. Никакая это не Зона, это Подмосковье, хотя так вот сразу и не поймешь, уж больно похоже на «Агропром». Но по России таких НИИ хоть жопой ешь, и все похожи. Стандартные железобетонные корпуса, только вот трава да кусты вокруг какие-то чудные, вроде бы чуть крупнее и мясистее обычных. И опасностью от них так и разит, хотя не все чувствуют запах опасности, но для сталкера эта способность – первое дело! Здесь, под этими стандартными коробками, в обложенных свинцовыми кирпичами подземельях проводятся испытания на радиацию, а значит, эта самая радиация имеется в достатке. Вон из той высоченной трубы со свистом вылетают нейтроны, а из тех, что пониже, – гамма– да бета-частицы. А окрестные дачники-простодыры радостно недоумевают – и чего это из местной землицы все так прет? И наивно думают, что все дело в их трудолюбии, в привозном навозе да патентованных червяках, рыхлителях и аэраторах. Как бы не так! Судя по всему, здесь типичная аномалия с условно положительными свойствами. Почему с положительными? Да потому что прет, вот почему! А почему с «условно»? А кто знает, что еще таится в освинцованной утробе ФГУП «НИИП»[6]? И что из ваших задорого купленных чудо-червячков выросло?

Конечно, насчет нейтронов да червяков – это все шуточки, местный колорит, так сказать. Эх, господа испытатели, насильники над природой в законе, и дошутитесь же вы когда-нибудь! Хотя, похоже, уже дошутились, и какой только недоумок придумал изучать здесь мутантов? А может, вовсе не изучать, а именно получать? Впрочем, глобальные вопросы бывшего сталкера волновали мало, его дело – держать рубеж, дело в общем-то привычное, только диким казалось, что держать рубеж приходится здесь, в каких-то восьми километрах от Московской кольцевой дороги. Да уж, не зря сюда мобилизовали половину мужского населения Нижнего Шанхая, так что какие бы твари ни перли через бетонный забор – удержат, народ привычный, радиацией жженный, каруселями крученный, хотя, что и говорить, прежнюю форму кое-кто потерял, разнежился на столичных харчах. Ну, тогда, значит, судьба!

Их подняли рано. Степан уже вполне уверенно ковылял на своих двоих, хотя до танцев было еще ох как далеко, но костыли, похоже, свое отслужили. Ну, еще бы, полгода прошло, как он вернулся из Зоны Отчуждения, на дворе, глянь-ка, ранняя весна, даже птички какие-то поют, солнышку радуются.

Неожиданно птичье чириканье перекрыл короткий, сразу оборвавшийся рев сигнала общего сбора. Второй, похоже, от первого он и проснулся. Сталкер сполоснул физиономию, быстро оделся, наскоро соскреб щетину и выбрался во двор. Во дворе обнаружились несколько тентованных армейских грузовиков, а по спортплощадке перед неровной шеренгой бывших сталкеров весенним гоголем расхаживал Александр Борисович в защитном костюме, что нисколько не мешало ему выглядеть вполне комильфо. Из ворота расстегнутой бронекуртки виднелась ослепительно-белая рубашка и неизменный, с шиком повязанный бордовый шейный платок. Степан уже знал, как блестящего полковника называли в Зоне – Кощеем его называли, и называли вполне заслуженно. И если уж сам Бессмертный возглавил операцию, то дело обстояло и в самом деле серьезно, вернее сказать – хуже некуда. Да и по полученной снаряге это видно – не ошибешься. На этот раз им выдали защитные костюмы со споротыми лейблами изготовителя, какие-то навороченные шлемы со встроенными устройствами связи и штурмовые автоматы АШ-12 калибра 12,7 с револьверными подствольниками и запасными магазинами. Костюмы скорее всего производились поблизости, где-то здесь, в Подмосковье, на одном из предприятий концерна, директором по режиму и кадрам в котором работал блестящий особист Александр Борисович, в прошлом – Кощей. Впрочем, Кощеи в отставку не выходят, они, как известно, бессмертные и несменяемые. И транспорт подогнали соответствующий – «Волки» с бронированием по шестому классу, с пулеметами «Корд» на турелях. Так что операция, по всей видимости, предстояла нешуточная.

Берет повертел в руках шлем, не зная, что с ним делать. В армии он с такой техникой не сталкивался, не полагались в его времена морским пехотинцам пилотские шлемы, в Зоне тоже такие не встречались, там все было попроще, потом надел и сразу услышал в наушниках знакомый до тошноты голос Карапета:

– Не бзди, сталкер, делай что скажут, а чего не скажут – не делай, здесь вольницы нет, не Дикие Земли. Понял?

Берет покрутил головой, надеясь увидеть бандюка, чтобы приложить того как следует, но комбинезон словно окостенел, сковав руки, потом сталкера ударило током, не то чтобы сильно, но чувствительно. В наушниках радостно ржануло.

– Ну вот, теперь понял. Как говорится, «главное – чтобы костюмчик сидел!». Как тебе обновка, а, сталкер? Погоди, он еще и не такое умеет.

Берет матюгнулся и попытался расстегнуть магнитные застежки, чтобы избавиться от сволочного костюма, – не получилось. На этот раз шарахнуло так, что иной «электре» впору. Сталкер понял, что до конца операции от подлой одежки не избавиться. Но зуб нарисовал. Здоровенный такой зуб, качественный. На Кощея, потому что на Карапета рисовать зуб было бессмысленно, пристрелить сявку – и все дела.

Похоже, многим из бывших сталкеров такие операции, как сегодняшняя, были не в новинку, потому что народ особенно не суетился. А может, соседи по «шанхаю» только делали вид, что им все нипочем. Берет поймал несколько насмешливых взглядов, но не отреагировал, только проворчал:

– Зря вы со мной так, господа соседи по оружию, со мной надо вежливо, а то ведь я и обидеться могу.

В наушниках крякнуло, потом другой голос, манерный и слегка глумливый – сталкер узнал Кощея, – сообщил:

– Обижаться после будете, господа сталкеры, а сейчас работать.

Мужчины привычно проверили оружие, подогнали амуницию, попрыгали на месте и с матерными шуточками полезли в вездеходы. Через час с небольшим они были уже на месте.

Берет вывалился из десантного люка броневика и устроился в канаве за автобусной остановкой неподалеку от проходных НИИ. В канаве воняло мочой и старым дерьмом, респиратор с фильтром сталкер не надевал, и так жарко, весеннее солнышко припекало, поэтому морщился, но терпел. Дозиметр не верещал, а тихонько тренькал, словно сонный сверчок, ну а остальное – шелуха, не страшно.

«Все-таки, – подумал Берет, – в Зоне было почище, по крайней мере так паскудно не воняло».

Потом вспомнил, как задыхался в респираторе на болотах, и усмехнулся. Вот уже и Зона вспоминается чуть ли не приличным местом, надо же! Значит, постарел сталкер, ох, постарел! И все-таки там, на берегу Припяти, паскудства было определенно меньше.

Покамест ничего особенного не происходило, только на территории института кто-то истошно орал в голос, но был приказ на территорию не соваться, поздно уже, все, что могло там случиться, уже случилось. Поэтому ждали. Вот и ор оборвался, стало совсем тихо, только птички цвенькали. Можно было бы вздремнуть пару минут, только можно – да нельзя, ну да ладно…

За полгода работы сталкер кое-что узнал об организации, по заданию которой отстреливал мутантов в московском метро. Узнал, что существует некий концерн, вроде бы даже легально зарегистрированный, и занимается этот концерн изучением мутантов и прочими исследованиями, связанными с Зоной Отчуждения. Какими конкретно – неизвестно. Да и не положено рядовому чистильщику – так называлась его должность – это знать. Берет так и не понял, откуда берутся все эти мутанты и почему на его грязную и довольно шумную работу столичная полиция смотрит сквозь пальцы, а в прессе и даже в Интернете об этом ничего, кроме бездоказательных сплетен, не имелось. Видимо, силен был концерн! И кому-то очень нужен. И если их согнали сюда, пообещав солидные премиальные, значит, что-то у головоногих в Лыткарино случилось. Что-то такое, что сталкерское гетто с утра пораньше было построено в ружье, обмундировано, вооружено и спешно брошено затыкать прорыв. Хотя, честно говоря, никакого прорыва мутантов пока не наблюдалось.

– Внимание, – раздалось в шлемофоне, – приготовились. В первую очередь выбивать ведущих, потом остальных. Стрелять только по команде.

За проходными что-то произошло. Берету с его позиции не было видно что, но с ближайших крыш загремело, и очереди ушли куда-то за забор. И тут же словно в ответ над забором стало подниматься что-то, похожее на мыльный пузырь, пойманный шерстяной рукавицей, или на прозрачную каплю ртути. Эта «капля» накатилась на бетонную ограду, медленно не то растворила, не то просто всосала ее в себя и неторопливо покатилась на сталкеров. Ударили штурмовые автоматы – глухо и в общем-то бесполезно, потому что на «каплю» выстрелы не действовали никак. Позади часто загавкали крупнокалиберные пулеметы, от попаданий по капле шла радужная рябь, а сама «капля» словно бы даже становилась больше.

– Не стрелять без команды, – грохнуло в шлемофоне. – Идиоты, вашу мать!

Стрельба прекратилась, но потом стрелять начали снова, но как-то нерешительно. Потому что разглядели существ, прикрытых «каплей».

Это не были мутанты в привычном для сталкера смысле, то есть по большинству внешних признаков это были обыкновенные люди. Возможно, некоторые из них совсем недавно работали здесь, в НИИ, они так и шли кто в чем. В белых комбинезонах и тапочках на босу ногу, джинсах, вполне цивильных костюмах, нормальные с виду мужчины и женщины. А вот другие от людей отличались. Большеголовые, с раздутыми черепами, закутанные в какую-то окровавленную рванину, они словно катили перед собой «каплю», находясь внутри нее. И по всему было видно, что именно они здесь главные, «ведущие».

Убедившись, что стрельба бесполезна, некоторые бойцы стали откатываться назад, но, видимо, тот, кто рулил всем этим странным боем, не собирался отступать и быстро довел эту мысль до сведения бойцов.

«Ни хера себе костюмчики», – снова подумал Берет, глядя, как корчились на земле его соседи-сталкеры.

Сам он отступать не спешил, он и не выстрелил-то ни разу, чего попусту патроны тратить. Почему-то ему казалось, что тот, кто их сюда пригнал, знает, как поступать в подобной ситуации. И сталкер не ошибся.

Перед проходными появился Кощей. Сверкая лысиной на утреннем весеннем солнышке, особист театрально поправил шейный платок, приподнялся на цыпочки, словно дирижер, собирающийся обрушить на публику всю мощь какого-нибудь Вагнера, и артистично раскинул руки. Сначала ничего не происходило, потом из «капли» потянулось что-то вроде усов, причем «капля» явно сопротивлялась, и концы этих усов прилипли к раскрытым ладоням Кощея. Теперь действия особиста уже не походили на дирижирование, скорее это смахивало на вульгарное перетягивание каната. Субстанция «капли» по раздувшимся, узловатым усам медленно, толчками перетекала на Кощея, обволакивая его со всех сторон. Раздутоголовые с той стороны пытались изо всех сил удержать защиту, но это им не удавалось, Кощей был явно сильнее, хотя и ему приходилось тяжко.

– Одиночными по ведущим, когда они проявятся, – раздалось в шлемофоне. – Бить в головы.

Берет и сам понял, куда надо бить, аккуратно прицелился и выстрелил в мутанта, который был ближе всего. К его удивлению, выстрел нисколько не повредил существу, хотя сталкер был уверен, что попал.

Берет понял, что рано, и стал ждать. Кощей, окутанный субстанцией «капли», стал похож на гигантского богомола в доисторической смоле и тянул, похоже, из последних сил. Наконец голова одного из мутантов выступила из «капли», словно облитая тонкой леденцовой пленкой, и сталкер понял, что означало слово «проявятся». Он снова выстрелил, голова брызнула во все стороны, и «капля» сразу словно похудела. Теперь из сдувшегося радужного овоида торчало уже несколько голов. Снова забухали тяжелые штурмовые винтовки, что-что, а стрелять обитатели Нижнего Шанхая не разучились, и через несколько минут с раздутоголовыми было покончено.

И тут по остальным, по людям, идущим с территории НИИ, зло и слитно ударили пулеметы. Берет не знал, были эти так похожие на людей существа мутантами или нет, по крайней мере его органы чувств воспринимали их именно как человеческих существ, да и умирали они, как обычные гражданские люди, быстро и покорно.

Пулеметы смолкли. В ушах звенело тоскливо и мертво. Берет выбрался из своей канавы и пошел посмотреть, что сталось с Кощеем. Смотреть на то, что осталось от сотрудников НИИ, было страшно.

Лежащее на земле прямо напротив проходных существо не было похоже на человека. Во всяком случае, меньше, чем только что разорванные крупнокалиберными очередями бывшие сотрудники НИИ.

Существо подняло уродливую голову, лицо особиста потеряло четкость и лоснилось, словно обсосанный леденец, и прохрипело:

– Ну что, сталкер, видел?

Берет кивнул, не зная, что сказать.

– Понял что-нибудь?

Берет отрицательно замотал головой.

– Завтра в городе побеседуем, – сказал Кощей. – А сейчас пусть все это…

К проходным подъехала бронемашина. «Водник», машинально отметил сталкер. Из кузова выскочили двое с носилками, на которые уложили Кощея, «Водник» взревел японским дизелем и укатил в сторону Москвы.

Откуда-то возник Карапет и еще пятеро или шестеро, судя по виду, тоже из бывших бандюков, в странно раздутых ртутно-блестящих костюмах, с ранцевыми огнеметами за спиной, и двинулись на территорию прибираться.

Берет. Москва, «Дом у дороги»

Что это за место такое, «Дом у дороги»? А вот есть в Москве такое место. Точнее, было. Место, где играют блюз. Блюз и только блюз, исключение делается редко и разве что для рок-н-ролла, который, как известно, сам по себе является беспутным отпрыском блюза, выбравшимся с равнин Миссисипи в дымные города индустриальной Америки и прикинувшимся белым, но не до конца, нет! Конец у него как был, так и остался черным, таким же, как и начало. Пусть этот хамоватый парень и отрастил себе белую ряшку, все равно – внутри он черен! А что делать блюзу в Москве? Что делать ему, привычному к жарким хлопковым плантациям Миссисипи или Луизианы на холодных плоскогорьях и равнинах России, где зимой губы примерзают к гармонике, а? Здесь издавна пели другие песни, ну, например, «Дубинушку». Впрочем, что-то похожее поют и на английском? Разве? А, ну да, вот оно, слышите?

We’re going through the tunnel, push, boys, push!

We’re going through the tunnel, push, boys, push!

We’re saving this old tunnel, push, boys, push!

В общем, эй, дубинушка, ухнем!

Впрочем, это не блюз, это work song[7], но уже почти тепло. Так почему бы блюзу не прижиться в России-матушке?

…А ведь не прижился же! Ну, играют блюз кое-где, слушает блюз сотня-другая любителей, а настоящего блюза не то что в России, а и в Москве как не было, так и нет. Потому что настоящий блюз – его не только играть, его жить надо, и у каждого свой блюз. Можно мастерски играть композиции великих американских блюзменов, но при этом истинным блюзменом так и не стать. У каждого, понимаешь, чувак, свой разговор с Богом, и чужими словами свою судьбу не расскажешь. И чужой музыкой тоже. Понял, чувак?

Утром Берету позвонил Карапет и сообщил, что Кощей намерен встретиться с ним уже сегодня, в семь вечера, в блюзовом клубе под названием «Дом у дороги».

Вообще-то, проживая в Москве, Степан посещением развлекательных заведений не злоупотреблял, а проще говоря, до сих пор не был ни в одном из них ни разу. Ну, во-первых, ходить он уже научился, а вот с танцами дело пока что обстояло неважно. Берет и в молодости был не ах каким танцором, а в горячих точках и особенно потом, в Зоне Отчуждения, – какие танцы! Разве что с костлявой, но она, эта вечно мертвая стерва, не самая приятная партнерша. Да и с выпивкой бывший сталкер осторожничал, дурное это дело и недешевое, если, конечно, не на лавочке с соседями по двору и не лирическую народную водку «Соловушка». А вот Кощей, оказывается, был не чужд красивой жизни, впрочем, с его замашками это казалось естественным. Хотя в превращении стареющего пижона и щеголя в жуткое существо, способное буквально высосать защиту взбунтовавшихся мутантов, как это случилось в Лыткарино, как раз естественного ничего не было. Впрочем, щеголи и пижоны, как правило, на поверку все как один рано или поздно оказываются чудовищами, спросите матерей-одиночек, уж они-то знают доподлинно.

Идти в пусть блюзовый, но все-таки клуб в привычном камуфляже было неудобно. Да и нервничал Степан, к собственному удивлению, изрядно, боялся показаться смешным в московском кабаке, ну не привык он к кабакам и барам, что делать, не привык. Не успел как-то. Бар «100 рентген» не в счет, там все привычное, и там он был уместен, как патрон в патроннике. Знакомые лица, знакомые песни, да и ассортимент напитков и закусок знакомый, хотя какой там ассортимент – водка «Казаки» да тушенка. А здесь? Он достаточно нагляделся на москвичей в метро, и то, как они выглядели, как одевались, да и как вели себя, ему решительно не нравилось. Москвичи казались Берету мутантами, в общем, безобидными до поры до времени, но кто знает, когда наступят эти самые пора да время? Впрочем, сталкер вовремя вспомнил, что мутантом-то является он сам, а вовсе не обитатели чудовищного мегаполиса, но это ничего не меняло. Недолюбливал он нынешних жителей столицы, и все тут. Выцвели лица, вымерли песни…

Впрочем, делать было нечего, если уж Кощею приспичило назначить встречу в кабаке, то выглядеть следовало соответственно. Как и чему соответственно, Берет не имел ни малейшего представления, поэтому решил привлечь к решению этой проблемы какую-нибудь женщину, хотя бы продавщицу или, как теперь их называли, менеджера торгового зала. Желательно, конечно, чтоб эта менеджерка выглядела как-нибудь по-свойски, на этот счет у сталкера имелись совершенно четкие представления, ну, например, как та контрабандистка. Хотя… Берет представил себе киоскершу, у которой он ежедневно покупал сигареты, в летном комбинезоне и очках-консервах, и понял, что его представления о том, как должна одеваться симпатичная женщина, мягко говоря, не совпадают с общепринятыми. Потом представил себе чернобыльскую ведьму в обтягивающих джинсах, на десятисантиметровых каблуках и с серьгой в пупке. Получилось завлекательно, но как-то неубедительно, и почему-то стало неловко. Хотя девок Берет не боялся и не избегал, а вовсе даже наоборот, потому что считал их существами полезными для здоровья, а также психического и гормонального равновесия. Только вот назвать Ночку девкой… Да попробовал бы кто-нибудь!

Вздохнув, он запихнул в карман камуфляжных штанов пачку денег и отправился в торговый центр. Заниматься жопинг-шопингом, как говаривал Карапет.

Шопинг-жопинг начался и завершился в первом же торговом ряду длиннющего крытого рынка, носящего гордое название «Пассаж». Берет посмотрел на себя в зеркало, тихо матюгнулся, поскольку джинсы оказались какими-то несерьезными. По мнению Берета, джинсы должны стоять сами по себе. Настоящие правильные джинсы, мечта далекой молодости глубокого и нездешнего цвета индиго. Но таковые, как любезно пояснила продавщица, пардон, менеджерка торгового зала, давным-давно вышли из моды.

А может быть, их просто разучились делать? Услужливые производители в угоду изнеженным потомкам трапперов и золотоискателей заменили джутовую основу на что-то неприлично мягкое, понаделали искусственных потертостей и дыр, да и пустили полученного уродца гулять по подиумам двадцать первого века. А старое оборудование отправили на переплавку. И есть джинсы – и нету их. Это вроде как гламурный вокалист взял, да и запел «Brother, Can You Spare A Dime»?[8] И похоже на блюз – и нет его!

«Я и сам вышел из моды, правда, недавно», – самокритично буркнул сталкер, уцепил пакет с покупками и отправился домой или, как изысканно выражался тот же Карапет, «на фатеру».

«Что-то многовато я словечек от него нацеплял, – подумал Берет. – Ведь и бандюк-то он мелкий, неавторитетный, а надо же, какой заразный! Вот Кощей, тот да, тот везде и всегда будет в авторитете, хотя, на первый взгляд, пижон пижоном».

И вдруг понял, что ни с одним нормальным человеком за все время своего пребывания в столице как-то не встречался. Не сложилось. Словом даже не перекинулся. Ну, разве что вот с этой продавщицей. Сразу стало тоскливо и захотелось куда-нибудь в другое место. Но как ни вспоминал, другого места, кроме Зоны Отчуждения, представить себе не мог. И «Зона внутри» самодовольно ухмыльнулась.

Так что встреча с Кощеем была даже и кстати. Кощей был настоящим, хотя и страшноватым. Может, что-нибудь важное сообщит блестящий полковник-мутант. Ведь не просто же так пригласил, не потому, что ему выпить не с кем… А может быть, именно потому, что не с кем. Не с Карапетом же ему водку пьянствовать, в самом деле!

«Хотя, если разобраться, чем я отличаюсь от того же Карапета? – думал сталкер, пристраивая отремонтированный старенький обрез под джинсовой курткой. – Да в общем-то ничем. А раньше отличался?»

И понял, что отличался, только вот чем именно, так и не смог однозначно сформулировать, плюнул с досады и отправился в «Дом у дороги». Пора было.

Берет спустился в метро, мгновенно, можно сказать, профессионально сортируя людей и четко фиксируя следы нелюдей, отпечатавшиеся в человеческих сознаниях. Эта привычка выработалась сама собой, и избавиться от нее скорее всего уже никогда не удастся. Впрочем, пока ничего опасного не наблюдалось, хотя «тронутые» попадались довольно часто. Впрочем, он давно уже решил для себя, что большинство обитателей столицы мутанты, вот только валить их не полагалось, не тот уровень изменений. Настоящие мутанты были не здесь, настоящие мутанты вели себя правильно. Это было нетрудно, ведь правила устанавливали они сами… Да и вообще не при делах он нынче вечером, у него выходной с соответствующей культурной программой. И слава богу, а то не удержался бы и прикончил какого-нибудь гада. От привычки убивать, пусть даже и гадов, пусть нелюдей, как и от любой другой дурной привычки, очень трудно избавиться. Да и только ли гадов ты убивал, а, сталкер, вспомни-ка? А если и гадов, то тех ли?

Московский весенний вечер глотком крепленого вина скользнул в гортань города, и город поплыл, словно выпускник, впервые выпивший из горлышка. Только что был день, он входил в метро днем, а вышел уже вечером. Впрочем, сказано ведь – в одно и то же метро нельзя войти дважды. И выйти тоже.

У Дома Пашкова неинтересно, как-то слишком уж напоказ целовались вялые парочки. Внезапно между серых колонн упруго мелькнула опасная, зыбкая тень. Кровосос? Хотя откуда бы здесь взяться кровососам? Показалось, наверное, и все-таки… Берет нащупал локтем злой и надежный обрубок двустволки за поясом и напрягся. Да, именно что показалось. Сталкер чертыхнулся и отправился на поиски Староваганьковского переулка. Места были знакомые с детства, только названия улиц и переулков поменялись в угоду политической моде. Переулок обнаружился сразу, стоило свернуть налево с Нового Арбата. Раньше он назывался… Честно говоря, Берет подзабыл, как он раньше назывался, вроде бы улица Энгельса или Маркса, а может быть, и того, и другого вместе.

«Дом у дороги» оказался действительно старым московским домом, чудом уцелевшим в архитектурной паранойе, правившей бал в центре столицы последнюю сотню лет. Кощей сидел за столиком под полосатым навесом, накрывавшим часть московского дворика. Был он, как всегда, вызывающе элегантен, начищен, отполирован от черных штиблет до загорелой лысины и настроен позитивно-саркастически.

– Вот, – сказал он, – полюбуйтесь, молодой человек, что творится. Как вам это нравится? Вместо блюза мы имеем Латинскую Америку. Сальсу! Нет, я, разумеется, не против сальсы в каком-нибудь другом месте, но блюз – это святое! Впрочем, нам сальса не помешает, хотя я, признаться, настроился посидеть, послушать старый добрый блюз, вспомнить общих знакомцев. Ведь этот ваш Звонарь был истинным блюзменом, только он не с Богом разговаривал, а с Зоной, и Зона его слушала. Впрочем, вечер следует принимать таким, каков он есть, так что… Что будем заказывать?

Берет промычал что-то неопределенное, еда для него была прежде всего мясо, ну и все остальное, причем остальное было несущественно.

– Понятно, – сказал Кощей. – Значит, как обычно.

Помолчали. Заиграло что-то латиноамериканское, закрутились туда-сюда первые пары, но большинство девчонок обтянули себя джинсами, и это было неправильно. Хотя в латиноамериканских танцах Берет не разбирался совсем, но лажу чувствовал. И сразу стало скучно.

– А у меня для тебя новость, – со светской улыбочкой сообщил особист. – Даже две, и обе хорошие.

– Что за новость? – рассеянно спросил Берет, поглощенный разглядыванием девушек на танцполе. Наконец появились правильные девушки. В юбках. Девушки вертелись, гнулись, взметая и без того короткие юбки, мелькали загорелые бедра, дразня и провоцируя партнеров и публику, но все происходило так быстро, что ничего толком разглядеть не удавалось. Движения тел создавали стремительно меняющийся рисунок танца, но сами тела оказывались вторичны, растворялись в жарко пульсирующем плетении. Это возбуждало, но как-то безадресно и словно бы не взаправду.

– Ну, во-первых, нашелся мешок с хабаром, который вы с пилотом выбросили над Зоной, так что ты нам теперь ничего не должен, разве что жизнь мы тебе спасли, но это мелочь.

– А во-вторых?

– А во-вторых, про охоту на мутантов в метро можешь забыть, в связи, так сказать, с переходом на другую работу. Кстати, тебе перевели подъемные, и довольно приличные.

– Какую еще другую работу? – спросил Берет, поворачиваясь к Кощею. – Если я правильно тебя понял, деньги у меня теперь имеются, так что я вправе выбирать. Так ведь?

– Работа тебе привычная, – спокойно сказал Кощей, – убивать. Только теперь уже не мутировавших бомжей и шлюх, а тварей поопаснее.

– И каких же?

– Сталкеров. – Кощей сообщил это скучным голосом пресытившегося жизнью аристократа. – Да-да, сталкеров! И не рассказывай мне, голубчик, что никогда не убивал сталкеров. Вы там, в Зоне Отчуждения, только тем и занимались, что друг друга убивали, уж мне ли, грешному, не знать! Но успокойся. Ты будешь убивать только тех сталкеров, которых необходимо убить. Потому что они уже не люди.

– Я, пожалуй, все-таки откажусь от вашего лестного предложения, – медленно и даже церемонно сказал Берет. Внутри у него все словно смерзлось, оцепенело, больше всего ему хотелось разрядить обрез в сверкающую, словно покрытую воском, голову Кощея. Нехороший это признак, навязчивые желания, ох, нехороший…

– Попробуй, – усмехнулся Кощей, – попробуй откажись. Не пройдет и месяца, как ты сам превратишься в чудовище. И тогда убивать придут уже тебя. Пойми, парень, от Зоны нельзя излечиться, но помочь тебе остаться человеческим существом мы можем. Мы тебя «держим», контролируем Зону в тебе, если бы не мы, ты бы давно уже превратился в нелюдя, и вопросы человеческой морали волновали бы тебя меньше всего. Знаешь чего бы ты больше всего хотел? Убивать и жрать. И в конце концов так и сдох бы голодным или сытым – всё равно – от чьей-нибудь пули. Только, как ты догадываешься, мы ничего не делаем просто так. Мы – не благотворительная контора, мы совсем другая контора, надеюсь, это ты понял.

– И что от меня требуется? – безнадежно спросил Берет, заранее угадывая ответ. – И какие еще «мы», сколько вас, кто вы такие?

– Убивать, – как-то даже вкусно повторил Кощей, салютуя возвращающимся за столики танцорам бокалом шампанского, – тем более что ничего другого ты толком делать так и не научился. А насчет остального – придет время – узнаешь, я тебе это уже говорил.

И добавил, усмехнувшись снисходительно:

– Если, конечно, будешь себя хорошо вести.

«Ненавижу сальсу, вообще ненавижу, когда передо мной вертят жопами. Ненавижу, когда мной вертят, как жопой», – подумал Берет, наливая себе водки. А где-то на самом краешке сознания, с омерзительным интеллигентским прононсом кто-то до тошноты знакомый злорадно прогнусавил:

– Вот ты и ссучился, сталкер!

Берет. Москва. Пока что человек

Вроде бы не соврал Кощей, не всю правду сказал, конечно, аристократ особистского розлива, но ведь и не соврал. Не были они уже людьми – те, кого приходилось убивать Берету. Во всяком случае, когда понимали, зачем к ним заявился Берет, на людей они похожими быть переставали. Впрочем, сталкер предпочитал действовать так, чтобы они не успели ничего понять. Это было… гигиеничней, что ли… Хотя все, кого приходилось убивать Берету, по службе или в Зоне Отчуждения, так или иначе сначала переставали принадлежать к роду человеческому, а только потом уже умирали. Переставали для Берета, потому что это, если считать противника или жертву существом, подобным себе, человеком, таким же, как ты, непрофессионально. Жертва – никто. Или враг. Но ни в коем случае не человеческое существо. Иначе ты не солдат, а негодяй, извращенец. Так, наверное, каннибалы не думают, что жрут людей, они жрут мясо. Или отдают должное предкам. Впрочем, извращенцы среди солдат тоже встречаются…

Но вот в чем беда, бывшему сталкеру и самому становилось все трудней ощущать себя обычным человеком. Та самая «Зона внутри» понемногу меняла его, оставляя человеческие эмоции почти нетронутыми, и это было самое мучительное. Убийца? Да, убийца, все военные – убийцы; способность и готовность к убийству совершенно незнакомых людей – непременная принадлежность профессии, без нее ты не солдат. Так же, как и без готовности умереть. Берет брезгливо относился к офицерам, которые, попав на войну, с искренним изумлением обнаруживали, что основными составляющими их работы являются убийство и смерть. С убийством они свыкались довольно быстро, а вот со смертью – никак. До самой смерти не верили, а она приходила к ним неминуемо, потому что смерть недолюбливает непрофессионалов, не умеющих умирать как должно. И старается побыстрее с ними разобраться, не стесняясь в средствах. Неправильную профессию ты выбрал, парень, не свою… Тебе бы картошку сажать, помидоры выращивать, в крайнем случае счетоводом работать, крыской офисной, над файлами гнуться да за «опель» кредит выплачивать, а ты сдуру полез в военные. Думал, всю жизнь будешь солдатиков безответных гнобить да девок портить по провинциям страны? Не вышло, парень, и поделом тебе теперь! Рядовые – да, те имеют право не дружить со смертью, потому что их никто не спрашивал, хотят ли они убивать и умирать. Не спрашивал скорее всего потому, что большая часть, конечно же, не хотела. А вот профессионалы – с тех другой спрос. Потому и умирают настоящие профессионалы непросто и с толком. Хотя это тоже – когда как…

Теперь Берет регенерировал, помедленней кровососа, конечно, но все-таки достаточно быстро, чтобы не бояться ножа под ребра или пистолетной пули. Научился ненадолго входить в стеллс, умел отключить чужое сознание, на время, конечно, но большинству людей и такое недоступно. И еще многое, наверное, умел, даже не зная пока, что именно.

У него не было нужды в деньгах, через пару дней после разговора с Кощеем явился Карапет и принес несколько банковских карточек. Банк был неизвестен Берету, во всяком случае, рекламы его он не видел ни в метро, ни по телевизору, но карточки принимались любым банкоматом.

Карапет поздоровался уважительно, даже с опаской, без привычного нарочитого хамства, что было само по себе непривычно. Признал старшего, стало быть, признал и смирился. Все-таки он был понятливый и даже в чем-то стеснительный, этот бывший бандюк, любитель налитых здоровьем и жаждой родить кустодиевских женщин, разлапистых китайских джипов, суровых с виду и все-таки немного игрушечных, да дешевого виски. Только вот прежний Карапет-раздолбай нравился Берету гораздо больше, чем нынешний. Он и сам себе прежний нравился гораздо больше. С деньгами появились возможности, но куда-то пропали нормальные человеческие желания, а самое главное – пропало желание желать, пронзительный, никогда не покидавший его до этого времени азарт к жизни. Душа напрочь высохла, словно гло2тка последнего пьяницы. Да и работа не слишком способствовала.

Работа случалась нечасто и оплачивалась… Сталкер даже не знал, как оплачивалась его работа. Просто после выполнения очередного задания на одну из кредиток поступали деньги, и скорее всего довольно большие суммы. Насколько они были большими, Берет толком не знал. Проверить состояние счета – пустяковое вроде бы действие – он так и не решился. Стыдно было и даже страшно почему-то. Так что он тратил только то, что заработал когда-то в Зоне, сдавая артефакты торгашам, – деньги вернули, скорее всего не без помощи Кощея. Эти деньги почему-то казались ему честными. Видимо, убийство вне войны или, пусть, вне Зоны, хотя бы даже и нелюдей, не было его призванием, а это значило, что и умереть он был не готов.

На этот раз с ним связались ночью. В дверь постучал мятый, весь какой-то вздернутый Карапет. Выглядел бандюк нехорошо, не то перепил прошлым вечером, не то получил вздрючку от начальства, но был он каким-то серым, словно стертым. Был гонец похож на издыхающего слона, и несло от него перегаром и еще чем-то неживым и скверным. Так пахнут больные, да еще дома на снос – безнадегой и отчаянием. Как обычно, он продиктовал адрес и повернулся, чтобы уйти, но неожиданно замешкался у двери.

– Знаешь, сталкер, – тихо сказал он, – ну бы ее на хрен, такую работу. Я бы лучше на нары… Честно.

– Ну и за чем дело стало? – хмуро спросил невыспавшийся Берет. – Шагай в милицию-полицию, тебя там мигом оприходуют, сейчас у них это быстро.

– Да кто меня теперь пустит на нары-то, – махнул рукой Карапет. – На нарах, чай, люди парятся, человеки. Понимаешь, люди! А я кто теперь? Сам не знаю, веришь? Сам-то неужто ничего не чуешь? Чуешь, гад, чуешь, только не признаешься ведь никогда, военная косточка в башке потому что. Кость – она и есть кость, что вбил – то и въехало. Вам, воякам, что угодно впарить можно. А я обыкновенный человек… был. Я ведь недавно даже в церковь сходил, думал, отпустит, да только когда разглядел, кто у них дьяконом, – ноги в руки и чуть ли не бегом… Только в кабаке и опомнился, выжрал пузырь, посмотрел вокруг – и тут их полным-полно… Ну, я и чухнул из кабака, даже расплатиться забыл. Опомнился в закутке каком-то возле Курского, сижу на приступке и паленую водку пью с бомжами… Слава богу, эти бомжи людьми оказались, водки вот со мной выпили да поговорили. Нелюди мы с тобой, сталкер, и нелюдей же убиваем. Только мне кажется, скоро в Москве людей и вовсе не останется, а тех, кто останется, нелюдь для своих нужд приспособит. Ты не думай, ты ведь, как и я, мелочь, недомутант, а вот Кощей – тот да, тот настоящий. Не самый-самый, но и не шестерка, а вот до самых-самых нам с тобой, братан, срать не досрать… Их по телевизору не показывают, и в интернете они не светятся, твиттеров не заводят, только они и сейчас уже почти всем рулят – и мутантами, и Зоной, и людьми… Страной. У тебя, кстати, выпить ничего нет?

Карапет наконец заткнулся и уставился на сталкера больными глазами со скопившейся в уголках какой-то белесой гадостью, вылитый зомбяк!

Берет почти не пил, что проку пить, когда не пьянеешь? А когда он перестал пьянеть? Вспомнить как-то не получалось, но на выпивку не тянуло давно, да и курить почему-то не хотелось совершенно. А ведь курил… Как паровоз среднего веса курил. Он попытался вспомнить, когда у него была женщина – нет, хотя бы когда он, здоровый мужик, в последний раз с вожделением или хотя бы с удовольствием смотрел на женщину, – и не вспомнил. Что он делал, когда не работал? Чем жил? Получалось, что ничем. Его выводили на очередного слетевшего с нарезки сталкера-мутанта, он делал свое дело – и что дальше?

Получалось, что, по сути дела, он и не жил вовсе, вот ведь какие дела! Только работа – грязная, неприятная, жестокая – не отпускала, словно принуждала к жизни. Именно принуждала, тварь поганая. Без нее не оставалось вообще ничего. Берет поймал себя на том, что думает о своей работе как о болезни или живом существе, чудовищном симбионте, вросшем в его душу… Надо же, испоганил настроение клятый бандюк, чтоб его слепой пес за яйца тяпнул!

Он не глядя достал из холодильника какую-то бутылку с яркой этикеткой и сунул ее Карапету. Тот благодарно всхлипнул, сорвал крышку и присосался к горлышку. Потом повернулся и с открытой бутылкой в лапище грузно и совершенно трезво потопал на улицу. Через несколько минут закашлял стартер, китайский джип завелся, задребезжал потрохами и покатился прочь со двора.

Квартира находилась в спальном районе. Коньково, кажется, или Теплый Стан, в общем, по ночной Москве доехать было раз плюнуть. Берет не пользовался навигатором, хотя современную Москву почти не знал. Просто он чувствовал, куда ему надо, безошибочно находя дорогу к цели, сворачивая в нужных местах, он и днем бы доехал в два счета куда угодно, потому что знал, где пробки, а где относительно свободно. Откуда знал? Да просто с недавнего времени ощущал город, как огромное живое существо, вроде Гигантского Кракена со всеми его пищеварительной, кровеносной, нервной и прочими системами. Тромбами пробок, болячками митингов, изжогами пожаров. Существо могучее, страшное даже, но давно и навечно больное. Существо неразумное и скверно поддающееся дрессировке. Управляемое людьми, не ведающими до конца, чем же они пытаются управлять. Или не людьми? Или все-таки ведающими?

В квартире на шестом этаже горел свет. Бронированная дверь была не заперта, это Берет почувствовал, входя в подъезд, за дверью не было ничего и никого опасного. Уже не было. Там в квартире находились несколько неживых нелюдей и один живой. С живым было неясно, вроде человек, а вроде бы и нет. На всякий случай сталкер вошел в стеллс. Зайдя в квартиру, прикрыл за собой дверь, покосился на заляпанные кровью стены, на изорванные, потерявшие последнее сходство с людьми тела и прошел на кухню. За столом сгорбившись сидело то самое, похожее на человека существо. На забрызганной кровью клеенке лежала «Гадюка» с отстыкованным магазином. Тот, кто сидел за столом, поднял голову и посмотрел на сталкера страдающими, совершенно человеческими глазами. Стеллс ему не мешал видеть. И тут Берет узнал его, когда-то он был вольным сталкером по прозвищу Сверчок.

Сверчок не заходил далеко в Зону, так, промышлял себе понемногу, в основном неподалеку от обжитых мест, под Кордоном, на берегу Припяти, изредка наведывался на болота. В барах Ростка и Затона Сверчок слыл безобидным, но вполне грамотным сталкером, немного трусоватым, точнее, слишком осторожным, но последнее ему прощалось, потому что в Зону Сверчок пришел с совершенно определенной целью – заработать на жилье. Он никогда не напивался, а слегка выпив, легко и незло хмелел и совал всем кому ни попадя фотографию оставшейся в Москве семьи – некрасивой изработанной женщины с двумя детьми – мальчиком и девочкой. Фотография была помятой и не очень четкой, но для Сверчка эта карточка, сделанная дешевой китайской «мыльницей» на фоне совершенно китчевых, но тем не менее очень родных фонтанов ВВЦ, была дороже любого артефакта. И Зона оказалась милостива к Сверчку. Понемногу – там «медуза», здесь «гравии», все время что-то, да подворачивалось, тем более что патроны сталкер экономить умел, так что денежки копились. Наконец он скопил на крохотную двухкомнатную квартиренку в спальном районе. И снова Зона проявила милосердие к невзрачному сталкеру – отпустила. Играла, стало быть, стерва-матушка. И вот теперь дотянулась через долгие километры и года и взяла свое.

– Берет? – внятно сказал сталкер. – Я тебя узнал, Берет. Подожди, я скажу. Понимаешь… Они все стали нелюдьми, Берет. И они начали убивать людей. Не знаю почему, я же их каждый день кормил мясом, чего им еще не хватало? И жена, и дочка с сыном… Ведь это все из-за меня, я из Зоны порченым пришел и их заразил собой… Зоной. И я же их застрелил, потому что знаю – другого лекарства от Зоны нет. Теперь вот ты пришел меня прикончить. Правильно, меня надо прикончить, всех нас надо… Убивай, только вот где ты раньше был, Берет? Ты послушай меня… не заводи семью, сталкер, сталкерам нельзя семью, слишком больно… И знаешь еще – тебя ведь тоже надо убить, и когда-то кто-нибудь это сделает. Стреляй давай, сталкер, или я сам выстрелю!

Сверчок заплакал и потянул к себе автомат.

Берет выстрелил.

Потом он нажал несколько кнопок на мобильнике и отправил сообщение.

Это означало, что работа выполнена и пора присылать уборщиков. Убрать трупы, затереть память, если кто-нибудь слышал или видел, быстро отремонтировать квартиру и утрясти вопрос с местными властями и полицией. Но эти заботы его уже не касались – каждый делает свое дело и в чужой огород не лезет.

Холдинг был солидной организацией, и возможности у него имелись соответствующие.

Город проснулся как обычно. Алкаши мучились похмельем, мужчины и женщины любились, ссорились или пытались не замечать друг друга, начальники, попивая утренний чаек, понемногу наливались спесью перед трудовым днем, ночные гуляки, диджеи, артисты, официанты и стриптизеры всех полов ложились спать.

Словно ничего нового не случилось.

Мало ли кто умирает ночью. Мало ли кого убивают.

Остальные-то живут.

Берет. Сергиев Посад. Монастырский спецназ

Плохая это работа – убивать себе подобных. Хотя, если разобраться, исторически оправданная и обществом вполне уважаемая. Жаль только вот деваться от нее некуда, не уволишься по собственному желанию. И от этого ох как паскудно. Потому что на самом деле – это гнусь. Гнусь, она, конечно, бывает естественной, бывает и уважаемой, особенно если совершается ради высоких принципов. Или хотя бы ради больших денег. Почетная гнусь. Высокодоходная гнусь. Гнусь высокоморальная. Гнусь во спасение. Гнусь высокохудожественная. Гнусь государственная… И прочая гнусь.

Да, деньги… Деньги у него теперь были, но от гнуси это не спасало, деньги – не нечто, а вообще ничто, не второстепенное даже, а просто никакое. Не решали они главной проблемы. Потому что жить в сталкерском гетто и работать на Кощея с его треклятым холдингом – единственный способ не сорваться, сдержать Зону в себе, не изувечить людей, обычных человеков, своими, как их там… эманациями? Хренациями, в общем. Не стать таким, как Сверчок, как прочие бывшие сталкеры и притянутые из Зоны или инициированные ими на месте мутанты. Как те, которых он, Берет, оставшийся человеком, а может быть, только сохраняющий облик человеческий, убивал вчера и сегодня. И будет убивать. Пока не решит для себя – хватит, больше не могу. Но тогда убьют его самого, а сам это сделает или другие – без разницы, в сущности. Но это тоже нельзя, неправильно это. Потому что в этом случае делать страшную работу придется другим, а значит, умереть – это трусость, но ты ведь не трус, Берет? Или все-таки трус? Что скажешь, сталкер?

Александр Борисович, будучи в элегическом настроении, однажды все объяснил. Вполне доходчиво, не прибегая ко всяким там экивокам и прочим интеллигентским соплизмам, жестко и однозначно. В два счета, ну, может быть, в три, но все равно понятно:

– Вот ты, Берет, ты вернулся из Зоны в Большой Мир, что же, не ты первый, не ты последний. Но ты принес Зону с собой. И опять же, не ты первый, не ты последний. И никакой глобальной катастрофы от этого не произошло, и знаешь почему? А потому что все произошло еще раньше, тогда, когда Зона появилась. Или когда ее создали.

Берет так и не понял, сама по себе появилась Зона или ее все-таки создали. А если второе – то кто? Но Кощей сказал, что это не важно, точнее, важно совершенно не это, не то, кто, может быть, создал Зону, и даже не то, что она вообще появилась. А то, что не появиться она не могла. Потому что Зона – всего-навсего инструмент эволюции. Инструмент разумный в той степени, в которой средство вообще может обладать разумом.

«Вот, к примеру, эволюция, – рассуждал Кощей, попивая светлый “Шпатен”, – она что, управляется кем-то? Некоторые наивные человеческие о2соби верят, что да, управляется, ну и пусть их верят. Если хочешь – и ты верь, только вот от этого ничего не изменится. Может быть, мы слишком ничтожны, чтобы понять замыслы Творца? Или Разрушителя? А если ничтожны, то какое тогда им до нас дело? И разве и тот, и другой не одно и то же? А тебе и вовсе какая разница, сталкер? Мир менялся всегда, иногда медленно, незаметно, а иногда вот так, скачком, дискретно. Неподвластных изменениям людей не существует, так что прими-ка за данность, что люди все поголовно мутанты. Некоторые латентные, другие явные, непричастных к эволюции существ нет, не было и не бывает. И естественный отбор идет в обе стороны, у одних развивается разум, у других инстинкты, а уж что лучше способствует выживанию, так это смотря где и когда. Люди долго ждали эволюционного скачка, не все, конечно, а те, кто считал себя самыми продвинутыми, остальным этот эволюционный скачок и даром не нужен был. И вот дождались, причем и те, и другие. Раз скачок – то скачут все, так что хочешь, не хочешь, а прыгай, человечек. “Джамп!” Кто-то подпрыгнет от радости, а кто-то просто за компанию. Хотя радоваться совершенно нечему. А кто сказал, что человек рожден для радости? Ах, Короленко сказал? Ну, во-первых, он не совсем так сказал, во-вторых, ляпнул для красного словца, да и положение обязывало. Кстати, очень вовремя грамотно ляпнул, вполне в духе времени. Попробовал бы он ляпнуть что-нибудь другое, например, что человек рожден для мучений во имя чего-то там. Тут бы ему и настала судьба – для чего родился, для того и пригодился! А для чего на самом деле рожден человек? А я откуда знаю? И ты, сталкер Берет, об этом лучше не думай, потому что нормальное распределение уже придумано, и эта вероятностная кривулина – единственная норма нашего, с позволения сказать, экзистирования. Садовник отсекает дурные побеги? Хирург иссекает больную плоть, чтобы жила здоровая? Вот и мы, сталкер, отсекаем, иссекаем, чтобы сохранить здоровое, а потом, когда оно сможет само за себя постоять, – сгинем. Только это будет не скоро. А кто решает, кого туда, кого сюда? А не знаю, сталкер Берет, кто решает. Кривая нормального распределения решает. А вот кто здоровый, кто больной – это я вижу и знаю. И ты знаешь, а если знаешь, так чего спрашиваешь? Допивай, да пойдем отсюда, не люблю фанк, хотя попса еще хуже, совсем в Москве настоящего блюза не стало!

