Вероника Мелан

Чейзер (Chaser)

Благодарности

С пасибо Морозовой Ольге за вычитку и коррекцию текста, а так же за поддержку и дружбу. Спасибо Маргарите за подарки в виде теплых эмоций. Отдельное спасибо Джокеру за взгляд из темноты, за стук сердца при виде вывернувшей из-за поворота машины, за страх, который позволил понять, что же такое "Чейзер" в реальной жизни. Поверьте, вы не хотите этого испытать. А, может, и хотите. В любом случае, сила эмоций того стоит.

Пролог

Из размышлений Лайзы Дайкин.

Если бы кто-то заранее сказал, что случится в ту ночь, мне пришлось бы бежать из города еще до восхода солнца: собирать чемоданы, снимать всю наличность или же вообще выскакивать из дома босиком, наспех побросав в сумку самое необходимое. И тогда меня вряд ли интересовало бы, успею ли я попрощаться с друзьями или сообщить начальнику о вынужденном отпуске. Да, я дорожила своей работой, но не раздумывая поступилась бы ей, знай наверняка, что это позволит избежать роковой встречи.

Однако меня никто не предупредил, и именно та ночь воплотила в реальность один из давних мифов — миф, в который не верили. Миф, которого боялись.

Иногда я нервно смеялась, вспоминая это, но чаще вздрагивала и оглядывалась по сторонам.

Парадоксально, но реши я остаться, а не уехать, меня не спасла бы ни крепость вместо квартиры, ни бетонный бункер, ни пара зенитных установок. Ничто не способно помочь жертве, если ее имя уже значится в списке, а нога охотника ступила на окутанную тьмой землю. Тот, кто видит в темноте и чует запах крови издалека, сумеет найти где угодно.

Многим позже я поняла, что стоять лицом к лицу перед врагом не страшно. Страшно, когда он может ударить издалека. Невидимый, неосязаемый, беспощадный.

Глава 1

Восьмисантиметровые шпильки с металлической набойкой — вот о чем она пожалела больше всего. Нет, ноги привыкли, стопы не болели, лодыжки хорошо держали нагрузку, а вот звук…

Казалось, по пустынной улице идет не одна, обутая в туфли девушка в модных джинсах и с сумочкой в руках, а полк пьяных блондинок, возвращающихся с вечеринки.

Черт бы подрал это эхо.

Лайза нервно огляделась.

Тротуар чист, ночной ветерок запутался в кронах деревьев, растущих на обочине, с плаката, украшающего торец автобусной остановки, из-за стекла белозубо и заучено скалился мужчина. Сейчас, уже за полночь, никто не любовался его улыбкой, призванной прорекламировать зубную пасту. Рядом с урной валялась неровно надорванная бумажка от шоколадки "Твитти", и белели продолговатые спинки выплеванной прямо на асфальт кожуры. Днем в ожидании транспорта кто-то щелкал семечки.

Лайза поморщилась, проходя мимо, и зачем-то посмотрела на темное небо.

Тепло. Тонкие сероватые облака, через которые проглядывают звезды; дождя не намечается.

Стук каблуков, удваиваясь, отражался от стен домов и потухших окон.

Цок-цок, цок-цок…

Вот уже не в первый раз за этот вечер накатила волна страха: казалось, из каждого окна наблюдают чьи-то глаза — пристальные, холодные, равнодушные. Провожают мимо, чтобы снова поймать на крючок в следующем оконном проеме. "Я вижу тебя… я слежу за тобой… я знаю, что ты сделала…"

Сердце в груди забилось птичкой.

Но она ничего не сделала! Ровным счетом ничего! Она приличная и законопослушная жительница Нордейла. Умная, да и чего греха таить — красивая, немного надменная и иногда островатая на язык, но это единственный недостаток, а в остальном же идеальная гражданка. Работает, платит налоги, никого не подсиживает, наркотиками не торгует, даже не курит их на вечеринках у Олли (где их курят почти все), ежемесячно делает отчисления в фонд помощи бездомным, всегда поддерживает друзей, ответственна, держит обещания, любит красиво одеваться… Ну, последнее, наверное, вообще к делу не относится и недостатком не является. Кто же не любит хорошо выглядеть, когда может себе это позволить?

Лайза поежилась, когда по спине вновь пробежал холодок.

Что за черт? Ночь теплая, на дворе июнь, ветра почти нет, а каждый волосок на теле стоит дыбом. Откуда взялась эта мания преследования? Не в первый раз одна, не в первый раз на улице ночью. Машина уже за углом. Если немного ускориться, то через минуту можно будет нырнуть в мягкий салон.

Не замечая этого, она перешла на бег. Ощущение взгляда в спину сделалось отчетливее; по затылку, царапая невидимыми лапками, поползли мурашки. Почему-то хотелось юркнуть в первую попавшуюся тень и застыть. Спрятаться, затаиться и перестать дышать.

Пусть он пройдет мимо, пусть он пройдет мимо… Может быть, он проедет и не заметит?

Кто?! О ком она вообще думает?

Это все бумаги…

Эта все чертова папка, что лежит в болтающейся на плече сумке. Если бы только она не взяла ее, если бы сумела отказаться, настоять на своем…

Но не смогла. И теперь должна продержать ее у себя еще двенадцать часов. Меньше: всего восемь с половиной. Всего каких-то восемь дрянных часов, и паника схлынет.

Каблук попал в трещину — набойка отлетела в сторону и осталась лежать на асфальте. Лайза на мгновение остановилась, критически оглядела каблук, стиснула зубы, сжала мягкий ремень кожаной сумки и бросилась вперед.

Когда из-за угла показался капот "Миража", ощущение беды не пропало, а наоборот, усилилось.

Черт бы подрал этого Гарри, черт бы подрал эти секреты, что ей не принадлежат. Зачем все это, зачем? Ведь была хорошая, налаженная, размеренная жизнь.

Эх, Гарри-Гарри.

* * *

Этим утром он пришел к ней домой.

Впервые за два года совместной работы в "КомАрт Корпорэйшн" он пожаловал прямиком в квартиру на Оушен-драйв и впервые за эти два года не был похож на самого себя.

Гарри Олдридж.

Любой, кто слышал это имя, сразу представлял перед собой расфуфыренного хлыща в костюме от Марди, за версту благоухающего одеколоном "ЛексанСпорт" и насвистывающего "Милашку Розу". Да, Гарри всегда насвистывал именно эту мелодию, когда не ругался с боссом во время митингов, не пытался соблазнить секретаршу Джил и не жевал бутерброд с луковым хлебом, после которого обязательно засовывал в рот пластинку жевательной резинки. И никто, включая ее, Лайзу, по внешнему виду не мог признать в этом человеке профессионального дизайнера-проектировщика; скорее талантливого жигало, директора цирка или же неунывающего конферансье с нездоровым блеском в глазах, какой появляется после глотка бренди утром натощак.

Вот таким был Гарри: слишком ярким, слишком голосистым, часто слишком приторным или слишком напористым. А иногда просто слишком.

Но потным, бледным и трясущимся он не был никогда. Не до этого утра, когда Лайза, вытирая полотенцем волосы после душа, услышала дверной звонок, на который по какому-то странному наитию сразу же не захотела реагировать. Однако интуиция — та самая вещь, которую железная логика чаще всего предпочитает запихивать в чулан. Мол, чего голосить зазря? За дверью всего лишь почтальон или сосед по этажу, решивший побаловать мисс Дайкин свежими круассанами в надежде получить положительный ответ на приглашение. Свиданий не было ни разу, но Джереми Хопкинс продолжал раз в неделю атаковать заветную дверь.

Однако в этот раз по ту сторону порога оказался не почтальон и не Джереми. А именно такой, непривычно бледный, взъерошенный и странно-помятый, Гарри.

Гарри с папкой в руках.

— Возьми, Лайза, возьми! Всего лишь двенадцать часов! Не могу хранить это у себя.

Она упорствовала с решимостью барана: что за секретность, почему не оставить в камере хранения, почему не кому-то другому? Что внутри? Зачем, ей, Лайзе, лишние проблемы? Наверняка, это не счета за электричество и не любовная переписка вахтерши Дэйзи Огринс с уборщиком Клаусом. А если так, то не пошел бы ты, Гарри, к черту?

Нет, внешне она сохраняла вежливость. Вежливость, которая помогала скрыть нахлынувший страх, особенно когда Гарри перешел на откровенный шантаж:

— Дайкин, я прикрывал тебя перед шефом, помнишь? Когда ты решила пропустить пару деньков, встретив того хлыща и уехав с ним к озеру. Помнишь или уже забыла?

Лайза помнила. В тот раз Олдридж действительно проявил понимание и наплел боссу с три короба о некой болезни, которая высокой температурой прижала его коллегу к кровати почти на трое суток. Даже помог со справкой от несуществующего доктора.

Гарри трясся. Гарри потел, дрожал и запугивал. Гарри махал перед лицом странной папкой до тех пор, пока она не взяла ее.

Всего лишь двенадцать часов, так он сказал.

— Я заберу ее завтра. Не оставляй ее без присмотра и не открывай, это все, что от тебя требуется.

Когда дверь захлопнулась, она осталась стоять в коридоре с полотенцем в левой руке и белым картонным прямоугольником в правой.

За воротник махрового халата с мокрых прядей стекала вода.

* * *

Она вкладывала деньги в две вещи: дизайн интерьера собственной квартиры и в нее — стоящую на обочине машину темно-синего цвета.

Мираж.

Многим казалось, обычный седан, ничего примечательного; как у всех машин четыре колеса, четыре двери, багажник и капот. Да, они были правы — багажник и капот. Вот только что под капотом?

Почему они не могли выигрывать уличные ночные гонки, а она могла и даже выигрывала? Странное увлечение, не девчачье, но кого это заботит? Почему большинство автомобилей при дрифтах уносило в сторону, а Мираж оставался словно пришит к дороге? Почему при полицейских разворотах он вел себя идеально точно, ни единого лишнего взвизга, ни сантиметра влево или вправо, ни хрипа двигателя?

Они не знали, а Лайза знала. Мираж не был "просто" машиной, он был другом, наслаждением, отдушиной, тайной любовью. На него уходила половина каждой зарплаты, на него тратилось столько времени, сколько не тратилось ни на одного бойфренда, но каждый вложенный цент, каждая минута того стоила. Да, часы на гоночных треках. Да, оттачивание скольжения по боковой линии. Да, множество повторений и поначалу неудачных попыток. Да, два ремонта и несколько травм. Подумаешь… Кто-то играет в теннис, кто-то стреляет в тире, а она, Лайза, гоняет по ночным дорогам. Каждому свое. Она не собиралась ни объяснять подобное хобби, ни оправдывать его перед тем, кто не понимал и не чувствовал наслаждение от езды.

Проспект, прилегающий к тесной улице с автобусной остановкой и улыбающимся с рекламного плаката парнем, был освещен куда лучше.

Когда до машины осталось несколько шагов, Лайза стянула с плеча сумку и принялась рыться в поисках ключей. Пальцы скользнули по гладкой поверхности картонной папки. Нога пошатнулась на сбитом каблуке — придется отдать в ремонт или купить новые, те, что она видела в "Лавеле" вчера. Ярко-красные, классические, с оранжевой полосой из змеиной кожи. Дорого, но красиво.

Ключи нашлись на самом дне.

До того, как сзади послышался хаотичный топот ног, она успела нажать на брелок, разблокировать сигнализацию и даже открыть дверцу.

— Хватай сумку!

Сразу за незнакомым хриплым голосом последовал рывок. Ей даже не позволили развернуться — толкнули в спину, вырвали из конвульсивно сжавшейся ладони кожаный ремень, а после ударили по затылку чем-то тяжелым.

Последним, что Лайза Дайкин запомнила, соскальзывая на асфальт, было отразившееся в окне Миража выражение собственного искаженного страхом лица, расплывчатые тени за спиной, острая боль в затылке и звук удаляющихся шагов.

Через секунду мир померк, а брелок с ключами выпал из ослабевших пальцев.

* * *

Идеальный овал лица, черные волосы, выразительные синие глаза и тонкие, дугами, брови — Лайза Дайкин.

Мак Аллертон около минуты изучал лицо на фото в поисках изъяна, а не найдя такового, незаметно передернул широкими плечами.

И как такие ввязываются в преступления? Почему сходят с прямой дорожки, суются туда, куда не следует, и как результат — влипают в неприятности? Что ими движет: корысть, жажда быстрой наживы, лень выполнять обычную ежедневную работу, нехватка острых ощущений?

По крайней мере последнее он ей сегодня предоставит.

Приказ пришел поздно, уже за полночь. Аллертон еще не спал, но собирался. Когда пропищал тонкий сигнал, быстро поднялся с кресла, где при свете торшера читал, снял датчик с пояса, подключил его в специальный порт системного блока и принялся ждать.

"Чистые листы с гербами и голографическими печатями Комиссии перешли в руки указанного объекта. Листы конфисковать. Объект удалить. При передаче искомого третьим лицам получить информацию и зачистить участников".

Коротко и ясно.

Мак снова посмотрел на фото, запоминая черты лица — по ним он воссоздаст мысленный образ цели, которую сможет отыскать в любой точке пространства. Женщина или нет, красивая или уродина — через минуту она превратится в обыкновенную мишень, не больше и не меньше, потому что он, Мак Аллертон, прозванный Чейзером за умение находить жертву, используя лишь внутреннее чутье, встанет на след — плотно, болезненно, на убой.

Синие глаза смотрели с монитора с безмятежностью моря в полный штиль; по лицу и не предположишь, что такая может оказаться ввязанной в криминал, пустой гнилушкой с внешностью модели. Жаль.

Хотя "жаль" для киллера, работающего в составе отряда специального назначения, являлось лишь словом, а не чувством. Мимолетной мыслью о том, что с такой мордашкой, останься душа честной, можно было бы жить долго и счастливо.

Сегодня не повезет ей, завтра кому-то еще. Поток жертв бесконечен. Любой, решивший перебежать дорогу Комиссии, раньше или позже платит за это. Чаще раньше. Да, чаще всего очень рано, если к делу подключают того, кто способен еще издалека затянуть на шее мысленный аркан — его, Чейзера.

Все, детка, я иду за тобой… Прячься. Это хотя бы создаст иллюзию того, что ты пыталась бороться…

Когда монитор погас, а шум вентиляторов стих, Мак прикрыл глаза и запустил мысленный процесс поиска. Визуализировал лицо с фото и коснулся энергетического шлейфа, привязанного к телу — местоположение объекта определилось сразу, а вот внутреннее состояние удивило. Девушка не то пребывала в беспамятстве, не то в глубоком алкогольном опьянении. В любом случае, обычный сон ощущался иначе.

Что ж, если пьяная, то последний час жизни хотя бы проведет навеселе. Аллертон положил ключи от автомобиля в карман и выключил торшер.

Обычная работа. Проблем не предвиделось.

* * *

В затылке простреливало, виски пульсировали, в горле першило.

Неуклюже забравшись в салон, Лайза захлопнула дверцу, положила голову на руль и зашипела от боли. Накатывала тошнота.

Черт бы подрал этого Гарри, эти чертовы бумаги и этих сволочей, ударивших сзади. Сколько она пролежала там, возле машины — минуту, пять, полчаса? Сумки нет, а с ней нет и документов, кредитных карточек и ключей от дома. Что за гребаный день? Запасной дубликат хранится у вахтера, без знания кода сигнализацию квартиру не вскрыть, но что с того? Все равно придется менять замок, перезаказывать карты, восстанавливать идентификатор личности. Хорошо, хоть ключи от машины успела вытащить до удара, иначе бы голосовала сейчас на обочине без денег, грязная, вся в крови. Ни один идиот не согласился бы подвести такую… Разве что пристрелить, что б не мучилась.

Какое-то время она сидела неподвижно, навалившись на руль, ждала, пока утихнет боль. Любая попытка пошевелиться вызывала новый приступ тошноты. Спустя несколько минут Лайза кое-как превозмогла желудочные спазмы, пристегнулась и завела машину.

Перекресток зиял пустыми полосами и зловеще горел красным сигналом светофора. Темнели в домах окна, лениво лился желтоватый свет фонарей на ночной тротуар. Дорога через центр города займет не менее полутора часов — кому нужны эти регулировщики движения в ночное время суток, ведь на дворе никого? А вот если свернуть на окружающее Нордейл шоссе…

Равномерно и тихо работал двигатель. В ожидании переключения на зеленый Лайза поморщилась (нет, через центр она не поедет), и как только зловещий красный наконец погас, вывела Мираж на соседнюю улицу.

Сначала на Каннский проспект, а оттуда через спальный район на шестиполосную магистраль.

Шоссе H-6 огибало Нордейл по периметру — удобная кольцевая дорога с ответвлениями на Хааст, Ланвиль и Делвик. Фонарей почти нет, ближайшая заправка через девяносто километров. За окном мелькали низкорослые кусты, под колеса мерно утекали белесые прямоугольники разметки.

Лайза слушала успокаивающий гул двигателя, смотрела на темный горизонт и попеременно думала то о Гарри, то о необходимости визита к доктору, то об утерянных кредитках.

Кровь перестала течь по затылку, запеклась на шее; блузка прилипла, блузка от "Мано" — теперь не отстирать. Черт, сначала туфли, потом сумка, теперь еще и это. Едва ли эта ночь могла стать хуже.

За окном мелькнуло ответвление на Хааст — две правых полосы отделились и плавной дугой завернулись бетонным кольцом, превращаясь в новую дорогу, которая через полминуты растворилась в зеркале заднего вида.

Руки мелко подрагивали на руле, шуршал под колесами асфальт, мелькали по краю дороги приземистые столбики, свет фар заставлял отражатели на их верхушках поблескивать желтым.

Пульсация в висках постепенно утихала, ехать стало легче. Ночь, несущийся по шоссе одинокий Мираж и две широких полосы света, льющиеся на бесконечную ленту шоссе.

Хотелось ускориться. Хотелось поскорее попасть домой, принять таблетки и уснуть, чтобы утром позвонить сначала шефу, а потом в клинику. Нужно будет взять отгул, отлежаться, отпоить себя травяным чаем и понежиться в горячей ванной. Конечно, если доктор позволит, доктор, к которому нужно записаться на прием как можно раньше — сразу, как только проснется.

Домой.

Лайза покосилась на спидометр и приготовилась нажать на педаль газа, как внезапно почувствовала резкую боль между ребер. Сердце загрохотало так быстро и сильно, что, казалось, корпус начал ходить ходуном между рулем и сиденьем. Горло перехватил спазм.

Что за черт? Вместе с болью нахлынул страх — не хватало еще сдуться прямо в машине и влететь в межполосное ограждение или слететь в кювет.

Что это?! Что происходит? Неужели последствия недавнего удара?

Прислушиваясь к внутренним ощущениям, она оцепенело впилась глазами в дорогу.

Съехать на обочину? Остановиться? Есть ли что-нибудь для сердца в автомобильной аптечке? Да и вообще, сердце ли это?

В груди напряженно ныло, пульс бился в ушах; непонятно откуда внезапно навалилось чувство глубокой депрессии.

Что делать — рваться на всех парах домой или же притормозить, перевести дух и дождаться улучшения? А что, если оно не наступит, это улучшение, кому тогда звонить и просить о помощи?

Пока память судорожно перебирала знакомых, резь в груди усилилась, растеклась в стороны, начала отдавать в желудок и в спину. Лайза запаниковала. Раньше подобного не случалось, общие обследования каждые полгода не выявляли каких-либо отклонений. Полностью здорова — только таковым был диагноз. Тогда что, черт возьми, происходит?

Внутренний телефон замигал лампочкой вызова тогда, когда Лайза, изнемогая от боли, уже положила руку на рычаг переключения скоростей, приготовившись затормозить. Едва справляясь со спазмами, она сделала глубокий вдох, попыталась предположить, кто бы это мог быть, но не смогла. Убрала руку с рычага и нажала кнопку "ответить". Вызов в такое время суток? От кого? Почему не на сотовый? Ах да… спасибо грабителям — сотовый был в сумке…

— Алло.

Сначала показалось, что на том конце никого нет: молчание и легкое потрескивание. Затем шум стих, и в тишине салона раздался незнакомый мужской голос:

— Останови машину.

Лайза почувствовала, как приросла, приклеилась к месту. Ее ошарашили не столько слова, сколько холодное приказное равнодушие в голосе говорящего.

Кто это? Что ему нужно?!

Пальцы непроизвольно впились в руль.

На какое-то время она растерялась, попросту не знала, что ответить. Затем выдавила из себя:

— Кто вы? Почему я должна останавливать машину?

Прежде чем ответить, собеседник помолчал.

— Потому что я еду за тобой. А я всегда догоняю тех, за кем еду.

Брошенный в зеркало взгляд не выявил никакого движения на дороге (где он? Как далеко?): образовавшийся в горле ком не позволял нормально дышать.

— Зачем вы за мной едете?!

— Потому что у тебя есть то, что мне нужно.

Спокойствие в его голосе взрывало мозг страхом. Мысли принялись биться о черепную коробку стаей вспугнутых выстрелом ворон; на висках выступили капельки пота.

Какой-то маньяк! Он хочет, чтобы она остановилась, но зачем? Чтобы убить? Чтобы обыскать машину? Что ему нужно?!

Бумаги! — ответ пришел мгновенно. — Бумаги Гарри!

Вот же чертова ночь и чертов коллега! Ну, сколько еще неприятностей может быть связано с проклятой папкой, украденной к этому моменту папкой!

— У меня их нет! — вдруг неожиданно для себя Лайза сотрясла салон Миража криком и автоматически снова посмотрела в зеркало заднего вида. — Слышите? У меня нет того, что вам нужно! Прекратите за мной ехать!

— Останови машину, я сказал. Иначе с каждым километром тебе будет только больнее.

Лайза замерла.

О чем он говорит? Неужели ее недомогания как-то связаны с висящим на хвосте субъектом? Но ведь дистанция… как…? Это бред, такого не может быть. Или может?

Внезапно память всколыхнулась, и на поверхность всплыло одно из давно забытых воспоминаний; а стоило этому произойти, как ее глаза, словно глаза оглушенной рыбы, остекленели, волоски на шее встали дыбом, а костяшки пальцев побелели.

* * *

Она услышала о нем лишь однажды, полгода назад в баре, где ждала подругу.

Разговор, что происходил в компании, расположившейся за столиком в углу, мог бы и вовсе пройти незамеченным, если бы один из участников — толстый лысый парень — возмущенно не пробасил:

— Ты брешешь, Ник! Еще никто от него не уходил! От кого угодно, только не от Чейзера!

Налакавшийся виски тощий Ник нахально вздернул подбородок; его редкая щетина в свете ламп отдавала рыжиной.

— Вот те крест, Боб, он мне на хвост упал вчера, а я как поддал газу…

— Дурак ты…

За соседним столиком, где расположились шестеро, почему-то повисла напряженная тишина. Лайза, сидевшая одна, помнится, тогда удивилась: подумаешь, кто-то за кем-то гнался; обычная история.

— Чейзер начинает убивать, еще не догнав… Никто не знает как. Но если тварь сядет тебе на хвост, ты не жилец. Люди умирают уже на ходу, что-то происходит с ними изнутри. Только Комиссия могла создать такого монстра, и молись, чтобы он никогда не повернул голову в твою сторону.

Толстый, что держал в руке стакан с пивом, говорил предельно серьезно.

Лайза, неприязненно оглядев алкашей, удивилась во второй раз: неужели они правда верят, что существует некий киллер, способный поразить жертву на расстоянии? Чейзер — так они сказали? Преследователь. Сказка, вымысел, бред наяву.

Именно так она тогда решила, несмотря на побледневшие лица и притихший тон беседы, несмотря на то, что вся компания через пять минут почему-то быстро снялась с места и покинула бар.

Официант, который убирал со стола стаканы и менял пепельницу, подозрительно часто оглядывался по сторонам.

* * *

Значит, в тех бумагах было что-то плохое, раз Комиссия пустила по их следу Чейзера. Значит, Чейзер существует, и значит… значит, теперь она умрет. И если остановится, и если продолжит давить на газ.

Умрет зазря, ни за что, будучи полностью невиновной.

Преследователь… Бред. Ставший реальностью.

На какой-то момент Лайза потеряла способность связанно мыслить, продолжая гнать машину вперед и сверлить взглядом зеркало. Неужели он действительно существует? Черт возьми, действительно существует и гонится за ней?! Разум отказывался впускать внутрь подобный смысловой набор, в то время как боль в груди продолжала усиливаться.

Неужели Комиссия действительно создала подобного монстра, и теперь он думает, что она связана с этими бредовыми бумагами?!

Ей нужно подумать, ей срочно нужно подумать, но эти спазмы так мешают…

— Не играй со мной.

Голос охотника стальным шурупом ввинтился в сознание. А она и забыла, что внутренний телефон все еще включен.

— Останови машину.

— Ты меня убьешь, — ровно отозвалась Лайза.

Ответа не последовало. Тишина предрекла будущее яснее любых слов.

Думай-думай-думай…

Если она остановит машину, исход один: женский труп на обочине. Если не остановит, этот монстр будет воздействовать на нее своей звериной способностью причинять боль на расстоянии, пока это самое расстояние не увеличится. Есть ли предел, преодолев который, можно уйти или хотя бы ослабить его воздействие? Километр, два, пять? Шанс выжить ускользнет, реши она снизить скорость, а, значит, выход один: ускориться настолько, насколько это возможно. И теперь, если в этом не поможет тюнингованный Мираж, то не поможет уже ни один другой автомобиль.

Педаль газа уверенно ушла в пол — стрелка спидометра быстро поползла вправо.

Через несколько секунд раздался его голос:

— Плохое решение. Неверное.

И будто в подтверждении голова взорвалась вспышкой боли — Лайза застонала, приложила ладонь к виску и сжала зубы. Сукин же сын! Ублюдок, Великий царь дороги, мутант недоделанный… Мираж продолжал ускоряться, пришлось вернуть вторую руку на руль; машину сильно трясло.

Черта с два она ему ответит хоть словом! Будет гнать на полной скорости, пока не посинеет, не позеленеет, не развалится на части.

В груди кольнуло. Затем еще раз. А потом в ней распустился алый пульсирующий цветок из спазмов и адских пульсаций; Лайза подалась вперед и захрипела. Вперед…вперед… как можно быстрее: из-за ослабевшей хватки рук Мираж кинуло в сторону.

— Тебе же больно, девочка… Зачем? — голос охотника поглаживал затылок невидимыми пальцами. Казалось, в нем слышалась неподдельная жалость. — Зачем ты это делаешь с собой?

Лайза не ответила, она изо всех сил сосредоточилась на трех вещах: не сжимать веки, несмотря на жжение в глазах; не допустить того, чтобы желудочные содрогания обернулись рвотой (только не это); и не хрипеть или стонать, чтобы не доставить этой сволочи эстетического наслаждения.

О том, что можно просто нажать кнопку "завершить разговор", она попросту забыла. Логика и способность ясно мыслить полностью растворились.

* * *

Ну, не мазохистка ли?

Вот уже добрую минуту Аллертон испытывал давно забытые чувства: любопытство, искру интереса и долю замешательства. Не послушалась, не остановила и сделала наоборот — прибавила скорость.

Он ощущал дистанцию кожей — каждый разделяющий их метр, мельчайшее сближение или отдаление машин друг от друга. Неужели она думает, что ускорение ей поможет? Неужели действительно верит, что может уйти от погони?

Почему не сдается? Не больно? Подумав об этом, он, словно равнодушный хирург, анализирующий рефлекторную систему больного, медленно и глубоко коснулся энергетического шлейфа Лайзы, и та с хрипом сложилась пополам. Мак почти наяву увидел ее побелевшее и исказившееся лицо. Разве не больно? Больно. Конечно, больно, очень больно.

Тогда почему?

Что заставляет ее гнать вперед — страх смерти или же боязнь обнаружения в салоне ее машины пресловутых бумаг? Неужели они стоят того, чтобы мучиться? Еще ни один водитель на его памяти не был в состоянии терпеть подобную пытку дольше минуты. Все тормозили, все. Если не по доброй воле, так по принуждению. Или потому, что слетали в кювет.

Комиссия будет довольна любым результатом. Все равно им — все равно и ему. Жертва сама выбирает метод собственной кончины, но мисс Дайкин, судя по всему, никак не может определиться.

Что ж, поиграем.

Чейзер нажал на газ; его черный стальной конь — прототип самого быстрого автомобиля на Уровнях — даже не чихнул, лишь заурчал, словно довольный кот, которого ласково погладили по пузу. Но стоило дистанции начать сокращаться, как впереди идущая машина тоже ускорилась. Сто девяносто километров в час. Сто девяносто пять. Двести…

Мак едва заметно поджал губы. Что за движок в той развалюхе? Покрытие шоссе ровное, резких поворотов нет, но даже на ровной дороге автомобиль на подобной скорости становится сложно удержать. Нагрузка на шестерни, на вращающие элементы, на оси… А если водитель еще и не в добром здравии, то потеря управления — дело нескольких секунд. Однако Лайза все еще впереди, все еще на дороге.

Упертая дама.

Аллертон пожевал губу, затем спросил вслух:

— Зачем ты это делаешь? Я знаю, что больно. Поверь, знаю лучше, чем кто-либо другой. И пока ты держишь скорость, твое тело будет стремительно разрушаться: начнут рваться сосуды в глазах, повреждаться ткани в голове, нервная система скоро выйдет из строя — пойдут неконтролируемые спазматические боли. Неужели ты готова променять свою жизнь на эту папку?

Какое-то время динамик сочился лишь тишиной и помехами. Затем тихо прохрипел женским голосом, Маку пришлось напрячься, чтобы расслышать слова:

— Гребаный Гарри… Я не хотела ее брать, слышишь? Не хотела. Но он заставил, сказал, что заберет через двенадцать часов. Я даже внутрь не заглядывала, только хотела домой, всего лишь домой… это много? А меня по сзади голове, ублюдки… А теперь еще ты! Говоришь, что мое тело разрушается… За что я страдаю, скажи? За то, чего никогда не делала?

Чейзер нахмурился; шестеренки в его голове молниеносно завращались, включилась аналитика сказанного.

Она хочет сказать, что бумаг у нее нет, их кто-то забрал. Обманывает? Если так, то за хитрость и выдержку этой выдре можно еще при жизни (при недолгой оставшейся жизни) поставить памятник. А если не обманывает?

Права рисковать нет, так или иначе все придется проверить самому.

— Останови машину.

— Да пошел ты…

Стерва.

— Я все равно догоню.

— Вот и догоняй.

Он не выдержал, жестко усмехнулся; в голосе прозвучала сталь.

— Ты подписываешь себе приговор.

— Да неужели? Какая хорошая новость под вечер…

Мак покачал головой, чувствуя, как растущее внутри восхищение пытается изогнуть губы в улыбке.

Острая на язык, упертая, вредная и непробиваемая. А ведь думал, проблем не предвидится; ошибся. Встретил не столько проблему, сколько интересное разнообразие в монотонных буднях. Жизнелюбивая мышка, пытающаяся выбраться из стальных кошачьих когтей куда интереснее безвольного газетного шарика, валяющегося на полу. Конечно, он проткнет, скрутит и изгрызет в клочки и то, и другое — сомнений нет, — но хоть поиграть с кем-то живым на ночь…

— Ну, все. Жди в гости.

— Бегу чай ставить.

Сука.

Мак улыбнулся, переключил скорость и вдавил педаль газа. Пора начать настоящую погоню.

* * *

Слезы катились по щекам, но Лайза их не чувствовала.

Неужели нет такой дистанции, при которой получится оторваться? Неужели не уйти? Ведь сказала, что бумаг нет, два раза сказала, бесполезно… За спиной не человек — зверь, ему все равно, в кого всаживать клыки. Вспорет, выпотрошит, подержит лапу на затихшем пульсе и уйдет, оставив остекленевшие глаза жертвы созерцать выцветшее небо.

Какого черта… Почему все бесполезно?

В зеркале дорога все еще была пуста. Сколько в запасе — минуты, секунды?

Мираж натужно бряцал разболтанными окнами; впереди чернел горизонт — мост в смерть. Слившиеся в бурую ленту кусты на обочине, холодное дыхание в затылок, мелькание полосы разметки — это все, что она запомнит? Рвущую внутренности боль, проклятое отчаяние и собственные хрипы? Хрипы в конце пути?

А ведь думала, что день не мог стать хуже…

Она гладила руль подушечками больших пальцев. Давай, милый, давай… Теперь только мы с тобой против всего мира, ты и я. Может быть, это наша последняя дорога, но надо попробовать удлинить ее насколько это возможно, надо хотя бы попытаться…

Стрелка спидометра застыла на отметке в двести. Лайза впервые пожалела о том, что не согласилась сменить его: теперь и не узнать, как быстро колеса поглощают километры. Боялась привлечь внимание, не хотела отвечать на ненужные и неудобные расспросы знакомых. Зря. Сейчас бы погордилась собственной машиной. И собой. Хотя бы ненадолго.

Тело постепенно отказывало: немели руки, наливались свинцом ноги, горло саднило и издавало хрипы. Лайза злилась сквозь слезы и держалась за эту злость, как за спасательный круг; еще быстрее, еще!

Справа мелькнул знак, предупреждающий о развилке.

"Делвик. 1 км".

Решение пришло мгновенно: она свернет, и он не заметит, пролетит мимо. А пока сориентируется, это даст ей пару лишних минут.

В поворот она влетела на полной скорости; завизжали шины, заскрипел корпус, бочина едва не проскребла по бетонному ограждению. На какой-то момент показалось, что Мираж не удержится — соскользнет, пробьет низкую стенку, слетит вниз и покатится вокруг своей оси, сминаясь, как алюминиевая банка.

Обошлось. Он не подвел и в этот раз, чудом удержался на шоссе. Лайза, проморгавшись (как же жжет глаза!), чуть расслабила вконец потерявшие чувствительность пальцы и посмотрела в зеркало заднего вида. Пусто. Пока пусто.

Но не прошло и полминуты, как из динамика раздался визг шин идущей позади машины.

Черт! Черт-черт-черт! Она же забыла выключить внутренний телефон, и теперь этот мужлан выполнил тот же трюк — на полном ходу свернул на Делвик. А-а-а-а!!!

Когда педаль ушла в пол до предела, мотор Миража взревел, как ошпаренный кипятком тигр. Под капотом жестко и неприятно забряцало, корпус затрясло, как в ознобе.

Лайза сжала зубы.

В таком режиме машина долго не протянет. Это конец. Конец им обоим.

Вспышки боли, плавающие по телу от макушки и до самых пяток, становились все сильнее. Скручивало сердце, желудок, низ живота, огненным столбом горел позвоночник. В какой-то момент перестала поворачиваться шея, из носа потекла кровь. Теперь блузка от Мано побурела спереди и сзади.

Лайза перестала сдерживать рыдания.

Почему? Почему все должно было закончиться таким образом? Один-единственный утренний визит, принятая в руки папка, а после удар по голове и висящий на хвосте монстр. Неужели она оступилась настолько? Настолько, чтобы закончить свою жизнь в смятом, как вареное яйцо, лежащем на обочине Мираже, истекшая от внутренних кровотечений, раздавленная еще до того, как умереть окончательно? Почему последним, что она запомнит, будет темная лента трассы, летящая навстречу, и холодное дыхание незнакомца в спину?

Сколько ей осталось — последние пару минут? Меньше?

Словно в ответ на ее мысли, динамик выдохнул:

— Если ты не снизишь скорость в следующие тридцать секунд, последствия будут необратимые.

"Они уже необратимые, разве ты не видишь? — захотелось кричать ей. — Неужели ты думаешь, что это все можно залечить?!"

Но слова не вырвались наружу, так и застряли в опухшем, першащим и едва пропускающим воздух горле.

Какой смысл отвечать, спорить, что-то доказывать… Поздно.

— Срочно снизь скорость.

Лайза молчала; глаза теряли зрение.

— Останови машину, и я оставлю тебя в живых.

Ух, ты… пошли сделки. Что, не удалось тебе меня догнать, сволочь? Не удалось поставить на колени, так теперь предлагаешь мировую? Маскируешь собственный проигрыш?

Несмотря на беснующиеся мысли, она чувствовала, что время на исходе. Тело вскоре откажет полностью: нервная система погасит импульсы, клетки онемеют в бесчувствии. Конец… какие там тридцать секунд, конец наступает уже сейчас…

— Останови машину, еще есть шанс! Но через пятнадцать секунд он пропадет!

Пропадет? Ей было все равно, ее жизнь расстелилась, раскаталась на многие километры позади, осталась капля за каплей лежать на бетонном шоссе. Какая теперь разница? Ты свое дело сделал, охотник. Наслаждайся.

Единственное, чего Лайзе не хотелось, так это того, чтобы Мираж в последний момент слетел в кювет. Он этого не заслужил, пусть останется жить относительно целой легендарной машиной, сумевшей все это время держать Чейзера на расстоянии. Пусть продолжит существование не мятой грудой мусора, а тем старым добрым Миражом. Самым любимым автомобилем в мире.

Задыхаясь, едва живая, она все же сбросила скорость.

Не потому, что так приказали из динамика, а чтобы в последний момент отдохнуть. Пусть полминутки, пусть хоть несколько секунд — открыть окно, если получится, и вдохнуть глоток прохладного ночного воздуха. Спокойно посидеть — без гонки, уже без страха, — закрыть глаза и мысленно попрощаться с теми, с кем не смогла попрощаться иначе.

Съехав на обочину, автомобиль обреченно чихнул и заглох; из-под капота, как из жерла проснувшегося вулкана, повалил пар. Лайза погладила руль, медленно и тяжело вдохнула, сдвинула в сторону приросшие к педалям ноги и погасила фары.

Темнота, тишина, жар собственного тела.

В зеркало смотреть не хотелось — там она увидит окровавленное, ставшее уродливым лицо, отекшее и забрызганное. Язык распух, горло наоборот сузилось, по телу продолжали бродить рвущие на части боли.

Она напряглась, похрипела, подняла руку и надавила на кнопку, чтобы открыть окно; в салон, вытесняя скопившийся застоялый воздух, тут же влетел прохладный ветерок. А вместе с ним запах напоенной влагой земли, диких цветов, росы и одинокий стрекот сверчка.

Впереди темнел горизонт.

Теперь, когда фары погасли, не стало ни дороги, ни поля рядом, ни гор вдалеке — лишь черное покрывало ночи и россыпь звезд над головой; тучи растянуло.

Тело не работало, не отзывалось на попытки управлять им.

Лайза хотела, было, повернуть голову, но не смогла, и ей не осталось ничего другого, как скосить в сторону глаза. Где-то там, в темноте, колышутся листики и кивают над землей спящие цветочные бутоны. Где-то там километры пустынной земли, междугороднего незаселенного пространства, которое встретит новое утро тишиной и свежестью.

В этот момент почему-то не думалось ни о работе, ни о Гарри, ни даже о преследователе. Вместо тысячи чувств, раздиравших ранее, осталось лишь одно — сожаление. Сожаление о том, что она так и не успела сделать. Кем не успела стать.

Как могла бы повернуться жизнь, не возьми она те бумаги? В какую сторону потекли бы дни, какие чудесные события встретились бы на ее пути? Теперь не узнать. Судьба может обернуться тысячей возможностей, а может прерваться на одном из узелков, и тогда все вероятности кем-то стать отпадут сами собой… Можно быть дизайнером, моделью, продавцом, фотографом, чьим-то другом, возлюбленным, а пять минут спустя обернуться тенью, воспоминанием. Вот как работает жизнь. И тогда, в эту последнюю минуту перед чертой, остается лишь жалеть, что где-то ты недодышал, недонаслаждался, недоделал и недосказал… Не обнял там где мог, по глупости на кого-то обиделся, попросту не успел чего-то важного.

Лайза смотрела в раскинувшееся над головой небо и плакала.

Ни звонка, ни полслова… Ни телефона, ни возможности поднять руку. Глупо и бесполезно. Вся жизнь вышла такой. Эта ночь проявила картинку и позволила увидеть ее в целом. О чем же под самый конец стоит вспомнить, что теперь важно? И будет ли там, куда она попадет, лучше?

Неожиданно слух уловил незнакомый звук — шорох шин. Автомобиль преследователя приближался быстро и почти бесшумно, удивительно тихо. Свет неоновых фар прорисовал в салоне Миража острые тени.

Лайза на мгновенье прикрыла глаза.

Что ж, вот и ты, Чейзер… Вот и ты. Монстр, чье лицо я хотела бы видеть в последнюю очередь.

Подъехавший автомобиль остановился слева от Миража; быстро и жестко хлопнула водительская дверца.

Она сидела с закрытыми глазами и тогда, когда звук шагов сначала приблизился, а потом затих, и тогда, когда дверца Миража распахнулась, и вокруг наступила тишина, прерываемая лишь тихим шорохом травы, колышущейся на ветру, и даже тогда, когда кто-то протиснулся мимо нее и нажал на кнопку, чтобы разблокировать капот.

Она открыла их лишь после того, как прошуршавшая у самого носа куртка исчезла, оставив после себя едва уловимый запах кожи и тонкого шлейфа от парфюма ее обладателя.