Кстати, для тебя работа есть, сразу скажу, тебе она не понравится, но сделать ее, так или иначе, придется. Любую работу можно сделать разными способами, то есть сделать либо так, либо иначе. Не понимаешь? Ничего, скоро поймешь. Это не указание, это намек. А дальше – сам решишь. Заодно и для себя определишься, насколько ты мутант, а насколько остался человеком».

И еще Кощей говорил, что инструментами социальной эволюции являются, да и всегда являлись интеллигенция и спецслужбы. Вроде бы они и ненавидят друг друга, а на самом деле это «пересекающиеся множества», совокупности существ социально близких, можно сказать, Geschwister[9], хотя в русском языке и слова-то похожего по смыслу нет. Берет попросил перевести, понял, подумал и согласился, хотя насчет множеств было как-то туманно. И тех, и других среди людей было немного. Но Кощей сказал, что и того, что имеется, – за глаза. И доказательства приводил. К примеру, кто устроил первый Чернобыль? Ага, заказывали эксперимент спецслужбы, а осуществил кто? Интеллигенты, кто же еще? И внешне они если и отличаются, то совсем немного, спецслужбисты даже поцивилизованней будут, чем интелли… Ха-ха… Это я так говорю, потому что сам… Тебе, сталкер, проще. Ты ни к тем, ни к другим никаким боком. Никакой ответственности, простая твоя душа, живи и радуйся! Убивай себе да радуйся жизни.

И снова Берету захотелось влепить заряд картечи в лакированную, бесстыжую в своем лысом совершенстве башку, но ведь не влепил же! Было что-то в Кощее такое, что стрелять его рука не поднималась. «Этвас», будь он неладен! Нечто. Несчастное и оттого злобное, что ли? Да нет, скорее ведающее и оттого безразлично-недоброе, а ведающих, пусть даже и зло, просто так не стреляют, им и без того худо.

А ведь дразнил Кощеюшка, еще как дразнил! Нарочно, что ли, череп свой легендарный под картечь подставлял? Да с него станется, пожалуй!

* * *

Московская ночь проредила автомобильные потоки, впрочем, центр города даже летним вечером обычно пустоват, словно здесь когда-то нейтронная бомба рванула. Людей мало, жилых зданий тоже. Офисы, конторы, одним словом – учреждения да заведения. В общем, сплошные материальные ценности. Да что там, общеизвестно, что Москва – город не для жизни. А если не для жизни, то для чего? И что же тогда для жизни? И если и в самом деле не для жизни, то получается, что Москва и не город вовсе, а нечто иное. И Берет, выруливая на третье кольцо, оставляя слева какие-то совершенно сюрреалистически закрученные трубчатые конструкции, несимметричные и оттого словно шевелящиеся, вдруг понял, что Москва – это та же Зона. Зона Отчуждения.

Эта мысль показалась бы банальной и даже пошлой, если бы Берет был, к примеру, писателем или, не дай бог, поэтом, но Берет писателем не был. Он был сталкером в прошлом и убийцей сталкеров в настоящем. И ему было с чем сравнивать.

Он ехал работать. На этот раз в Подмосковье, в бывший Загорск. В Сергиев Посад.

Как у сталкеров есть «чувство Зоны», так и у москвичей есть «чувство Москвы». И Берету в последнее время казалось, что это, в сущности, одно и то же чувство. Вырулив с кольцевой дороги на Ярославку, он почувствовал, как Москва отпускает его, такое ощущение было, словно поднимаешься с глубины, падало давление, и приходилось то и дело сглатывать, чтобы не стреляло в ушах. То же самое чувствовали сталкеры, чудом вышедшие из центра Зоны. Наверное, им потом не хватало этого давления, потому что они снова уходили к центру, раз за разом, чтобы однажды не вернуться. Берет нес Зону в себе, и ему пока что этого хватало, чтобы не испытывать неопределенного, тоскливого чувства, но тень его, неудобная и царапающая, все-таки ощущалась, хотя спасал «шанхай», много сталкеров – не один сталкер, да и место для сталкерского гетто выбрано не случайно, и не только в повышенной радиации здесь дело. А ведь москвичи тоже несут в себе Москву, и если внутренней Москвы не хватает, тоскуют и болеют. И тут уж ничего не поделать – судьба.

Но там, впереди, ощущалось нечто иное. Не схожее ни с Зоной, ни с Москвой, но тоже огромное, суровое и могущественное. Там были древние, намоленные поколениями православных верующих места, немного разъеденные и ослабленные сомнениями слабых людей XX–XXI веков, но до сих пор мощные в своей цельности. И по-древнему безжалостные к чужакам. И где-то почти в центре этого налитого тяжелой и чужой силой пространства трепыхался слабый, ничтожный клочок Зоны, умирал вместе с человеком, частью которого был.

«Эх, не надо бы мне туда, – подумал сталкер. – Вот уж где мне точно будут не рады, и не просто не рады. Хотя я вроде бы крещеный, бабушка настояла. Пусть плохонькая, но христианская метка на мне есть, так что, может быть, примут за своего».

Хотя понимал, что скорее всего не примут, что одного нательного крестика мало, да и не было на себе у него этого крестика, потерялся где-то в прежней жизни. В той, которая была еще до Зоны. Не нужен был крестик там, в Зоне Отчуждения. Многие на него уповали, да никому он не помог, взять тех же «Апостолов», гнездилась в Ржавом Лесу такая не то банда, не то секта, все в крестах да в молитвах, некоторые даже вериги носили – и что? Сгинули в Кислом Логе, только кресты от них и остались, так и зовут это место – Крестовая поляна. И не ходит туда почти никто, потому что ничего там нет, кроме крестов. Так и лежат двенадцать крестиков в ряд, и взять хоть один никому даже в голову не приходит. Потому что нательные крестики – это не хабар, хотя кто их знает, какие теперь у них свойства… Может быть, им цена теперь мильон. И все равно никто не трогает.

А ведь тяжко стало. Чем ближе к Сергиеву Посаду, чем дальше от Москвы – тем тяжелее. Словно гул какой-то в голове, как будто колокол когда-то давным-давно ударил, всего-то раз и ударил, да все не кончается литой колокольный гул, и дышать этим гулом ему, существу Зоны, все труднее и труднее. Не место здесь выходцам из Зоны, другая здесь сила и власть, но дышать еще можно, хотя скорость сталкер на всякий случай сбросил и теперь еле плелся мимо затихшего вечером базара. Мимо старых домов, казавшихся неуклюжими и вычурными, а на самом деле обычных для российской провинции, мимо смотровой площадки, вокруг которой никелированными тараканами ерзали здоровенные холеные мотоциклы. Байкеры? Зоны здесь почти не чувствовалось, а вот Москва сюда доставала, значит, сюда можно было пробраться и ему, урожденному москвичу, хотя и с трудом. Впрочем, Москва доставала повсюду, но, несмотря на это, вон туда, в тот кокон чужой силы и веры, что находился впереди и слева, – туда, под вознесенные над Лаврой купола, сталкеру дороги не было. Да и не надо было. Его цель располагалась гораздо ближе, и место это, пусть и с претензией на духовность, было все-таки мирское.

«Интересно, кого это из наших сюда занесло?» – подумал Берет.

В том, что рядом мучается и, может быть, умирает кто-то из Зоны, свой же брат-сталкер, да, скорее всего сталкер, он уже не сомневался. И то, что, возможно, этого сталкера придется убить, не делало его чужим Берету. И от понимания этого становилось еще паскуднее.

Наконец показалось основательное трехэтажное строение, служившее некогда трапезной и местом ночлега для многочисленных паломников, а теперь, в угоду новому времени, перестроенное в гостиницу. Только вместо паломников нынче здесь селились туристы, впрочем, и истинные паломники попадались, хотя для них, наверное, было дороговато. Да и ни к чему паломнику всяческий монастырский антураж с евроремонтом, не за этим он сюда шел…

Объект находился где-то там, в этом доме. И еще Берет неожиданно понял, что отчаянно мечущееся существо из Зоны – женщина.

Фасад тяжелого каменного здания, какого-то очень приземленного, был подсвечен фонарями в кованых, под старину, переплетах. Гостиница так и называлась «Старая монастырская гостиница», и сейчас она была оцеплена вооруженными, крепкими, одетыми в черное людьми. Стати у монахов были спецназовские, да и все остальное тоже – и вооружение, и повадка. По всему видно было, что суровые иноки знали, что делали, да и не впервой им было, судя по всему, с оружием в оцеплении стоять. О монастырском спецназе Берет до сих пор не слышал и даже не предполагал, что такой существует. Оказывается, существует.

Сталкер припарковался в переулке в паре сотен метров от гостиницы, подумал, оставил дробовик в машине и неторопливо пошел к парадному. На подходе дорогу ему заступил здоровенный инок с автоматическим гранатометом на пузе. РГ-1, определил Берет. Серьезная машина. Впрочем, знаменитое монастырское пузо у инока как таковое отсутствовало, весь он был стремительный и мощный, как танк на адаптивной подвеске, и двигался упруго, словно сдерживаясь, чтобы не подпрыгнуть.

– Нельзя туда, – неожиданно мягко рокотнул инок. – Там одержимая. Нельзя.

– Там… – начал было Берет, потом неожиданно нашелся и выпалил: – Там у меня жена!

И почему-то застыдился нечаянно ловкой лжи.

– Ждем архимандрита, – сочувственно прогудел инок, – а его с утра в Москву вызвали. И никак он оттуда не выберется, не отпускают миряне. А кроме него, никто обряда экзорцизма не знает.

Помолчал и добавил:

– Как же ты, солдат, жену-то не уберег?

– Может, я ее заберу? – спросил Берет, зная, что просить бесполезно, ну а вдруг?

– Не заберешь, – твердо сказал инок. – Она уже двоих наших порвала, хорошо хоть не насмерть. А там еще постояльцы в соседнем номере с детьми, прыгать боятся, хотя тут и не высоко, и пройти мимо ее номера тоже не могут. Она сейчас не человек, понимаешь, солдат? И вот это, – он похлопал по пузатому магазину с торчащими головками гранат, – применить нельзя, разнесет весь этаж, а там еще и дети…

– И все-таки… – Берет помялся, причем получилось у него это совершенно натурально, словно он и сам поверил, что жена… а может, и поверил. – Я хоть отвлеку, не чужие же мы, понимаешь? А вы тем временем детишек выведите.

Инок подумал немного, потом отошел в сторонку и принялся с кем-то разговаривать по рации.

– Сходи попробуй, начальство дозволило, – угрюмо сообщил он, вернувшись. Потом недовольно добавил: – Начальству лишь бы решить проблему, а как – все равно. Архимандрита вон по ерунде в столицу вызвали и не отпускают, как же, большие люди на совет позвали, можно сказать, очень большие… Да только Бог-то – он больше. И Враг тоже… Я бы тебя не пропустил, солдат, потому что погибнешь стопудово. Но пока она тебя рвать будет, мы, глядишь, людей через окно вытащить успеем. Так что продержись, браток, хоть несколько минут. С Богом. И вот возьми-ка. Хотя стрелять в нее бесполезно, уходит она от пуль, но все-таки.

И перекрестил размашисто, от души. Сначала «стечкин», потом сталкера.

Берет. Сергиев Посад. Я знала, что ты найдешься, сталкер!

Отсюда бежали. Это было заметно, хотя явных следов бегства видно не было, так – мелочи, раздавленный коммуникатор, почему-то битые бутылки, опрокинутые кресла возле стойки администратора, чья-то раскрытая косметичка… Выше, на лестнице, виднелись следы крови. И пуль. Стреляли снизу, из вестибюля, стреляли щедро, но умело, отсекая огнем людей от опасности. Так что следы все-таки были, страх всегда оставляет следы.

Сталкер поднялся на третий этаж, прислушался. Где-то плакали. Ребенок это или женщина – было не важно. Там были живые – это важно. И еще оттуда, с этажа, доносился какой-то лютый и безнадежный стон, скорее даже не стон, а зов, который обычные люди слышать не могли, только чувствовать и цепенеть от ужаса. Сталкер слышал и понимал: кем бы она ни была, эта тварь Зоны, сейчас ей тоже страшно и плохо.

Он толкнул дверь и сразу же ударил грави-волной, сильно, как мог, так что комната хрупнула, стряхнув со стен евроремонт, в санузле сорвало краны, шумно хлестнула вода, погасли и разлетелись осколками плафоны, но сами стены устояли. Старые были стены, настоящие, на века выстроенные честными и сильными людьми. Он почувствовал, что зацепил существо, находящееся в комнате, хотя и не сильно, но зацепил. В наступившей темноте сверху и вбок метнулись химерьи глаза, зрачки – два черных ножа на желтом. Метнулись и пропали, и сразу же в черепе плеснуло горячо и больно, а в глазных яблоках полопались кровеносные сосуды – резь была жуткая. Красная резь. Теперь он смотрел не глазами. Височными впадинами, переносицей, невесть чем – но смотрел и видел. Это была все-таки никакая не химера, да и откуда здесь взяться химере? Это была женщина, вот только двигалась она как химера, хотя и медленней, потому что еще не восстановилась после грави-удара. Да и силы из нее старые стены вытянули.

В коридоре затопали, кто-то сунулся в дверь, выстрелил, потом этого кого-то снесло обратно в коридор, и это сделал не он. А сам он заорал, чтобы не входили, и еще что-то, и хотя он в этот миг начисто забыл человеческие слова, его поняли. Наверное, тот самый инок с гранатометом и понял, потому что в дверной проем никто больше не лез, только что-то мелкое крутилось в коридоре, может, пыль, а может, еще что-то.

«Только бы гранату не бросили, – подумал он, – не должны они бросить гранату, я же здесь, а они считают, что я с ними. Что я – как они. Что человек».

Та, что была в комнате, вдруг словно погасла, сил у нее почти не оставалось – только что потратила последние.

И тогда Берет раскрыл Зону в себе и потянулся к ней. Женщина сначала отшатнулась, но потом раскрылась навстречу и припала к этой самой Зоне, жадно и небрезгливо вбирая ее в себя словно воду, нет, словно долгожданного мужчину. В этом было что-то непристойное и возбуждающее, но им было не до хороших манер, да не существовало еще правил для такого ритуала.

Когда Берет силой оторвал ее от себя, она была уже в порядке. Теперь это была просто женщина. Окровавленная, в изодранном в лоскутья джинсовом сарафане, хрупкая и рыжая. Знакомая.

– Ведьма, – почти нежно выдохнул сталкер. – Откуда ты здесь взялась?

– Ты все-таки нашелся, сталкер, – удивленно сказала женщина и улыбнулась разбитым ртом. – Я так и знала, что ты найдешься.

И добавила ехидно:

– Женишок!

…Две твари Зоны выплеснулись из окна бывшей монастырской трапезной и канули в густую ночь, два полупрозрачных живых сгустка, быстрых и почти невидимых человеческим зрением.

Берет подумал, что хорошо, что машина стоит не у самой гостиницы, а в отдалении, в переулке, под кронами деревьев, не надо, чтобы кто-то увидел их у машины. Он мигнул брелком, но они двигались так быстро, что центральный замок не успел сработать, и впопыхах сталкер чуть было не вырвал дверцу. И только через час после того, как автомобиль уехал, парочка, грешившая в припаркованной рядом машине, рискнула расцепиться и выбраться на улицу.

Под утро вернулся архимандрит, и монахи вошли в разгромленный номер. Архимандрит долго стоял и молчал, потом повернулся и ушел тоже молча. В тот же день гостиница была закрыта, хотя ее и освятили заново. Народ, конечно, рассказывал разное, да чего только народ не рассказывает, всему верить – никакой веры не хватит. Да и какой народ вокруг туристического центра? Сплошные туристы. А монахам-спецназовцам, видно, приказали молчать. Только паломники все равно что-то пронюхали и разнесли по стране.

Будто бы были низвергнуты в преисподнюю двое – мужчина и женщина, и еще будто бы Святая Церковь не смогла их отстоять. Ну и поделом им, значит. И только женщины в провинциальных церквах шептались, дескать, это же надо так нагрешить, что сам архимандрит не отмолил!

Не то негодовали, не то завидовали.

Берет. Владимирская область. Остаться человеком

Карапет обнаружился на первом этаже, возле камина. Точнее, то, что совсем недавно было Карапетом. Только верить, что это когда-то было человеком, пусть и не самым праведным, как-то не получалось. Не осталось в этой дряни ничего человеческого. Потому что больше всего «это» было похоже на муляж, в крайнем случае на труп, выдержанный в формалине или в чем там их выдерживают, чтобы подольше сохранялись. Казалось, что человеком «это» не было никогда. И не потому что Карапета разрубили от плеча до паха, не потому что вместо крови натекло на выскобленный добела нелакированный дощатый пол какой-то темной слизи вроде дегтя, и то немного. Нет, не потому. Просто такое не могло быть живым и разумным. Мертвый Карапет напоминал разрубленное наискось гигантское жирное насекомое, внешне очень отдаленно схожее с человеком. Но Берет почему-то совершенно точно знал, что нашел именно Карапета, а не кого-то еще. А ведь всего пару дней тому назад «это» со вкусом жрало, пило и азартно лапало девок, и пусть оно вело себя нецивилизованно и даже по-хамски с точки зрения воспитанных людей, но тем не менее вполне по-человечески. Да и хрен бы с ним, с политесом-то! Совсем недавно, с полчаса назад, Берет разговаривал с этим существом, относился к нему как к человеку, пускай и не самому лучшему и разумному, но все-таки. Хотя… Что-то странное последнее время в Карапете проскальзывало… Да, безусловно, было. Не то чтобы зомбячье, уж зомби-то Берет сразу бы учуял, а что-то другое, чему названия в словаре бывшего сталкера покамест не было. Да и не в названии дело! И на зомби даже мертвый Карапет похож не был, а то Берет мертвых зомби не видывал! Мертвые зомби – они почти как люди, по сути дела, мертвый зомби – это всего-навсего окончательно убитый человек. А тут было что-то совершенно иное, чуждое человеческому. И вряд ли «это» смогло прохрипеть перед смертью вечное бандюковское «пацаны»…

Похоже, сталкер, засевший в бревенчатом коттедже, был и впрямь матерым зверем. Зверем, существом, мутантом, но не человеком. Нелюдь убил нелюдя. И, как нелюдь, тоже не имел права жить среди людей.

Берет, не выходя из стеллса, напрягся и вытолкнул из себя сначала волну «пси» и сразу же вслед за ней «гравии». Пси-волна получилась что надо, а вот грави-волна вышла слабенькой, силенок недостало на две волны подряд, но бревенчатый коттедж крякнул половицами, болезненно громыхнул венцами сруба, хрустко посыпался стеклами и вроде бы даже слегка осел на сторону. Где-то коротко и дико мявкнул придавленный кошак – и затих. Две волны, пусть и не самые мощные, – этого должно было хватить. И людям, чтобы лопнули кровеносные сосуды и межклеточные мембраны, и зомби, чтобы вырвались ослабленные суставы из суставных сумок, и прочим, не имеющим внятного статуса существам, порождениям Зоны, засевшим там, на втором этаже. Вот только насчет прочих, к сожалению, полной уверенности не было, ну да тут ничего не поделаешь. И сталкер стал подниматься по винтовой лестнице вверх. Туда, где его ждали.

…А началось совсем недавно.

Несколько часов назад сталкера вызвонил Карапет.

– Слышь, сталкерюга, – гнусаво проквакала трубка, – помощь нужна, только не по телефону, я заеду через полчасика, лады?

Берет покосился на Рыжую Ведьму Светлану. Ох, не надо бы ее видеть Карапету, совсем не надо!

– Ко мне нельзя, – решительно сказал он в трубку, – ко мне родственники приехали из провинции.

– Из Припяти, что ли? – насмешливо булькнул Карапет. – Или с Кордона? А может, просто видеть меня не хочешь? А ведь все равно придется, так что потерпи маленько. Да ладно, хрен с тобой, сталкер, мне по уху, кто там у тебя. Слышь, давай стакнемся за кольцевой, сам почуешь где… Ты ведь умеешь чуять, я же знаю… В общем, мы теперь с тобой на одном поле гадим, понял меня? У меня сегодня первый выход, премьера, можно сказать, а я чего-то стремаюсь… В общем, чтобы экипировался по полной, спецуха там, ящик с инструментом, понял? Подстрахуешь. Давай, братан, жду!

И оборвал связь.

Ехать Берету не хотелось. Были другие дела, надо было решить, что делать с контрабандисткой, временно поселившейся в сталкерской квартире. Сначала Берет хотел посоветоваться с Кощеем, но потом решил подождать, почему-то в последнее время он перестал доверять Кощею.

И Карапету помогать не хотелось, вообще Берет подумывал о том, как бы похерить это странное приятельство с бандюком, тем более что теперь в его квартире жила Рыжая Светка. И знать о ней Карапету, да и Кощею тоже, до времени не следовало. А там – там видно будет, хотя знакомить Светку с Карапетом сталкер не собирался ни в коем разе. А с Кощеем… С Кощеем, наверное, все-таки придется. Но об этом лучше сейчас не думать.

Но чувство стаи, крепко засевшее в нем, заставляло ехать, требовало поступать именно так, а не иначе. Пусть даже в нынешней его стае бегали такие шавки, как Карапет, все равно – это была своя стая. Так уж вышло, не было другой.

Сталкер быстро собрался, проверил оружие, прихватив на всякий случай помимо дробовика «Грозу» с подствольником, завел новенькую «Витару» и поехал. Шел второй час ночи, улицы Москвы уже опустели, так что до кольцевой сталкер добрался быстро. С некоторого времени Берет заметил, что каждый человек, с которым он хоть раз встречался, оставляет в его сознании нечто вроде метки. И еще к этому человеку автоматически словно бы цеплялся маячок, видимый только им, Беретом. Исключением был разве что Кощей, который никаких меток не оставлял, и никакие маячки к нему тоже не липли. Как и полагается нечисти высшего разбора, Александр Борисович появлялся неведомо откуда и пропадал неведомо куда. Что ж, на то он и Кощей. Пусть не из «самых-самых», как сказал тот же Карапет, но все-таки… А вот метка самого Карапета сияла отчетливо, хотя и мутновато, заметным человеком был Карапет, а вот нечистью – так себе. Сталкер привычным усилием вызвал в памяти карту области. Получалось, что Карапет сейчас находился на шоссе Москва – Нижний Новгород где-то за Балашихой и двигался в сторону Владимира. Потом Карапет остановился.

Ждет, понял сталкер.

…Джип Карапета приткнулся возле придорожной кафешки, едальни, как называли эти заведения шоферы-дальнобойщики. Хозяин китайского жестяного монстра сидел на крыльце, растопырившись, словно жаба, и время от времени прихлебывал какое-то алкогольное пойло из уже наполовину пустой бутылки. По шоссе, с шумом разрывая прохладный ночной воздух, проносились грузные фуры, шустро простреливали редкие легковушки, и дела до одинокого пьяницы, баюкающего бутылку на ярко высвеченном пятачке возле входа в третьеразрядную едальню, не было никому.

– Ты чего это, – спросил Берет, выходя из машины, – нажираешься перед работой, я уж не говорю, что за рулем. Угробишься ведь, не на деле, так на шоссе. Сам-то ладно, мусорный ты человек, а вот людей жалко.

– Ни хера тебе никого не жалко, – зло булькнул Карапет. – Ни людей, ни друзей, ни себя.

И тут же плаксиво пожаловался:

– Не берет, сука!

– Не все суки дают, и не все суки берут, и не все, что дают да берут, – суки, – пошутил Берет, подумав про себя: «Вот такой у меня нынче юмор, охренеть какой юморок! Натуральный албанский, русским литературным не разбавленный. Хоть сейчас в бандюки или в “Камеди Клаб”!»

– Водяра не берет, – ничуть не обидевшись, печально пояснил Карапет. – И ширево тоже, я ведь и ширяться пробовал – без толку. Херово мне, Берет, ох, как херово… погоди, и до тебя это докатит, никуда ты от нее, суки, не денешься. Никто из нас никуда не денется, потому как служим мы дьяволу!

– Зоне мы служим, – отозвался сталкер, – Зоне внутри нас, и больше никому. Дьявол – он для людей, а мы, как ты сам недавно признал, нелюди.

– Не совсем… – начал было Карапет, но Берет оборвал его:

– Я что, сюда приехал сопли тебе вытирать? С чего бы это тебя на философию пробило? Или покаяться решил? Так за покаянием тебе не ко мне, а к попам. Вали вон в Сергиев Посад, там тебя быстро оприходуют. Там у них на этот случай святой спецназ имеется. С гранатометами под крылами. Ну, говори, зачем вызывал, придурок?

– Задание у меня, замочить одного сталкера, – начал Карапет каким-то странным, булькающим голосом. – Только я среди братвы маленько поспрашивал – получается, крутой этот сталкерюга – спасу нет. Не первый раз его хотят замочить и не второй, и каждый раз – облом. А мне, только я оклемался после сеанса, этот наш фюрер и говорит, тебя сейчас ни пуля, ни нож не возьмет, типа, только не бзди, все будет как надо. А я нутром чую, что смертынька моя рядом ходит-бродит, косточками поскрипывает… А не идти нельзя, хуже будет…

– Кто «этот»? Что еще за «фюрер»? Какого такого еще сеанса?

– Да Кощей, кто же еще, он со мной лично сеанс проводил, вроде гипноза, только страшнее, – хрипнул Карапет и снова присосался к бутылке. Оторвался, поднял на Берета осоловевшие глаза и как-то удивленно констатировал: – Не берет! Да и хрен с ней!

И отшвырнул пустую бутылку. Про таинственный сеанс он рассказывать явно не хотел.

– В общем, ты, Берет, меня подстрахуй на случай чего. Помоги, как человека тебя прошу! А убьют – так похорони, как положено, по-людски, только чтобы отпевали не в Москве, а где-нибудь в глубинке, там попы покамест еще настоящие, непорченные. В Любцах, например, у меня там двоюродная тетка живет, вот там пускай и похоронят… На бережку.

Берет задумался. То, что Карапет не сегодня, так завтра гробанется, было ясно. И скорее всего все-таки сегодня. Судя по всему, он уже сам себя похоронил, а смерть – ее ведь только кликни, придет, сколько раз такое случалось и на войне, и в Зоне. Но и не помочь тоже было нельзя, неправильно. Кощея, будь тот трижды фюрер, сталкер не боялся, хотя что-то в словах одуревшего от страха Карапета настораживало. Отговорить? А зачем, собственно, отговаривать? Кто он такой, сталкер Берет, чтобы ввязываться в эту историю? Хотя… уже ввязался. Берет даже сплюнул от досады. Выходило, что так или иначе придется страховать, а ежели что – выполнить работу за погибшего, а его самого – похоронить, как просил. В каких-то Любцах, на бережку… Знать бы еще, где эти Любцы…

И тут Берет понял, что знает.

– Похороню, – пообещал он. – В случае чего – похороню. В Любцах у старой церкви, на высоком берегу Клязьмы.

– Вот и ладно, – вдруг совершенно трезво сказал Карапет. Он повернул к сталкеру странно костистое, словно не свое, обтянутое желтоватой кожей лицо. – Дело пора делать, так что двинулись. Это в Пенкино, за мостом налево, ты, Берет, езжай за мной, только держись метрах в ста, дом на отшибе, я первым войду, а ты погоди немного… Я должен сам, а то не считается… Но будь готов, если меня все-таки грохнут – кончи гада. На вот, возьми мобилу, там номер Кощея забит. На букву «Ща», он там один такой. Действующий номер, а так-то у него много номеров, да не на все можно дозвониться. И не забудь, что обещал. А потом линяй, вот тебе мой совет. Свали отсюда куда подальше, где людей нет, авось там тебя и Кощей не достанет. Нет… если захочет, достанет, конечно, но не сразу. Может, ты к тому времени сам скопытишься, может, все-таки помрешь как человек. Может, успеешь.

– А если обратно в Зону? – серьезно спросил Берет.

Карапет отрицательно замотал головой.

– Нет, Зона теперь нам чужая, не примет тебя Зона.

Что-то с Карапетом было не так. Пахло от него как-то странно, вроде как от перекаленного металла, не то чтобы неприятно, но тревожно. Запах мысли такой, что ли? Но страхом больше не пахло, не было никакого страха. И то сказать, чего бояться человеку, который перестал считать себя живым?

Сталкер завел машину и поехал за джипом Карапета.

…Наверху Берета действительно ждали. Стеллс стеллсом, но уже внизу, в холле, было ясно, что в коттедже засел не простой сталкер-мутант, точнее, мутант, конечно, но другого ранга. Высший, если можно так выразиться, под стать тому же Кощею. Поэтому Берет не мешкая всадил очередь из «Гюрзы» туда, где на миг нарисовался призрачный силуэт, рискуя попасть под осколки, добавил из подствольника и сразу же сам оглох и ослеп от мощнейшего пси-удара.

Очнулся он не сразу, а когда очнулся, понял, что его работе на ведомство Кощея пришел конец. И жизни скорее всего тоже. И получалось, что заканчивалась эта самая жизнь скверно и стыдно.

В изодранном пулями кожаном кресле в иссеченном осколками углу, растопырив длинные ноги, в кислой пороховой гари нарисовался не кто иной, как Ведьмак собственной персоной. Ведьмак, живой, целый и невредимый, будто и не в него только что влепили гранату из подствольника. На коленях у него лежала та самая, знакомая еще по Зоне «Гурда» в вытертых ножнах. Ни настороженным, ни удивленным Ведьмак не выглядел, разве что слегка раздосадованным тем погромом, который учинил в коттедже Берет своей грави-волной, да и стрельбой тоже. Ведьмак никогда не любил беспорядка.

– Ну, вот ты и нашелся, Берет, – недобро усмехнулся Ведьмак. – И как тебе служится, старина? Совесть не жмет?

– Ведьмачина, – растерянно протянул Берет, – а я тебя, понимаешь, убивать пришел. Такие вот дела…

– Это я понял, что убивать, – Ведьмак задумчиво поглаживал ножны, словно кошку гладил, – не ты первый и, боюсь, не ты последний… Только не получится, пасть у всех вас мала, да и кишка тонка. Ну, да это не суть важно. Расскажи-ка лучше, старый товарищ, как ты до такого докатился и кто тебе эту работенку сосватал. Впрочем, кто – это и так понятно, а вот почему ты на нее согласился – сие вопрос интересный. Рассказывали, что ты погиб, когда выходил из Зоны, якобы труп нашли возле «трамплина», даже опознали, хотя ты и был слепыми псами изгрызен аж до копчика. Только я-то знал, что все это вранье. Знал, что помогли тебе, что направился в столицу, а вот там ты пропал. Ну, рассказывай давай, а то, знаешь, со временем у нас с тобой туго.

И Берет рассказал.

– …Значит, вон оно как у Сверчка обернулось, предупреждали же…

Ведьмак замолчал, потом печально посмотрел на Берета.

– А ведь мне убить тебя придется, Беретка, – грустно сказал он. – Не должен Кощей знать, что ты живой, понимаешь?

Берет кивнул. Что ж, пришла, стало быть, пора… Сглотнул только, да так ничего и не сказал. Досадно было, что не похоронил Карапета, как обещал, только не об этом же просить перед смертью. Глупо как-то, не по-настоящему… И завидно, у Карапета вон хоть Любцы были, а у него? Да и Светку жалко, как она, ведьма чернобыльская, без него обойдется? Здесь ведь не Кордон и даже не Припять, здесь Москва, тоже, конечно Зона Отчуждения… Но, выходит, Зона Зоне рознь.

– Молчишь, – задумчиво сказал Ведьмак. – И правильно, о чем тут говорить, все ясно.

И потянул шашку из ножен.

И Берет умер. Сам не заметил как.

* * *

– Ну и долго ты собираешься дохляком прикидываться?

Спрошено было громко. И спрашивали его, Берета. Надо бы что-то ответить, но что-то не получалось. Душа никак не желала возвращаться в бренное тело, а само по себе тело было тяжелым и немым. Неродным каким-то. И не то что говорить не могло, а и дышать-то, похоже, разучилось. Да и зачем, скажите, дышать, если тебя убили? Но не дышать было неприятно, мучительно, и Берет вдохнул, сначала осторожно – легкие никак не желали работать, так, шевельнулись чуть-чуть, качнув воздуха даже не на полвдоха – меньше, потом еще и, наконец, худо, какими-то рывками, но задышал. Как тогда, в гараже, в Зоне.

И сразу захотелось курить.

Значит, все-таки жив!

Часть 2

Спаси Господь над Зоною летящих[10]

Ночка. Предзонье. Проклятое небо

«Совушка» качнулась, снова выровнялась и пошла полого, снижаясь медленно, словно нехотя. Раскаленный волдырь разлома впереди дернулся, неторопливо пополз вниз, и тут Ночка почувствовала, поняла, что летит одна. Она даже вспомнила, что крикнул этот грубоватый, пьяненький, но в общем-то не наглый и даже симпатичный сталкер перед тем, как вывалиться из аппарата. Что-то насчет женитьбы…

«Идиот, тоже мне женишок нашелся, – зло подумала девушка, – ишь, герой какой выискался, небось спьяну и прыгнул, придурок…»

И вдруг поняла, врет себе, что не спьяну.

Аппарат шел невысоко, с небольшим снижением, метрах в тридцати над плоскими крышами каких-то не то гаражей, не то боксов, но человеку, чтобы разбиться вдребезги, и тридцати метров вполне достаточно. Даже если он самый крутой сталкер.

– Идиот… женишок… придурок… – Ночке вдруг захотелось завыть, тонко, по-бабьи, от души, как выли ее прабабки, провожая на кладбище погибших кормильцев, но тут дельтаплан мягко подбросило вверх, подхватило, одновременно заваливая вбок, сработали рефлексы, выравнивая хрупкое сооружение, и гибель сталкера отступила на второй план.

«Трамплин», поняла Ночка.

Сейчас главным было набрать высоту, а дурного сталкера она будет оплакивать потом, когда выживет. В конце концов, мало ли их гибнет в Зоне Отчуждения? Все будет потом – и слезы, и граненая стопка, накрытая куском черного хлеба, да только сталкеру это уже не нужно.

Куда попадают после смерти сталкеры? Рай им вроде бы не положен, да и не уживутся они с праведниками, уж больно менталитеты разные. Ад? После Зоны Отчуждения нормальный Ад им скорее всего и вовсе не страшен. Попав в Ад или пусть даже в Рай, любой уважающий себя сталкер немедленно займется привычным делом, то есть поисками хабара. А в Аду, как, наверное, и в Раю, этого самого хабара, между прочим, навалом! И пусть хабар в одном месте называется священными реликвиями, а в другом атрибутами дьявола, для сталкера все едино. Нет для бродяг Зоны Отчуждения ничего святого, как нет и ничего проклятого.

«Трамплин» подбросил дельтаплан, но сбил с курса. Жаром теперь тянуло слева и снизу. Ночка, накренив аппарат, снова скользнула к разлому, похожему сверху на гигантскую, багрово пылающую свастику, поймала мягкими крыльями своей «Совушки» горящий, пахнущий серой восходящий поток и стала медленно, пологой спиралью, набирать высоту. Пересечь периметр теперь было не проблема, разве что погранцы засекут, но от зенитных пулеметов она уйдет, не впервой, а ракетой с инфракрасной головкой самонаведения ее и вовсе не взять – слишком мало тепла на фоне разлома выделял ее хрупкий аппаратик, да и она сама.

Неожиданно для себя девушка заложила крутой вираж и пошла обратно, внимательно следя, чтобы «Совушка» не слишком отклонялась от старого курса, высвеченного зеленой извилистой линией на экране ПДА. Ага, вон там впереди мигающая звездочка, это сигналит маячок на сброшенном мешке с хабаром. За ним придется вернуться, как только удастся отремонтировать дельтаплан. А вот психованного сталкера нигде не видно. Неужели этот придурок не взял с собой даже ПДА? Похоже, что так оно и было, не взял, значит, возвращаться в Зону не намеревался. Точно придурок…

– Эх, женишок, – горько усмехнулась девушка, разворачивая аппарат в сторону периметра. – Кончилась наша любовь, и начаться-то толком не успела. Видно, так в девках и помру!

И вдруг отчетливо поняла, что именно так оно и случится, если ее ночные полеты над Зоной будут продолжаться.

Она осторожно обошла «трамплин», высоты вполне хватало, чтобы вернуться к разлому, снова поймала восходящий поток и развернулась в сторону знакомого прохода в периметре. На самом деле никакого прохода не было, просто в заранее оговоренное время дизель-генератор, питающий прожектора на этом участке, глох, ненадолго, минут на пятнадцать, но этого хватало, чтобы просквозить первую линию охраны. Выскочить из Зоны Отчуждения. И она выскочила, она почувствовала, что Зона осталась позади, всем телом почувствовала. Теперь она с небольшим снижением летела над предзоньем.

Было непривычно тихо, только ветер тоненько посвистывал-потренькивал в растяжках, да погромыхивали внизу и сзади пулеметные очереди: солдаты на периметре проявляли рвение – палили в темноту, наверное, это придавало им уверенности, а может быть, просто со скуки. Только Ночке почему-то чудилось, что там, за спиной, кто-то невнятно стонет и зовет на помощь, и ни грохот очередей, ни ветер, как ни старались, не могли заглушить эти звуки.

«Господи, – думала она, разворачивая дельтаплан в сторону базы, – Господи, поскорее бы он умер, что ли! Господи, сделай так, чтобы он умер легко, все равно ни я, ни кто-либо другой ему уже не поможет. Я знаю, что желать смерти человеку нехорошо, но это все, что я могу для него сделать. Господи, ну почему я не умею молиться, почему?»

Дельтаплан беззвучной тенью скользнул над темным подлеском и приземлился неподалеку от затянутого маскировочной сетью ангара.

* * *

База контрабандистов была расположена прямо на технической территории воинской части, армейское начальство имело свою долю в доходах от продажи артефактов – так что почему бы и нет? Почему бы и не приютить полезных человечков? Уж лучше крышевать нелегальных летунов, чем оптом и в розницу торговать оружием и амуницией. Впрочем, оружием и амуницией тоже приторговывали, и оптом, и в розницу – как придется. А куда деваться? На армию реформы накатываются одна за другой, словно цунами на острова Курильской гряды, и удержишься ты на своем месте или смоет тебя к чертям собачьим – тайна сия великая есть! А жить военному человеку и после отставки надо, вот и приходится крутить любовь со всякими сомнительными структурами.

Когда-то майор Репрингер был тем самым удачливым теленком, который двух маток сосет. Как мог он служил отечеству, не то чтобы очень рьяно, но в общем-то честно. Только вот с некоторых пор стал майор сильно сомневаться в его, отечества, хорошем к себе отношении. Потому что в последнее время отечество приобрело странное обыкновение быть утомительно и непостижимо многоликим. Как известно, воплощением отечества для правильного нижнего чина является его непосредственное начальство, так вот это самое начальство начисто опровергало журналистские бредни о дерьмовой демографической ситуации в стране. Поскольку множило свои звездастые ряды просто пугающими темпами. В конце концов майор, как человек, близкий ко всяким чудесам Зоны, в глубине души начал считать начальников некими бурно почкующимися мутантами, приходящими в относительно мирное предзонье из Большого Мира, который на проверку оказался такой же зоной, если еще и не хуже. Майору было, в сущности, глубоко наплевать на то, что начальство размножается со страшной силой, как и на то, каким способом оно это делает. Беспокоило его прежде всего, что каждой начальственной фигуре следовало дать. И, к великому сожалению майора, не в морду, а на лапу. Конечно, с начальством следовало делиться, это было правильно, но раньше никто не предполагал за начальниками таких способностей к роению. Полагалось делиться по инстанции, вроде как рапорт направлять от низшего к вышестоящему. Но теперь по инстанции не получалось, потому что каждый большой или малый прыщ считал себя непосредственным начальником именно его, майора Репрингера, и каждый, соответственно, требовал свою долю. Потому что майор контролировал потоки. Целых два. Поток хабара из Зоны и поток оружия в Зону. И каждый мало-мальски уважающий себя начальник норовил к каждому из этих потоков припасть своей раскатанной и воспаленной губенкой. А у нас, как известно, что ни поп – то батька!

– Вернулась, – сказал майор, выходя из ангара. Видно, ждал. Остановился, почуяв неладное. – Слушай, девонька, что-то ты сегодня на себя не похожа. Случилось что-то или как?

– Движок сдох, – коротко бросила Ночка. – Хабар сбросила, маячок работает, отметка на ПДА четкая. Отремонтируюсь – слетаю…

И вдруг сорвалась.

– И все, хватит с меня! Слышишь, майор, хватит! Слышите вы все, гады, хватит с меня! Не хочу больше, подавитесь вашим сраным хабаром, баблом вашим, уроды…

И нет, не заплакала, не таковская была она, ведьма чернобыльская, чтобы заплакать, только задышала зло и рвано, но майор понял, струхнул и засуетился, побежал за коньяком, наплескал стакан и себе тоже – от нервов, лопотал что-то ласковое и ненужное, да только плохо получалось у майора. Забыл он, как надо успокаивать женщин, напрочь забыл. Да и не утешение нужно было Ночке. Мотор ей нужен был. Мотор взамен сгоревшего, а его-то как раз у майора и не было. И ждать, пока с Большой Земли привезут двухкиловаттный «Максон», придется месяц, а то и все два. А за это время много чего может случиться. Хабар приберут, да и черт бы с ним, с хабаром-то, хотя расплачиваться за него придется ох как долго, но не в хабаре дело… А вот тот сталкер – он не дождется. Ему скорее всего уже все равно, его уже нет, он разбился, а если и не разбился – все равно в Зоне после такого долго не живут. Только вот нутро бабье, жалостливое и вечное, что, оказывается, жило в верченной Зоной контрабандистке, в это не верило и все повторяло и повторяло: «Потерпи, миленький, потерпи, я скоро… Потерпи…»

Ночка. Предзонье. Не возвращайся, если не уверен[11]

В части все, кому надо и не надо, знали про контрабанду, многие от нее кормились, кто-то брезгливо морщился, кто-то завидовал, но большинству было наплевать. Рядовые тянули лямку, терпели и ждали дембеля, хотя, становясь дедами и матерея, конечно, тоже шустрили как могли. Все-таки здорово вернуться домой не только с дембельским альбомом и аксельбантом во все плечо, а еще и с какой-нибудь цацкой «оттуда». И прикольно, и уважуха тебе на всю рожу. Цацку, по слухам, можно было загнать за хорошие бабки, если, конечно, знать кому. А если загнать не получится, то хотя бы всласть повыпендриваться перед друзьями и подругами, типа, вот какая у меня есть цацка! Прямо оттуда! А чё она делает? А это артефакт такой, называется «вечный стояк». Не верите? Пойдемте со мной, девчонки, продемонстрирую в действии. И «делай раз, делай два, делай три…». В общем, во всех отношениях полезная цацка!

А потом, когда служба в предзонье почти забылась, когда полезная цацка успокоилась, забытая на дальней полке в гараже между банок с тормозной жидкостью и пустых бутылок из-под водки, остепенившийся дембель обнаруживает, что с его организмом что-то неладно. И уж какое там «раз, два, три». На «раз» и то не хватает этого организма, а еще видится что-то не так, и слышится тоже не то, в головах круженье, в ногах дрожанье, в общем – трубец полный. И через месяц-другой шепчут неизменные и бессмертные похоронные старушки – такой молодой еще… а бают, он на зоне был… Да не на зоне, а в Зоне… Уродов тамошних стерег… Вот и достерегся. Герой! Двое детишек осталось… Беда, беда… Знать, прогневил…

А детишки ничего, живут детишки, растут-подрастают без отца, и неведомо им, что Зона их еще до рождения пометила, а Зона – она строже военкомата, пришлет повесточку – не откосишь, не спрячешься.

Хотя, конечно, бывает, что цацка действительно невредная, хотя наперед никто этого знать не может. Салаги – они же не сталкеры, в артефактах не рубят, Зоне не обучены, так, зелень сопливая, только и знает – пожрать да бояться. А спросите, кто для дедов из Зоны цацки таскает? Правильно, салаги и таскают, конечно, кто же еще? Далеко в глубь Зоны, само собой, не забираются, так, по краешку щиплют, но и на краешке случается кое-что найти. «Слезку», там, или «канитель». Дедам ведь что надо? Лишь бы поярче да поблескучее. Хоть и деды они, а на самом деле тоже дети, а что жестокие – так все дети такие, милосердие – оно свойственно только перебродившим душам. Конечно, бывает, гибнут салабоны, да только Зона – сука щедрая, она все списывает. И начальство ей в том всемерно помогает. Командиры ведь тоже в деле и тоже свой привар имеют, а чужая смерть – она в армии не в счет. Да и не только в армии, честно говоря. Тем более что в бумагах пишется «…при выполнении боевого задания…». А те, кто возвращается, везунчики, со временем сами становятся дедами, и все повторяется.

И все они, вернувшиеся, отслужившие, рассеявшиеся по своим градам и весям, несут в себе отметку Зоны. Что-то вроде мобилизационного удостоверения. И до поры до времени знать об этом не знают.

Но основная контрабанда идет, конечно, из самой Зоны. Через торговцев, скупающих хабар у сталкеров, через главарей братвы, через командиров группировок. Непричастных нет, разве что «долговцы», да и те вон как упакованы, а оружие и снаряга – они денег стоят. А деньги в Зоне только от самой Зоны, больше неоткуда.

А самые ценные артефакты на Большую Землю возят специальные курьеры, такие, как Ночка. И не дай бог такого курьера тронуть или обидеть, ПМки ржавой тогда твоя жизнь стоить не будет.

Кардан срочную отслужил еще в пятнадцатом. В Зону по молодости ходил раз десять – деды гоняли, уходил и возвращался почти всегда с хабаром, то «шипучку» притащит, то «шуршавчика». А уж «блесток» для дембельских погон перетаскал – не сосчитать. И когда у самого Кардана служба покатилась к дембелю, продолжал ходить, словно тянуло его туда. А может, и в самом деле тянуло. Может, именно потому, что тянуло, и остался сержант Карданов на сверхсрочную. Вот только за хабаром больше не ходил, и не потому, что с возрастом сильно поумнел, а потому, что крутануло его разок в дохлой «карусельке», слава богу, обошлось без тяжелых последствий, так, слегка покарябало да ребра прижало, но Кардан свою меру понял раз и навсегда. Меру надо знать не только в выпивке, а и в таких вещах тоже, тогда и проживешь подольше – это Кардан усвоил накрепко.

Помаленьку врастая в дело, подменив, где можно, майора, чему тот был только рад, Кардан через годик уже фактически рулил перевалочным пунктом на территории части. Пусть считалось, что эти дела находятся в ведении майора Репрингера, но все знали – без Кардана майор и шагу не ступит.

Организовать выезд в предзонник для столичных генералов, по кабанам-мутантам пострелять из пулемета, а то и вовсе по сталкерам, коли душа генеральская взыграет или что там у них вместо души? Кардан организует. Отремонтировать гикнувшуюся в Зоне технику – тоже Кардан. А если отремонтировать, так и списать сам бог велел, да так, чтобы все пристойно выглядело и, как говорится, ни одна муха говна не учуяла. Списать, а потом, само собой, толкнуть «туда», ну и «оттуда» получить не барахло какое, потому что с торгашами да сталкерами ухо требуется держать востро. Кто умеет? Кардан, конечно!