Он стоял и смотрел на нее: мужчина ростом под два метра, одетый во все черное. Черная куртка, черные джинсы, темные, зачесанные назад волосы. Суровый исполин, гигант, машина для убийств. Квадратная челюсть, жесткая линия губ, темные брови, равнодушные глаза.

Вот, значит, кто преследовал ее…

Робот без сердца, тренированный охотник, лучший из лучших, наученный лишь одному — нести смерть.

Наверное, нужно было испугаться, затрепыхаться, забиться в истерике, но страха не было, потому что не было сил. Их не осталось ни на что: ни на панику, ни на облегчение, ни даже на обиду.

Лайза на секунду скосила глаза и взглянула на стоящий за его спиной автомобиль. Не автомобиль даже — космический корабль с гладкой полированной поверхностью, формами напоминающий хищника. Что ж, транспортное средство под стать хозяину. Без шансов на отрыв. Спасибо Мираж, что ты старался.

— Бумаги.

Одно-единственное слово прозвучало равнодушным приказом.

Лайза вернула взгляд на мужское лицо.

— Их нет.

В горле першило.

— Где они?

— Не знаю. — Она бы пожала плечами, если бы могла, а так сидела, как инвалид, взирающий на медбрата-маньяка, пришедшего делать эвтаназию. — Меня ударили сзади перед погоней, сумку забрали. Обыскивай машину, если хочешь, их все равно нет…

Хотелось отвернуться. Хотелось, чтобы он ушел — этот равнодушный — и оставил ее одну. Поплакать бы тихо, подышать не под холодным взглядом, а в одиночку, подумать о чем-то своем. Ведь времени осталось так мало.

Когда гость шагнул в сторону и открыл капот Миража, нахлынуло секундное облегчение: пусть посмотрит и убирается на все четыре стороны, садиться в свой звездолет и летит к черту на кулички, преследует новую жертву, пьет пиво или же храпит в берлоге, обвешенной черепами. Лишь бы не стоял здесь, а отдал последние драгоценные минуты в ее собственное распоряжение.

Незнакомец разглядывал движок недолго. Быстро просканировал его взглядом, качнул головой, будто говоря, ну, надо же, до чего дошли некоторые девки на своих драндулетах, затем резким движением захлопнул крышку.

Лайза поморщилась — хлопок отдался болью в голове.

Через несколько секунд мужчина вернулся и снова застыл перед распахнутой дверью, задумчиво взирая на жертву. О чем он думал? Обыскивать салон или нет? Может, хотел задать новые вопросы, все же выпытать правду?

— Нет их здесь. Нет, слышишь? Уходи, я хочу побыть в одиночестве.

Охотник не шелохнулся; в его голове шел анализ; Лайза определила это по глазам и с ненавистью прохрипела:

— Убирайся. Я хочу побыть одна. Ведь у меня есть право… — непослушный язык заплетался; каждый звук превратился в пытку, — …на последнее желание.

Слова, очевидно, не достигли цели, потому что мужчина, постояв еще какое-то время, вдруг принялся стягивать с себя широкий пояс.

Сначала она подумала, он потянулся за пистолетом — добьет ее. Затем, когда увидела, что кобура осталась висеть сзади, испугалась: что еще нужно этому маньяку? А когда увидела в его руках шприц, наполняемый из блеснувшей в свете фар ампулы, запаниковала:

— Что ты делаешь?! Не подходи ко мне!

Поздно. Всего один шаг вперед, заломившие шею мужские руки и тонкая игла, вошедшая прямо в вену на всю длину.

Лайза закричала. Нет, она думала, что закричала, хотела сделать это, но из горла вырвалось лишь сипение, сопровождаемое хрипом; конечности конвульсивно задергались.

— Что?… Зачем?!… Зачем…

А после началась настоящая пытка, потому что жидкость в теле вскипела. Что-то впрыснутое в кровь заставило ее наполниться лавой, жидким огнем, ядовитой смесью, сжигающей изнутри. И если раньше казалось, что нельзя глубже и полнее осознать значение слова "больно", то теперь стало ясно: это было лишь начало. В голове раскрутился клубок из агонии и спазмов, грудь рвалась от кашля, казалось, стенки горла треснут, порвутся от нагрузки.

Она хотела закричать: "Сволочь, за что ты делаешь это со мной?! Оставь же, наконец, в покое! Ты, мерзкий ублюдок!…", но не смогла выдавить и звука. Как не смогла заколотить его по спине, когда ее вытащили из машины, взвалили на плечо и понесли к черному автомобилю.

Мягкость кожаного сиденья Лайза уже не почувствовала, потому что к тому моменту когда ее осторожно усадили внутрь салона, она потеряла сознание.

Глава 2

Глядя на темное полотно шоссе, Мак Аллертон старался не думать.

Слишком много нелогичных действий, слишком много противоречивых эмоций. Внешне он был спокоен, ничто не выдало бы напряженную работу мозга: ни спокойно лежащие на руле руки, ни застывшее в равнодушной маске лицо. Все шло как обычно: цель, преследование, поимка. Да, бумаг не оказалось, так бывает, придется продолжить расследование, раскрутить цепочку и отыскать тех, к кому они уплыли. Стандартный режим работы. Стандартный, если бы не одно "но".

Пассажирка рядом.

Ее дыхание то прерывалось — неглубокое и поверхностное, — то начиналось вновь, и тогда он незаметно расслаблялся. Состав, что он ввел ей в кровь, должен затормозить разрушительные процессы, не позволить им прогрессировать. Если она переживет следующие полчаса, то, возможно, переживет и следующие сутки, а если так, то выживет. Шанс маленький, но он есть.

Черная машина скользила над дорогой тенью.

Едва уловимый шорох шин, никакой тряски в салоне. И не подумаешь, что скорость так высока. Интересно, каково было ей в той развалюхе, на вид не способной обогнать и строительный каток, должно быть Мираж кидало из стороны в сторону, как воздушный шарик в ураган, но эта кроха, сидящая на соседнем сиденье, держалась очень даже достойно.

Восьмилитровый турбовый движок, кто бы мог подумать…

Зачем на обычную машину ставить реактивный ускоритель? Да, мисс Дайкин оказалась шкатулкой с секретом. Упертая, как чертова гора, дерзкая, как портовая шлюха, способная водить, как чемпион гонки болидов с многолетним стажем и… невиновная, как сутки назад наделенный крыльями ангел.

Черт бы подрал эту непроверенную информацию.

Нет, бумаги у нее были, а это значит, что Комиссия и глазом не моргнула бы, приведи он смертный приговор в исполнение. Она держала их в руках и, следовательно была прямо или косвенно причастна к краже или передаче их третьим лицам. Вот только третьим лицом оказалась она сама — случайным свидетелем, прохожим, по ошибке пересекшим не ту тропинку, роковым совпадением, соприкоснувшимся с преступниками.

Добить ее? К тому моменту, когда он нашел ее в стоящем на обочине Мираже, можно было не предпринимать дополнительных действий. Пять минут — и труп. Ни лишней пули, ни шевеления пальцем. Просто уехать и забыть (что он, собственно, и сделал)… вот только сделал не так, как предполагал.

Глядя на ночную дорогу, Мак так и не смог решить, что заставило его забрать ее с собой. Быть может, та решимость, с которой она противостояла погоне? Или же своевременное осознание ее непричастности? А может, собственная дурость? Скорее всего, все вместе.

Странная ночь.

В любом случае, приоритет номер один — как можно скорее доставить мисс Дайкин в лабораторию для проведения необходимых дополнительных процедур, а разбираться с мотивацией, приведшей к подобному результату, он сможет позже.

В какой-то момент девушка на сиденье вновь притихла — ни шороха, ни вздоха; Чейзер бросил на нее короткий внимательный взгляд и прибавил скорость.

* * *

Свет под потолком резал глаза и выедал остатки самоконтроля.

Лучше бы она держала их закрытыми до самого конца, любого беспощадного конца, нежели получила шанс когда-либо созерцать эту страшную комнату.

Колбы, медикаменты, порошки… Висящий на стене серебристый экран, сенсорная панель, шнуры-присоски, путаными пальцами свисающие к полу. Шприцы, иглы, приборы непонятного назначения и она, лежащая на широком операционном столе. В лаборатории маньяка.

Страх перед смертью страшнее самой смерти; в этот момент Лайза осознала это как никогда ясно. Лучше бы умереть там, на сиденье Миража, пусть даже в кювете или же с перерезанным горлом, нежели очнуться здесь живой без возможности двинуть пальцем.

Тело не отзывалось.

Глаза видели лишь то, что позволял увидеть угол со скошенной на бок шеей. Руки не чувствовались, ноги не шевелились. Хотелось заплакать, но сил не хватало даже на слезы. Онемевшая, беспомощная, искалеченная. Небо, не дай ей напоследок подвергнуться пыткам, сжалься, пожалуйста, сжалься…

Совсем некстати в памяти всплыл телевизионный репортаж, услышанный месяц назад; помнится, она тогда завтракала после душа, листала журнал мод и краем глаза поглядывала в телевизор. Диктор рассказывала про странное убийство: жертвой оказался парень, найденный за рулем собственной машины, припаркованной на обочине одной из пустынных улиц Нордейла. Множественные повреждения: разрывы тканей, внутренние кровотечения, отек легких.

— Его тело будто убило себя изнутри, — комментировал на фоне клиники седовласый доктор в белом халате, — повело себя так, как если бы решило взбунтоваться и выдать наличие сразу нескольких сложных заболеваний, приведших к летальному исходу. Никаких внешних насильственных признаков; даже не знаю, что на это сказать…

Опытный доктор определенно находился в замешательстве.

Тогда, потягивая кофе, Лайза потратила почти минуту, размышляя, как подобное могло произойти. Почему чье-то тело вдруг ни с того, ни с сего отказало? Мистика и только.

Теперь же она знала как. Как знала и то, чье лицо тот бедолага запечатлел в своей памяти последним.

Ужас. Теперь ей предстоит сплошной ужас. Наверное, она будет молить о смерти…

Создатель, кто бы знал, что можно опуститься до такого, дойти до последней черты? Почему ни кто-то другой, почему она?

Когда раздался звук открываемой двери, Лайза начала обратный отсчет оставшихся секунд жизни. Наверное, охотник не поверил ей насчет бумаг. Решил применить какие-нибудь психотропные средства или же пытать. Все эти скальпели, щипцы, бинты… Только не это. Пожалуйста, лучше уж сразу яду, но только не это… Боже, не допусти!

Когда на лицо упала тень, Лайза всхлипнула и зажмурилась.

"Пришла в себя, хорошо", — читалось на ненавистном лице, когда мужской палец приподнял веко, чтобы через секунду в зрачок ударил свет тонкого медицинского фонарика. В этот момент Лайзе меньше всего хотелось видеть, и слепящий свет помог ей в этом. Ненадолго. После осмотра глаз, прощупывания головы и шеи и измерения пульса похититель — теперь его полноправно можно было называть этим словом — на секунду отошел от стола, чтобы достать с полки одну из стеклянных бутылок, запечатанных гибкой резиновой пробкой.

Чувствуя себя тяжелой и неповоротливой, Лайза, с безысходностью приготовленного для растопки полена, смотрела на перекатывание крепких рельефных спинных мышц, обтянутых черной футболкой. Этот монстр не просто силен. Он дьявольски силен.

Мысль не принесла ни удовлетворения, ни облегчения.

Не обращая на "пациентку" внимания, мужчина сорвал с ваты бумажную упаковку и отложил в сторону.

Что готовит этот дьявол? Что он собирается делать?

Ни коротко стриженый затылок, ни мощная шея не давали ответа. Жесткий профиль пугал. Лайзе некстати подумалось, что такой тип должен, просто обязан был играть плохого парня в каком-нибудь боевике: идеальный вид, пугающая аура силы и властности и исходящая от крепкого тела опасность. Зрители замирали бы в экстазе, с грохочущим сердцем наблюдая за каждым движением, верили бы каждому жесту…

Вот только это не фильм. Это жизнь, ее жизнь, превратившаяся в кошмар. От страха хотелось скулить.

Тем временем незнакомец, закончив с приготовлениями, повернулся к операционному столу и с деловитым хладнокровием принялся привязывать конечности к столу.

ЕЕ конечности.

Лайза забилась в судорогах и захрипела.

Мучитель бросил на нее короткий равнодушный взгляд и продолжил свое занятие.

Ей не были видны крюки, вделанные в стол, но были видны концы веревок в его руках, которые последовательно затягивались на лодыжках, коленях… чуть выше коленей, вокруг талии, на запястьях и, наконец, на локтях.

Только не это! Зачем привязывать человека к столу?! Во имя Создателя — ЗАЧЕМ?!

Мочевой пузырь едва сдерживал влагу, Лайзе казалось, она сейчас обмочится. Обмочится перед смертью. Как постыдно…

Закончив вязать узлы, Чейзер все с тем же равнодушным выражением лица повернулся к столу у стены, оторвал кусок ваты, смочил ее спиртом и тщательно протер сгиб собственной руки. Затем достал из упаковки пустой шприц и неторопливо и аккуратно ввел иглу себе в вену.

Думала, не могла быть хуже? Могло. Теперь Лайзу мутило.

Чем больше густой темно-красной жидкости набиралось в шприц, тем нестерпимее становились желудочные спазмы.

Эта ночь не могла стать хуже, просто не могла. Хуже просто некуда…

Едва справляясь с позывами тошноты, Лайза, с оцепеневшим от паники мозгом, наблюдала за тем, как игла наконец выскользнула из-под кожи, как к проколу прижалась ватка, как незнакомец, держа шприц в руке, повернулся и посмотрел на нее.

Что хотел сказать его взгляд: "сейчас будет хуже?" Или "терпи, будет больно"? Снова больно? Зачем больно, для чего? Почему все время больно?

В какой-то момент Лайза устала. Устала бороться и постоянно проигрывать, устала чувствовать предельное напряжение нервов, устала слушать грохот отбойного парового молота — собственного сердца.

Когда тот, кто испортил этот вечер (а заодно и всю жизнь), шагнул к столу, ей стало почти все равно. Умирать, так умирать. Лишь бы скорее. Вот уж не думала, что доживет до этой мысли… Пусть смерть будет благородной и заберет сразу, пусть не держит на грани, пусть просто вынет душу и заберет с собой, оставив это тело — любимое тело, способное служить еще долгие годы (но карты выпали иначе…) — этому миру.

Теплота чужих рук не успокаивала, прикосновения не отзывались эмоциями, лишь равнодушными сигналами в мозг: "он держит шею… он поворачивает шею… шприц совсем рядом…"

Неприятное ощущение от введения иглы оказалась ничем по сравнению с той болью, которая начала медленно расплываться по телу, стоило чужой крови попасть внутрь. Лава, поганая жидкая лава, чужая субстанция мутанта… вирус-убийца… зачем же так изощренно…

Рыча в агонии, Лайза не чувствовал ни впившихся в запястья веревок, ни собственных метаний, ни оставляющих синяки на коже крюков, ни мужских рук, держащих ее голову.

В зеленовато-коричневых глазах застыло предельное напряжение; по виску стекала капелька пота.

Он держал ее, пока хрипы не стихли.

Подергивание конечностей продолжалось еще около минуты, затем тело обмякло, выключилось, теперь шла внутренняя работа.

Да, жестко. Да, больно.

Если бы Мак не привязал руки и ноги к столу, Лайза могла бы повредить себе: в момент ввода антидота — коим являлась его собственная кровь — человек утрачивал контроль над совершаемыми действиями. По крайней мере, так помнилось из полученных от Комиссии знаний, не из практики. Потому что практики до этого момента не было; еще ни разу Чейзер не останавливал разрушительный процесс, спровоцированный собственным влиянием, для этого в прошлом не было ни желания, ни необходимости.

Что ж, все когда-то приходит впервые.

Глядя на бледное лицо и искусанные губы, Мак чувствовал дискомфорт в голове и непривычную тяжесть в груди. Она не умрет. Не должна. В следующие несколько часов он будет находиться рядом и беспрерывно наблюдать течение восстановительного процесса. Если понадобится, повторит ввод антител.

Тлела надежда, что до этого не дойдет.

Дыши, попавшаяся под руку девчонка, дыши.

Спустя полчаса он перенес ее вниз, в спальню. Убедился, что регенерация тканей началась, и только тогда набрал номер друга.

— Рен, не отвлекаю?

На том конце ответили бодро — не спали.

— Ты мог бы для меня кое-что сделать? Забери с трассы Нордейл — Делвик, четырнадцатый километр, машину, темно-синий Мираж. Да, подгони ее к моему гаражу. Спасибо, друг, я у тебя в долгу.

Нажав отбой, Мак положил телефон в карман, подошел к постели, прощупал на горячей шее пульс, после чего опустился в мягкое кресло напротив, настроившись проснуться от малейшего движения.

А сейчас сон. Несколько минут драгоценного отдыха.

* * *

Все тонуло во мраке. Мысли, чувства, желания.

Последних, наверное, и вовсе не было. Лишь ощущение, что трудно дышать, трудно лежать, трудно жить. Мучило нервное подрагивание стоп и пальцев рук, ломило суставы, сводила с ума резь в груди, изредка перемещающаяся в кишечник.

На лбу лежала чья-то ладонь — теплая и твердая.

Наверное, казалось.

Она удерживала на месте, когда хотелось поднять голову и разлепить склеившиеся веки, напоминающие тяжелые, покрытые бетонной пылью портьеры.

Каждый вдох сопровождался жжением: чудилось, что легкие вдыхают пламя, а после выдыхают его же наружу. Ленивой сонной мухой вился страх, что вокруг что-нибудь загорится, ведь она изрыгает из себя огонь, настоящую лаву, но треска не слышалось. Наверное, она в лавовом пруду, на дне жерла вулкана. Поэтому ничего не загорается… нечему гореть, все сгорело…

Мрак уносил сознание, но не скрадывал боль, оставляя ее где-то рядом; мыслей нет, а страдание есть — физическое воплощение ада.

Иногда хотелось пить, и тогда гортань формировала комковатые звуки. Каждый раз вместе со стонами на язык стекали холодные капельки, приносящие временное облегчение, и Лайзе мерещилось, что теперь она лежит не в жерле вулкана, а в пещере, где с потолка, с длинных кривых сталактитов, стекает конденсат.

Минуты превратились в резиновое желе, мир — в набор плавающих вокруг слоев.

Где она? Зачем она? Почему так плохо?

Грела лежащая на лбу ладонь — тяжелая, как могильная плита.

* * *

Напоить. Проверить пульс, приподнять веки, убедиться, что красная сетка из лопнувших сосудов исчезает, сесть обратно в кресло, чтобы через час вновь повторить все процедуры. Жизнь превратилось в колесо, где белка однообразно перебирает цепкими лапками бесконечные, замкнутые в круг жердочки.

Аллертон не жаловался.

Медленно и нудно двигалась часовая стрелка висящих на стене часов.

* * *

— Сколько я проспала?

С момента пробуждения и до прихода в комнату хозяина дома Лайза успела не только вспомнить все, что произошло накануне, но и осознать несколько вещей: она все еще обездвижена (любая попытка пошевелить чем-либо вызывала крайне неприятное ощущение), она все еще находится в гостях у монстра, и она в чужой майке. Его майке. Что означает — ее переодевали.

Этот гад снимал с меня блузку… А бюстгальтер? Посмел ли он тронуть бюстгальтер?

Тело плохо передавало ощущения, понять, на месте ли эта деталь нижнего белья, не представлялось возможным. Мысль противно скребла чувство собственного достоинства кошачьей лапой.

— Почти сутки.

Войдя в комнату, похититель внес с собой запах еды: небольшой поднос с тарелкой супа, хлебом и ложкой стоял на столе. Тошнотворный и одновременно восхитительный запах. Желудок принялся бунтовать, в то время как рот наполнился слюной.

Лайза поморщилась от дискомфорта в животе.

Значит, все случилось не накануне, а сутки назад. И она все еще жива. Жива после той страшной процедуры в комнате маньяка, где успела проститься с жизнью. Воспоминания пугали даже теперь, пришлось срочно заткнуть их в дальний угол, тот, что потемнее, иначе ужасающе быстро возрождалась паника.

— Зачем… ты меня привязывал?

— Чтобы ввести антидот.

— Это твоя кровь?

— Да.

Она боялась задавать вопросы. Боялась смотреть на него и думать о том, что произойдет дальше. А что, если извращенная пытка продолжается? Что, если ее оставили жить не потому, что осознали непричастность к криминальным действиям, а для каких-то иных целей? Неизвестных, страшных целей.

Сидящий в кресле мужчина не выказывал признаков раздражения ни от того, что она случайно перешла на "ты", ни от наличия вопросов. Как не выказывал и радости. Он держал переплетенные пальцы у подбородка и смотрел на нее, как смотрят на подозреваемого в камере для допросов. Ровно, тяжело, молча.

Хотелось одного: уйти.

Каким-нибудь образом покинуть эту квартиру/дом и навсегда забыть лицо с зеленовато-коричневыми глазами. Вычистить его из мозга, вытравить, выскрести, закопать и насадить сверху цветочков, чтобы оно не преследовало ни во сне, ни наяву. Чтобы весь тот чертов вечер с гонкой и последующим операционным столом канул в небытие.

— А моя машина?

— Она у меня в гараже.

"Я могу ее забрать?" — хотела спросить Лайза, но не спросила. Вопрос означал бы, что она желает уйти, а никто пока не сказал, что отпускает ее. Преследователь вообще не был щедр на слова, и ни лицо, ни взгляд не выдавали эмоций.

Незнание того, что происходит, щекотало позвоночник ледяными пальцами. Зачем она здесь? Почему жива? Надолго ли? Лайза чувствовала, что сдает, проигрывает борьбу с собственными нервами. Если не начать этот разговор сейчас, то уже никогда…

— Я невиновна, — прошептала она тихо; выдавая волнение, начал предательски дрожать подбородок. Только не слезы, только не выдавать слабости. — Невиновна, слышишь?

— Я знаю.

Все тот же немигающий взгляд под темными бровями и исходящая паром тарелка супа на столе. Впуская глоток свежего воздуха, пошатнулась у окна бордовая штора.

— Поэтому ты жива.

Лайза с облегчением выдохнула сдерживаемый в легких несколько бесконечно долгих секунд воздух.

Слава Создателю… Слава Создателю… Слава Создателю…

Первый ответ положительный, нужно идти дальше.

— Я… — слова давались тяжело, несмотря на положительное течение разговора: вдруг через час этот мужик вновь примет охладитель для души, и оттепель закончится? — Я хочу уйти.

Похититель откинулся в кресле и сложил ладони на поясе.

"Предплечья, как бревна, — подумалось ей некстати, — такие же мощные и жилистые…"

Взгляд нехотя переполз на широкую грудь, рельеф которой черная майка скорее подчеркивала, нежели скрывала. Огромный разворот плеч, просто огромный… Он мог переломить ей хребет одной левой.

Снова сделалось страшно; почему-то захотелось плакать — океанским прибоем нахлынула жалость к себе.

— Ты уйдешь, как только сможешь двигаться.

Лайза не поверила собственному счастью. Резко вдохнула, открыла рот и закрыла его, не в силах произнести ни слова. Лишь бы не спугнуть удачу… Когда, когда же она сможет двигаться?

— Хочешь восстановить двигательную функцию — ешь.

Мужчина поднялся с кресла и взял в руки поднос; ее глаза сделались блюдцами.

Кормить. С ложки. С рук.

Что ж… Для того, чтобы снова начать ходить, она перетерпит и это.

* * *

Картина с абстрактными линиями.

Синие мазки в виде незавершенного треугольника, оранжевая точка у верхней грани, желтые разводы в левом углу и снизу.

Лайза успела запомнить ее до мельчайших деталей. Потому что эта картина — единственное, что она могла видеть, не имея возможности повернуть голову. Скошенные вбок глаза позволяли ухватить стоящий у стены шкаф, балконную дверь — открытую, судя по шевелящимся шторам, и, собственно, вход в спальню, откуда приходил похититель.

Похититель. Почему-то она привыкла называть его этим словом, несмотря на то, что ее не похищали. Наоборот, кормили и поили с рук, выхаживали для того, чтобы она могла уйти.

Где-то тикали часы.

Лайза зверела, не имея возможности на них взглянуть.

Портьеры скрадывали небо за окном — единственный индикатор времени суток. Мужчина ушел какое-то время назад, сказал, что она проспала сутки, значит, сейчас глубокая ночь. Над картиной горело несколько вделанных в потолок лампочек — единственный источник света. Не слишком яркий, под таким вполне можно спать, если бы спать хотелось, но сон ускользал.

Она лежит в чужом доме, почти не может двигаться. Ее наверняка потеряли на работе, телефон не отвечает. Нужно позвонить. Нужно каким-то образом позвонить шефу. Утром.

Спустя несколько секунд, отзываясь на физический позыв, мысли испуганно переключились на совершенно другую тему: Лайза почувствовала, что хочет в туалет.

Он насмехался.

Нет, насмехался не он, а едва заметный дьявольский огонек внутри его глаз, говорящий: "У тебя нет выбора".

— Я могу отнести тебя в туалет, но ты не сможешь усидеть на унитазе, сползешь с него, если я не буду придерживать. Никогда не задумывалась, сколько мышц задействуется для удержания тела в вертикальном положении? А они у тебя на данный момент не работают.

Лайза рдела, как помидор. Как могла сжимала бедра, чтобы не выпустить влагу наружу, и факелом горела от стыда.

Какой абсурд! Здоровый сутки назад человек теперь поставлен перед выбором: либо позориться в уборной, валяясь картофельным мешком на полу возле унитаза, либо позволить себя раздеть, чтобы подложить под пятую точку "утку". Замечательный выбор. Просто мечта! Ни с чем несравнимое продолжение "банкета".

Он вошел, когда она уже поскуливала от нетерпения. Вошел сразу с "уткой", будто знал.

— Или же ты даешь согласие на мою помощь тебе прямо здесь. И в том, и в другом случае — тебя ведь это беспокоит? — я увижу тебя частично обнаженной. Иначе никак.

— А нельзя пригласить сиделку? Медсестру? В общем… женщину.

— Твоя сиделка в этом доме — это я.

Ответ прозвучал ультиматумом. Мол, довольствуйся тем, что есть.

Она проскользила глазами по лицу — прохладному смешку в глубине глаз, искривленным мягкой улыбкой губам, подбородку, шее, мощной груди, серебристой пряжке ремня, длинным пальцам, держащим "утку", и нехотя кивнула. Почти провалилась под землю в переносном смысле, не имея шанса отказать. Скажи "нет" и сделаешь под собой лужу, напрудишь на кровать, испачкаешь матрас… Потом придется менять белье и, возможно, спальню… стыд-то какой…

Хозяин дома не стал дожидаться повторного кивка, шагнул к кровати, рывком сдернул одеяло, поставил "влагосборник" рядом и взялся пальцами за тонкое кружево трусиков.

Лайза зажмурилась. Пахло мужским присутствием, терпким, но тонким одеколоном и собственной беспомощностью. Чувствительность кожи не пропала: Лайза ощущала и прохладный воздух комнаты, и теплоту чужих рук.

Плавки соскользнули с коленей, затем с икр. Ее приподняли и подсунули под голую попу металлическую чашку с загнутыми внутрь краями, положили обратно.

Несколько секунд она чувствовала на себе изучающий взгляд.

— Какая красивая бритая девочка.

Лицо тут же пошло пятнами, кровь загрохотала в ушах.

— Накрой меня!!!

Раздался тихий смешок; сверху легла плотная ткань. Лайза, не смея открывать глаз, лишь плотнее сжала зубы. Мерзавец… наглый мерзавец, пользующийся положением! Забыв о всякой вежливости, она рыкнула:

— Оставь меня одну!

Послышался шорох одежды; шаги застыли у двери.

— Вернусь через две минуты.

— Пять! У меня из-за нервов ничего не выйдет.

— Три. Три минуты.

Мягко щелкнул дверной замок.

Она сумела стоически смотреть в сторону, когда с нее вновь сдернули одеяло и извлекли "утку", но вновь покрылась пятнами, когда увидела, как он открывает запечатанную пачку влажных салфеток. Хотела выдавить "нет", но не успела.

— Я накрою тебя, успокойся.

— Не надо… перестань!

Сверху вновь легла теплая ткань, под которую тут же скользнули мужские руки. Спокойно и умело раздвинули ноги и аккуратно протерли там — ТАМ! — салфеткой. Неторопливо, тщательно, со знанием дела, сверху, снизу и… внутри.

Теперь Лайза, даже если бы хотела, не смогла бы выдавить ни звука. Напряглась, онемела и ошалела от подобной "заботливой" наглости.

Маньяк. Она знала, что он маньяк, она всегда это знала… чувствовала…

— Ты же хочешь спать чистой?

Щеки полыхали, язык прикушен, даже пальцы от усердия подчинились желанию и сжались в кулаки.

— Люблю послушных девочек.

Она не верила, что он это сделал. Как не верила в то, что он только что сказал. Сказал до того, как поднялся с кровати, щелкнул выключателем и прикрыл за собой дверь.

Казалось, она полночи отпихивала от себя эти мысли: "Он протер меня там… раздвинул ноги и протер…"

Внутри бушевал ураган эмоций, какой сон? Какой к черту сон?! Промежность пульсировала. Наверное, тоже от стыда. Лайза поражалась смене чувств: два часа назад она боялась этого мужика, ненавидела его, хотела сбежать, а сейчас… Сейчас она тоже хотела сбежать, но перед этим хотела вцепиться ему в лицо, протереть салфетками щетину и наладить пендаля по крепкой сра… (стоп, хорошие девочки так не говорят. Угу, послушные девочки…)

Щеки вновь залились краской.

Послушной.

Что он еще сказал? Какая красивая бритая…

Ей хотелось орать. Перевернуться на живот и колотить руками подушку, драконом изрыгать пламя и испепелить все вокруг.

Как он смел? КАК ОН СМЕЛ так себя вести?! Маньяк, чертов наглец, беспринципный… кто, беспринципный кто? Слов не хватало.

Он так и не надел на нее трусики.

Забыл? Сделал это специально? Чтобы не снимать, когда ей вновь приспичит по нужде?

Лайза в ярости уставилась на то место, где висела картина: темнота комнаты поглотила абстрактные синие и желтые линии; когда же наконец задвигаются ее ноги? Когда она сможет управлять собственным телом, ходить и делать то, что хочет?

Когда, когда, когда?

* * *

Фобию и стресс можно побороть стрессом другого типа. Наложить один шок на другой, избавив человека от предыдущих переживаний, заменив их новыми. Более приятными.

Мак улыбался.

Эта чертовка сейчас негодует, а, значит, все идет хорошо. Пусть бесится, пусть мечтает поджарить его голую жопу на сковороде, пусть грезит о мести — это поможет забыть ей о собственном недуге, а также изменит восприятие того, кто явился его причиной. Проще говоря, вытянет из головы страшные воспоминания и вытравит из них цвет. Пережившему стресс человеку нельзя позволить вариться в них, это грозит углублением психологической травмы.

Придется позаботиться о том, чтобы подобного не случилось. Он оказался виноват, он все и исправит, вдохнет жизнь в ее тело, вернет бодрость ее духу.

Приятным им обоим методом…

Пенис в штанах непроизвольно налился и принялся пульсировать.

Сидя в кабинете на третьем этаже, Мак задумался о том, почему он выбрал именно этот способ, как не какой-нибудь другой. Зачем примешал сюда сексуальные импульсы и тончайшие неуловимые эротические воздействия? Только лишь потому, что данный инструмент один из самых действенных? Или же оттого, что помимо красивого лица, у мисс Дайкин оказалась пара отличных круглых грудей с розовыми сосками и великолепная притягательная… бритая… черт бы подрал эту девчонку…

Он сам не спал почти двое суток. И, вероятно, сбрендил, раз вместо того чтобы прилечь хотя бы на час, сидит и думает о чьем-то выбритом кусочке нежной кожи.

Член отреагировал на вставшую перед глазами картинку утяжелением.

Аллертон рыкнул и поднялся с кресла.

Спать. Хотя бы на час. Пока есть возможность.

Уже в постели он вдруг задумался: сколько занимает процесс восстановления клеток и нервной системы? Двое-трое суток? Дольше?

И неожиданно поймал себя на мягко подкравшейся хитрой и дерзкой мысли: ему нравилось, что она там лежит. Беспомощная. Зависимая. В какой-то мере принадлежащая ему.

Глава 3

— Что ж, раз судьба вынудила нас познакомиться, мое имя — Мак Аллертон.

— Я не сказала, что желаю более близкого знакомства.

— А здесь кто-то задал этот вопрос?

Лайза притихла, настороженно глядя на сидящего на краю постели мужчину. Поверх одеяла стоял небольшой серебряный поднос: жаренные с беконом яйца, кусочек тоста, джем и стакан сока; отодвинутые к стенам шторы впускали в комнату теплый утренний свет. На картину падал яркий солнечный луч — желтые линии радостно засияли.

— Так уж вышло, что на следующие несколько дней я самый незаменимый для тебя человек, тот, кто тебя кормит, одевает-раздевает, водит в туалет и даже моет.

Лайза фыркнула приходящим в ярость буйволом.

— Нет, спасибо.

— Да. И тот, кто решает, когда ты будешь говорить "нет".

"Убью, — хотелось прорычать ей, — разрежу на кусочки и закопаю, только попробуй…" Вот только рычать пока нельзя, так как сидящий рядом мужчина внушал страх, желание подчиниться и что-то еще… Мутил глубинные слои, будоражил невидимую вибрацию в подкорке.

— Наслаждаешься моей беспомощностью? Однажды ко мне вернутся силы…

— И что тогда? Смотри, я плохой мальчик, сделаю из тебя плохую девочку и снова "успокою".

Воздух моментально иссяк. Да как он смеет?

— Я сбегу.

Зеленовато-коричневые глаза посмотрели на нее глубоко, внимательно и тяжело.

— Думаешь, далеко у тебя получится?

Лайза нервно сглотнула. Вспомнила ночную дорогу, Мираж и белую линию разметки, дернулась от фантомной боли и закусила губу. Не желая развивать опасную тему, прошептала:

— Можно мне кусочек бекона?

Наверное, он заметил страх в ее глазах, потому что прежде чем начать кормить, пояснил:

— Если бы я хотел сделать с тобой что-то плохое, уже сделал бы. Ты можешь выбрать: бояться меня или же доверять. Мое поведение не изменится в любом случае, а вот тебе самой будет легче жить при втором варианте.

Она кивнула. Не потому что побоялась возразить, а потому чувствовала — он прав.

— Хорошо.

— Умница. А теперь открывай рот, дядя будет тебя кормить.

* * *

"Дядя будет тебя кормить…"

Весь следующий час от мыслей и чувств у нее мутилась голова. Всплывала то одна, то другая брошенная им фраза — каждая с двойным дном. С опаской ожидая появления симптомов желания справить нужду, Лайза заставляла себя двигать пальцами рук и ног, к которым медленно возвращалась чувствительность.

Интерьер комнаты начал постепенно надоедать. Сколько можно лежать здесь раскатанным ковриком? (Ковриком без трусиков…)

Он скоро вернется, Мак, чтобы проверить, как она себя чувствует, и диалоги возобновятся. Странные, будоражащие, опасные диалоги, неизменно влияющие на мозг, словно алкоголь и карусель, после которых сознание долго пытается сложиться в прежнюю форму, вращаясь и плавая.

Хуже всего, что она, кажется, ждала этих диалогов. Они избавляли от скуки, занимали разум сложнейшими головоломками и… пахли мужчиной. Пахли его проникновением в глубинные слои, где постепенно раскрывала глаза самка-кошка. Ее зеленые глаза уже вглядывались в темноту в поисках бродящего по окрестностям хищника, а ноздри трепетали, пытаясь уловить нотки его запаха, пропитавшего ее территорию.

Как странно.

Она должна бояться. Должна желать одного: двинуть отсюда как можно быстрее, а вместо этого, она, кажется, начинает потихоньку мурчать. Ее кормят, поят, обещают помыть…

Щеки тут же вспыхнули.

Лайза вперилась взглядом в намозолившую глаза картину и медленно втянула воздух.

Все происходит слишком быстро. Слишком быстро.

* * *

— Я связался с твоим начальником, объяснил ему, что ты заболела и какое-то время не будешь ходить на работу.

— А он?

— Попросил справку, подтверждающую наличие болезни.

Лайза поджала губы. Где ее брать, эту справку? Что, врать, когда выйдет?

— Справка у тебя будет, не забивай голову. Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо.

Пребывая в замешательстве от того, что за нее обо всем позаботились, Лайза позволила Маку осмотреть голову, измерить давление и пульс и даже вновь подложить под себя утку. Стерпела и новое прикосновение салфетки, старательно убеждая себя в том, что любая медсестра сделала бы то же самое. Или медбрат. А этот мужик ей медбрат, не более того. Ведь доктору позволяют осматривать любые части тела и касаться их? Что здесь такого?

Тот факт, что от докторов обычно не учащается дыхание и не ускоряется пульс, Лайза решила проигнорировать.

— Болей нет?

— Иногда. Не сильные.

— Хорошо. Пожелания?

— Да… Одень меня, пожалуйста. И еще…

— Что еще?

— Мне скучно.

— Так, одень и скучно. Ладно, что-нибудь придумаем.

Аллертон усмехнулся.

В этот момент Лайзе почудилось, что она вновь нажала запретную красную кнопку. Мол, повеселите меня. Ага. Выбор метода за вами. Черт, а ведь этот шутник что-нибудь придумает.

Когда за широкоплечей фигурой закрылась дверь, Лайза от волнения прикусила губу.

* * *

Он оставался ей совершенно непонятен, этот странный мужчина. Сначала гнался за ней посреди ночи, потом вливал в лаборатории ей в вены свою кровь, затем проявлял подобие заботы и даже некоторый сексуальный интерес. Или то были просто шуточки? Да, он теперь помогал ей, но результат оттого не изменился; единственное, чего Лайза страстно желала, — это как можно скорее покинуть ненавистный дом. Зашевелить руками, задвигать ногами и к черту отсюда! На улицу, на свободу, к нормальной жизни. К работе, друзьям, привычным будням в собственной квартире, где на стене не висит картина с абстрактными линиями, а по дому не ходит здоровяк с мощным торсом и головой-компьютером — человек, от которого никогда не знаешь, чего ожидать. То он серьезен, то вроде бы шутит, то находится слишком близко, то молча смотрит на нее, оставаясь себе на уме.

Хватит. Нужно как можно скорее поправиться после случившегося "недоразумения" и забыть все, что с ним связано. Включая это место и его хозяина, который в этот момент как раз стоял напротив и щелкал кнопками пульта. Широкий плазменный экран послушно выдавал списки меню, которые Лайза не читала. Вместо этого она смотрела на собственные ноги.

В каждую такую штанину вошло бы две моих ноги. Или даже три…

Вернувшись в спальню, Мак переодел ее в свою одежду, а после отнес вниз, в небольшой кинозал — обитую бархатом комнату с кожаным диваном в центре, несколькими креслами и плоским экраном напротив.

Вот тебе и развлечение.

Штанины свисают с пальцев на полметра вниз, хоть бы подвернул, ступней не видно… Хотя зачем подворачивать, если она все равно не может ходить?

Ладно, кино так кино, все лучше опостылевшей картины с линиями. Зад промял в кожаной подушке дивана удобное углубление — в таком положении тело не кренилось, и Лайза чувствовала себя почти человеком. Теперь она сидела, а не лежала, как почти двое суток до этого.

— Комедия, фантастика, боевик?

Чужие штаны почему-то привлекали больше внимания, нежели голос.

— Триллер, драма, криминал, порно?

При последнем слове она подняла голову и уставилась на него глазами-блюдцами.

— Издеваешься?

— Нет, пытаюсь понять, слушаешь ли ты меня.

— Слушаю, — проворчала Лайза, силясь не думать о том, а не смотрит ли он сам в этой комнате это самое пресловутое порно. Воображение тут же подсунуло картину с мерно ходящими у пояса брюк вверх-вниз руками, полумрак зала, затылок, светящийся экран, стонущая на нем пара и это завораживающее движение, каким накачивают насосом воздух в спущенную шину…

Щеки тут же покрылись предательскими пятнами.

— Комедия подойдет, — поспешно выдавила она, надеясь, что мысли, секунду назад мелькнувшие в голове, не отпечатались на лице крупными буквами.

Видимо, отпечатались: губы Чейзера изогнулись в ухмылке. Не той, мол, "да, я его смотрю" или "да в жизни такого не делал", а в другой — "я понял абсолютно все, о чем ты только что подумала".

Лайза покраснела еще больше. Слава Создателю, маковый цвет ее щек комментировать не стали.

— Пульт я положу рядом, но ты не сможешь им воспользоваться, поэтому я активирую голосовое управление. Так ты сможешь выбрать другое кино, если тебе не понравится то, что я включу сейчас. Разберешься, как им пользоваться?

— Да.

— Тогда я пойду. Если понадоблюсь, произнесешь вслух "вызвать Аллертона", и сигнал поступит в мой кабинет.

— Поняла.

— Ну, все. Не шали тут в одиночку.

Издевается?

Ну, точно! Так и есть: в зеленовато-коричневых глазах вновь застыла усмешка, та самая, что пряталась, как черт на дне пруда; заметишь, только если присмотришься: вроде есть, а вроде и нет; не лицо, а сама благая невинность.