Был Кардан человеком изначально неплохим, хотя и не без прибабахов, конечно. Мечтал поднакопить деньжат, дембельнуться да в деревню уехать. Гусей разводить, уток элитной породы «мулард», рыбку удить в пруду, да в церковь Божью по воскресеньям ходить. Дите, право слово! Эх, не видел он нынешних российских деревенек, да и как ему видеть – с тринадцатого года при Зоне, как кутенок у соска. Только молочко-то уж больно ядреное, привыкнешь – не оторваться!

Внешне был Кардан неприветлив, рожа как у идола с острова Пасхи, рост тоже соответствующий, только вот руки, как говорили, истинно золотые, хотя и заскорузли от постоянных ремонтов. И дышал натужно, кашлял – «каруселька» сказывалась. Но если кто и мог помочь с дельтапланом, то Кардан – больше некому.

Прапорщика Карданова Ночка отыскала на обычном месте – в каптерке. В тесноватом помещении было холодно, пахло какой-то химией и дешевыми папиросами. Прапорщик восседал в невесть откуда взявшемся в этой глухомани офисном кресле модели «Президент» и старательно ёрзал корявым пальцем по сенсорному экрану айпода.

– Прилетела, красавица, – приветливо сказал он, – ну, здравствуй! Вот глянь сюда, тут предлагают сельский дом в Краснодарском крае, недорого, в общем. Может, прикупим, а? Гусей разведем, уток, страусов… У страусов перья красивые и стоят хорошо! Мясо деликатесное, опять же. Я в отставку выйду, ты тоже давай завязывай, небось налеталась досыта, будем жить-поживать, как помещики какие. Как, согласна?

Такие разговоры стали уже традицией, и, согласно традиции, Ночка должна была ответить, что в принципе не против, если, конечно, в доме будет джакузи и спутниковая трехмерка минимум на сотню программ. И разводить, по ее мнению, следует не гусей да уток, а трюфели и свиней. Трюфели гораздо дороже каких-то там перьев, а от свиней двойная польза. И трюфели выкапывать, и на ветчину, опять же. Хотя свиньи ей и здесь надоели, так же как и страусы, в общем, она девушка серьезная, со взглядами, поэтому должна подумать, прежде чем соглашаться.

Но сейчас был не тот случай, поэтому Ночка сказала:

– Слушай, Кардан, кончай трепаться, у меня мотор на «Совушке» напрочь сгорел, в «электру» сдуру влетела на обратном пути. А мне в Зону просто вот как надо! У тебя запасного не найдется случайно? Я хабар в Зоне сбросила, понимаешь?

Кардан посерьезнел.

– Хабар, говоришь… Чего ж тут не понять, дело и впрямь серьезное, за хабар-то ведь и порвать могут. Только у тебя же там «Максон» стоит. Двухкиловаттник. Ты же знаешь, что запасного нет.

– А если не «Максон»? Я на любой согласна, лишь бы хоть как тянул. Ну, Кардан, ну миленький! Придумай что-нибудь, ты же умный!

– Где-то у меня завалялся стартер от старенького «зилка»… – Кардан нерешительно поскреб чисто выбритый подбородок. – Только он слабенький, киловатта полтора всего с копейками, и тяжелый, так что лучше его не ставить. Рискованно. Но если налегке, в принципе потянет. Должен. Зато надежный. Умели в СССР стартеры делать, ничего не скажешь! Только под него надо управление переделывать, там управление по обмотке возбуждения, хотя можно по якорю…

– Переделай, Кардан! До рассвета успеешь?

– Как надо, не успею. Включил-выключил – могу, только трудновато тебе придется с таким управлением. Не управление, а одно название.

– Кардан, – Ночка вздохнула, сжала кулачки, – должна буду…

– Будешь. – Прапорщик покосился на девушку. Ничего вроде, только тоща больно, даже в комбинезоне видно, что тоща… Да только по-настоящему справной бабе летать невместно, справная баба крепко за землю держится… Да ладно, тут, почитай, никаких баб не имеется, сплошной Интернет да жена майора Репрингера, от которой расстройства еще больше, чем от Интернета. – Ладно, пойдем к твоей «птичке», поглядим. Но учти, должна будешь, обещала, никто тебя за язык не тянул, а уж чем отдавать – сама думай, красавица!

«Понятно, что не деньгами и не цацками из Зоны, – подумала Ночка, – понятно чем, только Кардан – это все-таки не жирный майор, с Карданом можно просто по-дружески, вроде как водки выпить… Не девочка, в конце-то концов!»

Кардан управился с заменой мотора за пару часов, скоро начнет светать, и пора бы лететь…

– А кто должок отдавать будет? – грубовато спросил прапор. Вроде и в шутку, а на самом деле понятно, что не шутил. Вон как рожа-то разгорелась, хотя и заметно, что неловко ему!

– Прямо сейчас, что ли? – растерялась Ночка. – Здесь?

– А когда же еще? – искренне удивился Кардан. – Ты то ли вернешься, то ли нет – кто знает? А мне свое получить требуется, организм застоялся, вредно это для организма! Ты что, думаешь, я пошутил? Нет, девонька, это я раньше шутил, а сейчас – какие шутки! Ну, не здесь, конечно, понимаю, здесь условий нет, обстановка неподходящая, все мне кажется, что твоя «Совушка» на нас смотрит, а я под приглядом не привычный. Пойдем лучше ко мне в каптерку, у меня там и выпить найдется, и закусить, и диван тоже имеется, а потом – глядишь, и понравится, и лететь расхочется, завтра ночью полетишь. Я к тому времени и управление как надо настрою – тебе же лучше!

– Пошли, – поморщилась Ночка. – Мне ведь не завтра, мне сегодня надо. А пить я не буду, Зона пьяных не любит, как-нибудь так потерплю, без обезболивающего. Только ты давай, это… по-быстрому… Мне лететь надо.

– По-быстрому, ишь ты! Потерпит она… без обезболивающего, – недовольно пробурчал обиженный прапорщик. – Ладно, будет тебе и по-быстрому, и со свистом, так что взялась терпеть – терпи! Раз потерпишь, два потерпишь, а там, глядишь, и привыкнешь. Если, конечно, вернешься из своей Зоны. А не вернешься, так мне хоть будет что вспомнить…

А еще через полчаса Ночка уже летела над сизым предрассветным предзоньем. Светало. Кардан сунулся было проводить, но она его отшила злым бабьим матом, он сдулся и отстал. Когда наспех отремонтированная «Совушка» медленно и тяжело потянула в сторону периметра, прапор и вовсе раскис, ссутулился и нога за ногу побрел в свою каптерку. Кардану почему-то стало так тошно, что к подъему он вдребезги напился и отправился бить морду майору Репрингеру, хотя тот был здесь совершенно ни при чем. Мордобой, однако, не состоялся, потому что пьяный прапорщик забрался на попавшуюся по дороге пулеметную вышку, шуганул оттуда салагу-пулеметчика и принялся палить по пулеметным точкам периметра, выкрикивая разнообразные матерные слова и умело мешая остальным пулеметным расчетам выполнять боевую задачу. Убить Кардан никого не убил, даже не ранил, потому что солдаты, правильно оценив ситуацию, немедленно попрятались кто куда, но вот проблем себе настрелял не меньше, чем пустых гильз валялось вокруг вышки. А когда закончились патроны, он так и уснул в обнимку с крупнокалиберным пулеметом, и только тогда осмелевшие соратники повязали бешеного прапора и отволокли на губу. Пусть хоть проспится перед трибуналом, сердечный!

Ночка. Предзонье. Я тебя забыла, сталкер!

Сталкер выпрыгнул через пару минут после того, как Ночка сбросила хабар. Маячок, вложенный в мешок с хабаром, исправно показывал его местоположение – километрах в двух за разломом, недалеко от обглоданных Зоной позиций древнего зенитно-ракетного комплекса С-75. Где-то неподалеку еще должен быть слабенький «трамплин»… Ночка помнила, как почти сразу после того, как сталкер прыгнул, ее «Совушку» тряхнуло и подбросило вверх. Значит, сталкер где-то рядом с «трамплином»… лежит. Садиться там, особенно с нештатным двигателем и кое-как работающим управлением, было сущим безумием, но ее и это не пугало. Безумием больше, безумием меньше… Такая уж выдалась ночка… Неправильная ночь, ночь не в счет, ночь печали, ночь беды… Эх, ночка-ноченька, темная сестричка…

Контрабандистка заставила себя думать, что все это происходит не с ней, не взаправду, и этот детский прием сработал. Кто-то равнодушный к опасности и беде Ночкиными руками управлял дерганым полетом полуживой «Совушки». Кто-то посторонний, не она, ухитрился посадить дельтаплан на плешивый, до звона вытоптанный чернобыльскими свиньями пятачок и отыскать злополучный мешок с хабаром. Кто-то бездушный и бесчувственный, а потому бесстрашный, неощутимый для мутантов, по наитию обходя аномалии, добрался до подножия выдыхающегося уже «трамплина», кто-то опять же чутьем определил – вот здесь он упал, вон кусты смяты, кровь… Вот здесь он полз к изгрызенному разрядами ремонтному боксу, здесь лежал – видны какие-то пятна. И все. Сталкера в бункере не было. Ни живого, ни мертвого. И девушка вдруг на самом деле успокоилась. Потому что все уже случилось, и душа ее, еще не взрослая, но уже освоившаяся в этом, в сущности, очень страшном мире, приняла случившееся и смирилась. Но душа не собиралась умирать в Зоне, она не хотела здесь оставаться. И Ночкино тело, неожиданно получившее какую-то странную чувствительность, оно тоже не хотело и не могло здесь больше быть. Зона саднила, занудливой кислой болью просачиваясь сквозь летный комбинезон, Зона тоскливо ныла в деснах, Зона гнала из себя Ночку, но убивать пока что не собиралась. Ночка подумала, что Зоне хочется, чтобы она ушла из нее, девушка всегда думала о Зоне как о живом существе, может быть потому, что видела ее без подробностей, сверху. И воспринимала как нечто единое. Она могла бы сравнить Зону с разумным океаном, с Солярисом, но кто же из современных девушек читал Станислава Лема…

Ночка вытащила из наплечной кобуры когда-то подаренный одним расчувствовавшимся бандюком «Глок», дослала патрон в ствол и зашагала к «Совушке». Пусть скоро полдень, пусть пулеметные расчеты периметра ее увидят – пусть, но оставаться здесь было нельзя – Зона не хотела ждать.

Издалека слышался топот, скулеж, хныканье, твари Зоны вышли на охоту. На гон это было не похоже, но твари двигались целеустремленно, не показываясь Ночке на глаза, но ощущаясь все ближе, почти рядом. Они гнали ее к дельтаплану, она чувствовала их своей истончившейся кожей – вон там, за кустами, стая слепых собак с поводырем-контролером, а там, слева, где торчат из бурого борщовника решетчатые лопухи завалившейся антенны, – пара кровососов, а там…

Ночка вышла к дельтаплану через час с небольшим. Закрепила на багажнике мешки с хабаром, сталкерские рюкзак и разгрузку, оказавшиеся почему-то совсем рядом, да еще и на самом видном месте, – не пропадать же добру. Места для разбега было, конечно, маловато, но ничего, и не с таких пятачков взлетать приходилось, справимся!

Вой, хныканье и топот раздавались уже совсем рядом. Девушка забралась на пилотское место и включила мотор. Затрещало реле, воздушный винт дернулся раз-другой и встал. Видимо, вечная батарейка оказалась на проверку не такой уж и вечной. А может быть, просто не потянула стартер советского производства. Запасной батарейки у девушки не было, старая, по всем законам, должна была еще работать и работать, но подвела, скисла, словно какой-то поганый «энерджайзер». Сдох заяц, не добежал… Теперь все. Не взлететь. А значит, пожить осталось совсем немного, полчаса до смерти, и это еще если очень повезет. Впрочем, ждать не имело смысла, только вот убивать себя было очень страшно. Ночка подумала о том, что с ней сделают твари, но решимости не прибавилось, только стало еще страшнее. А Зона вокруг уже кричала в голос, страшно и торжествующе, и крик ее слышало все Ночкино тело, маленькое и беззащитное, грешное и глупое – но свое. Контрабандистка зажмурилась и сжалась, пытаясь превратиться в молекулу, атом, точку, и у нее почти получилось, только внутри этой точки все так же бешено и больно колотилось сердце.

Дельтаплан вздрогнул, качнулся и пошел вверх, словно кто-то могучий устал ждать и мягко, но мощно наподдал снизу, выпроваживая незваную гостью, серо-рыжий дакрон на крыльях выпучился меж тонких нервюр, заскрипели натянувшиеся растяжки. Когда Ночка решилась и открыла глаза, Зона была далеко внизу, и восходящий воздушный поток возносил аппарат все выше и выше. Нет, не внизу была Зона. Зона не бывает вверху или внизу – она всюду, и либо ты внутри Зоны, либо она внутри тебя.

Ночка безжалостно скрутила некстати высунувшуюся откуда-то из подсознания визжащую, истеричную девку в тугой комок и усилием воли выкинула из себя прочь. Потом взялась за управление, выровняла аппарат и легла на курс к знакомому разлому.

«Такое бывает, – думала она, – редко, но бывает. Чтобы “трамплин” вот так ни с того ни с сего возник прямо под крыльями и не разорвал в клочья, а бережно, словно младенца, вознес над Зоной. Такое бывает».

Хотя прекрасно знала, что такого – не бывает.

Но женщины редко задаются вопросами «почему так», даже контрабандистки, для женщин все значительно проще – захотела жить, вот и живу, и хорошо, и нечего об этом раздумывать попусту, а то ведь и сглазить недолго.

Она покачала дельтаплан по курсу, проверяя управляемость, и на глазок прикинула высоту. Метров двести… Высоты хватало, чтобы дотянуть до части, оставалось только миновать периметр со сторожевыми вышками, но тут уж – как повезет. Возможности маневра у контрабандистки не было. Пройти над вышками на бреющем – тоже. Достанут.

Она впервые летела над Зоной днем, Зона всегда была для нее ночным существом, ощущавшимся как сплетение каких-то странных, словно живых потоков, агрессивных, безразличных, а иногда даже доброжелательных. Как будто она летела над огромным городом. Нет, не городом, скорее телом, существом. А сейчас привычная Зона словно затаилась, прикинулась мирной и даже благостной. Лес, поле, поселки какие-то, заборы… Таких мест на территории бывшей великой страны несчетное множество, а что людей не видно – так в российской глубинке сверху тоже людей не видно. И снизу тоже не везде. Мало людей стало, но есть же… И все-таки ощущение огромного замкнутого купола, полусферы, ограниченности мира не пропало. Это было похоже на модель вселенной в представлении средневековых ученых, оставалось только долететь до края хрустального купола и заглянуть за этот край. Там, за краем, была Большая Земля, там был настоящий мир без майора Репрингера и Кардана, мир с дальними дорогами и живыми городами, с такими разными людьми, в этот мир можно и должно было уйти, потому что сегодня Зона ее исторгла из себя навсегда. А Зона ничего не делает просто так, и ей лучше не перечить. А сталкер – что ж, сталкер пусть остается здесь, судьба, значит. Или наоборот, не судьба.

«Совушка» прошелестела мягкими крыльями над периметром, аккуратно развернулась против ветра и стала заходить на посадку. Внизу не стреляли. Ночка не знала, что майор запретил стрелять, хотя стрелки все равно ее не видели, не могли видеть – Зона вывела ее через черный ход и позаботилась о ее безопасности.

Бывшее футбольное поле надвинулось, выровнялось, быстро покатилось за спину, мягко толкнуло под крылья воздушной подушкой. «Совушка» словно не хотела садиться, словно чувствовала, что это ее последний полет, и пришлось всем телом навалиться на ручку, прижимая аппарат к земле. Дельтаплан дал козла, потом с хрустом коснулся площадки, пропахал сломанным шасси кривые борозды, чиркнул крылом по жухлой траве, развернулся и, наконец, замер. Все правильно, совы плохо летают днем и плохо садятся на землю. Их время – ночь. Девушка освободилась от ремней, выбралась на поле и упала на четвереньки.

И только тогда ее увидели.

* * *

Майору Репрингеру было о чем беспокоиться. Мало того что пропал ценный товар, который контрабандистка обязана была доставить из Зоны этой ночью, мало того что прапорщик Карданов, который должен был встретить эту самую контрабандистку, безобразно напился и нарушил все, что можно было нарушить. Ну, напился и напился, это ладно, с кем не бывает. А вот то, что открыл спьяну пальбу, – это уже серьезно, это трибунал. И в Зону ушла Ночка тоже без его, майора, ведома и дозволения, да еще на увечном аппарате. Так что под трибунал пойдет не только прапорщик Карданов, но скорее всего и он, майор Репрингер, тоже. Потому что Кардан непременно проболтается. Да что там проболтается… И так все всё узнают, все ведь так или иначе от Зоны кормятся. И полковник Хрыкин, и генерал Курощапов, и далее по иерархии. Так что трибунал скорее всего просто формальность. Разжалуют и отправят туда же, в Зону, искупать. А там – там уже знают, кто в Зону идет, те же когда-то прикормленные лично им, майором Репрингером, бандюки и встретят. Потому что как ни корми, а поглумиться над съежившимся бугром все равно приятно. Или кто-то из вольных сталкеров, там тоже есть подходящие человечки. Начальство у нас не любят, а уж бывшее и вовсе ненавидят, потому как дозволено и действующим руководством негласно поощряется. А это, стало быть, «при выполнении…». Ну и так далее. Хотя, может, и пронесет… Эх, хорошо бы, если бы пронесло! Если пронесет – валить отсюда надо, в отставку, на пенсию, в бега, наконец… Благо, запасец на старость имеется… Если его не реквизируют, конечно…

Майор подумал, что здесь все психи. В армии вообще много психов, такова специфика службы, армейская жизнь далека от жизни нормального человека, только кто сказал, что она нормальная, эта самая «нормальная» жизнь? Может быть, там, на гражданке, еще большие психи? Да и хрен с ними, но в предзонье все равны, все одинаково чокнутые, а уж в самой Зоне – и подавно!

Майор зло сплюнул и зашагал в сторону старого стадиона, отгороженного от остальной территории части внушительным бетонным забором. Там находилась якобы тайная перевалочная база, там под старыми трибунами располагалась каптерка прапорщика Кардана, мастерская и склад.

Закрытая территория, как ей и полагалось, охранялась двумя салагами, одетыми в бэушное, проситившееся от штатных и нештатных условий эксплуатации хабэ недоброй памяти Юдашкина. Салаги были вооружены карабинами Симонова[12], при виде майора слегка вздернулись, словно их поддели за шиворот, и самоотверженно засопели. Сторожим, стало быть, товарищ майор, бдим!

Сильно хотелось врезать солдатикам по конопатым мордам, ну, хоть за что-нибудь, хотя бы за того же Кардана, как они его выпустили, суки? Только вот без пользы это… Попробовали бы они того же Кардана не выпустить! Вот тут бы точно получили по сопаткам…

Майор, моргая от полумрака, зашел в крохотную, словно деревенский сортир, караулку, набрал нужный номер на древнем эбонитовом диске и с заметным усилием открыл бронированную дверь на закрытую территорию.

Когда майор шел через вытоптанное до состояния тертой джинсы футбольное поле, вдруг резко пахнуло электричеством. Что-то трескуче заискрило, потом глухо бухнуло, и прямо посреди площадки возник скребущий крылом по редкой траве дельтаплан. Откуда он возник – непонятно, да и не важно это было! Главным было не это. Контрабандистка вернулась. Мешок с хабаром был здесь, и он давал четкую отметку на майорском ПДА. Так что какое-никакое оправдание у майора появилось.

– Вернулась, девонька! – почти нежно пропел майор. – Надо же, вернулась, летунья, спасительница ты наша!

И побежал к повалившейся на жесткую, словно колючая проволока, траву контрабандистке.

Вернулась!

Вывела Зона через черный ход.

Ночка. Предзонье. Рупь за вход – сто за выход

– Ты, Светлана, сейчас не в себе, ты отдохни недельку, потом решишь, – уговаривал Ночку майор. – Развейся как-нибудь… Этим займись, шопингом, я знаю, в интернете читал, на женщин шопинг хорошо действует, умиротворяюще, или мужчину заведи, ты сама по себе девушка видная, будешь…

Ночка мотнула рыжей башкой и даже оскалилась.

– Ты что, майор, совсем, что ли, того? Совсем служба мозги съела? – зло выдохнула девушка. – Окстись, начальничек! Какой тут шопинг-жопинг, в этой сраной дыре? Мужчину, говоришь? Где это ты тут мужчину видел? Может, себя имеешь в виду, барсук ты холощеный? Все вы тут не лучше зомбяков. Да нет, хуже, зомбяки – те хоть в душу не лезут и под юбку, а вы…

Майор покосился на Ночкину фигуру, неразличимую под пятнистым угвазданным вусмерть летным комбинезоном, почему-то засмущался и совсем уж невпопад сказал:

– А ты, девонька, юбку и не носишь, я тебя в юбке-то ни разу и не видел.

– Ну, не под юбку… – Ночка тоже почему-то смутилась.

Добрая она была девка, в сущности, и майора было немного жаль, хотя, если разобраться, чего его, паразита толстомясого, жалеть? В Зону не ходит, сидит здесь, воображает, что чем-то рулит, все на старость копит, барсук и есть. И не молодой уже. Вон и лысина у него на башке намечается, и мешки под глазами, почки, наверное… А все мало! И вообще гадостно это – всю жизнь на старость копить.

– Ты пойми, Слана, – снова начал майор. – Вот ты уедешь, например, в Москву, на Большую Землю, и что там тебя ждет? Денег у тебя хрен да маленько, пара сотен тысяч зеленых от силы, а может, и того меньше. Ты что, думаешь, для Москвы это деньги? Тьфу это для Москвы, а не деньги! На такие деньги в столице ты и жилья путного не купишь, разве что конуру какую на окраине, да и то, если эти… риэлторы не облапошат. А жить ты там на что собираешься? Профессии у тебя нормальной нет, пилотские твои таланты в столице никому и на хер не нужны, кроме того, для закона ты преступница, так что ежели что вскроется, то куковать тебе, милая, на зоне до морковкина разговенья. Одну Зону на другую поменять желаешь?

– Так другие же как-то устраиваются, – начала было девушка, но майор почуял, что на верном пути, и наддал, даже слезы отеческой в голос подпустил:

– Другие, говоришь? А много ты других видела, которые устроились? Совсем не видела? Вот что я тебе скажу, как отец скажу, прямо: другие либо на панель идут, либо спонсора находят, а это та же панель, только этажом выше. Для панели ты не годишься, товарный вид не подходящий, да и спесива больно, тем более спонсоры – они нынче знаешь какие разборчивые? Да там такие павы в этой Москве, а ты птаха невидная, ночная, туда же… Такие павы!

Майор даже задницу отклячил, показывая, какие по Москве бродят павы. И губы сложил бантиком, бантик, правда, получился ненатуральный, скорее кукиш, чем бантик.

– Разберусь, – оборвала его Ночка. – Как-нибудь без твоих сопливых советов разберусь. В общем, документы, банковские карты, все что положено. Отдай, не доводи до греха. Контракта я с вашей братией не подписывала, но, помнится, договаривались мы, что как только почувствую, что Зона меня больше не принимает, так и сворачиваю аэродром. Помнишь уговор? А она меня больше не принимает. Вот так-то, майор!

Майор уже понял, что Ночка не останется, не такой уж он был дурак, чтобы не понять, только уж больно не вовремя все получалось – Кардан, паразит, сидит на губе, и неизвестно, когда его можно будет без особого шума выпустить. Девка вон ни с того ни с сего в столицу намылилась… Так что таскать из Зоны хабар, получается, некому. Хоть самому лети… Но самому не положено, да и уметь надо. Майор вдруг отчетливо понял, что на самом деле ничего-то он не умеет, даже командовать толком не умеет, Кардан всеми делами заправляет, а он, начальник, так… С боку припека. На какое-то мгновение ему захотелось самому сходить в Зону, может, после этого он хоть сам себя уважать станет. Но в Зону ходить тоже надо уметь. Неумеючи ведь и гробануться недолго, а у него еще кредит за дом под Рязанью не выплачен. Да и при чем здесь кредит, что еще за чепуха в голову лезет! Эх, а ведь девка-то хоть и слывет ведьмой, но простая, как дошкольница, и скорее всего не врет, что Зона ее из себя поперла. А может, и не врет, потому что ведьма, и точно знает, что не примет ее больше Зона, а значит, и соваться туда нечего. У баб свое чутье и свои заморочки. Сегодня подружки-подруженьки, а завтра сожрать друг дружку готовы. Вот и у Ночки с Зоной так.

– Ладно, – сказал майор. – Только ты того… уходи по-тихому, чтобы никто не видел и не слышал. Понимаешь? Карточки и документы сейчас принесу, жди пока здесь, никуда не уходи. И еще – одежду другую купи, хотя у тебя, наверное, есть. Юбку надень, туфли… Ну, джинсы хотя бы, знаешь, есть такие, тянучие, в облипку, стрейч называются. Тебе пойдет, ты худенькая. Не в летном же комбинезоне поедешь. На КПП тебя пропустят, я скажу, а если кто на станции спросит – скажи, к парню своему на присягу приезжала, он тут служит срочную. Приезжала на присягу, попала на похороны. Здесь это запросто, сама знаешь. Пожалеют и особо доставать не станут, полицаи ведь тоже люди. Поняла? Я тебе и бумажку нужную сделаю, чтобы все было чин чинарем.

Ночке стало смешно и как-то неловко. В части ее знали почти все, да и поселилась она здесь же, на жилой территории, снимала квартиренку у вдовы какого-то лейтенанта, сгинувшего во время одной из зачисток. Может, насмерть лейтенанта прибили, а может, не совсем. Бродит теперь по Зоне зомбяком неприкаянным, и возвращаться ему некуда. Кто ж его такого ждать будет? Не принято нынче ждать. Сама вдова получила за лейтенанта «смертные», да и укатила к маме с папой, молодая еще была, бездетная, а квартира в городке осталась пустовать. Кому она нужна здесь, эта квартира? А тут – какая-никакая, а денежка, пусть почти символическая.

Знали Ночку местные обитатели, некоторые догадывались даже, чем занимается, другие тоже догадывались, но неправильно, хотя логика в их догадках была. Чем может заниматься молодая девка в воинской части предзонья? Да именно тем самым и может. Подцепить, конечно, какую-нибудь гадость можно запросто, военные ведь тоже в Зону ходят, но, с другой стороны, и заработать можно нехило. И не узнает никто, посторонних здесь нет. Ночка таких не разубеждала. Ей, в сущности, было наплевать, что о ней думают. Здесь она работала, не ночная бабочка – сова, птица тайная, дневным глазом невидимая. А жить в полную силу собиралась не здесь, а все, что случается до настоящей жизни, – оно как бы и не существует. Ошибалась, конечно. Многие ошибаются. Пернатые души особенно. И не только здесь, в предзонье.

Жалко было расставаться с «Совушкой», привыкла она к своему аппарату, пилоты вообще относятся к своим машинам как к живым существам. А как же иначе? Ведь если не верить в машинную душу, то получится, что какая-то железка, и на тебе – летает! Железки сами по себе не летают, летают души людей, вложенные в эти железки. И пилоты.

Ночка быстренько собрала вещи. Вещей-то было всего ничего, так, сумка туристическая да рюкзак. Считай, с чем приехала, с тем и уехала. Карточки, их было три, зеленая, с какой-то нарисованной букарашкой на фоне травы, серо-серебристая и еще золотая. Пин-коды она помнила наизусть. Немного наличных, тысяч десять деревянными – это в карман джинсов. А карточки и документы – за пазуху, в бюстгальтер, как мама учила… Мама говорила «лифчик». Все-таки неудобно, наверное, городские девушки носят карточки в другом месте, в сумочке, как их сейчас называют – клатч? Подходящей сумочки не нашлось, ладно, сойдет и так… В Москве она во всем разберется, она быстро учится. Научилась же летать, научится и столичной жизни.

И тут Ночку прихватило, она даже на ногах не удержалась, опустилась на диван и так замерла.

Не будет больше вечернего предполетного не то холодка, не то озноба, росы на растяжках, тихого ворчания мотора за спиной, не будет распахнутого, испещренного багровым и желтым пространства Зоны под ночными крыльями «Совушки». Никогда больше она не увидит пронизанного сияющими во тьме жгутами силовых полей пространства Зоны Великой, не глазами, это глазами не увидишь, это видишь по-другому. Ведь Зона – она каждую ночь разная, когда напряженная, налитая страшной силой, Зона перед выбросом, а когда тихая, словно сытая кошка. Опасная всегда, и всегда по-разному.

И людей Зоны тоже не будет. Они просты, люди Зоны, иногда корыстны и злы, иногда добры и бесстрашны, чаще безразличны – они всякие. Они предсказуемы, как смерть, и так же неожиданны. Но в Зоне живут только те, кого она приняла, в крайнем случае те, кого она терпит. Но последние – недолго.

Девушка почувствовала, что Зона совсем рядом, словно присела с ней на дорожку, ах, подружки-подруженьки, одна уходит, другая остается…

«Дура, – подумала девушка, – романтичная дурища, понапридумывала тут всякого. Так ведь и рехнуться недолго. Нет, пора убираться отсюда, пора…»

Ночка набросила лямку рюкзака на плечо, ловко подхватила нетяжелую сумку, заперла дверь, оставив ключ под ковриком, и решительно зашагала к КПП.

Зона пушистым котенком свернулась у нее где-то под сердцем. Ночка не понимала, что это Зона, но чувствовала тепло, и от этого ей казалось, что все будет хорошо. А если бы и понимала, разве может женщина прогнать котенка? Разве что стерва какая, но Ночка стервой не была, не случилось у нее еще достаточно поводов, чтобы стать стервой. А так – тепло и не одиноко, чего еще надо?

Ми-ми-ми…

Ночка. Перегон

– Говорю же вам, пан полицейский, к жениху ездила. – Ночка посмотрела на полицейского честными глазами. – Ну чего же тут непонятного, ждала его, ждала, как дура какая, а от него полгода ни ответа, ни привета. Ну, я собралась скоренько, да и поехала. Да напрасно съездила, даже не повидались, сгинул он в Зоне, как и не было.

– К жениху… – недоверчиво протянул полицейский. – Много вас таких, к женихам которые. А скажите-ка мне, девушка, как вам удалось проникнуть на охраняемую территорию, да еще и обратно выбраться? Документы какие-нибудь на этот счет имеются? Или как?

Ночка, стесняясь, полезла за пазуху, чувствуя себя уж вовсе деревенской дурехой, да и пусть, лишь бы отвязались, да хоть бы отвернулся, рожа пассатижная!

Пассатижная рожа отворачиваться и не подумал, напротив, наблюдал за Ночкиными мучениями с каким-то садистским удовольствием. И понятно было по пустому мутно-ленивому взгляду, что не женщину он видел в Ночке, а некий бесполый, совершенно безразличный его мужскому организму объект. Существо полностью зависимое от его воли, бесправное и слишком доступное, чтобы интересоваться им всерьез.

Так, походя, в соответствии с собственным пониманием профессиональных обязанностей, смешать с прочим человеческим мусором, скапливающимся на станциях близ Припяти, да и делу конец. Даже обыскивать было неохота, да и брезговал он касаться задержанной, кто знает, чего эта деваха нахваталась там, в предзонье? В изолятор, а там есть кому ею заняться. Им за это деньги платят, вот пускай и разбираются. А он свое дело сделал, задержал. Надо же хотя бы раз в день кого-то задерживать?

– На похороны, значит, – разочарованно протянул полицейский, прочитав бумагу из комендатуры, выданную Ночке предусмотрительным майором Репрингером. – В Зоне жених служил… Да… Хорошо, если хоть хоронить было что.

Лицо у него на миг приобрело почти человеческое выражение.

– Ладно, ступай. Но смотри, до завтра не уедешь – заберу в изолятор до выяснения. Положено всех подозрительных, которые из Чернобыля вышли, забирать. Приказ такой. Кто вас знает, что вы такое. Жених, не жених, а порядок все равно должен быть. Тут вам не танцплощадка, тут режимная территория.

Ночка хотела было спросить, а что такого преступного в том, что она едет из Чернобыля в Москву, но не стала. Отстал – и ладно.

Два года назад она прилетела в предзонье на транспортнике. Прилетела, конечно, нелегально. И «Совушку» ее привез видавший виды старенький АН-24Т с веселыми, слегка пьяными пилотами, которые шутили, косились на ее ноги (она как раз была в юбке) и предлагали работать у них стюардессой, как будто на военных транспортниках бывают стюардессы. А потом всерьез пытались отговорить от дурацкой затеи с работой в предзонье. Похоже, она им и в самом деле понравилась, этим пилотам, потому что, отчаявшись отговорить упрямую барышню, летуны всерьез расстроились и жутко напились прямо на аэродроме. Так что когда за Ночкой пришел «уазик» из части, они уже лыка не вязали, только целовали на прощание по-братски, в щечку, да называли сестренкой.

Сейчас добираться приходилось как все, поездом. Ночка купила билет в плацкартный вагон, несколько раз прогулялась вокруг неряшливого вокзала, потому что больше делать было нечего, зашла в пару убогих магазинчиков, а потом ей надоело ходить, и она присела отдохнуть на облупленной лавочке.

Наконец, с опозданием на час, рельсы загудели, и на железнодорожном мосту прорезалась тоненькая черточка поезда. Состав то появлялся, то пропадал в просветах между товарняками, заполонившими подъездные пути, и вдруг неожиданно оказался совсем рядом. Нагло громыхнул сцепками, хрипло выдохнул пневматикой, лязгнул еще разок напоследок, дернулся и встал. Стоянка была короткая – две минуты. Ночка поднялась в плацкартный вагон, прошла по узкому проходу, отворачивая лицо от торчащих ног, отыскала свое место и присела на краешек скамьи. В вагоне было душно, пахло вареными яйцами, сонными человеческими телами, усталым железом и угольной пылью.

– Это какая станция? – спросил кудлатый спросонья мужик, свесив голову с полки, не дождался ответа, повернулся, ерзая задом в линялых штанах, и снова задремал.

Поезд дернулся раз, другой и покатил, раскачивая вагоны, покатил в Москву, увозя Ночку в красивую жизнь. Хотя, глядя на полустертые дорожным сном лица пассажиров, на торчащие отовсюду ноги в несвежих носках, девушка вдруг засомневалась, что она, эта жизнь, будет такой уж красивой. Разве может красивая жизнь начинаться с некрасивых людей? Хотя кто ее знает?

И вместе с чернобыльской ведьмой, отринувшей ведьмовство, вместе с бывшей контрабандисткой в красивую жизнь, в город Москву, отправился маленький и живой клочок Зоны.

Не то метка, не то узелок на память, не то талисман.

А может быть, семечко.

Ночка. Москва. Красивая жизнь

Последний раз Ночка была в Москве давным-давно, еще девчонкой, и столица запомнилась ей как город, который живет напоказ, шумно и нарочито, но душу свою прячет, и не только от посторонних, но и от себя самого. Что там, за этими стеклянными дверями, кто там? Чьи это окна светятся по вечерам, чьи голоса звучат за этими стенами? Тайна сия великая есть! Наверное, у москвичей особенные судьбы, а значит, они особенные люди. Все хотят стать особенными, и поэтому все так стремятся в Москву. Ах, Москва, промытые рассветы…

Как и многим простодушным людям из глубинки, Ночке вообще представлялось, что мир состоит всего из четырех главных частей – Москва, Заграница, Провинция. И еще Зона Отчуждения.

В провинции она родилась, научилась летать на дельтаплане, окончила школу. Провинцию она почти забыла, да разве дорожит птица, пускай и невеликого полета, скорлупой яйца, которая когда-то защищала ее от страшного и такого интересного мира? Не дорожит и не помнит, не хочет помнить. Да и мир этот на поверку оказался не таким уж страшным. И не таким интересным, да не таким уж и большим.

Заграница? О, Заграница! О ней можно было иногда мечтать, но Ночка почему-то не представляла себя там, в этой Загранице. Заграница казалась ей одной далекой страной, не очень даже и большой, в которой живут непостижимые для нормальных людей существа. И существа эти взаимодействуют со своей Заграницей по каким-то особым правилам, непонятным Ночке. Она никогда не станет такой, как они, тут и думать нечего! А поэтому – ну ее, Заграницу эту.

А вот Москва – это нечто среднее между Провинцией и Заграницей, к этому городу Ночка вполне сможет приспособиться, приспособилась же она к Зоне Отчуждения! И даже почти подружилась с ней, так почему бы не подружиться и с Москвой?

Ночка не понимала, что в Зоне Отчуждения она была кому-то нужна, пусть майору Репрингеру, пусть даже прапорщику Карданову, бандюкам, свободным сталкерам, торгашам хотя бы… да много кому!

Она была вписана в страшную индустрию Зоны, как санитарка вписана в индустрию войны. А вот в Москве она была не нужна никому. Некоторое подобие приязни столицы можно только купить, заслужить же – практически немыслимо. Да в конце концов, этот город находит место каждому, но как же мало осталось тех, кто с чистым сердцем мог назвать его своим городом!

Зона была чудовищем, но чудовищем живым, а Москва – гальванизированным трупом, городом-зомби с гнилой плотью, накачанной неправедными деньгами и чужой волей. Да откуда же было все это знать чернобыльской ведьме? Ах, Москва, сизари на брусчатке!

Она ступила на перрон Киевского вокзала, спустилась в подземный переход и остановилась, с удивлением разглядывая витрины многочисленных киосков. Витрины сливались в длинный блескучий ряд, в котором чего только не было! Ночка понимала, что все, что выставлено в этих витринах, – дешевка, ненужная чепуха, не стоящая даже тех грошей, которую за нее просили, но обилие и разнообразие этой чепухи изумляло.

Привокзальная площадь обрушила на нее тысячи непонятных, чужих звуков, невнятных говоров, гортанных, не русских и не украинских. Разговаривали все, но почему-то знакомая речь казалась тусклой и неразличимой, словно и не она была здесь главной. Толпы смуглых людей галдели, не то ссорились, не то договаривались о чем-то, не то просто радовались встрече. И голос древнего города не различался среди этого диссонирующего не то хриплого щебета, не то карканья.

У бордюра стояла какая-то старуха, нет, не старуха, скорее пожилая тетка с плакатом «Сдам комнату, недорого». Остановиться было негде, поэтому Ночка подошла было к тетке, но, вспомнив отеческие наставления майора, помедлила. Потом все-таки решилась и спросила:

– А сколько это будет стоить, если я сниму на неделю?

– А тебе зачем на неделю? – неприязненно спросила тетка. – На неделю я не сдаю, на пару часов, ну, на ночь в крайнем случае. Перепихнуться раз-два, да и ладно. Такой вот у меня бизнес. Только, вижу, это тебе не очень-то подходит.

Она еще раз оглядела Ночку, видимо, девушка ее не впечатлила – ни кожи, ни рожи, ни задницы, ни сисек. Да еще вдобавок и рыжая. Сразу видно, из провинциальных дурочек, понаехавших за счастьем. Видно, в родных краях и вовсе счастье перевелось, вот и подалась в столицу. На авось, чтобы хоть что-то изменить в своем беспросветном грядущем.

Но что-то в этой худенькой провинциалке все-таки было, какая-то простая и странная сила, что ли. И руки у нее были сильные, кисти крупные, но не изуродованные дурной работой, правильные руки. И лицо, обветренное, скуластое, с заметными конопушками вокруг носа, но твердое и даже жесткое. Нездешнее лицо, с таким лицом в секретаршах или продавщицах делать нечего, на панели тоже. У шлюх, пусть даже начинающих, лица всегда словно бы чуть-чуть размазаны, а у этой лицо четкое, словно рассекающее воздух, косметика на такие лица ложится плохо, да и не пользуется деваха косметикой.

Надо же, косметикой не пользуется, а еще в Москву приехала!

Но клиентов все равно не было, и женщина от скуки поинтересовалась:

– Откуда приехала-то?

– Из Чернобыля, – неожиданно для себя честно призналась Ночка. И добавила, чтобы не подумалось чего-нибудь: – По контракту работала.

– Медсестра? – смягчаясь, констатировала тетка. – Или связистка? Понятно. Отведала Зоны, а теперь, значит, Москву решила на зуб попробовать? Ладно, девочка, повезло тебе, ведь у меня сын в сталкеры ушел, вот уже три года прошло. И ни слуху ни духу. Непутевый он был, сын-то… Даже не знаю, жив ли еще.

Пожевала вялыми, неровно накрашенными губами и осторожно спросила:

– Скажи, а страшно там, в Зоне? Хотя ты, наверное, в самой Зоне-то и не бывала… Но все равно рядышком-то была. Страшно?

Ночка подумала и честно сказала:

– Иногда не страшно, иногда страшно. Когда как. Только ведь привыкаешь, хотя совсем привыкнуть нельзя. Кто вовремя не понимает – тот конченый человек. Не любит Зона-матушка ни трусов, ни наглецов.

– Это точно, – согласилась тетка, – ведь человек такая скотина, что ко всему привыкает. А привыкнув – наглеет. К войне привыкает, к Зоне привыкает, к Москве привыкает – к чему угодно. Где кошка сдохнет, там человек выживет, да еще и насерить умудрится. Господи, что же это люди с собой сделали! Ни одна тварь такого с собой не сделала, как человек! Ладно, милая. У меня жить тебе, конечно, не годится, не того ты поля ягодка, терпкая больно. А вот у моей сестры комната найдется. Только, чур, без регистрации, а то за регистрацию государство денежку требует, мало ему денег, нашему государству, хоть бы поскорее обожралось и лопнуло! Вот тебе телефон, позвони, скажи, от Марьи Алексеевны. Марья Алексеевна – это я и есть. А сестрицу мою зовут Александ-ра Алексеевна. Прямо сейчас и звони, а то куда ты пойдешь с баулами-то?

– Спасибо, – сказала Ночка, – а телефонная будка где, вы не подскажете?

– У тебя что, мобильника нет? – изумленно вытаращилась тетка. Похоже, факт отсутствия мобильного телефона у современной молодой девушки потряс ее гораздо больше, чем известие о том, что эта девушка из Чернобыля. – Надо же, из какой глухомани вычесалась! Мобильника нет! Поди да купи. Есть на что? Да чего я спрашиваю, раз комнату хочешь снять, стало быть, есть. Вот за углом «Связной», в Москве без мобильника делать нечего. Здесь у каждого бомжа мобильник, а то и смартфон. Вживую почти никто и не разговаривает, все по телефону.

«До чего же странный все-таки город Москва, – подумала Ночка, заходя в салон связи. – В Зоне, понятно, без ПДА никуда, но это же Зона! А здесь-то почему?»

Сначала она выбрала недорогую «Нокию» в корпусе черного цвета, не без труда отбившись от попыток ушлого продавца всучить ей навороченный «Самсунг» в сиреневом корпусе и со стразиками. Потом подумала и все-таки взяла «Самсунг», но без стразиков, конечно. Блескучки ей были ни к чему, а вот навигатор мог пригодиться. Кроме того, «Самсунг» чем-то напоминал привычный ПДА, только ПДА питался от вечных батареек, а смартфон следовало время от времени подзаряжать.

Выйдя из салона, она увидела неподалеку вывеску «Макдоналдса». Есть хотелось давно, и она зашла.

У стойки она растерялась, названия, которыми как горохом сыпала восточного вида девочка за стойкой, были ей непривычны, все, кроме, пожалуй, пепси-колы, что такое пепси-кола, она знала, у них в городе ею запивали паленую водку. А вот «Биг-Мак», «Чизбургер», «Биг-Тейсти», «Роял чизбургер» хотя и были на слуху, но все равно звучали странно. Такие названия были достойны каких-нибудь боевых кораблей, авианосцев или звездолетов, но никак не бутербродов, пусть многоэтажных и приправленных кетчупом.

– Обычный обед, – попросила Ночка. И получила булку с вялой теплой котлетой и стакан коричневого напитка.

Перекусив, она снова вышла в московскую духоту и вдруг осознала, что смысла большинства вывесок и рекламных щитов просто не понимает. Москва упорно не желала разговаривать с ней по-русски. У этого города словно бы образовался свой язык, неестественный, выморочный, чужой.

«Покупайте землю, Бог ее больше не производит», – написано было на громадном, распяленном над пешеходным переходом щите, и от этой фразы девушке внезапно стало жутко. Богу, который больше не производит ни земли, ни воды, скорее всего нет дела и до людей. А может быть, он и вовсе умер, Бог? И люди наперебой, отталкивая друг друга и топча упавших, бросились делить Божье наследство? В Зоне тоже не было Бога, но все, начиная от вольного сталкера и кончая последним бандюком, знали, что где-то он есть.

«Одну Зону сменяешь на другую», – вспомнила она слова майора и вздохнула.

«Привыкну, – подумала она, – как-нибудь привыкну. В крайнем случае вернусь в предзонье».

И внезапно отчетливо поняла, что в предзонье ей больше не вернуться. Теперь ее Зона здесь.

И Зона, та, которая внутри нее, шевельнулась, напоминая о себе. Маленький клочок Зоны Отчуждения, симбионт, почувствовал людей вокруг. Много людей. Большинство из них были измененными, даже, скорее, изуродованными, но не Зоной, а чем-то другим, гораздо менее могущественным и честным, чем Зона Отчуждения. Лишь некоторые оставались чисты. У Зоны внутри Ночки не было разума, зато были инстинкты, и они просто вопили, что это неправильно. Люди должны быть готовы к тому, чтобы жить в измененном мире, и то, что было в Ночке, призвано этому помочь. Пусть некоторые из этих людей погибнут, но кто-то изменится, мутирует, станет нечеловеком, тварью ли, высшим ли существом – не важно. Законы эволюции жестоки, но применимы ко всем живым. Почему люди должны быть исключением?

Их было много. А он был мал и слаб. Но это его не остановило.

Ночка. Москва. Мутанты на Арбате

Сначала Ночка подумала, что это сталкеры, может быть, даже военные сталкеры, экипировка-то у всех одинаковая. Круглые шлемы с непрозрачными забралами, темные армейские комбинезоны, тяжелые берцы, кевларовые броники, укороченные автоматы – похоже в общем-то. Во всяком случае, по Зоне в таком обмундировании ходить – на первый взгляд, самое оно!

Но потом поняла, что нет, никакие это не сталкеры. Сталкеры, даже военные, не ходят строем, они не любят укороченные 5,45-миллиметровые пукалки, в Зоне нужно оружие посерьезнее. Да и слишком эти ребята выглядели чистенькими и небитыми, чтобы оказаться сталкерами. А ведь небитых сталкеров в природе не бывает. И чистеньких тоже, плоховато в Зоне с нерадиоактивной водой, вот и моются мужики от случая к случаю.

Неподалеку от «Смоленской», нагло выставив неуклюжую угловатую корму из переулка, стоял здоровенный, крашенный белой краской автозак.

«Да это же полиция! – удивилась девушка. – Надо же, сколько здесь полиции! Зачем столько полиции на Арбате? Здесь же люди гуляют. Здесь должны играть музыканты, здесь поэты должны читать стихи, в конце концов, здесь должно быть просто красиво и весело. А какие могут быть красота и веселье под надзором полиции?»