— Как я могу шалить, если у меня даже руки не двигаются?

Намек и тонкость шутки она прочувствовала предельно ясно.

— Ты всегда можешь попросить меня помочь, не так ли?

От такой наглости челюсть Лайзы отвисла почти до пола, а двухметровый остряк, не дожидаясь ответных комментариев, усмехнувшись, удалился из кинозала.

Она не слушала ни вступительные титры, ни жизнерадостные диалоги появившихся на экране героев. Освещение пригасло, комната погрузилась в полумрак. Мысли продолжали кружить вокруг последней фразы.

Зачем он постоянно так шутит? С вечными намеками. Провоцирует ее?

Вот ведь любитель слов с двойным дном, не иначе пытается прощупать ее слабые места, и она не будет самой собой, если покажет ему хоть одно.

Лайза раздраженно выпихнула из головы образ двухметровой "няньки" и какое-то время пыталась сосредоточиться на фильме. Через несколько минут стало ясно, что выбранная кинолента с отсутствием глубоко смысла не сможет впечатлить притязательного зрителя, к коим Лайза себя причисляла, поэтому она принялась разбираться с голосовым управлением.

— Остановить воспроизведение.

Кино послушно встало на паузу.

— Вернуться в главное меню.

Картинка свернулась, на ее месте проступила темно-красная заставка с выбором жанров.

— Перейти в раздел фантастики. В раздел романтической комедии. В раздел боевики… теперь в документальное кино…

Просканировав глазами с полсотни названий, она уже было хотела вновь вернуться к комедиям, когда случайно заметила внизу экрана набор дополнительных символов. Отсюда значки казались крохотными, пришлось напрячь зрение, чтобы понять значение хотя бы некоторых из них. Так, это динамик, подключенный штекер (наверное, питание), непонятный флажок с буквой "А", что-то круглое с точкой посередине и часы.

Интуитивно, почти не надеясь на результат, Лайза зачем-то произнесла:

— Интернет.

Красное меню незамедлительно перекрыло девственно-чистое окно браузера.

Дыхание непроизвольно прервалось.

Интернет! Здесь есть интернет! Этот телевизор подключен к сети… невероятно. Хотя почему невероятно? Наверное, новые фильмы скачиваются именно оттуда (не на флэшках же их носить, в самом деле?).

Мысли закружились подобно подхваченным сквозняком фантикам.

Там, где есть сеть, есть доступ к информации, а где информация, там сила. Что можно узнать, имея голосовой доступ и интернет? Многое. Например, местоположение этого дома. Адрес. А зная адрес, можно позвонить кому-либо и попросить его приехать. Забрать ее, отвезти в нормальный госпиталь, где ей помогут восстановиться. Помогут нормальные доктора и медсестры, а не этот сумасшедший, непонятно откуда свалившийся на ее голову со своей чертовой погоней и последующим странным лечением.

И там, в нормальной больнице, ей никто не будет протирать промежность влажными салфетками.

При воспоминании об этом Лайза опять покраснела.

Он случайно не стоит за спиной? Не вошел в комнату, пока она от нахлынувших эмоций перестала прислушиваться к звукам вокруг?

В кинозале царила тишина. Ни шагов, ни дыхания, ничего. Тогда она позволила себе успокоиться, сконцентрировалась на экране и тихо, но четко скомандовала:

— Карта Нордейла.

Браузер принялся загружать схематичное изображение города.

— Дополнительное меню. Выбрать "Определить мое местоположение".

В центре экрана возникла розовая стрелка, карта быстро сместилась, дома на ней начали стремительно приближаться и приближались до тех пор, пока не остался виден только один — особняк симметричной формы. Как только приближение прекратилось, справа высветился и адрес "644802, Лэйтонхилл драйв, 21".

Бинго!

Если бы Лайза могла от радости подпрыгнуть, она бы обязательно это сделала, но так как тело стоически продолжало притворяться безвольным мешком, пришлось тихонько пискнуть.

Так, запомнить, срочно запомнить адрес и как можно быстрее звонить. Вот только кому? Эллион? Да, ей, ведь именно у лучшей подруги мужчина работает в отряде специального назначения, а кто еще сможет лучше справиться с двухметровым похитителем, как не тренированный убийца? Если, конечно, тот окажется дома, а не на работе, и Элли сможет уговорить его приехать.

Должно… Все должно сработать. А если так, то через пару часов она возможно уже будет дома, напоенная чаем и окруженная заботой. Элли обязательно будет читать ей книжки, будет покупать ей фрукты, будет ежеминутно рядом. Подруга никогда не оставит в беде. Никогда-никогда…

— Звонки онлайн. Загрузить программу, позволяющую звонить.

"Платный или бесплатный сервис?" — вопросило меню.

— Бесплатный.

Лайза поморщилась — лишь бы качество линии позволило услышать речь.

Через несколько секунд на экране возник логотип компании "Сотелл", а после появилась имитирующая настоящую цифровая телефонная клавиатура. Рядом горело "введите номер".

Теперь бы вспомнить цифры и ничего не напутать; от волнения сердце загрохотало отбойным молотом.

— Номер ноль-ноль-один, два, семь, два, четыре-три-девять-три…

Вслед за голосом на экране в узком окошке высвечивалась названная последовательность. Как только последняя была произнесена, раздался щелчок, а следом и первый длинный гудок.

Давай-давай! Только окажись дома! Только возьми трубку!

Второй гудок сменился третьим. Третий четвертым. А четвертый прервался голосом подруги.

— Алло?

ЭЛЛИ! — хотела заорать Лайза. Но не заорала. Потому что неожиданно ее рот плотно зажала теплая мужская рука.

— Тс-с-с-с, — произнес знакомый голос в самое ухо, пока на фоне тишины подруга продолжала пытаться услышать собеседника, повторяя "говорите", "алло", "я вас не слышу", — если сейчас пикнешь, сделаю больно, понятно?

Лайза судорожно кивнула. От страха неподвижные конечности начали непроизвольно подергиваться, сердце ускорило и без того частое биение, по вискам потек пот.

Ладонь разжалась; Чейзер быстро обогнул диван, шагнул к экрану и выключил его. Заодно выдернул и шнур питания из стоящего позади роутера. Затем повернулся, медленно втянул воздух и так же медленно выдохнул его.

— Знаешь, как это называется?

Веки полуприкрыты, как у сонного питона, голос спокойный, обманчиво-липкий.

— Я только…

Предупреждающий жест рукой заставил оборвать речь на полуслове.

— Это называется своеволие, — коротко стриженная голова медленно склонилась на бок, — а я его не люблю. Ты ведь это запомнишь, правда?

— Не неси! Не неси меня наверх! Поставь! Я хочу кино!!!

— Кино ты уже посмотрела.

— Я больше не буду звонить! Верни меня в кинозал! Ну, пожа-а-алуйста!

— Не заслужила.

Лайза, скребя голой ступней по оклеенной обоями стене, заверещала сиреной.

Ее несли на плече, как куль с мукой. Будь такая возможность, она бы колотила его руками и ногами, выдиралась дикой кошкой и царапала бы все, до чего бы смогла дотянуться. Но так как такой возможности не было, оставалось пронзительно верещать, выводя из себя носильщика.

— Если ты сейчас же не утихнешь, я заклею тебе рот скотчем и буду отдирать только на завтрак обед и ужин.

Крики тут же смолкли. Осталось лишь обиженное сопение.

— Умница.

В спальне Мак, не более вежливо чем до того, свалил ношу на кровать, выпрямился и раздраженно фыркнул:

— До обеда будешь сидеть в тишине. Хватит с тебя развлечений.

— Но я всего лишь хотела позвонить!

— Кому?

— Подруге!

— Зачем?

— Чтобы дать знать, что со мной все в порядке.

— Так я тебе и поверил. Адрес дома ты выясняла за тем же?

Пленница капризно скуксилась и поджала губы.

Значит, видел.

— Отвечай, когда я задаю вопросы!

На несколько секунд в комнате воцарилась напряженная тишина.

— Да, я выясняла его затем, чтобы она за мной приехала. Чтобы забрала меня отсюда и отвезла в нормальную больницу. Тебе разве было бы хуже? Баба с возу — кобыле легче. У тебя появилось бы время на что-то еще, помимо возни с неходячим пациентом.

Какое-то время Мак, нахмурив брови, молчал. Затем бросил короткое "дура" и вышел из комнаты. Громко хлопнула дверь; закачался на серванте край кружевной салфетки.

Лайза шумно втянула воздух и набычилась.

— Ну вот, я же еще и дура. — Перед глазами снова висела картина с ненавистными абстрактными линиями. — Сожгу! Выкуплю, тебя увезу и сожгу, поганое творение абстракциониста!

Где-то сбоку тикали часы. Голова не поворачивалась.

Сколько времени осталось до обеда?

В этот раз он кормил ее молча и быстро, как в армии: прожевала кусок, будь добра открой рот и дай засунуть новый. Звякала о край тарелки обеденная ложка, постепенно уменьшалось, перекочевывая в желудок, тушеное мясо.

— А что будет на ужин?

Тишина.

— А ты придешь мне до ужина почитать?

Тишина.

— Поставь мне в комнату радиоприемник.

Все так же тишина.

— Ну, хоть книжку мне принеси и открой! Я буду носом страницы переворачивать.

Нет ответа.

Лайза вздохнула.

Зеленовато-коричневые глаза на нее не смотрели принципиально — вокруг, видимо, существовала комната, окно, дверь, миска и ложка, которую время от времени надо было куда-то подносить, но никак не лежащая на кровати девушка. Призрак. Пустое место. Напроказничавшая шкодница. Более не человек, а дырка вместо рта, куда следует запихивать еду.

— Ну и ладно, — надулась Лайза, — буду сама. Все сама.

Сложив в пустую тарелку ложку и салфетку, которой протер ей губы, Чейзер покинул комнату, так и не проронив ни слова.

* * *

Десять минут спустя Аллертон достал из кармана телефон и выбрал из списка нужный номер.

— Рен? Привет. Можешь говорить? Слушай, тут такая ситуация… Если вдруг к тебе придет Элли и попросит помочь ее подруге, не приезжай. Куда приезжай? Ко мне. Да, тут странная ситуация, эта подруга у меня, с ней все в порядке. Просто она не знает, где находится, и не знает, что с ней все в порядке. Я сам обо всем позабочусь, главное, не реагируй. Нет, что говорить своей даме, придумай сам, это не в моей компетенции.

Выслушав саркастичный ответ, Мак хмыкнул и покачал головой.

— Знаю. Всякое бывает. Сам разберусь. Ты только не ломись ко мне с пушками. Угу. Спасибо, друг.

* * *

Если долго мучиться, что-нибудь получится; главное — упорный и непрерывный труд. Ведь надо тренировать конечности? А как развивать их моторику, если ни стараться ими двигать?

Вот уже полчаса Лайза с упорством бульдозера пыталась перевернуться на бок. То напрягала мышцы пресса и старалась свернуться в кокон, то силилась упереться в матрас пяткой, то переносила вес на вялую и непослушную ладонь — тщетно. Тело чуть раскачивалось в сторону, но переворачиваться не спешило. Пятка оставалась все-таки самым действенным методом.

Истекая потом, Лайза не сдавалась и еще через несколько минут, к собственной радости, сумела перевернуться на живот. А затем снова на спину. А затем, не рассчитав расстояние и совершив еще один поворот, упала с края постели.

* * *

Он нашел ее не на кровати, а на полу, лицом вниз. Заливающуюся слезами.

Осторожно поднял, уложил на подушки и вытер мокрые дорожки на щеках подушечками больших пальцев. Удивительно, но капризная, с мокрыми ясными синими глазами, она нравилась ему еще больше. Ее лицо не портила ни краснота, ни распухшие губы, ни текущий нос. А это умильное выражение, что проступало в периоды "куксинья", всякий раз вызывало у Мака в груди непонятное щекочущее чувство.

— Тебе пока нельзя двигаться — рано.

— Я всего лишь хотела перевернуться, думала, смогу сесть…

— Рано.

— Я так старалась! Так пыжилась! Я вся вспотела…

— Помою.

Лайза икнула и на мгновенье притихла. А потом вдруг вновь разрыдалась.

Чейзер напрягся.

— Ты ударилась? Где-то больно?

— Не-е-ет…

— А чего рыдаешь?

Она смотрела на него со смесью страха и растерянности.

— Что такое?

— Из-за того, что я двигалась и напрягала живот…

Слова то и дело прерывались всхлипами.

— Что?

— Я шевелилась, и вся эта еда…

— Что с ней?

— Теперь я… — Лайза притихла, выпучила полные паники глаза и замолчала. Потом кое-как преодолев внутреннее сопротивление, выдавила: — Теперь я хочу какать.

Он смеялся так громко и раскатисто, что она не знала, то ли хихикать вместе с ним, то ли вновь разреветься от унижения.

Отсмеявшись, Мак провел по своей щеке тыльной стороной ладони и произнес:

— Что ж, леди, вовремя. Я как раз успел переоборудовать один из туалетов, где ты сможешь справлять нужду без моей помощи.

— Правда?

— Правда.

— Спасибо.

— Тогда забирайся на руки, и поехали.

Уже по пути Лайза неуверенно спросила:

— А как же…

— Что?

— Как я буду мыться? Снова… ты?

Он в ответ лишь усмехнулся.

— Ты все увидишь, чудище.

До ужина Лайза провела время в полном комфорте: с успокоившимся кишечником (новый туалет позволял не только сидеть, не сползая, но и подмывал "пациента", используя систему фонтанчиков и циркуляции теплой воды) и слушая звуки музыки, что лились из небольшого радиоприемника, настроенного на "Мелодию вечернего города". Помогший справить нужду услужливый "нянь" все-таки смилостивился и оставил его возле постели, предупредив, что подключение к интернету в данном гаджете отсутствует.

— Позубоскалил, тоже мне… — проворчала Лайза, шевеля пальцами в такт проигрываемой песне. Касаться покрывала было приятно — подушечки понемногу восстанавливали чувствительность. Руки все еще не двигались, но уже и не ощущались бревнами; внутри — то здесь, то там — покалывало, щекотало и иногда чесалось. Прогресс налицо. Так еще чуть-чуть — и свобода, главное — терпение.

В какой-то момент, слушая голос ди-джея и размышляя о хозяине дома, она провалилась в полудрему, а когда звуки по какой-то причине плавно стихли, заснула глубоким спокойным сном.

* * *

Начальник в этот день не буйствовал, не отправлял на задания, не устраивал внеплановых тестов и учений, поэтому Мак, сидя в собственном кабинете, просматривал бумаги и наслаждался тишиной. Изредка он отвлекался, чтобы взглянуть на изображение, транслируемое из спальни, и вносил небольшие коррективы: дистанционно приглушал свет, звук, следил за температурой в комнате.

Заснула. Эта маленькая черноволосая бестия наконец успокоилась и предалась покою.

Он улыбнулся, глядя на экран.

Как же все-таки… Неугомонная, пытливая, хитрая. То дерзит ему так, что впору рот с мылом мыть, то бесконечно мучает свои конечности, пытаясь заставить их работать, хотя тем еще отдыхать и отдыхать, то находит во всем возможности и тут же использует их — вот же где изворотливый ум. То падает с кровати, то хнычет про "почитай", то превозмогает стеснение и признается, что хочет в туалет, то вновь принимается дерзить, а после умильно краснеет, получив отпор.

Хороший характер. Дерзкий, боевой, вредный. А при такой внешности: больших глазах, мягких губах и красивой груди — вредный характер — это, скорее, плюс. Если она останется такой же дерзкой в постели…

Нет, он думает не о том.

Хотя, о чем еще должен думать здоровый мужчина, глядя на приятную глазу даму? Особенно если эта дама постоянно бросает ему вызов, который хочется принять. Интересно, она осознает, с каким зверем играет или же затрагивает его ненамеренно?

Наверное, не осознает. Не знает, что чем больше женщина строптивится, тем сильнее ее хочется подчинить.

От подобных размышлений внутри вновь начал пробуждаться хищник: лениво открыл глаза, зевнул, выпустил когти, просто так, чтобы полюбоваться ими, а после застыл и прищурился, мол, ну что, может, разомнем кости и начнем развлекаться?

Аллертон мысленно утихомирил зверя.

Рано. Еще для многих вещей слишком рано, хотя сегодняшний вечер определенно станет интересным.

* * *

— Не надо иглы! Нет!!!

Мак, не обращая внимания на заложившие от визга уши, спокойно поставил металлический поднос на тумбу, открыл пластиковую бутылочку и принялся заливать содержимое чаши дезинфицирующим раствором.

— Изверг! Не приближайся ко мне с этим! Даже не думай!

— Будет не страшно. И не так больно, как ты думаешь.

— Нет!

— Да.

— Нет, пожалуйста! Не надо меня колоть!

— Надо.

Залив иглы антисептиком, Мак сел на кровать и посмотрел на Лайзу, которая была готова вылезти вон из собственной кожи, лишь бы избежать предстоящей процедуры — другое дело, тело не позволяло ей этого.

— Ты ведь хочешь начать шевелиться?

— Я и без этого начинаю!

— Процесс можно пойти не так, его надо стимулировать на энергетическом уровне.

"Жертва" закусила губу и принялась поскуливать; глаза наполнились страхом.

— Пусть процесс идет сам собой. Я боюсь! Не надо колоть…

— Тут всего восемь игл. Потерпеть придется всего чуть-чуть.

— Пожалуйста, выбери другой метод! Ну, должны же быть какие-то другие методы!

— Именно этот — самый эффективный. И ни в одной "нормальной" больнице, куда ты так стремилась попасть, никто не знает, как его практиковать. Каждая игла используется для того, чтобы стимулировать точки твоей канальной системы, улучшить циркуляцию энергии, повысить активность иммунной и восстановительной систем. Поверь, после этой процедуры ты начнешь поправляться гораздо быстрее.

— Я все понимаю, но, пожалуйста, не надо…

— А после будет ужин.

— Не надо ужина…

— Лайза, это недолго.

— Не надо в меня тыкать!

Она вдруг принялась плакать; Чейзер сжал зубы. Стоило в этих глазах мелькнуть слезам, как он, словно идиот, размягчался.

— Потом снова отнесу тебя смотреть фильм.

— Не хочу.

— Почитаю книгу.

— Не надо.

— Возьму кататься на машине. Вечерняя прогулка.

Секундный интерес, мелькнувший во взгляде, смыло новым потоком слез.

— Боюсь игл! Не хочу, чтобы их в меня втыкали!

Мак разозлился.

— Если не иглы, тогда будет точечный массаж! Потому что только он может дать хоть сколько-то похожий эффект. Хотя и не такой очевидный.

Ее голова закачалась вверх-вниз, как на веревочке.

— Хорошо. Массаж. Пусть будет массаж.

Ах ты какая покладистая!

— И делать его придется не один раз, как иглоукалывание, а несколько. Здесь бы только один раз пришлось потерпеть.

— Массаж-массаж-массаж.

Чейзер шумно втянул воздух, поднялся с кровати и принялся складывать антисептик и вату, что держал все это время в руках, обратно в полиэтиленовый пакет.

Какого черта он идет у нее на поводу?

Хотя…

Может, вечер станет еще более интересным?

Началось все довольно невинно — с лица. Теплые пальцы давили на точку на лбу, мягко массировали места под глазами, затем под носом и под нижней губой. Лайза расслабилась и даже прикрыла веки. Движения успокаивали.

Выключенное радио молчало; покачивались от ветерка занавески на окне, в тишину вплетались дыхание и тихий шорох одежды при смене положения рук. Знакомый аромат мужского парфюма неуловимо дразнил ноздри, заставляя их трепетать, когда мужское тело чуть подавалось вперед.

Хорошая ситуация, приятная. Да, некоторые надавливания отдавались болью, но не настолько сильной, чтобы прервать релаксацию.

После лица наступил черед шеи. Крепкие пальцы забрались под кромку волос и теперь исследовали впадинки на позвоночнике и сбоку от него. Дискомфорт от надавливаний усилился, но Лайза была рада терпеть и не такое — лишь бы избежать уколов.

Она напряглась только тогда, когда Мак принялся снимать с нее майку.

— Что ты делаешь? Зачем?

— А как я, по-твоему, должен искать точки на груди и спине? Через ткань?

— Да.

— Ну, уж нет. Прости, но и для игл, и для массажа, требуется пациент без одежды.

— Эй-эй-эй! Штаны-то оставь! Их ведь можно и позже!

— А это тебе в отместку за капризы. Полежишь голая, ничего тебе не сделается. Порадуешь дядю красотой.

Лайза в момент сделалась пунцовой.

Он издевается. Издевается за крики, за выкрутасы и за истерики. Вот извращенец!

Его руки тем временем принялись методично и мягко продавливать точки над ключицами. Увидев, насколько близко мужские ладони лежат к обнаженной груди и торчащим вверх соскам, она зажмурилась. Оставшуюся без одежды промежность холодил воздух — пришлось усилием сжать ноги.

Какое-то время, занимаясь своим делом, Мак молча. Затем спросил:

— Ты всегда такая скромница? Смущаешься, когда кто-то заглядывает в вырез твоей маечки?

Молчание — лучший отпор. Не хватало еще комментариев. Массажиста, впрочем, от продолжения монолога это не остановило.

— Это ведь всего лишь сеанс релаксации. Представляй, что я незаинтересованный работник салона, который помогает твоим мышцам расслабиться…

Лайза поджала губы; его руки теперь надавливали на точки слишком близко от ее груди.

— …а не странный мужчина, который сидит рядом с тобой на постели и любуется твоими сосками.

Щеки и шея начали гореть.

— Не тот, кому хотелось бы сжать их между большим и указательным пальцами…

— Я тебя убью! — прошипела она, чувствуя, как обсуждаемого места ненароком коснулась мужская ладонь. Конечно, ненароком. А как же еще?

— Ой, какая грозная девочка! Я ведь ничего не делаю. Не наклоняюсь к тебе, не трогаю тебя за неположенные места, не целую, не покусываю…

— Еще бы ты это делал!

— И что тогда? — голос насмехался. — Ты поставила бы меня лицом к стене и отшлепала по попе?

Она представила его голым, стоящим лицом к стене с раздвинутыми ногами и почувствовала, как низ живота запульсировал. Черт! Не хватало еще поддаваться на провокации! Вот ведь дьявол во плоти, не может не превратить любую медицинскую процедуру в балаган из бушующих феромонов.

— Скажи, что бы еще ты со мной сделала?

Медово-сладкий голос продолжал мягко по-паучьи вплетаться в бурлящее непристойностями воображение.

Слова вывалились сами собой — Лайза не сумела сдержаться.

— Я бы тебя выпорола! Ремнем прямо по волосатой заднице!

— О да! По волосатой, крепкой, сильной заднице. А ты знаешь, что в этот момент мой член бы стоял до пупа?

Она не могла поверить, что он это сказал! Что втянул ее в этот монолог, что заставил представлять взрывающие мозг картины. До пупа? Прямо до пупа? А почему не упирался бы в стену? О нет! О чем, во имя Создателя, ОНА ДУМАЕТ?

К этому моменту, казалось, красным стало все ее тело. Или нежно-розовым от прилившей ко всем неположенным местам крови. В ушах шумело и грохотало от разогнавшегося пульса.

— Зачем ты это делаешь со мной? Мстишь за капризный характер?

— Мстишь? — В воздухе повисла усмешка. — О нет. Если бы я хотел отомстить, я бы снял с себя штаны, раздвинул бы тебе ноги и прижался к твоей малышке головкой. Входить бы не стал, просто дал бы почувствовать касание. Я бы вволю наслаждался посасыванием твоих сосков, смотрел бы как ты истекаешь влагой. Возможно, я придвинулся бы к твоему лицу и прикоснулся им к твоим губам, чтобы позволить почувствовать вкус, но не более того. Или же перевернул бы тебя на живот, смазал гелем и аккуратно взял в попку. Мягко, глубоко и очень настойчиво. Но это если бы уж совсем провинилась…

Она лежала ни жива, ни мертва.

Шквал эмоций драл на части; мысли слиплись в клубок из подтаявшей карамели, низ живота теперь полыхал огнем. Ей срочно нужно, чтобы он там коснулся… да, там…

Создатель! Да она совсем с ума сошла под его влиянием!

— А так я просто массирую тебя именно в тех местах, где нужно, и не более. Чувствуешь разницу?

Лайза чувствовала не только разницу, но и столько всего, что ее словарный запас попросту иссяк, выдохся под лавиной совершенно не тех чувств, которые в этот момент стоило испытывать.

— Ты — монстр. Хитрый, наглый, беспринципный монстр. Манипулятор!

— Сколько комплиментов. Ты забыла добавить, что я крепкий, высокий, сильный и крайне привлекательный манипулятор.

— Это мне помнить ни к чему! Ты — "нянь"!

— Угу, "нянь", который едва удерживается от того, чтобы трахнуть обездвиженную женщину.

Ее слова кончились. Как и способность связано мыслить.

Он ведь этого не сделает, нет? Если она не будет поддерживать эту опасную игру и провоцировать его, то не сделает? Не завладеет ей против воли?

Против чьей воли? Интересно, в этой комнате есть хоть один, кто этого не хочет?

Если бы могла, Лайза стукнула бы себя по лбу.

Она сдавалась. Пока еще только мысленно, но уже сдавалась, проседала под его напором, позволила разбуженной чувственности одержать верх, собственноручно отключила сигнализацию у логики и теперь наблюдала, как воображение захлебывается непристойными картинками, а мозг еще более непристойными желаниями.

Мужские руки к этому моменту от груди переместились к животу, а затем и на бедра.

Жизнь стала невыносимой.

Собственное дыхание жгло горло и казалось слишком шумным, соски продолжали стоять двумя вражескими солдатами на посту, выдавая все примитивные низменные инстинкты женщины, которая отчаянно хочет мужчину. Если так пойдет и дальше, под ней скоро окажется заметная глазу лужа, нагло вопрошающая массажиста: "Неужели ты сам не видишь? Плевать на то, что она говорит, посмотри, как она течет!"

Какое-то время в комнате царила тяжелая, напряженная и чувственная тишина, где два врага готовятся к новой схватке.

Пальцы мягко массировали и продавливали мышцы; закончив работать с верхней поверхностью, Мак чуть отодвинулся, взялся за колено и отвел одну ногу пациентки от другой — попросту говоря, развел их в стороны.

Лайза едва не застонала от отчаяния — теперь он все увидит. Сам все увидит.

Пока она лежала с закушенной нижней губой, мужской взгляд почти ощутимо — медленно и липко — ползал по каждой складочке и выемке ее промежности.

— А ты чувственная девочка. Стесняешься этого?

Молчать. Все время молчать. Никаких диалогов. Ведь она не должна быть чувственной — не здесь, не сейчас, не во время обычного массажа, который делает незнакомец. Лишь бы только он не коснулся там, иначе она не сможет приказать ему отстраниться, просто не выдавит из себя нужное слово, поддастся темной стороне.

А в следующий момент Лайза не удержалась и открыла глаза. Может быть потому, что его руки замерли, а может, погубило любопытство; так или иначе, она увидела то, что хотела: взгляд зеленовато-коричневых глаз, приклеившийся к ее "девочке". Приклеившийся плотно, жадно, смачно. Если бы этот взгляд имел язык, то она оказалась бы дочиста им вылизанной.

От усилившегося желания низ живота начало болезненно тянуть.

— Перестань. Слышишь? Перестань со мной это делать!

— Делать что?

Он был невыносим, этот гадкий мужчина! Невероятно сексуальный, большой, сильный и притягательный мужчина.

— Перестань смотреть туда! Перестань говорить мне то, от чего я…

— От чего ты что? Хочешь меня?

— Я не хочу тебя!

— Милая, да ты в жизни так никого не хотела, как меня сейчас.

— Откуда тебе знать, кого я хотела и как сильно!

— Если ты мне скажешь, что кого-то ты хотела сильнее, я наплюю на собственные принципы и сделаю так, что ты забудешь их всех. Навсегда.

Они смотрели друг на друга двумя оскалившимися в оголившейся страсти зверями: вертикальные зрачки, зубастые пасти, капающая слюна и горячее дыхание возле загривков друг друга.

"Думаешь, ты победишь? — Молча спрашивали мужские глаза. — Думаешь, у тебя есть хоть один шанс? Я подомну тебя так быстро, что ты не успеешь и пикнуть, я распластаю тебя по кровати, навалюсь сверху и буду трахать так глубоко и долго, что ты забудешь все, кроме моего имени".

— Массаж, — прохрипела Лайза чужим голосом. — Просто продолжай делать массаж.

Вертикальные зрачки на ощущении сменились человеческими. Чейзер качнул головой, стряхивая наваждение, его руки вновь принялись за работу. На этот раз пальцы мяли жестче, еще болезненнее. Лайза то и дело ойкала, шипела и вскрикивала.

— Полегче… Это же живая нога, хоть и не двигается… Ай! Икры тоже чувствительные!

— Терпи, лапочка.

В быстром темпе домассировав ноги, Чейзер перевернул ее на живот, убедился, что пациентка может нормально дышать, и принялся за спину.

Положение со сведенными вместе ногами принесло облегчение. Лайза сумела немного расслабиться и теперь пыталась унять пульсацию в промежности.

Надо просто отвлечься. Подумать о чем-то другом… О бегущих по небу облаках, о цветочках на лугу, о спокойной водной глади озера…

От мыслей об озере ее отвлекли переместившиеся ниже копчика ладони.

"Ведь он не сможет без комментариев", — подумала она и оказалась права.

— Красивая у тебя попка.

С уткнувшимся в подушку подбородком говорить было неудобно. Теплые руки проминали ягодицы от самого верха до самого низа.

— Так тоже есть точки? — проворчала она.

— И очень много.

— Или ты просто падкий на попки?

Его дыхание вновь потяжелело — она не услышала, почувствовала это. Вместо слов он нагло раздвинул ягодицы в стороны и теперь любовался открывшимся взору видом.

— Прекрати! — Лайза попыталась дернуться и высвободиться из хватки. — Прекрати раздвигать их и смотреть туда.

— Успокойся, — прозвучавший в голосе приказ вылился на бушующий огонь негодования ушатом холодной воды. — Полежи спокойно. Я так хочу.

Заглушенный на мгновенье фонтан ярости взметнулся с новой силой.

— Да кто тебе давал право?! Отпусти сейчас же!!!

Навалившись на Лайзу всем телом, Мак с улыбкой прошептал прямо в ухо.

— Однажды я возьму тебя. И туда тоже.

— Нет!

— Да.

— Нет!!!

— О да.

— Извращенец!

— Ты мне это скажешь позже. После.

— Не вздумай…

Придавленная его весом, Лайза открывала и закрывала рот, словно выброшенная на берег рыба.

— И вообще, ты много сопротивляешься. Это заводит. Продолжай дерзить, малышка. Это сделает наше времяпровождение особенным.

— Да ты точно извращенец!

— Это я уже слышал.

— Слезь с меня сейчас же!

Как ни странно, Мак вдруг внял просьбе, переместился обратно и как ни в чем не бывало продолжил массаж. Какое-то время она удивлялась внезапной покладистости, а потом услышала фразу:

— Тебя будет очень приятно подчинять. Мягко объезжать, обтачивать, обучать…

— Хрена с два ты будешь меня объезжать! — огрызнулась Лайза.

— Я же говорю, — довольно отозвались сзади. — Крайне. Исключительно. Приятно.

* * *

Ночь она провела, как в аду: спала и не спала.

Оказывается, есть такие мужчины, чей запах преследует тебя повсюду, даже если его обладатель не рядом. Проваливаясь в дрему, Лайза видела себя участвующую в бесконечном сексуальном акте, таком жарком, что вокруг плавились стены; а просыпаясь, продолжала полыхать, изнывая от желания прикосновений, поцелуев, покусываний, ощущений внутри.

Создатель, она хотела его — своего похитителя. Хотела так сильно, что в животе будто лопались пузырьки со взрывоопасным газом, голова постоянно плыла, как от наркотиков, а логика все никак не желала включаться.

Вот тебе и массаж.

Мак ушел сразу после "сеанса", оставив ее одну; так и не притронулся ни к губам, ни к груди, ни к чему-то еще. Шуточек было много, а дела мало — теперь она почти ненавидела его за это. Изнывала, металась, стонала, продолжала гореть и клясть мужской род на чем свет стоит.

Так нельзя. Это жестоко. Неужели ему самому хоть бы хны? Или этот тип с головой-компьютером способен при желании гасить не только эмоции, но и собственное физическое влечение? Тогда он опасен.

Да, оказывается, мужчины бывают опасны, очень опасны. Об одних легко забыть, другие же превращаются в наваждение, в навязчивую идею, в желанный трофей, не получив который, от досады сгрызешь собственные локти. Рядом с такими начинаешь капать слюной, выть на луну и рычать от предвкушения.

Лайза, как ни старалась, не могла справиться с собственными эмоциями, и это выбивало из колеи сильнее временной неспособности двигаться. Она либо сойдет с ума, либо переспит с ним.

Может, второе погасит нужду? Превратит сказку в обыденную реальность, растворит пузырьки в животе и избавит голову от дымки? Ведь для того, чтобы мечта из воздушного шарика превратилась в кусок резины, нужно всего лишь снять розовые очки и взять тот в руки?

Не бывает незаменимых мужчин, бывают всего лишь самцы, надуманное представление о которых получится развенчать лишь приблизившись. Коснувшись. Некоторые десерты лишь издалека выглядят красиво, а на вкус…

Лайза притихла, наконец перестала ворочаться.

Что ж, если это поможет вернуть нормальный сон, она сделает это. Попробует его.

На вкус.

Глава 4

Новый день начался с приятных сюрпризов.

Сюрприз номер один: ее руки и ноги начали двигаться, пусть слабо и вяло, но все-таки. Сюрприз номер два: после чистки зубов Лайзу на время завтрака отнесли на кухню, где посадили на высокий стул и помогли упереться локтями в стол, чтобы не упала. Прогресс-то эгегей!

Внутри все ликовало — хотелось напевать себе под нос и беспрестанно двигать пальцами (локтями нельзя — с высокого стула на пол больно), зато побалтывать в воздухе ногами оказалось ни с чем несравнимым удовольствием. Конечно, еще бы нормально расчесаться и подкрасить глаза, но подобные прелести станут доступны лишь через несколько дней, поэтому Лайза решила не кукситься, тем более что поводы для радости перевешивали поводы для грусти.

На плите шкворчала яичница, в воздухе разносился запах жареных помидоров, специй и ветчины, кусочки которой двухметровый шеф-повар с повязанным вокруг талии фартуком ловко переворачивал лопаткой.

Лучи утреннего солнца нежились на светлой деревянной поверхности кухонного стола и чаше с фруктами.

— А тебе идет фартук!

Лайза смеялась, наблюдая за ладными действиями "няни"-повара.

— Мне много чего идет.

— Шаровары, ирокез и трусы с ушками-слониками?

Мак усмехнулся.

— Хм, есть вещи, которые не стоит дополнительно украшать. Тем более ушами-слониками.

— Ничего, твоей гротескной пещере, где ты мучаешь жертв, не повредят веселые тона. А ее хозяину что-нибудь помимо кожи, цепей и металла. Например, бантик на пряжке…

Лопатка зависла в воздухе, темные брови притворно нахмурились.

— Это таким ты меня видишь? Черствым мужиком, бездушным извергом?

В солнечный свет вплелось веселое хихиканье.

— Не-е-е-ет! Здоровым брутальным и крайне привлекательным мужиком, мучающим ни в чем не повинных девиц.

В ответ фыркнули; через минуту о поверхность стола брякнуло дно широкой фарфоровой тарелки.

— Ешь, девица, а то мне скоро некого будет мучить.

Лайза хотела было выдать что-нибудь типа "ты быстро найдешь мне замену" или "тебе в любом случае некого будет мучить, стоит мне начать ходить…", но почему-то не решилась. Есть хорошие провокации, а есть плохие. Ни к чему портить отличное утро фразами с двойным дном. Уж лучше послушно открыть рот, стянуть губами горячий кусочек яичницы и счастливо его прожевать, глядя в озорные зелено-коричневые глаза завтракающего напротив мужчины.

* * *

Он предложил это сам — побыть с ним в гараже, и теперь Лайза сидела в синем выцветшем старом кресле и наблюдала за обнаженным торсом Мака, склонившимся над открытым капотом ее Миража. Того самого Миража, который она не видела с ночи погони. С той самой трассы, где она готовилась умереть — порванная и раненая — в цепких когтях невидимого охотника, доставших ее через расстояние.

Тогда было больно. Теперь почти хорошо.

Как выцвели и изменились воспоминания.

Стеклянная крыша пропускала внутрь широкие полосы солнечного света, в котором неторопливо и хаотично плавали пылинки. Пахло машинным маслом, старыми тряпками, полировочной смесью, кожей и чуть-чуть бензином. Лениво, тихо, спокойно. Негромко позвякивал ключ, которым Чейзер откручивал от аккумулятора промасленные гайки. Время от времени механик вглядывался в устройство движка и качал головой. Иногда хмыкал, вытирал со лба капельки пота и что-то бурчал себе под нос.

Лайза разглядывала стоящий рядом хромированный черный автомобиль — тот самый звездолет, севший ей на хвост. Красивый, гладкий, притягательно-идеальный, как и лоснящиеся от пота поигрывающие при движении накачанные мышцы его владельца. Затем оглядела периметр гаража, слишком большой для одного автомобиля.

— А почему у тебя только одна машина? Ведь ты любишь водить? Почему не три, четыре?

Мак, не поворачиваясь, ответил:

— С ним срастаешься, привыкаешь к нему, это занимает время. Машина — не груда металла, не просто четыре колеса. Думаю, ты знаешь. Поэтому мне не нужна просто коллекция моделек, которой я мог бы хвастаться перед друзьями.

Да, она понимала. На собственном опыте знала, как стальной конь превращается в друга, в продолжение тебя, в того, кто слышит и чувствует, как бы глупо это ни звучало. Конец фразы, впрочем, приковал к себе внимание.

— А у тебя есть друзья?

— Есть.

Короткий лаконичный ответ.

Объяснений Лайза и не ждала; есть друзья, и хорошо. Значит, есть в нем и что-то человеческое, нормальное, присущее обычным людям. А вот если бы их не было…

— Ты пользуешься этим кораблем и для себя, и для работы?

— Да.

— А в чем заключается твоя работа?

— Думаю, это ты уже поняла.

— Преследовать, находить кого-то?

"Убивать?" — этого она не стала добавлять вслух. Впрочем, подтверждения не последовало и на последний заданный вопрос.

— А тебе нравится твоя работа? Нравится преследовать? — Наверное, подобное психологическое "копание" не поощрялось, но ее не щелкали по носу, и поэтому Лайза продолжала допытываться: — Ведь "жертве" в этот момент больно.

Мак разогнулся, оперся ладонями на капот и посмотрел на нее.

— Я охотник, девочка. Охотник по призванию, по крови. В каждом деле есть положительные и отрицательные стороны. Тебя интересует, нравится ли мне это? Да, нравится. Тем более, что все мои жертвы заслуживают быть найденными.

"Даже я?" — спросила она одними глазами. По спине отчего-то пробежал холодок.

"Даже ты. Тем более ты", — ответил его взгляд.

Лайза отвернулась. Посмотрела на протершуюся на подлокотнике ткань, задумчиво поскребла по ней ногтем.

— А если ты охотник по крови, то и я теперь охотник? Ведь во мне есть твоя кровь. Теперь у меня такие же способности?

— А ты бы этого хотела? — он улыбнулся. — Чтобы мы были командой, как Бэйли и Роуз? (*здесь имеется в виду телевизионный сериал о двух убийцах — мужчине и женщине, работающих в паре, прошедший по Норд-ТВ в 2010 году).

Лайза хихикнула.

— Нет, я, конечно, могу догнать кого-нибудь и даже перегнать, но вот заставлять его корчиться от боли? Нет, такое не по мне.

— Такое и не должно быть по тебе. Думаю, некоторым специализациям лучше всего оставаться мужскими.

— Шовинист.

— И доминант. — Он подмигнул. — Не переживай, тебе мои способности не передались. Одной крови здесь мало; здесь нужна целая серия узконаправленных тренировок.

Которая может быть проведена только Комиссией… Да, она знала. Догадывалась.

Мак повернулся к креслу спиной и вытянул руку, чтобы достать с полки пластиковый фиолетовый бутыль с загнутым горлом; Лайза нехотя залюбовалась бугрящимися вдоль позвоночника и по плечам рельефными мышцами. Мышцами, которые однажды окажутся под ее пальчиками с острыми ноготками. Физическое влечение двоих, тянущееся от одного к другому, где бы они ни находились, стало слишком ощутимым. Оно есть и будет. Пока голод не окажется утолен. Всего лишь вопрос времени…

Вспомнилась проведенная в муках ночь, жжение по всему телу, помутившийся от неугасающего возбуждения рассудок.

Она задала вопрос прежде, чем успела подумать, просто не поймала за хвост — тот уже сложился в слова и вылетел наружу:

— А ты тоже мучился?

Аллертон повернулся. Мощная шея, руки-бревна, блестящая пряжка под дорожкой из темных волос на животе. Взгляд какое-то время сканировал по лицу собеседницы смысл сказанного, затем губы изогнулись в улыбке.

— Это важно?

— Важно. — Лайза капризно надула губы. — Или же ты просто провокатор?

Чейзер поставил бутыль рядом, на деревянный стояк, и принялся протирать ладони полотенцем.

— Что значит "просто"?

Коварный вопрос. Хитрый.

— Просто — это значит, что ты только и делаешь, что заводишь меня без повода.

Губы, что ни разу не поцеловали ее, изогнулись сильнее. Затем лицо стало серьезным.

— Ты имеешь в виду, способен ли я на продолжение? Конечно. — Зачем она ввязалась в эту тему? Пузырьки взрывчатого вещества тут же вернулись в живот и затанцевали там, подобно пылинкам в воздухе. — Зачем я провоцирую тебя? Потому что ты вызываешь во мне желание это делать. Но тот факт, что я не настоял на продолжении, должен навести тебя на кое-какие мысли.

— Какие? Что ты играешь со мной, как кот с мышкой? Что настоишь на нем, когда я смогу двигаться, чтобы получить полный спектр удовольствия?

— Нет. — Он вдруг приблизился — плавно, но быстро. Поставил руки на подлокотники и приблизил к ней лицо. — Я не буду ни на чем настаивать. Ты сама ко мне придешь.

И отошел, оставив сидеть в оцепенении, вдохнувшую запах горячего мужского тела.

— Зачем?… Зачем тебе нужно, чтобы я пришла сама?

— Я так хочу.

И все. Ни объяснений, ни пояснений. Лишь шорох бетонной пыли под подошвами и звук заливаемой в радиатор жидкости.

Лайза медленно втянула жаркий воздух автомастерской. Живот снова тянуло от желания, логика утекала из головы через маленькие невидимые дырочки, что неизменно появлялись в черепе, стоило этому мужчине приблизиться. Нос намертво запечатал в себе терпкий запах кожи и лосьона для бриться.

Вот черт… Какой-то замкнутый круг. Оба хотят одного и того же, но теперь по правилам игры прийти должна именно она. Странно все это.

Обдумывая сложившуюся ситуацию, Лайза какое-то время молчала, затем заставила себя переключиться на другую тему. Выбрала ту, что уже не первый день интересовала ее.

— А что случилось с теми бумагами, которые у меня забрали? Что в них было такого, чтобы бить по голове женщину?

— Некоторым ублюдкам не требуется повода, чтобы ударить кого угодно.

Чейзер снова копался в движке; его глаза не отрывались от промасленных деталей.

Ушел от ответа. Хитер.

— И все-таки?

— Тебе не нужно этого знать.

— А что случилось с мужчинами?

— Я их уже нашел.

— Так быстро?! Когда ты успел?

Вместо ответа Мак бросил на нее мимолетный взгляд.

Лайза притихла. Она вдруг с какой-то новой неожиданной ясностью осознала, что сидит в гараже не просто какого-то мужчины, а того самого мужчины, что остановил свою машину на трассе рядом с ее Миражом; того мужчины, кому принадлежали высокие шнурованные ботинки и в чьих руках мелькнула игла, которую после воткнули ей под кожу.

Охотник. Убийца. Чейзер. Почти случайно оставивший ее в живых.

Я их уже нашел.

Конечно, а как же еще? Неужели она могла подумать иначе?

Отчего-то вновь сделалось неуютно, несмотря на солнечный свет и мирное поскрипывание металла под гаечным ключом.

Всего три дня назад она могла умереть. Если бы этот человек — странный человек — решил, что она того заслуживает, и принял секундное решение не в ее пользу.

— Знаешь что? — вдруг отвлек от тяжелых дум знакомый низкий голос. — Я вот уже полчаса смотрю на это и все никак не пойму, что заставило тебя так навернуть движок обычного Миража. Зачем?

Предыдущая тема для размышлений тут же соскользнула с обзорной точки в сторону. Лайза смутилась.

— Просто так хотелось. Люблю скорость.

— Хм, похоже, ты не просто любишь скорость: тут стоит гидроусилитель подвода топлива к впрыскивателям, два реактивных баллона подачи трепана, контролер турбины, датчик расчета дифференциала ускорения, маслоуловитель, система водородного охлаждения, воздушный фильтр нулевого сопротивления и полностью сменена коробка передач. И, наверное, я еще не все заметил.

Теперь она хлопала ресницами, как девочка-ромашка, мол, о чем ты? Я всего лишь маленький котенок, способный разве что потереться о колеса пушистой спинкой.

Чейзер покачал головой, положил ключ и приблизился к креслу. Опустился перед Лайзой на корточки.

— Зачем обычной девчонке такая машина?

Новый взмах ресниц и взгляд в сторону.

А кто сказал, что она обычная девчонка?

— Чтобы ездить по дорогам. Чтобы участвовать в соревнованиях и выигрывать их.

Очередной ответ в стиле "девочки-ромашки" и немой вопрос: "Зачем тебе это знать? Оставь сокровенное мне, не лезь в душу…"

Мужчина напротив улыбался.

— Ты ведь участвовала в этих гонках не из-за денег. И не из-за славы. В тебе дух соперничества не настолько силен. Я знаю, почему ты ездила по ночным дорогам, колесила по пустынным улицам и пыталась найти отдушину в рэйсинге.

— Почему? — Она не удержалась, повернула голову и взглянула в зеленовато-коричневые глаза, в которых неизменно тонула. Он не сможет правильно ответить на этот вопрос, не сумеет. — Почему?

— Потому что ты скучала…

Что ж, отчасти он прав.

— И потому что ты все это время искала меня.

Не успела Лайза отвести взгляд, как снова вернула его на лицо Аллертона.

— Ты шутишь.

Такого, как он, нельзя было искать; она даже не знала, что мужчины подобные ему существуют. Нет, нет-нет! Только не убийцу, не монстра со странными способностями, не доминанта, ставящего в тупик каждой фразой, не того, кого постоянно хотелось то отлупить по жопе, то порвать на кусочки. То быть порванной им… Бред! Она опять думает не о том…

Мак наблюдал за игрой эмоций на ее лице с завидным спокойствием. А несколько секунд спустя он, обреченный знать, что абсолютно прав, покачал головой и мягко улыбнулся.

— Отнюдь.

Полчаса спустя.

— Хорошо, я прокачу тебя вечером, но в обмен на это ты позволишь мне тебя помыть.

Закончив с осмотром мотора Миража, Чейзер принялся обтирать вспотевшую шею куском бумажного полотенца, оторванным от рулона.

Лайза, до того мирно пригревшаяся в кресле и размякшая от спокойного течения дня, мгновенно оцепенела.

— Прямо сейчас?!

— Да. Потому что после поездки будет поздно. Ты ведь хочешь прокатиться в сумерках?

Она с жадностью взглянула на черный полированный автомобиль и нервно сглотнула.

— Да, в сумерках.

— Тогда сейчас самое время, тем более я сам вспотел.

Напросилась. Ведь сама опять напросилась… Нечего было канючить: "Ну, прокати, он такой красивый! Хочу посмотреть изнутри, почувствовать скорость…" — вот снова и попала в ловушку собственных капризов. Неужели не ясно: положи этому мужику в рот палец, и он откусит все конечности до ботинок?

Возможность поездки на единственной в своем роде машине, принадлежащей легендарному охотнику, безусловно прельщала, но как же риск появления невидимых ожогов от мужских пальцев, касающихся ее тела? Касающихся повсюду. Поглаживающих, скользящих, покрытых пеной…

Машина или ванна? Ванна или машина? Почему нельзя выбрать одно, а обязательно должно быть все вместе?

Черт!

Ну, хорошо. Пусть будет и машина, и ванна, тем более что помыться и впрямь не помешает. Только не глупить, только обязательно подстраховаться и выставить правильные условия.

Лайза набычилась с притворной грозностью и шумно втянула воздух.

— Хорошо. Я позволю себя помыть, но только в обмен на обещание делать это без провокаций.

— Это как?

— Ну, как медбрат. Или как дряхлый старикан, у которого уже лет восемьдесят не стоит и которому только и нужно, что смотреть, чтобы вставная челюсть не выпала на пол.

Мак принялся давиться смехом.

— Как дряхлый старикан, значит…

— Да. Трясущийся, слепой и глухой дряхлый старикан.

Во взгляде напротив мелькнуло хитрое выражение.

Сейчас начнется…

— Хорошо, я готов им прикинуться, но тогда ты позволишь не только помыть себя, но и побрить.

— Ну уж нет!

Лайза даже инстинктивно сжала ноги, предотвращая невидимое вторжение.

— А почему нет? Старикан наденет очки на плюс тридцать и сделает все очень аккуратно.

— Даже не думай об этом.

— Почему нет?

Мак выбросил полотенце в лежащий у стены мешок с мусором и приблизился к креслу. Теперь она ощущала себя загнанным в угол кроликом с бешено трепыхающимся в груди сердцем, бьющим через уши адреналином и сочащимся из-под кожи возбуждением.

— Не приближайся!

Тот даже ухом не повел: вновь опустился на корточки и принялся лить елей ласковым голосом.

— Все будет сделано быстро и аккуратно…

— Нет.

— Ты даже не заметишь, как процедура закончится…

— Нет.

— Старикан обещает забыть все, что видел во время бритья.

— Ну-ну!

Мак продолжал давиться смехом, Лайзе тоже хотелось расхохотаться, но она всячески старалась удержать на лице грозный вид.

— Ну, хорошо! — Чейзер вдруг положил ладони на подлокотники, откинулся назад и с притворной задумчивостью взглянул на несговорчивую даму. — А как насчет того, что я пообещаю, что взамен на бритье у тебя появится одно желание. Любое желание, которое я исполню для тебя в любое время. Идет?

— Зачем бы оно мне?

— Ты никогда не знаешь, как повернется жизнь.

Умно. Лайза задумалась: странно, но ей вдруг показалось, что в этот момент происходит что-то важное. Вроде бы все обычно: гараж, запах полировки, блики солнца на капоте, шуточный разговор ни о чем — диалог пары, где один пытается соблазнить другого, но на секунду время вокруг будто замерло и зазвенело, а воздухе всколыхнулось что-то невидимое. Будто к ним двоим присмотрелся кто-то сверху. Судьба? Точка развилки событий на несколько путей?

Даже в веселых, на первых взгляд, глазах Мака, в самой их глубине, застыло серьезное выжидательное выражение. Неужели он чувствовал? Тоже ощущал переломность, почти эфемерную зыбкость момента, когда творилась история?

Лайза качнула головой, стряхивая оцепенение — время тут же двинулось в обычном режиме. Та же стеклянная крыша, тот же приглушенный шелест крон растущих вокруг дома деревьев, та же протершаяся ткань обивки под пальцами, тот же запах лосьона для бритья и темная щетина на подбородке. Губы напротив продолжали улыбаться.

— Так что скажет дама?

Ноготок нервно скреб края дырки с торчащими кусочками поролона.

— А ты тоже собираешься принимать душ?

— Конечно.

— А… — Она в нерешительности притихла и снова сглотнула. — …А можно я посмотрю?

* * *

О да, она смотрела, и нервно замирало дыхание, подрагивали пальцы, и неестественно быстро колотилось сердце.

Огромная ванная комната — целый салон для расслабляющих спа-процедур: отделенный низким бортом душ, кожаный пуфик у стены, ряд пушистых полотенец на сверкающих крючках, деревянный, покрытый простыней лежак справа, дверь в сауну и белоснежная, утопленная в пол ванна.

Прежде чем усадить ее на пуфик, он сказал: "Ты сама роешь себе яму" и был прав. Яма оказалась куда глубже, с зыбким болотистым дном, куда Лайзу засасывало с каждой секундой все глубже.

Когда Чейзер принялся расстегивать джинсы, пальцы на ее ступнях непроизвольно поджались — новый прогресс, оставшийся незамеченным — слишком сильно увлекало зрелище.

Джинсы упали на пол, Мак отодвинул их ногой в сторону и принялся снимать плавки. Лайза попыталась припомнить, снимал ли кто-нибудь при ней плавки — снимал вот так, безо всякого стеснения, без попыток намеренно возбудить, естественно и без промедления — и не смогла. А может, и не пыталась, так как глаза, подобно суперклею, прилепились к той самой оголившейся крепкой волосатой заднице, к ее каждой впадинке и выпуклости, к круглой невероятно сексуальной притягательности.

Создатель, как мужская филейная часть может быть настолько привлекательной?

Какие мощные ноги — здоровые и мускулистые, какие бедра, как торс…

Когда Мак нагнулся, чтобы поднять нижнее белье и отбросить его в сторону, снизу, между двух половинок мелькнули круглые яички.

Да какие яички! Яйца! Самые настоящие здоровые, как у быка, яйца…

Лайза откинула голову назад так резко, что ударилась о стену затылком. На секунду прикрыла веки, но те тут же распахнулись, как у неваляшки.

Вот это спина — зависть бодибилдера; вот это руки, плечи…

Глаза, как ни странно, продолжали смотреть не на руки, а на то, как через низкий бортик переступают ноги, и не мелькнет ли что-нибудь еще.

Развернись… Ну, развернись же…

Ее собственная грудь покрылась капельками пота еще до того, как зашумела вода. Сердце теперь выстукивало барабанный бой, легкие забывали то втягивать воздух, то выпускать его обратно.

Высказать крутившуюся на языке просьбу вслух не хватало наглости, но Мак и сам внял немой мольбе: ступив за заграждение, включил горячую воду, взял с полки гель для душа и… повернулся боком.

Теперь, наверное, ее челюсть касалась пола. По крайней мере моргательная функция отказала точно; там, сбоку, висел шикарный член — длинный и толстый, с прекрасно обрисованной головкой, покрытый сверху черной порослью.

Лайза стукнулась о стену затылком еще раз и неслышно застонала.

Объект вожделения на нее не смотрел; вместо этого он принялся намыливать грудь, шею и руки гелем. Хорошенько втирал его, размазывал, вспенивал, тер и почесывал темные волосы на груди, поднимал руки, чтобы намылить подмышки, ополаскивал лицо водой. Все это время привлекательный орган методично покачивался взад-вперед. Иногда, когда тело поворачивалось, становилось видно круглые чуть отвисшие укутанные мокрыми волосками яички.

Наверное, на кожаном пуфе останутся следы. Следы того, что она на нем сидела (и страдала) — мокрое пятно явится этому неопровержимым доказательством.

"Какого черта… — Лайзе не хватало концентрации даже на то, чтобы закончить мысль, — Какого черта она решила за этим понаблюдать?… Ах да, что-то связанное с поездкой, с машиной…"

По упругой коже пениса струилась вода, и стекали мыльные пузыри.

Ни одно шоу в мире не способно так возбудить. Ни один нанятый стриптизер, ни один жигало, ни один профессионал. Когда-то они с подругами ходили в стрип-бар, чтобы полюбоваться на обнаженные мужские тела, и единственная мысль, которую Лайза тогда вынесла с собой на улицу, была: "Неужели подобное на кого-то действует?" Может, она фригидная? Холодная, как снежная баба? Но ведь были до этого партнеры, был секс, возбуждение…

Но такого не было никогда.

Хотелось рычать, стонать, сползти с пуфа на пол, затем подняться и ступить к нему туда, под струи, прямо в одежде…

А ведь это всего лишь душ и голый мужик в нем. Самый что ни на есть адски привлекательный мужик в мире, у которого от одного покачивания… нет, у нее от одного его покачивания (его покачивания) напрочь мутится рассудок.

Фригидная? Ну, уж нет. Точно не фригидная. Скорее, заразившаяся вирусом нимфомании, черт бы подрал этого гиганта с пенисом.

Она не могла ни вспомнить, ни сориентироваться, сколько прошло времени — картинки, запечатленные сквозь клубы пара, слились воедино: скольжение рук по бокам, срывающиеся с кончиков пальцев капельки воды, влажные прилипшие к затылку волосы и кудрявая дорожка снизу живота, которую выпрямили стекающие по телу струи. Он тщательно помыл голову, ступни и даже зад, прежде чем душ затих.

К этому моменту Лайза полностью потеряла способность говорить.

* * *

— Ты же обещал не провоцировать!

— А что я должен делать? Сейчас трусы на него надеть не получится, полотенце тоже встанет колом, а из-под халата он будет торчать дубинкой и привлекать куда больше внимания. Хочешь посмотреть на это зрелище?

— Нет.

— Тогда постарайся просто не поворачивать голову. Я и так прилагал титанические усилия, чтобы он не поднялся прямо в душе. Но теперь, когда ты голая, извини. Тут бы даже дряхлый дед вспомнил свои золотые годы.

Он или тот самый орган, на который Лайза попросту не могла не смотреть, теперь все время торчал в ее сторону, как стрелка компаса; то проплывал мимо вместе с хозяином, когда тот перемещался по ванной, чтобы взять с полки шампунь и губку, то практически упирался ей в ухо.

Слишком близко к лицу… слишком близко…

Она ведь не посмеет повернуться? Нет-нет, иначе он упрется ей прямо в щеку… или в губы…

Создатель упаси, о чем она думает?…

Лайза закрыла глаза и сосредоточилась на прикосновениях мужских рук, трущих ее тело губкой прямо под водой, чтобы размягчить кожу и смыть с нее верхний слой грязи.

Пенная вода мягко плескалась о борта ванны; пахло цитрусовым мылом и сандаловыми свечами, что стояли здесь же, на полу. Губка скользила по плечам и груди; намокшие от пара волосы завились крупными кольцами. Мак приподнял их, чтобы аккуратно потереть шею.

Несмотря на то что Лайза сидела в горячей ароматной воде, ей почему-то казалось, что она пребывает не здесь, не в мужской ванной, а в классной комнате некого монастыря, где одетая в серое строгая настоятельница прохаживается у доски и смотрит на них — послушниц — грозным взглядом. Унылые деревянные ставни, тусклый дневной свет, льющийся в квадратное и столь же унылое помещение, черный с белым чепчик престарелой монашки и монотонный укоризненный голос.

— Они всегда будут приставать — мужчины, — и сделают все возможное, чтобы подобраться к вам ближе. Вы ни единым жестом, ни единым словом или взглядом не должны поощрять их к этому. Помните, когда мужчина старается приблизиться, на уме у него лишь одно…

Мак неторопливо лил горячую воду на макушку Лайзы из ковшика, приговаривая:

— Сейчас намочим… Вот так. Какие густые, сразу и не промокают… — Сверху полилась еще вода. — А теперь откинь голову чуть назад. Да, молодец.

— … Мужчины всегда будут пытаться заглянуть в разрез вашего платья или залезть под юбку — для них это цель номер один. Ни в коем случае не поддавайтесь на слова или уговоры, эти дьявольские создания умеют сладкоголосо плести сети и усыплять вашу бдительность…

Настоятельница нахмурила седые кустистые брови, осмотрела притихших монашек и постучала по своей ладони деревянной указкой, похожей на розгу.

Лайза приоткрыла глаза и уперлась взглядом в то же самое: теперь, когда ее голова была откинута на бортик, и стоящий на коленях Чейзер втирал шампунь в лобные и височные части головы, его вставший член нависал над самым ее лицом. Почти над самым. Стоило чуть скосить глаза вверх, и в поле зрения тут же попадала тугая круглая подрагивающая головка — гладкая, почти полированная…

Лайза моментально зажмурилась.

Да уж, без провокаций.

Спасибо хоть его руки действовали с незаинтересованной деловитостью. Притворной незаинтересованностью, но все же.

— Никогда не оставайтесь с мужчинами наедине — это недопустимо! Все их действия будут иметь лишь один характер — раздеть вас и завладеть вами.

— А что такое "завладеть", сестра? — раздался невинный голос одной из послушниц.

Розга с негодование дрогнула в пальцах.

— Это то, чего вы не захотите испытать! Это… непристойно!

Черт, откуда взялась эта монашка? Казалось, ее речи лишь подливали масла в огонь и заставляли Лайзу чувствовать себя полной развратницей, которая не только осталась наедине с мужчиной, позволила себя раздеть, но и теперь посматривала на его непотребство. То самое, которого следовало избегать всевозможными методами.

— Теперь наклонись чуть вперед, я помою затылок.

Она подчинилась просьбе; теплые пальцы принялись массировать голову сзади. Все-таки приятно. Чертовски приятно.

Когда волосы были вымыты, в ванне колыхнулась вода; Лайзу отодвинули вперед и протиснулись прямо под нее.

— Что ты делаешь?!

— А как я должен тебя мыть? Если попрошу высунуть ногу, ты погрузишься в воду с головой, потому что тебе нечем держаться. Я же должен тебя придерживать? Только так я смогу дотянуться до твоей спины и попы без риска тебя утопить.

— Но!… - Слова моментально кончились, потому что мужское тело, проскользнувшее под Лайзу, умостилось исключительно правильно, и вставший пенис разместился точнехонько меж ее бедер. — Но он упирается прямо туда!!!

— Но он же всего лишь упирается? Он же не вошел внутрь.

Логично! Оставалось только подавиться собственным возмущением. Мак же без зазрения обхватил ее грудь одной рукой, а другой принялся тереть живот. Мышцы его тела оказались крепкими, почти стальными.

— Полежи спокойно, расслабься.

Глаза непроизвольно распахнулись, снова сделались круглыми, как у неваляшки, и теперь, не видя, смотрели в потолок. Заботливые руки аккуратно орудовали губкой везде, куда могли дотянуться: по бокам, груди, животу, верхней части ног. Лайза, чувствуя нагло вторгнувшийся между ног орган, прикусила губу.

Если она чуть подастся вперед… случайно соскользнет, то сядет прямо на него…

— Ты хитрый манипулятор. Интриган!

— Тихо-тихо, не то я немного надавлю.

Где надавлю, пояснять не требовалось; Лайза возмущенно притихла. Живот скрутило от желания узлом, а в голове тут же вновь возникла эфемерная сестра-настоятельница.

— Главное, даже если вы остались без одежды, никогда не раздвигайте ноги! Эта пещера — тайный грот, ваше неприкосновенное место. Запретный для мужчин вход! Именно туда они всеми силами будут стремиться проникнуть. Если вас начали касаться, дотрагиваться до разных мест, в том числе до голой груди, что уже само по себе непозволительно и крайне возмутительно… — Тут монашка укоризненно покачала головой, словно воочию наблюдая за лежащей в ванной Лайзой. — Не думайте испытывать удовольствие! Это грех!

В этот момент мужские пальцы как раз терли ее соски. "Грот" сочился влагой так, что пенис Мака уже на полсантиметра проскользнул в него. Безо всякого давления.

— Подними меня повыше!

— Не переживай, я тебя сейчас переверну. Надо помыть спину и попку.

Всплеск воды; ее тело оказалось прижатой к его груди, а нос уткнулся во влажную шею.

— Вот так.

Давление снизу пропало, но ненадолго. Теперь, когда она полусидела на нем, член упирался в анус, что вызывало приступ разнообразных ощущений. Стало трудно дышать.

— Мой меня быстрее!

— Мы торопимся?

— МОЙ!!!

— Хорошо, я уже почти закончил.

Когда ее обтерли полотенцем и переложили на покрытый простынью лежак, Лайза уже не имела сил сопротивляться. Или не хотела. Сопротивляться. Слишком устала бороться с логикой, которая всухую проиграла сражение перевозбудившемуся телу — пусть дальше будет, что будет. Пусть будет что угодно.

Пусть будет хоть что-нибудь…

Ей раздвинули ноги? Хорошо. Какая жаркая волна по телу… Принялись мягко смазывать кремом для бритья? Отлично. Жар внизу живота усилился; все свернулось тугим узлом. Немного развели складочки пальчиками в стороны и начали осторожно скоблить нежную кожу лезвием? О да, пусть будет так! Оказывается, это тоже приятно, когда не сама… когда мужчина…

Полуприкрытые веки подрагивали, кровь в ушах стучала, не переставая. К этому моменту она едва ли сохранила способность различать детали интерьера и уж точно не желала слушать голос вредной и крайне назойливой настоятельницы.

— Женщина с раздвинутыми ногами — падшая женщина! И не приведи создатель, если она сама возжелает, чтобы ее трогали там, или если начала получать от мужских ласк удовольствие! А ведь такое случается. Удивительно, но иногда женщины САМИ начинают желать, чтобы в них засунули этот… здоровый, — строгая сестра сделала оберегающий жест рукой, — эту палку и начали двигаться. Какой срам!..

Точно. Лайза дошла до последней точки позора. Та мнимая сестра, наверное, повесилась бы в келье, увидев то, что происходило в ванной. Склонившийся над лежаком здоровый мужик, расслабленная, размякшая женщина с раздвинутыми ногами, позволяющая себя брить… Мало того! Женщина, получающая от этого удовольствие… не просто позор — конец всему.

Когда желание сделалось невыносимым — сколько к этому моменту успел побрить Мак? — Лайза едва слышно выдохнула:

— Если я… если я попрошу тебя помочь…

— Помочь как? — промурчали в ответ.

— Помочь мне закончить, это не будет считаться, что я к тебе пришла? Ведь… не будет?

В этот момент ей стало все равно: она не сможет ни есть, ни спать, ни думать о чем-то помимо секса до окончания года — неутоленное желание скрутит ее тело удавом, придется как-то закончить. Ее руки не двигаются, но его…

— Нет, не будет, — мягко ответил Мак, отложил бритву в сторону, ласково протер ее промежность теплой влажной салфеткой, стирая остатки крема, а затем подался вперед и прижался к ней губами.

Больше Лайза не могла ни думать, ни дышать.

Эти губы, что ни разу не целовали ее, теперь вылизывали ее там… Посасывали, ласкали, мягко терлись. Какой бархатный горячий язык… Какой чудесный язык… Какой жаркий влажный и делающий именно то, что нужно…

Когда к языку присоединился аккуратно проникший внутрь палец, Лайзе хватило меньше минуты чутких движений, чтобы забиться в судорогах.

* * *

Несколько минут спустя он отнес ее, окончательно разомлевшую и почти задремавшую, в спальню, положил на подушку и укрыл одеялом, а сам спустился обратно в ванну. Переступил через бортик душевой кабины, задернул занавеску, затем включил горячую воду. Уперся одной рукой в стену, а другой обхватил стоящий бейсбольной битой член — образ содрогающейся и хрипящей женщины тут же всплыл перед глазами, рука задвигалась сама собой. Вперед-назад, вперед-назад…

О, как она стонала… А какой сладкой оказалась на вкус… Кто бы знал…

От перевозбуждения на мощной шее витиеватыми дорожками проступили вены; ладонь сжалась крепче, подушечка большого пальца принялась равномерно тереть головку.

Через несколько секунд, при воспоминании о том, как ноги Лайзы подрагивали в приступе оргазма и какими твердыми сделались в этот момент ее соски, Мак зарычал и задрожал — его зад задергался в спазматических движениях, а на белый кафель брызнула и потекла струя.

Глава 5

Любит ли она салаты? Какие? С крабами, курицей, овощные?

Спустя два часа, за которые он успел съездить в офис Комиссии, получить новые досье для ознакомления и побеседовать с Начальником, Мак сидел перед монитором и изучал сайт одного из самых дорогих ресторанов, откуда в последнее время заказывал еду.

Слева пестрели баннеры доставки пиццы, эксклюзивных десертов и реклама винного магазина. Трепыхались тяжелые шторы офиса на третьем этаже — за окном поднялся ветер, но дождя не намечалось. Хорошо — не хотелось бы откладывать вечернюю поездку.

Лайза все еще спала — он проверил, как только вернулся, — мирно сопела, укрытая одеялом, повернув голову в сторону. Мак прикрыл в спальне форточку, чтобы не сквозило, мягко закрыл за собой дверь.

Что заказать на ужин?

Ест ли она грибы? Предпочитает дичь или красное мясо? Порадуется больше вишневому или шоколадному торту?

Глядя на экран, Аллертон поймал себя на мысли, что ничего не знает о спящей этажом ниже девушке: что она носит в повседневной жизни, любит прохладный или горячий душ, улыбчивая или бука по утрам, сворачивается ли в кресле, когда читает? Что читает?

А узнать бы хотелось.

Смеется ли над пошлыми анекдотами; грустит ли, когда смотрит на дождь? Визжит ли от радости, когда открывает коробки с подарками; прикусывает ли губы, когда расстроена? Прячется ли в раковину, когда хандрит; напевает ли, когда собирается на работу? Как относится к незапланированным путешествиям?

Взять бы ее на море…

На Мака вдруг накатило странное чувство глубокой нежно-сладкой тоски, когда, глядя на другого человека, почему-то робеешь, нет, никому этого не показываешь, но робеешь, смущаешься и начинаешь трепетать, пытаясь уловить чью-то ауру, эмоции, настроение. Когда каждый жест становится по-дурацки важен, символичен, когда в каждом слове ищешь подтекст, когда обычными фразами маскируешь оголившееся и сделавшееся почему-то ранимым нутро. Когда говорят: "С добрым утром", а вместо этого ты слышишь: "Как ты для меня важен…", "Я так соскучилась…", "Мне тебя не хватало…"

Сексуальная привлекательность? Нахлынувшее желание, похоть?

Да, все это накрывало с головой, но не являлось первостепенным. Глубже таилось что-то еще. Бурная, сметающая все на своем пути страсть когда-нибудь утихнет — через несколько месяцев или лет, а вот то самое, тягуче-сладкое, останется. Останется, возможно, навсегда.

Мак отодвинул мышку, откинулся на спинку кожаного кресла и сложил руки на животе.

А есть ли у них впереди эти месяцы? Есть ли время, чтобы узнать друг друга? Как все повернется дальше?

Гадать он не стал — не тот характер, но удивил себя тем, что мысленно попросил Создателя дать им время. Не рушить, не вмешиваться, подарить шанс. И улыбнулся, когда сладкая тоска удивленно взглянула из глубины вновь.

Подвинулся в кресле обратно, вновь взялся за мышку.

* * *

Она ела неторопливо и немного смущенно, без слов, а он наблюдал — не нахмурится ли при виде креветок, не попросит ли отодвинуть в сторону лук из мяса, одобрит ли кропотливо выбранный им десерт — и думал о том, что не так давно едва не убил ее. Почти разрушил тело, причинил адскую боль, едва смог повернуть все процессы вспять. Тело этой самой девчонки с черными волосами и синими, как небо, глазами.

Всего несколько дней назад она могла остаться там, в машине на обочине, холодная, уже неживая, и та тень ледяной неслышной смерти, отражением которой он становился сам в моменты преследования, вдруг коснулась Мака темным крылом, прошлась сотней иголочек по его позвоночнику.

Хорошо, что так не случилось. Создатель, спасибо, что отвел беду в сторону.

Теперь она здесь, в безопасности, теплая и живая, доверчиво прижимается к нему, пытается помочь просунуть руки в рукава, терпеливо ждет, пока на нее натянут штаны, обнимает за шею, когда он берет ее на руки. Девчонка, которой пришлось довериться тому, кто ее обидел — теперь мучитель поможет, вылечит, не добьет окончательно, не разрушит жизнь.

И странно, но это слабое касание пальцев, что держались за шею, пока он нес Лайзу в гараж, было одним из самых ценных ощущений, когда-либо испытанных Чейзером.

* * *

Вечер запомнился ей запахом кожаного салона, тихим рокотом мощного двигателя, свисающим с зеркала на веревочке серебряным квадратным амулетом и бесконечно бегущим по приборной панели отсветом фонарей; длинными, уходящими в никуда мостами, круглыми лампами подземных тоннелей, слепящими фарами идущих навстречу машин, мужскими руками на руле и тонким колечком на правом мизинце.

Дороги вились, текли, пересекались и расходились в стороны. По одной из них соскальзывал и уходил то влево, то вправо черный, цвета ночи, автомобиль.

Неслышно гнал по салону прохладный воздух кондиционер; амулет на зеркале мерно покачивался, иногда окрашиваясь цветами уличных огней — витрин, светофоров, реклам, — то в желтый, то в красный, то от неоновых вывесок в неестественно синий…

Какое-то время Лайза размышляла о ехавших вокруг людях — они, наивные, расслабленные и спокойные, не знают, что однажды эта самая машина может приклеиться следом, впиться невидимыми зубами в багажник, опутать невидимыми жгутами водителя и уже не отпустить. Не отпустить до самой смерти. Как не знают и о том, что человек, сидящий слева, видел, наверное, сотни смертей, случившихся по его вине.

По его ли? Или по вине того, кто отдавал приказы?

Зачем сейчас об этом? Не стоит.

Она было на секунду переключилась на воспоминания "ванной комнаты", но быстро вытеснила их с обзорной скамьи — не здесь, не сейчас, не нужно — и снова сосредоточилась на ощущении покоя, что дарила поездка. Без цели, без направления, без точки назначения.

Хорошо с ним все-таки. Хорошо просто рядом.

Сильный, властный, красивый. Притягательный воин, таящий во взгляде опасность; хищник, обещающий уголками рта райское наслаждение. Идеальное сочетание всего — мышц, ума, манер, юмора, — позволяющее, наверное, укладывать штабелями сотни женщин. Блондинок, брюнеток, рыжих… Интересно, каких он предпочитает? Вероятно, всяких и побольше. С таким-то неуемным аппетитом…

Лайза одернула себя. Не стала углубляться в раздумья на тему "как часто Аллертон меняет женщин" и отвернулась к боковому окну. Понятно, что мужчина с такой внешностью просто обязан пользоваться данным природой преимуществом и "любить" все, что движется, но эта мысль почему-то не радовала.

Может, он не такой?

А какой, если намекает на секс даже тому, кто ни рукой, ни ногой двинуть не может?

Не надо. Зачем она вообще об этом думает? Ведь он ей не нужен, этот герой-любовник, так? Они пересеклись волею судеб, попались друг другу на пути, испытали физическое влечение — с кем ни бывает? Но думать о чем-то глобальном?..

Даже если на миг представить, что Мак неприступен для других женщин — жестко и непреклонно говорит "нет" всем, кто начинает расстегивать пуговицы на блузке, — становится ли он более желанным для серьезных отношений?

Нет. Наверное, нет. Как гора не может начать ходить, так и доминантный мужчина всегда останется таковым и будет решать "за нее", а Лайзе этого не хотелось.

Объект размышлений повернулся и бросил короткий взгляд на соседку.

— О чем думаешь?

— О тебе.

— О нас?

— Нет, о тебе.

Да, именно, она думала о "них" и о том, что "их" — его и ее — попросту быть не может.

— Пора бы нам уже сблизиться, не находишь?

— Ты всегда такой пошляк?

— А я сейчас не о сексе.

Лайза умолкла. Не захотела развивать скользкую тему.

Минуту спустя раздался звонок мобильного — вызвали на работу; водитель извинился, развернул черный автомобиль и помчал его по направлению к дому.

* * *

— Рен, ну, пожалуйста, помоги мне! Ее телефон уже несколько дней не отвечает! Ты ведь можешь посмотреть по своим базам местонахождение абонента?

"Вжикнули" завязываемые шнурки высоких ботинок, нетерпеливо переступили с места на место рифленые подошвы.

— Элли, мне нужно на работу, не сейчас.

Пушистый дымчатый кот по имени Хвостик, получивший прозвище за то, что все время по пятам ходил по дому за Реном, терпеливо сидел на руках хозяйки и смотрел в сторону, иногда щурил зеленые глаза, когда та повышала голос.

— Лайза никогда не пропадала так надолго. Она бы дала мне знать, если бы куда-то уезжала.

— Может, она дома, и ты зря волнуешься?

Декстер избегал прямого взгляда — проверил пояс, кобуру, застегнул молнию на кармане куртки.

— Я сегодня по пути из магазина к ней заезжала, консьерж сказал, что она уже несколько дней не появлялась в квартире. С ней что-то случилось, я чувствую!

— Найдется твоя Лайза. С такой едва ли что-то сделается. — Рен хмыкнул и потрепал кота по голове, затем терпеливо посмотрел на встревоженную Элли и добавил: — Уверен, она скоро тебе позвонит.

— Как она позвонит, если находится вне зоны доступа? Ну, пожалуйста, проверь по спутнику или как-нибудь еще, где находится ее телефон? Ведь у тебя много связей и методов, ты легко можешь ее найти.

О, этот невинный взгляд голубых глаз — Рен под ним всегда плавился и так и не нашел метода защиты, стоило тому превратиться в немую мольбу: "Ну, тебе ведь не сложно?", "Для меня, Рен…", "Ну, пожа-а-алуйста…". А теперь еще и два взгляда — Хвостик будто знал, что надо смотреть так же: "Ну, зайди в магазин, принеси мне рыбы…", "Ну, пожа-а-алуйста"…

— Она найдется, Элли. С ней все в порядке, я уверен.

— Рен!

— Хорошо. Я поищу ее.

— Спасибо!!!

Она обняла его на прощанье; сдавленный между телами кот тут же укусил ближайшую руку.

— Вот я тебе! — Беззлобно огрызнулся Рен, погрозил Хвостику пальцем и направился к двери. — Не ждите в ближайшие несколько часов.

— Хорошо.

Когда дверь захлопнулась, Элли вздохнула и принялась бродить по комнатам, ласково поглаживая питомца под подбородком.

— Ты зачем Рена укусил? Ай-яй-яй. Пойдем, чудище, покормлю тебя.

* * *

— Слушай, выдай Лайзе телефон, пусть эти двое созвонятся, иначе Элли мне всю плешь проест.

— Если я выдам ей телефон, она наделает звонков. И так уже пыталась попасть в "нормальную" больницу, едва успел поймать за руку. Быстро сообразила, что можно позвонить даже через домашний кинотеатр.

— Эй-эй-эй, старик, ты не иначе тоже бабу себе нашел?

Голос с заднего сиденья сделался крайне заинтересованным — его обладатель, двухметровый гигант в черном плаще, подался вперед. Мак бросил взгляд в зеркало заднего вида, где из темноты выделялся только короткий ежик белесых волос, и поморщился.

— Это не "баба", это подруга Элли.

— Подруга? — Снайпер, кажется, обиделся. — А мне, значит, никто про подругу не сказал! Почему я узнаю о них только тогда, когда они появляются в ваших спальнях? Может, там еще одна подруга есть? Третья?

Дэйну Эльконто никто не ответил, он отвернулся и засопел.

За окном проносились кусты, гаражи и опустевшие склады окраины Нордейла — в одном из них сегодня назначена встреча торговцев наркотиками.

Чейзер вызвал в памяти фото мужчины из выданного Начальником профайла, на секунду прикрыл веки и сосредоточился.

— Поймал местоположение. Всем приготовиться.

Мягко зашуршала одежда; руки в перчатках сняли оружие с предохранителей. Черный автомобиль бесшумно остановился у разрушенной кирпичной стены.

* * *

Под утро в спальне похолодало — Лайза почувствовала, как замерзли высунутые из-под одеяла ступни. А когда на груди натянулась майка и стало прохладно плечам — проснулась.

В окно пробивался серый предрассветный свет — слишком мутный, чтобы осветить комнату, но вполне пригодный, чтобы вычертить абрис сидящей на постели мужской фигуры.

Майка оттянулась еще выше сначала над правой грудью — обхваченная пальцами ткань оказалась срезанной маленькими ножничками, — затем над левой.

— Эй, что ты делаешь?!

От Мака пахло лосьоном, сигаретным дымом, бренди и чем-то еще. Чем-то горько-сладким. Закончив манипуляции, тот отпустил футболку, и она легла на грудь, только теперь оба соска высунулись в проделанные дырочки.

— Эй, что ты творишь?

Удивление и раздражение тут же смели остатки сна.

В темноте усмехнулись, зашуршала одежда. Аллертон пересел в кресло у стены и отложил ножницы на тумбочку.

— Привет, принцесса. Как спалось?

— До твоего прихода отлично!

Над кроватью все еще кружил запах спиртного.

Он пьян?

Воздух холодил торчащую в проделанные прорези грудь; посмотрев на нее, Лайза почувствовала прилив праведного гнева.

— Зачем было вырезать дырки? Ты — извращенец!

Мужской голос прозвучал хрипло и мягко:

— Красиво, правда? Обычная спортивная майка на девушке, а ее соски выглядывают наружу. Очень красиво. Как мало ты понимаешь в красоте. Я так давно хотел на это посмотреть.

Повисла тишина.

Ее ноздри трепетали, пытаясь распознать сладковато-горький аромат. Затем понимание пришло само собой. Порох. Так пахнет порох.

— Ты пьян.

— Не особенно. Всего лишь пара стаканов бренди. Тебе нечего бояться.

Но она боялась. Боялась тем странным "нестрашным" страхом, который разгоняет кровь и вмешивает в нее толику возбуждения.

Изуродованная майка и сидящий у кровати в четыре (пять?) утра мужчина рисовали в сознании Лайзы психоделическую картину, обострившую до предела чувства и напрочь убившую адекватность происходящего.

Ночь. Ножницы. Хриплый голос. Ощущение абсолютной наготы, хотя она почти полностью одета. Теперь почти.

— Как работа?

Он снова усмехнулся.

— Хорошо. Все прошло хорошо.

Психоделика усилилась. Если бы она задала тот же вопрос диспетчеру или сантехнику, то ответ бы означал: "Да, все звонки отвечены, наряды отосланы на места поломок, их действия скоординированы" или "Все починено. Отходы из канализации больше не текут по жилым помещениям", но она спросила об этом убийцу. И ответ наверняка означал: "Да, все хорошо, все убиты. Спасибо, что спросила".