Вечер оказался испорчен. Да, были здесь музыканты, около Вахтанговского театра играл даже небольшой духовой оркестр, у ног жеманного, какого-то ненастоящего памятника Пушкину под ручку с Натальей Гончаровой сидел смурной взлохмаченный гитарист. Наталья Гончарова с огламуренным поэтом почему-то вызывала ассоциации с дамой с собачкой.

Гитарист не обращал внимания на парочку за спиной и отвлеченно наигрывал что-то испанское. Фанданго? В распахнутом кофре поблескивали монетки. Попадались и бумажные купюры.

«Почему рядом с музыкальными инструментами или оружием деньги выглядят так убого и неряшливо?» – подумала Ночка.

И все-таки что-то с этими музыкантами, танцорами и прочими уличными затейниками было не так. Какие-то обязательность и регулярность чувствовались во всем этом пестром арбатском карнавале. И Ночка поняла, что это она здесь гуляет, а эти люди здесь работают. Это их работа. И сразу стало скучно и немного неловко. Арбат словно потускнел и смазался.

Ночка вспомнила легенду Зоны, Лешку Звонаря. Она никогда не встречалась с лучшим бардом Зоны Отчуждения, не довелось, но иногда, скользя в чуткой темноте над щедрыми на смерть и чудеса пространствами Чернобыльской поймы, она слышала в ПДА его песни. Зона хранила их и не желала отдавать внешнему миру. Песни стали ее частью. И сам Звонарь, как рассказывала легенда, тоже.

Она попыталась представить себе, что Звонарь поет на Арбате, хотя бы вон там, возле памятника долговязому Булату Окуджаве, – и не смогла. Звонарь был бы здесь явно не ко двору.

Она медленно прошла мимо художников, здесь их было много, они разговаривали друг с другом, спорили, втихую выпивали, что-то обсуждали. Это было похоже на сборище членов какой-то диаспоры, они были хозяевами на этом маленьком кусочке улицы, и казалось, что до прохожих им не было никакого дела.

Их пестрые творения почему-то напомнили Ночке ряды витрин в подземном переходе, такие же яркие и дешевые. У одного из полотен она задержалась. На холсте были изображены сюрреалистически скрученные деревья и хрупкая фигурка человека между ними. Сначала Ночке показалось, что это Ржавый Лес, она уже было хотела заговорить с художником, но, присмотревшись, она увидела, что нарисованный лес мертвый. А Ржавый Лес мертвым не был. В Зоне вообще не так уж много мертвого, там много смерти, а это – не одно и то же.

Она дошла до ресторана «Прага». У старой станции «Арбатская», на той стороне улицы, виднелся еще один автозак, тоже белый, как холодильник, повернутый плоским боком, так что видно было зарешеченное окошко. Рядом расслабленно курили облаченные в свои дурацкие скафандры полицейские.

Ночка решила вернуться на Смоленскую площадь и неторопливо пошла обратно. Старый Арбат кончился, он оказался коротким и немного ненастоящим. В общем, он разочаровал Ночку.

И тут неожиданно она увидела мутантов.

Они пестрой толпой вывалились на арбатский перекресток откуда-то со стороны знаменитого в советские времена пивбара «Жигули» и сразу заполнили и без того тесную улицу. Здесь были кровососы в жутких и совершенно неправдоподобных силиконовых масках, множество кособоко пританцовывающих зомби разного пола, возраста и степени сохранности и даже один псевдогигант, очень смешной и вызывающий ассоциации с рекламой мозольного пластыря. В ногах московских мутантов путались раскрашенные под слепых псов собаки всевозможных пород – от чихуа-хуа до питбулей. Похоже, даже привычным ко всему московским собакам в такую теплынь краска на шкуре не нравилась, они отчаянно чесались, тявкали, поскуливали и норовили тяпнуть кого-нибудь за ногу.

Вот теперь стало по-настоящему весело! Уходить Ночке сразу же расхотелось, и она решила досмотреть шествие до конца.

Между тем толпа самодеятельных мутантов ухитрилась как-то организоваться и образовать нечто вроде нестройной колонны, над колонной поднялись напечатанные на принтере плакаты: «Свободу мутантам Чернобыля!», «Российское гражданство жертвам российского произвола!», «Мутанты тоже люди!», «Мутанты – наше будущее, береги его!».

Плакаты были нелепые, но забавные. Вообще все это было нелепо, но тем не менее здорово, и Ночка по-настоящему развеселилась. Какая-то девушка, не в маске, но с надписью на груди «Я твоя соска-кровососка!», забралась на шею пританцовывающего псевдогиганта и размахивала флагом с нарисованным на нем знаком радиационной опасности. Глаза у девушки прямо-таки сияли, видно, ей очень нравилось считать себя кровосоской.

И тут появилась полиция. Полицейские взяли прозрачные пластиковые щиты вперехлест и стали умело оттеснять демонстрантов обратно в переулок. Там уже маячили белесые, словно дохлые рыбы, туши подъехавших автозаков.

Колонна смешалась, люди пытались сцепиться локтями, кто-то закричал, упал псевдогигант с девушкой на плечах. Потом люди дрогнули и стали разбегаться. Их били дубинками, роняли на брусчатку, ловко винтили и волокли к машинам. Не всех, правда, а только тех, у кого были плакаты. Безликие, круглоголовые полицейские были похожи на матрешек из кошмара, такие же страшные, темные и неумолимые. Легко быть жестоким, когда у тебя нет лица!

«За что их? – подумала Ночка. – Они же никому не мешали, наоборот, было весело и интересно. Неужели теперь вся Москва такая?»

Ее толкнули локтем, плечом, потом толпа подхватила ее, крутанула пару раз и прижала к двери какого-то магазинчика.

И тут Ночка почувствовала рядом с собой тварь Зоны. Она была здесь, на Арбате. Это была совсем молодая, неопытная тварь, она только что родилась, и она была в ярости.

– Господи, – успела крикнуть Ночка, – Господи, люди! Сейчас вас будут убивать! Люди, бегите! Бегите!

Ее не слышали, потому что кричали все, а если и слышали, то не обратили внимания. Никто из обитателей и зевак Арбата до сих пор не видел настоящего кровососа. Некоторые не увидели и сейчас, хотя это именно он их убил. Не успели.

Жуткая серая тень метнулась наискось, и тотчас же цепь полицейских распалась и мгновенно превратилась в толпу, уравняв себя в беспомощности с митингующими. Несколько сбитых мутантом черных матрешек покатились по брусчатке, щедро кропя ее красным. Пластиковые щиты хрустнули, ломаясь, как дешевые крекеры. Сорванные с голов круглые шлемы покатились, запрыгали по мостовой. От кровососа не спасали ни щиты, ни легкие бронежилеты. Кровососу не страшны были куцые малокалиберные автоматы полицейских, хотя бы потому, что в него надо было сначала попасть, а прежде чем попасть – увидеть.

Полицейские умели сдерживать толпу, вооруженную в лучшем случае палками и камнями, они могли грамотно разделить эту толпу, выделить и свинтить пару десятков человек – на это их натаскивали. Но противостоять твари Зоны они были не готовы. Быть сталкерами их никто не учил.

Нечто стремительное, грязно-серое металось среди охваченных ужасом темных фигур, легко сшибая их на брусчатку, шутя вспарывая когтями кевлар бронежилетов, сбивая со стриженых голов дурацкие шлемы. И полицейские, в сущности, почти еще мальчишки, внезапно поняли, что их убивают. И, закрывая головы руками, подвывая от ужаса, побежали к своему автозаку.

Нечеткая фигура на миг возникла перед Ночкой, взмахнула когтистой лапой, но не ударила, а клекотнула что-то и тотчас же метнулась вдогонку полицейским.

На миг девушке показалось, что она разглядела испятнанные алым лохмотья на груди чудовища. Еще можно было различить надпись «Я твоя…».

Но ведь этого не могло быть!

Или могло?

Ночка. Москва. Теплый стан

– Надо же, что творится! – сказала Александ-ра Алексеевна, заходя на кухню, где Ночка готовила нехитрый завтрак. – В Мерзляковском-то переулке мутанта застрелили. Ну, того самого, который полицейских на Арбате порвал. Неужели не слышала? Да что ты! Полицейских убило пятерых или шестерых, да еще в больнице несколько человек. Одна девушка пропала, ищут, нигде найти не могут. Ни тела, ничего, никаких следов, хотя говорят, что видели ее среди митингующих на Арбате. И чего молодежи дома не сидится? Митинги им подавай да ночные клубы. Ну, насчет девушки не знаю, с девушками в Москве всякое случается, на девушек и без мутантов охотников хватает, а вот полицию побили. Некоторых, пишут, в клочья порвало, и бронежилеты не спасли.

Она неодобрительно покосилась на Ночкины коленки и продолжила:

– Я, когда сюда ехала, в «Метро» прочитала. Там и фотография есть этого мутанта, жуткая тварь! Надо же, до чего довели Москву! Чеченцы, азербайджанцы, таджики, киргизы… На рынок пойдешь, так по-русски никто и не разговаривает, одно только «гыр-гыр-гыр» и слышно со всех сторон. А теперь вот еще и мутанты…

Она замолчала ненадолго, зачем-то подошла к окну, словно ожидала увидеть команду мутантов-гастарбайтеров, укладывающих плитку вместо уже привычных таджиков. Мутантов поблизости пока что не наблюдалось, поэтому Александра Алексеевна перешла к проблемам попроще, житейским.

– Ты деньги-то за комнату приготовила? – деловито спросила она.

Ночка протянула хозяйке конверт с деньгами, пятнадцать тысяч, по местным меркам деньги невеликие. Хотя ее мать, инженер с высшим образованием, столько не зарабатывала. Но это не в Москве, это там, в далеком от Первопрестольной краю, за МКАД. Там все не так, как в столице.

Матери она недавно отправила пять тысяч долларов через Western Union и телеграмму, что все в порядке, что вернулась из командировки и теперь устраивается в Москве, так что пусть не беспокоится и позаботится о себе, а в случае чего позвонит. И добавила номер своего мобильного телефона. Насколько она помнила, когда она уезжала, никакого телефона, ни домашнего, ни мобильного, у матери не было. Хотя теперь, наверное, есть. Мать пока не звонила.

– Прикончили, говорю, мутанта, – продолжала хозяйка, пересчитав купюры и аккуратно убирая их обратно в конверт. – Эту тварь прямо-таки напополам разорвало, из чего стреляли, не пойму, из пушки, что ли? Это не полиция, наша полиция только и думает, как бы деньги с граждан слупить, а чуть что случится – так их днем с огнем не сыщешь. Нет, точно не полиция. Это, наверное, ФСБ, только там стоящие люди покамест и остались.

Подумала, пожевала бесцветными губами, вздохнула и добавила ни к селу ни к городу:

– Всех бы их так… напополам!

И непонятно было, к кому это относилось.

Хозяйка забрала деньги, предупредила, чтобы Ночка не забывала закрывать вентили на стояках, когда надолго уходит, и, посчитав свою миссию выполненной, отбыла на дачу.

Пожилые, да и не только пожилые москвичи летом только приезжают в город, а жить предпочитают за городом, на дачах. Так что летом в городе остаются только приезжие да молодежь. Теперь вот еще и мутанты. Такой уж это город, Москва.

Газету хозяйка оставила на кухонном столе.

Фотография действительно оказалась не лучшего качества, мутанта на ней почти не было видно, все заслоняли спины полицейских, высоко поднятые камеры и микрофоны корреспондентов да мобильники зевак. Но вырванную из плеча переднюю лапу и изуродованные ротовые щупальца можно было разглядеть.

Ночка пошла в комнату, включила ноутбук и поискала на Яндексе. Там фотографий убитых мутантов оказалось на удивление много. Давешнего действительно разорвало чуть ли не напополам, похоже, стреляли с близкого расстояния из крупного калибра, скорее всего картечью или турбинкой. Российская полиция таким оружием не пользуется, ФСБ, скорее всего тоже. Крупнокалиберный дробовик – оружие американских полицейских и еще сталкеров. И кровососов правильно убивать именно так, почти в упор, картечью, опытным сталкерам это хорошо известно.

Американские полицейские на московских улицах встречаются, увы, редко. Значит, в Москве появились сталкеры. И не те, что, сколотив некоторое количество деньжат, вышли из Зоны, стали добропорядочными обывателями и постарались навсегда забыть о Зоне, а сталкеры настоящие, действующие.

Это подтверждалось множеством материалов на различных сайтах, посвященных мутантам в Москве. Мутанты появлялись словно бы ниоткуда, успевали кого-то убить, а иногда и не успевали, потом, очень скоро, их находили мертвыми. Официальная пресса о мутантах сообщала вскользь, как о чем-то незначительном и неопасном, даже курьезном.

Но был интернет, и он не молчал, хотя стебался по поводу мутантов вовсю, но за всем этим шутовством чувствовался настоящий страх.

В городе появились мутанты.

В городе появились те, кто их убивает, а значит – сталкеры.

А раз появились мутанты и сталкеры, значит, появятся и аномалии с артефактами. Выходило, что скоро сама Зона Отчуждения собственной персоной придет в город. Ждать осталось недолго. Да ведь Москва сама по себе огромная аномалия, так что где же еще возникнуть очередной Зоне Отчуждения, как не здесь?

Нужен только небольшой толчок.

Ночка и подумать не могла, что она ко всему этому хоть немного, да причастна. Потому что те, кого хотя бы раз коснулась Зона, носят ее с собой. И получают способность инициировать других, тех, кто пригоден для инициации. Покидающие Зону всегда получают от нее последний подарок.

Кот в мешке, и тот был бы лучше, честное слово!

Ночка. Храм Бориса и Глеба в Зюзине. Это все из-за меня!

Ночка жила в Москве всего месяц, но уже успела не на шутку разочароваться в столице. Она даже не знала теперь, стоит ли покупать здесь квартиру, тем более что денег у нее, по московским меркам, разумеется, оставалось не так уж и много. И тратились они в Москве быстро и непонятно на что. А еще – еще Ночке было просто скучно. Видимо, для того чтобы получать удовольствие от злачных мест столицы, нужно принадлежать к определенной породе людей, а кроме того, обладать неким талантом, позволяющим ввинчиваться в столичную тусовку, как штопор в бутылочную пробку. Ну а потом… в содержимом откупоренной бутылки тоже надо разбираться, чтобы почувствовать его вкус и, чего доброго, не нахлебаться отравы. А это еще один талант. У Ночки ни одного из этих талантов, увы, не оказалось.

Попробовать найти работу? Но на какую работу могла рассчитывать девушка, не обладающая ни деловой хваткой, ни модельной внешностью, не знающая языков, не умеющая…

Не умеющая практически ничего. Летать над Зоной, чувствовать аппарат как собственное тело, ловить малейшие движения пространства под крылом, угадывать среди аномалий безопасные места для посадки – все это здесь было не востребовано. Хотя иногда ей очень хотелось полетать над Москвой. Ей почему-то казалось, что, увидев столицу с высоты полета своей «Совушки», она сумеет понять этот город, по-настоящему почувствовать его и, может быть, отыщет место для безопасной посадки. Как знать?

Но летать над Москвой можно было только по особому разрешению, а кто же его даст бывшей чернобыльской ведьме? Это тебе не Зона Отчуждения, тут правила куда строже.

И еще.

Последнее время вокруг нее происходили странные вещи. Некоторые люди как будто приобрели двойную сущность, вторую, совершенно нечеловеческую ипостась. И пусть они внешне пока что почти не отличались от обычных людей, да и вторая их ипостась была не слишком похожа на известных ей тварей Зоны, но все-таки это были уже не совсем люди.

Более того, в подъезде дома, где она снимала комнату, теперь творилось нечто непонятное и страшное. Сосед по лестничной клетке, запойный алкоголик, до сих пор совершенно безобидный, хотя временами и шумный инвалид, прошедший Чечню, внезапно сошел с ума и перегрыз горло продавщице овощного ларька, не то вьетнамке, не то бурятке, тихой и услужливой молодой женщине. Впрочем, с алкоголика что взять, кроме того, Чечня…

Вот только когда за ним пришли, сопротивлялся однорукий сосед долго и страшно, покалечил двоих омоновцев, так что его в конце концов пришлось застрелить. Ночка раньше встречала его во дворе, с каждой встречей он все больше походил на зомби, и пахло от него в точности как от зомби, хотя, наверное, все алкаши такие… Но этот, похоже, действительно в конце концов превратился в зомби.

А однажды, выйдя во двор, она оторопела. На вытоптанном газоне деловито рылись самые настоящие бюреры. Во всяком случае, эти низкорослые, грязно-коричневые существа были очень похожи на бюреров, хотя дневного света, очевидно, совершенно не боялись. А за вкопанным в землю дощатым столиком, где в хорошую погоду собирались вечно праздные и слегка поддатые окрестные мужики, теперь азартно стучали костяшками домино полусгнившие зомби. Но самое страшное она увидела на детской площадке. Среди вытесанных из бревен уродливых идолов, призванных изображать сказочные персонажи, может, гномов, а может быть, леших, но больше всего похожих на пациентов лепрозория, среди качелей, дощатых грибков и прочих непременных атрибутов московских дворов, проворно скакали жутковатые мелкие существа, отдаленно напоминающие некрупных кровососов. Существа верещали, азартно дрались, вырывали друг у друга что-то кровавое и мерзкое. За всем этим безобразием спокойно наблюдали рыхлые бесцветные создания с морщинистыми губастыми ртами и отечными тумбообразными ногами. У ног тварей ворочались тяжко дышащие, испятнанные язвами слепые псы.

Ночка зажмурилась, напряглась, словно выныривая из кошмара. Двор дрогнул, размылся на миг и снова стал обычным.

Двор как двор. Мужики-доминошники, нормальные мужики, вон и бутылка имеется, да не одна, азартно вопящие дети на качелях, какой-то потрепанный пенсионер весь по щиколотку в таксах. Прямо-таки местный собачий пастырь. Все как обычно.

Но Ночка откуда-то знала: твари никуда не делись, они здесь, в этих пока что людях, они еще не главные в этом жутком симбиозе. Но это только вопрос времени.

«Со мной что-то не в порядке, – подумала она. – Это все Зона проклятая, все она…»

Ночка никогда не была религиозной. Да, крещеная, православная, мать когда-то окрестила, в российской глубинке крестили практически всех детей, разве что родители попадались чересчур идейные или просто с прибабахом. Но таких было мало. Крестили не потому, что истово верили, а просто потому, что такой уж установился в народе порядок. Крестины – вроде прописки у Господа Бога. Пришел в этот мир – будь любезен, пропишись, а не то, чего доброго, могут случиться неприятности. Так что лучше уж застраховаться. А вдруг…

Но в церкви девушка бывала редко, чудно2 казалось ей в церкви, душно как-то и даже немного страшновато. И пахло там неживым – ладаном и тленом.

Вот венчается молодая пара, вот родители при-шли окрестить чадо, а рядом в рядок стоят гробы, покойники ждут отпевания. Хотя ждут не покойники, им-то уже ждать нечего, ждет родня, ждут сослуживцы, друзья, просто знакомые…

В церкви встречались рождение, жизнь и смерть, и чувствовать это было немного жутковато, хотя все-таки… В церкви был покой, и этот покой примирял всех.

И Ночка решила сходить в церковь. Она мало знала о московских храмах, проходила мимо, отмечая ухоженность и какую-то даже самодовольную сытость подновленных стен, иногда ей хотелось зайти внутрь, но почему-то ни разу так и не зашла. Для себя отговаривалась, что незачем тревожить Бога по пустякам, хотя на самом деле побаивалась, что церковь ее просто-напросто не примет.

Все-таки человек, добровольно ушедший в Зону Отчуждения, ушедший из-за корысти, чувствует себя виноватым, если не перед Богом, то перед людьми. Зачем полез куда не следует, спрашивается? Вот ужо будет тебе…

А вернувшийся – как бы виноват вдвойне. Пришел, денег хапнул… А мы тут за гроши пуп надрываем!

А еще Ночка не верила, что Бог принимает каждого, а значит, и истинной безоглядной веры в Бога в ней не было. Там, в чернобыльских небесах, она верила в Зону, вера эта была смутная, языческая, но Зона – она тут, рядом с тобой, она в тебе, как тут не верить? И еще – милосердие было не свойственно Зоне Отчуждения. И, продолжая в глубине души верить в Зону, поверить в милосердного православного Бога было трудно. А так хотелось!

Наконец она решилась. Зашла в сеть, вывела на экран карту города с расположением храмов и монастырей, ткнула курсором наугад, зажмурив глаза, – словно на судьбу гадала. И пока не доехала до «Каховской», все думала, что ничего особенного в посещении храма нет, люди же ходят. Но все равно было как-то не по себе, в Зону летать и то было привычнее. Может, потому, что в Зону она именно летала, а не добиралась на метро и потом долго шла пешком.

А когда вышла из метро и уже почти дошла до поворота на Керченскую, вспомнила, что забыла купить платок и что с непокрытой головой в храм ее не пустят. Пока искала платок, немного успокоилась и вышла на Перекопскую уже как полагается, в платке. Прохожие удивленно косились на хрупкую рыжую девушку с суровым лицом, на голове не то бандана, не то чалма, шаг широкий, не девичий, кулаки сжаты до белых костяшек. Будто бы и не в церковь собралась, а в прокуратуру по повестке.

Дойдя до высокого крыльца, удивившись шарахнувшимся от нее в стороны церковным нищим, она вздохнула и вошла.

И сразу пространство храма, сверкающее позолотой окладов, бирюзой и киноварью росписей, с множеством оправленных в это мишурное великолепие суровых охряных ликов, сомкнулось вокруг нее, отрезав от города. И от Зоны.

И клочок Чернобыля, вросший в Ночкину душу, забился, будто в агонии, но не умер, а наоборот, словно полыхнул вовне и разлетелся жгучими брызгами. Кто-то вскрикнул, кто-то бросился к выходу, кто-то подался к иконостасу, словно пытаясь укрыться. И древние лики, стряхнув позолоту окладов, гневно уставились на Ночку неистовыми глазами мучеников и воинов.

– Бог простит, но не забудет! – послышался тяжелый, нечеловеческий голос. Или показалось?

И длинно и гулко, словно бы сам собой ударил колокол на звоннице.

Пространство сжалось и разжалось, что твой гигантский кулак, и храм изверг Ночку из себя. Изблевал.

Ночка бежала по улице прочь, комкая ненужный платок в руках, потом остановилась, посмотрела на светлое здание с куполами, перевела взгляд на какие-то подсобки, сараюшки, гаражи – церковь ведь тоже организация, а значит, ей требуется и транспорт, и прочее хозяйство, и неожиданно для себя успокоилась.

Ну, не принял ее храм, отторгнул, как паршивую овцу. А может быть, она и не овца вовсе? И вообще когда-то в молодости знакомые парни употребляли слово «овца» исключительно в пренебрежительном смысле. Но ведь и Зона тоже… А с Москвой вот покамест неясно, не то принимает она ее, не то нет.

Ночка почувствовала отчуждение. Чувство было сладким и пронзительным. И на миг ей стало пусто, спокойно и легко. Одна так одна, ничего нового, в сущности, не происходит. А Бог, который не для всех, который не захотел ее принять, скорее всего очень слабый и капризный Бог. И это не ее Бог… Ночке внезапно захотелось заплакать.

– Эй! – Она почувствовала, что ее трогают за плечо. – Девушка, храм тебя не принял, да? Не принял, я же почувствовал, хотя стоял у дверей. Я всегда там стою.

Рядом с ней стоял один из церковных нищих, непривычно опрятный бомж, пахнущий тленом и ладаном, стоял и смотрел на нее светлыми доверчивыми глазами.

– Не отчаивайся, милая, – мягко продолжал бомж. – Бог – он не везде такой, как здесь. Понимаешь, какие прихожане, такой и Бог. Я вижу, ты в себе несешь беду, но дьявола в тебе нет, уж дьявола-то я бы сразу заметил. Я врага человеческого хорошо вижу, в ком он есть, а в ком его нет. Ты вот что, сходи в Сергиев Посад, там место древнее, намоленное, глядишь, и помогут чем… А мне, убогому, дай рублей сто-двести, пойду, согрешу, выпью, у храма выпивать нельзя, а вон в том скверике можно. Мы завсегда там выпиваем. Да и не такой уж и грех это, если за спасение чьей-то души выпить. А мы только за спасение и пьем, ну, еще когда за упокой… Ты не думай, у нас деньги есть, только те деньги, что у храма подают, на выпивку тратить нельзя, Бог обидится. А если прямо здесь подашь, за оградою, то можно.

И добавил, когда Ночка дала ему пару сотен и повернулась, чтобы уйти:

– Только ты пешком туда иди. Бог любит, когда к нему пешком приходят…

Юродивый, что с него взять!

Ночка. Сергиев Посад. Нет для тебя благодати, девочка!

До Сергиева Посада почти сто километров. Двое суток пешком по Москве и ближнему Подмосковью, и пройти их нелегко, если ты, конечно, не марафонец и не спецназовец на марше. Да и стоит ли слушать какого-то юродивого? Какое дело Всевышнему, каким транспортом ты до него добрался? На звездолете прилетел, на такси приехал или пешком притопал? Главное – с чем ты пришел, с верой или с сомнениями. С верой дело обстояло непонятно, а сомнения – сомнения, конечно, были. Немного поразмыслив, Ночка решила добираться до Сергиева Посада электричкой. А что, для нынешней России электричка – это почти что пешком.

Ярославский вокзал всегда был самым бестолковым вокзалом Москвы. Рядом Ленинградский, вот этот – совсем другое дело, там и московский бордюр норовит прикинуться питерским поребриком, там даже цыгане какие-то не цыганские, а можно сказать, европейские. В общем, прямая дорожка к пресловутому окну в Европу.

А вот Ярославский – это скрипучая калитка в провинцию, там уже не поребрик, и даже не бордюр, а простодушная бровка.

И все поезда с Ярославского вокзала идут в Россию.

Грязно-зеленая электричка, возившая, наверное, во времена оны колбасные десанты в столицу, поскрипела изношенными потрохами, пошлепала дверьми, да и тронулась, потащила свой ржавый, погромыхивающий хвост прочь из мегаполиса. Словно время назад откатывала, рутинно, но и бережно тоже, чтобы не поранить прошлое и не оскорбить будущее.

Что там езды-то до Сергиева Посада? Полтора-два часа, это ведь недолго для жителя Москвы. А если полтора-два века? Да что там, для российской провинции и эпоха – не срок. Глубинка она на то и глубинка, что в ней даже время тонет.

Когда поезд подошел к перрону Сергиева Посада, уже наступал вечер, и город стал похож на слегка порыжевшую фотографию, сделанную давно, еще каким-нибудь «Зенитом» или «Сменой», и аляповато раскрашенную в фотошопе.

Ночка полюбовалась на памятник Савве Морозову, сидящему спиной к поездам и неодобрительно взирающему на свежеоткрытый «Макдоналдс». Пересекла привокзальную площадь, на которой ближе к вечеру кучковались неопрятного вида молодые люди с бутылками пива в руках, прошла мимо рынка, мимо стайки тихо разговаривающих о чем-то, каких-то словно бы пыльных мужчин и женщин, наверное, паломников… Еще несколько шагов по неширокой улочке, и она оказалась на смотровой площадке.

Свято-Троицкая Сергиева Лавра распахнулась перед ней огромная и светлая, на нее хотелось смотреть и смотреть, и там, укрытое древними стенами, гнездилось что-то сияющее, мощное, налитое спокойной, уверенной силой. И непонятное, хотя в общем-то доброжелательное. Такой бывала иногда Зона, вспомнила Ночка, но редко.

Здесь тоже была зона – Зона Веры, воплощенная в труде рук и душ человеческих.

Храмы носят имена праведников, но возводят их обычные, грешные люди. А что, разве у них плохо получается? И у священников, если разобраться, тяжелая и грязная работа, ведь как бы то ни было, но в храм человек приносит свои грехи и надежды. Чтобы оставить здесь свои грехи и получить взамен грехов благодать и покой, а надежды, конечно же, приберечь для себя. Так стоит ли требовать от служителей храма поголовной святости? Или трезвости? Или бескорыстия?

Мы несем им свою грязь, так мудрено ли, что некоторые из них не слишком чисты? Нам это важно? Ведь дело-то свое они худо-бедно делают! Мы же не требуем, чтобы врачи все поголовно обладали отменным здоровьем, нам надо, чтобы они нас лечили. Вот и со священниками так.

Впрочем, монахов на улицах старинного городка попадалось на удивление немного. Работа, будни – все как у обычных людей.

Девушка сняла номер в гостинице неподалеку от Лавры и вышла прогуляться – вечер был ласков и покоен, хотелось просто ходить, ни с кем не вступая в разговоры, никого не задевая, просто ходить и дышать золотым воздухом этого места.

Но благостной прогулки, увы, не получилось.

Неподалеку от гостиницы ее встретила толпа паломников. Может, это были те же самые паломники, которых она встретила на Блинной горе, только теперь их стало намного больше, а может, другие, паломники ведь со стороны не сильно отличаются друг от друга. А тут еще и толпа. Нет, даже не толпа – стая, и намерения у этой стаи были самые решительные. Стая развернулась, неотвратимо охватывая девушку серой, невнятно ропщущей дугой, у нее, у стаи, оказалось одно лицо на всех, неистовое, распаленное и фанатичное, у стаи и чутье было единым, и этим чутьем стая сразу и безошибочно определила чужого.

– Одержимая! – резанул чей-то срывающийся голос. – Ведьма! Дьявольской подстилке не место в Божьих чертогах!

И серое, многорукое и беспощадное, люто и невнятно бубня не то молитвы, не то матерные ругательства, мгновенно оскалившимися от ненависти ртами надвинулось на Ночку. И на Зону в ней.

«Разве верующим дозволено так ненавидеть?» – успела подумать Ночка и ужаснулась, потому что поняла, что эти сплавленные яростью люди хотят ее убить. Вот так просто, взять и убить, всего-навсего потому, что почувствовали в ней нечто чужое. И испугались.

– Зона… – не то выругалась, не то взмолилась она. – Зона, проклятая…

И Зона ее услышала. И, как умела, попыталась спасти.

Наверное, лучше бы было, если б она этого не делала.

Зона расплавленным золотом хлынула в ее такое уязвимое, человеческое тело, заполняя его своей силой, делая нечувствительным к боли, стремительным и смертельно опасным. Зона вошла в ее разум, наполняя его тяжелым, ртутным стремлением выжить во что бы то ни стало, а значит – при необходимости убить не сомневаясь. Зоны в Ночке оказалось не так уж и много, но никогда не сталкивавшимся с тварью Зоны паломникам хватило и этого.

Ночка пришла в себя в каком-то переулке, позади громко кричали, нет, даже уже не кричали – выли, хрипели, хлюпали вспоротыми легкими… Она все еще оставалась тварью Зоны, но человеческий разум уже вернулся к ней, и человеческая душа тоже, и душа эта ужаснулась содеянному, содрогнулась и беззвучно закричала от нестерпимого ужаса и стыда.

Стремительной тенью Ночка промчалась по улице, слепо рванула кого-то в вестибюле раз, другой… Не обращая внимания на застучавшие откуда-то сбоку автоматы – откуда здесь автоматы? – взлетела на свой этаж в гостинице и захлопнула за собой дверь.

И тут наконец до нее дотянулась древняя сила Лавры. Силе этой были равно безразличны жизни фанатиков, как и жизнь Ночки, но именно такие паломники, дремучие и яростные, принося веками каплю за каплей неистовой, не рассуждающей веры в ее закрома, и сделали ее Силой. А в Ночке чувствовалась нечто чужое, пусть даже и вполне безопасное, но присутствия проявившей себя чужой силы на своей территории Лавра стерпеть не могла.

И Лавра обрушилась на Ночку, сжигая в ней Зону, а вместе с Зоной уничтожая и ее носительницу.

Девушка закричала, нет, это кричала сама Зона, корчась в пламени яростной слепой веры, которая, как полагается, считала себя единственной достойной быть. Так кричали староверы в пылающих срубах, а до них – волхвы, сгорая вместе со своими идолами, а еще раньше…

«Для чего Ты Меня оставил?»[13]

Где-то тоненько захныкал испуганный ребенок, дико, в голос, сначала низко, а потом, забирая все выше, завыла женщина… И замолчала, только всхлипывала, сил, видно, не стало, чтобы выть.

Гостиница уже была оцеплена по периметру здоровенными монахами, вооруженными не хуже какого-нибудь спецназа ГРУ. Да, собственно, это и был монастырский спецназ. Рослые, тренированные, все как на подбор ребята в глухих кевларовых шлемах-клобуках, истинные воины церкви, о которых мало кто знал, но они тем не менее были, и работы у них, судя по всему, хватало.

Если уж какой-нибудь «Нефтеюганск» имеет свои вооруженные подразделения, не говоря уже о бизнес-монстрах калибром покрупнее, то почему современная церковь не должна их иметь? Как говорится, сам Бог велел!

Ночка, наполовину человек, наполовину тварь Зоны, слабая, дрожащая тварь, забилась в угол и теперь умирала. Твари ведь тоже понимают и тоскуют, когда приходится умирать. Лавра не собиралась сливаться с ней, как это сделала когда-то Зона Отчуждения, этой пылающей, страшной силе не нужна была Ночка-верующая, ей хватало той веры, которую она уже накопила за столетия. Ей не нужна была чужая тварь, и она безжалостно выламывала сросшуюся с девушкой Зону из почти нечеловеческого тела.

Так она поступала всегда. Потом люди скажут, что душа-то была все-таки спасена, а тело – что тело! Прах к праху. Душа к Богу. Зона – к Зоне. И все.

…Ночка не знала, сколько прошло времени. Только за окнами уже сгустилась ночь. Вот и пришло время последнего полета. Ведь самый последний полет – это очень часто падение.

Из гостиницы поспешно эвакуировали людей, она слышала шаги, невнятный, плачущий гомон. Ребенок за стенкой перестал хныкать, только поскуливал иногда – устал. Что-то тихо и нервно говорила женщина, шмыгая носом и временами всхлипывая, наверное, мать…

Тех, кто жил на ее этаже, эвакуировать пока не рискнули, боялись, что тварь, в которую внезапно превратилась хрупкая с виду девушка, их порвет так же легко, как порвала несчастных паломников, а на имеющееся оружие, видимо, не слишком надеялись. Опытные ребята служили в монастырском спецназе… Бывшие сталкеры? Или будущие?

Только православных сталкеров в Зоне не хватало!

Внезапно кто-то словно окликнул Ночку. Негромко, не ожидая внятного ответа, просто чтобы убедиться, что она еще жива. Ночка что-то прохрипела в ответ, но вот услышали ее или нет – не поняла. Да и откуда бы здесь взяться помощи? И кто рискнет помогать ей, чужачке, нежданной пришелице в этом наполненном непонятными ей смыслами, живущем по непонятным законам мире?

Сила Лавры плеснула, словно река, падая с порогов, вскипела, забирая девушку навсегда из тварного мира, из Зоны и из жизни.

Внизу бухнула сорванная с доводчика входная дверь, кто-то поднимался к ней, кто-то смутно знакомый, может быть, чтобы спасти, но это было уже не важно, она уже насмерть утонула в чужой силе, захлебнулась, замерзла в пламени чужой веры и теперь хотела только одного – спать.

И тут грохнуло, дверь слетела с петель, от гравитационного удара номер буквально посыпался, шумно ударила вода из сорванных кранов, лопнули и мелко брызнули наружу оконные стекла, и Ночка почувствовала, что еще жива.

Зона в самый последний момент все-таки дотянулась до нее. Рукой? Щупальцем? Гравитационной волной? Ментальным ударом? Да разве это было важно?

Зона явилась к ней в образе того самого сталкера… На этот раз сталкер был совершенно трезв, двигался упруго и целеустремленно и знал, что надо делать.

– Ты все-таки нашелся, – удивленно пробормотала Ночка, больше всего ей хотелось спать, но спать было нельзя.

– Валим отсюда немедленно, – решительно сказал сталкер. – Пока нас не убило… Ты что, красавица, рехнулась, в Лавру лезть? Сама с глузду съехала или посоветовал кто шибко умный? Здесь ведь своя Зона, и посторонним в ней делать нечего.

– И что теперь будет? – спросила Ночка.

Все-таки здорово было чувствовать себя снова стремительной и сильной, пусть даже изначально эта сила не твоя, а Зоны, но все равно здорово!

– Что будет, что будет… – буркнул сталкер. – Ничего особенно нового не будет, большие начальники между собой как-нибудь договорятся, не в первый раз небось.

– А с нами?

– А нам надо убираться отсюда. И чем скорее, тем лучше. Здесь нам не место. Так что давай уноси крылышки, пока целы, совушка!

Они ускорились, вошли в стеллс, легко прорвав редкое оцепление черных спецназовцев, хотя далеко не всех обманула их липовая невидимость. Кто-то заметил две стремительные тени и открыл огонь.

«Бомп, бомп, бомп…» – забухал ручной гранатомет в руках здоровенного инока, каким-то чутьем угадывая, куда они бегут, и разбрасывая по темным улицам ослепительные облачка термобарических взрывов.

«Дух Святой у него в прицеле, что ли?» – подумала Ночка.

Сталкер обернулся назад, махнул кому-то рукой, и стрельба прекратилась.

Они добежали до укрытой в тени деревьев «Витары», сталкер рванул дверь, и Ночка прыгнула на сиденье. В припаркованной рядом машине нервно взвизгнула женщина, на мгновение вспыхнул свет и снова погас. Ночка не знала, как она сейчас выглядит, но чувствовала себя быстрой, сильной и еще – как ни странно – четвероногой. Сталкер тронул машину, ему, похоже, было совершенно все равно, человек его спутница или нет. Тварь Зоны, проснувшаяся в девушке, понемногу успокаивалась, и скоро Ночка снова ощутила себя вполне человеком. Женщиной. Страшно усталой и немного испуганной, хотя можно было считать, что самое плохое уже позади. Хотелось бы, чтобы так оно и было. Мало ли чего хотелось…

Сталкер посмотрел на нее, смутился, потом сказал:

– Там куртка на заднем сиденье, прикройся, что ли…

– Вот еще, – фыркнула Ночка, – неужели не нравится? А, женишок?

…Через полчаса на шоссе они встретили прущий навстречу по осевой кортеж с мигалками. Церковное начальство возвращалось из Москвы.

Они съехали на обочину и стояли до тех пор, пока последние тревожно-синие блики не пропали за поворотом.

Когда они добрались до кольцевой, уже совсем рассвело.

Ночка. Нижний Шанхай. Химера. Кощей

Когда сталкер был рядом, она оставалась человеком. Это было несложно – оставаться человеком рядом с ним. Это не требовало никаких усилий. Но сталкер, к сожалению, часто уходил. Работать, как он говорил. Она догадывалась, что это за работа. Да что там догадывалась, она же сама видела его в деле. Конечно же, он спасал тварей Зоны от человеческих тварей, спасал таких, как она. Ей и в голову не приходило, что все могло обстоять как раз наоборот. И спросить тоже не приходило в голову, потому что зачем спрашивать, если и так все ясно?

Когда сталкер уходил, она начинала тосковать, в ней просыпалась тварь Зоны, и эта тварь, спасенная Беретом, тосковала так, как умеют тосковать только прирученные звери. Да еще некоторые женщины, но с женщинами такая тоска случается редко, а с прирученными зверями – почти всегда. Кроме того, человеческие женщины знают кучу способов справляться со своей тоской по любимому мужчине, а вот тварям это недоступно. Твари – они верные навсегда, и это их слабое место.

После Сергиева Посада Ночка так и не вернулась в снятую квартиру, не вернулась даже для того, чтобы забрать вещи. Хотя, собственно говоря, что такое там осталось, ради чего стоило бы возвращаться? Несколько тряпок, недорогой ноутбук, что еще? Если разобраться, то ничего… Банковские карточки и документы сгинули там, в недоброй памяти гостинице, по ним ее могли отыскать, так что и о деньгах и о документах следовало забыть. Берет, правда, обещал поговорить на эту тему с каким-то Кощеем, но, наверное, этому самому Кощею, при одном имени которого по спине девушки почему-то пробегала зябкая волна, было недосуг заниматься такими проблемами. А может, просто у сталкера не случилось с ним переговорить. Во всяком случае, теперь она жила у Берета и, по просьбе сталкера, из квартиры почти не выходила. Разве что в недалекий супермаркет за продуктами. Что будет дальше, ее практически не интересовало, потому что прежней Ночки уже не было. Прежняя Ночка, мечтавшая жить в огромном, распахнутом во все концы мире, осталась там, в старинном русском городе, хотя нет, скорее даже не там, а еще дальше, в чернобыльском небе, в Зоне Отчуждения. А здесь уже была другая Ночка, отчасти человек, отчасти тварь Зоны. Красивая тварь, рыжая химера. И опасная, хотя и привязанная к человеку. У женщин это называется любовью, а тварям и названия не нужно.

Когда сталкер уходил, тварь выбиралась из Ночкиного подсознания и тосковала. Зона по-своему защитила Ночку от жестокого внешнего мира, сделав ее одной из своих подданных, сильной, быстрой и, при случае, безжалостной, но оставив по возможности человеком, женщиной. Но только по возможности. Потому что химера, навсегда поселившаяся в Ночке, тоже требовала свой кусок жизни. Однажды вырвавшись на волю, она почувствовала вкус мира и не желала оставаться в темных глубинах подсознания. Она рвалась наружу. И только присутствие сталкера делало ее покорной, потому что при Берете химера и девушка становились единым целым, и никому не надо было брать верх. Они обе принадлежали Берету, и это было счастье. Эх, женщины…

Но сейчас сталкера не было.

Его не было уже третьи сутки, и это было неправильно. Ночка чувствовала, что со сталкером что-то случилось. Чувствовала обеими своими сущностями – и человеческой, и химерьей.

На исходе третьих суток Ночка ощутила, что кто-то появился неподалеку от дома, где она жила вместе с Беретом. Кто-то чужой и опасный. Этот кто-то был, как и она, впрочем, как и сталкер, только отчасти человеком, а отчасти тварью Зоны, только не такой, как она сама, а другой, смертельно опасной для нее и для Берета. Очень сильной тварью.

Женщины вообще очень чуткие существа, но чувство опасности у них в обыденной жизни притуплено. Хотя бы потому, что женщин во все времена должны были защищать мужчины, но у химер чувство опасности присутствует в полной мере, и Ночкина химера словно взбесилась. Ночка не смогла удержать ее, и Зона внутри нее как будто взорвалась. Так уже было, там, в Сергиевом Посаде, когда Лавра обрушилась на нее всей своей безжалостной, намоленной мощью, но тогда это было реакцией на чужую силу, а теперь опасность была знакомой и потому еще более страшной.

Ночкина сущность словно расплавилась, на долю секунды превратившись в горячую живую ртуть, чтобы вновь отлиться уже в другую форму, ту, которая больше соответствовала вырвавшейся на свободу твари. Соответствовала химере, одной из самых опасных и прекрасных дочерей Зоны. Внешне девушка не изменилась. Почти. Но теперь у нее были реакция и скорость химеры, она видела как химера, она регенерировала как истинная тварь Зоны, она много чего могла по сравнению с обычным человеком. Хотя кто знает, что он может на самом-то деле, обычный человек? Ведь если он осознает свои возможности, то сразу перестанет быть обычным.

Ночка-химера, мгновенно оценив ситуацию, ощутив своим нечеловеческим чутьем силу незваного гостя, поняла, что встреча с ним скорее всего означает для нее только одно – смерть. Для нее и для девушки, которой она только что была. И еще, поймав обрывки мыслей приближающегося нечеловека, она поняла, что Берет больше не придет и что он скорее всего жив. А если жив, то его следует просто найти, и тогда снова все станет правильно. Она непременно отыщет своего сталкера, это не так уж и сложно, хотя искать придется, выпустив на волю тварь Зоны, но это даже хорошо, потому что вместе с ней она сильнее и быстрее, а кроме того, способна почувствовать Берета за много километров.

Стремительное рыжее существо рванулось в окно. Шестой этаж, обычный человек скорее всего разбился бы, но сейчас Ночка не была обычным человеком. Впрочем, женщиной она оставалась, потому что успела-таки перед прыжком разглядеть свое отражение в оконном стекле. Отражение ей понравилось.

Через мгновение стекло брызнуло наружу.

* * *

Кощей догадывался, что сталкер не убил контрабандистку, и отнесся бы к этому спокойно и даже с пониманием, если бы не пришлось утрясать проблемы, связанные с появлением дурной девчонки неподалеку от Лавры. А их, этих проблем, возникло немало.

Церковь получила еще одно доказательство существования опасных мутантов вне Зоны, доказательство неоспоримое, еще бы, несколько паломников получили серьезные ранения, был задействован монастырский спецназ, а самое главное – то, что тварь сбежала. Впрочем, церковные иерархи и раньше знали о том, что человечество стремительно изменяется. Знали и принимали меры, не случайно же в Зоне последнее время появились странные сталкеры-черноризцы, которые не пили, не курили, не участвовали в обычных разборках и конфликтах, хотя стреляли отменно, а еще – никогда не сдавали найденный хабар перекупщикам. Экипированы сталкеры были дай бог каждому. Впрочем, каждому бог такую экипировку, наверное, не дал бы. Каждый не достоин!

Если бы не церковь, Кощей скорее всего оставил бы Ночку и Берета в покое и даже нашел бы какое-нибудь занятие бывшей контрабандистке. Простодушный сталкер был ему симпатичен, но Берет, как назло, пропал. Отправился, дурень, страховать смертника Карапета – и сгинул. И хорошо бы, если бы его просто убили, но Кощей почему-то был совершенно уверен, что сталкер жив, хотя пси-метка, некогда поставленная на его сознание, пропала. Если сталкер погиб – это было, конечно, досадно, но вполне приемлемо, а вот если нет – очень и очень скверно. Потому что теперь из орудия Кощея Берет вполне мог стать его врагом. Конечно, из отдельно взятого сталкера Берета получился бы не слишком опасный враг, но если он примкнул к настоящим врагам… А такие враги, к сожалению, были.

Конечно, процесс мутаций уже запущен, и не им, горстке прекраснодушных сталкеров, тоже, кстати, мутантов, было его остановить, но вот управлять мутировавшими жителями столицы они Кощею могли и не позволить. Потому что та Зона, которая жила в этих сталкерах, хотела полной свободы. Откуда же знать неискушенной в людских порядках Зоне, что полной свободы не бывает? Уничтожив контроль за мутациями, сталкеры-идеалисты сделают процесс неуправляемым, и тогда…

Почувствовав, что Ночка выпустила химеру на волю, Кощей грави-ударом вышиб дверь в квартиру сталкера, но было поздно. Тварь успела сбежать.

Впрочем, не все было потеряно. В конце концов, Нижний Шанхай своим существованием обязан холдингу, а значит, и ему, Кощею.

Александр Борисович достал из кармана изящный мобильник и нажал кнопку.

«Вот ведь, – посетовал он про себя, – приходится пользоваться человеческими изобретениями, чтобы поднять сталкеров по тревоге. Насколько все было бы проще, если бы все они воспринимали ментальные команды!»

Кощей был очень сильным контролером, но даже он мог «держать» одновременно не более пяти-шести существ, а для облавы требовалось намного больше людей.