Тихий бредовый не поддающийся логике разговор.

— Накрой меня.

— Я еще не налюбовался.

Лайза сжала зубы и на секунду прикрыла веки.

— Ты не извращенец, ты — маньяк.

— Точно.

Он держал средний палец у краешка губ — теперь, когда глаза привыкли к полумраку, Лайза хорошо различала детали, — и смотрел прямо на ее грудь.

В тишине и ее сбивчивом дыхании прошла еще минута.

— Что такого особенного в выглядывающих сосках?

— Эстетическое удовольствие. Наслаждение. Ты одета, ничего видно не должно быть, но видно, и это возбуждает. Разрыв на ткани — разрыв в восприятии. Несовместимость. Жадность того, кто глазеет через замочную скважину.

— Ты ненормальный.

— А почему я должен быть нормальным? Нормальный — это тот, кто никогда не позволит себе перейти невидимую черту и не даст образу из сознания воплотиться на самом деле. Кому нужны эти рамки?

Лайза молчала. Чейзер пугал ее. Пьян или нет, а у этого мужика точно сдвиг по фазе. Непонятно только хорошо это или плохо. Возбуждает точно, но все-таки скорее плохо. Непонятно, непривычно, непредсказуемо. Что за ход логики в мозгах, каким будет следующий шаг? Неспособность вычислить и предположить что-то наперед обостряли ее чувства до предела.

— Вот ты, — продолжил он ленивые размышления, — разве не хотела бы посмотреть на меня в тренажерном зале? У меня здесь есть такой, и я им пользуюсь. Так вот, представь: я, держащий гантели или опускающий за голову гриф — все, казалось бы, как полагается: потный, сосредоточенный, занимающийся делом…. и абсолютно голый. Как тебе?

Она медленно выдохнула.

Как?

Да никак.

Должно быть…

Вот только сознание тут же воспроизвело болезненно яркую картину лежащего на скамье Аллертона, жмущего штангу, со свесившимся набок членом. Или его же, приседающего с грифом, а тот самый член, увиденный ей в душе, покачивается по направлению в пол. Длинный, толстенький, размякший, пока его хозяин занят разгоном крови в мышцах.

Черт.

Это сработало.

Теперь картинки мелькали с бешеной скоростью: Чейзер, сидящий на лавочке, и пенис, лежащий спереди на ней же; Чейзер, подтягивающийся на турнике и его красивый зарытый в кучеряшках орган, ездящий перед глазами вверх-вниз; проглядывающие под ягодицами яички, пока он тянет гантели к груди…

— Зачем ты мне об этом сказал?

Герой ее навязчивых идей рассмеялся.

— Работает. Ведь так?

— Да. Работает.

Пришлось снова сжать зубы.

— Вот и для меня это работает. Чтобы крыша съехала окончательно, хватает лишь взгляда на твои торчащие через дырки соски. Или мысли о твоих волосах, рассыпанных по моим ногам, пока твоя голова ходит вверх-вниз, а губки гладят его. Прямо с неспущенными штанами. Через ширинку.

Молчать. Ничего не говорить.

Кровь моментально сконцентрировалась в паху.

— Обязательно надо было приходить в спальню в пять утра и начинать все это? Как теперь… досыпать?

Аллертон, то ли не услышал вопрос, то ли не обратил на него внимания — вместо этого задал свой:

— Я вот, знаешь, о чем думаю? Через два-три дня ты сможешь двигаться, и захочешь уйти. — Лайза не просто притихла — задержала дыхание, ожидая продолжения; сердце, почувствовав скрытую угрозу, забилось гулко и неровно. — А я этого не хочу.

Как когда-то вернулся страх — на этот раз настоящий.

— Но ты ведь меня отпустишь?

Предрассветные сумерки вновь погрузились в непродолжительную тишину.

— Отпущу. Но до этого сделаю все, чтобы ты сама не захотела уходить.

Прежде чем покинуть комнату, он наклонился сначала над одним, затем над другим соском, подержал их во рту, поцеловал, слегка прикусил и лишь после этого прикрыл за собой дверь.

* * *

Весь следующий день Лайза, которая так и не смогла сомкнуть глаз после утреннего визита, с подозрением косилась на Чейзера — не выкинет ли тот чего-нибудь еще? И вообще, адекватен ли он? Какой человек в здравом рассудке будет приходить в чужую спальню и творить подобные непотребства? На этот счет ее терзали смутные сомнения.

Мак же, как ни странно, пребывал в абсолютно благодушном настроении и вел себя вполне прилично: с утра переодел ее, накормил и, насвистывая, ушел в гараж дочинивать Мираж. А чтобы пациентка не скучала, в спальне оставил книгу.

Да, книгу.

С названием "Как распознать маньяка. Советы психолога-криминалиста".

Это что — извращенное чувство юмора?

Разминая руки и ноги с удвоенной силой, Лайза косилась на нее и фыркала. Ну, ничего, она еще отомстит этому чудовищу за издевательства над неподвижной женщиной. Вот только сумеет вернуть телу былую активность и обязательно найдет способ возмездия. Все ковры и шторы ему изрежет в дырочку. Или в звездочку.

В течение нескольких часов она упорно сгибала и вращала локти, подтягивала колени к животу, вертелась с боку на бок и напрягала мышцы. Скоро. Уже совсем скоро. При такой тенденции выздоровления понадобится от силы два дня, чтобы вывести Мираж из гаража и вернуться домой.

Конечно, если ее отпустят.

На обед была курица. После обеда еще час непрерывных упражнений в одиночестве, после выполнения которых Лайза окончательно выдохлась и уснула. Сон принес не облегчение, а грусть, так как в нем выпорхнувшее на свободу сознание видело залитую солнечным светом родную гостиную и слышало голос подруги. Блестел и дрожал в кружке чай, рядом стояла открытая пачка любимого печенья. Бубнило с подоконника радио, что-то жарилось на плите. Лайзе казалось, что она чувствует запах блинчиков… Да, блинчиков с ванилью, ее любимых.

Через какое-то время несъеденные блинчики и невыпитый чай пропали, и на их месте возник образ Мака — во сне он сделался иным: мягким, ласковым, бесконечно заботливым. Ее обнимали, гладили по лицу, что-то шептали; сердце пропиталось нежностью.

Лайза проснулась в растерянности.

Уперлась взглядом в знакомую картину и долго лежала неподвижно, размышляя о собственной жизни: пустой квартире, друзьях, ценностях, желаниях и о странном мужчине, вызывающем столь противоречивые эмоции.

Хотелось домой.

И одновременно хотелось чего-то еще.

Остаться? Задержаться на денек? Зачем? Подпустить Мака ближе, позволить себе почувствовать ту самую нежность из сна, если та проявится на самом деле? Нет, только не это. Вот что нужно унести отсюда целым, помимо ног, так это сердце.

Она что-то упускает… Что-то важное.

От размышлений непонятная тоска не ушла, а усилилась.

Лайза почувствовала, что запуталась.

* * *

Он пришел около пяти: чисто-выбритый, в свежей майке, пахнущий гелем для душа и с зажатой в руке газетой. Принес фруктовый салат и стакан сока. Убедился, что Лайза, пусть и медленно, но ест сама, и сел рядом в кресло.

— Как твои дела, принцесса?

— Хорошо.

Она не стала признаваться, что устала сидеть взаперти и что ей отчаянно хотелось выйти наружу. На улицу, своими ногами по тротуару, куда-нибудь в кафе или просто прогуляться по вечернему Нордейлу. Что толку ныть? Надо работать. И тогда будет и улица, и своя квартира, и вновь своя жизнь.

Пестрели на дне кусочки дыни, ананаса и киви. Лайза лениво насаживала их на вилку — больше гоняла по тарелке, нежели ела — и старалась не смотреть на Мака. Большого, красивого и непонятного Мака, изучающего ее взглядом. Зря пришел — она не в настроении препираться или "играть", лучше уж снова сидеть в привычной тишине.

— Как книга?

— Я ее не читала.

— Не понравился мой выбор?

Она не ответила. И так ясно, что не понравился.

— Есть планы на вечер?

— Издеваешься?

Лайза насупилась: какие могут быть планы у неходячего человека? А этому хоть бы хны — все равно задает подобные вопросы, хоть и знает, что никакой реакции, кроме испорченного настроения, не последует.

— Смотри.

Зашуршала принесенная газета — Аллертон раскрыл ее на середине и указал пальцем на пестрое объявление.

— Сегодня вечером будет гоночное шоу "РаллиЭкстрим".

Лайза жадно впилась глазами в строчки "Событие года! 15 августа, 19:00. Автостадион "Нордрайв" и картинку заляпанного грязью джипа, из-под колес которого летели комья земли.

Прочитала и нахмурилась еще больше. Да, она еще месяц назад знала об этом мероприятии, намеревалась обязательно его посетить, но… планы изменились.

Вымученная улыбка далась с трудом.

— Сходи. Развлечешься.

Аллертон покачал головой.

— Я пришел не для того, чтобы дразнить тебя.

— А для чего?

— Хотел предложить сходить вместе.

— Я пока не могу ходить.

— Как насчет съездить на моих руках?

Лайза затихла и перестала дышать — сходить? Может все-таки удастся сходить? Да, она будет болтаться на чьих-то руках, как инвалид — это стыдно, — но все же сможет увидеть одно из самых грандиозных автошоу четырнадцатого Уровня. Нахлынувшая надежда и энтузиазм угасли, стоило перейти к обдумыванию деталей.

— У меня нет одежды.

Мак некоторое время молчал и напряженно на нее смотрел. Затем сказал:

— Я купил тебе спортивный костюм и курточку на вечер. Если станет прохладно.

Теперь они напряженно смотрели друг на друга.

— А обувь?

— И кроссовки.

Фруктовый салат был отставлен в сторону; звякнула и соскользнула на одеяло вилка.

— Ты купил мне кроссовки?

— Тебе же все равно нужно будет в чем-то ехать домой. Не в туфлях же поведешь Мираж?

Настроение стремительно улучшалось; выпнутый из сердца энтузиазм принялся стучать обратно.

— А где они?

— У меня в офисе. Нести?

— Неси.

* * *

Она снова видела небо над головой. Слышала рев двигателей и толпы, чувствовала запах бензина, жареной картошки и млела от зрелищ. Прыжки с разгона через огромные картонные коробки, гонки на скорость, крэш-состязания…

Стадион ревел, бесновался, улюлюкал проигравшим басовитыми голосами, дул в бумажные трубки-пищалки и триумфальным взрывом аплодисментов приветствовал победителей.

На голове кепочка с логотипом "РаллиЭкстрим шоу", новая курточка впору, в одной руке сосиска в тесте, в другой флажок с надписью "Я умею водить!"

Лайза кайфовала в полном смысле этого слова. Вдыхала полной грудью, ерзала на пластиковом сиденье, наклонялась, чтобы высокие шапки фанатов команды "4х4 Рау-Дэг" не закрывали обзор, и с отрытым ртом, забыв про остывшую сосиску, глазела на засыпанную песком арену, где в этот момент несколько внедорожников пытались выпихнуть друг друга со сложной изборожденной препятствиями трассы.

Она едва ли чувствовала на себе руки Мака, которые то аккуратно поддерживали ее за плечи, чтобы не свалилась при наклонах, то мягко массировали шею, чтобы та не затекла от долгого сидения.

— Еще сосиску?

— Неа!

— Спина не устала?

— Нет!

— Если устанет, скажи.

— Ага.

Какое же это счастье, сходить туда, куда давно мечтал! Одно дело читать объявление в газете, другое — видеть все своими глазами, щуриться от света мощных прожекторов, размахивать флажком и что есть мочи орать любимому участнику, чтобы гнал вперед. Быть частью команды, частью всего этого, присутствовать на событии, а не просто знать о нем.

За два с лишним часа Лайза не просто выдохлась и охрипла, но так же напиталась атмосферой сумасшедшей эйфории, надышалась выхлопными газами и теперь все время улыбалась. Когда Мак выносил ее со стадиона, она радостно смеялась и стукала его по плечу наполовину отвалившимся от палочки флажком.

(Примечание автора: читать под музыку "Edvin Marton — "Miss you"" или "Paulina Isaac — "Here with me"")

— И жареную картошку?

— Да!

— И лепешку с мясом и майонезом?

— Да.

— И пирожок с вишней? Ты не лопнешь?

— Не лопнешь! Я проголодалась.

— Ну, ладно.

Все запрошенное Мак купил в придорожном кафе.

Они припарковались на возвышенности, съехав с трассы, чтобы полюбоваться видом на ночной Нордейл и перекусить. Салон тут же пропах тестом и прилагающимся к лепешке "пикантным" соусом.

Почти десять вечера, на город опустилась ночь. На холме было тихо и хорошо, свежо после шумного задымленного стадиона. Перешептывалась листва кустов, звонко стрекотали не думающие ложиться спать сверчки, вдали, к западу, сверкали зарницы — молнии без грома. Вдалеке на горизонте собрались тучи, но сюда в этот час долетал лишь свежий ночной ветерок. Пахло росой.

Картошка ложилась в желудок прожеванной жареной горкой — тяжелой, но вкусной. Раз в полвека можно себе позволить вредную еду, тем более в такой хороший вечер — Лайза уминала ее на "ура". Когда дошло до пирожка, ослабевшие от непривычной нагрузки пальцы, выпустили упаковку, и пирожок соскользнул сначала на колени, а затем и на пол.

Лайза ойкнула и сделала виноватое лицо.

— Прости, пожалуйста.

— Ничего, все в порядке.

Чейзер нагнулся и поднял картонный треугольник с надкушенным тестом с половика. Сложил его в мешок для мусора.

— Купить тебе еще один?

— Не надо, я наелась. Только вот теперь мыть машину придется, да? Прости, я растяпа.

— Ты не растяпа и скоро сможешь все нормально держать. Не переживай. Я просто заеду в автомойку и закажу чистку салона. Делов-то. Так что можешь здесь все устряпать.

Протянув ей картофельный ломтик, Мак принялся жевать свой.

Лайза перекатывала между пальцами жирный, оставляющий на пальцах крошки соли кусочек, смотрела в окно и думала о том, что это здорово, когда человек не кричит по поводу появившегося на обшивке пятна, не зацикливается на стерильной чистоте, не орет за рассыпанные по полу крошки и понимает, что все можно исправить. А ведь машина дорогая — теоретически мог бы и заартачиться.

Над небоскребами вспыхнуло еще раз — горизонт прочертила ветвистая молния. Глухой раскат грома ветер донес почти через полминуты — непогода бушевала далеко отсюда.

— Знаешь, иногда ты почти нормальный. — Зачем она начала этот разговор? То ли расслабилась, то ли впала в философское настроение. — Вот такой, как сейчас.

— Что значит "нормальный"?

— Ну, спокойный, адекватный, ведущий себя здраво. Без странных действий.

— Как, например, утром?

Ни один из них до этого момента не возвращался к тому странному предрассветному визиту, когда на майке вдруг обнаружились прорези. Лайзе вспомнился запах скотча и пороха.

— Да. Как утром. Утром ты напугал меня, а сейчас с тобой спокойно. Ты бываешь странным, разным. Иногда мне кажется, что в твоей голове куча пустых коридоров и переходов, как в запутанном лабиринте. Никогда не знаешь, куда свернет твое сознание и что за этим последует.

Чейзер перестал жевать, сложил промасленные бумажки в мешок и спокойно слушал, глядя все на те же далекие всполохи.

— У нас у всех сознание с коридорами.

— Ну, у некоторых там один проход.

— До туалета?

Она не удержалась, прыснула в кулак.

— Не важно. В любом случае, есть люди, которых можно предсказать.

— Тебе такие люди не интересны.

Лайза нахмурилась — мысленно не желала соглашаться, но в этих словах была доля правды.

— Зато с такими не страшно.

— И не интересно.

Вот ведь упертый!

— Зато их не боишься!

— А тебе и меня не стоит бояться. — Чейзер повернулся и посмотрел на спутницу; на его лицо падал отсвет далеких огней Нордейла, мягко очерчивал контур щеки и квадратной челюсти. — Я тот, кто никогда не причинит тебе вреда. В отличие от всех остальных.

Она не смогла ответить — попросту не знала, верить или нет.

— Я могу шутить, провоцировать, ходить по грани, но никогда не причиню тебе ни вреда, ни боли, Лайза.

Слова маленькими искорками проникали внутрь — в груди делалось теплее. Как хорошо. Хорошо, что тебе не сделают больно, как это важно знать, понимать, чувствовать. Верить.

— Тогда зачем ты меня провоцируешь?!

Она скуксилась и стукнула его ладошкой по колену — в отместку за утренние переживания.

Мак рассмеялась.

— Глупая, неужели ты еще не поняла, что тебе нужен такой, как я? Где-то странный, где-то нормальный, способный быть разным, удивлять. В чем-то сдержанным, в чем-то абсолютно раскованным. У тебя очень высокая тяга к адреналину и склонность, хоть ты это и отрицаешь, к сумасшедшим необдуманным поступкам. С обычным парнем ты попросту зачахнешь — он не сможет ни разделить твои разнообразные интересы, ни понять в нужный момент, ни стерпеть капризы, ни обеспечить тебя требуемым набором чувств. Ты в этом плане очень требовательна, принцесса.

— А ты сможешь?

Спросила с вызовом и тут же пожалела. Зачем? Какое ей дело до ответа?

— Смогу. — Теперь Мак смотрел ей прямо в глаза. Смотрел в них долго и глубоко, заставив внутренне размякнуть. — Я. Смогу.

Она отвернулась. Вырвалась из непонятной ловушки, из омута, затягивающего все глубже.

Странный вечер: опутывающий мягким войлоком разговор, желание сделать шаг ближе к запретной черте, но к какой именно? Лайза чувствовала, что плывет в очаровании момента, когда ничего еще не ясно, но вот-вот может произойти что-то особенное.

Если она позволят. Если они позволят.

Аллертон еще какое-то время смотрел на нее — она чувствовала на себе его внимательный взгляд, — затем отвернулся. В открытое окно влетел пахнущий дождем ветер; громче зашептались кусты. Теперь повернулась и принялась рассматривать знакомый профиль она.

Красивый. Слишком красивый, на ее взгляд, мужчина. Дерзкий, мужественный, жесткий, с прожилками мягкости. Невероятно притягательный — хочется трогать его, мять, разобрать на части, посмотреть, что внутри, примерить к себе, а затем, убедившись, что все идеальное, собрать обратно в человеческий образ и зарыться в теплые ладони.

Нет, такому точно нельзя отдавать сердце, но вот все остальное…

Взгляд медленно переполз на его губы.

Губы… о, эти грешные губы; забывала ли она в последние дни о них хоть на минуту?..

Да, она сейчас решится, Лайза знала это. Шагнет за запретную черту. А как же еще? Прийти в шоколадный магазин и не попробовать ни одной конфеты, не открыть ни одной обертки, не надкусить ни одной вкусняшки?

Да, возможно, у них разные характеры. Возможно, они вообще нигде, кроме постели, не окажутся совместимы, но уйти из магазина с пустой сумкой? Нет уж, она попробует все, до чего дотянется: будет долго катать вкус сладости на языке, жевать мягкую карамель и смаковать орешки. Заляпает шоколадом все ладони и пальцы, а после будет долго их облизывать.

— Ты… — Слова вдруг застряли в горле, едва она решилась произнести рвущийся наружу вопрос. — Ты еще ни разу не целовал меня. Почему?

Он повернулся с тем едва заметным мерцающий блеском в глазах, какой иногда проявлялся во время излюбленных им провокаций. Лайзе показалось, что ее притянули магнитом и погрузили в невидимый шар, наэлектризованное поле, и она, хоть не последовало ни единого движения, уже принадлежала Маку, каким-то образом попала в его сети, оказалась опутанной направленной на нее сексуальностью.

— Хочется, чтобы женщина не просто была не против. Хочется, чтобы она тоже хотела этого поцелуя. Жаждала его, как и я.

Вечер, тишина салона и эти глаза напротив; Лайза, прежде чем ответить, успела увидеть помахавшую на прощание логику, мол, все, оставайтесь тут, а я пошла.

— А я хочу. Хочу этого поцелуя.

— Хочешь так же сильно, как и я?

— В сто раз больше, по-моему.

Даже не произнесла, промямлила.

Застывшая было на пороге логика обреченно хлопнула дверью.

Чейзер приблизился, подался вперед совсем чуть-чуть, а сознание уже сделало кульбит, провернулось вокруг собственной оси и вымело из себя остатки рационализма. Так срываются с диеты, набрасываясь на сладкое, затягиваются первой за месяц сигаретой, с облегчением выбрасывают в мусорку записку "начинаю новую жизнь с понедельника". Пусть будет, что будет. Пусть будет хоть что-нибудь. Нет, пусть будет все!

Его лицо застыло в нескольких сантиметрах от ее. Всего лишь на миг.

— Понимаешь, на что идешь?

— Нет.

— Прекрасно.

И он поцеловал ее. Жар дыхания, вкус губ, легкое покусывание, соприкосновение языков… Лайза не просто расплавилась, она приклеилась к Чейзеру. Разрешила проникнуть в себя, ментально сдалась, сама же помогла разрушить высокие стены и распахнула ворота. Она хотела его целовать, хотела чувствовать, хотела вдыхать, хотела бесконечно ощущать этот контакт; и то поле, что окружило ее ранее, теперь наполнилось огнеопасной страстью.

Мак покусывал краешки губ, нежно посасывал язычок, ласкал, наслаждался, чуть замедлялся и снова возобновлял напор. Ей хотелось рычать. Хотелось кусаться, царапаться, сорвать с себя всю одежду и прижаться к обнаженному мужскому телу.

Их дыхание сделалось хриплым. Поцелуи переместились на шею, мужские пальцы сжали затылок, заныла от сладкой боли прикушенная мочка уха.

Он оторвался от нее почти что с ревом, с треском разрываемого вихря.

— Женщина, я сейчас трахну тебя прямо в машине!

Опустил подбородок, медленно и глубоко вдохнул, посмотрел на нее по-звериному.

Дрожащей от возбуждения Лайзе стало все равно как и где. Она уже в шоколадном магазине, заветная обертка на расстоянии вытянутой руки, и через секунду будет возможно дотянуться.

— Я согласна и в машине. Или дома. Где угодно. Выбирай…

— Это твое да?

— ДА!

Галька вылетела из-под бешено завращавшихся колес с одновременно зажегшимися фарами. Вторя нестерпимому возбуждению пассажиров, затрясся на ухабах резво сдающий назад автомобиль.

Дорогу она не запомнила.

Как не запомнила, чья это была спальня и куда разлеталась одежда. Запомнила лишь тяжесть и сладость навалившегося сверху тела, собственную жажду и жадность, протягивающую навстречу щупальца, желание обнять, быть сдавленной в крепких руках и звериную нечеловеческую страсть, граничащую с похотью.

Ее сжимали и она, как могла, сжимала в ответ. Возвращала поцелуи с утроенным жаром, никак не могла насытиться прикосновениями и еще больше той мужской энергией, что пропитывала насквозь, концентрировалась где-то в животе и светящимся столбом пронизывала до макушки.

Да, да… целуй соски, соси их, обдавай горячим дыханием, рычи. Не освобождай запястья, кусай ушки, нагло раздвигай своим телом бедра. Напирай, наваливайся, забирай… О, не томи, нет-нет, только не томи, вдавившись прямо туда, погрузись глубже… пожалуйста… пожалуйста… проникни…

Когда Мак проявил истинную суть — "ну, кто здесь мужчина?" — и погрузился в нее, Лайза потеряла остатки мыслей. Ее распластывали, прижимали к кровати, в нее входили так глубоко, что становилось трудно дышать. Жар его тела, скольжение вперед-назад, собственные стоны… Ей казалось, что ее берут не членом, что дело даже не в огромном проникающем до глубочайших точек органе, а в том, что невидимой силой завоевывают, связывают и обволакивают саму ее женскую сущность. Что настоящая борьба и страсть протекают не здесь, на поверхности, где скользят друг по другу тела, а где-то вне пределов физической оболочки. Именно там Мак заявлял все права: брал, ввинчивался, окружал, растворял в себе.

Память не оставила лишних деталей: ни сколько прошло времени, ни как долго все продолжалось. Только нужные: ее бурный, сотрясающий каждую клетку оргазм; подмятое, сжатое крепкими руками тело; продолжающий скользить внутри сделавшийся почти стальным член и через какое-то время, сопровождающиеся хриплым рыком, судороги мужских ягодиц под ее пальцами.

А потом была теплая пустота — вязкая, наполненная сладостью и мягкостью; разбуженный фонтан все еще изрыгал, выплескивал на поверхность сгустки света — отголоски судорог оргазма, и липкий, сделавшийся мягким пенис, вдавившийся в ее попку, когда они, изнуренные, лежали на боку.

Тишина, удовлетворение, покой. Довольный усмиренный Бог страсти.

Лайза так и заснула — разнеженная, мягкая, доведенная в сознании почти до амебной примитивности — в чужой спальне, в руках Чейзера.

* * *

Сквозь занавески сочился утренний свет.

Наверное, нужно было корить себя и переживать.

Думать, заниматься самобичеванием, делать выводы и работать над ошибками, но Лайзе, почему-то не хотелось. Лежа с закрытыми глазами, она улыбалась; живот поглаживала теплая мужская ладонь.

— Ты еще вкуснее, чем я думал.

Какой же хриплый у него со сна голос. Ее улыбка растеклась шире. Нет, она так и осталась амебой — логика домой не вернулась.

Да, вчера она пришла в магазин, стянула с полки трюфель, рассосала его и зажмурилась от удовольствия. Хорошо? Да просто чудесно, чего врать-то…

Насытилась ли она?

Лайза прислушалась к внутренним ощущениям и с некоторым стыдом призналась себе, что нет, скорее, оголодала. Один трюфель — это мало. Это затравка. Теперь хотелось еще парочку и вон ту шоколадку и… в общем, нет, из магазина она уйдет только тогда, когда перепробует решительно все. Дотянется до самого вкусного, набьет им не только полный рот и желудок, но и доведет до эстетического экстаза все центры возбуждения.

Странно, она как будто перестала быть собой, сделалась кем-то еще, другой Лайзой: немного распущенной, раскрепощенной, свободной и крайне этим довольной. Без мыслей, без самоупреков, без надоевших до зубной боли рамок в голове.

Это с ним она становилась такой. Именно с ним, с этим мужчиной…

Нет, некоторый стыд все же был. Не стыд даже, напряжение: что будет дальше? Постель всегда усложняет отношения. А у них и отношений вроде бы нет…

Последняя мысль быстро отправилась в дальний чулан; прижимающийся сзади орган, ранее расслабленный, теперь значительно увеличился в размерах и нагло вжался в ягодицы.

— Это что — "Доброе утро"?

— Именно. Привыкай. Так будет каждое утро.

— Ну уж нет!

Лаза рассмеялась и перевернулась на спину, открыла глаза и залюбовалась чуть помятым спросонья лицом с зеленовато-коричневыми глазами и отросшей щетиной.

— Если у вас, мужчин, с этим просто, то нам, женщинам, знаешь ли, требуется больше времени. Мы так быстро не раскачиваемся.

— Вы прекрасно раскачиваетесь, если делать все правильно: аккуратно, медленно и очень ласково. Пальчиками, а лучше языком…

Она покраснела прямо с утра. Ох уж эта дьявольская улыбка!

Чтобы скрыть смущение, Лайза вновь повернулась набок.

— Мы будем пробовать разные способы. Каждое утро находить что-нибудь новое.

Какое еще каждое утро? У них осталось от силы одно или два. Сегодняшнее и завтрашнее. Но об этом вслух не стоит, не сейчас.

Шеи коснулся мягкий пробуждающий во всех смыслах поцелуй.

— Не думай, что у тебя все выйдет так же легко, как вчера: дотронешься — и я твоя.

— М-м-м? — промурчали в ответ. — Ты так думаешь? Неужели будешь сопротивляться?

Незаметное движение бедрами, и вставший пенис проскользнул между ягодицами, уперся прямо во вход; Лайза попыталась вывернуться.

— Эй, какой же ты наглый!

Руки тут же прижали ее к крепкому мужскому животу и надежно зафиксировали на месте.

— Я? Не-е-ет. — Мягкий, елейный голос. — Наглый, это когда вот так.

Очередное секундное движение и упругая головка погрузилась внутрь на несколько сантиметров. Погрузилась легко и плавно. Значит, она, вопреки собственным убеждениям, раскачалась и увлажнилась довольно быстро.

Если с ним вообще возможно "просохнуть".

Лайза дернулась еще раз. Не сильно, больше для того, чтобы не показать, что уже сдалась, хотя меж бедер все плавилось, исходило жаром и пульсировало. С каждой секундой влагалище все сильнее истекало влагой.

Леденец. Леденец, насаженный на палочку — вот кем она себя чувствовала. Насадили и зафиксировали. Хотелось насадиться глубже, но Лайза не решалась двинуться, боялась, что крышу сорвет окончательно.

— Ну, как, это наглый? — продолжали мурчать сзади. — Нет, я думаю, еще нет. А если так?

Член скользнул глубже и снова застыл; хотелось дрожать от того, насколько приятно и сладко распирало изнутри.

— А теперь? — шепнули в ухо.

— Ты не просто наглый… — хрипло ответила Лайза. — Ты невыносим.

— Нет, невыносимым бы я стал, если бы сделал так.

Мягкое надавливание, и теперь она "леденец": насадилась на палочку почти до основания. Из горла вырвался непроизвольный стон.

— Невыносим!

— Замечателен.

Мак начал медленно двигать бедрами, вошел до конца, застыл, неторопливо вышел, почти выскользнул и вновь плавно вошел внутрь. Одна рука сползла с живота, и пальцы принялись нежно поглаживать скользкий разбухший клитор.

— Ненавижу… твою… утреннюю… беспринципность…

— Так и скажи, что тебе сладко.

Горячее дыхание на шее, проникший на всю длину член, не думающий останавливать поступательные движения, и аккуратно ласкающие пальчики. Теперь Лайза дрожала всем телом. Этот демон все делал правильно. Слишком правильно. Если он ускорится, то развязка для нее наступит быстро.

— Ты всегда… получаешь желаемое?

Трущиеся о бедра мужские ноги, вдавившийся в попку пах.

— Да, принцесса. А сейчас я крайне желаю тебя.

Темп ускорился. Сознание Лайзы поплыло — синхронно работающие пальчики и этот поршень… о, создатель… она перестала замечать направление движения, внутрь-наружу — все слилось в единый нарастающий сладкий комок где-то внизу живота.

— А теперь я не наглый?

— Теперь нет…

— Чудесный?

— Просто слов нет…

Темп ускорился еще; Мак согнул колени. Лайзе казалось, что ее подкидывает его тазом, каждое движение теперь неумолимо приближало к взрыву вертящегося огненного шара, к тем сладким судорогам, которые сотрясали тело накануне.

О, этот дьявол умеет не только соблазнять… Он знает… как… доставить… удовольствие…

Пенис внутри набух, сделался невероятно твердым (значит, не одна она почти соскользнула с грани), пальцы неугомонно потирали, поглаживали, теребили.

— Я больше не могу… Пожалуйста…

— Давай, принцесса… — Мочка ее уха оказалась прикушенной. — Порадуй приставшего к тебе с утра мальчика.

— О-о-о…

Его слова добавили возбуждения, и Лайза не выдержала. Задергалась, как от электрического разряда и закричала; под ее судорожно сжавшимися пальцами треснула наволочка, хриплые стоны наполнили весь этаж.

Уже сквозь сладкую пелену она чувствовала, как достигший максимального размера орган "вдолбился" в нее еще несколько раз, после чего спальню сотряс и низкий хриплый рык Мака.

* * *

На этот раз они мылись вместе.

Лайза почти могла стоять, почти, если бы не висела на мощных плечах, пока мыльные руки Мака скользили по ее телу; колени дрожали, переминались на влажном полу ступни. Струи горячей воды стекали по шее, спине, ягодицам; пар наполнил душевую плотным туманом.

Мысли сделались облаком, подобно пару, растеклись по углам и зависли где-то под потолком. Голова пустая и легкая, телу хорошо, душа в раю. Лайза не могла и не хотела говорить, только чувствовать поглаживания пальцев, слизывать соленые капельки с кожи, к которой прижимались ее губы.

Он был таким горячим, таким ласковым, таким… чудесным. Да, именно этим словом Мак назвал сам себя и был прав.

Нечто чудесное — это то, во что превратилось перетекшее из замечательного вечера утро.

* * *

(DJ Feel & DK Rich-Art — This Feeling (Pop extended))

Ее ноги и руки двигались. Тело вновь слушалось ее!

Лайза радовалась этому факту, как до того не радовалась ни одному другому — могла сама есть, одеваться, ходить, пусть осторожно (мышцы казались чуть вялыми и отвыкли от нагрузки), но все-таки. Да, болели бедра, но причина именно этой боли крылась не в продолжающихся разрушительных процессах, нанесенных ранее, а в бурно проведенной ночи, и Лайза улыбалась, ощущая ее.

Впрочем, улыбаться она продолжала и в туалете (в одиночку), и умываясь, и пытаясь расчесать длинные волосы тонкой пластиковой расческой, найденной в ванной Мака.

Все! Жизнь удалась! Осталось совсем чуть-чуть, и можно ехать домой.

День прошел на подъеме.

После сытного завтрака они вдвоем переместились в кинотеатр, где вместе хохотали над какой-то комедией, а развеселившись, закидали друг друга и все вокруг попкорном. После, напоминая двух расшалившихся котят, долго барахтались, обнимались и целовались на кожаном диване, пока вновь не оголодали. Искушение вновь заняться любовью вспыхивало при каждом прикосновении, но Мак, как ни странно, проявив заботу, сам настоял на коротком отдыхе.

Залитая солнцем кухня, белые деревянные панели, запах еды из ресторана и ставшее привычным лицо напротив.

Лайзе казалось, что она проживает параллельную жизнь. Не свою собственную, а чью-то еще. Здесь, в чужом доме, она веселая и распущенная, беззаботная, как скользящее по синеве неба облако, разглядывающая привлекательный торс с мощными плечами и забывшая, что нужно о чем-то думать, а ведь должна быть… должна быть спокойной, рассудительной, не сорвавшейся с цепи дурочкой, рассекающей по коридорам в одной майке и мечтательно вздыхающей при мысли о том, что скоро вновь окажется в жарких объятьях ставшего родным дьявола…

Стоп. Каким еще родным?

Ей завтра ехать домой. Завтра жизнь изменится на привычную спокойную и размеренную. Без дьявола в ее гостиной. Поэтому единственное, чего не стоит делать, каким бы ни был этот чудесный день, так это терять голову.

Разговор на щекотливую тему зашел уже вечером.

Стоило Маку выпустить ее из рук (что за последние часы случалось крайне редко) и подняться с дивана, чтобы просмотреть пришедшее на телефон сообщение, как Лайза тут же собралась комочком, подтянула под себя ноги и принялась выжидать удобного момента.

Приглушенный свет, бежевые стены, полки с книгами, дорогая мягкая мебель, ощущение покоя. Как быстро она освоилась в чужом доме. Здесь она прожила последние несколько дней. Здесь перенесла весь спектр ощущений: боль, отчаяние, страх, надежду на выздоровление, радость выздоровления, окрыленность от первых движений, затем счастье, восторг и полную беззаботность. Здесь ей подарили ласку, заботу, нежность. А кое-где провокацию и очень даже нужную грубость.

И отсюда завтра придется уйти. Как странно.

На стеклянный кофейный столик падало отражение высоко широкоплечего мужчины, держащего в руках телефон. Отражение набирало смс. Лайза перевела взгляд на оригинал.

В эти короткие темные волосы теперь так часто зарывались ее пальцы. Эти покрытые короткой щетиной щеки целовали ее губы. А уж эти греховные губы… где они только не побывали. Мощная шея, на ней темный шнурок с маленькой статуэткой какого-то божества, колечко на мизинце — слишком много знакомых вещей — легко привыкнуть.

Здесь она стала другой Лайзой, не собой — легкой, бездумной, глупо-радостной, как рисунок из фруктов на шапке воздушного торта. Перестала вообще чем-либо тяготиться. Попала в надежные руки и примурчалась, а ведь снаружи текла другая жизнь — та, в которой нужно принимать самостоятельные решения, свободная жизнь со своими личными установками, правилами, распорядком, которую Лайза так любила и по которой скучала все эти дни.

Мак положил телефон на стол и улыбнулся. Лайза мгновенно подобралась, прикусила нижнюю губу и улыбку не вернула. Зеленовато-коричневые глаза прищурились; Чейзер не стал торопить, терпеливо ждал начала разговора, и она начала:

— Я уеду завтра.

В гостиной повисла пауза. Тишина, застывшие предметы, безразличные к людской суете: расшитая узорами наволочка на диванной подушке, корешки книг, привалившихся друг к другу, торчащие из тонкой черной вазы ветки давно засохшего растения.

— Оставайся.

Он внимательно смотрел на ее лицо, и от этого сердце почему-то ускоряло ход.

— В смысле?

— Оставайся. Переезжай сюда, живи со мной, нам будет хорошо вместе.

От прозвучавших слов накатила сюрреалистичность и растерянность. Лайза почувствовала, как ее рот приоткрылся. Переезжать? Для совместной жизни? Все так быстро, слишком быстро. Необдуманно, непроанализированно.

— Я… — она запнулась, не сумела сразу сформулировать мысль, — я подумаю. Мне надо время. Поеду домой, а там потихоньку подумаю, ладно?

Мак продолжал неподвижно стоять напротив, лишь его взгляд сделался серьезнее, глубже.

— Нам хорошо вместе.

Она развела руками.

— Ну да, хорошо…

— Будет еще лучше.

— Мы превратим этот дом в траходром, если ты это имеешь в виду…

— Мы любой дом в него превратим.

— Вот именно. А я этого…

— Не хочешь?

"Хочу!" — чуть не выпалила Лайза. — "Только хочу не только этого, а чего-то большего: чувств, душевного проникновения, понимания, которое приходит со временем".

— Нам нужно время, Мак. Мы друг друга почти не знаем.

— Мы знаем все, что нужно.

— Нет. — Казалось, что все ее доводы гнутся под его железной логикой. — Не знаем. Давай потихоньку. Не будем гнать.

Он промолчал. Медленно вздохнул, засунул руки в карманы джинсов, стал совсем серьезным, почти отчужденным.

— Завтра я уеду. А там время все покажет.

Ей не ответили вновь.

Лайза отвернулась, чувствуя, как черта, разделяющая два мира, делается жирной и углубляется сквозь пол.

Он отпустил.

Но прежде чем отпустить, всю ночь рычал на ней и в ней зверем. Клеймил без слов, что-то доказывал, втолковывал, а она лишь плавилась, не умея противостоять. Сдавалась напору, рукам, губам, немым утверждениям, тихо поддавалась безмолвным указаниям, обнимала и ласкала в ответ.

Утром он выдал ей сумку, чтобы сложить в нее вещи, еще раз проверил Мираж и отказал в просьбе подарить картину из спальни.

— Зачем она тебе?

— Сожгу.

— Незачем.

Мягко, с какой-то глубинной тоской и нежностью поцеловал на прощание, бросил короткое: "Мы скоро встретимся" и нажал кнопку на пульте.

Дверь с шуршанием поползла вверх.

Лайза завела мотор и, стараясь не смотреть в зеркало, выехала из гаража навстречу серому Нордейловскому утру.

Глава 6

По лобовому стеклу накрапывал дождь, дворники смахивали капли в сторону.

Лайза смотрела на дорогу и почти не видела ее. Как давно она не сидела за рулем, как давно не ехала куда-то по собственной воле, не выбирала направление, не была одна.

Пять дней назад был жив Гарри.

В то утро она мылась в своей квартире — уверенная в завтрашнем дне — и знала чего ожидать вечером. Точнее, думала, что знала. А теперь возвращалась назад в свой дом из чужого места, все на том же Мираже — теперь починенном — с незнакомой сумкой, в котором лежала испорченная блузка, туфли со сбитой набойкой, новый спортивный костюм и флажок "Я умею водить".

Почти бред. Вставшая на дыбы и изогнувшаяся змеей жизнь.

Шуршал под колесами мокрый асфальт, из водостоков на углах домов лились тонкие струйки воды, плыли над тротуарами разноцветные купола раскрытых зонтов.

А за спиной остался взгляд. Взгляд охотника и его сделавшиеся родными руки.

Лайза старалась об этом не думать.

* * *

Разговор длился долго и сопровождался деталями, мыслями, эмоциями.

Элли, белокурая знакомая Элли, одетая в вязанную кофточку и серые брюки, несколько раз во время него пыталась доесть шоколадное печенье, но ее рот то и дело изумленно распахивался, а в глазах отражался такой вихрь разнообразных чувств, что Лайза терялась. Подруга не перебивала, но чувствовалось, что на протяжении всего рассказа ей отчаянно хотелось о чем-то сказать.

Стоило словам иссякнуть, как на светлой уютной кухне воцарилась тишина. Смотрели за окно белые высохшие за время отсутствия хозяйки цветы в вазе; спали электрические свечи в люстре над столом — хватало дневного света.

— Поверить не могу! Ты все это время была у Мака! У нашего Мака Аллертона!

Надкушенное печенье в тонких пальцах Эллион дрожало.

— Что?! Какого еще "вашего"?

Настал черед Лайзы подавиться чаем.

— Да того самого, "нашего"!

Кружка с остывшим напитком отъехала в сторону.

— Что ты имеешь в виду?

— Он работает вместе с Реном в отряде специального назначения. На Комиссию. Я и знаю его с тех самых пор, как мы встретились.

— Так ты хорошо его знаешь?

— Ну, конечно!

— Поверить не могу!

Глубокие синие и нежно голубые глаза неотрывно смотрели друг на друга; спустя несколько секунд молчание прервалось потоком объяснений.

— Ну, не так чтобы очень хорошо, но достаточно хорошо, ведь сколько времени прошло… Он единственный охотник такого рода на всех Уровнях, насколько я знаю. А я, представляешь, все это время гадала, знаешь, даже злилась на Рена, я ведь просила его отыскать тебя, ходила за ним хвостом, почти умоляла. Тот в какой-то момент пообещал помочь, затем что-то выяснил, но мне говорить не стал. Только и твердил: "Успокойся, с ней все в порядке. Скоро она будет дома и тебе позвонит". Вот ведь хам! Значит, он все это время знал, что ты была у Мака! — Элли обреченно взмахнула руками и покачала головой. — Ну, конечно, знал. Как он мог не знать…

Ошарашенная Лайза молчала.

Мир-то, оказывается, теснее, чем она думала — стоило наткнуться на парня, как он оказался коллегой Рена Декстера. Того самого Рена, в которого она однажды закинула утюгом, пытаясь расшибить ему голову… Точно, такие могли оказаться "парой гагар" — темперамент схож.

— Слушай, так это же классно! — Элли непонятно отчего вдруг испытала приступ восторга. — Нет, я не про то, что тебе пришлось испытать вначале, это очень больно, а вот про остальное. Это же начало красивейшего романа — завораживающего страстного романа!

— Эй, все уже, наверное, закончилось.

— Ты так думаешь? Вот глупая! Ты, похоже, совсем его не знаешь. На моей памяти он еще ни разу никем серьезно не увлекался, а тут такое. Послушай, а вы ведь действительно похожи! И почему я раньше об этом не подумала: оба гонщики, оба немного сумасшедшие со своим увлечением. У тебя как раз характер дикой кошки — немудрено, что ему понравилось.

— Элли! — угрожающе рыкнула Лайза, но вышло неубедительно. Подругу несло.

— Вас надо было раньше познакомить, тогда тебе не пришлось бы пройти через погоню, хотя вывернулось все просто замечательно.

— Перестань уже! Говорю тебе, все, дальше мы пока ничего не планировали.

Эллион наконец умолкла, но восторг из ее глаз не исчез — лишь притаился где-то в глубине за радужной оболочкой.

Лайза, чтобы избежать сверлящего взгляда, принялась разглядывать изогнутую спинку крана над раковиной, затем кнопки на кофеварке.

Послышался робкий вопрос:

— Он тебе не нравится, да?

Она вздохнула и какое-то время сидела молча.

— Да, нравится. Только понимаешь… — В кухне снова повисла тишина; нагроможденные друг на друга кастрюли так и стояли на дальней плите, стояли с тех пор, как она покинула квартиру утром. — Я не знаю, что будет дальше. Если честно, пока не могу представить нас вместе. Мак слишком властный… иногда прямо слишком. Доминантный. И если ты в свое время искала такого, то я нет. Я не хочу, чтобы мне постоянно указывали, что делать, как думать, куда идти. Хочу решать сама.

— Ты и будешь решать сама.

— Не уверена. Разве Рен не говорит тебе, что делать?

Эллион задумчиво молчала, вычерчивая краешком ложки по столу невидимые линии.

— Иногда говорит. Но это не ощущается приказом или давлением. Обычно он что-то планирует, думает при этом рационально, и у меня даже мысли не возникает артачиться.

Лайза вздохнула.

— Ты поспокойнее. А я, если мне скажут, что делать, могу и взбрыкнуть.

— Но Мак не Рен. Зачем сразу подводишь общую черту? Характеры могут быть схожими и все же различными. — Белокурые длинные локоны колыхнулись в такт кивнувшей голове. — Не торопись с выводами. Дай ему и себе шанс. Не выйдет, так не выйдет, но все равно попробуй. А вдруг в итоге получится что-то чудесное?

— Не знаю.

— Вот именно. Не знаешь. А ведь в этом незнании есть своя прелесть. — Элли мечтательно вздохнула и улыбнулась. — Когда сидишь и не знаешь, позвонит или нет. Когда думаешь о нем часами и перебираешь в памяти все сказанные слова и те, что еще не сказал. Когда совсем не знаешь, что и как повернется дальше. Мне кажется, самый классный момент — это как раз зарождение. Вот эта самая робость, смущение, сомнения, терзания.

— А разве у вас сейчас плохо?

Улыбка на лице подруга сделалась нежной, какой-то светящейся.

— У нас все и сейчас замечательно. Честно, не обманываю. Каждый день думаю о том, как же мне повезло. Но все-таки тогда, когда все только начиналось… Что-то в этом есть.

— Угу, — Лайза хмуро кивнула. — Там была ловушка в твоей голове и Корпус. Больше там ничего не было.

— Было. Там было вот это самое начало, что есть сейчас у тебя.

Кухня вновь наполнилась тишиной — слова стихли, подруги задумались каждая о своем.

Через пару минут Лайза озвучила вывод из собственных измышлений:

— Ладно, я дам этому шанс, а там посмотрим, что будет.

— Супер! Молодец! — В голубых глазах снова показался скрывшийся было восторг. Какое-то время Элли молчала и счастливо улыбалась. Затем изрекла: — Знаешь, а здорово, что так вышло! Вот, правда, здорово! Будем дружить семьями…

— Тьфу на тебя! Опять ты за свое!

Ответом на притворное негодование послужил звенящий, наполненный искренней радостью, смех.

(Следующий отрывок написан под "Laam — De Ton Indifference")

Весь оставшийся день после ухода подруги Лайза старалась занять себя чем-нибудь полезным: вытирала пыль, расставляла по местам кухонную утварь, разбирала почту. Среди счетов, рекламных листовок и газет нашлось и письмо без обратного адреса и дополнительных пометок, в нем лежала справка от некого доктора по имени Стивен Лагерфельд, заверяющая в том, что последние дни мисс Дайкин провела в частной клинике, где лечилась от некой желудочной инфекции.

Лайза прочитала это и фыркнула. Не от желудочной инфекции она лечилась, а от сердечной. И лечилась, похоже, неудачно.

Поле даты окончания лечения стояло свободным. Туда полагалось вписать любое число самостоятельно.

Умно. Что ж, начальник будет удовлетворен справкой, тем более печать неизвестного врача выглядела внушительно и содержала множество сокращенных аббревиатур, индуцируя наличие ученых степеней.

Хорошие у Мака, должно быть, друзья. Спасибо им за помощь.

Лайза терла, скребла, драила и не могла остановиться. Чистила ковры мокрой тряпкой так тщательно, будто в шкафу не стоял моющий пылесос последней модели — катастрофически сильно требовалось занять чем-нибудь руки.

Ей все казалось, что она побывала на пьянке, грандиозной затянувшейся на несколько дней вечеринке, и теперь пытается вернуться к нормальной жизни, очистить голову и наконец-то протрезветь. Вычистить из организма наличие следов непонятной эйфории, прекратить балаган скачущих в голове мыслей и зажить по-прежнему — стабильно и размеренно.

Не выходило.

За окном медленно темнело, продолжал накрапывать дождь.

Плыли под окнами зонтики, разбрызгивали лужи колеса машин, зажигались спрятавшиеся в кронах уличные шарики-фонари.

Изысканно обставленная квартира сияла чистотой — ни соринки, ни пылинки, вещи на своих местах. Телефон молчал.

В девятом часу вечера Лайза наконец отложила тряпку и пошла шерстить холодильник — наступило время ужинать, и на полпути к кухне поймала себя на мысли, что от стерильной чистоты в квартире стабильнее не стало ни в голове, ни в сердце. Неотрывно преследовало непонятное щемящее чувство, внутри пустовал какой-то кусок, чего-то хотелось, например, свернуться комочком в углу дивана и тихо грустить.

Она остановилась у стола и огляделась.

Все ведь в порядке? Вот она, старая привычная жизнь. Радуйся, дыши полной грудью, танцуй от счастья и наслаждайся. Завтра на работу; там, наверное, проектов накопилась гора, коллеги обрадуются ее возвращению…

Чего же не хватает?

Взгляда зеленовато-коричневых глаз? Ощущения наполненности, в последние дни захлестывающего океанским прибоем, азарта, приподнятого настроения, щекочущей интриги? Картины с желтыми и синими линиями?

Нет. У нее свои картины — лучше. Пейзажи, натюрморты, никакой абстракции.

Приготовленный из оставшихся яиц омлет показался безвкусным.

Ополоснув тарелку и чашку с недопитым чаем, Лайза честно пыталась читать. Потом смотреть телевизор. Потом, отодвинув занавески, долго созерцала опускающиеся на город сумерки.

Почему грустно? Потому что молчит телефон? Потому что наступила та самая неизвестность, которой так восторгалась Элли?

И пусть молчит — еще не время звонить. Она еще не разобралась ни с мыслями, ни с чувствами.

В груди продолжало щемить.

Странно, но именно теперь — с работающими конечностями — Лайза по непонятной причине ощутила себя настоящим полноценным инвалидом и с удивлением осознала, что инвалид — это не наличие поврежденных рук или ног, а состояние души.

Поборовшись, но так и не сумев избавиться от сосущей тоски, час спустя она отправилась спать.

* * *

Высокие каблуки, уложенные волосы, идеальный стильный, но строгий наряд — довольная Лайза шла от кабинета начальника с высоко поднятой головой, сдержанными кивками приветствуя коллег. Лучший дизайнер отдела вернулась. Кто-то искренне радовался, кто-то перешептывался. Собственное отражение в стеклянных перегородках коридоров радовало глаз.

Майлз Кетч — директор "ИнтероАрт" — воспринял возвращение мисс Дайкин с видимым облегчением. Покрутил в руках справку от доктора, повздыхал и кратко посочувствовал, пообещал выдать компенсацию за дни лечения и тут же вручил кипу заявок на разработку новых дизайнов.

— Тут у нас дорогие клиенты. Не хочу отдавать их новеньким — знаю, что только ты сделаешь все по высшему разряду. Готова приступать? Времени в обрез, но гонорар будет достойным. Сделаешь в срок?

— Конечно.

Покинув директора, Лайза еще раз мысленно поблагодарила неизвестного доктора за справку, завернула на офисную кухню за чашкой кофе, обменялась парой "приветов" и направилась к рабочему месту. Увесистая папка оттягивала руки.

Значит, новые дизайны. Отлично. Энергия била ключом, вероятно, на самочувствии сказалась ночь, сплошь заполненная эротическими снами — к утру Лайза не просто бодро рассекала по квартире — летала от скопившегося в теле возбуждения.

Прогревшийся монитор, стук клавиш, описание заказов и тонкий почти незаметный поток мыслей о Чейзере на фоне. Как он сегодня, что делает, о чем думает? Скучает ли так же сильно, как и она?

К обеду Лайза закончила рисовать первый проект и удовлетворенно откинулась на спинку кресла. С экрана на нее смотрела почти полная копия гостиной Аллертона: та же мебель, шкафы, полки, книги. Она изменила только окраску плафонов и штор, приглушив бежевый и добавив на стены пару картин. Еще сделала ковер более пушистым и сдвинула телевизор вправо. Все именно так, как бы она сделала в реальной жизни.

Глядя на картинку, Лайзе казалось, что она так и сидит на том самом диване, в объятиях Мака, разглядывает декоративные ветки в вазе и нежится в том самом радостном бездумии, какое накатывало всякий раз, стоило Чейзеру оказаться рядом.

А схожесть с реально существующей комнатой? Так ведь клиент и хотел дорогой люксовый вариант в темных коричневых тонах, с кожаной мебелью и удобным расположением объектов. Никто и никогда не узнает, что именно эта идея возникла не с пустого места, а всплыла из тоскующего по недавним событиям сознания.

После короткого перерыва Лайза закончила рисовать еще два интерьера — спальню и кухню для того же дома. На этот раз просто дала волю воображению, абстрактно представив, где еще им с Маком было бы уютно. Получилось замечательно — изысканно и красиво.

Директор, проглядывая свежеотпечатанные эскизы, сиял. Еще не успев отойти от двери, она услышала:

— Мистер Беручо? Это Майлз Кетч. Я хотел бы пригласить вас для оценки первых набросков. Да-да, уже готовы, все выглядит замечательно. Когда вам будет удобно подойти?…

Лайза тоже сияла.

К шести вечера она успела отрендерить несколько новых текстур, настроить освещение для наброска будущей ванной, полистать паттерны для обоев в коридоре и загрузить модели узорных плинтусов, которые собиралась использовать в завтрашней работе.

В какой-то момент общий монотонный гул этажа распался на членораздельную речь, в которой участвовали двое. За невысокой перегородкой переговаривался Адам Ленски — сосед Лайзы по мини-офису — и кто-то еще, чьего голоса она не узнала.

— …нет, Гарри так и не появлялся. С той недели его никто не видел.

— Домой ему звонили?

— А как же. И звонили, и приходили: ни его самого, ни машины. Как в воду канул. Провалился старина Олдридж.

Собеседник помолчал.

Лайза перестала печатать, застыла и прислушалась; с белой стенки кофейной чашки на нее смотрел и улыбался желтый смайлик с надписью "Жизнь хороша!"

Для кого-то хороша, а для кого-то уже закончилась.

По спине пробежал холодок. Через секунду вновь послышался незнакомый голос.

— Ладно, если все-таки появится, ты ему передай, что я заходил.

— Передам, Харви. Давай, до встречи.

Шорох бумаг, рукопожатие (его она не услышала, но представила), звук удаляющихся по коридору шагов. Неизвестный Харви ушел.

Лайза убрала руки от стола и привалилась к спинке кресла.

С повешенного на гвоздь календаря на нее смотрела пометка недельной давности "Отнести штаны в химчистку". Штаны она так и не отнесла — забыла. Теперь все это осталось в другой жизни — той, что была "до Чейзера".

Что ж, значит, Гарри так и не появился.

И не появится. Потому что некто знакомый однажды наступил на его след, как после наступил и на ее. Черная машина в зеркале заднего вида, голос из динамика, приказывающий остановится.

Интересно, Гарри умер прямо за рулем на ходу или его пристрелили, как бешеного пса, уже после, догнав?

Ненужные мысли. Нехорошие. Чейзер не преследует невиновных, и это единственное, о чем стоит помнить.

Но она ведь тоже не была виновна…

Она взяла бумаги и тем самым погрузила руки в мутную воду, сделалась вне закона. Ведь так? Не прими она на хранение ту папку, и никакой встречи бы не случилось…

Мысли прервало странное ощущение, будто ее коснулись изнутри. Легкий толчок сердца, крохотный прутик развернувшейся боли, ощущение взгляда в спину.

На лице против воли растеклась улыбка.

Знакомые ощущения. Смотришь где я, охотник? Проверяешь? Ну, проверяй-проверяй.

Собирая вещи в сумочку и выключая компьютер, Лайза едва удерживалась от того, чтобы броситься к окну и проверить, а не стоит ли там черный автомобиль с тонированными стеклами?

* * *

(Robby Williams — I Just Wanna Feel Real Love)

За окном сгущались сумерки.

Зажглись витрины, закрылись двери бутиков; пешеходы поглядывали на красиво одетые сидящие и стоящие манекены, а те смотрели то ли на поток идущих по дороге машин, то ли сквозь них: на руках сумочки, на пластиковых ногах модная обувь, рядом прямоугольники-ценники.

Лайза, притормозив на светофоре, разглядывала профили сидящих в разнообразных авто водителей. Зачем? Наверное, фобия.

Она поехала домой не сразу — увидела, что перед бизнес-центром нет желанной машины, погрустила, немного разочаровалась и какое-то время раздумывала, что делать дальше? Досиживать теплый вечер в пустой квартире не хотелось — умается одними и теми же мыслями; звонить Элли тоже — та завалит вопросами, ответы на которые пока не пришли; в кафе одной скучно.

Несколько раз поглядывала на телефон — если бы знала номер, позвонила бы Маку?

Теперь, в сладковатой тянущей тоске, и не поймешь.

Да, нет, нет, да? Адрес-то знала, но ехать к нему домой? Нет, рано.

И тогда Лайза отправилась в кинотеатр. Купила билет на ближайший фильм про полубогов, посмотрела его — местами с интересом, местами без — и вышла в фойе уже в сумерках. Снова оглядела ближайшую парковку и проходящую мимо дорогу. Показалось или нет, но во время сеанса вновь единожды возникло неуловимое чувство, что за ней "подсматривают".

Что это — просто любопытство? Или намеренное слежение за ее перемещениями?

А теперь, стоя на светофоре, все никак не могла оторвать взгляд от зеркала заднего вида и от лиц людей в соседних машинах. Где же он сейчас, этот неуловимый Чейзер? Действительно следит или же сказывается ее развившая маниакальная подозрительность?

Мираж урчал, словно довольный кот, которого забрали из питомника домой; подрагивал под руками кожаный руль. Все тот же старый Мираж, но с починенным движком — деталь, незаметная другим, но известная ей.

В груди продолжало неясно щемить. Непривычно состояние, как будто жизнь распалась на части, ее аккуратно склеили, но забыли вставить внутрь один из важных кусков.

Сонный консьерж в синей форме и фуражке при виде Лайзы оторвал взгляд от газеты и кивнул; хотел было что-то сказать, но передумал.

Она прошла мимо. Поднялась на лифте, вышла на своем этаже, отыскала в сумочке ключи.

Что ж, еще один вечер в тишине и с чашкой чая. Наверное, это неплохо. Что-либо менять нужно тогда, когда созрел, когда готов, но не раньше. А тянущаяся следом за полами плаща тоска — еще не повод думать, что ты созрел.

В кухне тихонько гудел холодильник; на стены погруженной в темноту спальни падали синеватые отсветы рекламного щита, прикрепленного на самом верху дома напротив. И когда они сменят его на что-нибудь другое? Например, на светящуюся бутылку "Лайма" — у тех цвета повеселее, и тогда спальня станет оранжевой.

Лайза не стала щелкать выключателем в прихожей — света хватало — в гостиной горела лампа у дивана, — сбросила с ног туфли, положила сумочку на пол и вдруг застыла.

Лампа у дивана? Она что, забыла выключить ее?

Или…

Мысль о том, что она вообще не включала ее, пришла с одновременно сделанным шагом вперед.

Он сидел в кресле.

Расставив в стороны колени, обутый, не сняв легкую черную куртку, неторопливо поигрывал ключами от машины.

Где он ее оставил? Почему она не увидела?

Лайза шагнула в гостиную и застыла; Чейзер медленно перевел взгляд с ключей на нее. Улыбнулся краешками губ — собранный, хищный, обманчиво-расслабленный. Она кое-как поборола шок и успокоила дрожащие колени.

— Что ты здесь делаешь?

Он не ответил. Неторопливо огляделся вокруг и произнес:

— Приятная у тебя квартирка. Со вкусом. Правда, много цветочков…

Цветочков действительно было много: выбитых на обивке дивана, нарисованных на шторах, стоящих на подоконнике. Ей нравилось.

— Как ты вошел?

— Поздно ты возвращаешься, я смотрю. Нехорошо. — Он намеренно проигнорировал и второй вопрос. — Красивым девочкам не стоит вечером в одиночку ходить по улице.

Лайза тут же подобралась. Пришедшая на помощь веселая язвительность помогла побороть оцепенение, но не смогла прогнать вливающееся внутрь ощущение всепоглощающего счастья. Того самого глупого, эйфоричного, не поддающегося ни логике, ни контролю.

Он здесь! Он пришел! Первый!

— Ага, им следует возвращаться в собственную квартиру, туда, где, сидя в темноте, поджидает здоровый мужик. Явно для того, чтобы поговорить и выпить чашечку чаю, разрисованную розами.

Пустила шпильку, не удержалась.

Красивые губы, по которым она так соскучилась, улыбнулись.

— Я скучал по тебе, принцесса. По тебе и твоему грязному ротику.

Колечко в пальцах приостановило бег; зеленовато-коричневые глаза теперь смотрели прямо в ее.

Лайза моментально размякла, растеклась, превратилась в ту самую субстанцию, сделанную, как и раньше, из нимфоманского желатина — представила "грязный" ротик и все то, что с ним можно сделать в этом полумраке. Тут же мысленно укорила себя, постаралась, чтобы мысленный ряд не отразился крупными буквами на лице, и попыталась увести тему в сторону.

— Так, может, чаю? Виски у меня нет…

Пороха тоже. Но есть ножницы.

Мак какое-то время задумчиво рассматривал стоящую перед ним девушку и молчал. Да, он делал так время от времени, сидя в спальне, на краешке ее постели. Точно, его почерк тоже не изменился.

Вдруг в тишине раздался вопрос:

— Ты передумала?

Лайза снова опешила.

— Передумала?

— Готова переехать ко мне?

Теперь она оцепенела как в самом начале, когда только осознала, что с самого утра не зажигала лампу у дивана.

— Я…

Он поднялся — зашуршала куртка, ключи отправились в карман. Обошел ее и медленно оттеснил к ближайшей стене. Лайза и сама не заметила, как оказалась прижатой щекой к штукатурке, а ведь Мак даже не касался ее — стоял сзади, всего в сантиметре от прикосновения; она невидимыми сенсорами чувствовал ткань его одежды, слышала дыхание, ощущала знакомый парфюм. От этих чувств мысли плавились воском, голова делалась пустой, а тело становилось жарким столбиком с выдавленными по всей длине буквами "коснись меня".

Нет, он еще не коснулся. Выжидал. Ментально ласково насиловал.

Он скучал по ее грязному ротику? А она, оказывается, скучала по бурлившим, как сейчас, в крови флюидам.

— Положи руки на стену. Нет. Прижми их ладонями повыше, вот так…

— Зачем?

Она прошептала. Почти прохрипела от прилившего к мозгу вязкого возбуждения.

Создатель, этот мужик так влияет на всех, кто находится на расстоянии метра, или только на нее одну?

— И держи их так.

— Зачем?

— Я так хочу.

— Ты снова… снова приказываешь.

— Я тестирую нас на совместимость. Ты в любой момент можешь их убрать, но не сделаешь этого. Потому что мы оба хотим одного и того же. Опусти, если передумаешь и захочешь сказать мне "нет". Но прежде подумай.

Лайза почти ненавидела себя в этот момент, потому что знала, она ни за что не отнимет ладоней от стены. Почему-то не отнимет, просто не сделает этого. Как можно сказать "нет" тому, кого твое естество уже мысленно облизало с головы до ног?

Логика… родименькая… где же ты? Снова хлопнула дверью?

Боже, она точно порвется рядом с ним на части. Если не от возбуждения, то от противоречий.

— Я дал тебе десять секунд принцесса и отказа не услышал. — Его губы почти касались уха, палец нежно провел по шее. — Так на чем мы остановились? Ах да, на вопросе твоего переезда.

— Мак, я… — Лайза напоминала себе тряпичную куклу: колени дрожали, взгляд едва ли видел предметы, на которые натыкался, голос дрожал.

— Да?

— Я пока не хочу переезжать.

— Отчего же?

Мужские пальцы медленно расстегивали пуговицы на ее блузке, дыхание щекотало кожу. Ее веки прикрывались сами собой, говорить хотелось все меньше.

— По-моему, все предельно ясно, котенок. Ты доверишься моим мягким лапкам, а они тебя приласкают и защитят.

Еще одна каменная кладка в ее сознании пошла трещинами.

Нет, слишком быстро, так нельзя. При нем она просто теряет волю и становится безвольной, жаждущей секса дурочкой.

— Нет.

— Неправильный ответ.

— Правильный.

— Чем больше ты споришь, тем яснее я докажу обратное.

Блузка разошлась в стороны. А следом за ней и бюстгальтер.

Зачем она одела тот, что застегивался спереди? Хотя застежка сзади едва ли стала бы помехой. Горячие ладони начали ласкать груди — неторопливо гладить, ощупывать, касаться сосков, мягко сжимать.

— Сладкие мои…

Лайза прикрыла глаза.

Все, она снова поставила рекорд и возбудилась за минуту, а ведь думала, что такое невозможно. Просто этот мужик каким-то образом все всегда делает правильно: сначала пробирается сквозь сознание и там нажимает заветные кнопки, а уж потом притрагивается к сдавшемуся без боя телу. Профессиональный соблазнитель… беда женщин…

— Может, мне просто приехать и собрать за тебя чемоданы?

— Не вздумай…

— Перевезти все, включая тебя, к себе, а там уже начать вразумлять?

— Я увезу все назад при первой же возможности.

— Я прикую тебя к батарее.

— Ты же шутишь?!

— Если бы я знал…

Насладившись грудью, пальцы принялись поднимать юбку — ткань проползла по коленям, над ними, задержалась на округлых бедрах и складками собралась на талии. Поползли вниз чулки.

Лайза, не открывая глаз, нервно сглотнула; собственное дыхание жгло горло. Она стоит здесь, распятая у стены и жаждет, действительно жаждет, чтобы с ней сделали это. Едва ли может ждать. Может, ей вправду стоит задуматься о переезде? Тогда секса будет много, очень много…

— Зачем ты расстраиваешь дядю, котенок?

Она едва ли разобрала слова, потому что в этот момент пальчики сдвинули тонкую полоску стрингов в сторону и нагло, как приговор, звякнула пряжка мужского ремня. Лайза попыталась было вжаться животом в стену, но обхватившая ее рука вернула тело в исходное положение, прижав попку к приспущенным джинсам. Вторая рука довольно грубо (но оргазмически приятно) втолкнула головку в истекающее влагой лоно.

— Я просто напомню тебе кое-что, а ты подумаешь об этом позже, хорошо, принцесса?

Теперь думать она попросту не могла — сзади вжались, вторглись глубоко и горячо, даже жестко. Чувствуя мощные размеренные толчки и поддерживающую за живот руку, Лайза поскуливала от вновь потерянной старой себя. Новая Лайза, не желающая думать, а счастливо погрузившаяся в процесс, полностью завладела и телом, и сознанием.

О да! Именно так… как она… всегда хотела… Просто пришел и взял. Взял без вопросов, без лишних слов, без уговоров. Женщине нужны не уговоры — ей нужен мужчина, который вот так вставит…

Об ее попку хлопали яички, левая рука то по-хозяйски тискала грудь, то вдруг сжималась на шее, притягивала назад, и на шее болезненно и сладко смыкались зубы.

Он оставит следы… Он покусает ей шею… Господь свидетель, но ей нравилась дикость этого зверя — его напор, его неумолимость, его полное и безраздельное властвование.

Она снова сдалась первая, не выдержала сладости, собственных хрипов и скопившего внутри счастья — закричала и почти заплакала, одновременно царапая штукатурку ногтями, задергалась и, если бы не его руки, сползла бы на пол.

Мак кончил несколько секунд спустя — с рыком разрядился и, шумно дыша, навалился сзади.

Тишина, хриплое дыхание, отказавшиеся служить колени и пенис, выскользнувший наружу при очередной судороге. По ногам потекло.

Молчание, капельки пота, собственные затекшие ладони на прохладной стене.

— Ты мне мозг вынесешь, женщина.

Через сколько он произнес это? И произнес ли?

Она едва разбирала слова и почти ничего не видела. Плыла по далекой орбите и не желала возвращаться. Лишь смутно запомнила, как ее перенесли на диван, как вжикнула молния ширинки и как спустя какое-то время окружение погрузилось в тишину.

Глава 7

На следующий день Лайза появилась на работе совершенно другой: прилизанной снаружи, но взъерошенной внутри. Новые чулки (старые, как и нижнее белье, отправились в барабан стиральной машины), каблук еще выше, идеально сидящий по фигуре пиджак, расклешенная юбка и предостерегающая улыбка хищной кошки на лице.

Директор, взглянув на подчиненную, как-то странно закашлялся, пригладил редкие песочного цвета волосы и принялся объяснять незапланированный вызов:

— Тут новый заказ, срочный. Отложи пока вчерашнюю работу. Мисс Белланж просит набросать ей эскиз спальни, почитай ее пожелания, посмотри, что можно сделать.

Лайза кивнула, подхватила папку и выплыла из кабинета; директор проводил двенадцати сантиметровые шпильки удивленным взглядом.

Рабочее место встретило пустой чашкой кофе, потухшим монитором и кипой бумаг. Лайза сдвинула их в сторону, включила компьютер, отложила папку и достала из сумки найденную утром под подушкой книгу "Триста позиций для гурманов Любви", где красным маркером чьей-то заботливой рукой были вычеркнуты три из них. Схематично изображенная пара у стены, мальчик и девочка в классическом исполнении на кровати, а так же рисунок человечков в ванной. Рядом с последней картинкой стояла приписка: "Не окончено. Повторить".

И почему он всегда ведет в этой игре?

Этот вопрос занимал Лайзу с самого утра. За завтраком при поедании булочки с маком, в машине по дороге на работу, а теперь и здесь. Чейзер приходит, когда ему вздумается, говорит, что хочет, и делает то, что считает нужным, не спрашивая ничьего разрешения. Не просто доминант — стратег, умник и наглец. Король, рассекающей по шахматной доске вокруг понравившейся пешки, ласковый тиран, привыкший к подчинению. Если так пойдет и дальше, Лайза сдаст все позиции — просто не сможет ему противостоять, вот только это будет вынужденная капитуляция, а не собственное взвешенное и продуманное решение.

Не пойдет. Пора бы изменить ход игры. Вот только как стать Королевой и низвести Короля до пешки хотя бы временно? Тут требуется хорошенько подумать и сделать шаг не по прямой, как того ожидают, а в сторону…

В сумочке зазвонил телефон, на экране высветилось имя Элли. Лайза нажала на кнопку с нарисованной зеленой трубкой.

— Привет!

— Эй! — радостно закричали на том конце. — Взяла наконец! А я ведь тебе вечером звонила, хотела спросить, как дела, но ты не ответила.

Лайза смутно припомнила, что сквозь дрему в гостиной действительно прорывались трели сотового, но дойти до сумочки не хватило ни сил, ни желания.

— У меня все отлично, как сама?

— Хорошо. Слушай, может, сходим сегодня куда-нибудь? Посидим в кафе, пообщаемся? Или ко мне приходи.

Пальцы скользили по страницам "трехсот позиций" — глаза автоматически выхватывали то одну необычную позу, то другую. И у кого только столько фантазии? А через секунду взгляд неожиданно наткнулся на краешек бумажной записки. Лайза прижала сотовый ухом к плечу и развернула листок.

"Захочешь что-нибудь попробовать, знаешь, где меня найти".

Вот гад! Ну, она отомстит. Вот обязательно что-нибудь придумает! Из трубки продолжали литься радостные трели:

— Сегодня вечером Рен уходит, он собирается посидеть в каком-то баре с коллегами, вот и мы могли бы…

— С коллегами?

— Да.

— А с какими именно?

— Ну… не знаю точно.

— Как думаешь, Мак там будет?

Элли на секунду замешкалась, затем с улыбкой в голосе ответила:

— Наверное. По крайней мере, я так поняла, что будет.

Лайза уперлась невидящим взглядом в стену; в голове мелькнула сумасшедшая идея.

— Не, родная, я сегодня не смогу — занята. Давай на выходных или на следующей неделе. Как ты, сможешь?

Подруга согласилась, высказала сожаление, что встречу придется отложить, пообещала перезвонить и дала отбой.

Лайза, прищурив глаза, в третий раз перечитывала прямолинейный текст записки.

Значит, он только о сексе и думает… Интересно, с таким вообще может быть что-то глубже? Настоящие чувства, взаимные интересы, полноценная жизнь? Или действительно один лишь голый "трах"?

Последнее звучало непрезентабельно.

Нет, придется в какой-то момент сказать Маку "нет" и посмотреть, что будет: уйдет, значит, туда и дорога; останется и начнет вести себя иначе, тогда появится и шанс.

Сотовый отправился в сумочку, рабочая папка раскрылась на первой странице. Вчитываясь в пожелания заказчицы, Лайза думала о том, что прежде чем сказать "нет", она все же насолит этому наглецу. Совсем чуть-чуть. На мгновение превратится в Королеву и покажет вредной пешке, что та напрасно возомнила себя Королем.

Мысль была не просто рискованная — безумная по своей сути. Насколько безбашенная, настолько же и привлекательная.

Не особо вдумываясь в то, что создает на экране, Лайза взвешивала все "за" и "против" пришедшей в голову идем.

Итак, что она имеет? Мак, которого не будет этим вечером дома. Его редкие невидимые касания в те моменты, когда он проверяет ее местоположение; если повезет, этим вечером он будет отвлечен от слежения (возможно, и нет: это монстр всегда на страже, но мечтать никто не запретил). Ворот вокруг его дома нет, значит подъехать можно прямо к гаражу, а сенсор на двери настроен на узнавание ее лица, Аллертон сообщил об этом перед ее отъездом из особняка.

Сердце учащенно забилось при мысли о том, что этим вечером она, возможно, шагнет в берлогу к зверю. Ладони вспотели; на экране в скоростном режиме прорисовывались новые элементы интерьера спальни мисс Белланж.

А что она, собственно, теряет?

Если Чейзер поймет, что Лайза в его доме, то приедет туда и надает ей по пятой точке. Если вообще не уедет, то будет рад вечернему визиту. Если не сработает сенсор — ну и черт с ним, вернется домой. А вот если все пройдет отлично, то надо бы подготовиться. Да, надо непременно хорошенько подготовиться.

Глядя на распечатанный эскиз, мистер Кетч молчал, смущенно теребил фиолетовый галстук и время от времени прочищал горло. Наконец положил лист на стол, снял очки и принялся их протирать вытянутой из картонной коробки салфеткой.

— Лайза, вы понимаете, что мисс Белланж — женщина в годах?

Покачивался носок туфли; Лайза смотрела в окно, в глазах застыло выражение невинного олененка.

— Ну, она же пожелала спальню, которая бы освежала мысли и вдохновляла чувства.

— Но она же не просила… будуар!

— Она написала: "Что-нибудь нежное, способное меня удивить, оттенки любые, кроме синих и зеленых". Вот я и выполнила все в белых и красных.

— А вот эти сердечки на подушках?

— Они хорошо сочетаются с рисунком на обоях.

— А лампы в виде амуров?

— Пусть тряхнет стариной, ваша мисс Белланж! Амуры в любом возрасте… как раз.

— Лайза!

— Да перестаньте, мистер Кетч. Покажите ей набросок. Если не понравится, передайте, что я сделаю ей три других и даже позволю сидеть над душой во время моей работы. Договорились? И если на сегодня все, то я побежала, хорошо?

Глядя вслед выпорхнувшей из кабинета женской фигуре, Майлз запоздало кивнул, в который раз за день прочистил горло, вытер капельку пота на виске и какое-то время сидел в тишине, с недоумением глядя на закрывшуюся дверь.

Затем перевел взгляд на набросок, раскрыл толстый блокнот с телефонами клиентов на странице с буквой "Б" в левом верхнем углу и неуверенно придвинул к себе телефонный аппарат.

В окнах темно, в саду тихо.

Мираж, в целях конспирации, остался стоять на соседней улице; невидимый взгляд в спину не появлялся уже часа полтора — наверное, вечеринка вошла в самый разгар.

Сенсор распознал ее лицо со второй попытки — дверь гаража, поскрипывая, поползла вверх; Лайза быстро скользнула внутрь и нажала на панели кнопку "Закрыть". Дверь, не дойдя доверху, начала опускаться.

Сердце колотилось в бешеном темпе — в голове задор, в крови адреналин. Быстрее, нужно двигаться быстрее.

Втягивая неуловимо знакомый запах дома, в котором провела так мало и так много, Лайза, осторожно огибая предметы, продвигалась к лестнице на второй этаж. Сумка на длинной лямке с острыми ножницами внутри жгла бедро.

Зачем она пришла сюда? Зачем вообще решилась на это? Ведь одно дело — испортить одну-единственную майку собственноручно, другое — когда кто-то чужой режет дорогие вещи.

Волна нахлынувшей на секунду паники лишь распалила рвущийся наружу азарт. Ну уж нет! Она не отступится. Мак, значит, имеет право приходить к ней без спроса в дом (и уходить, не попрощавшись), а она нет? А как насчет блузки от Мано? Как насчет вообще получить хоть какой-нибудь достойный ответ со стороны противника? А то привык, видишь ли, к безоговорочной капитуляции всего и вся на второй секунде.

Вещи нашлись в гардеробной, куда вела дверь из хозяйской спальни. Вспыхнул свет, и Лайза стушевалась во второй раз — нет, такие она портить не решится, слишком дорогие. Белоснежные, бежевые, голубые рубашки, пиджаки, брюки, ремни. Два ряда туфель на полках, часы на подставках. Большеглазая совесть, еще не совершив преступления, уже залилась слезами.

Хорошо-хорошо! Костюмы за тысячи долларов только изверг сумеет порезать. Она разочарованно оглядела узкое помещение, недовольно выдохнула и погасила свет. Теперь либо уходить, либо менять план.

Выйдя в спальню, присела на край кровати (той самой кровати, где Чейзер в первый раз так сладко брал ее) и задумалась; одиноко горел включенный прикроватный торшер.

Что делать — уходить? Обидно. Столько сил потрачено на разработку плана, столько энергии вбухано в решение приехать. Неужели зря?

Взгляд упал на тумбу в дальнем углу комнаты. Вскочив, Лайза понеслась к ней и принялась поспешно выдвигать ящики; нет, она точно шпионка, маньячка и грабитель — роется в чужих вещах, и куда только подевалась рыдающая совесть? А совесть, тем временем, перестала плакать и радостно уставилась на потертые джинсы, старые ношеные футболки и найденные носки.

Вот оно! Бинго! Такую одежду можно портить без зазрения совести — и выкинуть не жалко, и заменить легко. Сегодня однозначно ее вечер!

Блеснули в руке изъятые из сумки ножницы — закипела работа.

Так, здесь дырочку… и вот здесь дырочку… для пупа, что ли, еще одну сделать?

От напряжения и сосредоточенности Лайза высунула язык.

А вот здесь звездочку. Или лучше сердечко? Вот на промежности джинсов точно дырочку, и потолще, чтобы пролез… Тогда и на трусах тоже. А на носках отрезать пальцы, причем выборочно, например, большой и мизинец… На зеленой майке вырезать отверстия для сосков, а на синей продырявить подмышки — пусть проветриваются.

Через десять минут "обновленные" вещи были аккуратно разложены по комнате, на ручке в ванной повисли кружевные трусики, которые Лайза принесла с собой, а к ним булавкой прикрепилась записка.

"Вот видишь? Я уже частично переехала. Изменения налицо, правда?"

Хихикнув в кулак, она позволила себе полюбоваться проделанной работой, а после выскользнула в коридор.

Все, на выход! В путь! Эту ночь она ни в коем случае не проведет в Нордейле (дурочка она, что ли?), так что предстоит стокилометровый перегон в Хааст. В великолепном настроении, под любимую музыку, с ветерком и на скорости.

Оказавшись на улице и убедившись, что гаражная дверь заперта, Лайза бросилась к Миражу.

Полтора часа спустя.

Хааст — город ночных увеселений — гремел музыкой и переливался огнями. У открытых дверей баров курили подвыпившие мужчины, отвешивали щедрые комплименты проходящим мимо красоткам, а те раскрепощено смеялись в ответ. На террасах ресторанов ни свободного местечка, в воздухе витал запах жареных блюд, пива и веселья. По реке скользили, увешенные гирляндами, как в новогоднюю ночь, казавшиеся отсюда игрушечными, лодки.

Лайза втянула носом воздух и радостно выдохнула. Все, она на месте. Теперь можно где-нибудь посидеть, выпить пару безалкогольных коктейлей, а затем снять номер в маленькой гостинице и со спокойной совестью и чувством выполненного долга отправиться на боковую. С утра встанет пораньше и как раз успеет на работу.

Она зашагала вниз по широкой каменной лестнице, ведущей к реке.

Набережная бурлила жизнью, как днем: мимо плыли прохожие; тесно друг к другу расположились будки с сосисками и попкорном; стояли усиженные людьми, как ветки деревьев пичугами, лавочки. В отдалении грохотала музыка.

Шагая по вымощенной восьмиугольными плитами дорожке, Лайза чувствовала удовлетворение и легкую усталость — она все сделала верно: показала и решимость, и клыки. Пусть знают наших! Этим вечером Чейзер наверняка вернется домой нетрезвый, а если так, то даже будучи злым, за ней не поедет. А утром…

Утром она разберется по ситуации. Главное, не дожидаться врага в пустой квартире, куда он может добраться на такси.