В домах Нижнего Шанхая взревели сигналы тревоги. Никто, кроме сталкеров, состоящих на службе холдинга, их не услышал, да это и не требовалось. Пока не требовалось. Ничего, настанет время, когда Кощей сможет поднять по тревоге всех мутантов Москвы. И тогда настанет новая эра человечества.

Но пока речь шла всего-навсего о том, чтобы поймать рыжую девчонку, подцепившую мутацию во время полетов над Чернобыльской Зоной и, на свою беду, оказавшуюся в закрытом для посторонних спальном районе столицы. А для этого хватит и тех сил, которые есть, даже если эта девчонка обладает некоторыми способностями химеры. Все равно до настоящей, истинной химеры ей далеко. Впрочем, истинной химере тоже не близко до загнанной в угол человеческой женщины, так что получившаяся из Ночки тварь была способна на многое. Только вот сталкеры, поднятые по тревоге, этого не знали.

– Не убивать, – приказал Кощей.

Твари Зоны обладают удивительным пространственным чутьем и способны отыскать нужного им человека практически где угодно. А эта тварь, кроме всего прочего, была еще и влюбленной женщиной. В том, что с помощью Ночки удастся отыскать пропавшего Берета, Кощей не сомневался.

Что ж… Если Берет умер – хорошо. Если сталкера захватили его враги – в конце концов, тоже годится. С врагами, пока их немного и они относительно слабы, Кощей надеялся справиться. На биостанции под Нижним Новгородом недавно удалось получить линию боевых мутантов, полностью подчиняющихся лидеру и при этом способных действовать самостоятельно. Их было пока что немного, этих мутантов, всего-то с десяток, но этого должно было хватить. А еще есть прикормленные сталкеры из гетто, в качестве расходного материала они вполне сгодятся.

Химера. Москва. Нижний Шанхай. Неудачная облава

Двор качнулся навстречу, надвинулся, прыжок из окна шестого этажа в восприятии твари Зоны, химеры, показался растянутым во времени и чем-то напоминал пологое пикирование «Совушки» на стоянку сталкеров где-нибудь на Кордоне. Ночка спускалась на землю в облаке сверкающих в лучах низкого вечернего солнца мелких стекляшек и, пока летела, успела охватить территорию внизу цепким химерьим взглядом. Сигнал тревоги, посланный Кощеем, она услышала, когда приземлилась на мягко спружинившие лапы и полупрозрачной рыжей тенью метнулась к замеченным еще в полете гаражам.

Для того чтобы почувствовать хотя бы направление, в котором следует искать Берета, ей необходимо было бросить свой полузвериный разум в пространство, растворить его в нем и нащупать сталкера, выделить его среди тысяч и тысяч живых существ, формирующих в ее сознании множество мельтешащих отметок. Для этого нужно было время, секунды или даже минуты. Много времени.

Ночка-химера замерла в проходе между отвратительно вонявшими ржавым железом, бензином, мочой, прелыми тряпками и еще какой-то человеческой дрянью гаражными боксами и попыталась сосредоточиться. В эти минуты она была совершенно беззащитной.

Прежде чем из окрестных домов стали выбегать вооруженные люди, угловатая фигура выметнулась из окна квартиры, где жили Берет с Ночкой, на миг припала к асфальту, блеснула голым черепом, нащупала тренированным сознанием сжавшуюся в комок девушку, замерла и ударила. Пси-удар был страшен. Он с презрительной легкостью смял человеческий разум Ночки-химеры, скомкал его и брезгливо отшвырнул во тьму, где не было ничего. Словно огонь задул, сшиб, словно взрывом, оставив слабо тлеющие угольки сознания, уже почти беспомощные. И Ночки-человека не стало.

Только вот на химеру пси-излучение действовало слабо, удар, в который Кощей вложил почти всю свою силу, смог разозлить тварь Зоны, угнездившуюся в теле контрабандистки, но причинить ей серьезный вред не сумел. И пускай химера осталась одна в слабом и хрупком, почти человеческом теле, но она была сильной и почти разумной тварью, да и человеческое сознание теперь не сковывало ее своими нелепыми моральными нормами. Химера умела выживать и умела убивать для этого.

Тварь прекрасно понимала, что против Кощея и десятка вооруженных сталкеров ей в одиночку не выстоять, а значит, следовало вырваться из западни, в которую превратился двор, а уж после решать остальные проблемы. Мертвой химере возлюбленный хозяин не нужен, да и она ему тоже. Но если придется умереть, она постарается сделать это в подходящей компании. Компанию Кощея тварь считала вполне подходящей, а неуклюже выбирающихся из подъездов сталкеров и вовсе в расчет не принимала. Медлительные они были, эти твари. И слабые. Хотя и в них опасно мерцала Зона.

Пси-удар хотя и был направлен на девушку, но точным не мог быть просто потому, что мозг даже такого уникального мутанта, как Кощей, не способен к абсолютной точности. Умники-мастдайны из лабораторий, занимающиеся исследованиями мутантов, прекрасно знали, что пси-излучение, генерируемое мозгом контролера, имеет лепестковую диаграмму направленности. А вот сталкеры этого, увы, не знали, поэтому большинство из тех, кто выбежал во двор с оружием наготове, сейчас корчились на газоне в зародышевых позах и к осмысленным действиям были не способны. Они еще какое-то время не смогут не то что стрелять, а даже сообразить, на какой крючок надо нажать, чтобы автомат выстрелил. И хорошо, что не смогут, а то скорее всего перебили бы друг друга. Так что погорячился господин Кощей, немного не рассчитал.

Теперь он остался один на один с Ночкой.

Тварь-человек против просто твари. И если Кощею требовалось восстановиться после нанесения пси-удара, то химере этого не требовалось. Да и Кощей был химере совершенно не нужен, ни живой, ни мертвый. Поэтому тварь не стала ждать, пока противник восстановится, перестала тратить время на поиски в пси-пространстве пропавшего Берета – все потом, – а просто метнулась прочь, по пути, казалось бы, играючи зацепив лапой сверкающую на вечернем солнышке лысину Александра Борисовича. Вошла в стеллс, размазалась среди приткнутых к обочинам автомобилей, да и потерялась в закатной солнечной пыли среди домов спального района.

Кощей, пошатываясь и матерясь хриплым шепотком, поднялся на ноги. Регенерация регенерацией, но ободранная шустрой девкой лысина кровила изрядно, и он наскоро обмотал голову белым платком, став похожим на красного командира Щорса, кутилу и бандита, разве что революционного знамени над головой не хватало. Да еще соответствующего песняка. На сталкеров в плане песняка рассчитывать не стоило. Не до песняка им было пока что, ох, не до песняка! Сталкеры, попавшие под пси-удар, понемногу приходили в себя, те, которым повезло запоздать и не попасть под излучение, покрутили головами, выискивая противника, потом стали подтягиваться к окровавленному Кощею. За руководящими указаниями, наверное.

– Всё, – хрипло сказал Кощей, с сожалением оглядывая разодранный, некогда элегантный костюм. – Тревога отменяется. Можно не торопиться. Просрали парафию[14]! Чего уставились? Просрали, говорю, теперь можно по домам… Сбежала, зараза!

Ухмыльнулся мертво и добавил с уважением:

– Вот сволочь, чуть скальп не сорвала, ай да девка! Огонь!

Хмыкнул, вроде бы даже и одобрительно, и сплюнул кровью в стриженую траву.

– Ладно, пойду переоденусь, а то выгляжу как долбаный либерал после Болотной…

* * *

Ночка сбежала. Сталкеры были бесполезны, по крайней мере пока он не отыщет ее в городских лабиринтах. Сами они не смогут. Да и убьет она их, если, не дай им бог, найдут.

Хотя, судя по всему, в городе тварь надолго задерживаться не станет, нечего ей в городе делать. Она все-таки человек, пусть и провинциалка, но сориентироваться в городе сможет и выбираться из него будет человеческими путями, потому что удобных путей для зверя в городе нет. Так что отыскать ее будет несложно, отметка четкая, никто ее не прикрывает, а сама девчонка недостаточно опытна, чтобы закрыться от такого мастера, как Кощей. Да и не догадается она закрыться, а подсказать некому. В общем, просчитать такого человечка-нечеловечка несложно. И пусть она бежит себе к своему Берету, пусть торопится со всех ног или лап, пусть… мешать не будем. Пока. А вот когда добежит, тут мы их всех скопом и накроем. И девку эту бешеную, и неблагодарного сталкера, и его новых друзей.

Хотя скорее всего как раз и не новых, а старых… Старых, в том-то и дело! Надо же, не догадался, лысый дурак, что это за сталкеры-мутанты такие, с которыми его прикормленная гвардия справиться не может! Растяпа! Стареешь, Кощей Борисович, ох, стареешь, хотя это тебе, как универсальному мутанту, будущему хозяину Зоны Отчуждения под названием Москва, вроде бы и не положено!

Кощей не знал, что преследуемое им существо перестало быть человеком, что женщину по прозванию Ночка он почти убил своим пси-ударом, что осталась одна только тварь Зоны. Он не знал, что большинство человеческих дорог недоступны для этой твари. У людей и тварей разные дороги, даже если ведут они к одной цели. Если бы он это понял, то действовал бы по-другому, и скорее всего намного успешней.

Так что напрасно он распорядился перекрыть дороги, ведущие на восток из Москвы. Тварь Зоны будет чураться автомобильных дорог, для нее это такие же смертоносные аномалии, как для обычного человека «гравии» или разломы. Тварь Зоны пойдет там, где удобных для человеческого транспорта и вообще цивилизованного человека дорог нет. Через опустевшие моногорода, по территориям расформированных воинских частей, по заросшим бурьяном полигонам, мимо убитых ракетных шахт, слабо сочащихся остаточной радиацией. Она пойдет по тем местам российской глубинки, которые теперь так похожи на Зону Отчуждения. Много нынче вокруг столицы таких мест.

Поэтому тварь Зоны сможет добраться до цели без особых проблем.

Сами виноваты, люди. Вот вам и «Зона снаружи»!

Милости просим!

Москва. Химера. Чужая Зона

Долго держать стеллс было тяжело даже для истинной химеры, это ведь боевой режим, а бои в Зоне, как правило, скоротечны. А уж для такой неполноценной твари с почти человеческим телом, какой была Ночка-химера, сколько-нибудь продолжительный боевой режим был и вовсе невозможен. Сгорит человеческий организм в два счета. Особенно здесь, в этой странной чужой Зоне, до предела насыщенной непригодной для твари энергией. Нет здесь ни гравитационных аномалий, ни веселых «трамплинов» и «каруселей», в которых можно кувыркаться, одновременно восстанавливая собственную энергетику. Радиоактивные поляны, правда, имеются, и много, но радиация в них слабенькая, так, слегка освежиться хватит, а чтобы восстановиться как следует – нет. Еще имелось электромагнитное поле, довольно сильное, только до предела насыщенное отвратительным информационным мусором. Никакого сравнения с чистой энергией, скажем, «электры»!

Конечно, химера не знала человеческих названий аномалий Зоны, но что-то от Ночки-человека в ней все-таки осталось, и поэтому к знакомым образам аномалий и артефактов родной Зоны непроизвольно приклеивались их человеческие обозначения.

Ночка-химера замерла и напряглась.

Вон там, на северо-востоке этой чужой и неприятной Зоны, не очень далеко, маячил мощный источник энергии, но туда не добраться, источник стерегут. Об этом Ночка-химера узнала, когда Кощей ударил ее своим сознанием. Ударил «пси». Каждый излучатель является одновременно и приемником, и наоборот. Элементарная физика! Хотя… кто из сильных мира сего или претендующих на это место может похвастаться, что помнит элементарную физику[15]?

Источник был живым и разумным. Источник был частью Чернобыльской Зоны Отчуждения.

Именно с помощью этого источника Александр Борисович, добровольный мутант, пасынок Чернобыльской Зоны Отчуждения, восстанавливал свою чудовищную энергетику. Если бы этого источника энергии Зоны внезапно не стало, Кощей продержался бы от силы неделю или две, и то большую часть времени существуя в экономном, полусонном режиме. А потом… Может быть, впал бы в спячку, медленно приспосабливаясь к чуждой и ему тоже энергетике мегаполиса, чтобы когда-нибудь возродиться одним из многочисленных мутантов. Может быть, успел бы добраться до Зоны-мачехи, чтобы восстановиться и навсегда превратиться в одного из ее обитателей. Может быть, попытался бы жить, как обычный человек, хотя скорее всего это у него бы не получилось. Может… Кто знает…

Александр Борисович был пасынком Зоны, а пасынкам никогда не достается столько любви, сколько достается сыновьям. И неужели недобрая сила Зоны тоже есть любовь? А может быть, она не недобрая, эта сила, может быть, она просто слепая?

Впрочем, твари размышляют недолго, а решения принимают быстро. Это касалось и Ночки-химеры, вышедшей из стеллса на обычной московской улице, где-то в районе Нахимовского проспекта.

Неподалеку от ирландского паба «Конор Мак Несса» на глазах изумленных прохожих прямо из воздуха появилась очень бледная рыжая девушка в изодранных джинсах и окровавленной футболке. Кровь сочилась из носа и ушей невесть откуда вынырнувшего создания, глаза у девушки были совершенно рысьи, а губы черные, словно у какой-нибудь готки или эмо. Хотя ни на поклонницу готики, ни тем более на эмо-малолетку девушка похожа не была. От нее попятились, обезьяны в людях чувствуют хищника и инстинктивно боятся его. Двигалось странное существо совсем не так, как нормальный человек, какими-то короткими рывками, словно изображение с плохой видеокамеры, и тем не менее необыкновенно быстро, хотя и несколько бестолково, словно не знало, куда ей направиться.

Впрочем, мало ли ненормальных, мало ли обколотых и просто от природы безумных, и даже не просто безумных, а безумных осознанно, можно встретить на улицах Москвы! Главное – держаться от них подальше, и тогда все может обойтись. Хотя, может, и нет…

Девушка обвела куривших у входа в паб футбольных фанатов желтым, дурным взглядом, на миг опустилась на четвереньки, словно бы принюхиваясь к чему-то, сориентировалась, выпрямилась и огромными скачками умчалась в направлении метро «Профсоюзная».

– Упоротая, мля… – прокомментировал какой-то дюжий фанат, трясущимися руками вытаскивая из пачки очередную сигарету.

– Ламия… ламия… – испуганно загалдели студенты-арабы. – Ламия… Женщина ночи с черными губами.

Губы у девушки и в самом деле казались совершенно черными. Может быть, от запекшейся на них крови, а может быть, потому, что у всех химер такие губы. Но откуда же москвичам это знать?

А таджики-гастарбайтеры, словно воробьи обсевшие поручни ограждения вокруг свежевырытой канавы, подумали, что, наверное, лучше поскорее убраться восвояси туда, где пусть и голодно, но по крайней мере не бегают по улицам страшные женщины-дэвы с окровавленными губами.

Ночка бежала по улицам Москвы. По чужой для нее человеческой аномалии. На юго-западе, далеко-далеко, чуть светилась аура родной для химеры Зоны, Чернобыльской. Химере очень хотелось побежать туда, там так хорошо и сытно, там дом, там множество источников энергии, там опасно, но привычно опасно. В Зоне Отчуждения редко встретишь людей, а если они и есть, то они уже почти и не люди, они почти свои, потому что тех, кто не смог стать своим, милосердная Зона убивает, забирая их сущность и их силу. Зона умеет забирать чужую жизнь, чужую сущность и чужую силу. Умеет переплавлять в свою и наделять этой силой собственных созданий. В Чернобыльской Зоне хорошо и спокойно, и она, химера, дочь Зоны, когда-нибудь обязательно туда вернется. Только вот сначала надо отыскать сталкера-хозяина, сталкера-возлюбленного, а уж потом вместе с ним отправляться в Чернобыль. Хотя со сталкером было хорошо и здесь, в Москве, так что возвращаться в Чернобыль, может быть, и не обязательно, потому что с этим сталкером хорошо везде.

Все-таки сейчас Ночка была тварью, пусть и полуразумной, а звериные мысли коротки и конкретны, не то что человеческие.

Сталкер находился где-то там, на востоке, у нее не было времени, чтобы сосредоточиться и точно локализовать его местонахождение, но общее направление она для себя обозначила.

Беда была в том, что в мегаполисе нельзя двигаться по кратчайшему пути, то есть по прямой. Будь ты хоть танком Т-95 с массой пятьдесят две тонны – все равно не получится. А Ночка-химера танком отнюдь не была. Каких там пятьдесят две тонны, в ней и пятидесяти двух килограмм не было, это даже если считать вместе с разбитыми и окровавленными кроссовками.

В Москве нет прямых дорог. Ни в каком смысле и ни для кого.

Ночка-химера ныряла в переулки, карабкалась на стены, срывалась и падала, кружилась на месте в поисках выхода из тупика и снова бежала, пересекая московские магистрали по крышам автомобилей.

Один раз, под какой-то недостроенной многоярусной развязкой, ей встретился молодой кровосос. Довольно странно было встретить кровососа здесь, посреди чужой Зоны. Химера было обрадовалась, но дурной кровосос сразу же напал, и Ночка его убила. В кровососе еще оставалось немного энергии, и она взяла ее. Сил заметно прибавилось, и химера побежала еще быстрей.

Наконец, уже глубокой ночью, она вышла к кольцевой дороге.

Она спряталась за строительной бытовкой и стала наблюдать. Кольцевая дорога была серьезной преградой на ее пути, кроме того, химера не понимала, что это за странная аномалия. Хотя то, что это именно аномалия, было очевидно.

Непонятное всегда пугает, но и притягивает тоже.

Химера. МКАД. Выход за кольцо

По МКАД, словно по чудовищной обмотке гигантского соленоида, текли потоки человеческих сознаний, заключенные в хрупкие металлические корпуса автомобилей. Невидимое людям, для химеры поле, создаваемое этим огромным соленоидом, было вполне зримым. Оно взаимодействовало с рваным и неоднородным ментальным полем мегаполиса, сжимало его в жгут, и казалось, в небо над городом хлещет поток чего-то такого, чему названия не было в человеческом языке, а химеру и вовсе не беспокоило, есть имя этому явлению или нет. Главное, что это неведомое излучение, чем-то по вкусу похожее на «пси», было для твари Зоны вполне безопасным и даже приятным. Долго находиться рядом с МКАД химера не могла, но и губительным излучение города, свитое кольцом МКАД в возносящийся в небеса жгут, тоже не было. В отличие от плотных автомобильных потоков, несущихся по кольцевой дороге в обе стороны.

А от поля, создаваемого кружением человеческих сознаний по МКАД, тварь Зоны просто пьянела, как старшеклассница-выпускница от стакана доброго портвейна. Или что там пьют современные гимназистки? Да не важно в общем-то, что пьют. Важно, что они потом делают, а делают они, как правило, глупости. И Ночка-химера исключением из этого правила, увы, не стала.

Утром Интернет, телевидение и газеты будут наперебой кричать о страшной катастрофе, случившейся ночью на внешнем и внутреннем кольцах МКАД. Десятки автомобилей были буквально скомканы и вбиты друг в друга неподалеку от поворота на шоссе Москва – Нижний Новгород. Движение по МКАД встало на несколько часов, и долго еще над окраинами Москвы разносился натужный вой сирен «Скорой помощи» да заполошно клохтали винты вертолетов МЧС. В аварии, конечно же, поначалу обвинили террористов, потом русских фашистов, что, кстати, не противоречило одно другому. Потом речь пошла об исламских фундаменталистах, не то ваххабитах, не то салафитах. Русские фашисты с ваххабитами и салафитами сочетались плохо, что, впрочем, совершенно не смущало журналистов.

Но на некоторых роликах, во множестве появившихся на «ю-тубе» сразу после аварии, можно было различить тоненькую фигурку со странно светящимися глазами, пересекающую полосу кольцевой автодороги прямо перед бамперами отчаянно пытающихся затормозить автомобилей. Иногда существо вскакивало на капот или крышу несущейся со скоростью больше сотни километров в час машины и продолжало свой путь через МКАД уже по крышам. Существо двигалось с нечеловеческой быстротой, поэтому изображения, полученные в основном низкоскоростными камерами видеорегистраторов, были нечеткими. Да и не могло это быть живым человеком, тем более женщиной. Но чем-то же это было!

И социальные сети вскипели слухами и домыслами.

О террористах-смертницах, «черных вдовах», инопланетянках, агентах госдепа и прочей цивилизационной нечисти.

О верных последователях скандалисток из некогда знаменитой своей бесшабашной непристойностью панк-группы, сбежавших из тюрьмы и устроивших очередную безумную, а теперь еще и кровавую инсталляцию на Московской кольцевой автодороге.

И немного о мутантах. Но о мутантах было не интересно. Что такое эти мутанты по сравнению с теми же «Пусси»? Жалкие дилетанты! А потом, откуда в Москве мутанты, что здесь, своих уродов мало? Вон их сколько, не будем перечислять, потому что не толерантно. Над блогерами, писавшими о мутантах, смеялись, их троллили все, кому не лень, и называли тупыми сталкероидами.

Зря смеялись, как потом выяснилось. Но до этого «потом» дожили не многие из сетевых весельчаков.

Конечно, Ночка-химера была целиком и полностью виновата в случившемся на МКАД. И если бы она просто пересекла кольцевую, может быть, ничего из ряда вон выходящего и не произошло бы. Но дело в том, что опьяневшей от излучения кольцевой химере понравилось прыгать с машины на машину, ей показалось жутко забавным, как легко сминаются кузова, как дико кричат раздавленные люди, как ярко вспыхивают, перед тем как погаснуть навсегда, человеческие сознанья. Пьяная химера играла. Развлекалась. Кошки вообще любят играть, и игры их, как правило, жестоки. Жаль, что этого не замечают их хозяева. А химера была пусть и немного, но все-таки кошкой. И женщиной. А женщины порой тоже не прочь поиграть в жестокие игры. А уж пьяные и вовсе.

Наконец тварь утомилась и оставила озаренное синими сполохами полицейских машин, забитое словно надкусанными пирожками с кровавой начинкой автомобилями дорожное кольцо в покое. Впереди распростерлось темное замкадье, так похожее на привычную Чернобыльскую Зону!

Химера пробежала еще несколько километров на восток, постепенно отдаляясь от Москвы, проскользнула на охраняемую сонными солдатиками территорию воинской части и расположилась на отдых в запретной зоне, неподалеку от радара противоракетной обороны. Боковые лепестки мощного излучения СОЦ[16] радара спалили бы человека за долю секунды, но для химеры это излучение было родным. Ничего, кроме тепла и уюта, она не чувствовала, а люди под радар не совались, и это ее вполне устраивало.

И химера уснула.

На следующий день тварь продолжила свой путь на восток.

Она бежала по заросшим одичавшим люпином фиолетовым полям, обходя многочисленные чистенькие и кокетливые, похожие на сборища трансвеститов, дачные поселки, выросшие на месте деревень. Она вплавь пересекала неширокие реки Нечерноземья. Пекша, Колокша, Нерль… Ядовитая вода в некоторых из них была похожа на воду Припяти, вот только радиоактивности немного добавить, а так – один в один. Она старательно избегала больших городов – хватит с нее этих человеческих аномалий. Обходила заброшенные, полуразрушенные церкви, в которых еще оставалась древняя намоленная сила, огибала стены заново отстроенных монастырей. Во многих из них было мало веры, но много людей, а с людьми химере встречаться не хотелось.

Если удавалось, спать химера устраивалась в заброшенных ракетных шахтах, там было уютно и слегка фонило, ей была необходима радиация в небольших дозах, впрочем, для человека и эти дозы были бы смертельными. Для ночлега годились и заброшенные заводы, и охраняемые склады оружия, и просто безлюдные места. Почему-то людей убивать не хотелось. Точнее, химере это было безразлично, но что-то в ее сознании запрещало убивать людей. Разве что в крайнем случае.

Наконец она добралась до огромного, вытянутого вдоль могучей реки конгломерата городов. Откуда-то она знала, что это место называется у людей «Нижний Новгород», «Дзержинск», «Бор», «Кстово»… Города срослись в многокилометровую изогнутую вдоль реки гроздь, и, чтобы добраться до сталкера, эту гроздь следовало пересечь в направлении северо-востока. Чтобы обойти ее, требовалось сделать огромный крюк, а на это у химеры не было ни времени, ни желания. Кроме того, она понемногу слабела. То есть через пару-другую недель ее химерья сущность никакими возможностями, кроме возможностей слабого человеческого тела, обладать не будет. Но и человеческой личности в ней теперь нет, ее почти уничтожили там, в московском дворе. А тварь, пускай даже и полуразумная, не обладая особыми способностями, которые дает Зона, в человеческом теле проживет недолго. Выследят, поймают, и хорошо, если просто убьют.

Она свернула в сторону недалекой реки и побежала через техническую территорию действующего полигона. День был стрельбовый, и на огневой то и дело раздавалось тяжкое шипение пусковых установок «Хризантемы» и вой управляемых противотанковых ракет. Испуганная химера решила, что это стреляют по ней, и помчалась со всех ног прочь от опасности.

Молоденький старлей, наблюдающий за мишенями в бинокуляр, изумленно ахнул и заорал благим матом:

– Девка на стрельбовой! Прекратить огонь!

И ошалело добавил, видно, вспомнив что-то личное:

– Вот стервы, и сюда пролезли! Эх и вздрючат сегодня кое-кого!

– Человек на директрисе[17]! – взревел динамик на наблюдательной вышке. – Отбой!

Протяжно и немного фальшиво запел горн, играя «отбой».

Ночка из последних сил, проскочив редкое оцепление, выбралась наконец к реке. Там, где находился сейчас Берет, тоже была река, а значит, по реке вполне можно было добраться до нужного места.

По широкой, иссеченной солнечными бликами воде неторопливо двигалась дряхлая самоходная баржа. Это было некрупное дизельное судно, скорее всего оно шло с грузом каких-нибудь железяк для Чебоксарской ГЭС. Химера понятия не имела о том, что такое ГЭС, как и о том, что капитан этой баржи уже немолод и нынешняя навигация для него скорее всего последняя. Да и для его баржи тоже. Но, коснувшись сознания человека, командовавшего баржей, химера обнаружила, что путь его пролегает совсем рядом с тем местом, где сейчас находился ее сталкер. Кроме того, неподалеку от сталкерской стоянки имелось что-то вроде небольшой Зоны Отчуждения, маленький рукотворный аналог Чернобыльской Зоны. Эта Зона еще не успела развиться в полноценную аномалию, но нужная химере энергия там была.

И Ночка-химера решила рискнуть.

Она вошла в покрытую радужными пятнами воду и как могла быстро поплыла наперерез судну.

Вряд ли химере удалось бы вскарабкаться на борт, из воды особенно не прыгнешь, да и уцепиться на покрытом многолетними слоями шелушащейся краски борту было не за что, так что она и не пыталась. Но судно было маленьким, неторопливым и старым. И команда на нем соответствовала судну. А поэтому следом за баржей на буксире болталась обшарпанная дюралевая лодка-казанка с треугольными булями на боках и повернутым вбок древним мотором «Ветерок» на транце.

Лень было команде каждый раз, когда требовалось сгонять в прибрежный магазин, чтобы пополнить запасы горючего для измученных странствиями организмов, спускать лодку на воду, вот и оставили так, на буксире. Трос выбрал, дернул за пускач – и двигай себе, хочешь в магазин, хочешь на рыбалку. Маленькое, а удобство!

В эту лодку Ночка-химера и забралась.

Было холодно, она свернулась угловатым клубком на решетчатых стланях, под которыми дрожала радужная от пролитого бензина и масла остро и невкусно пахнущая вода, и попробовала уснуть.

Лодку крутило и покачивало в пенной струе, зеленоватым горбом вырывавшейся из-под круглой кормы баржи, дюралевый гулкий корпус резонировал в такт хриплому звуку старого корабельного дизеля, отчаянно воняло бензином, но в целом все обстояло неплохо. Она медленно, но неуклонно приближалась к цели своего похода.

Ночка-химера вспомнила тепло, исходящее от любимого сталкера, и совершенно по-кошачьи заурчала. И наконец уснула.

Наверное, ей снился ее потерянный сталкер, а может быть, родимая Зона. А может быть, что она не тварь, а человек, женщина…

Откуда нам знать, что видят во сне звери?

* * *

И пускай сталкеры, мобилизованные Александром Борисовичем на поиски Ночки, потеряли ее след у реки, Кощею теперь было ясно, куда направляется тварь.

Что ж, это вполне совпадало с его планами. Так что до встречи, ребятки. До скорой встречи!

Волга. Баржа «Stardust». Инопланетянка на буксире

Володя Полуэктов был давним любителем фантастики. Нет, не любителем… Слово «любитель» – несерьезное слово и обозначает оно нечто несерьезное, поверхностное. Он страстно и самозабвенно любил фантастику, вот это будет правильно! Конечно, можно было бы обозвать его дурацким словечком «фанат», только вот почему-то не хочется, неловко как-то, неуважительно. Фанаты – они на футболе или на лавочке под окнами поющего, по собственному признанию, в том числе и яйцами, хрипатого мачо-мутанта Лепса. Пусть они там и остаются, фанаты всех цветов и размеров, пусть кричат свое «оле-оле-оле» на полупустых стадионах, пусть стерегут своих кумиров у подъездов, пусть… Нет, стрелять не надо! У нас и так не осталось ни одного Джона Леннона!

Володя Полуэктов не был фанатом фантастики. Он был ее рыцарем. Нет, скорее даже не рыцарем, для рыцаря у него спеси маловато было, а преданным оруженосцем. Безбытным и безземельным, вечно странствующим вместе со своим господином, как и полагается настоящему оруженосцу. По мирам вымышленным и мирам реальным.

Фантастика щедра, и для каждого оруженосца она находит свой подвиг и своего рыцаря.

Володе Полуэктову было много за шестьдесят. И все годы своей наполовину придуманной, наполовину реальной, безгрешной жизни он служил фантастике. Совершенно бескорыстно. И благодарная фантастика сыскала для него подходящего героя, рыцаря, служению которому Володя отдавал все свое свободное время. Имя этому герою было Перри Родан.

Многие поклонники благородной социальной и прочей претендующей на интеллектуальность фантастики поморщатся: «Перри Родан! Ха! Дешевые покетбуки в бумажных переплетах, бластеры-шмастеры, фотонно-кварковые звездолеты, прекрасные инопланетянки-арконидки и жестокие, но дружелюбные бестии и подлые, но наивные злодеи… Старье из дремучих шестидесятых! Отряхните мои эльфийские уши от книжной пыли!»

Позвольте, господа искушенные читатели, вечные гости разгульной «Флибусты» и беспристрастного «Фантлаба», позвольте вас спросить: а чем, собственно, хуже бластер-шмастер, скажем, танка «Абрамс» в Химках, например? Или восьмидюймовок парового бронедирижабля государя-императора Николая Второго, того самого, которого воспитывал некий российский десантник, нечаянно угодивший из фонтана в парке Горького прямехонько в Зимний дворец?

Впрочем, танк «Абрамс» в отличие от парового дирижабля в Подмосковье, кажется, существует. И стоит он в музее бронетанковой техники на территории воинской части в поселке Кубинка Московской области. Пробитый от борта до борта подкалиберным снарядом отечественной семьдесятдвойки.

Или нет, это не «Абрамс», а М60-А1. И пробит он не подкалиберным снарядом, а старым советским ПТУРСом «Малютка». И не от борта до борта – не получилось, да и нужды не было. Кумулятивный снаряд попал в поручень башни, прожег броню, прожег наводчика-башнера, прожег заряжающего… В общем, любителям World of Tanks лучше бы этого не видеть, а то владельцы игрового контента, чего доброго, обанкротятся. Хотя в танке прибрали, так что теперь там не пахнет ни гарью, ни мертвечиной. А как же «Абрамс»? Ничего, в музее найдется место и для «Абрамса» в случае чего! И чем «от борта до борта» тоже найдется.

Так чем хуже шеф-пилот Американского космического отряда, герой межпланетных войн Перри Родан[18] со своим неразлучным бластером прыщавого недоросля-некромансера, неумело колдующего в мрачных подземельях какого-нибудь Мордора самиздатовского розлива?

А может быть, гордая собственной инфантильностью недоучка-ведьма с юношескими скобками на зубах вам милей ослепительно прекрасной бирюзовокожей инопланетянки в бронескафандре-бикини?

Лично я выбираю инопланетянку. Володя Полуэктов тоже.

А что касается дремучих 60-х, так ведь именно тогда мы породнились с Америкой. Породнились через общий космос! А что нас роднит сейчас? Общий кризис? Ну-ну…

А вот по жизни Володя был судовым механиком, а попросту мотористом на старой барже, которая в молодые годы даже названия собственного не имела, а только номер. Когда-то это было танкодесантное судно Волжской флотилии проекта Т-36, но потом оказалось, что танкодесантные суда такого типа армии уже не нужны, баржу списали и продали. Нынешний капитан, Сидоркин Валерий Михайлович, дед Сидоркин, как его называли все четыре члена экипажа, судно выкупил, пользуясь своими старыми связями, и теперь промышлял мелким грузовым фрахтом на Оке и Волге, заходя и в малые реки тоже. Благо, осадка позволяла. Честно говоря, речной транспортный бизнес себя почти не окупал, но команду баржи это не слишком смущало. Подумаешь, бизнес! Сказано ведь древними «Navigare necesse est, vivere non est necesse»[19]. Впрочем, для старого капитана и его бессменного моториста Володи Полуэктова «плыть» и «жить» означало одно и то же.

По настоянию судового механика судно получило название «Stardust», «Звездная пыль», хотя вроде бы для бывшей танкодесантной баржи такое название звучало как-то уж слишком… фантастично, что ли? Вот именно, фантастично! А значит, по мнению Володи Полуэктова, являлось вполне подходящим.

Впрочем, сам капитан был большим любителем джазовой музыки и поэтому предложенное мотористом название воспринял вполне благосклонно, хотя трактовал его по-своему[20].

Остальные члены команды не возражали, да и не положено им было возражать, поскольку в отличие от капитана и судового механика работали сезонно, а стало быть, права голоса не имели.

Итак, ранним утром, когда баржа пересекла стрелку Нижнего Новгорода и неторопливо двинулась вверх по матушке по Волге, Владимир Полуэктов выбрался из машинного отделения и устроился на корме с томиком приключений знаменитого космического майора.

Справа по борту медленно проплывали величественные волжские откосы, слева тянулись низкие песчаные отмели. День понемногу разгорался, небо сияло традиционной для летнего неба голубизной, совершенно безразличной к потугам интернет-пошляков ее изгадить. В мощном и ровном движении великой реки присутствовало нечто воистину космическое.

Впрочем, кто сказал, что в космосе нет рек? Не верьте этому человеку! В космосе есть и реки, и океаны, есть судовые механики и старые капитаны космических барж. «Stardust» же вот он, чего вам еще?

Возможно, очередная часть сериала про Перри Родана называлась «Космическая западня», а может, это была «Бестии должны умереть», собственно, это совершенно не важно. На мгновение оторвавшись от книги, чтобы глотнуть кваску из фляжки, механик краешком глаза заметил, что в болтающейся за кормой баржи лодке кто-то есть. Присмотревшись, он увидел сидящую на деревянной банке женщину с ослепительно сияющими не то желтыми, не то оранжевыми глазами. Женщина была скорее худа, чем стройна, одежда на ней была изорвана, словом, выглядела она именно так, как должна выглядеть инопланетянка, чудом вырвавшаяся из грязных лап космических работорговцев.

– Эй, на лодке! – взволнованно крикнул механик. – Помощь нужна?

Инопланетянка ничего не ответила, только странно оскалилась и вроде бы даже зарычала, хотя за звуком судового дизеля рычание расслышать было непросто.

«Непривычное окружение, чужая планета, конечно же, стресс! – подумал бессменный член КЛФ Нижнего Новгорода и одновременно судовой механик Полуэктов. – Надо помочь!»

– Есть-пить хочешь? – снова прокричал он, одновременно указывая пальцем себе в рот.

Инопланетянка снова оскалилась, из чего Володя сделал вывод, что хочет, да еще как! Впрочем, оно и так видно, что голодная, вон как отощала!

И пусть судовой механик и понятия не имел, чем следует кормить инопланетян, неведомо как оказавшихся на буксируемой баржей лодке, но внешний вид незнакомки, совершенно человеческий, позволял с большой вероятностью предполагать, что обычная пища им вполне подойдет. Кроме того, во многих фантастических книгах инопланетяне за милую душу лопали земные деликатесы и даже употребляли земные спиртные напитки. Впрочем, земляне, попав на какой-нибудь астероид с одним-единственным баром на всю округу, делали то же самое, и, что характерно, без малейшего вреда для своих организмов. Разве что голова поутру побаливала. Поэтому моторист сходил на камбуз, добыл из холодильника круг колбасы, батон и флягу с квасом, упаковал съестное в прочный полиэтиленовый пакет и ловко забросил в мотающуюся за кормой баржи «казанку».

Инопланетянка сначала было шарахнулась от пакета, потом разорвала его, вытащила колбасу и стала есть. Конечно, вела она себя для разумного существа довольно странно, но Полуэктов прекрасно понимал, что даже сам он, оказавшись в такой предельно стрессовой ситуации, вряд ли смог бы продемонстрировать хорошие манеры.

«Ничего, главное – не торопить события и не спугнуть инопланетное существо, а там привыкнет. Может быть, даже еще и подружимся, – думал Полуэктов, спускаясь в машинное отделение к некстати засбоившему дизелю. – Главное – первый контакт установлен. Вон как колбасу-то кушает, любо-дорого посмотреть!»

Химера. Волга. Последнее плавание Володи Полуэктова

Ночка-химера уже почти привыкла к лопотанию воды за бортом, привыкла к странному, но неопасному человеку, который ее не боялся и считал каким-то необычным, но безвредным существом. Этот человек еще и подкармливал ее, человеческому телу этой еды было вполне достаточно, но химера требовала другой пищи. Тварь Зоны слабела день ото дня. Ей нужна была энергия Зоны, и если эта энергия в ближайшее время не найдется, то в теле, некогда принадлежавшем контрабандистке, а потом химере, не останется никого, хотя само тело будет жить. Жить, как живут полные идиоты. Пусто и мертво.

Если бы ментальный удар Кощея не искалечил Ночку-человека, не отключил бы человеческое сознание, то в симбиозе они могли бы выжить. Более того, скорее всего через недолгое время они стали бы единым существом, возможно, потому, что, находясь в одном теле, любили одного и того же человека. Ну, пусть не совсем человека, но любовь-то от этого не стала чем-нибудь другим. А любовь – это тоже энергия, некоторые всерьез считают, что она сильнее смерти, хотя скорее всего это просто слова. Люди любят слова, словами они украшают свою убогую жизнь. А потом забывают, что это всего лишь украшения, а основа так и осталась убогой и хлипкой.

Наконец химера почувствовала, что сталкер где-то совсем рядом. Последние дни плавания она лежала на дне лодки и бездумно смотрела в небо. Обессилевшим людям легко смотреть в небо, так уж устроено человеческое тело, а вот звери умирают мордой в землю.

И хотя веки химеры были закрыты, хотя время от времени она выпадала из реальности, она чувствовала, что сталкер уже недалеко, что стоит еще немного потерпеть, и она найдет его.

– Эх, похоже, умирает моя инопланетянка, – сокрушался судовой механик, подтягивая лодку к борту и вглядываясь в почти прозрачное лицо девушки. – Давай я тебя хоть в каюту занесу, девонька, а то ты что-то совсем квелая стала.

Но когда он пытался дотронуться до химеры рукой, та оскаливалась и слабо рычала. Старый моторист не боялся, откуда-то он точно знал, что каюта ничего не изменит и что лучше все оставить как есть.

Полуэктов вздыхал и отправлялся в машинное отделение. Возня со старым дизелем его успокаивала.

Когда она почувствовала, что сталкер совсем рядом, она собрала оставшиеся силы, перевалилась через низкий борт лодки и тяжело поплыла к берегу.

База сталкеров находилась неподалеку от устья реки Керженец. Чуть ниже по Волге стоит Свято-Троице-Макарьево-Желтоводский монастырь. Этим летом подпор воды с Чебоксарского водохранилища был как никогда высок, и поэтому монастырские стены, казалось, поднимаются прямо из воды. Сталкеры, однако, выбрали для своей базы берег Керженца не из-за природных красот. Дело в том, что неподалеку, вверх по Керженцу, располагался полигон НИРФИ[21], на котором еще в 70-е годы была смонтирована уникальная СВЧ-установка, располагавшая к тому же автономной атомной энергетической системой.

* * *

Моторист самоходной баржи Володя Полуэктов поднялся из моторного отделения и выбрался на корму своего судна. Он сразу почувствовал, что в дюралевой лодке, мотающейся в кильватерной струе, никого нет. Моторист подтянул «казанку» к борту и внимательно осмотрел кокпит. Спрятаться в старой дюральке было негде, разве что под носовым настилом. Все еще на что-то надеясь, он нагнулся и заглянул в низкий отсек. Никого. Он обшарил взглядом темную воду вокруг лодки. Бесполезно, инопланетянки, ни живой, ни мертвой, нигде не наблюдалось. А ведь аркониды, да и прочие космические пришельцы – это вам не эльфы какие-нибудь туманные. И в лунный свет после кончины превращаться отнюдь не склонны.

Хотя бы потому, что «космическая опера» пусть и не считается полноценной научной фантастикой, но и антинаучными чудесиями, свойственными безответственной фэнтези, тоже не грешит. Впрочем…

Он посмотрел на надпись, аккуратно выведенную белыми буквами на пробковом спасательном круге – «Stardust». Ну, конечно же! Разве может бросить в беде свою соратницу космический герой Перри? Да никогда в жизни!

Значит, все в порядке.

Хотя, по правде говоря, было немного обидно, что его кумир исчез, не оставив хоть какой-нибудь космической чепуховины на память о своем явлении. Впрочем, герои – они такие, вечно им некогда, они спешат совершать свои подвиги. Конечно, их можно понять.

И все-таки…

Старая баржа неторопливо поднималась вверх по великой реке, мерцающие звездные пылинки нежно ластились к ее изъеденным ржавчиной бортам и тихо шуршали под плоским днищем… А корабль, окутанный мягко сияющим облаком, поднимался все выше и выше, и вместе с ним уходил к звездам судовой механик и теперь уже посвященный паладин фантастики Володя Полуэктов.

И кто-то невидимый импровизировал на скрипке на тему мелодии Кармайкла, и скоро все растворилось в звездном небе, и осталось только маленькое серебряное пятнышко, которое и не различить было на Млечном Пути, да счастливые всхлипы скрипки, непонятным образом слышимые сквозь высокую пустоту космоса.

А может быть, ему все это только приснилось. Бывает.

Ночью на реке и не такое случается.

…Though i dream in vain,

In my heart it will remain,

My star dust melody…

Химера. Волга. Мутанты не плачут

Химера выползла на низкий берег и попыталась встать. Нескладное человеческое тело плохо слушалось ее. Некоторое время она просто лежала, ощущая под щекой плотный и холодный песок и вдыхая горящими от усталости легкими пахнущий рыбой и гниющей древесиной воздух. Потом все-таки встала на четвереньки и поднялась на невысокий обрыв. Сталкер был где-то совсем неподалеку. И еще неподалеку была Зона. Совсем маленькая по сравнению с Чернобыльской, но тем не менее настоящая. Вкус настоящей Зоны не спутаешь ни с чем, особенно если ты ее порождение. А где есть Зона – там есть жизнь. По крайней мере для мутантов. Смерти там тоже достаточно, но где ее только нет – смерти!

Что-то маленькое, слабое и тихоголосое внутри химеры подсказывало, что сначала следует отыскать сталкера, а уж потом отправляться в Зону. Потому что если она прямо сейчас туда отправится, то снова станет быстрой и сильной, но сталкера своего позабудет навсегда. Сталкера забывать химере не хотелось, и она решила немного потерпеть. В конце концов, он, ее сталкер, умный и непременно придумает, что им делать. Конечно же, он поделится с химерой своей силой, однажды поделился, поделится и сейчас. Химера попыталась вспомнить, когда и где это было, но не смогла. Ощущение такое, что тогда со сталкером была не совсем она. Точнее, она, но какая-то другая. А та, которая делала ее другой, сейчас почти не чувствовалась. Умерла или уснула так крепко, что все равно что умерла.

В ее нынешнем теле идти было неудобно. Кажется, в этом теле следует идти на двух ногах, но так ей трудно удерживать равновесие. Химеры, как известно, на двух ногах не бегают, хотя совсем недавно у нее это неплохо получалось. Ничего, она сейчас отыщет сталкера, и они вместе пойдут в Зону. А уж Зона найдет способ дать ей подходящее тело. Стремительное, смертоносное для всех, кроме ее сталкера. Четвероногое.

Ночка-химера уже не была Ночкой, но и химерой окончательно не стала. Хотя до химеры ей оставалось совсем немного.

* * *

Двое сталкеров сидели на берегу Керженца. Ночь пришла и заполнила собой все пространство, рассыпала над миром звездную пыль так щедро, что казалось, и недалекий лес, и небо, и река тихо сияют. В реке плеснула рыба, по лесу прокатился ветер, ненадолго стало шумно, и снова все стихло.

Только там, на западе, вверх по реке, низко и опасно гудела рукотворная Зона. Сталкеры видели стоящее над ней марево, хотя видели – неподходящее слово, увидеть это было нельзя, только почувствовать. И то если ты сталкер, и не просто сталкер, а сталкер-мутант, не тварь, но человек Зоны.

– Работает, – сказал Ведьмак. – Тридцать лет назад запустили систему резонансных СВЧ-излучателей, а они все работают. И ведь не выключишь теперь.

– Не выключишь, – эхом отозвался Берет. В радиофизике он не разбирался, просто так сказал, чтобы поддержать разговор. И добавил: – Скоро уха готова будет.

Поднялся, сдвинул закопченный до черноты котелок на край поперечины, поближе к рогульке, подальше от огня.

– А Бей-Болт скоро придет?

– Когда придет, тогда и придет. Здесь пробой нестабильный, Зона-то слабенькая. И хорошо, что слабенькая, и без нее неприятностей хватает.

– А у американцев на Аляске?

– Там пробой четкий, да и Зона тамошняя мощнее. И охраняют ее не так, как здешнюю, – сказал Ведьмак.

– А ты был на Аляске?

– Был.

– И как там?

Ведьмак пожал плечами:

– Нормально. Во всяком случае, я не замерз. В общем, на Аляске почти как у нас, только американцев больше.

– А в Москву отсюда попасть можно? – спросил Берет. – Мне в Москву позарез надо, у меня там девушка осталась. Ну, ты же знаешь, я же тебе рассказывал.

– Можно, – ответил Ведьмак. – До Нижнего автомобилем или по реке, а дальше – либо тоже автомобилем, либо поездом. Там старенький «Сапсан» ходит четыре раза в сутки. Еще самолетом можно. Или просто пешком.

– Смеешься, – огорченно сказал Берет, – а если через пробой? Ты же говорил, что Москва – это тоже Зона Отчуждения.

– Через пробой можно попасть в Чернобыльскую Зону, а оттуда в американскую. Московская Зона пока еще не сформировалась, но, чувствую, недолго осталось ждать. Да и не то беда, что там будет Зона. Чему быть, того не миновать, засиделось человечество в недорослях. А то беда, что Зоной этой намереваются управлять, и наш с тобой знакомец приложил к этому немало усилий. И ведь берет откуда-то энергию, и какую! Не в Чернобыль же он мотается каждую неделю. Если бы мотался, мы бы знали. А он в Чернобыле после того, как вышел из Зоны, ни разу не был. Да уж, не случайно Александр Борисыч получил свое прозвище! Вон на что замахнулся! На саму матушку-эволюцию! А в Зоне казался вполне приличным сталкером.

– А что плохого в том, что Зоной будут управлять? – спросил Берет.

– А это смотря кто будет управлять, – серьезно ответил Ведьмак. – Они же не просто Зоной хотят управлять, они хотят управлять мутациями, управлять эволюцией, вот в чем дело! Мало того что они страну изувечили своим управлением, они и эволюцию хотят изувечить! Все, чем они пытаются управлять, становится уродством. Нет уж, пусть лучше эволюция сама решает, кому быть, а кому нет. Пусть лучше методом проб и ошибок, по старинке, чем эти… Мутанты гребаные!

– Мутанты? – обиделся Берет. – А мы? Мы что, не мутанты?

– Мутант мутанту рознь, – начал было Ведьмак, – вот ты, например…

* * *

Кто-то шумно ломился к ним через заросли прибрежного ивняка. Это не мог быть Бей-Болт, тот местность знал и через кусты бы не полез. И это существо не было незнакомым, оно было из Зоны, сталкеры это почувствовали сразу. И намерений враждебных у него не было. Хотя человеком его было назвать трудно.

На всякий случай Берет потянул к себе автомат – и замер.

Из зарослей ивняка, пошатываясь и невнятно скуля, выбралась оборванная девушка, худая, со слипшимися волосами неопределенного цвета. Девушка все время норовила опуститься на четвереньки, но усилием воли удерживалась в вертикальном положении. Увидев Берета, она тихо взвизгнула, упала все-таки на руки и поползла к сталкеру.

Ведьмак продолжал следить за существом неожиданно засветившимися в темноте глазами. Шашку он из ножен не вынул, но держал в руках так, чтобы в любой момент достать. А он умел это делать быстро. Очень быстро.

– Мутантка, – брезгливо сказал он. – Из Чернобыля пришла. В здешней Зоне таких мутантов не водится. Здесь вообще настоящих мутантов нет, одни уроды.

– Слана, – нежно выдохнул Берет. – Рыжее мое счастье. Нашла меня. Как же ты меня отыскала, милая? А я уж было собрался за тобой в Москву…

– Отойди, – приказал Ведьмак. – Это не Светлана. Это вообще не человек. Ты что, не понимаешь?

– Да что ты, Ведьмак! Это же Светка, бывшая контрабандистка из части, ты ее в Ростоке видел, она частенько в «100 рентген» захаживала. А потом я про нее тебе рассказывал, ты что, забыл?

– Ничего я не забыл, – огрызнулся Ведьмак. – Только теперь это никакая не Светка Рыжая, теперь это я не знаю кто, но, похоже, химера. А с химерой шутки плохи. Отойди, я быстро. Она ничего не почувствует.

И потянул шашку из ножен.

А химера лизнула сталкеру руку, потом свернулась у костра и умиротворенно заурчала.

Берету вдруг стало страшно и захотелось заплакать.

Ведьмак раздраженно вбросил шашку в ножны, опустился на расстеленный у костра брезент и севшим голосом сказал:

– Ладно, утром отведем ее в Зону, а там, через пробой, – в Чернобыль. Пусть живет. Ну что ты разнюнился, ей же там лучше будет! Ты ведь матерый сталкер, не новичок, да и с городскими мутантами имел дело, должен понимать…

И отвернулся.

Пахло горелым. И еще столярным клеем. Уха в котелке почти вся выкипела, не уследили, не до того было.

Химера подняла осунувшееся лицо и посмотрела сталкеру в глаза.

Во взгляде ее уже не было ничего человеческого.

Разве что любовь.

Часть 3

Невозвращенец[22]

Зона Отчуждения. Чернобыль. Пойма Припяти. Сталкеры. Два года до…

– Да, не та стала Зона. – Бей-Болт поворошил угли догоревшего костерка, посмотрел в сгущающиеся сумерки над Дикими Землями. – Ох, не та! Чувствую, пора нам с тобой отсюда выбираться, брат Ведьмак. Погуляли – и будет, пора выбираться к людям.

– Что так? – поинтересовался Ведьмак. – С чего это тебя на упадническую лирику потянуло? Ты ведь в Зоне сколько уже годков? Вот и я почти столько же… И какие же края ты собрался осчастливить своим присутствием? И почему ты думаешь, что там без нас соскучились?

– Мы, – поправил его Бей-Болт. – Мы, потому что и тебе тоже, если разобраться, делать здесь больше нечего. Старые мы с тобой стали для Зоны, дружище. Старые. Да и предчувствия у меня…

– Нехорошие?

– Всякие, – неопределенно махнул рукой Бей-Болт.

– Предчувствия – это серьезно, – сказал Ведьмак. – Слишком мы сроднились с Зоной, чтобы не обращать на них внимания.

– Мы ведь с тобой уже и не люди, – задумчиво сказал Бей-Болт. – И многие старые сталкеры – тоже. Зона изменила нас, сделала своими, а сейчас она требует, чтобы мы ушли и занялись ее делами там, снаружи. Мне не дает покоя мысль, что мы сейчас нужнее в Большом Мире. Вроде как дипломатами или, точнее сказать, эмиссарами Зоны. Потому что кажется мне, что Зона понемногу осваивает Большой Мир. Для начала Москву, потом Россию, а дальше – как получится.

– Много мы знаем о том, что сейчас творится в Большом Мире, – проворчал Ведьмак. – Я вот и думать о нем забыл, по мне, так его вроде бы и совсем нет. Я живу здесь. И здесь, наверное, умру. И это, по-моему, правильно.

– А ты уверен, что сможешь умереть? – неожиданно спросил Бей-Болт.

– Все умирают, – равнодушно отозвался Ведьмак, – а уж здесь вообще смерть как косой косит.

– Ты вот вчера говорил, что собрался на север, за Припять, – продолжал Бей-Болт, – и как ты, позволь спросить, намерен туда добраться?

– Как, как… – Ведьмак поднял голову и недоуменно посмотрел на собеседника. – Очень просто. Открою портал до АЭС, ну а дальше пешочком придется. В первый раз всегда пешочком, пока порталы не разведаны. Ну а назад порталом, конечно. Только я подозреваю, что нечего там делать, на севере. Так, решил проветриться от нечего делать.

– А артефакты ты как находишь? – продолжал Бей-Болт.

– А чего их искать, и так ясно, где что лежит или появится и когда. Ну а в крайнем случае вырастить можно, только это хлопотно и долго. Лучше пойти и взять. Проще.

– Передвигаешься ты порталами, артефакты просто берешь, выглядишь на сорок, хотя тебе давно за семьдесят…

– Да знаю я, что ты хочешь сказать, да, не совсем человек, но тем более за периметром мне делать нечего. Здесь я могу, ну, если не всё, то очень многое, а что там? Старость? Посиделки на лавочке с водочкой и домино? На кой черт мне это нужно?

– Говорю же, Зона выходит в Большой Мир. И не просто сама выходит, а кому-то очень хочется весь мир превратить в Зону, а людей – в мутантов.

– Ну… ты же сам сказал, что мы с тобой уже не люди, а раз не люди, то, значит, мутанты. Ну и что из этого? Что я, оттого что научился создавать порталы, человеком перестал быть? Да и кто такие люди? Если следовать одной точке зрения, то люди всего-навсего более или менее удачно мутировавшие обезьяны. А если другой – то деградировавшие боги. Выбирай, что тебе больше по душе, а я вздремну пока.

– Ты не увиливай от разговора, ишь ты, спать он захотел. – Бей-Болт посмотрел в сгущающуюся темноту. – Ну, иди, иди сюда, дурашка, думаешь, мы тебя не видим?

– Это кто тут еще дурашка? – удивился Ведьмак. – Это я, что ли, дурашка? Тогда уж скорее старый дурак, раз с тобой о всякой ерунде разговариваю, вместо того чтобы, как подобает приличному сталкеру, принять вечерний колпачок и на боковую.

– Вот он, дурашка, пришел. – Бей-Болт протянул руку в сторону счастливо взвизгнувшего чернобыльского пса, выбравшегося из подернутых мерцающим пухом кустов. – Страшно ему ночью, вот он к людям и жмется. Молодой еще.

– Ты еще кровососа к костру пригласи, – пробурчал Ведьмак, откупорил флягу и примеривался половчее разлить по стопкам, – третьим будет до кучи. А то у нас некомплект, третьего не хватает, хотя тут и двоим мало, но традиция же! Ты же у нас ревнитель традиций.

– Кровососа нам не надобно, кровосос тварь некомпанейская, и характер у него от природы скверный, – ответствовал Бей-Болт. – А все потому, что когда-то был человеком. Или папа его был человеком. И натура у этого человека была поганая. Так что ничего, кроме кровососа, из него не получилось. А у этого щеночка папа был нормальным псом.

– Ты эту демагогию брось, на вот лучше, выпей на сон грядущий. – Ведьмак мотнул головой в сторону налитой стопки. – Сам же знаешь, как кого Зона определит, от конкретного человека может и не зависить.

– Ну, раз мы с тобой людьми остались, стало быть, зависит, – заметил Бей-Болт.

– Нам просто повезло. Да и в полной мере человеком может считаться только тот, кто живет среди людей, а мы с тобой нормальных человеков давненько не видели. И неизвестно, сможем ли мы среди них жить – большой это вопрос, знаешь ли.

– Валентина найти надо, – сказал Бей-Болт. – Столько лет прошло, как он там, в Большом Мире, и ни слуху ни духу. Значит, неладно в Большом Мире.

– Без тебя знаю, что неладно, – отозвался Ведьмак. – Надо. Зона с нас службу спрашивает, и отказать нельзя.

– Дом, милый дом… – шутливо пропел Бей-Болт. – Ну, давай, что ли… За то, чтобы люди оставались людьми, даже в Зоне.

– И в Большом Мире тоже.

И они выпили.

Над ними распростерлась насыщенная Зоной, густая и темная, как черничный кисель, чернобыльская ночь, перевитая жгутами энергопотоков, сверкающая разрядами аномалий, не признающая законов убогой человеческой физики. Для чужих – ночь чудовищ, ночь смерти…

Но они давно уже не были чужими.

– Интересно, как там наши в Большом Мире? – неожиданно сказал Ведьмак. – Ну, про Валентина я не говорю, он существо следующего порядка, не знаю, высшего или нет, но другого. А Сверчок? А другие вернувшиеся? Хотя Сверчок был из нас самый правильный. Потому что знал, зачем он пришел в Зону. И ему было куда возвращаться. Понимаешь, Бей, это очень важно, чтобы было куда возвращаться. Вот мне, например, некуда. У меня там, в Большом Мире, ничего нет. У меня все здесь. Хотя, если разобраться, и здесь нет ничего. Дома нет, семьи нет, одна только Зона и есть.

– Сюда многие приходят за деньгами, как Сверчок, – подумав, сказал Бей-Болт. – Только потом выясняется, что не только в деньгах дело. Хотя Сверчок был и в самом деле самым правильным из нас. Правильным человечком, но не сталкером. Заработал на квартирку какую ни есть – и ушел. И Зона его отпустила, потому что такие, как он, ей особенно-то и не нужны. А других вот не отпустила.

– Ты имеешь в виду Звонаря? Катерину?

– Звонарь – это особая статья. Он Зону пел, он разговаривал с ней, вот она и взяла его к себе. Этакий придворный сталкер-поэт. Если выражаться современным языком, зачислила в штат.

– Звонарь мало походил на придворного, зря ты так о нем!

– Франсуа Вийон – тоже. Однако при дворе герцога Орлеанского обретался, и ничего.

– А Катерина?

– А Катерина – мать ее ребенка. Так что тут все ясно.

– Бадбой ушел без особых проблем. Говорят, добил-таки свой технический университет и теперь работает в каком-то суперсекретном «ящике». А Берет вот ушел, да не дошел…

– А вот Кощей, тот вышел свободно. И теперь, говорят, какая-то большая шишка в столице. Впрочем, Кощей всегда был сам по себе, честно говоря, я его недолюбливал, хотя мужик он умный. Так ведь и Зона его тоже недолюбливала.

– Зона его сначала терпела, а потом сделать ничего не смогла. Поздно было. Потому что вложила в него куда больше, чем в каждого из нас. Ну, не считая, конечно, Валентина. Что она вложила в него, нам скорее всего никогда не узнать. Да и хорошо, ибо многие знания – большие печали.

Сталкеры помолчали. Потом Ведьмак спросил:

– Ты до Москвы портал открыть сможешь?

– Нет, – покачал головой Бей-Болт. – До Москвы пока что не смогу. Я пробовал несколько раз, пробой получается, даже видно ее, столицу, но попасть туда не могу. Слишком слабая Зона пока что там, в Москве.

– А куда можешь?

– На полигон могу, что на Керженце. Еще на Аляску могу. А сам-то?

– Я пока только местные линии освоил, – пошутил Ведьмак, – видно, таланта нет. Каботажник я по натуре.

– Никакой ты не каботажник, а просто лентяй. Сидишь в Зоне, уже задница от радиации сияет, а наружу – ни-ни! Завтра утром научу, должен будешь.

– Стаканчик красненького? – спросил Ведьмак.

– Именно! – ответил Бей-Болт. – Стаканчик!

И они засмеялись, хотя непонятно было, что здесь смешного.

…Такие разговоры ни о чем они вели часто. Старые сталкеры, старые друзья, исходившие доступные локации вдоль и поперек. Оба знали, что уходить из Зоны придется, пришла пора.

* * *

И однажды они все-таки ушли. Ушли через пробой в Зону на Керженце, возникшую еще в далекие 70-е по причине человеческой самоуверенности и научного головотяпства.

Сталкеры оборудовали базу неподалеку от Зоны, на берегу реки, и только потом отправились в Москву. Туда, где уже завязалась и вот-вот должна была раскрыться, словно чудовищный цветок, новая Зона Отчуждения. Московская Зона. Огромная, по сравнению с которой привычная, Чернобыльская, казалась ничтожной.

Но Чернобыльскую Зону Отчуждения никто не пытался подмять под себя, ни человек, ни мутант, никто не конструировал ее специально, под себя, хотя многие методом проб и трагических ошибок научились ею пользоваться. В меру того, что Зона Отчуждения позволяла, разумеется. Чернобыльская Зона изначально была Зоной вольной и дикой, хотя и по-своему разумной. Но Москва свободной быть не могла ни в коем случае.

Москва – это совсем другое дело.

Москва – это город, который производит власть. Власть и ничего, кроме власти. А власть не имеет права на свободу.

И таким этот город должен остаться навсегда, даже если он станет самой большой Зоной Отчуждения за всю историю человечества.

Он и сейчас самая большая Зона Отчуждения. И самая большая Зона Несвободы. В чем-то даже не менее дикая, чем Зона Чернобыля.

Просто те, кто живет в Москве, привыкли к ней и все аномалии воспринимают как нечто совершенно естественное. Потому что Москва меняет своих обитателей. А те, кто не способен измениться, – обречены. Город сожрет их, переварит и в конце концов вывалит. И это – тоже судьба.

Разве не так?

Бей-Болт. Кощей. Москва. Нейтральная территория

– Не всякая мутация есть эволюция. – Бей-Болт повертел в руках сигареты, потом вздохнул, отложил пачку в сторону и добавил: – Чаще всего мутировавшие особи деградируют, оказываются нежизнеспособными и в конце концов попросту дохнут. Так что ничего хорошего из этой затеи с управляемыми мутациями не получится.

– Деградируют, – охотно согласился Кощей. – Еще как деградируют! – Он внезапно замахал руками, став похожим на лысого циркового бабуина, так что сразу стало ясно – деградируют. – Но делают это весело, с огоньком, с поворотом и прискоком и совсем не страшно.

Сощурился, сверкнул лысиной и продолжил:

– Но ведь таковы объективные законы эволюции: иногда, чтобы сделать очередной шаг вперед, приходится встать на четвереньки, иначе не получается. Большинство, конечно, как вы изволили выразиться, сдохнет. Но есть немалый шанс, что выжившие будут во всем превосходить своих предков. Только вот одним из условий совершенствования человечества является отказ от прежних моральных норм. Вот вы, свободные сталкеры, как вы себя называете, хотя «свободные мутанты» вам подошло бы куда лучше, вы хотите, чтобы новые существа, сильные, живучие, сверхразумные по человеческим меркам, так и оставались в рамках ветшающей человеческой морали?

– Ну… – Бей-Болт задумался. – По крайней мере пока не выработают свою собственную. А иначе процесс пойдет вразнос. А потом, все это безобразие вроде лозунгов «долой старую мораль» – это ведь уже было. И эксперименты проводились, жуткие эксперименты на человечестве. И чем это закончилось? И фашисты, и коммунисты потерпели позорнейший провал. Хотя крови, конечно, пролили немало. Но человеческая мораль все-таки победила.

– Интересно, а какую, собственно, мораль вы считаете человеческой? – ехидно поинтересовался Александр Борисович. – Может быть, Заповеди Христовы? Или пресловутый «Моральный кодекс строителя коммунизма»? Спросите у современного молодого москвича, что он думает о моральном кодексе строителя коммунизма? Он рассмеется вам в лицо, что там, в этом «кодексе», написано, он, разумеется, знать не знает, но тем не менее искренне полагает, что у коммунистов не было и не могло быть никакой приемлемой морали. Над Заповедями Христовыми смеяться, конечно, никто не станет, потому что не принято, но и соблюдать их всерьез тоже уже не принято. А ведь Заповеди Христовы и «Кодекс» – это в общем-то одно и то же. И коммунисты, и фашисты свои битвы проиграли, их государства рухнули, но души человеческие испоганить сумели. Главным итогом их деятельности оказалось то, что под любое злодейство можно подвести соответствующую моральную базу. И злодейство перестанет таковым быть. Так что на нынешнем этапе развития сколько-нибудь внятных моральных норм де-факто уже не существует. Но фантомные боли в душе все-таки имеются. Так не лучше ли от них наконец избавиться?

– Стало быть, вы предлагаете человечеству опуститься на четвереньки, чтобы, так сказать, с низкого старта рвануть сразу к звездам. А может быть, стоит эволюционировать постепенно? – Бей-Болт все-таки достал сигарету из пачки и теперь крутил ее в пальцах.

– Да закурите же вы наконец! – не выдержал Александр Борисович. – Что вы ее мучаете, сигарету эту несчастную. Курите, вам же все равно ничего не сделается, вы же мутант!

Бей-Болт подумал и аккуратно убрал сигарету в пачку.

– Скажите честно, разве у человечества есть время на постепенную эволюцию? – Кощей сощурился и сразу стал похож на мифического царя обезьян. Лысого и жуликоватого, но тем не менее чертовски мудрого. – Большая часть населения наших мегаполисов давно уже деградировала до состояния червей-паразитов на полуживой стране. Деградация – это тоже эволюционный процесс, заметьте. Плюс и минус в математике равноправны. Да, у этих червей имеется некое подобие морали, которое на самом деле заключается прежде всего в том, чтобы не мешать человеческой цивилизации гнить заживо. Поскольку при распаде социальных организмов выделяется множество вкуснейших с их точки зрения продуктов. Вы понимаете, что они, эти паразиты, по сути дела, уже не люди?

– А вы хотите, чтобы эти черви принялись жрать друг друга? – Бей-Болт, чувствуется, заскучал. Ни пафос, ни ирония собеседника ему откровенно не нравились.

– Пусть, – царь обезьян вдохновенно замахал руками, – пусть жрут! Эволюция как раз и начинается с того, что одни твари изо всех сил жрут других. Любая эволюция для успешной реализации требует голода, а не сытости. Вам привести примеры?

– Не надо, – отмахнулся Бей-Болт. – Только и для ваших разлюбезных аморальных червей голод все равно наступит, хотя бы после того, как труп будет сожран. Другого-то трупа поблизости нет! Так что уж чего-чего, а голода будет предостаточно. И в полном соответствии с вашей теорией червям придется эволюционировать. Но естественным образом.

– А вот тогда будет поздно, дорогой товарищ! Тогда у них не хватит соображалки, чтобы начать грамотно жрать друг друга. И то, что осталось от человечества, вымрет. Птички прилетят и склюют наших беззубых червячков. Откуда прилетят? Да хоть из той же Зоны, там иногда такие твари заводятся, что даже мне страшно становится.

– Что-то я ничего летучего, кроме вертолетов да ворон, там не видел, – засомневался Бей-Болт. – А я в Зоне чего только не видел!

– Ну, если сегодня не летают, – не смутился Кощей, – то это не значит, что завтра не залетают. А потом, птички – это такая фигура речи, вы же понимаете.

Бей-Болт покивал, дескать, чего уж тут не понять. Червяки и птички – это просто фигуры речи. Одна фигура речи жрет другую фигуру. Гармония, словом. Благорастворение, иначе и не назовешь!

– Так что нашу мешкотную эволюцию просто необходимо было подтолкнуть в нужном направлении, – вдохновенно продолжал Кощей. – И хорошо, что нашлись решительные люди, которые это сделали! Честь им за это и хвала!

– Как я понимаю, вы решительно отказываете человечеству в праве развиваться естественным путем, – помолчав, сказал Бей-Болт. – И более того, исключаете эту возможность своими, как вы выразились, «решительными действиями».

– Это и есть естественный путь развития. – Кощею разговор начал тоже надоедать, бесполезный получался разговор.

– Естественным образом развитые люди поняли, что для дальнейшего существования разума необходимо, чтобы сапиенс, исчерпавший резервы развития, сделал очередной шаг по эволюционной лестнице. А поэтому роду человеческому был дан мощный пинок, который заставил человека естественного подпрыгнуть, выругаться и начать превращение в человека меняющегося. Вот так примерно. Жизнь вообще развивается скачками, а скачки в нужном направлении нередко совершаются исключительно после полновесных пинков. Печально, конечно… Но иначе не получается. Вот, скажем, стремление в космос, – Кощей снова воодушевился, – вроде бы благородное стремление, освоение новых пространств, «пыльные тропинки далеких планет», суровые межпланетники в поношенных скафандрах, Анки-звездолетчицы и все такое… Но ведь человек естественный для освоения космоса абсолютно непригоден. И нам с вами это хорошо известно. Хиловат человек естественный разумный для того, чтобы топтать эти самые пыльные тропинки. Так же как и для жизни в глубинах океана. Он и в нормальных-то условиях еле-еле выживает, что уж там говорить про другие планеты или сколько-нибудь серьезные глубины. Человек естественный разумный вынужден отгораживаться от мироздания, оно чуждо ему, ему там неуютно, и поэтому он изо всех сил стремится подстрогать его под себя. А это не всегда возможно. Да и что может быть омерзительнее вселенной, изувеченной в соответствии с человеческими представлениями об удобствах? Кроме того, такая вселенная и сама-то не очень жизнеспособна.

– Стало быть, посторонись, человек разумный, уступи дорогу неразумному, но жизнеспособному мутанту!

– Почему же неразумному? – удивился Кощей. – Вполне разумному, вот, например, мы с вами, мы же разумные. И мы – мутанты.

– Мы с вами продукты естественного отбора, осуществленного Чернобыльской Зоной Отчуждения, – сказал Бей-Болт. – Именно естественного. И весьма жестокого.

– Искусственного, естественного – какая, в сущности, разница! Впрочем, кажется, разговор у нас получился вполне беспредметный. Хотя и небесполезный. Помогать мне, насколько я понял, вы, старые сталкеры, не собираетесь?

– Нет, конечно, – ответил сталкер. – Да, в Москве образуется новая Зона Отчуждения, с этим, увы, уже ничего поделать нельзя. Но ускорять этот процесс… Извините, но мне кажется, что это плохая идея.

– А мне кажется, что отличная! – Александр Борисович подошел к двери в кабинет и слегка приотворил ее. – И что самое главное – моя собственная. До свидания, – церемонно сказал он. – Надеюсь, вам понравится жить в моей Зоне.

– Зря надеешься, – поднимаясь со стула, ответил Бей-Болт. – Тебе и самому не понравится, вот увидишь.

Ведьмак. Кощей. Нейтральная территория. Москва

– Отпустил бы ты парня, а, Кощей? – Ведьмак сидел, уставив между колен свою знаменитую «Гурду». – Добром просим, отпусти!

– И куда же, скажи мне на милость, я его должен отпустить? – Кощей подбоченился, выставил из бирюзового шейного платка подбородок, став похожим на клоуна, готового к потешному поединку. Только вот кем-кем, а клоуном он не был. – К папе с мамой? Так папу он уже столько лет не видел, да и раньше папа как-то не особенно переживал за свое чадушко, все бегал по Зоне да песенки распевал. А уж о маме и говорить не приходится. То она к Звонарю прислонится, то к Болотному Доктору, прямо какая-то тонкая рябина, а не женщина! Была у него, конечно, любящая родственница, которая в свое время с успехом заменила и папу, и маму. Зона-Матушка. Только вот уж несколько лет, как он с ней расстался, и возвращаться, насколько мне известно, пока что не собирается. Для него ведь Чернобыльская Зона – это в прямом смысле родина, дом родной, а вот Москва – чужбина. Но в Москве ему интереснее. И еще здесь ему есть хотя бы с кем поговорить, у него есть учитель. Между прочим, без меня бы он в столице просто-напросто сгинул. Вы вообще о чем думали, когда он собрался уйти из Зоны?

Ведьмак промолчал. Только пальцы сжал на эфесе так, что побелели костяшки.

– Я не знаю, о чем вы думали, сталкеры-недоумки, но что не о подростке, который сдуру решил, что он уже взрослый и пора посмотреть, как там, в Большом Мире, так это точно.

– Так ведь не сгинул же, – обиделся Ведьмак. – Да и вообще, как он мог сгинуть, да пусть и в Москве этой адовой, он же сильный. Он скорее полгорода бы разнес, чем сгинул.

– Мог, разумеется, и полгорода разнести, – согласился Кощей, – мог бы и весь город, он же, по сути дела, совсем пацан, а пацаны и без сверхспособностей много чего разнести могут, это у них возрастное. А уж этот-то и подавно мог! Разломать столицу, чтобы посмотреть, что там у нее внутри. Ничего хорошего он, конечно бы, там не увидел, но, как известно, сломанные игрушки обратно не принимают. И не все сломанное можно отремонтировать, увы!

– Так не разнес же, – упрямо повторил Ведьмак. – Не разнес, не сломал и не сгинул. Только ему с тобой не по пути, тоже мне учитель нашелся, сэнсэй опереточный! Дело ты затеял, прямо сказать, сомнительное, мутное. Учитель! Ишь ты, хозяин Московской Зоны выискался! Или, может быть, председатель? Или, чего уж там мелочиться-то, генсек… Да нет, фюрер, конечно. Вон сколько титулов, и все как один дурно попахивают.

– Вы ничего не понимаете. – Кощей неожиданно стал очень серьезным. – Ничего. Конечно, он еще мальчишка, конечно, у него сверхспособности, полученные от Зоны, так ведь и ты, и я тоже кое-что умеем. Дело-то в том, что именно благодаря Валентину зародилась Московская Зона. Потому что он сам часть Зоны. Он семечко, росток… А чтобы росток стал деревом, ему нужен садовник.

– А ты, значит, и есть тот самый садовник, – с сарказмом сказал Ведьмак. – Ты, оказывается, не фюрер, а садовник! Кажется, я понял, в чем дело. Без Валентина у тебя ничего не получится, без него ты слаб, ты не сильнее, чем я или Болт. Может быть, ты даже слабее, потому что ни мне, ни Бей-Болту, ни Берету нет необходимости подзаряжаться так часто, как тебе. Мы все-таки люди, а ты давно уже нет.

– И кто же я такой? – глумливо оскалился Кощей. И не понять было, всерьез он злится или, как обычно, паясничает.

– Кровосос, – удивившись собственной проницательности, сказал Ведьмак. – Натуральный кровосос! Ты ведь понемногу сжираешь этого мальчишку, день за днем, неделя за неделей. Только он восстановится, ты снова тут как тут! Ты паразит, как и все кровососы, а кровососы жить не должны. Если бы не уговор…

– Экий ты… – разочарованно протянул Кощей. – Ладно, оставим пока Валентина, ты вот что мне скажи, Берет у вас?

– У нас. – Ведьмак немного остыл, поговорить ведь пришел, а не убивать, да и уговаривались, что разговор будет без рукоприкладства, хотя кто его знает, как еще все обернется… – И девушка его… бывшая. Тоже у нас.

– Почему бывшая? – вскинул брови Кощей. – Они что, поссорились? Очень жаль, мне они показались хорошей парой.

– Потому что она теперь не человек. Химера она. А девушка в ней исчезла. Умерла… убили… Может быть, хоть в этом Валентин поможет?

Кощей ненадолго задумался.

– Да, – наконец сказал он. – Берет был хорошим чистильщиком. Добросовестным. Честным. Небрезгливым. И мутации его развивались в нужном направлении, даже поправлять почти ничего не пришлось. Так, по мелочам разве что. Все-таки я его грамотно контролировал, я же в будущем рассчитывал на него. А теперь он у вас, значит… Я, грешным делом, надеялся, что в тот раз, в Пенкино, когда он от большого ума полез страховать этого придурка Карапета, ты его все-таки убил. Оказывается, не убил, пожалел. А за девкой я следил, хотел с ее помощью отыскать к вам дорожку. Глядь – а вы сами меня нашли. И конструктивного диалога у меня с вами, похоже, не получается. Ни с Болтом, ни с тобой. С Беретом тоже, наверное, ничего не выйдет. Жаль! А насчет этой химеры-контрабандистки… Вряд ли здесь можно что-то сделать. Во всяком случае, я точно не смогу. А Валентин скорее всего просто не станет. Потому что он считает, что быть химерой нисколько не хуже, чем человеком. И мне кажется, что он не так уж и неправ. Кстати, а что с этим вашим студентом, он еще как-то смешно себя называл… Бадбой, что ли? Он остался в Зоне? Погиб? По крайней мере на контролируемой мной территории он так и не появлялся. Жаль, если погиб, способный был человечек, я бы с удовольствием взял его в одну из своих лабораторий.

– В качестве рабочего материала, – сыронизировал Ведьмак. – Шарики налево, ролики направо. Остальное – в мусорный бак. Так, что ли?

– Ну зачем же утрировать, – поморщился Александр Борисович. – Ты же сам знаешь, что нет. Конечно же, в качестве научного сотрудника. С неординарными, так сказать, способностями и соответствующим окладом.

– А вот это, товарищ кровосос, вот это у тебя бы не вышло! – Ведьмак, казалось, искренне развеселился. – Не вышло бы! Хотя дорого бы я дал, чтобы посмотреть, как ты пытаешься завербовать Бадбоя!

– Это еще почему? – удивился Кощей.

– А потому что из Зоны Бадбоя забрала его мамочка! Представляешь себе, прошла через оцепление, явилась на Кордон, Сидоровича бедного чуть не до смерти зашугала, так что тот спрятался в свой бункер и месяц потом оттуда носа не высовывал. Это Сидорович-то! А потом, когда узнала, что ее любимый сыночек ушел на север Зоны искать какой-то мифический «снежный пламень»[23], снарядилась, что твоя самоходная артиллерийская установка, и отправилась за ним. И что ты думаешь, отыскала! Привела на Кордон целым и невредимым, а потом и из Зоны вывела! Бедный парень аж рычал от стыда, только сделать ничего не мог, мать все-таки. Рассказывают, она потом от греха подальше его не то в Гарвард, не то в Массачусетский технологический отправила учиться. А вообще с такой мамашей и мутанты не страшны!

– Да уж… – неопределенно протянул Кощей. – Ну ладно, поговорили, посмеялись, и будет с нас. Пора работать. А кровососа я тебе еще припомню, так и знай, Ведьмак. И шашка твоя тебе не поможет.

«Значит, я угадал, – подумал Ведьмак. – Значит, все дело в Валентине. Да, сплоховали мы тогда, упустили парня, а он вон с кем связался! Ну ничего, может, еще и удастся отвязать. В крайнем случае Звонарь поможет. Берету же помог».

Хотя надежды на Звонаря, по правде говоря, не было никакой. Звонарь, если он еще и существует, – не здесь, а в Зоне.

А здесь пока что Москва, и хода сюда Звонарю скорее всего нет.

Москва. Валентин. Кощей

Когда Валентин шел по московским улицам, девушки оборачивались и чуть ли не бежать за ним были готовы. А ведь московские женщины – это существа особые, хотя бы потому, что выжить здесь даже красивым очень непросто. Красивым даже сложнее, чем обыкновенным, потому что красота в Москве давно уже рассматривалась именно как товар. И с теми, кто не хотел принимать это как должное, город поступал жестоко. У красавицы нет возможности спрятаться в каком-нибудь офисе, а попытается – так все равно отыщут. Так что без изрядной доли здорового цинизма ни москвичке, ни приезжей было не обойтись. Но при встрече с этим парнем весь их цинизм куда-то испарялся, они словно вытягивались на каблучках, появлялась в них благородная гармония, пропадал суетливый дребезг, словно женщина взяла, да и настроилась, будто гитара. И готова зазвучать.

Только Валентину это было как-то пофигу. Не то чтобы неприятно, а как-то ненужно. Во-первых, несмотря на то, что выглядел он на двадцать с небольшим, он был все-таки подростком и попросту стеснялся. А во-вторых, эти женщины были тварями из Чужой Зоны, именно так он воспринимал Москву.

Вообще Кощею нравилось гулять по Москве с Валентином. Может быть, потому, что своих детей у него не было. И если Госпожа Зона позволила сыну Звонаря родиться человеком, по крайней мере внешне, то рассчитывать, что она будет так же милостива и к своему пасынку Кощею, не приходилось. Да и Катерины в Зоне не так часто появляются. На всех точно не хватит.

Хотя насчет того, что женщины в Зоне с неба не падают, так вот это как раз неправда. Падают, да еще как! Во всяком случае, однажды Кощею довелось стать свидетелем такого случая. Тогда он прибился к семейке кровососов, как водится, прикинулся одним из них, так что они ничего не заподозрили. Надо сказать, что кровосос из сталкера-натуралиста получился неплохой. Да что там неплохой! Замечательный кровосос получился!

Тогда они не успели. Летчица успела отыскать неисправность, завести свой смахивающий на рыжего нетопыря драндулет и упорхнуть от вечно голодных обитателей заброшенного бункера на берегу Припяти. Возможно, это была та самая контрабандистка, за которую просил Ведьмак. Теперь она химера, а Кощей как был человеком, так и остался. По крайней мере внешне. Так что умение управлять мутациями, господа, оно совсем не лишнее! Особенно если ты научился управлять собственными мутациями. Первый шаг к власти – власть над самим собой, это давно известно, да только не у всех получается.

Если бы Александр Борисович не умел управлять собой, то почти наверняка привязался бы к этому ладному, сильному, жестокому, но по-своему чистому парню. Привязался бы, как к сыну. И что бы тогда было?

Но он умел. И Валентин оставался для старого мутанта всего-навсего источником. Аккумулятором, вечной батарейкой. А к батарейкам, даже и вечным, нельзя привязываться. Их надо использовать, и использовать с умом, потому что любая батарейка, любой аккумулятор, пусть даже и вечный, когда-нибудь сядет.

Важно использовать его заряд в собственных целях, не обмишулиться, запустить в Москве Зону, а потом все пойдет своим чередом.

Разве волнует садовника тот факт, что, когда из ростка вырастет дерево, самого ростка не станет? Валентин был именно таким ростком, драгоценным ростком Зоны Отчуждения. Самой величественной Зоны на планете. Сада мутаций. А он, Кощей, так и останется смотрителем этого сада. Садовником, селекционером, хозяином. И хорошо бы – навсегда.

Последнее время парень хандрил, и это беспокоило Александра Борисовича. Все, что, по его мнению, было нужно молодому человеку, у Валентина было. А того, что, опять же, по его мнению, было не нужно, – не было.

Образование? Зачем существу Зоны образование? Зачем ему нужна убогая человеческая физика, если он умеет управлять законами природы?

Хороший автомобиль – пожалуйста! Если ты «супер», то и все, что у тебя есть, тоже должно быть «супер». Тем более что разбиться Валентину не грозит. Тому, кто умеет управлять гравитацией, тому, кто регенерирует не хуже любого кровососа, автомобильная авария не страшна.

Женщина? Когда Валентину понадобится женщина, Кощей купит ему подходящую. Такую, чтобы, не дай бог, не влюбился. Женщины существа опасные, но Кощей надеялся на свои ментальные способности, будет ему женщина. Женщина в чистом виде, неумная, жадная до развлечений, красивая… Кукла. Если не найдется подходящей кандидатуры, придется поработать с ее личностью. Кощей умеет это делать.

Музыка? Кино? Театр? Что же, это можно. Но только современные разновидности, авангард, рэп, вместо живописи – перформанс, вместо настоящего кино – боевики, триллеры, в общем – только ничего серьезного.

Пусть Валентин презирает человеческих женщин, человеческое искусство, человеческую историю. В конце концов, люди достаточно натворили такого, за что их стоит презирать. И еще кричат об этом чуть ли не на каждом шагу: «Наша история ужасна, сами мы мерзки, подлы и похотливы, наше искусство…»

Пусть. Все равно нынешнему человеку скоро конец. По крайней мере никакого повода жалеть его у Валентина не будет.

В Зоне встречаются разные люди, среди них попадаются негодяи, убийцы, подвижники, неисправимые романтики и просто хорошие люди. Но все они настоящие. А здесь – не все. Здесь настоящих мало.

Когда Кощей приехал в загородный дом, где он поселил Валентина, был уже поздний вечер. В комнатах было тихо. Валентин был дома, это Александр Борисович ощущал, но что-то все-таки было не так.

Валентин сидел за компьютерным столом, компьютер был выключен, и это было неправильно. Валентин редко выключал компьютер, и Александр Борисович этому потворствовал. Интернет – самое действенное лекарство от юношеской романтики, считал он.

Валентин читал книгу. Это была старая книга в истертом картонном переплете, на обложке зеленой и желтой краской было изображено что-то вроде высокоскоростного поезда, поставленного на попа. Наверное, художник именно так представлял себе космический корабль будущего.

– Что читаешь? – спросил Александр Борисович. – Интересно?

– «Стажеры», – ответил Валентин. – Интересно, конечно. Еще бы! Дядя Саша, а где сейчас все эти люди? Они еще живы? Может быть, им нужна помощь, я бы смог, наверное… Я бы постарался.

– Какие люди? – удивился Кощей. – Кого ты именно имеешь в виду?

– Ну… Быков, Жилин, Юрковский, Крутиков, Михаил Антонович, Дауге… Я знаю, Юрковский и Крутиков погибли, когда пошли в Кольцо, Дауге тоже скорее всего уже умер, он же старый был, Дауге. А мальчишка, который с ними летел, он, наверное, еще жив.

– Этих людей никогда не было, – мягко сказал Кощей. – Это старая фантастика. Это выдуманные люди.

– Это неправда. – Валентин покраснел, теперь любому было видно, что он, в сущности, еще мальчишка. – Они настоящие. И это не фантастика, я читал фантастику, там про всяких эльфов, гномов и прочий отстой. Еще про мутантов, но мутанты там ненастоящие, таких глупых мутантов не бывает. А это живые люди. Я все понял, это книга о нашем прошлом. Совсем недавнем. Получается, совсем недавно люди занимались серьезными делами. А сейчас они занимаются всякой чепухой, жрут друг друга хуже кровососов. С человечеством что-то произошло. Какая-то катастрофа, о которой все почему-то предпочитают молчать. Я тебя спрашиваю, дядя Саша, я могу им помочь?

– Кому – им?

– Всем людям. Чтобы им снова захотелось строить межпланетные корабли, а не как сейчас, жрать, развлекаться, покупать кучу ненужных вещей, безобразничать и трахаться…

От снова покраснел. Все-таки московские подростки в его возрасте не краснеют, если вырвется крепкое словцо. А тут по-настоящему крепким словцом даже и не пахнет. «Трахаться», надо же, застеснялся-то как!

– Я хотел сказать, что пусть… пусть себе развлекаются, пусть жрут, пусть безобразничают и даже это… трахаются… Но пусть и космические корабли тоже будут. Без них как-то… Пусто, что ли. Только, знаешь, я что-то плохо представляю себе жрущего Юрковского. Или Быкова. Или…

– Ты ошибся, – прервал его Кощей. – Это книга не о нашем прошлом. Это книга о будущем, которое так и не наступило. Ты можешь помочь. Скоро мы с тобой здесь все переделаем. Изменим. Скоро, совсем скоро… Только мне для этого нужна твоя сила.

– Опять, – грустно сказал Валентин. – Ну что ж, раз надо – значит надо, ничего не поделаешь!

Он приложил ладони к вискам, закрыл глаза, побледнел. Сила Зоны мягкой волной накатилась на Кощея. Этого ему должно было хватить на несколько дней. Почти неделю он будет практически неуязвим для врагов, никто не сможет ему отказать даже в самой абсурдной просьбе. Кощей чувствовал себя исполином, почти всемогущим, и это было прекрасно.

Мальчишке, конечно, придется недельку-другую поболеть, восстановиться, но ничего, он молодой, справится. Не в первый раз. Как говорится, «все мы наполовину средства, а наполовину цели!». Жаль, конечно, парня, но это же не просто так, это во имя нового человечества, во имя управляемой эволюции, за это стоит и умереть.

Валентин с трудом оторвал ладони от висков.

– Знаешь, – сказал он, – я, пожалуй, посплю немного, а то мне каждый раз, когда я с тобой делюсь силой Зоны, становится плохо. Но это ничего, для дела я потерплю.

И уже в дверях спросил:

– А где можно выучиться на нуль-физика? Или хотя бы межпланетника?

Москва. Кощей. Эта проклятая советская фантастика

Сейчас он снова чувствовал себя хорошо. Да что там хорошо, отменно он себя чувствовал! Победа зависит от возможностей, а возможностей у него сейчас хватает. Сейчас он воистину будущий хозяин Московской Зоны Отчуждения! И он доведет свое дело до конца, оно того стоит!

Хотя как это все-таки унизительно – целиком и полностью зависеть от какого-то мальчишки, мажора Зоны, баловня, которому его уникальные способности достались просто так, даром. Достались только потому, что мальчишка этот в Зоне родился, а он, Александр Борисович, ученый, разведчик, просто умный и взрослый человек, да и сталкер не из последних, в нее, в Зону, влез без приглашения. Внедрился, как говорят профессионалы. Да за такое внедрение вообще-то в нормальных странах ордена дают!

Хотя зачем ему эти побрякушки? И кому их только сейчас не дают! Дают врагам и мутантам, предателям и скоморохам на службе у власти. И даже девочкам-припевочкам, которые дают кому надо, и тем дают. Они дают, им тоже дают. Экая, однако, пошлость в голову лезет! Вот порядочным людям – тем не дают. Ну и хорошо, значит, он, Кощей, относится именно к этой категории.

Ничего, скоро Зона расставит все по своим местам. Недолго осталось.

А вот поведение Валентина заставляло задуматься, и задуматься всерьез. Парень понемногу взрослел, и взрослел вовсе не так, как этого бы хотелось. Взросление – это ведь тоже такая мутация, а значит, ею необходимо управлять, а то получится черт знает что! Недосмотрел, ох, недосмотрел! Ну ничего, это всего лишь книга. Книга о не случившемся будущем.

Надо же, и где он откопал эту книжонку! Старую фантастику. Нашел что читать, сопляк! Этак он, чего доброго, станет уважать людей, что весьма и весьма нежелательно… Впрочем, переубедить его будет несложно, причем сами же люди это и сделают. Но сейчас… Ну как ему объяснить, что никаких Юрковских и Жилиных, никаких Горбовских никогда не существовало? Что они существа почти мифические, что на самом деле таких людей не бывает.

Что миром правили и правят исключительно подлецы и негодяи, а если у них что-то не получается, то только потому, что негодяев и подлецов внизу социальной пирамиды катастрофически не хватает. Потому что эффективно управлять подлецы и негодяи могут только такими же, как они, подлецами и негодяями. Разве что пожиже консистенцией.

Хотя чего это он разволновался? Сколько их осталось, этих старых книг? Сколько их выжило, писателей, чьи книги заставляют по-доброму относиться к человечеству? Или хотя бы надеяться на что-то? Их теперь нет. А если где-то и есть, то их никто не печатает. Читатели же их и убили. А если кто и пытается написать что-то этакое и даже изловчиться издать, то… А интернет на что, господа хорошие? А виртуозно внедренная в сознание просвещенного обывателя мода на так называемый «троллинг»? Хотя это модное словечко обозначает всего лишь травлю. Но просто травля – это, как они выражаются, «не кавайно». Надо же, какую словесную слизь в обиход ввели! Кавайно – не кавайно… Аж сплюнуть хочется!

Нет, человечество, можно считать, выродилось, точнее, вот-вот выродится. И спасти его могут только мутанты, а если мутанты – то, значит, Зона.

Конечно, эти старые сталкеры-идеалисты, воспитанные на старой фантастике, на всяких Стругацких да Гансовских, могут помешать. И, конечно же, постараются сделать это в ближайшем будущем. Нет, разумеется, окончательно обрушить его проект они уже не в силах, прежде всего потому, что им нечего предложить взамен. Ничего, кроме так называемого пресловутого «естественного пути развития» у них за душой нет. А это попросту несерьезно и даже смешно. Как будто человечество когда-нибудь развивалось естественным образом! Не бывало такого! Всегда находился какой-нибудь бунтарь, мутант, выродок, который изловчался сделать так, чтобы тупое и ленивое человечество само себе давало хороший пинок под зад, после чего, кряхтя, обливаясь потом и кровью, хрустя переломанными костями, делало очередной шаг вперед.

Вот и сейчас пришла пора сделать шаг вперед.

«Делайте свой шаг вперед!»

Черт побери, опять эта старая советская фантастика! Пусть ее и раздербанили на цитаты и отрывки, но до сих пор она повсюду, куда ни ткнись!

А сталкеров этих прекраснодушных он скорее всего, убивать не станет. Разве что в самом крайнем случае. Хотя бы потому, что они единственные, кто понимает, что происходит. А кроме того, они заслуживают уважения, пусть они наивны, пусть даже смешны, но вот уважения они, безусловно, заслуживают. А значит, и жизни.

В отличие от многих и многих.

Человечество не избавилось от скверны, оно само стало таковой. Эх, люди, люди… Появятся когда-нибудь и межпланетники, и исследователи колец Сатурна, и нуль-физики, только это будете уже не вы. С вами, убогими, эти великолепные, сильные и безжалостные существа не будут иметь ничего общего.

* * *

…Единственный способ не думать о людях плохо – это научиться думать о них хорошо. А это нынче непопулярно, начнешь думать о людях хорошо, сразу окажешься не в «тренде»… Вот зараза! «Не в тренде». «Не тренди» – и то звучало лучше… Не трендите мне, что я не в тренде!