Пахло речной водой, свежестью и ночью — замечательное сочетание. Праздно раздумывая, а не стоит ли перебраться жить в Хааст, Лайза плотнее запахнула легкую курточку — приближающаяся осень давала о себе знать похолодевшими вечерами — и направилась к ближайшей будке, торгующей засахаренными фруктами на палочках.

* * *

Этим вечером Мак никак не мог взять в толк, почему не пьет: где-то в затылке вибрировала неисправным пейджером проснувшаяся вдруг прямо в баре интуиция. Сидя с друзьями, он перебрал все варианты: может, позвонит Дрейк, даст новое задание? Придется развозить по домам подвыпивших коллег? Случится что-то непредвиденное? Что-то из ряда вон?

Да уж. Непредвиденное.

Оказывается, почти ничего и не случилось.

Почти.

Всего лишь любопытная мелочь — его дом посетила сладкая девочка. Посетила, посидела и ушла, оставив после себя шлейф знакомых духов, трусики на двери и шедевры в стиле "посмотри-на-меня-кутюрье".

Пальцы медленно ощупывали ткань.

Значит, дырочки для сосков… Угу.

И дырочка для члена на штанах. Примерить, что ли?

Губы растянулись в псевдо-ласковой улыбке, в глазах застыла искорка восхищения. Пришла ведь, не побоялась, изрезала трусы и майки — бросила вызов.

Что ж, кисонька, вызов принят.

Детально осмотрев каждую вещь, Чейзер еще раз перечитал найденную на трусиках записку; его улыбка сделалась совсем ласковой — превратилась в ту, от вида которой смертники с петлей на шее предпочитали самостоятельно случайно соскользнуть с табуретки.

Хотела напомнить дяде о своем существовании? Что ж, дядя помнит. И идет за тобой.

Нажатая на брелоке кнопка издала тихий писк — во дворе завелся еще не остывший двигатель темной машины.

Оказывается, не зря он этим вечером не пил. Совсем не зря.

Мысленно запрошенный объект отобразился на расстоянии ста сорока километрах к юго-востоку от Нордейла.

Что ж, Хааст, так Хааст.

* * *

Она поверить не могла!

Не пил? Он что, не пил?!

Шокированную Лайзу преследовало отчетливое ощущение дежавю: на полных мощностях ревел мотор Миража, по обочинам неслись низкорослые кусты, слились в сплошную белую линию отрывистые прямоугольники разметки.

Она уже расплачивалась за снятый на ночь номер, когда прямо там, стоя напротив администратора, почувствовала учащенное сердцебиение и направленный в спину взгляд. Не просто проверку местоположения, как случилось минутой раньше, а непреклонное намерение догнать.

Администратор, наверное, покрутил пальцем у виска, когда она схватила со стойки деньги и документы, выкрикнула: "Я передумала, спасибо!" — и, едва не сшибив с петель дверь, вынеслась наружу. Запрыгнула в машину, наспех пристегнулась и шинами проделала на асфальте черные полосы — так торопилась сорваться с места.

А теперь дежавю.

Размеренный рокот мотора, скорость под две сотни, трасса Хааст-Делвик. В темноте, ниже магнитолы, мигал сигнал вызова внутреннего телефона; грудь щемило от легкой боли, на этот раз почти ласковой.

Лайза никак не могла решиться ответить, то и дело обтирала об джинсы то одну потную ладонь, то другую и растерянно покачивалась взад-вперед.

Черт! Черт его подери! Он что, вообще не пьет? Или сел за руль пьяным? Но каким бы он ни был, догонит в любом случае — теперь она знала это наверняка.

Вдох-выдох, темная лента дороги, далекие облака над горизонтом.

— Да. Я слушаю.

Она все-таки нажала ее, эту долбанную кнопку вызова. Не смогла удержаться.

Тишина и шорох помех. Полминуты молчания — нагнетает атмосферу, все как обычно.

— Тебе это ничего не напоминает, принцесса?

Спокойный голос, ласковый. Теперь до боли знакомый.

— Напоминает.

— Очередная попытка убежать. Неудачная. И ты знаешь это.

Она не ответила, погладила пальцами руль и утопила педаль газа глубже в пол. Страшно? Нет, скорее, волнительно. Подумаешь, вляпалась в грязь, зато сидеть в ней будет с гордо поднятой головой.

— Вредная девочка. Обожаю тебя за это.

Тишина. Ощущение медленно нагоняющей сзади невидимой машины, азарт, напряжение, бушующий в крови адреналин.

— Сладкая моя…

По венам против воли потекло возбуждение; Мак отлично знал, как погладить словами — Лайзе тут же представились его губы у своей шеи, даже не губы — пасть с острыми клыками, которая не кусает, но шевелит волоски дыханием.

Что же он сделает с ней, когда догонит? Чего ожидать? В худшем случае "отымеет" (хотя это, если представить, далеко не самый худший случай), но как именно он это сделает?

Она ведь знала, на что шла этим вечером. Знала. И все равно, как та кошка из анекдота, нашкодила. Значит, теперь главное не опустить ставки, пусть побегает, попотеет, позавоевывает. Даже мощному псу неплохо иногда свешивать от усердия язык на плечо.

— Дырочки для сосков, значит.

— Все точно так, как делал ты. Ничего более.

— А как же прорезь для письки? Остановись, мы вернемся, и я покажу, как выглядит просунутый в нее член.

— Догони сначала.

Из телефона усмехнулись.

— Не дразни того, кто сильнее тебя.

— Да, лучше сразу его убей. Я тоже уже об этом подумала.

— Грязноротый дьяволенок. Я поставлю тебя на колени и сделаю так, что ты будешь изнывать от желания коснуться его губками.

— А ты будешь с царским видом отстранять мою голову и говорить: "Тебе не позволено, рабыня"?

Хриплый смешок в динамике.

— Каждая минута погони будет негативно влиять на мое воображение.

— Оно у тебя и так испорчено.

— Сзади…

Лайза бросила беглый взгляд в зеркало заднего вида; показалось или нет, что в отдалении виден свет фар? Не может быть, чтобы опять так близко.

— Что сзади?

— Я сделаю это сзади. Как с плохой девочкой.

Она заерзала на сиденье. Что он имеет виду под "плохой" девочкой? Это как?

Чейзер будто прочитал мелькнувшие в ее голове мысли и ласково пояснил:

— Ты скоро все узнаешь. Совсем скоро. И готовься: когда догоню, свяжу по рукам и ногам.

Пришлось сделать неимоверное усилие, чтобы превратившейся в желе ногой нажать на педаль газа, что, в свою очередь, заставило Мираж нестись сквозь ночь еще быстрее.

Он не обманул.

Догнал, с убийственной точностью профессионального водителя прижал Мираж к обочине, аккуратно вытащил визжащую Лайзу из салона, связал ремнями по рукам и ногам и забросил ее на заднее сидение своего авто. Затем поставил Мираж на сигнализацию, позвонил кому-то (содержание разговора она не услышала), сел за руль и захлопнул дверцу.

На секунду повернулся, довольно похлопал пленницу по бедру и нажал на газ — начался обратный путь в Нордейл.

Лайза, ожидавшая немедленного приведения приговора в исполнение, немного расслабилась и задышала ровнее. Тихо, не в пример стоящему минуту назад реву в салоне ее машины, работал двигатель космолета Чейзера, мелко подрагивало под щекой кожаное сиденье.

Ни перепалки, ни выяснения отношений, ни немедленного "отмщения". Минута, другая — тишина. Влетающий в приоткрытое окно свежий воздух, пахнущий ночным небом, свободой и пыльцой растущих по обочинам диких колокольчиков. Ей постепенно стало спокойно на душе. Казалось, надо бы трепыхаться, волноваться, чего-то ждать, но в этот момент Лайзу оплел кокон тишины и умиротворения.

Комфортно. Даже со связанными руками и ногами в эту минуту она ощущала себя комфортно.

Напряжение вечера дало о себе знать незаметно слипшимися веками, и утомившееся от переизбытка эмоций сознание под монотонный звук работающего мотора соскользнуло в сон.

Она полупроснулась, когда ее вносили в дом. Сонно попыталась обнять теплую шею, уткнулась в грудь и что-то капризно промычала про перетянутые запястья. Затем, какое-то время спустя, почувствовала, что рукам стало легче — ремни соскользнули. Кто-то завозился с путами на лодыжках; спина комфортно растянулась на мягком матрасе.

Лайзе снился шумный Хааст: цветные огни, хоровод прохожих, запах попкорна, близкий шум мотора, а на фоне — шорох одежды и чей-то негромкий разговор по телефону. Спустя несколько секунд видения сплелись в неразборчивый клубок, а затем и вовсе пропали; она перевернулась на бок и соскользнула в глубокий сон.

Он принял душ, смыл скопившиеся за день на теле пот и грязь, растер тело сухим полотенцем и отложил его в сторону. Затем вернулся в комнату, осторожно, стараясь не разбудить, выпутал спящую беглянку из блузки и тесных джинсов и накрыл одеялом.

Выключил ночник, лег рядом.

Какое-то время Мак лежал в тишине без сна и думал о том, что сегодня впервые во время погони он думал не о том, как бы побыстрее догнать жертву, а о волновался о том, чтобы та не слетела в кювет.

Вот тебе и издержки профессии. Дожился.

Отобрать бы у этой симпатичной чертовки права, да нельзя: Лайза без прав — хуже птицы без крыльев, поэтому придется их оставить и всю оставшуюся жизнь волноваться, когда эта пигалица летает на таких скоростях.

Рука отыскала на простыне расслабленную теплую ладошку и мягко сжала ее; спи маленький цветочек, спи уставшая принцесса. Ты сегодня слишком напроказничала и отключилась от перенапряжения. Немудрено.

Будильник он завел с учетом того, чтобы она не опоздала на работу.

* * *

Кафе "Лаф-лаф" на углу девятой авеню всегда отличалось изысканным дизайном, легкой атмосферой, романтичной музыкой и широким выбором десертов на любой, даже самый притязательный, вкус.

На этот раз Элли выбрала легкое кокосовое суфле с хрустящими вафлями, кусочки которых теперь гоняла по тарелке, пытаясь собрать на них максимум стружки и ванильного соуса.

— Вкуснота какая! — Когда ложечка оказалась вылизанной дочиста, подруга с восторгом уставилась на Лайзу. — Слушай, поверить не могу! Догнал и ничего не сделал? Просто уложил спать? И все?

— Все. А утром накормил завтраком и отвез на работу.

— Вот это да-а-а!

— Что да?

— Мак точно настроен серьезно.

Лайза возила вишенкой по шоколадному мороженому. Да, ей самой казалось немного странным, что тот вечер закончился так, а не иначе. Внутри до сих пор растерянно топталось удивление сродни тому, что, наверное, испытывает нашкодивший кот, хозяин которого вместо кнута неожиданно достал пряник и, догнав, не ударил, а нежно приласкал. Странно, но тепло и здорово.

Хотя и подозрительно.

— А завтра, куда вы едете завтра?

— Я не знаю. Мак вчера предупредил, что сегодня будет занят, но свободен в воскресенье и попросил, чтобы я не строила других планов.

— Здорово. Чую, он что-то задумал.

Лайза задумчиво улыбнулась.

— Точно.

За окном последние дни августа — тепло и уютно. Те самые дни, когда еще пахнет летом, но уже ощущается у ворот близкое присутствие осени. Когда на людях легкие рубашки, а в сумках на всякий случай (ведь случай может быть всяким?) зонты.

Жаркие полудни, прохладные вечера. Отцветающие бутоны цветов, поредевшие одеяла на траве в парках. И все чаще смотришь на небо.

— Ты влюбилась, ты знаешь об этом?

Вопрос ввинтился в мысли Лайзы неожиданно. Настроение тут же смешалось, сделалось неопределенным и взъерошенным.

— Нам просто хорошо вместе. Пока рано делать выводы.

Она сама не знает, что происходит. Еще не знает, но уже чувствует. Чувствует, что стала зависимой, одержимой странными мелочами, всплывающим перед глазами лицом, постоянной нехваткой драйва и адреналина. А еще той нежностью, что вдруг проявлялась, как островок спокойствия посреди вспененного океана, и волшебным образом расцвечивала мир вокруг в мягкие сияющие полутона.

Наверное, скоро придется что-то признать…

— Расскажи лучше про своего кота. — Беспроигрышный шаг, чтобы сменить тему; Лайза знала это наверняка; Элли страсть как любила поговорить про Хвостика. — Я ведь до сих пор его не видела. Какой он?

Подруга попалась.

— Хвостик? Он классный! Знаешь, он вообще от Рена не отходит ни на секунду. И хитрый до одури: когда думает, что ему накладывают недостаточно еды, то валится позади тебя на пол и прикидывается мертвым, мол, пожалейте меня, я помер от голода. Представляешь?… А сегодня вообще Рена за ногу укусил, потому что тот налил себе кофе, а Хвостику корм вовремя не положил…

Лайза мысленно поблагодарила чужого питомца за то, что тема разговора изменилась.

Теперь можно расслабиться, послушать и спокойно доесть вишенки.

Воскресенье.

Лучший день в жизни — он должен быть именно таким: наполненным радостными предчувствиями, веселыми сборами, упаковкой сумки, верчением перед зеркалом и мыслями: "А что же именно сегодня будет? Что-то замечательное, внеземное, чудесное!"

Как раз к тому моменту, когда Лайза закончила накладывать макияж, под окнами просигналил клаксон. Половина двенадцатого утра, выходной и внизу тебя ждет очаровательный мужчина. Как здорово, что она встала пораньше, приняла душ, выбрала подходящий гардероб, соорудила легкую изящную прическу из распущенных локонов и оказалась полностью готовой к выходу. Вовремя. В чудесный день все происходит вовремя.

Во дворе, вопреки ожиданиям, стоял не черный полированный монстр, а хромированный красный кабриолет — настоящая летняя машина с кожаными бежевыми сиденьями и без крыши.

— Вот это да! А я ожидала твою обычную! Привет!

Мак, одетый в темную обтягивающую футболку и голубые джинсы, выглядел сногсшибательно: солнцезащитный очки, пояс с широкой пряжкой, зачесанные назад волосы — брутальная модель, не иначе. Он качнул головой и улыбнулся.

— Я подумал, что эта сегодня нам подойдет больше. Ну, что, готова, мисс? Взяла купальник?

— И шлепки, и полотенце, и сменный комплект одежды — все, как ты просил.

Лайза зачарованно провела пальцами по лакированному крылу кабриолета.

— Где ты его взял?

— Угнал.

— Ну, что ты меня всегда дразнишь? Ты не мог угнать!

— Мог. Но действительно не угнал. Просто сегодня он наш. Отлично выглядишь, кстати.

— Спасибо!

Чейзер услужливо распахнул пассажирскую дверцу и качнул головой, мол, запрыгивай; Лайза тут же расположилась на сидении и тоже надела очки — день выдался жарким и солнечным.

— Повезло нам с погодой, да?

— Точно.

Довольно заурчал мотор. Консьерж с восторгом рассматривал красавицу с откидным верхом сквозь стекло; когда Лайза повернулась, он приветливо помахал ей рукой, а затем жестом одобрения поднял вверх большой палец и улыбнулся.

(Light House Family — Run)

Мелькали вдали крохотные домики, вспаханные поля, далекие стойки вышек электропередач, ровной полосой расстилалась впереди дорога. Воздух прогрелся и напитался стрекотом кузнечиков, запахом лугов и солнечными лучами; вольный ветер трепал выбившиеся из-под ситцевого платка пряди волос. Жарко и здорово.

Из радиоприемника лилась приятная мелодия, гармонично вписывающаяся в поездку; лежали на руле спокойные и уверенные руки водителя.

Глядя на проплывающие по сторонам загородные пейзажи, Лайза осознала, что полностью счастлива. Бывает, за счастьем гоняешься, ждешь его, ищешь, заглядывая во все щели и под кровать, а стоит отвернуться и забыть про поиски, как оно само, словно бабочка, подлетит и тихонько сядет тебе на плечо. Главное, на него пристально не смотреть, и тогда оно, не смущенное вниманием, будет сидеть на плече долго-долго.

А сейчас, наверное, она сама — бабочка. Яркая, легкая, воздушная и наполненная пузырьками радости. Модная, с сумкой от Лилло, в сандалиях со стразами и в цветастом сарафане сидит в самой чудесной машине на свете и проживает свой самый чудесный день.

— Ну, скажи, куда мы едем? Скажи!

— Иногда не стоит знать всего заранее, принцесса. Подожди чуть-чуть и ты все увидишь.

— Но мы точно направляемся в Ланвиль. Я видела указатель!

Чейзер улыбнулся.

При нем, сдержанном и загадочном, она казалась себе персонажем из мультика: неугомонной девочкой, постоянно дергающей медведя за шкуру, прыгающей вокруг и беспрерывно задающей вопросы: "А что будет дальше? А если вот так? А тут? Ну, расскажи-и-и мне!"

Профиль Мака завораживал, и тот факт, что каждая черточка была давно изучена, не мешал Лайзе всякий раз любоваться его лицом. Красивым, мужественным, спокойным лицом уверенного в себе человека. Какие же все-таки притягательные руки. А эти ладони…

Она разглядывала не просто мужчину, а свой шоколадный магазин, фабрику сладостей и поражалась, сколько всего разного может быть собрано в одном человеке. И ум, и упорство, и нежность, и непредсказуемость, и задор, и азарт. Любовь к дорогам, дух путешественника, романтизм и где-то в глубине железная логика. И этот набор противоречий, который не противоречил самому себе, назывался Маком Аллертоном.

— О чем задумалась, душа моя?

Если бы у Лайзы, как у кошки, был моторчик, в этот момент он бы точно включился — так легко и расслабленно прозвучали греющие сердце слова.

— О тебе. И об этом дне. А еще о том, что в тот раз ты просто привез меня домой и позволил выспаться. Не стал… наказывать.

Слева рассмеялись.

— Я же не изверг. У любого человека есть предел, после которого он выматывается, а у тебя был насыщенный день. К тому же, никто не говорит, что я про свои обещания забыл.

— О-о-о… Значит, сегодня?

— Не волнуйся. Просто расслабься и наслаждайся. Это будет самый лучший подарок для меня.

— Хорошо.

— Тем более, принцесса, я ведь не всегда предсказуем. Даже если так иногда кажется.

— Да мне вообще не кажется, что ты предсказуем.

— И более глубок. Ты ведь это хотела увидеть?

Где-то внутри трепетно защекотало. Да, хотела. И одновременно боялась. Что, если Мак окажется "тем самым", и все галочки заполнят необходимые поля и квадратики в анкете "мой идеальный мужчина"? Тогда придется довериться, раскрыться, а это всегда немного боязно.

Да, лучше последовать правильному совету и немного расслабиться. Просто расслабиться.

Мысли прервал заботливый вопрос:

— Ты не голодна? До Ланвиля еще восемьдесят километров. Можем свернуть и поесть в каком-нибудь крохотном городке по пути.

— Нет, я успела позавтракать.

— Хорошо.

— А ты?

— Я тоже успел. Кстати, ты когда-нибудь была там, куда мы едем?

— Нет, хотела, но так и не доехала.

— Тогда ты не знаешь о том, что там начинается море?

— Море?! — Лайза едва не взвизгнула от восторга. — Настоящее море?

— Да. Не залив, не озеро, не бухта — море.

— Как здорово! И почему я об этом не слышала? А мы его увидим?

Мак, не отнимая рук от руля, повернул запястье и взглянул на часы.

— Да. Где-то через полчаса.

— Ура-а-а!!!

День сделался ярче: еще громче застрекотали кузнечики, горячее принялись припекать лучи, а воздух наполнился сладким ароматом счастливого "уже скоро".

Через полчаса они действительно увидели море. А еще через пятнадцать минут, Лайза увидела настоящую белоснежную яхту — не лодку, не катамаран, не какое-то плавучее средство, а именно яхту — большую, с гладкими формами, отполированными полами и темными стеклами, резко и красиво контрастирующими с белоснежными панелями.

Восторгу не было предела: как же, ведь это не журнальная картинка, а настоящая красавица, которую можно потрогать. Лайза тут же оббегала все, что можно оббегать: этажи, лестницы, каюты. С изумленными вздохами осмотрела каждое помещение, потрогала хромированные перила, прополоскала ладонь в джакузи, установленную наверху, и застыла напротив столика, сервированного на двоих.

— Мы будем тут есть? Мы вдвоем, ты и я?

Мак, глядя на лицо с огромными распахнутыми глазами, наслаждался написанным на симпатичном личике замешательством.

— Да, но только позже. Мы здесь пообедаем и поужинаем. А пока как насчет поплавать?

— Поплавать?

Забыв сказать "да", Лайза уже неслась к каюте, в которой оставила сумку.

Море.

Как давно она не видела море — год, два, три? На прежнем Уровне? В прежней жизни? Она почему-то не могла вспомнить деталей. Помнила, что такие вот слепящие глаза зайчики, бегущие по волнам, и соленые брызги случались в последнее время только на экране телевизора.

А здесь была вода. Настоящая, мокрая, теплая, ласковая. Она укутывала одетые в лоскутки бикини тело со всех сторон, мяла его, чуть сплющивала, закручивалась оставленными пальцами воронками и исходила от шеи волнами.

Море.

Лайза хохотала, отбиваясь от цепких рук Чейзера (плевать на прическу, плевать на макияж), брызгала в него водой, пыталась уплыть, а после, с непривычки быстро выдохнувшись, отдыхала у него же на услужливо подставленном колене. Обнимала за шею, вдыхала запах кожи и морской соли, любовалась смеющимися глазами, в которых отражались блики и пенные гребешки.

А потом, набравшись сил, прыгала в глубину, оттолкнувшись от его ноги и била по упругой поверхности ладошками — просто так, от радости, от свободы, от запутавшегося в волосах счастья. И, истратив силы на очередной заплыв вокруг спокойно покачивающейся яхты, расслабленно отдыхала, лежала на спине, наслаждалась бархатным чувством облизывающей кожу воды.

— Как здорово! Слышишь? Здорово!

Покрытые солеными капельками губы лишь улыбались в ответ.

— А как называется эта яхта?

— Ей даст название хозяин. А пока она новая, ничья. Я арендовал ее на день, чтобы присмотреться. Если понравится, мы купим ее себе.

— Мы купим? — Лайза хохотала в ответ. — Себе?

Она ни на миг не верила в серьезность его слов и не зацикливалась на произнесенном "мы" — слишком прекрасно на душе, — просто смеялась, пропускала через себя каждый солнечный зайчик, каждое дуновение ветерка, каждый миг прекрасного дня.

— И как же мы ее назовем?

— Тебе и выбирать.

— М-м-м… Ну, раз это жемчужина моря, островок посреди океана и девочка — ведь этот девочка? — я бы назвала ее "Мечта". Как тебе?

— Отлично. Пусть будет "Мечта"

Глаза Мака улыбались, а на их дне, прикрытая прозрачной глубиной все тех же волн, сквозила нежность.

— Как такое может быть, чтобы никто не знал, куда ведет это море?

— Может, к краю Уровня? Здесь никого нет, потому что это море не указано на карте.

— К краю Уровня? — Лайза распахнула глаза; мокрые стрелки ресниц слиплись пиками; Мак залюбовался. — А почему оно не указано на карте? И дороги к нему не указаны?

Они стояли на нижней палубе. Ласково плескались серовато-синие волны, облизывали белый борт, стекала с мокрых плавок вода.

— Дорог тоже нет, но некоторые их находят и приходят сюда купаться. А так, как видишь, — Мак качнул головой, указывая на расстелившуюся до самого горизонта водную гладь, — никого.

Да, никого. Лайза задумалась: они приплыли сюда на моторной лодке, которая теперь была прикреплена к задней части яхты, и действительно не встретили по пути ни одной живой души. Что на берегу, что здесь лишь свежий ветер и тишина. Морской простор.

— А к краю Уровня… Это если плыть, то упрешься в невидимую стену?

— Я не знаю, я еще не плавал.

— А кто-нибудь плавал?

— Если так, они не писали об этом отчетов.

— А может, попробуем? Вдруг это море ведет на другой Уровень? Или в другое измерение?

Мак засмеялся. Снял с перил полотенце, накрыл им хрупкие, с разметавшимися мокрыми прядями волос и покрытые солью плечи.

— Если захочешь, попробуем. Все попробуем. Найдем время и отправимся в кругосветное путешествие по безымянному морю. Без карты и без направления.

— Здорово! А мы не потеряемся? Вдруг застрянем вдвоем на неопределенное количество времени, как герой в одном фильме.

— А чего нам бояться? Тот герой был один, а мы будем вдвоем. Точно "Мечта".

Она стукнула его кулачком по груди и рассмеялась, а он в ответ обнял и уткнулся носом в пахнущую волнами макушку.

До вечера они, казалось, переделали тысячу дел: принесли из лодочной кухни еду и пообедали; испробовали джакузи, долго меняли режимы подогрева воды и подачи пузырьков, после чего нежились в бурлящих потоках; разложили на крыше складные лежаки и какое-то время лениво подставляли бока плывущему вдоль зенита солнцу. Вновь исследовали палубы и трюм, восхищались устройством мощного двигателя: трогали, разглядывали металлические поршни и трубки и по очереди рассказывали друг другу, какие детали (наверное) можно было бы заменить, чтобы добиться сверхзвуковых скоростей. Врали, сочиняли и ухохатывались над собственным незнанием предмета.

Когда Лайза примерила кепку капитана и принялась с серьезным видом крутить штурвал и вещать: "Уважаемые пассажиры! Мы входим в шторм восемь баллов, а впереди по курсу акулы…" — Мак всерьез пожалел, что не взял с собой фотоаппарат.

Яростно и звонко звенел дергаемый за веревку колокольчик.

Время, как и солнце в небе, ползло медленно, но без остановки.

До ужина Лайза отыскала где-то удочки и минут пятнадцать пыталась удить рыбу, пока не осознала, что без наживки и, опять же, знания дела процесс результата не приносит.

Неинтересные удочки были забыты, но обнаружились два скутера — начались гонки. Минут сорок вокруг яхты слышался рев двух моторов, женский визг, плеск рассеченных пополам волн и дикий восторженный хохот.

На покрытой высохшими следами ступней палубе свернулась леска; за бортом, покачиваясь вверх-вниз, плавали забытые белые с красным поплавки.

— Смотри! На ужин нам оставили несколько салатов, нарезку, сыр, масло и восемьдесят коробочек с приготовленными блюдами. И какие выбирать? — Стоящая у распахнутой дверцы огромного холодильника Лайза, к этому моменту высушившая волосы и переодевшаяся в легкий цветастый сарафан, вопросительно смотрела на Мака. — Здесь точно можно год жить с такими запасами! Все, отправляемся в кругосветное путешествие сегодня же!

Маленький капитан. Чертовка. Неугомонная девчонка с синющими глазами и вечной в них радостью жизни.

В этот момент Мак понял, что любит ее. Вот так просто и так глубоко.

Осознание этого факта не явилось неожиданностью, оно просто прозвучало внутри тогда, когда для этого пришло правильное время.

Его девчонка. Его милая ненаглядная чертовка с моторчиком в попе. И сарафане, который ей очень к лицу.

— Доставай все, что хочешь, любовь моя.

Сказал и увидел, как у нее порозовели щеки.

Лайза на секунду зависла, застыла, держа в руке пластиковый контейнер, а потом взглянула на него с затаенной робостью — не шутит ли? Зачем использует такие слова?

В ответный взгляд Мак вложил всю накопившуюся в сердце нежность.

Лайза порозовела еще сильнее и отвернулась, а через секунду достала из холодильника столько контейнеров, сколько позволяли обхватить руки.

Опускались сумерки. Темнело небо, застыли у горизонта подсвеченные розовым облака, посвежел ветер. Теперь море казалось темным, таинственным, другим. В таком не хотелось купаться, но за таким хотелось наблюдать: всматриваться в неведомую глубину, представлять, что на дне выстроены города подводной цивилизации. А, может, где-то, присыпанные песком, лежат клады, а мимо, прямо над ними, плавают рыбы.

Палуба стала оазисом — освещенным пятном, где посреди волн тепло и уютно. Здесь позвякивали бокалы, пахло разогретым стейком и овощами, играла музыка.

Лайза прожевала кусочек мяса, следом зеленую фасолину, взмахнула ножом в такт музыке и спросила:

— Вот эти песни, что здесь играют, я не понимаю слов. Так странно? Откуда эти записи? Обычно текст ясен, а тут как будто разные языки, но ни один непонятен. Как так?

Мак, расслабленно откинувшийся на спинку плетеного стула, улыбнулся.

— Все верно. Эти записи из очень далеких мест. Мне их по дружбе привозит коллега по работе — она часто бывает в командировках.

Лайза тут же нахохлилась: что это еще за коллега? Перед глазами тут же предстал образ длинноногой большегрудой блондинки в латексной одежде, с вырезом до пупа и дымящимся кофе на подносе.

Аллертон расхохотался. Видимо, прочитал возникший в сознании образ по глазам.

— Эта коллега — женщина моего Начальника, его вторая половина. Так что твои опасения напрасны.

— Женщина твоего начальника?

— Да.

Образ блондинки тут же сменился другим: сухой надменной теткой с орлиным носом и надменным взглядом. Вторая половина начальника. Такая, наверное, должна быть невыносимой мымрой.

— А кого ты представила теперь? У тебя такое лицо, будто ты вспомнила уборщицу Магду из забытого Богом колледжа, которая всегда бьет учеников палкой от швабры.

Теперь они смеялись вместе.

— Нет, я представила кого-то хуже — эдакую сухобздейку, приказчицу в юбке, мегеру с повадками акулы.

Мак усмехнулся, покачал головой и хлебнул воды.

— Нет, все не настолько плохо, но поводов для беспокойства все равно нет. Однажды мы вместе съездим в те места, где звучит незнакомая музыка. Ведь ты поедешь со мной?

— Поеду.

И она снова запуталась в проступившей в зеленовато-коричневых глазах нежности. Покачивались от ветра стебельки цветов, поставленные в стаканчик, играло на скатерти бликами пламя зажженной низенькой свечки; мягко покачивался пол — море убаюкивало яхту неслышной песней.

Они долго говорили; Лайза предпочитала больше слушать, а Чейзер, наоборот, рассказывать: о себе, о друзьях, о местах, где побывал, о тех, с кем сводила и разводила жизнь. Этот вечер показал его под иным углом: не только, как человека физически развитого, натренированного лишь на нужды Комиссии, но и как личность интеллектуальную, образованную, развитую разносторонне.

Покручивалась в пальцах прозрачная ножка бокала, блестело на мизинце тонкое серебряное колечко.

Она удивлялась: какая бы из граней характера Чейзера ни проступала на поверхность, каким бы он ни становился — легким в общении, расслабленным, веселым, чуть саркастичным, собранным или серьезным, — над ним всегда, словно неотъемлемая часть, висел ореол силы. Она пропитывала каждое слово, каждый жест — сделанный и несделанный, — аура спокойствия настоящего уверенного в себе мужчины.

И этого мужчину Лайза за сегодняшний день видела возле себя слишком близко и слишком часто, чтобы снова не впасть в эмоциональную прострацию, в зависимость от физического контакта. То их локти случайно касались друг друга во время обсуждения мотора, то переплетались в джакузи ноги, то покоилось на соседнем лежаке почти обнаженное тело, то обнимали под водой теплые руки. И все же ничто из этого не содержало подоплеку — исключительно сексуальный подтекст, — скорее, некую чувственность, глубину, тот самый новый уровень, на который незаметно соскользнули их отношения.

Ничто после этого вечера не останется прежним — Лайза откуда-то знала это; невозможно будет притворяться, что охотник, однажды догнавший ее на ночном шоссе, — лишь случайный прохожий на полотне судьбы. Нет, сидящий напротив мужчина, с озорными искорками в красивых глазах, пришел в ее жизнь надолго и уходить, похоже, не собирался.

Знала она так же и другое: этой ночью он не будет настаивать на близости — он слишком умен для опрометчивых шагов — и сделает все, чтобы убедить ее в собственном куда более обширном интересе, нежели только в «горизонтальном».

Покачивалась яхта без названия (может быть, однажды у нее на борту действительно появится слово «Мечта»?), вместе с ней покачивались неспешные мысли.

Пока Чейзер говорил, Лайза украдкой смотрела на его губы — четко очерченные, не слишком толстые, с изгибом к уголкам, красивые, мужские — и думала о том, что после такого чудесного «сегодня», включившегося в себя всевозможные прелести жизни, неплохо бы добраться и до десерта. Не того ванильного желе с ягодными дольками, которое они отыскали в холодильнике и уже съели под вино, а до любимых, существующих лишь в ее воображении, полок с трюфелями.

Создатель, и кто из них двоих теперь думает в «горизонтальной» плоскости?

Но ведь ветер такой ласковый, вечер нежный, а мужчина напротив — крепкий и притягательный. И еще все эти отстраненные разговоры ни о чем; казалось, под них она еще больше сползала в греховные мысли.

Мак тем временем развивал тему коллекционирования антикварных предметов.

— …любая принесенная в дом вещь, если она имеет ценность, поднимает и общий казуал дома, в котором человек живет. Поднимает способность лучше управлять финансовыми потоками, помогает расти в материальном плане. Люди не задумываются об этом, считают, что траты на качество или на старинные предметы далеко не всегда оправданы.

Он на мгновение прервался. Эдакий философ, которого меньше всего интересуют плотские вопросы.

Лайза поймала нужный момент, допила из бокала вино, облизнула губы и невинно, как если бы говорила о погоде, поинтересовалась:

— Мак, а что значит "плохая" девочка?

Взгляд напротив на секунду застыл поверх ее плеча, а потом — будто внутри повернули рычаг — переместился на ее лицо, стал заинтересованным, глубоким и чуть жестким. С хитринкой на дне.

— Так-так. Я, значит, тут о высоких материях…

Щеки Лайзы порозовели — она тут же уставилась на пустой бокал.

— …а кто-то тут, оказывается, думает о более приземленных вещах.

— Да. Думает.

Дерзкая. Смелая. Зачем дергает кота за хвост? Вино? Или опять проявилась та, другая Лайза — бесшабашная и раскрепощенная? Ведь знала же, что этот момент наступит — с ним он всегда наступает, — когда нимфоманская натура вновь проявится. Да, с этим определенно нужно что-то делать: либо принять, либо отторгнуть, запереть на засов в клетке и никогда не выпускать на волю.

Греховно-красивые губы тем временем сложились в улыбку, от которой неизменно сладко и тягуче сводило живот.

— Вообще-то сегодня я планировал быть верхом галантности…

— Да, я заметила.

Нет, точно напросится.

— И?

— Ты действительно был верхом галантности весь день. Прямо душкой…

При слове «душка» у Чейзера во взгляде появились огоньки с надписью «Опасно», но Лайзу несло колесами по льду:

— …такой весь мягкий и пушистый, как расшитая котятами наволочка… — Улыбка Мака сделалась шире; взгляд веселее. В глазах читалось: «Продолжай-продолжай». — И то мне показал, и это рассказал, и сок холодный весь день носил из кухни на верхнюю палубу. И даже поделился тайнами про покупку антиквариата.

Последнее прозвучало и вовсе уничижительно, как если бы Лайзе весь вечер нудно талдычили про метод аборигенов утилизировать отходы после собственных биологических нужд.

— Понятно. Киса напилась, наелась, духовно удовлетворилась и захотела чего-то еще.

— Точно.

— И готова узнать, как обходятся с "плохими" девочками.

— Ну, надо же когда-то платить по счетам. Ведь дырочки-то вырезала, а по попе не получила. Так и распуститься совсем можно.

Быстрый взмах ресниц, прикушенная нижняя губа и капризный взгляд, говорящий: «Ну, сколько можно ждать? Я тоже весь день была хорошая и смотрела на тебя только издалека…»

«Обожаю тебя», — ответил Чейзер не вслух, но глазами. Вместо слов убрал с коленей салфетку, подошел и галантно отодвинул под поднявшейся дамой стул.

Протянул руку, сжал вложенную в нее ладошку.

Лайза не знала, что с ней произошло; наверное, с режима «я нормальная» сорвало вентиль.

Отчего так случилось? Какой смысл теперь размышлять. Но если она и раньше считала себя с ним непозволительно распущенной, то теперь вовсе с цепи сорвалась: стонала, покусывала, оставляла на коже ногтями бордовые дорожки — не до крови, но все-таки следы. Извивалась, просила большего, никак не могла уняться. Чувствовала его на себе, чувствовала внутри и все хотела еще.

— Вот так, — прямо на постели Мак поставил ее на колени лицом к стене, прижал сзади и вошел во влажную глубину, — «хорошая» девочка.

Оба скользкие, потные, до предела возбужденные. Его пальцы, параллельно толчкам, смазанные гелем, поглаживали попку, неглубоко проникали внутрь.

— Что… что ты делаешь?..

— А вот так… — член выскользнул из вагины и прижался головкой к заднему проходу, — «плохая».

— Ты ведь не?…

— О да.

Она шумно задышала и застонала, все смешалось воедино: удовольствие, легкая боль, чувство, что она позволяет проникать в запретную зону. Совсем с ума сошла, что она позволяет с собой делать?

— Расслабься, расслабься моя сладкая… я буду аккуратен.

Его дыхание жгло шею, а слова «О да,… молодец… плохая девочка…» заставляли мозг взрываться; скользкий напряженный пенис медленно проникал все глубже. Когда он оказался полностью внутри, Мак сжал ее груди и зарычал от удовольствия.

— Как же давно я этого хотел.

— Что?…Что ты делаешь?…Это не я, это ты плохой мальчик!

— О да, лапонька…

— Гадкий мальчик…

— Как скажешь…

— Немедленно… перестань…

А между строк: «Как хорошо…»

— Так перестать?

Не смогла отказать. Ни ему в удовольствии, ни, прости Создатель, прежде всего себе.

— Продолжай…

Несколько движений — и легкая боль, причинявшая дискомфорт, ушла; на Лайзу нахлынул шквал новых, сводящих с ума от возбуждения, эмоций: он был «там», в ней, прямо «там».

— Мак…

— Да, моя сладкая… Видишь, вот так "хорошая"… — Вынутый член снова переместился в классическое положение, а несколько секунд спустя вновь медленно проник в анальное отверстие. — А вот так "плохая".

— Я… — Лайза задыхалась от чувств, собственной дерзости, вседозволенности наглого пениса и ощущения того, что ей нравилось; да, черт возьми, ей нравилось! Не просто нравилось — от занятия любовью подобным образом «срывало крышу».

— Я почти ненавижу тебя за то, кем становлюсь с тобой… понимаешь?

Она стонала, царапала ногтями стену каюты и с готовностью насаживалась всем, чем ее просили, ощущала, как его пальцы теребят соски, скользят по животу, поглаживают бедра.

— Нет, не ненавидишь, — послышался хриплый голос в ответ. — Ты чувствуешь совсем другое…

— Тогда ненавижу за то, что ты знаешь об этом.

Мак засмеялся, перевернул Лайзу на спину и вдавил в матрас; его член тут же безошибочно отыскал «вкусное» место и проскользнул внутрь.

— Дурочка… — Он погладил влажные волосы, поцеловал уголки губ и улыбнулся — жаркий, вспотевший и до крайности сексуальный. — Когда ты перестанешь бояться серьезных отношений, ты признаешься совсем в другом.

Лайза не стала отвечать; тело дрожало от возбуждения, а низ живота требовал продолжения чувственной игры.

— Но мы поговорим об этом позже, сладенькая. А пока я дам тебе то, что ты хочешь.

И он, одновременно с жарким поцелуем, принялся двигаться.

Глава 8

Утром они проспали.

Проспали и солнце, что поднималось у горизонта, и будильник, что безрезультатно пищал несколько минут, а затем, никем не услышанный, притих.

Подскочили уже тогда, когда до начала рабочего дня Лайзе осталось всего полчаса; спешно собрали разбросанные по палубам вещи, погрузились сначала в моторную лодку, а затем и в кабриолет.

До Нордейла неслись на бешеной скорости — Мак выжал из машины все, на что та была способна, и с часовым опозданием высадил «работницу» перед офисным зданием. Поцеловал на прощание, сказал, что вечером зайдет, и отбыл в направлении своей работы — по пути Аллертону позвонил шеф и попросил срочно прибыть.

Лайза проводила кабриолет глазами и, как была в сарафане, понеслась через вестибюль к лифтам.

Начинался (а для кого-то вот уже час продолжался) новый рабочий день.

* * *

Дрожала в пальцах чашка кофе со смайликом, перед глазами застыла чья-то недорисованная прихожая — Лайзе никак не удавалось правильно наложить текстуры — сказывался ночной недосып. К уху прижата телефонная трубка, взгляд уперся в экран, из мобильника доносился голос Элли.

— Какие чудесные выходные! Вот бы нам с Реном тоже на яхту, надо будет ему рассказать. Ты не против?

— Рассказывай. Чего я буду против?

— А вечером? Зачем Мак к тебе придет вечером? Снова пойдете куда-то?

— Не знаю. Сказал только: «Жди меня после работы», — и уехал.

— Слушай, как у вас все классно!

Лайза отпила кофе, посмотрела в окно, за которым небо потихоньку затягивалось тучами, и почему-то вспомнила слова Мака о том, что она боится серьезных отношений.

Чепуха.

Ведь не боится?