Они заслужили Зону! Они сами уже начали ее создавать, по своему вкусу, но у них получалось убого, у них все получается убого, за что бы они ни взялись. Потому что они не умеют ничего создавать, ни ракет, ни Зон, их этому не учили, а сами они учиться не захотели. Но ничего, мы им поможем, мы дадим им желанный пинок. Но сначала обожравшееся, переполненное мертвой спермой, жаждущее еще и еще жрать, развлекаться и трахаться так называемое цивилизованное человечество должно заново научиться бегать, хотя бы на четвереньках.

А уж потом – все остальное.

Зона Отчуждения так или иначе сожрет Москву, и хорошо, если это случится вовремя и под контролем того, кто понимает происходящее.

Потому что на самом деле Зона уже пришла в город.

Она уже здесь, на московских улицах, в автомобильных пробках, в кабаках, дорогих и дешевых, на галдящих не по-нашему рынках, в чудовищных пустых супермаркетах и вонючих бомжатниках. Она уже в вас, дорогие мои москвичи, она сжирает вас изнутри и обгладывает снаружи. И вы уже настолько привыкли к этому, что даже не замечаете того, что с вами происходит.

Так пусть же ей, этой Зоне, будет вкусно!

Валентин. Подмосковье. Побег

Валентин проснулся. После сеанса передачи силы Кощею он чувствовал себя слабым. Тошнило. Слабость была привычной. Ему никогда не удавалось восстановиться полностью после таких сеансов, но он до сих пор верил Александру Борисовичу и поэтому безропотно отдавал силу Зоны. Он верил в то, что, когда здесь будет такая же Зона, как в Чернобыле, все изменится. Ведь люди жестоки и несправедливы друг к другу, в основном потому, что они слабы. Они и трусливы-то именно из-за своей слабости! Еще бы, они не были трусами! Даже слабенькая доза радиации их убивает, он видел, как от радиации умирают люди. Умирали сталкеры, точнее, сталкерами эти люди так и не стали. Если ты не сумеешь приспособиться к радиации, в Зоне ты умрешь, и смерть твоя будет мучительной и некрасивой.

Когда-то давно, когда он был еще совсем несмышленышем, Зона поделилась с ним памятью. Но помнить – это мало, этого недостаточно. Нужно уметь осмыслить то, что ты помнишь, а это у него стало получаться совсем недавно. Помогла старая фантастика. И чего Александр Борисович на нее так взъелся?

Он помнил, как умирали ликвидаторы аварии в далеком апреле 1986 года. Впрочем, некоторым повезло выжить, и они стали частью Зоны.

Тогда еще были живы писатели, которые сочиняли книги о межпланетниках и нуль-физиках. Этим писателям можно было позавидовать, им было о ком писать! Ликвидаторы трусами не были. И тогдашние космонавты, предшественники настоящих межпланетников, – тоже. И многие другие. А такие люди умирают чаще, чем трусы. Трус выживет, он предаст всех, кого предать выгодно, запасется тушняком, забьется в какую-нибудь нору, потом освоится и выползет обвешанный оружием от пяток и до ушей. Он понемногу научится убивать направо и налево, он станет мародерствовать, этакий суровый, мужественный трус. Почему-то у современных писателей в главных героях ходят почти сплошь такие вот трусы и подонки. Суровые и мужественные.

Может быть, дело и в этом тоже?

Валентин верил, что если Москва, а за ней и весь цивилизованный мир превратятся в Зоны Отчуждения, то у человечества появится шанс выжить и стать достойным своей планеты. Потому что трусов Зона убивает первыми. Трусов и подонков. А если не убивает, то меняет, вытаскивая их поганую сущность наружу, превращая в кровососов, псевдогигантов, бюреров и прочих тварей Зоны.

Но, во всяком случае, кровосос никого своим видом не обманет, кровосос – он и есть кровосос. Как увидишь – стреляй на поражение, и все дела. Стреляй, и да поможет тебе Зона милосердная! Или ему. Все по-честному.

Достойных людей Зона, конечно, тоже не слишком-то бережет, но иногда все-таки делится с ними своей Силой и мудростью. А остальным просто позволяет жить и дает шанс стать чем-то большим, нежели они были до этого.

Поскольку Александр Борисович прошел Зону, можно сказать, насквозь, а умениям его можно было только позавидовать, хотя силенок у него было, конечно, маловато, то его Валентин считал именно что достойным. А уж человеком или мутантом – это не важно. А значит, Кощею следовало помогать, потому что достойный человек всегда все делает правильно.

А вот сейчас почему-то стал сомневаться.

Насколько он понял, Кощей встречался со знакомыми ему, Валентину, сталкерами. С друзьями его отца, зачем-то пришедшими сюда из Чернобыля. Валентин не копался специально в памяти своего… опекуна, что ли? Да, именно опекуна, потому что родственниками они с Кощеем не были. Просто так, случайно коснулся краешка сознания, оно само и узналось, уж больно опекун был раздражен этими разговорами! Никакая защита не могла скрыть это раздражение, оно так и сочилось из Кощея.

Бей-Болт, Ведьмак, Берет… Валентин знал этих сталкеров. Они были друзьями его отца, Лешки Звонаря, великого музыканта Зоны. Друзьями матери, друзьями Болотного Доктора. Кощей напрасно так говорил о его родителях. Ему ни в коем случае не следовало этого делать. Ни ему и никому другому!

Кощей не понимал, что его, Валентина, родители стали частью Зоны. И пусть они никогда не возвращались в Большой Мир, они всегда были с Валентином, потому что он и сам был такой же частью.

По правде говоря, Валентин очень хотел, чтобы Зона пришла сюда, в Москву. Тогда он сможет наконец увидеться с родителями, пусть ненадолго, но все-таки… Это будет здорово!

А потом ему снова придется уйти. Ведь Большой Мир очень велик. Он действительно большой, а он, Валентин, – он не просто росток Зоны, он ее предтеча!

А судьба предтечи – путь-дорога. И здесь ничего не поделать, потому что, чтобы куда-нибудь прийти и принести с собой Зону, надо пуститься в путь.

В общем, решил он, надо обязательно встретиться со сталкерами, надо послушать, что они скажут. И почему они не хотят, чтобы Кощей управлял новой Зоной? Ведь не зря же они появились в Москве! Наверное, у них здесь тоже есть какие-то связанные с Зоной дела, а значит, им есть что сказать. Да и просто поговорить, да что там поговорить, увидеться, и то было бы неплохо. У него ведь здесь никого нет, кроме, конечно, Александра Борисовича. А ведь Александр Борисович вовсе не был другом его родителей! Странно, что он не задумывался об этом раньше.

Валентин быстро оделся – джинсы, футболка, берцы. Слабость еще чувствовалась, похоже, на этот раз Кощей взял больше, чем обычно. Сейчас Валентин был, по сути дела, обычным человеком, разве что регенерировать мог немного быстрее, и все. Неужели обычные люди всегда себя так чувствуют? Ему даже стало немного жалко обычных людей.

Он поднялся на второй этаж, в кабинет своего опекуна. Там стоял оружейный шкаф, выкрашенный шаровой краской, довольно хлипкий на вид. Оружие сейчас пригодится, просто так, голыми руками, ему в его нынешнем состоянии с охраной не справиться. Конечно, лучше бы было обойтись без стрельбы и прочих кровавых штук. Хотелось бы, да только вряд ли это получится.

Железный шкаф был заперт, ключа поблизости, к сожалению, не обнаружилось. В другое время он бы открыл этот дурацкий ящик одним касанием, но в другое время оружие ему бы и не понадобилось. Что такое для него, если он в нормальном состоянии, десяток тупых, хотя и вооруженных ложных зомби[24] да несколько кровососов, пускай и модифицированных в лабораториях Кощея?

Но сейчас он был слаб. Слаб, словно обычный человек. До чего же плохо быть обычным человеком!

Стол. Может быть, в столе тоже есть хоть какое-то оружие. В фильмах, которые он смотрел по телевизору, у главного героя в столе, как правило, лежал заряженный пистолет. В некоторых случаях пистолет был под подушкой. Но Кощей вряд ли станет держать оружие под подушкой, ему оно, когда он в силе, и так-то не особенно нужно. А в случае чего у него найдутся наемники, которые умеют стрелять.

Письменный стол у Александра Борисовича был самый обычный, купленный в «Икее», так что взломать его – плевое дело. Но даже взламывать ничего не пришлось, стол оказался не заперт.

Валентин открыл ящик. Пистолет был на месте. Старый офицерский «вальтер»[25]. Подходящий пистолет. В оружии Валентин разбирался, кто же в Чернобыльской Зоне не разбирается в оружии? Стрелять ему, впрочем, раньше не приходилось, незачем было. Но его отец, Звонарь, был неплохим стрелком, и отец Звонаря – тоже. Откуда-то Валентин знал, что его дед из всех пистолетов предпочитал именно такой вот трофейный «вальтер». Так что стрелять он умеет, и, судя по внутренней уверенности, неплохо.

Забавно все-таки, силы у него сейчас нет, а вот умения, даже не его собственные, а унаследованные от родителей, остались! И не только они, у него остались знания и навыки множества людей, когда-либо побывавших в Чернобыльской Зоне. Скорее всего эти люди давно мертвы, но то, чему они на-учились за свои недолгие жизни, досталось ему, Валентину. Когда-нибудь он с этим разберется. Но не сейчас. Сейчас ему некогда.

Он вернулся в кабинет, стал сбоку от шкафа, чтобы не задело рикошетом, и выстрелил в замок. Он точно знал, куда надо выстрелить, чтобы шкаф открылся, и попал именно куда хотел, хотя и не с первого раза. Ничего, к пистолету есть две запасные обоймы, хотя то, что он не попал с первого выстрела, его немного обескуражило. Оказывается, наследственное умение – это еще не мастерство. Для того чтобы действительно хорошо стрелять, требовалась практика, а ее-то у него как раз и не было. На будущее это следовало учесть, а сейчас придется учиться по ходу дела. И еще неизвестно, успеет он стать хорошим стрелком или нет.

В шкафу нашлось несколько подходящих стволов – укороченный автомат Калашникова калибра 5,45, девятизарядный дробовик «Mossberg 500 Bull-pup[26]» и даже старая кавалерийская сабля солдатского образца[27] без ножен.

Надо было поторапливаться. Зомби и кровососам вход в дом был запрещен, но среди охранников были и люди, наемники, бывшие сталкеры, которые скорее всего уже услышали выстрелы, а значит, скоро будут здесь.

Пистолет – он и есть пистолет, оружие последней надежды, поэтому «вальтер» остается. АКСУ против зомби и кровососов почти бесполезен, да и против людей в бронекостюмах в общем-то тоже. Особенно если эти люди – сталкеры.

Сабля… Ведьмак здорово орудовал саблей, пластал и кровососов, и бюреров, и даже псевдогигантов, так что любо-дорого было смотреть. Но он, Валентин, хотя и помнил, как надо обращаться с клинком, так, конечно же, не сумеет. Поэтому сабля останется в шкафу.

А вот дробовик берем. Дробовик для такого неумехи, каким он себя сейчас ощущал, – это самое то! И патроны подходящие имеются. Картечь, жаканы, пули. Картечь против зомби и кровососов – самое милое дело! А вот бронекостюм ни картечь, ни круглая пуля не возьмет, хотя с ног противника свалит почти наверняка. Или хотя бы остановит. Ну ладно, там видно будет. Все равно больше выбирать не из чего.

Валентин поднял оконную раму, вошел в стеллс, выбрался на подоконник, повис на руках и мягко спрыгнул на мощенную плиткой дорожку. Стеллс получился слабенький, его силуэт то и дело мерцал, словно картинка на экране древнего телевизора. Конечно же, сталкеры его заметили. Еще бы, уж чего-чего, а опыта у них хватало! Зона вышколила их по полной программе.

– Стой, пацан! – заорал один из них. – Стой! Куда намылился? Небось к девке какой! На сегодня девки отменяются! Был приказ никого сегодня не выпускать. Приедет шеф, с ним договаривайся, а мы тебя не пропустим.

Сталкер не слишком боялся хозяйского приемыша и поэтому не закрыл забрало круглого шлема, хотя тяжелую штурмовую винтовку АК-12 держал наготове. Когда он наконец сообразил, что парень и в самом деле собирается сбежать, было уже поздно.

«Вальтер» словно сам по себе прыгнул из кобуры в руку, нестрашно хлопнуло, и в шлеме жирно плеснуло кровью.

Валентин мгновенно вывалился из своего и без того дырявого стеллса и опустился на землю.

Убивать вот так, в лицо, с пяти метров ему до сих пор еще не приходилось.

И вообще он никого не хотел убивать.

Валентин. Подмосковье. Наемники и твари

С первым наемником ему повезло. Но на этом везение и закончилось. Теперь охрана знала, что он вооружен, догадывалась, что в случае необходимости он станет прорываться с боем. Скорее всего Кощей запретил убивать своего воспитанника, но калечить-то не запрещал! Сталкеры, конечно же, знали, что он не простой человек, слухи среди обслуживающего персонала об этом ходили давно.

О том, зачем Валентин нужен шефу, тоже ходили слухи, и довольно-таки грязные. Кощею было все равно, что там болтают за его спиной не в меру разговорчивые наемники, все равно они расходный материал, не сегодня, так завтра их убьют московские мутанты. Ну а если не убьют, так тоже не важно. Когда сюда придет Великая Зона, многое станет не важным, Зона все изменит, так что стоит ли беспокоиться… Ну а Валентин об этих слухах даже и не догадывался. Он просто не представлял, что в людях может быть столько пакости. Если бы узнал – наверное, убил бы сразу. Безжалостно и напоказ. Чтобы остальным и в голову ничего подобного не приходило.

Сталкеры его убивать не станут. Но это не означает, что они не станут в него стрелять, что попытаются захватить его какой-нибудь выбрасываемой из полицейского метателя кевларовой сетью. Видимо, они знают, что сеть он может разорвать, так что никакой сетью его взять не получится. Точнее, мог разорвать… Сейчас ему с сетью не справиться. Но сталкеры об этом не знают, и это вообще-то плохо. Потому что в этом случае они, без всякого сомнения, станут стрелять.

АК-12 очень серьезная машина. А сейчас для него любое ранение может стать смертельным. Ведь он не сильнее и не выносливее обычного, хотя и тренированного человека.

А ведь кроме сталкеров-наемников дом охраняют зомби и кровососы. И уж от этих тварей пощады ждать не приходится. Зомби слишком тупы, чтобы не убивать, а кровососы – слишком прожорливы.

Остается надеяться на то, что охрана организована так, чтобы защитить дом и его обитателей от штурма извне. Бунт привилегированного обитателя дома скорее всего инструкциями не предусмотрен. Хотя это же Кощей… Он мог предусмотреть и такой вариант, с него станется.

Он попытался нащупать охранников ментально. Не ударить, а хотя бы нащупать, на ментальный удар у него пока что не было сил.

Ага, вот один, вон там, у гаража, еще один… И одного он убил. Сколько же их всего? Десять? Или больше?

Вот кто-то побежал в сторону от дома. Понятно, охрана занимает места согласно диспозиции. А диспозиция предполагает прежде всего штурм дома снаружи. Зомбяки скорее всего именно там, на внешнем рубеже обороны. Это нормально, потому что зомби, даже ложные, то есть формально живые люди, передвигаются медленно. А вот стреляют совсем даже неплохо. Особенно если сектора обстрела грамотно распределены и ориентиры пристреляны заранее. А они распределены грамотно, и ориентиры пристреляны, в этом можно не сомневаться. В таких делах у Александра Борисовича проколов не случается.

Ладно, внешний рубеж – это потом. Сейчас бы до гаража добраться, там стоит навороченный джип «Комбат», пилотный образец, в серию так и не пошел, закупили что-то иностранное, попилили откаты и на том успокоились. Тем более что для серьезной войны эти дорогостоящие легкобронированные игрушки все равно не годятся. А для разгона недовольных граждан зарубежные красавцы – самое то! Они еще и красивше к тому же! Ведь красота – она сама по себе страшная сила!

А вот Кощей творение волжских конструкторов оценил по достоинству и купил не торгуясь. У «Комбата» бронирование композитное, где-то «четверка». А это значит, что автоматную пулю оно держит, а вот попадание из гранатомета – нет. Впрочем, современный гранатомет и танк берет, только не в лоб, конечно. Но гранатометы охранникам вроде бы не положены. Хотя опять же, кто его знает!

Но все равно, пусть и хлипкая броня, все равно лучше, чем ничего. Кроме того, бегает этот «Комбат» довольно шустро и всяких ям да канав не боится.

Так что сначала – в гараж. А там видно будет.

Неподалеку от гаража болтается парочка кровососов. Остальные два там, за гаражами, в яблоневом саду, Александру Борисовичу нравились яблони, вот и появился на территории усадьбы яблоневый сад. А еще там почему-то бродит одинокий зомби. Да не просто бродит, а кучкуется с кровососами. Герои телевизионных шоу сказали бы «тусуется». Впрочем, это не важно, кучкуется он там или все-таки тусуется, но по всем правилам быть ему там не полагается. Кровососы не слишком жалуют зомбяков, кровь у них порченая, болеют от нее твари. И зомбяки тоже стараются держаться от кровососов подальше, потому что, хотя они для кровососов и несъедобны, жрать их твари все равно пытаются. Так что они там делают втроем-то? На выпивку соображают, что ли?

В гараже скорее всего тоже кто-то из охраны. Наверное, сталкер, нечего тварям Зоны в гараже делать, да и нервничают они рядом с автомобилями, потому что человеком пахнет.

Сталкеры-наемники видели, как упал их товарищ, но на помощь ему не спешили. Где застрелили одного, там могут положить и второго, есть такая фишка у снайперов. А кто стрелял и откуда, пока было непонятно. Зато кровососы мигом оказались тут как тут. Оба двое. Живых охранников им трогать было запрещено, а насчет свежеубитых соответствующего приказа, видимо, не поступало, так почему бы и не подхарчиться немного?

Оба кровососа заняты убитым сталкером, а сталкеры, соответственно, заняты кровососами. Не то чтобы матерого сталкера можно было смутить зрелищем кровососа, пожирающего товарища, в Зоне, бывало, и не такое видали. Но то в Зоне, а здесь пока что не Зона.

Кто-то из наемников не выдержал и всадил пулю в башку увлеченно жрущей твари. Прямо в затылок, метров со ста пятидесяти, клочья плоти и оборванные щупальца так и брызнули во все стороны! Один готов! Стрелять охрана, что и говорить, умела. А вот терпеть – нет.

А ничего так АК-12 работает по кровососам, достойно!

Второй кровосос заверещал, вошел в стеллс и бросился прочь. С периметра по нему открыли беспорядочную стрельбу.

Из гаража, дожевывая на ходу, выскочил охранник, вооруженный стареньким АК-74. Наверное, среди наемников он был не самым крутым, потому и поставлен был дежурить в гараже. Но когда полупрозрачная тварь соткалась из воздуха прямо перед его носом, сталкер не растерялся и высадил половину рожка прямо в ротовые щупальца.

Кровосос проявился полностью, обхватил охранника, рванул его, они упали и задергались в кровавой луже.

Со стороны сада стеклистыми тенями летели еще две твари. За ними, оглашая воздух невнятными стонами, поспешал зомбяк, вооруженный укороченным АКС.

Со стороны внешнего рубежа не стреляли. Видно, соображали, что к чему, что случилось, или пытались связаться с Кощеем на предмет получения руководящих указаний.

Пора!

Валентин собрался с духом и со всех сил рванул к гаражу.

Несмотря на слабость, он двигался намного быстрее обычного человека, хотя до снорка, например, ему было далеко. Со стороны периметра забухали выстрелы, но ни одна пуля даже и близко не прошла. Скорее всего сталкеры его узнали и боялись с такого расстояния промахнуться и поразить насмерть. Убийство своего подопечного Кощей им бы не простил.

Он влетел в полумрак гаража, потратил несколько драгоценных мгновений, чтобы сориентироваться. Ага, вот ты где, красавец!

Дизель схватился сразу, потом рыкнул и заработал ровно и мощно. Машинка все-таки была неплоха, разве что немного тяжеловата, но сейчас это было весьма кстати.

Бронированный передок вынес гаражные ворота, автоматная очередь прошлась по 83-миллиметровому бронестеклу, оставляя белые пятна, словно от разбившихся жуков, под колесами мокро хлюпнуло, взвыло и затихло. Конец зомбяку, две смерти под одним колесом!

Бронеавтомобиль взревел и рванулся к воротам усадьбы.

Несколько наемников пытались установить в воротах что-то похожее на противотанкового ежа, но не успели, бросились в стороны, по кузову застучало, мягкий подбой салона вспучился белесыми пузырями.

Удар – хрустнули ребра, но ребра – это не страшно, ему бы только до своих добраться, а там он зарастит и ребра, и все остальное.

Валентин даже и не думал, где он отыщет этих самых своих. Одно было ясно – здесь своих нет.

Навстречу затрещали автоматы, дорогу перегородили несколько зомби, стекло снова расцвело белыми пятнами, да еще красным откуда-то брызнуло. Хоть на выставку авангарда его, это стекло, икебана, мать его! Сколько оно еще продержится? И так почти ничего не видно…

Машина подскочила на сбитых зомбяках, Валентин с трудом удержал ее на дороге, по покрытому слизью и кровью капоту скребли чьи-то черные пальцы…

Позади хлопнуло, зашипела граната. Оказывается, гранатометы у них все-таки были. Поздно, ребята, да и не умеете вы стрелять из гранатомета. Вот Сидорович – тот бы попал.

Но Сидорович, торгаш с Кордона, хотя и тот еще тип, в наемники не пошел бы ни за что.

Так что хрен вам, а не Сидорович!

Валентин. Подмосковье. Полигон

Машину он бросил. Все равно, если надо, Кощей поднимет в воздух беспилотники, а то и боевые вертолеты, и его быстро отыщут.

Придется доброму дядюшке немного поголодать, ничего, ему это только на пользу пойдет, может быть, станет получше к людям относиться. Хотя это сомнительно. Конечно же, он в ярости, но возвращаться и утешать его Валентин был не намерен. Сам виноват, нечего было почти взрослого парня за дурака держать. Хотя если разобраться, а за кого было еще держать этого парня? Только за дурака, больше не за кого!

Он немного восстановился, забрав энергию у задавленных им зомби и кровососа, хотя на вкус она была отвратительна, но привередничать не приходилось. Зато теперь он мог двигаться намного быстрее, мог пси-ударом вырубить одного, а то и двух человек, мог уйти в полноценный стеллс на несколько минут. Да и оружие у него было. «Вальтер». Дробовик остался в изуродованном броневике, дробовик труднее спрятать, даже если это «Булл ап».

Теперь надо куда-нибудь забиться и недельку отдохнуть. Недели ему должно хватить на восстановление. А когда он восстановится – тогда ему ни Кощей, ни его наемники ничего сделать не смогут. Жаль, что приличных аномалий в Подмосковье нет, если бы ему по пути попалась какая-нибудь «карусель», а лучше разлом, он бы мигом восстановился!

Но Чернобыльская Зона далеко, так что придется восстанавливаться постепенно, за счет фонового излучения. Кстати, в последнее время в Москве и Подмосковье фонило Зоной довольно сильно, так что, возможно, у него все получится. Вот только место под лежку надо отыскать.

Валентин шел через подмосковный лес. Шел туда, где фонило сильнее, там, глядишь, и местечко подходящее найдется, обычные люди инстинктивно сторонятся мест с сильным фоном, а ему такое – в самый раз! И что людей не будет – это тоже хорошо. А что колючая проволока – так что ему колючая проволока, и солдаты в оцеплении тоже не помеха. Эти солдаты к Кощею не имели никакого отношения, а значит, были сравнительно безопасны.

Скорее всего, блуждая по Подмосковью, он выбрался к расположению какой-то воинской части или полигону. Полигон – это как раз то, что надо! На полигоне Кощей его станет искать в последнюю очередь. Кроме того, этот полигон был особенный, здесь отчетливо пахло Зоной, да и многое Зону напоминало. На жилую территорию лезть, конечно, не следует, а вот тот лесок за полем с многократно расстрелянными танками вполне сгодится.

Он отыщет какую-нибудь ямку, ляжет в нее, закроется от людей и станет впитывать эманации полигона, так похожие на излучение родной Чернобыльской Зоны. Конечно, придется немного поголодать, но это ничего, недельку-другую он как-нибудь выдержит. А кроме того, в лесу всегда найдется какая-нибудь пища. Звери, грибы, птицы, насекомые. Да хотя бы черви! Так что с голоду он не умрет. А то, что нормальный городской человек такого есть не станет, так он не нормальный, не городской и даже не человек. Детство, проведенное в Чернобыльской Зоне, отучило его от брезгливости. Да он к ней и не привыкал. Условий подходящих не было.

Он незамеченным пересек поле и вошел в лесок. На опушке, уныло повесив ржавую трубу, догнивал вросший в землю танк. Рядом валялись изъеденные ржавчиной гусеничные траки и обгоревшие по краям опорные катки. Танк был старый и, судя по всему, советский, не то ИС, не то Т-10. Судя по пушке с ребристым дульным тормозом и вытянутой вперед низкой башне, наверное, все-таки Т-10. Лобовая броня была словно фурункулами покрыта отметинами от попаданий подкалиберных снарядов.

Уже мертвый танк убивали снова и снова, день за днем, год за годом. И, наверное, еще долго будут убивать, но танку уже все равно. Он погиб когда-то очень давно, вместе с экипажем. Это Валентин понял, когда положил руку на теплую броню, ладонь дернуло, словно электрическим разрядом, и сразу же отпустило. Это случилось где-то далеко, может быть, на границе с Китаем, а может, в Египте… Валентину стало неловко, словно он просто так, из любопытства, подсмотрел чью-то смерть. Смерть вообще не любит, когда за ней подсматривают, хотя сама по себе она дама вовсе не стеснительная.

Он углубился дальше в лес, отыскал подходящее местечко под разлапистой елью со сбитой верхушкой. Потом лег на пружинящую рыжую хвою и уснул.

* * *

Он проснулся от того, что вокруг него все выло и грохотало. На полигоне проводились плановые стрельбы. Болванки рикошетировали от брони танков-мишеней и, раскаленные до алого сияния, визжащими искрами летели в сторону облюбованного им леса. В лесу что-то трещало, валились сбитые верхушки деревьев, лес выл и стонал вместе со снарядами. Теперь Валентин понял, почему в этом лесу вчера было так тихо. Птицы прекрасно знали, когда на полигоне стреляют, и улетали отсюда. А гнезд в этом проклятом месте они давно уже не вили. Нельзя здесь было выводить птенцов.

Далеко-далеко, за полем, за линией огня протяжно прокричал горн. Отбой.

Через час на позицию вышли новые машины. «Попади-попади-попади!» – пропел горн и потом еще раз: «Попади-попади-попади!»

И все началось снова.

Часам к пяти горн сыграл «Отбой», и танки наконец отстрелялись. На притихший полигон опустилась благословенная тишина.

Валентин вышел на опушку к знакомому танку. Мертвый танк сегодня был убит окончательно. Теперь он не годился даже в качестве мишени. Что-то очень мощное обрушилась на башню сверху, там, где броня становится тонкой и пробить ее проще всего.

Сотворенный человеком дьявол дунул внутрь танка раскаленным до адской температуры дыханием. Верхние люки вывернуло наружу, а сам танк был черным и горячим. В нем что-то потрескивало, что-то щелкало, и от этих звуков, да еще от каких-то неживых хрустов и шорохов, доносившихся из леса, становилось жутко.

Валентин осторожно обошел танк и вернулся в свое убежище.

Он еще долго не мог уснуть, слушая, как медленными металлическими стонами на перепаханном гусеницами и снарядами поле переговаривались мертвые танки. И изувеченный, лишенный зверей и птиц лес отзывался на их жалобы болезненными тресками и шорохами.

Ничего себе, выбрал безопасное местечко.

Впрочем, уж здесь-то Кощею его точно не найти.

Валентин. Дорога. Сталкеры. У каждого своя Зона

Стрельбы, к счастью, случались не каждый день. Да и привык Валентин к стрельбам, ко всему ведь можно привыкнуть! Он даже не просыпался, когда над лесом с воем летели снаряды. Вот только есть хотелось, а так – ничего особенного. За неделю он почти полностью восстановился и решил, что пора отправляться в путь-дорогу.

Сталкеров он отыскал почти сразу, их база, точнее, временная стоянка находилась на северо-востоке. Туда можно было добраться на перекладных, сначала на скоростном поезде, а потом можно взять на контроль какого-нибудь человека с автомобилем и доехать прямо до места.

А вот определить местонахождение Кощея оказалось гораздо сложнее. Спрятался Кощей. Закрылся от пси-локирования, а может быть, обессилел без еженедельной подпитки и отправился восстанавливать силы в Чернобыль.

А может быть, просто умер от голода. И хотя Валентин долго жил под одной крышей с Александром Борисовичем, его почему-то совершенно не волновала судьба самозваного опекуна. Словно бы память о Кощее выгорела, как тот танк на опушке леса.

Валентин честно купил билет на электричку и без приключений добрался до Москвы. Он доехал на метро до Курского вокзала, хотя вид у него был неподходящий для того, чтобы ходить по московским улицам. Поэтому ему все время приходилось убеждать прохожих, что с ним все в порядке. Не словами убеждать, разумеется, а с помощью «пси». На это тоже тратилась сила, но, к счастью, совсем немного.

На вокзале он наконец поел. Денег у Валентина было немного, только те, что нашлись в карманах джинсов, поэтому продавца шаурмы, плотного, смуглого мужика, которому, по-хорошему, пахать бы и пахать на каком-нибудь заводе, пришлось взять под контроль. Сделать это оказалось не так-то просто, потому что, к удивлению Валентина, продавец оказался латентным контролером.

Когда сюда придет Зона, он станет полноценной тварью, а контролеры – твари опасные. Продавца надо было бы прикончить, да только времени не было. И выдавать себя не следовало. Поэтому пусть живет. Пока.

Валентин съел несколько порций мелко нарубленного собачьего мяса, переложенного вялой зеленью и завернутого в лаваш, и ему стало совсем хорошо. Странно, шаурма ведь восточное блюдо, а на Востоке собачатина не в моде. Собак, насколько он помнил, едят в Корее. И еще на Соломоновых островах.

Но ему и такая пища годилась.

Скоростной «Сапсан» стоял у дальней платформы. Когда-то этот поезд считался самым-самым. Теперь появились поезда покруче «Сапсана», но с линии «Москва – Нижний Новгород» его не снимали.

Билета у него, конечно, не было, денег тоже. Мысль о том, чтобы прокатиться на крыше, он, немного подумав, отбросил, хотя прокатиться очень хотелось. Это было бы круто! Но это было бы не по-взрослому. А он твердо решил, что пора взрослеть.

Бригадир поезда и симпатичная девушка-проводница оказались обычными людьми, контролировать их было легко.

Он прошел в пахнущий хвойным дезодорантом вагон, отыскал свободное кресло, дождался отправления и со спокойной совестью уснул. Все нормально, от Кощея он оторвался, теперь до самой конечной станции его никто не потревожит.

В Нижнем Новгороде он прошел через тесный вокзал и вышел на привокзальную площадь.

Слева находилась забитая машинами автостоянка. Прямо у вокзала стояли несколько человек в потертых кожаных куртках. Некоторые курили, кто-то вертел на пальце автомобильные ключи. Бомбилы.

– Куда едем, командир? – лениво спросил грузный небритый мужик в потертом «бомбере». Куртка – настоящая, форменная, вытертая добела – на пузе у мужика сходиться не желала. Ох, знавала эта куртка времена повеселее, знавала. И мужик, похоже, тоже знавал…

Почему-то в России такие вот мужики, подрабатывающие извозом, разговаривают с пассажирами так, словно делают им одолжение. Наверное, это такая традиция, может быть, в стародавние времена похожие мужики в клокастых овчинах спрашивали каких-нибудь варягов, направляющихся, разумеется, в греки:

– Ну чё, конунг, куда волокем?

– На Керженец, – честно ответил Валентин. – До стрелки.

– Ты чё, командир, охренел? Там же и дороги-то путной нет! Да и далеко! За три чирика[28] повезу, так и быть. А дешевле ты не и найдешь. Не согласен – вон электричка стоит на Семенов, а дальше сам сообразишь, по обстоятельствам.

– Я тороплюсь, – сказал Валентин, – а три чирика это сколько?

– Чё-то ты не вкуриваешь, пацан, – насупился мужик. – Три чирика – это тридцать кусков, можно в баксах, тогда штука без малого, или в евражках. В евражках дешевле, всего семьсот.

Похоже, что он уже понял, что ни трех чириков, ни штуки баксов, ни даже дешевых евражек у этого парня, одетого в рваную футболку и заляпанные чем-то подозрительным джинсы, не имеется. Понял и отвернулся.

– Даром повезешь. – Валентин коснулся его сознания. Совсем легко, однако мужик оказался непрост, хотя мутантом не был. Ни латентным, никаким. Просто человек. Валентин слегка надавил.

На миг он увидел рукав знакомого «бомбера», еще новенького, руки в перчатках, лежащие на штурвале тяжелой боевой машины. Услышал треск атмосферных разрядов в наушниках шлемофона, почувствовал эбонитовые пальцы «ларингов»[29] на горле и дрожь промороженного дюралевого фюзеляжа. Сквозь рев моторов тяжелого бомбардировщика «Медведь»[30], как его называли по ту сторону Северного Ледовитого океана, он услышал бесплотный голос штурмана:

– Заходим на цель. Влево на…

Мужик сам был одним из творцов Зоны. Непростой мужик оказался.

– Ну ты чего? – Водила тронул его за плечо – вырубился, что ли? – Так едем или нет?

Валентин сбросил чужую память и пошел вслед за бывшим пилотом к его потрепанной «Волге».

До Керженца они добрались только к ночи.

* * *

Сталкеры сидели у костра. Совсем как в старые времена где-нибудь на Кордоне или на опушке Ржавого Леса. Казалось, сейчас, вот-вот, из темноты выйдет Звонарь, присядет, расчехлит свою знаменитую гитару и начнет долгий разговор с Зоной.

Из темноты вышел человек, не Звонарь, но очень уж он был похож на Звонаря, только вот гитары не было да дробовика за спиной. А так вылитый Звонарь, и лет ему, похоже, ненамного больше.

– Явился наконец, – проворчал Ведьмак, – ну, присаживайся, звонаренок. Ты есть небось хочешь? Сейчас ужинать будем, как раз уха поспела. Ну, здравствуй, что ли!

– Здравствуй, Валентин, – сказал Бей-Болт. Потом встал и обнял. – Мы тебя тут с утра поджидаем.

С реки тянуло водорослями и рыбой. Оттуда, из кустов, вышли еще двое. Один был человеком, хотя и мутировавшим, а вот та, что была с ним…

– Химера, – сказал Валентин, – откуда здесь химера?

– Это Ночка, – мягко поправил его Бей-Болт. – Пожалуйста, не называй ее химерой, по крайней мере при нем. – Он кивнул в сторону человека. – Берет может расстроиться, а ему и так несладко.

Они ели деревянными ложками уху, пахло дымком и домом. Дома, в Чернобыльской Зоне, случались вот такие уютные вечера. Редко, но случались.

Берет налил уху в алюминиевую миску, подождал, пока остынет, и ушел от костра куда-то на берег.

Девушка бежала рядом с ним, чуть обгоняя и заглядывая сталкеру в лицо.

– Она разучилась есть по-человечески, – тихо сказал Ведьмак. – Химеры не умеют, они лакают. Понимаешь?

Валентин справился с комком в горле и кивнул.

– Помочь сможешь?

Парень задумался, потом сказал:

– Но тогда химера умрет.

– А если не помочь – умрут двое. И химера, и Берет. Он и так слишком много о смерти стал думать, я же чувствую. И химера без него сдохнет. Или начнет убивать направо и налево.

– Ее надо к Монолиту. – Валентин протянул ладони к остывающим, чуть подернутым синим углям. – В Чернобыльскую Зону. Тогда, может быть, девушка вернется. Это, конечно, неблизко, но я провожу.

– Здесь есть пробой, совсем недалеко. – Ведьмак потер заросший белой щетиной подбородок. – Ладно, это хорошо, что можно помочь.

– Я не уверен… – начал было Валентин. Но Бей-Болт не дал ему договорить.

– Значит, дела наши обстоят следующим образом. Ты был для Кощея источником силы, без тебя он не сможет управлять новой Зоной. Но это не значит, что эта Зона не возникнет. Она уже зацепилась за Москву, она уже там, так что ждать осталось недолго. И что станет с москвичами – неизвестно. Изменить мы уже ничего не можем, но, может быть, сможем помочь.

– Ишь ты, – усмехнулся Ведьмак. – Целую речь толкнул! Эк тебя заколбасило-то! Ты в генеральные секретари ООН баллотироваться не собираешься? А то я бы за тебя проголосовал.

– А как же Александр Борисович? – спросил Валентин. – Который Кощей.

– Кощей прорвался к пробою. Тут неподалеку стоит чертово поле СВЧ-излучателей, все они до сих пор работают, хотя научная братия давным-давно сбежала. Результатом этой работы оказался пробой в Чернобыльскую Зону, вот через него и ушел Кощей. Сначала он хотел отыскать тебя, но времени у него было мало, поэтому он, пока совсем не ослаб, и направился к пробою.

– Весело было, – встрял Ведьмак. – Мутантов его мы положили всех до одного, у него тут неподалеку своя биостанция имелась, они как раз мутантами там и занимались. Странные какие-то мутанты, кстати. И очень опасные. Почти такие же опасные, как люди. Мутантов положили, а он все-таки ушел. Думаю, что к Монолиту. Так что некоторые проблемы у нас все-таки имеются… Эй… да ты спишь…

Валентин сидел у догорающего костра и смотрел на огонь. Его клонило в сон, день был длинный, но кончился он хорошо…

Из леса вышли двое. Сначала он подумал, что это сталкер Берет со своей Ночкой, но потом понял, что это не Берет, а совсем другой человек. У человека за спиной висел кофр с гитарой, а дробовик он держал поперек груди. Рядом с ним шла молодая, очень красивая женщина в немного старомодном легком платье и туфлях-лодочках.

Какое-то время Валентин сонно смотрел на них, потом в нем словно что-то взорвалось, и он узнал.

– Здравствуй, – сказал он. – Здравствуйте…

Слова почему-то выговаривались с трудом.

Потом встал и сначала пошел, а потом побежал навстречу…

* * *

– Спит. – Ведьмак накинул на уснувшего Валентина одеяло. – Совсем мальчишка… Спит и улыбается. Видно, снится что-то хорошее. Интересно что?

Часть 4

Люди и нелюди

Кощей. Несколько лет до… Укус Зоны

Когда-то он считался перспективным ученым. В спецслужбах работает много ученых, и зачастую очень даже неплохих. Он и сейчас считал себя ученым, просто возможности его изменились, он стал самодостаточен, ему теперь не нужны ни приборы, ни компьютеры, его приборы теперь всегда были с ним. Он сам стал универсальным прибором, мультиметром в самом широком смысле этого слова. Его разум, его интуиция – они всегда были на высоте, а теперь, когда он научился управлять собственными мутациями, равных ему не стало. По крайней мере он так считал – и был не так уж далек от истины.

А нравственность – что же, настоящие ученые, как он всегда полагал, редко болеют этой болезнью нищих духом и интеллектом. Как, впрочем, и милосердием. Если бы наука была милосердной, у нас не было бы даже той плохонькой цивилизации, которая имеется сейчас. Так он полагал – и был совершенно искренен. Впрочем, разве он первый?

«Последствия эксперимента ужасны? Зато какая великолепная физика!»

Потом он был сталкером. Работая в «Янтаре», он увлеченно изучал мутантов и однажды понял, что сталкеры тоже мутанты, но каким-то невероятным образом сохранившие человеческий облик и чувства. Вопрос был только – в какой степени. Чтобы изучать сталкеров, он вышел из защищенных от излучений бункеров и лабораторий под ржавое и неласковое небо Зоны и стал одним из них.

Так поступали многие ученые до него, так будут поступать многие и после. Когда-нибудь потом это назовут подвижничеством, подвигом во имя человечества или, наоборот, предательством и преступлением против него. Все зависит от того, каким в результате этого поступка станет мир.

На самом деле ни подвигом, ни предательством здесь и не пахло, ему просто было невероятно интересно. Кроме того, на этом пути у него практически не было предшественников, а значит, и конкурентов тоже. Страшная это штука – научное любопытство. Так же, как неукротимое стремление оказаться первым. Ученые вообще руководствуются бессознательным гораздо чаще, чем полагают обычные люди. Ау, дедушка Фрейд!

Став свободным сталкером, он продолжал считать себя ученым. В Зоне ведь тоже есть какая-то своя общественная жизнь, есть даже своя политика, но ссоры кланов, споры о смысле существования Зоны и прочая человеческая чепуха его совершенно не интересовали. Зато ни одна опасная вылазка в неисследованные локации без него не обходилась. Он считал, что сначала следует собрать информацию, а выводы можно сделать потом, когда будет время, когда он постареет и уже не сможет ходить по Зоне.

Обыватели могут сколько угодно рассусоливать о мировых проблемах, все равно где – на московской кухне или у костра в Ржавом лесу, – толку от этих рассуждений никакого. Он знал, что решает проблему тот, кто знает, зачем ее надо решить. И имеет соответствующие способности и права для решения.

Из некоторых походов он возвращался один, часто с пустыми руками, без хабара, но всегда с новыми знаниями о Зоне.

Когда-то подобные ему прививали себе смертельные болезни – он решил привить себе Зону. И Зона не заставила себя ждать, она заметила его и поставила свое клеймо. Теперь и он стал одной из тварей Зоны, оставаясь при этом ученым и человеком. В большей степени, конечно, ученым, а человеком он и раньше был, так сказать, по остаточному принципу. Впрочем, кто из нас может определить, сколько в нас человека и сколько твари?

К тому времени он уже понял, что степень инициации Зоной бывает разной. Многое зависит от места и обстоятельств инициации, и еще больше – от личности самого сталкера. Конечно, он рисковал, ставя опыты на себе, хотя, с другой стороны, разве жизнь в облике одной из тварей Зоны, вполне разумной твари, менее интересна с научной точки зрения, чем человеческая?

Кто-то после инициации становится кровососом, кто-то бюрером, кто-то вожатым или поводырем, контролером – аристократами Зоны, кто-то опускается до уровня зомби. И только некоторые, их не так много, остаются людьми, по крайней мере – внешне. Но все равно после «укуса Зоны» они становятся другими, не такими, как обычные люди во внешнем мире. Сильнее, быстрее, устойчивее к излучениям разного рода и болезням, да мало ли чего дает Зона удачно инициированному ею человеку! И мало ли что забирает.

Пока он изучал Зону, Зона, в свою очередь, изучала его.

Пережившие инициацию и оставшиеся после этого людьми, пусть хотя бы внешне, умели то, что обычному человеку было недоступно. Например, управлять «пси» или гравитацией, некоторые на-учились даже манипулировать вероятностью и временем, в известных пределах, конечно. Им, счастливчикам Зоны, по мнению окружающих, фантастически везло. И сами они простодушно считали, что им везет, хотя дело было совсем не в везении. Просто они имели к этим умениям природную предрасположенность, а Зона превратила ее в физическую способность. Вот и все. Кто-то овладел даже трансформацией, но такие умения считались среди сталкеров зазорными, о них помалкивали, да и обратная трансформация – из твари в человека – удавалась далеко не всем.

Большинство сталкеров особенно и не задумывались о своих способностях и тем более не пытались сколько-нибудь целенаправленно развивать их, есть – и ладно. Выжить помогают – вот и хорошо. А в Зоне чему только не научишься, думали они, особенно если на первых порах выживешь.

Сталкеры, как когда-то золотоискатели, склонности размышлять над собственной природой не имели, более того, считали дурным тоном обсуждать свои выдающиеся качества; они были прежде всего людьми действия, а те, кто был к действию не способен, умерли еще до того, как Зона их коснулась.

Сталкеры – авантюристы, преступники, романтики, просто не поладившие с внешним миром чудаки – все они, так или иначе, были людьми с некоторой червоточиной в судьбе, и именно это делало их благодатным материалом для инициации.

Но чтобы управлять собственными мутациями – такое им и в голову не приходило, не тот тип сознания, да и мотивации подходящей тоже не было. Добровольно стать тварью Зоны – нет уж, увольте… А как же тогда домик над рекой, любушка-жена и детишки? Или хотя бы прогулка по Бродвею? Не поймут, пристрелят.

А вот для Кощея именно это и было главным. Как ученый он умел внятно и четко сформулировать цель. Как человек действия, сталкер, он умел и не боялся ее достигнуть.

Управлять собственными мутациями, а потом, если получится, научиться управлять мутациями других – вот задача, достойная настоящего ученого. И сотрудника могущественного силового ведомства тоже.

А сталкер… Сталкер – это временно. Так он думал, хотя временами подозревал, что сталкер – это все-таки навсегда.

Когда именно Зона коснулась его или, как говорили сталкеры, «укусила», он не знал. Сам момент инициации отследить он так и не сумел, наверное, это было невозможно. Но как только изменения его тела и разума стали явными, он немедленно оторвался от группы сталкеров, с которой обшаривал окрестности Ржавого леса в поисках легендарного артефакта «вечерний звон», и в одиночку ушел в глубь зоны. Эксперимент должен быть чистым и проходить, по возможности, без свидетелей.

Так змея уползает в укромное место, чтобы сменить шкуру. Там, далеко за уже обжитой сталкерами Припятью, на самом севере Зоны, он учился быть ее тварью, сохраняя человеческие сознание и интеллект. Учился управлять своими новыми способностями и изучал самого себя.

Наука управления собственными мутациями давалась тяжело, раз за разом на ПДА сталкеров появлялось сообщение «Сталкер имярек погиб там-то и там-то». В конце концов он стал достопримечательностью Зоны, героем ее несмешных анекдотов и жутковатых баек.

Надо же, как забавно, только что погиб там – и вот, через час или два, снова погиб, но уже в другом месте. А потом еще и еще…

А он действительно умирал, страшно, больно и всерьез, превращаясь в нечеловека, в существо совершенно иной природы, и изготовленный людьми и для людей прибор исправно констатировал смерть человека-сталкера. Рождение новых мутантов, тварей Зоны, ПДА не фиксировал. Но мутант снова и снова возвращался в человеческую ипостась, и опять появлялась отметка на экране ПДА.

«Бессмертный, – прошелестело по сталкерским поселкам, – не берет его Зона!»

Хотя на самом деле все было наоборот. Зона его приняла и сделала частью себя, хотя и ограничила возможности.

Вот тогда-то его и прозвали Кощеем.

Теперь Кощей умел многое и пользовался своими новыми умениями совершенно сознательно. Он беспрепятственно передвигался по Зоне, выживая в самых жутких ее местах, он не стал ее любимым детищем, как сын Лешки Звонаря, он так и остался пасынком, но и приемным детям доступны многие семейные секреты. Приемыш все же не чужак, хотя и не кровная родня.

Кощей оказался достойным приемышем и прилежным учеником. С кровососами он был кровососом, с бюрерами – бюрером, с контролерами – контролером. Он учился у них, он узнал их сильные и слабые стороны, он умел ими управлять и, при необходимости, убивать быстро и эффективно.

А еще он понял, что многое зависит от исходного материала.

Его исходный материал, как он не без основания считал, был превосходен. Если мутанты не признавали его безоговорочное лидерство – он убивал их и двигался дальше. Он сам стал Зоной. Хотя и для него в Зоне Отчуждения кое-где еще оставались недоступные места. И он всеми силами стремился туда попасть, полагая, что там, в этих тайниках Зоны, его ожидает следующий этап инициации. И попадал – он был упорен.

В своих скитаниях по Зоне он время от времени встречал знакомых сталкеров. Зона – она, конечно, большая, но люди ходят по ней одними и теми же дорогами, так что не встретиться мудрено. Иногда он помогал им, но чаще ликвидировал – решительно, быстро и без лишней жестокости. Ему не нужно было, чтобы о нем помнили. К прежним товарищам он относился точно так же, как и к другим существам Зоны. Не мешает – пройди мимо, мешает – убей, и дело с концом.

Потом он решил, что пора вернуться к людям. Зона была плацдармом, здесь он стал тем, чем стал, но впереди его ждали новые территории – сначала Москва, за ней Россия, а потом вся планета, на которой уже начались изменения, множество частичек Зоны, заключенных в артефактах и принесенных в Большой Мир сталкерами, начали делать свое дело. Ведь человечество достаточно проявило себя, чтобы быть стертым с лица планеты. «Вы этого достойны» – так, кажется, звучит главный человеческий слоган?

Колесо эволюции вида Homo sapiens, казалось, намертво и навсегда приржавевшее к оси времени, скрипнуло и провернулось, но процесс этот шел слишком медленно, был неуправляем и в конце концов грозил человеческой цивилизации гибелью.

Вполне вероятная гибель существующей цивилизации мало волновала Кощея, на его взгляд, лучшей участи она и не заслуживала, кроме того, все цивилизации когда-нибудь гибнут, чтобы уступить место новым. Но сама возможность повлиять на эволюционный процесс его вдохновляла как ученого. Да и не чужд он был честолюбивых планов – что делать, если после всего, что над тобой сотворили ты сам и Зона, все еще остаешься человеком?

Да, нынешнее человечество скорее всего обречено. Но это же не конец цивилизации вообще, так что ничего страшного. Эволюция, спровоцированная появлением на планете новой Зоны, необратимо изменит людей, падут современные государства и религии, кончатся резервы человеческого терпения, исчезнут мешающие выживать запреты и моральные нормы, многие погибнут – ну и что? Некоторые не погибнут, а изменятся, станут мутантами, которые в конце концов и создадут новую разумную общность на планете.

Пусть даже они, эти мутанты, поначалу будут жрать друг друга – это нормальный этап развития любого социума. Предки современных сапиенсов тоже не брезговали каннибализмом, да и сейчас уровень гуманности человечества весьма сомнителен. Не верите? Зайдите в интернет, включите телевизор, да просто прогуляйтесь по окраинам мегаполисов – увидите и ощутите сами. И пусть человечество изо всех сил стебается над своими страхами – это ничего не значит, иногда смеются не потому, что смешно, а потому что действительно страшно.

Он вернулся к людям. Со стороны Припяти, пройдя мимо включенного на полную мощность Радара, походя уничтожив пытавшихся остановить его безумных «монолитовцев», рабов Зоны, он вышел на Росток, к сталкерам.

Патрули «Долга» сначала его чуть было не приняли за зомби, так жутко он выглядел после нескольких лет скитаний по пойме Припяти, но он сумел убедить их, что он человек. А когда хлопнул пару стаканов водки в баре «Сто рентген», со вкусом закусил отбивной из псевдоплоти, рассказал бородатый анекдот и вывалил из потрепанного рюкзака перед изумленным скупщиком хабар на пару миллионов зеленых, тогда его и вовсе признали своим. И дружно выпили за его возвращение. За его счет, разумеется.

А что пропадал неведомо где – так здесь ведь не скверик возле Большого театра, здесь Зона Отчуждения, здесь все может быть. Может, во временную петлю угодил, а может, еще что… Не хочет рассказывать – дело его. ПДА время от времени сигналил, что есть такой сталкер, Кощей. Точнее, что умер сталкер Кощей. Ну а раз умер, значит, до этого был жив.

А что умирал время от времени, так покажите мне хоть одного сталкера, который бы не умирал в Зоне? В Зоне много разновидностей смерти, так что ничего удивительного в том, что одна из них – смерть не окончательная. Не насовсем.

Потом он вернулся на «Янтарь», к коллегам-ученым. Материалы, принесенные им из центра Зоны и с ее севера, были бесценны для отечественной, да и для мировой науки, и ему простили побег. Победителей не судят, особенно когда они щедро делятся трофеями с коллегами. Его скитания по Зоне были задним числом оформлены как научная командировка, результаты исследований легли в основу солидных монографий, выпущенных, разумеется, в соавторстве с очень уважаемыми и серьезными людьми.

Наконец он решил, что пришло время возвращаться в Большой Мир.

У него были деньги, немного, но для начала этого хватит. У него были способности, о которых никто даже и не подозревал. У него была цель.

И Зона благословила его. Ведь он уносил ее с собой. А в Чернобыле ей становилось тесно.

И только выйдя из Зоны, он понял, что она обманула его, обделила своей силой. И теперь, чтобы восстановиться и в полной мере использовать свои навыки, ему придется возвращаться снова и снова.

Но ничего, он справится и с этим.

Кощей. Деньги для Центра. Мутант в законе

– Интеллигенция и спецслужбы правят нынешним миром, – вежливо сообщил Кощей человеку с волчьим лицом.

Словно оборотень начал было превращаться, да не превратился до конца, не то силенок не хватило, не то передумал. Попади этот человек в Зону, непременно стал бы одной из самых жутких ее тварей и скорее всего никогда бы не вернулся к своей человеческой ипостаси. Просто не захотел бы. Собственно, он и сейчас был мутантом, хотя сам этого скорее всего и не сознавал.

Кто его инициировал – или что и когда, – неизвестно. Наверное, когда-то, в самом начале карьеры, он, как многие начинающие дельцы, спекулировал артефактами на черном рынке, вот тут-то Зона его и зацепила. Такое случается со многими торговцами, некоторые мрут сразу, некоторые тратят состояния на клиники, а кто-то и выживает. Этот вон как приподнялся, любо-дорого посмотреть! Во всяком случае, инициация случилась довольно давно и была вполне успешной. Как, впрочем, и последующая жизнь этого нераспознанного, но жуткого мутанта среди людей.

– Интеллигенция и спецслужбы, а вовсе не деньги, как вы полагаете, – продолжал Александр Борисович. – Интеллигенция непрерывно генерирует идеи, для того она и существует, но только спецслужбы решают, быть этим идеям реализованными или сгинуть в безвестности. И по какой кривой дорожке катиться нашему миру-колобку. Это ведь только наивному обывателю кажется, что интеллигенция и спецслужбы непримиримые враги, на самом деле они друг без друга и дня просуществовать не могут. Интеллигенции – ей же нужно постоянное внимание, она капризна и истерична, как созревшая барышня, которая на первый взгляд кажется недоступной, хотя на самом деле только и ждет, чтобы ее соблазнили. При этом весь романтический антураж, ну, там, Вивальди, свечи, шампанское в искрящемся хрустале, она готова изобразить сама. Или вообразить. Партнеру остается только не забыть проделать дырочку в презервативе.

Как гова2ривал один неизвестный поэт, «если женщину нежно не трогать, если женщину пылко не лапать, то завянет она до срока, и погаснет она, как лампа, так что, парень, не будь дуралеем, и смелее, смелее, смелее»[31].

И спецслужбы своевременное соблазнение барышне-интеллигенции обеспечивают в лучшем виде, там ведь не одни только дуралеи работают!

И внимание милой барышне будет обеспечено, и все остальное. Когда надо – цветочки поднесут, когда надо – в подъезде тиснут. Словом, полный социальный пакет. А постоянные скандалы и размолвки? Да помилуйте, где вы видели семью, чтобы еще и скандалов не было?

Да, интеллигенты в массе своей бедны, точнее, небогаты, но ведь не голодают же! И никогда толком не голодали, заметьте! А что поколачивали да постреливали их время от времени, то это да, это случалось. У нас ведь как народ говорит? «Бьет – значит любит». Между прочим, интеллигенту и полагается быть бедным. Если у интеллигента заводятся большие деньги, он перестает генерировать идеи, а стало быть, становится бесполезен. Девушка, которая не ограничивает себя в еде, рано или поздно превращается в отвратительную толстую бабищу. Как правило, еще и скандальную. И кому она такая нужна?

– Но вы-то пришли ко мне именно за деньгами.

Собеседник Кощея ухмыльнулся, словно его перекосило. Про интеллигенцию ему явно понравилось. Собственно, на его человечье-волчьем лице всегда блуждала кривоватая улыбочка, немного дебильная, немного жутковатая. Но чего еще можно ожидать от мутанта, искренне считающего себя простым сверхчеловеком?

– Кстати, как вы вообще ко мне попали? Я всегда полагал, что без моего согласия попасть ко мне на борт невозможно. Охрана не пропустит. Я до сегодняшнего дня думал, что у меня хорошая охрана. Профессионалы, мать их… И денег на безопасность не жалел. Оказалось, нет, оказалось, эти профессионалы никуда не годятся. Разве что в Красную армию. Теперь придется вот принимать дополнительные меры. Охрану я, конечно, поменяю.

– Не стоит беспокоиться, сударь. И охрана тут совершенно ни при чем. Никакие дополнительные меры тут, увы, не помогут, – весело сказал странный гость. – На ваше счастье, таких, как я, не много, а то болтаться бы вам на рее вашей замечательной игрушки как пить дать! По правде говоря, пока что я вообще такой один. И, опять же, не стоит беспокоиться, хотел бы убить – убил бы без разговоров. А мы с вами, как можете заметить, мирно беседуем и, кажется, вполне понимаем друг друга. А вот отделаться от меня так просто не удастся, желаете убедиться?

По корпусу огромной океанской яхты внезапно прокатилась судорога. От нее заныли зубы, что-то внутри корабля болезненно лопнуло – это ощущалось даже здесь, пробивалось через самую совершенную в мире звукоизоляцию. Взревела сирена. Потом испуганно смолкла, словно ее прихлопнули.

– Не стоит беспокоиться, – повторил Александр Борисович. – Я всего-навсего проделал небольшое отверстие в двойном днище вашего великолепного корабля. Непосредственно под этой каютой. Это будет несложно починить, я полагаю. А судно от такой пустяковины не утонет, я много читал про ваш замечательный корабль, это действительно шедевр кораблестроения, и он стоит денег, которые вы за него заплатили. Ну, в самом крайнем случае старушка «Аврора» рядышком, перебазируемся на нее и продолжим беседу. Эх, жаль, изуродовали крейсер, идиоты косорукие! Корабль должен быть на плаву, только тогда он остается кораблем, а не трупом корабля. Чтобы в любой момент поднять паруса, или там развести пары, и полный вперед! Кстати, вам не приходило в голову взять, да и отремонтировать «Аврору»? Поставить революционную бабусю на ровный киль? Недорого ведь обойдется. Для вас, конечно, недорого. Нет? Я почему-то так и думал… Знаете, я с удовольствием обошелся бы менее разрушительными действиями, например, заклинил бы один из двигателей или сделал что-нибудь еще… Но чтобы грамотно заклинить двигатель, надо знать, как он устроен, а я, увы, не технарь. Кроме того, мы никуда не плывем, так что вы могли и не заметить моих стараний. Так что пришлось, не мудрствуя лукаво, взять и просто проломить днище. Для этого, к счастью, особых технических знаний не требуется. Просто и эффектно, правда? Конечно, можно было еще мачту уронить, но это было бы уже чересчур, да и внешний вид вашей красавицы пострадал бы. А дыру в днище никто со стороны и не увидит. Вам нравится такой подход?

Волчье как-то сразу сползло с лица собеседника Кощея, хотя ухмылка осталась. Вполне дебильная ухмылка. Но человек, по крайней мере существо, считающееся таковым, так вот, этот человек дебилом не был. Он был наглецом, авантюристом, жуликом, наконец. Но если жулик и прохиндей достигает такого могущества, что может позволить себе изменять мир по собственному усмотрению, то он уже не жулик и не прохиндей, а существо, близкое по своей безнравственности к демиургам.

И он не боялся Кощея. Страх – это нечто сознательное, а этот человек руководствовался прежде всего инстинктом, и инстинкт говорил ему, что встреча с этим гологоловым, неуважительно разговаривающим с одним из богатейших людей планеты человеком, сулит Новую Охоту. Звериным нутром он почуял эту Новую Опасную Охоту, которая будет куда увлекательней прежних. А хищник от охоты не отказывается. Никогда.

А вот Кощей видел в нем всего лишь мутанта. Одного из многочисленных созданий Зоны, появившихся в Большом Мире. Мутанта, который не понимает, что он мутант, виртуозно умея управлять везением. Хотя даже среди самых везучих сталкеров такой сильной твари Кощею до сих пор не попадалось.

Сталкеры что, сталкеры, в сущности, простые души… Современный вариант людей, «идущих по свету». Это потом выясняется, что туман, за которым ты ехал, оказался радиоактивным, а поначалу он символизирует некую «даль», может быть, даже светлую…

Здесь с душой было все как надо. Возможно, ее не было вообще, но Кощею было на это наплевать. Считая себя истинным ученым, он не верил в существование душ в том виде, как это понимала церковь. Но что-то такое неуничтожимое все-таки было в человеческих существах. Это Кощей знал наверняка.

Владелец яхты поднял волчьи глаза на демонстративно элегантного гостя, доброжелательно оскалился, потом спросил:

– Сколько?

Кощей. Пастырь для мутантов

– Исходный материал, говорите, плохой? И почему? Некоторые ваши подопытные имеют два, а то и три высших образования, у всех поголовно красные дипломы, и это вы считаете плохим материалом?! Может, не в материале дело? Впрочем, это вы их выбирали, значит, и вина целиком и полностью ваша.

Кощей поежился. Тот, с кем он сейчас разговаривал, имел право спрашивать. Он вообще имел множество прав и соответствующее количество обязанностей. Но прав все-таки было больше.

Кощею редко приходилось встречаться с существами сильнее себя. Этот был сильнее. Неизвестно, когда, где и кем он был инициирован, неизвестно было, был бы он так силен, если бы не опирался на миллионы и миллионы верящих ему человеческих существ. Но ему верили. И скорее всего будут продолжать верить до тех пор, пока эта безоглядная вера не обернется такой же безоглядной ненавистью.

Вера конвертируется во власть.

Власть конвертируется в деньги.

Деньги взращивают в человеке корысть.

Корысть – рано или поздно – разъест веру.

И тогда ничего не станет. Ни веры. Ни денег. Ни власти. Останется ненависть и тоска. И корысть, обернувшаяся обычным голодом.

Человек не хотел этого и принимал меры. Он, как и Кощей, понимал, что человеческое общество исчерпало резервы своего развития. Что человечество вырождается, что оно вовсе не возражает против собственного вырождения, лишь бы этот процесс оставался по возможности безболезненным и комфортабельным, а еще лучше – приятным и неощутимым. Человеческая цивилизация была готова к эвтаназии, вот только осознавать это не хотела. Пусть уж как-нибудь само собой…

Все это уже было, были и Египет, и Эллада, и Рим, но тогда у человечества существовал очень полезный ресурс – варвары. Они напрочь сносили старые империи и начинали сызнова. Теперь подходящих варваров практически не осталось. Те народы, которые имели шанс возродить человечество, уже отравлены наркотическими миазмами распадающейся цивилизации, предусмотрительно принявшей их в свое лоно, так что шансов у них никаких нет. Их обманули, убедив, что цивилизация – это прежде всего искусство сладко жрать. Варваров пустили за общий стол, чтобы они не выломали двери и, не дай бог, не помешали цивилизованным людям жрать вдохновенно и со вкусом.

Конечно, нет ничего приятного в том, что рядом с тобой пирует вчерашний дикарь, но смотрите-ка, он уже не такой уж и дикарь, он уже научился пользоваться вилкой, он не бросается на исступленно пляшущих гетер, как истекающий похотью пес, а почти вежливо хватает их за руки и уводит во внутренние покои. Он уже почти как мы!

А то, что недавно он засадил в бок неудачно пошутившему соседу ножик, – это ерунда. Да и ножик-то был тупой, мельхиоровый, для рыбы нож, разве таким можно кого-нибудь убить?

«Мы заморозили процесс эволюции собственного вида. Пусть мы несовершенны, но нас это вполне устраивает. И это навсегда», – сказало человечество и сыто отрыгнуло.

«Как бы не так!» – усмехнулась эволюция.

* * *

– Мы инициируем их, после чего полностью контролируем процесс мутаций, мы, можно сказать, глаз с них не спускаем. Да, их интеллект растет, их физическая сила, устойчивость к человеческим болезням поразительны, они не просто используют известные нам законы природы, они могут ими управлять. Они способны изменять фундаментальные константы. По всем признакам, они сверхсущества, но тем не менее иначе как тварями я их назвать пока не могу.

– А чего вы, собственно, ожидали? – спросил собеседник. – Они что, до ваших экспериментов были другими? Да, они не жрали людей вот так, в открытую, но все-таки жрали! Некоторые из них имеют по два, а то и по три высших образования. Чего они больше всего хотели, получая эти свои три высших образования? Трудиться на благо человечества? Совершить великие открытия в физике или математике? Написать гениальные книги? Сочинить и сыграть великую музыку? Открыть какую-нибудь, хотя бы самую завалящую, Трою?

Да ничего подобного, и кому, как не вам, понимать это лучше других! Большинство из них всего-навсего хотели занять доминирующее положение в обществе! И для этого готовы были на все что угодно.

И открытия делать в том числе. Но они рациональны, они прекрасно понимают, что открытий, как и Трой, на всех не хватит, а творчество требует огромного расхода жизненных сил. Да и при жизни творца, как правило, не окупается.

А вот делать деньги, высасывая их отовсюду, в том числе из ближних своих, – это увлекательно, это современно, креативно, как они говорят, да и результат ощутим немедленно. Если для этого кого-то нужно обобрать или даже убить – что ж, такова жизнь! Деньги дадут им то, чего хотелось всегда. Больше вкусной еды, больше красивых самок, больше возможностей делать, что в голову взбредет. Вся их блестящая цивилизованность, сверкающая, словно Москва-Сити ночью, выстроена на гнилом болоте. И никакими высшими образованиями это болото не засыпать. Потому что именно там живет их натура. А небоскребы она строит только для того, чтобы заманивать в них простаков. И потом сожрать.

Мутировав, они не так уж и изменились, а как вы хотели?

Раньше они ценили удобства, человеческие удобства, подчеркиваю, пока эти удобства были им нужны. Став мутантами, они эволюционировали, их потребности пришли в соответствие с их новой природой, но удобства они при этом меньше ценить не стали.

Да, мутанту не нужен человеческий «Майбах», человеку он, собственно, тоже не особенно нужен, важно сознание того, что он у него есть. И бронированный автомобиль мутанту не нужен, он сам бронирован. А когда ему, мутанту, понадобится что-то подобное – он сделает себе свой. Не человеческий.

Сейчас им безразличны все достижения человеческой цивилизации, потому что они уже не люди, а как сверхсущества – они пока что находятся на очень низком уровне развития. Первобытные супериоры, и потребности у них соответствующие, первобытные. Человеческую мораль они потеряли, перестав быть людьми, а свою, сверхчеловеческую, еще не выработали, потому что мораль – это продукт культуры, а культуры у них пока что никакой нет.

Не создали, не посчитали нужным. Они еще только в самом начале своей, не человеческой цивилизации, у них даже племен пока что не образовалось. Они еще и не приступали к строительству сколько-нибудь внятного общества. Но приступят и построят. Только боюсь, что если эволюцию пустить на самотек, нам с вами пристойного местечка в этой цивилизации не сыщется. Вы этого хотите? Я – нет.

Он помолчал, словно его выключили. Некрупный, узколицый, какой-то блеклый. Глаза, как у мороженого судака.

«Чухонец, – подумал Кощей, – как есть чухонец рыбоглазый».

– Не получается с молодыми – попробуйте со стариками, – сказал человек. – Мутанты ведь долго живут… хотя старые люди накопили слишком много предрассудков. Кстати, после инициации они помнят свою человеческую жизнь?

– Помнят. Только они заново осмысливают весь свой человеческий опыт. И делают выводы с учетом своих новых возможностей. В большинстве случаев прежнее существование кажется им жалким, хотя некоторые, кажется, по нему тоскуют. Это касается прежде всего стариков. Тех, которые вообще выживают после инициации, конечно. Но таких не много.

– Да… – протянул собеседник. – Пожалуй, со стариками нам лучше не связываться. А те сталкеры, что самостоятельно выбрались из Зоны, с ними как? Они же не превратились в тварей, хотя, насколько я понимаю, тоже мутировали. Вы их контролируете?

– Сталкеров инициировала Зона. И она же отделила тех, кто сохранил в себе хоть что-то человеческое, от тварей. Твари в большинстве своем остались там, в Чернобыле, или погибли. Из Зоны вышли далеко не все сталкеры, кому бы этого хотелось, некоторых Зона просто не отпустила. Но не обольщайтесь, большинство из вернувшихся в Большой Мир тоже далеко не ангелы. И в общем-то уже даже и не люди, просто большинство из них пока этого не понимает. Кстати, последнее время из Зоны выходят не только сталкеры, а и настоящие мутанты. Те самые твари. И идут в Москву. Некоторые из них научились выглядеть совсем как обычные люди.

– Вы их используете, сталкеров?

– Я их контролирую. Настолько, насколько можно вообще контролировать сталкеров. И использую, да. Например, для ликвидации диких мутантов. Или слетевших с нарезки сталкеров. В столице в последнее время таких появилось непозволительно много. А некоторые аборигены мутировали уже здесь, а не в Зоне. Кстати, виновны в этом прежде всего именно сталкеры. Контакты с бывшими обитателями Зоны губительно действуют на нормальных людей, хотя откуда здесь, в мегаполисе, взяться нормальным? Столица сама по себе гигантская аномалия, нормальному человеку в ней выжить непросто. Так что примерно двадцать процентов обитателей мегаполиса вполне готовы к мутациям, а сталкеры всего-навсего катализатор. Каждый из сталкеров несет на себе печать Зоны. И способен, сам того не понимая, инициировать подходящий объект.

– Двадцать процентов… много.

– Да, много. Я принял меры, создал нечто вроде гетто, где разместил тех сталкеров, которых мне удалось найти и убедить работать на меня. Но это далеко не все, кто так или иначе проник в столицу.

– Вы их убиваете? Тех, кого не контролируете?

Кощей кивнул.

– Да. Так же, как и диких мутантов.

– А эти ваши «ручные», они не сорвутся? Не превратятся однажды в диких?

– Они… – Кощей задумался. – В гетто сталкеров образовалось нечто вроде небольшой локальной Зоны, и это нечто не дает им окончательно превратиться в тварей. Этакий кокон, замкнутый сам на себя. Что-то вроде бутылки Клейна, только многомерной. Мои ученые пытались с этим разобраться, но пока не получается. Человеческая физика и все ее методы здесь не пригодны. Как и созданный человечеством математический аппарат. Но мы над этим работаем.

Человек с рыбьими глазами на минуту задумался, потом спросил:

– А почему вы не хотите сформировать новую элиту общества из этих ваших сталкеров?

– Потому что они сталкеры, – ответил Кощей, – ни один сталкер не пойдет в холопы. А значит, и барина из него настоящего не получится.

– Наверное, вы правы… Кстати, – человек с рыбьими глазами посмотрел на Кощея, – вы хотели меня спросить, где и когда я был инициирован, да не решались. Так вот. Меня инициировали в Зоне еще до второго взрыва, то есть давно, очень… Совершенно сознательно инициировали, и пошел я на это тоже сознательно. Инициация происходила непосредственно у Монолита, в те времена он был заряжен куда сильнее, чем сейчас, так что вы не первый продукт дискретной эволюции. И у меня тоже несколько дипломов, как видите, это нисколько не помешало стать мне тем, что я есть.

– Так, значит, – начал было Кощей, – значит…

– Инициация населения этой отсталой страны проводится давно и целенаправленно. В последнее время процесс немного… вышел из-под нашего контроля. Кое-каких аспектов проблемы мы, признаться, не учли, полностью управляемой эволюции, увы, не получилось. Поэтому вам и вашим исследованиям и разрешено быть. И вы сами – вы тоже продукт целенаправленной работы, вы что, полагаете, что случайно оказались в числе сотрудников «Янтаря»? Или что создать этот ваш холдинг вам просто так позволили? И деньги просто так ссудили?

Кощей давно уже догадывался, что не он первый додумался до того, чтобы оседлать эволюцию. Что ж, оставалось надеяться, что он будет одним из тех, кому это все-таки удастся. И все-таки осознавать, что ты, такой могучий и уникальный, сделавший себя сам в прямом смысле этой фразы, являешься продуктом чьего-то эксперимента, было немного неуютно. Пусть эксперимент и удался, но одно дело быть его инициатором, а вот результатом – совсем другое. Впрочем, кажется, его деятельностью пока были довольны. Или вид делали, что довольны. Во всяком случае, он был нужен. Пока.

– Идите, работайте, – махнул рукой Главный. – Отстреливайте диких мутантов и возомнивших себя свободными сталкеров, изучайте закономерности инициации, попробуйте различных людей, представителей разных рас, разного возраста. И не беда, что из инициированных человечков в дело годится от силы каждый сотый, а то и тысячный. Человеческих ресурсов пока что достаточно, как говорится, «бабы еще нарожают», кроме того, мы завозим материал от соседей, так что не стесняйтесь, работайте с размахом.

И добавил:

– Необходимые документы для вас оформлены. Постарайтесь учесть то, о чем мы с вами беседовали, и соответствующим образом скорректировать свою деятельность. Вот так-то, господин Кощей… Александр Борисович.

Кощей. Валентин. Москва. Вечная батарейка

Это было чертовски неудобно, каждый месяц, а то и каждую неделю возвращаться в Чернобыль, пробираться через толпы враждебных тварей, обходить аномалии, которые ползали по территории Зоны, словно гигантские слизняки, добираться в конце концов до центра Зоны, до Монолита. И все только для того, чтобы постоять немного у него, уткнувшись лбом в бархатную, покрытую мельчайшими ворсинками поверхность, и после этого, пополнив запасы энергии, возвращаться.

Снова Зона, потом вертолетом до Москвы, и снова за работу.

Это было не просто неудобно. Это было еще и обидно.

Хотя бы потому, что, как он узнал, некоторым сталкерам, вышедшим из Зоны совсем недавно, никакая подзарядка не требовалась. Например, тому же придурку Карапету.

Вот уж кто готов был денно и нощно жрать, пить и пушить девок без всякой подзарядки! Хотя энергию тратил довольно щедро, хотя и по-глупому. Конечно, по сравнению с Кощеем придурок Карапет почти ничего не умел. Да и собственный резерв у него был так себе. Но бывший бандюк, а сейчас один из самых востребованных сотрудников холдинга пополнял свой маленький резерв непосредственно здесь, в Москве. Трудно сказать, от чего он подзаряжался, от выпивки ли, от женщин, или просто от городского энергетического фона, но в Чернобыль ему ездить было не надо.

Обманула Зона Кощея. Обделила, сволочь такая!

В последний раз, когда он попытался, как обычно, набрать команду сталкеров для похода к Монолиту, идти с ним никто не согласился. Он вусмерть упоил, наверное, всех сталкеров Ростока, он сулил такие деньги, что каждый вернувшийся мог навсегда забыть о Зоне и провести остаток жизни на каком-нибудь симпатичном тропическом островке посередине теплого океана.

Беда была в том, что из походов с Кощеем почти никто из сталкеров не возвращался.

Сталкеры вообще-то рисковые ребята, и поначалу с набором отряда у Кощея никаких проблем не возникало. А что многие не возвращались, так сказано же: «…остальное судьба». Значит судьба, ничего не поделаешь. «А у меня вот, – думал каждый сталкер, нанимаясь к Кощею в отряд, – у меня судьба вернуться. Кто-то сгинет, а уж я-то непременно вернусь!»

Каждый человек считает себя бессмертным, пока не придет время умирать.

Ему пришлось добираться до Монолита в одиночку. Учитывая, что к тому времени он изрядно ослаб и подзаряжаться приходилось буквально на ходу, это было непросто.

И возвращаться тоже было непросто.

И сталкеры смотрели как-то уж очень неприязненно, когда он, вернувшись от Монолита, вошел в «100 рентген».

Могли и попытаться пристрелить, хорошо, что с оружием в бар заходить запрещено, а то неизвестно, как оно бы все обернулось.

Теперь ему в сталкерских поселках были демонстративно не рады. Более того, на выходе из бара его поджидали угрюмый «долговец» вместе со «свободным», которые сообщили ему, что его очередное появление в Зоне крайне нежелательно для обеих группировок. Похоже, в следующий раз к вожделенному камню придется пробиваться с боем. В том числе и через сталкерские заставы.

Так что появление в Москве Валентина оказалось весьма кстати.

* * *

Это случилось, когда Кощей проводил еженедельную пси-локацию города на предмет поиска появившихся в Москве за это время мутантов и сталкеров.

Валентин на довольно унылом общем московском фоне пылал, словно обломок самого Монолита. И обломок, надо сказать, преизрядный. Кощей даже самому себе сначала не поверил.

Район Чистых прудов весь светился от жуткой энергетики пришельца. Различить отдельное существо на светящемся фоне было невозможно.

– Представляю себе, что там сейчас творится, – пробормотал Александр Борисович. И немедленно распорядился насчет автомобиля.

Пятница, повсюду пробки, москвичи дружно эвакуируются из любимого города на дачи.

«Давайте, давайте, тренируйтесь, пока можно… Скоро вы у меня не так побежите», – подумал он.

– Включи мигалку, – приказал Кощей водителю. – А если нужно будет – нарушай! Я очень спешу.

Слово «очень» он произнес таким тоном, что стало понятно: не дай бог, он опоздает, ох, несдобровать тогда водителю, пусть он трижды сталкер!

Район Чистых прудов оказался оцеплен полицией. Станция метро временно закрыта. Трамвайные пути перегорожены грязно-белыми тушами автозаков, рядом приткнулись несколько автомобилей «Скорой помощи».

Но на сам бульвар омоновцы почему-то не совались.

Кощей раздвинул толпу зевак, решительно отодвинул опешившего полицейского, протиснулся между омоновских щитов и шагнул на бульвар.

– Куда вы собрались, господин хороший? – путь ему преградил некто упитанный, в форме, с надписью «ПОЛИЦИЯ» на рукаве. – Туда нельзя! Там террорист!

– Мне можно. – Кощей посмотрел на протянувшего руку, чтобы схватить его за рукав, майора, и тот сразу же осекся, словно его выключили.

Через несколько шагов он наткнулся на несколько неподвижных мужских тел, выложенных аккуратным рядком на газоне. Рядом с телами так же аккуратно были разложены несколько ножей и пистолетов. Впрочем, пистолеты были, кажется, травматическими.

Лежащие на газоне тела были живы, разве что слегка помяты, хотя явных признаков жизни подавать не спешили. Кажется, они просто спали, только сон у них был немного ненормальный. Похоже, их кто-то усыпил. Суток этак на пятнадцать.

– Это что ли ваши террористы? – Александр Борисович презрительно указал носком ботинка на ближайшее тело и брезгливо поморщился. От террористов явственно несло. – Так забирайте, нечего им тут вонять! Забирайте и сами уматывайте, вы мне мешаете!

– Это не террористы. – Майор словно бы исполнил детскую команду «отомри». – Это пострадавшие! Террорист во-он там, к нему не подойдешь, током бьется, паразит. И по мозгам лупит так, что в глазах темнеет! Раньше террорист был как террорист, а теперь что? Безобразие какое-то научное! Правильно этим ученым денег не платят, им заплатишь, а они тебя по мозгам!

– По мозгам, говоришь, лупит… – Кощей сощурился, ему стало смешно. – И как, попадает?

– Я же говорю, как шарахнет, так сразу голова отнимается, словно оторвали ее! – выпучил глаза майор.

– Меткий, однако, нынче террорист пошел! – восхитился Кощей. – Надо же, прямо по мозгам! А его, этот мозг, у некоторых представителей рода человеческого еще найти надо. Он же у них ма-аленький и даже не в голове. В общем, так, майор! – Кощей явно больше не собирался иронизировать. – Без шуток. Забирай этих своих пострадавших и увози их куда хочешь. Лучше всего подальше от Москвы. А с террористом этим я сам поговорю. Я вообще люблю поговорить с отдельными террористами по душам. Тем более что никакой он не террорист. Все понял?

Майор вытянулся и даже нацелился было отдать честь.

– Выполняй! – бросил Кощей уже через плечо, а сам зашагал по бульвару, туда, где на лавочке сидел молодой человек, почти подросток, худощавый, с длинными блестящими темно-русыми волосами, стянутыми резинкой в хвост.

– Ну, здравствуй, – сказал Кощей, – извини, что сразу не встретил. Ты, как я вижу, уже успел тут наделать дел?

– Они сами полезли, – угрюмо сообщил подросток. – И с ними осторожненько. Они же некрепкие!

– Некрепкие, – фыркнул Кощей. – Надо же… некрепкие! Ладно, пойдем домой. Пока что поживешь у меня, а там видно будет.

– А вас отец послал меня встретить? – спросил парень. – Вообще-то я отца давно не видел. Или, может, Сидорович?

– Сидорович, – ответил Кощей. – А Сидоровича об этом просил твой отец. Ну, хватит сидеть, пошли! Тебя как хоть зовут-то?

«Надо же, получилось! – думал Александр Борисович. Валентина он отправил в ванную, неизвестно что этот парень с собой приволок из Зоны. – Получилось! Этот Валентин – настоящий Источник, и очень мощный! Вечная батарейка!»

Похоже, что Зона признала свою ошибку и теперь, послав ему этого мальчишку, ее исправила.

Вот теперь он уверен в успехе. Московской Зоне быть!

Эпилог

Россия. Зона с человеческим лицом

Они шли по осеннему лесу, дело было сделано, и все-таки не отпускало оно их, это дело… Пахло грибами. Почему-то думалось, что сыроежками, хотя сыроежка – сорный в общем-то гриб, но уж очень какой-то мирный. В общем, симпатичный.

А вот в Зоне никогда не пахло нормальными, мирными грибами. Такими, какие собирают всей семьей, чтобы потом разбирать и чистить до поздней ночи тоже всей семьей. Которые можно жарить в сметане или сушить на зиму. Чтобы пальцы неделю не отмывались от темного грибного сока и долго еще пахли осенним лесом. Которыми стылыми зимними вечерами можно закусывать водку, а еще лучше – домашний самогон. А здесь вот пахло.

И верилось, что скоро из лесу выглянет дом, обязательно старый, и непременно на опушке, и, конечно же, у речки. И будет на ужин и отварная картошечка с маслом, и грибочки, и рюмочка. И старая бабка-хозяйка с вычерненными работой и жизнью лицом и руками будет стоять в углу – икона среди икон.

Хотя таких вот осенних лесочков и в Зоне полным-полно. Таких, да не таких… И не понять, не то здесь чего-то недостает, не то там было что-то лишнее.

Все кончилось и в то же время все только начиналось. Жаль, что Кощея взять не удалось. Или хотя бы убить. Хотя неизвестно, можно ли это существо убить вообще.

– Убить можно кого угодно, – устало сказал Бей-Болт. – Да ты и сам это прекрасно знаешь. Сегодня, например, мы убили одно будущее ради того, чтобы возникло другое.

– Разве это было будущее? – спросил Берет. – Разве Кощей и мутанты – это будущее?

– Кощей, конечно же, не будущее. Будущее – это то, во имя чего он жил. Каждый человек живет для будущего.

– Разве Кощей человек? – Берет мысленно дотянулся до белки, прячущейся в рыжей дубовой кроне, и попытался заставить ее бросить в Бей-Болта шишку. Белка не послушалась, метнулась винтом по стволу и обиженно зацокала откуда-то из безопасного, по ее мнению, места. Наверно, Берету на самом деле было неловко кидаться шишками, детство какое-то, честное слово! Вот и не получилось.

– Не приставай к маленьким, – строго сказал Бей-Болт. – У нее зима на носу, а тут ты, здоровенный дурындас со своими шуточками. И не поднимай шишку на старших, плохо тебя в армии дрючили.

Через несколько шагов он продолжил:

– А ты – человек? А я? То-то же… Кстати, если тебя это так волнует, то успокойся, без Валентина он ничего серьезного сделать не сможет. Без Валентина он слабак. Правда, умный, это надо признать. И умеет многое.

– Он же ушел в Зону. Сгинул, как будто его и не было. – Берет остановился. – Сбежал. А ведь его ничего не брало – ни пули, ни огонь…

– Он умрет без Зоны, – сказал Бей-Болт. – Без силы Зоны Кощей не жилец, сколько бы жизней у него ни было. Но Зона так или иначе придет в Москву, и тогда Александр Борисович вернется. Так что ничего не кончилось, Беретка. Главная драка еще впереди, и остаться в стороне ни ты, ни я не сможем. А что Валентин? Он, конечно, постарается нам помочь, да только ведь он сам часть Зоны, росток, предтеча… Сначала приходит он, а потом, следом за ним, – Зона. И потом, он не считает Кощея врагом. И он не так уж и неправ, потому что мне тоже иногда кажется, что Кощей, в сущности, людей-то любил.

– Ничего себе… – Берет аж закашлялся от неожиданности. – Кощей же угробил этих самых людей невесть сколько, да и мутантов тоже. Любил! Это что же, от любви великой все? Или как?

– Классику читать надо, – назидательно сказал Бей-Болт. – Там все написано. Просто многие разучились читать, хотя им кажется, что они умеют.

Берету на макушку неизвестно откуда прилетела сосновая шишка. Он растерянно завертел головой. В прогале меж вершин сосенок закладывала боевой разворот здоровенная ворона. Заметив, что обнаружена, наглая птица ушла вверх лихим иммельманом и довольно каркнула.

– Правильно надо объекты выбирать. – Бей– Болт насмешливо сощурился. – Вороны вообще мастерицы бросаться, да и с чувством юмора у них все в порядке. Это тебе не белки.

– Вот я и чувствую, что с юмором у вас с вороной одинаково, – проворчал Берет. Потом сообразил и поправился: – У нас, я хотел сказать.

– Кощей – он, как мне кажется, типа марионетка Зоны? – Берету вдруг стало мерзко. Ведь он как-никак, а довольно много контактировал с Кощеем. Одно дело служить врагу, не зная, что он враг, или даже зная, но считая его настоящим, серьезным врагом. А другое дело – даже не шестерке, а так… подходящего слова не находилось, но от этого стало еще мерзее. – А ты говоришь, любил людей!

– Если бы только Зоны! – вздохнул Бей– Болт. – Если бы… Сама Зона – результат человеческого эксперимента, ты что, еще не понял?

– Понял, – отозвался Берет, – только непонятно, зачем людям это все понадобилось, ну жили бы себе и жили…

– Не тужили, – подхватил Бей-Болт, – добра наживали, а когда поняли, что ничего хорошего не нажили, взяли, да и устроили Зону!

– Все бы тебе шутить, – обиделся Берет. – А ведь это на самом деле совсем не смешно, потому что Зона – она есть. И скоро ее станет больше.

– А я и не шутил, – сказал Бей-Болт. – Просто, когда кто-то говорит «жили себе, жили», так и хочется продолжить «не тужили». А потом – раз! – и все сломали. Да ладно тебе, больше не буду над тобой подтрунивать, самому надоело. Не тужи, скоро вернутся ребята, Валентин с Ведьмаком, приведут твою Ночку, и будете вы с ней жить, не тужить, да добра наживать.

– Ты снова начинаешь, – начал было сталкер, но подумал и сказал: – Хорошо бы, только ведь ты сам знаешь, что не получится, какое добро может быть в Зоне Отчуждения?

– А это мы посмотрим, может, какое-нибудь и сыщется, – ответил Бей-Болт. – У нас богатый опыт по части совершения различных ошибок. Но когда-нибудь у нас все-таки получится. Социализм с человеческим лицом у нас не получился. Капитализм, что характерно, тоже с человеческим лицом, почему-то не построился. Теперь вот будем строить Зону с человеческим лицом. Мы же трудолюбивые и упрямые. Если уж вбили что-нибудь такое себе в голову, нас и не свернуть. Иногда я думаю, что мы просто само человеческое лицо, которое все время норовим к чему-нибудь присобачить, никак не отыщем. Вот и получаются у нас сплошные рожи, аж самим противно. Так что сначала надо найти человека. И не страшно, если даже он окажется каким-нибудь мутантом. Был такой древний философ-хулиган, тоже человека искал, с фонарем по городу бегал.

– И как, – спросил Берет, – нашел?

– Не успел, – серьезно ответил Бей-Болт. – Выгнали его из города. Отправили в изгнание за поведение, порочащее высокое звание гражданина и философа.

– Я почему-то так и подумал.

Берет помолчал немного, наклонился, рассматривая какой-то гриб, сорвал, понюхал и бросил. В грибах он не разбирался.

– Ладно, – наконец сказал он, – Зона так Зона. Мы же сталкеры, в конце концов, а сталкеры – это навсегда. Сталкеров без Зоны не бывает, так что, я думаю, выживем.

Примечания

1

Отсылка к роману Томаса Вулфа «Взгляни на дом свой, Ангел».

2

Лешка Звонарь «Блюз 100 рентген» (АСТ, 2010).

3

Лешка Звонарь «Девочка на Кордоне».

4

Имеются в виду сотрудники научно-исследовательских центров в Покрове и Лыткарине.

5

Remington 870MCS. Предназначен в том числе и для выбивания дверей.

6

«Научно-исследовательский институт приборов» (ФГУП «НИИП»), г. Лыткарино.

7

Рабочая песня.

8

«Браток, не подкинешь ли десять центов?» Песня времен Великой депрессии.

9

Братья и сестры (нем.).

10

Лешка Звонарь «Перелетный блюз». Чернобыль, 20** год. Не записан.

11

Любимая песенка Рэдрика Шухарта.

12

7,62-миллиметровый самозарядный карабин Симонова обр. 1944 года.

13

Мф. 27:46.

14

Вообще-то церковный приход. Но это выражение бытует, например, на Западной Украине, обозначая верх раздолбайства. Интересные там были, однако, церковные приходы!

15

Я бы посоветовал учебник Ландсберга. Или хотя бы Перышкина.

16

Система обнаружения цели.

17

Здесь: линия огня.

18

Майор Перри Родан – шеф-пилот Американского космического отряда, герой самой большой серии научно-фантастических романов. Серия, первые книги которой появились в 1961 г., стала классикой жанра, известной и любимой во всем мире.

19

Плыть необходимо, жить не обязательно (лат.).

20

Хоуги Кармайкл, американский композитор. Одна из его известнейших песен так и называется Star Dust. Входит в так называемые «Мелодии золотой эры джаза».

21

НИРФИ – Научно-исследовательский радиофизический институт (г. Нижний Новгород).

22

История Валентина описана в книге «Блюз 100 рентген».

23

Такого артефакта не бывает. В Зоне тоже есть свои обманщики.

24

Ложный зомби – зомби-человек. Отличается хорошей реакцией. Убитый в первый раз становится обычным зомби, которого тоже приходится убивать.

25

Walther P38. Знаменитый пистолет всемирно известной немецкой оружейной компании «Вальтер» был создан в 1938 году. Характеристики: калибр патрона, мм: 9Ч19 Парабеллум/Люгер; ударно-спусковой механизм: двойного действия; вес с патронами, кг: 0,8; длина пистолета, мм: 216; длина ствола пистолета, мм: 125; магазина: 8 патронов; прицельная дальность, м: 50; скорость пули при вылете, м/с: 355.

26

Тактико-технические характеристики дробовика «Mossberg 500»: калибр: 12 основной (существуют модели 20, 410 калибра); принцип работы: помповый; питание: трубчатый постоянный магазин емкостью 4–9 патронов (в зависимости от длины ствола и модели); масса, кг: 3,3 (незаряженный), в зависимости от модели; длина ствола, мм: 350–700 (в зависимости от модели); прицельная дальность, м: 40–80 (в зависимости от модели).

27

Сабля кавалерийская солдатская образца 1827 г. – русская сабля, существовавшая как армейское оружие с 1827 по 1917 г. Общая длина 1020 мм, длина клинка 880 мм, ширина 36 мм, вес с ножнами 1800 г. Аналогичные сабли были распространены в различных европейских армиях.

28

Сейчас 10 000. Раньше – 10 рублей.

29

Ларингофоны.

30

Ту-95 (изделие «В», по кодификации НАТО: Bear – «Медведь») – советский турбовинтовой стратегический бомбардировщик-ракетоносец, самый быстрый винтовой самолет, ставший одним из символов «холодной войны». Сбросил бомбу, известную, как «Кузькина Мать», на полигон Новой Земли.

31

Омар Спупендайк. Черновики.

Content

Алексей Молокин
Припять – Москва. Тебя здесь не ждут, сталкер!

Часть 1 Оглянись на дом свой, сталкер

Берет. Прелюдия к возвращению

Берет. Полустанок

Берет. Дорога бедных

Берет. Москва-мачеха

Берет. Москва, Нижний Шанхай

Берет. Ночной перегон

Берет. Лыткарино

Берет. Москва, «Дом у дороги»

Берет. Москва. Пока что человек

Берет. Сергиев Посад. Монастырский спецназ

Берет. Сергиев Посад. Я знала, что ты найдешься, сталкер!

Берет. Владимирская область. Остаться человеком

Часть 2 Спаси Господь над Зоною летящих

Ночка. Предзонье. Проклятое небо

Ночка. Предзонье. Не возвращайся, если не уверен

Ночка. Предзонье. Я тебя забыла, сталкер!

Ночка. Предзонье. Рупь за вход – сто за выход

Ночка. Перегон

Ночка. Москва. Красивая жизнь

Ночка. Москва. Мутанты на Арбате

Ночка. Москва. Теплый стан

Ночка. Храм Бориса и Глеба в Зюзине. Это все из-за меня!

Ночка. Сергиев Посад. Нет для тебя благодати, девочка!

Ночка. Нижний Шанхай. Химера. Кощей

Химера. Москва. Нижний Шанхай. Неудачная облава

Москва. Химера. Чужая Зона

Химера. МКАД. Выход за кольцо

Химера. Волга. Последнее плавание Володи Полуэктова

Химера. Волга. Мутанты не плачут

Часть 3 Невозвращенец

Зона Отчуждения. Чернобыль. Пойма Припяти. Сталкеры. Два года до…

Бей-Болт. Кощей. Москва. Нейтральная территория

Ведьмак. Кощей. Нейтральная территория. Москва

Москва. Валентин. Кощей

Москва. Кощей. Эта проклятая советская фантастика

Валентин. Подмосковье. Побег

Валентин. Подмосковье. Наемники и твари

Валентин. Подмосковье. Полигон

Валентин. Дорога. Сталкеры. У каждого своя Зона

Часть 4 Люди и нелюди

Кощей. Несколько лет до… Укус Зоны

Кощей. Деньги для Центра. Мутант в законе

Кощей. Пастырь для мутантов

Кощей. Валентин. Москва. Вечная батарейка

Эпилог Россия. Зона с человеческим лицом

Примечания