Просто очень дорожит свободой, любит размеренный, созданный самостоятельно уклад жизни, обожает принимать решения сама. И не всегда в восторге от перемен. По крайней мере от плохих, тех, к которым приводят необдуманные решения. И чтобы понять, нужны ли перемены, требуется время. Всему и всегда требуется время; Лайза, сколько себя помнила, жила именно этим лозунгом.

Да, она любила спорт, азарт и адреналин. Любила, когда зашкаливали эмоции, а в голову бил вихрь ощущений от собственной смелости, но это никогда не распространялось на мужчин. Они, обычно, ловушка, в которой женщина постепенно теряет саму себя, вкладываясь эмоционально в кого-то другого. Каким бы хорошим ни был партнер, он всегда что-нибудь в жизни ограничит. Или изменит.

Вообще, любые серьезные отношения — это замедленная бомба с часовым механизмом; просто многие, кидаясь в омут чувств, этого не видят. А когда таймер доходит до нулей, собирать осколки уже поздно. И слишком мало таких счастливиц, как Элли, кому действительно повезло в личной жизни. Мак — не Рен, а она — не Элли.

Черт. Значит он прав, и она боится.

Ладно, время покажет.

Заверив подругу, что у нее все замечательно, Лайза положила трубку и подумала о том, что, если погода продолжит портиться, придется вызывать такси — бежать по улицам в сарафане холодно.

Запущенная команда на рендеринг заставила редактор выдать сообщение об ошибке.

Вздох. Глоток остывшего кофе.

И мысли о вчерашнем дне, где на серовато-синих волнах безымянного моря осталась покачиваться сказка.

И если вчера была сказка, то почему сегодня тревожно?

Шестым чувством Лайза чувствовала назревающие перемены.

* * *

Домой поехала не сразу. Прежде чем взять такси, Лайза решила зайти в ближайший супермаркет, купить вина и конфет: все-таки еще один романтический вечер, вдруг пригодятся?

Нашла нужное, оплатила покупки, вышла на улицу и махнула рукой, подзывая таксиста.

Села внутрь и все дорогу до дома смотрела, как дворники размазывают по ветровому стеклу дождевые капли.

Затылок неразговорчивого водителя, рука на пакете и прозрачные мысли не пойми о чем — попробуешь сосредоточиться, и они уже разлетелись в стороны. Лип к ногам мокрый сарафан. Дождь зарядил не на шутку.

Спустя десять минут такси остановилось у подъезда.

На парковке уже стоял знакомый черный автомобиль.

* * *

(Laam — Il avait les mots)

— Почему нет, Лайза?

Она смотрела на коробочку в его руке, как на бомбу — ту самую бомбу с часовым механизмом, — а сердце колотилось в горле. Не сейчас, только не сейчас.

На кресле приютился принесенный из супермаркета пакет, конфеты и бутылка так и остались нераспечатанными; глаза приклеились к переливающемуся камню, вокруг которого красивым обрамлением расположились буквы «М» и «А».

— Зачем нам это, Мак?

Прозвучало жалобно, неубедительно. Прозвучало коряво.

Лайзе хотелось закрыть глаза и отмотать день назад, переместиться туда, где все было хорошо — на яхту, под солнце, под безветрие и в безмятежность. Зачем эти осложнения? Они всегда ведут к разрывам, проводят черту, после которой назад уже не заступить.

Но он уже находился в ее прихожей.

Стоял с протянутой в руке коробочкой, в которой находилось то самое кольцо, что связывает мужчину и женщину в одно целое, в союз, где друг другу доверяют, где безоговорочно любят, где… все изменяется.

Слишком быстро.

Наверное, не быстро для него, но слишком быстро для нее. Она готова попробовать: встречаться, узнавать, дать им шанс, даже переехать, черт возьми, но чтобы вот так сразу? Ведь принимая кольцо, вверяешь человеку себя, доверяешь ему слепо, безоговорочно, до самого конца.

И вид Мака с протянутой рукой… Мака, которому не ответили, рвал ее на части.

— Зачем нам торопиться?

Она произнесла это как можно мягче, а он смотрел в ответ с болезненной открытостью и прямотой. Человек, который принял для себя решение.

— Я не думаю, что мы торопимся. Я узнал тебя достаточно и хочу, чтобы ты стала моей женщиной, Лайза. Я предлагаю тебе себя и все, что смогу дать.

Сердце зашлось от болезненной нежности.

— Но я не могу. Не могу пока ответить тебе «да». Слишком рано…

— Малыш… — Он шагнул к ней навстречу и заглянул прямо в глаза; от ласкового голоса Лайзе хотелось разреветься. — Я никогда не причиню тебе вреда. Почему ты отказываешь? Скажи мне, чего ты боишься? — И коснулся ее щеки пальцами.

Она глубоко втянула воздух. Говорить прямо о притаившихся в душе страхах? Ведь надо говорить прямо? Вот только поймет ли? Хорошо, она будет говорить начистоту, пусть это и сложно.

— Мы с тобой знакомы совсем недавно. Встретились случайно, понравились друг другу, ощутили притяжение, сблизились физически. Но не успели узнать, есть у нас какие-то другие общие интересы помимо постели.

— Есть, и очень много.

— Я пока вижу то, что привлекаю тебя внешне… — Объяснения давались с трудом, мысли путались, но Мак слушал не перебивая. — …Ты очень красивый мужчина, и у тебя… огромный сексуальный аппетит, но я боюсь, что настанет время, когда этого не хватит… и ты…

— Уйду «налево»? — Темные брови нахмурились, губы поджались. — Ты полагаешь, я предлагаю тебе кольцо для того, чтобы через месяц уйти «налево»? Не оценивай меня так низко, Лайза.

Она уперлась взглядом в угол комнаты и задержала дыхание. Как объяснить? Как?

— Ты давишь, Мак.

— Чем?

— Тем, что не даешь мне прийти к решениям самостоятельно.

— Тебя иногда требуется подталкивать, Лайза. Иначе ты будешь сомневаться годами.

— Но ты пытаешься решать за меня. Надень я твое кольцо, и ты всю жизнь будешь решать за меня.

— Не за тебя, а для нас. Чувствуешь разницу? — произнес он тихо. — Доверяться своему мужчине — это нормально.

— Я пока не могу.

Он вздохнул. Тяжело, протяжно. В глазах застыла тень разочарования; тускло поблескивало в коробочке никем не принятое кольцо.

Мак приподнял подбородок Лайзы, снова заставил посмотреть в глаза.

— Малыш, я не тиран и не ублюдок. И я умею ценить свою женщину. Если же ты вообще против каких-либо уз, тогда скажи мне об этом.

Тишину скрадывал колотящийся в окна дождь; ее все сильнее захлестывало чувство беспомощности.

— Я не против… просто всегда думала, что будет немного иначе.

— Как?

Жесткий вопрос. Она почувствовала, как Чейзер внутренне подобрался, приготовился слушать, спорить, защищать, убеждать, а она все больше ненавидела себя за нерешительность и скопившийся в душе страх.

— Я всегда представляла, что сойдусь с человеком, чей характер мягче… кем-то сговорчивым…

— Размазней.

Как едко сказано.

— …понимающим…

— Я понимающий.

— …с нормальной профессией…

— Не убийцей?

В комнате повисла тишина. Та самая — нездоровая, плохая, — когда вылетело слово-ошибка; в зеленовато-коричневых глазах появилась гладь, такая же ровная и холодная, как поверхность могильной плиты.

Лайза запаниковала.

— Нет-нет… слышишь? Я не это имела в виду! Не это!!!

Попыталась коснуться Чейзера и уже было открыла рот, чтобы что-то сказать, объяснить, поправиться, но тот отнял руку. Сделал шаг назад, поджал губы, несколько секунд молча смотрел на коробочку с кольцом, затем захлопнул ее.

Поднял глаза, но взглянул не на Лайзу, а куда-то за окно, туда, где изливался на город ливень.

— Хорошо. Я понял. Ты считаешь меня кобелем, неспособным жить с одной женщиной…

— Мак!

— Не перебивай! — хлестнул словами жестко, сам заметил непреклонность тона и невесело усмехнулся. — Да, точно, доминантом, который задавит все живое в доме. И, конечно, убийцей. В чем ты права.

Тишина. Поганая давящая тишина. Холодная и сырая, как воздух камеры-одиночки в подземелье.

— Что ж. Я понял.

Ей казалось, что пол рушится и уходит куда-то вниз. Что она стоит на пятачке, а вокруг куски земли срываются в образовавшиеся под ногами гигантские трещины. Мир вокруг завращался, горло сдавило от подступающих спазмов; Лайзе казалось, что она потеряла равновесие и сейчас упадет.

— Мак, пожалуйста! — Он отступил назад; она попыталась ухватиться за его куртку. — Пожалуйста, не уходи! Не вот так! Давай, я перееду!

Грустная разочарованная улыбка в ответ; его рука разжала ее пальцы — ткань выскользнула.

— Все хорошо. — Еще один шаг к двери. — Не нужно подачек, принцесса. Я не тот, кто их принимает.

Она почти задохнулась от боли. Уходит… он уходит… он уходит… Создатель, помоги, сделай что-нибудь… Позволь нам понять друг друга, верни все назад!

— Тебе нужно время. Пусть у тебя будет время.

То были последние сказанные слова перед тем, как дверь закрылась.

«Пусть у тебя будет столько времени, сколько ты хочешь. Все время мира. Но уже без меня», — витало в воздухе.

Лайза не выдержала, сделала глубокий вдох, от которого судорогой свело грудь, а затем опустилась на пол, невидящими глазами посмотрела на дверь и разрыдалась так горько, как рыдают только когда умирает кто-то очень близкий.

* * *

Он мог бы попытаться согнуть себя и стать мягче. Хотя, был ли он жестким? Мог бы клятвенно заверять, что будет верен только ей, но грош цена словам, когда отсутствует доверие. А оно рождается и взращивается взаимно.

По крыше и окнам колотил ливень.

Мак неподвижно сидел в незаведенной машине и смотрел, как по ветровому стеклу стекают дождевые капли.

Пришел. С кольцом. Впервые в жизни.

И с ним же ушел.

Смешно, если бы не было так грустно.

Может, надо было иначе: более романтично и через месяц? Или через год?

Нет, он поверил, что она — пусть еще незрелая и зеленая внутри — переступит через внутренние страхи и доверится. Вложит свои ладошки в его, и он бы держал их крепко, не выпуская. Холил бы и лелеял, прощал бы ошибки и промахи — со всеми случается. Но нет.

Не вышло.

Кольцо осталось в коробке, а в ушах разодравший сердце на части плач, несущийся вслед по коридору.

Он не произнес «люблю» вслух, попытался сохранить хотя бы часть сердца нетронутой, но оно все равно треснуло. В таких вещах, когда подкашивается фундамент, рушится все без исключения.

Мак опустил голову и прижал ее к лежащим на руле ладоням.

В вышине горело, но уже не грело, знакомое окно.

Он поднял голову, посмотрел на него, затем на автомате вставил ключ в замок и завел машину. Уже выехал со двора, потом очнулся, стряхнул оцепенение, включил дворники и пристегнулся.

* * *

Да, наверное, они поговорят. Одумаются. Поразмыслят и придут к компромиссу. Пройдет время, и раздастся долгожданный звонок, прозвучит любимый голос и скажет: «Малыш, мы были дураками, давай попробуем еще раз».

Может, пройдет день или два.

Может, неделя.

Месяц.

И кто-то появится на пороге, и кончатся часы тяжелых ожиданий и бесконечной череды переосмыслений, самобичевания, попыток понять «что я сделал не так?» И не нужно будет смотреть на закрытую дверь, за которой никого нет, не нужно будет ненавидеть молчащий телефон.

Да, наверное, так и будет.

Лайза сидела на полу полутемной гостиной и слушала дождь.

Логика пыталась быть логичной, а на сердце — паршиво. Темно, пусто, на грани срыва. Сегодня не будет сна, не будет чая перед телевизором, не будет мыслей о хорошем. Будет тишина и ощущение треснувшего по швам мира.

Где-то не сошлось.

Руки тряслись, по щекам катились бесполезные слезы.

Это просто ситуация, одна из многих. Будут еще радости и потери, будут хорошие дни, будут такие, где все идет не так.

Вот только, как дождаться? Как убить время, наполненное кошмарами и тягостным ожиданием? Как успокоить нервы? Как заснуть? Как дождаться завтрашнего утра, где, наверное, будет светить солнце?

Дождь снаружи, дождь на душе.

Ей нужен ветер, нужен простор, где можно не думать. Не помнить, не чувствовать, забыть. Хотя бы на пару часов.

После этого придут и умные мысли.

Лайза поднялась с пола, прошла в спальню, переоделась в штаны и кожаную куртку, обмотала шею тонким шарфом и взяла со столика ключи.

Из гаража она вывела не Мираж — слишком много горечи ощутилось во рту при виде знакомой машины, — а стоящий с прошлого года без дела мотоцикл. Зачем купила? Ведь каталась на нем всего пару раз? Наверное, для сегодняшнего дня.

С шипением опустилась позади дверь гаража.

По куртке и шлему заколотили капли; яростно и резко взревел мотор.

(To/Die/For — Fragmented)

Неслась навстречу мокрая дорога, трепались за спиной волосы, луч от фонаря избороздили струи дождя. Ночь, шоссе, фары встречных машин и хлещущий по бокам ветер.

Пусть будет скорость.

Раз уж сегодня мир разошелся по швам, пусть будет ревущая, уносящая вперед, отрывающая от реальности скорость.

Слезы продолжали катиться под шлемом.

Дура. Она, наверное, дура, что просто не взяла кольцо. Все могло пойти иначе. И не осталось бы в памяти Мака, отступающего к двери, его пальцев, отцепляющих ее руку от своего локтя, не прозвучала бы фраза: «Пусть у тебя будет время».

Время без него? Оно вдруг изменилось, стало затхлым, душным, гнилым.

Повернулась ручка газа, шоссе рванулось навстречу. Бедра сжали сиденье, как круп скакуна — неси меня мой верный конь. Неси прочь отсюда…

В груди клокотал плач.

«Малыш, скажи мне, чего ты боишься?»

Нет, чтобы просто прижаться, просто позволить себе поверить, сейчас бы ее обнимали теплые руки, и мир бы не треснул.

Что теперь об этом… Наверное, когда-нибудь все наладится. Наверное.

Но не сегодня. Сегодня она в это не верила.

Шипел змеей под колесами мокрый асфальт; казалось, она летит над землей, летит в никуда, в дождь, без направления и на пределе возможностей.

Лайза не увидела, откуда на встречную полосу, обгоняя фургон, вывернула машина, лишь почувствовала, как собственные руки резко и одновременно медленно, будто во сне, крутанули руль, уводя мотоцикл от столкновения. В панике и немом, так и не вырвавшемся из груди, крике запомнила, как стальной конь принял крен и начал падать, а потом, со скрежетом и визгом металла, и вовсе ушел из-под ног.

Переворот в воздухе.

Удар. Резкая боль. И треснувшее стекло шлема.

* * *

Он несся к машине по лужам, по грязи, не замечая, как промокают штанины, как в ботинки проникает вода. Запрыгнул, трясущимися руками вставил ключ в замок с третьей попытке.

Лайза. Лайза! ЛАЙЗА!!!

Где ты?! Где ты, родная?

Когда кольнуло сердце, Мак от боли согнулся пополам — ее надвигающуюся смерть он почувствовал сразу. Сам не знал, каким образом, но безошибочно понял: у него в запасе минуты. Уже в машине кое-как сконцентрировался, отыскал слабый жгут — ведущий к ней след, — открыл глаза и хлопнул дверцей так, что та чуть не погнулась.

Обиженно взревел проснувшийся двигатель, выбрасывая комья грязи, завращались колеса.

Мак не видел ни дороги, ни домов, ни пешеходов, ни светофоров — лишь ее угасающий пульс внутри собственного тела.

Дыши. Дыши. Дыши.

Я иду.

* * *

(Evanescence — Together Again)

Этот кадр потом преследовал его в кошмарах: освещенное лучами фар, лежащее посреди дороги тело с вывернутыми, как у тряпичной куклы, руками и ногами, смешавшаяся с дождевой водой кровь и то, что осталось от мотоцикла. Искореженные, развалившиеся на части детали тянулись до горизонта.

Кое-как снял шлем, убрал осколки с лица, обтер его собственной рубашкой, положил голову на колени и едва не заорал в голос. Кое-как сдержал жгущие глаза слезы, сжал руками ее голову и принялся раскачиваться из стороны в сторону — на какой-то момент полностью потерял ощущение реальности и себя в ней.

Дождевые капли на лице, кровь на пальцах и на мокром асфальте, пустая ночь и замирающий на кончиках пальцев пульс.

Мак не мог сосредоточиться даже для того, чтобы обследовать тело Лайзы на наличие повреждений, оказать первую помощь: один взгляд на ее залитое кровью лицо, и наваливалось залепляющее горло плотным комком глины сумасшествие.

Помощь… ей надо оказать помощь…

Вокруг никого.

Осторожно переложив тяжелую голову с коленей на асфальт (прости меня, девочка), принялся рвать на груди одежду. Когда увидел кровоподтеки от сломанных ребер, не удержался, взвыл в голос, на мгновение закрыл глаза ладонью, зажмурился и сжал зубы. Кое-как заставил себя осмотреть искалеченные ноги в порвавшихся штанах, а через минуту уже кричал в трубку:

— Стив, помоги мне… помоги! — Теперь Мак не понимал, где дождь, а где вытекает из глаз собственная боль. — Что я должен сделать, что? Она не дотянет до твоего приезда! Я знаю, что ты выезжаешь, но тебе не успеть… Не успеть, слышишь?

Лайза лежала посреди дороги: глаза закрыты, одежда в клочья, рядом осколки шлема; он не мог на них смотреть.

— Даже если я сделаю то, что ты говоришь, если перевяжу… нет… нет у меня с собой ни одной ампулы, вообще ничего нет, Стив, скорее… я должен что-то предпринять скорее. ДУМАЙ!!! Я должен ее спасти!

На том конце растерянно замолчали.

Утекающие прочь бесценные секунды, угасающий уголек чьей-то жизни, тишина в мобильнике и ощущение, что сходишь с ума. Он не простит себе… не простит.

Когда трубка снова ожила, Мак едва расслышал слова.

— Есть один метод, Мак…

— Что?! Какой?

— Но он запрещен.

— Мне плевать!

— Печать Воина… Ты умеешь ее ставить? Если умеешь, она позволит перелить твою жизненную энергию напрямую в другого человека. Только так ты сохранишь ее живой до моего приезда, но…

— Понял.

— Мак! — голос в трубке звучал крайне встревожено и растеряно. — Тебя накажут! Печать вот уже много лет запрещена для использования на Уровнях. Это подсудное дело!

Аллертон решительно сжал зубы, посмотрел сначала на затянутое облаками небо, откуда не переставая изливались небесные слезы, затем — на неподвижную Лайзу.

В трубку бросил коротко:

— Выезжай, Стив. Мне плевать. Я начинаю.

И отключил связь.

* * *

— Твою мать! Твою ж мать…

Лагерфельд собирался так спешно, что надел разные носки, обулся в первые попавшиеся у порога ботинки и только потом вспомнил, что забыл про майку. Наспех натянул что-то найденное в шкафу, накинул на плечи куртку и побежал в лабораторию за сумкой и медикаментами.

В гостиной бубнил телевизор, перед которым, разложенные на кресельном подносе, остались лежать свежесваренные креветки, чипсы и стоять кружка с нетронутым пивом.

(Отсюда начинается новые главы, недоступные для сетевого чтения)

* * *

Мак не знал, откуда шли слова — вероятно, из тех пластов неосознанной памяти, что уходила корнями в невидимую древность — и не задумывался над ними. Качался, шептал, произносил нараспев, а под рукой на тонкой коже все четче проявлялся рисунок-печать.

Исчезла ночь, сырость, ливень и холод, даже отчаяние отступило, осталась лишь крепнущая внутри незримая нить между двумя людьми — заклинателем и заклинаемым. Печать проявлялась и на его собственной коже в том же самом месте — слева на груди, под ключицей.

Как только ритуал завершился, рисунок на теле Лайзы, накрытый мужской ладонью, засветился — из тела в тело капля за каплей потекла энергия. Не видя и не слыша ничего вокруг, Мак полностью погрузился в это ощущение.

Его не отвлек ни хлопок двери, что раздался позже, ни чьи-то быстрые шаги, ни голос:

— Наконец-то я тебя нашел. Слушай, я бы приехал быстрее, хотел найти нашего телепортера, но ее вообще нет на Уровнях — мне экономка ответила. Пришлось самому.

Чейзер кое-как вышел из ступора; на голову капала холодная вода, стекала за воротник. Переварил смысл слов и хрипло ответил:

— Я про нее вообще не подумал. Забыл.

— Немудрено.

Доктор деловито опустился рядом на корточки и раскрыл чемоданчик; зашуршал дождевой плащ.

— Так, посмотрим, что у нас тут. — Стивен попробовал убрать ладонь Мака с груди распластанной на земле девушки, но не смог сдвинуть ее в сторону: та словно приклеилась. — Эй-эй, все, друг, теперь моя очередь! Иди в машину, погрейся, не мешай. Ты и так влил в нее больше чем достаточно, судя по тому, что я вижу. Ох, и дадут же нам %№! Насоветовал я тебе, @#! оно провались…

Матерок Лагерфельд проворчал со вздохом и со смаком.

— Все, сам я! Отодвигайся!

Аллертон с трудом заставил себя убрать ладонь с груди Лайзы — инстинктивно боялся, что сделай он это, и связь прервется, но печать продолжала светиться.

Уже из машины, выдохшийся эмоционально и физически, он увидел, как в темноте под дождем тускло засветились и руки доктора. И почти сразу же отключился.

Лайза никак не могла понять, где находится. Кто-то заботливо спрашивал ее: «Можешь сесть? В груди не болит? Согни ногу… теперь другую…» — и она пыталась кивать, поочередно подтаскивала к себе ноги, одной ладонью опиралась на чье-то плечо, а другой — на стылую землю.

— Глубоко вдохни. Нормально себя чувствуешь?

Вдох дался сложно, но без боли; кружилась голова. Темнота вокруг пахла влагой; где-то за спиной по шоссе время от времени проносились машины.

— Где я?.. Где… Что случилось? — В голове мелькали обрывки воспоминаний — страшные, отталкивающие, к ним не хотелось прикасаться: струи дождя, рев мотора, истошный визг тормозов. — Я разбилась, да? Что случилось?…

Ответить ей не успели.

Пространство вокруг озарилось: откуда-то возник слепящий глаза свет фар, послышались множественные хлопки дверей, шаги и незнакомые голоса.

— Зона 14Н, сектор Б, условия «1H1», нарушение пункта 2.2D.4 — несанкционированное формирование запрещенной энергоструктуры Древняя Печать. Пострадавшая вы? — Лайза даже не поняла, что обращаются к ней: о чем говорят эти люди? Кто они? — Проедете с нами. Вы тоже — в качестве свидетеля.

Рядом протяжно вздохнули. Зашуршала жесткая ткань дождевика; кто-то подхватил ее под руки и помог подняться с земли, а затем — сесть в машину.

— Хотя бы вылечить успел, — проворчал мужчина, до того интересовавшийся ее здоровьем; теперь он сидел рядом с ней на заднем сиденье незнакомого серебристого автомобиля, и Лайза сумела рассмотреть лицо с широкими скулами. — А то бы вообще все напрасно было. И тогда жопа. Да?

Она не ответила.

* * *

(Poets Of The Fall — Where Do We Draw The Line)

Их было трое — чем-то неуловимо похожих друг на друга людей в серебристой форме, сидящих за длинным дубовым столом. Перед каждым — папка, ручка и стакан воды. Непроницаемые лица, сложенные перед собой руки, сплетенные пальцы. Три не по-человечески ровных взгляда, три направленных сквозь нее сканера.

Пыльно.

Лайзе казалось, что в утонувшем полумраке зала с высокими потолками, несмотря на наличие вытянутых окон, в воздухе кружились пылинки. Наверное, разыгралось воображение. Просто темно, неуютно, слишком гулко. Малейший звук здесь отдавался укоризненным эхом, и от этого хотелось стоять застыв. И молчать.

Невысокая будочка-парапет, наполовину пустой стакан с водой, пить которую отчего-то не хотелось. Казалось, затхлость тогда заполнит тело, и оно станет частью общей скрипучей декорации зала суда, куда Лайзу привели почти сутки спустя.

Сутки сидения в небольшой пустой комнатке с кроватью, стулом и постоянно закрытой дверью. Сутки тишины и времени на раздумья.

Она сумела восстановить в памяти многое, но не все: собственную квартиру и слезы, что хлынули водопадом, стоило Чейзеру шагнуть за дверь, отчаяние, страх, беспросветность. То глупое решение — желание ощутить на щеках ветер, — что в итоге привело к катастрофе. Вспомнила, как насиловала железного коня, отчаянно вращая ручку газа, как юлило под колесами мокрое шоссе, как вдруг вылетела на встречку машина…

А вот дальше терялось.

Наверное, была травма, наверное, она ударилась, упав с мотоцикла, но откуда-то взявшийся доктор прямо там, у дороги, за тот короткий отрезок времени, что у него был (она долго пыталась состыковать временные промежутки по внутренним ощущениям и часам), сумел залатать ушибы (ссадины, переломы? Ведь кровью были залиты не только штаны, но и воротник) так ладно, что не осталось ни одного синяка.

Как?

И где были те синяки?

Почему кровью пропиталась вся одежда, но Лайза не смогла отыскать на себе ни единой шишки?

А на обочине точно стояло два автомобиля — она могла в этом поклясться: один синий фургон, докторский, а второй Чейзера — его бы она узнала где угодно. Значит, Мак тоже был там. Приехал, пытался помочь ей, а затем вызвал доктора.

При мыслях об этом сердце исходило горечью, болью и нежностью. Он пытался. Наверное, пытался что есть сил и даже сделал что-то, из-за чего они теперь здесь, в Комиссионном зале суда.

Создатель, какая же она была дура, что допустила все это: этот кошмар, этот горб на ровном полотне жизни, этот судный день, что не сулит в итоге ничего хорошего.

Ровные голоса, отрешенные лица и взгляд, который она все это время пыталась поймать — тщетно; Аллертон напоминал сидящую в огороженном низкими деревянными перилами углу статую. Застывшее лицо, непроницаемое выражение и боль, застывшая в глубине глаз. Она не видела их — он смотрел в окно, — но чувствовала. Ни слова, ни поворота головы, ни единой эмоции, пока один из представителей Комиссии, тот, что сидел посередине, ровно зачитывал строки.

— …имя пострадавшей — Лайза Дайкин. Применительно к ней было произведено формирование энергоструктуры, именуемой Печатью Воина. — Голова поднялась от бумаг; немигающий взгляд уставился прямо на нее. — Мисс Дайкин, просьба отвечать на вопросы честно, иначе детектор засечет колебания графика, и мы будем вынуждены применить меры, чтобы произвести дополнительное дознание. Это понятно?

— Да, — она едва сумела выдавить из пересохшего горла это хриплое слово и закашлялась. Все-таки отпила воды. Поморщилась от неприятного вкуса.

— Говорите только правду. Четко, коротко, по существу. Вопрос первый. Вы знали о том, что обвиняемый в нарушении пункта 2.2D.4 Мак Аллертон применил по отношению к вам запрещенный метод воздействия?

Справа, оттуда, где стояли пустые лавочки, раздался раздраженный голос:

— Он сделал это для того, чтобы спасти ей жизнь. Нет другого метода перелить энергию в человека…

— Мистер Лагерфельд! — жестко прервал один из обвинителей. — Вам вопросы будут заданы, когда придет время. Если вы еще раз позволите себе…

Окончание предложения Лайза не услышала, потому что на нее обрушился шквал эмоций — значит, вот что произошло! Мак привел в действие какое-то заклятие, чтобы спасти ее до приезда доктора. Значит, она действительно пострадала и пострадала так сильно, что… умирала? Неужели умирала? Создатель помоги ей… и ему! Тому, кто теперь сознательно избегал кинуть в ее сторону даже короткий взгляд.

— Мисс Дайкин?

Лайза вздрогнула и с трудом сместила взгляд с лица Чейзера на говорившего.

— Да?

— Это ответ на вопрос?

— Простите…

— Должен ли я повторить вопрос?

— Нет-нет… — Чтобы вспомнить четкую формулировку звучавших слов, пришлось напрячься. — Знала ли я? Нет, я не знала, потому что была без сознания… Я пыталась уйти от…

— Это не важно, — ее грубо оборвали. — Повторяю, ответы должны быть короткими и по существу.

Но ведь они и есть по существу!

Лайза тут же вынырнула из того сонного состояния, что преследовало ее в последние часы, и вскипела: если ей не позволят объяснить причины действий Мака, тот может серьезно пострадать! Как они смеют обрывать?!

— Но ведь это по существу…

— Нет.

Короткий, как удар хлыста, ответ. Лайза сжала зубы и умолкла. Покосилась туда, где сидел доктор, почувствовала его немую поддержку.

— Значит, о применении запрещенного метода вы не знали. Перед тем, как метод был применен, был ли вам задан вопрос о согласии стать женщиной обвиняемого?

— Что вы имеете в виду?

Самый правый из трех, тот, что задавал вопросы, укоризненно нахмурил брови и недовольно пояснил:

— До сегодняшнего момента звучала ли по отношению к вам фраза «Стань моей Женщиной»?

Она едва не поперхнулась.

— Зачем вам это? Какое это имеет отношение к де…

— Отвечайте!

— Да, звучала. — Лайза сконфузилась. Ведь это личное дело двоих, причем здесь Комиссия?

— Было ли вами дано согласие?

Ее ступни приросли к полу, а сердце бросилось в предательский галоп. Здесь бы ответить «да». Наверное, это очень важно, раз они спрашивают, тем более, сейчас бы она с удовольствием ответила «да», но тогда… Тогда не ответила, не смогла… А теперь жалела. Но что важнее — прошлое или настоящее? Сейчас бы она отдала все на свете, чтобы повернуть время вспять и проговорить две заветные буквы вместе трех ошибочных. Сейчас бы она выпрыгнула из-за парапета и бросилась прямо туда, в огороженную зону, где, не поворачивая головы, сидел Мак.

— Мисс Дайкин, у вас зафиксировано ускорение пульса выше предельной нормы. Если вы обдумываете вариант ложного ответа, Комиссия назначит за него наказание.

Она выпила воды — поганой затхлой воды, лишь бы не открывать рот. Почему тогда не произнесла «да»? Почему? Дура!!!

А теперь правда. И ничего кроме правды.

— Нет. — Выпало наружу скользкое и вялое, как кусок обляпанного пылью желе, слово.

— Фиксируем. Согласие дано не было.

В этот момент Мак повернулся: то же самое разочарование она видела в его глазах в прихожей. Ту же боль, ту же грусть, тот же немой вздох. На этот раз, чтобы скрыть подступающие слезы, отвернулась она.

— Мисс Дайкин, знаете ли вы, что такое Древняя Печать Воина?

— Нет.

Ей плевать, что это. Если это то, что требовалось, чтобы спасти жизнь, она могла бы согласиться на ковш вонючей жижи, влитый прямо в рот. А уж что бы там ни выбрал Мак, не ей судить.

Представитель Комиссии постучал подушечками пальцев по столу и пояснил:

— Печать Воина — это, если можно использовать это слово, — заклятие, которому обучены лишь те, кто в настоящее время достойны называться воинами. Этот метод применяется мужчиной по отношению к своей, повторяю, СВОЕЙ женщине, чтобы создать плотные энергетические узы между партнерами. И эти узы являются обещанием любить, уважать и почитать, а так же ожидать того же самого в ответ от той, кто дала согласие быть ими заклейменной. Так же они налагают ограничение в виде неспособности иметь сексуальный контакт с другими партнерами, поскольку если подобный контакт состоится, у человека, носящего печать, наступит смерть.

— Смерть?

— Да, смерть. Поэтому печать в свое время и была запрещена.

Внутри Лайзы все притихло.

Вот, значит, что использовал Мак, чтобы не дать жизни покинуть ее. Запрещенную Печать, которую мужчина дарил своей женщине, печать вечных уз, обещание любить, клятву верности. Через такую, по словам доктора, партнеры могли обмениваться жизненной энергией…

Лайза неосознанно коснулась пальцами места под ключицей, инстинктивно почувствовала, что рисунок проявился именно там. Жаль, что в той комнате не было зеркал…

Мак снова смотрел в окно и сдерживал кипящие внутри чувства, среди которых выделялись три: одиночество, грусть и тонкая пульсирующая жилка любви. Теперь она поняла, отчего чувствовала его эмоции так ярко: их передавала по невидимому каналу связи призрачная, протянувшаяся между ними нить.

Погладить бы его сейчас по волосам, обнять, прижаться к груди…

Мечты о несбыточных желаниях прервала очередная фраза обвинителя:

— Подведем итог. За формирование запрещенной структуры Мак Аллертон будет наказан. Решение о его наказании будет вынесено непосредственно начальником обвиняемого в течение следующих двадцати четырех часов. Теперь касательно вас, мисс Дайкин…

Лайза сжала зубы так, что свело скулы — они накажут его. За нее.

Создатель, что она наделала?

— Так как вы не являетесь женщиной обвиняемого и не давали согласия на изменение собственной энергоструктуры посредством заклинания, Печать должна быть убрана.

«Нет, не надо…» — хотела прошептать Лайза, но горло пересохло — беззвучно открылся и закрылся рот.

— Загвоздка в том, что действие Печати можно нейтрализовать лишь одним способом — смертью одного из партнеров. Вы желаете, чтобы Мак Аллертон был приговорен к казни?

— Нет! — она выкрикнула это так резко, что голос сорвался на визг. — Нет, — проговорила уже спокойнее, чувствуя, как от нахлынувшего страха из груди пытается сбежать собственное сердце. Они шутят? Они, должно быть, шутят. Нет, только не казнь, Создатель, помилуй…

От нахлынувшей паники затошнило; Лайза едва держалась на враз ослабевших ногах, а бесстрастный представитель Комиссии продолжал вещать страшные вещи:

— Второй способ, которым можно нейтрализовать действие Печати — позволю оговориться: результат при его применении не гарантирован, — это кома. Мы можем подвергнуть обвиняемого избиению и поставить его на грань жизни и смерти, что может стать причиной ослабления действия уз. Вы согласны попробовать?

— Нет, — повторила она хрипло. — Не надо казни, избиений, комы. Оставьте эту Печать, как есть.

— Подобное невозможно. Печать запрещена к использованию, к тому же вы не давали согласия на ее установку и не являетесь женщиной обвиняемого.

Шах и мат.

Лайза понурила голову, теперь они оба чувствовали опустошающую изнуряющую разум усталость — и она, и Мак. Кто бы знал, что их первая и единственная ссора приведет к подобному исходу?

— В таком случае мы сделаем следующее: в нашем присутствии обвиняемый формально отречется от вас, что с нашей помощью и вмешательством частично прервет действие Печати, как то: вам будет позволено вступать в половые отношения с другими партнерами без угрозы для здоровья или жизни. А над тем, как убрать проступивший рисунок с вашей физической оболочки, мы будем думать. Проведем лабораторные исследования и о результатах уведомим вас дополнительно.

Впервые за все это время, Мак смотрел прямо на нее, смотрел с болью и нежностью, почти уничтоженный.

«Они хотят, чтобы я отрекся от тебя…»

«Не надо…»

«Я должен, принцесса».

«Нет, Мак…»

«Так будет правильно».

Лайзе казалось, что зал суда пропал: исчезли чужие лица, тишина, посторонние звуки, и остался лишь соединяющий двоих тоннель. Световой пассаж, оставивший все лишнее за пределами восприятия. Стук его сердца в собственных ушах, ощущение сжимающих ее холодные пальцы теплых ладоней. Родные зеленовато-коричневые глаза, мягкая грустная улыбка и рвущая сердце на части, плещущаяся через край сердечного котла, любовь.

«Я должен, милая…»

«Нет…»

Веки защипало от подступивших слез.

«Я с самого начала не имел права».

«Имел».

«Нет. Прости меня».

«Ты спас меня, Мак…»

Он какое-то время молчал.

«Дураки мы, да, милая?»

«О чем ты говоришь? Почему?»

Горько и обидно.

«— Я просто люблю тебя».

Его шепот, казалось, раздался прямо в ушах, и Лайза почувствовала, что сейчас разрыдается.

«Я тоже люблю тебя. Слышишь?»

Он лишь мягко улыбнулся в ответ и отвернулся к окну.

Она смотрела на любимое лицо и чувствовала, что сейчас умрет прямо там.

Слышал? Он слышал, что она сказала? Он ведь должен был услышать!!!

— Мистер Аллертон, вы должны произнести, что отказываетесь от прав на эту женщину. Вслух, громко, четко.

Его мягкая, без тени веселья, улыбка, когда Мак вновь повернулся, все длилась, длилась и длилась — она зависла над ней, как тень счастливого прошлого и покрывшегося трещинами будущего. Без права на исправление совершенной ошибки.

— Да. Отказываюсь, — слова не прозвучали — бесплотно прошелестели, ничем не наполненные. Пустые, как оболочка призрака.

Представитель Комиссии покачал головой.

— Формулировка не принимается. Вы должны назвать имя и пояснить, что отказываетесь от любых прав на стоящую перед вами женщину.

Они не дались ему просто, эти слова — она запомнила это навсегда. Запомнила сквозь болезненно-гулкий стук сердца, сквозь стоящие пеленой слезы, сквозь пронзившую грудь боль.

— Я отрекаюсь от Лайзы Дайкин. От нее. И любых прав на нее.

Печать на плече медленно похолодела — так остывает тело с изъятой искрой, так стекленеют глаза покойника, неспособные более различить цвет неба.

Когда судья объявил о том, что мистер Аллертон и мисс Дайкин более не имеют права общаться и должны неукоснительно соблюдать это правило в будущем, Лайза не сумела даже отреагировать.

Онемели ноги и руки.

Онемел язык.

Онемел разум.

* * *

— Наказывай.

Мак больше не чувствовал. Не мог, не хотел, забыл как.

Наказание? Что может быть страшнее вырванной с корнем души? Заставили сказать — он сказал. Заставили разъединить узы — он разъединил.

Вот только жить дальше за него некому.

То был первый и единственный раз, когда Дрейк коснулся его плеча — Аллертона тряхнуло, по телу на секунду прошла электрическая волна, он повернулся от окна, в которое смотрел, и уперся взглядом в серьезное лицо Начальника.

Тихий кабинет, кажущийся низким после зала суда потолок.

— Я не буду тебя наказывать, Мак.

Тот лишь горько усмехнулся. Плевать.

— Как хочешь.

Дрейк не отреагировал на фамильярность. Смотрел странно: сосредоточенно и хмуро, в этом взгляде Мак будто ступал по спирали собственной судьбы.

— Почему ты запретил нам общаться, Дрейк? — То был единственный вопрос, царапающий кровоточащую рану острым железным краем. — Мы могли бы что-то исправить, что-то понять, что-то… сделать…

Он ведь не заплачет? Нет, не позволит себе, ведь мужчина… Не перед собственным Начальником так стыдиться. Не перед собой.

— Ты хотел, чтобы она осознала? Это был единственный вариант.

Мудрый и тяжелый ответ.

— Но… — Аллертон не выдержал, горько усмехнулся. — Ведь она уже.

— Просто поверь мне.

Больше Начальник не сказал ничего.

Открыл дверь и жестом указал в коридор.

Глава 9

Двое суток прошли, как во сне.

Лайза едва ли помнила, как добиралась до работы, как уходила с нее и что рисовала на рабочем месте. Что-то тусклое, невзрачное, убогое, отражающее состояние души.

Шеф хмурился, с нелюбовью глядел на эскизы, молча сочувствовал неизвестному недугу, напавшему на лучшую работницу отдела, и ждал, когда же тот отступит. Корить не корил, но и не радовался. Клиенты капризничали.

Лайза старалась.

Она не помнила, что ела, и ела ли.

Вроде бы что-то пила — по крайней мере, чашка с остывшим кофе сиротливо стояла в углу, отвернутая смайликом к стене. Календарь сняла вовсе — не хотела помнить дат и смотреть на отражение уходящего времени. Которого у нее теперь так много. Бесконечно, ненужно много.

Под вечер второго дня в гости без приглашения пришла Элли, и Лайза с порога разрыдалась у нее на плече.

Они просидели долго, почти до ночи. За кухонным окном на Нордейл опускались сумерки.

— Не кори себя! Нельзя! Не нужно это теперь, и бесполезно.

Лайза не слышала. Ни правильных слов, ни мудрых советов; чувствовала лишь, как обнимают, утешая, руки.

От горячего чая почему-то морозило; шелестели за окном превратившиеся за день из летних в осенние листья.

— Почему вынесли такое странное решение? Зачем, Элли? Какая им разница, общаемся мы или нет?

— Не знаю. Комиссия всегда выносит странные решения.

— Ненавижу их. Ненавижу! — В дрожащих пальцах отломилась фарфоровая ручка; Лайза слепо посмотрела на нее, молча выкинула в ведро, отставила чашку и опустила голову. Перед глазами стоял тот взгляд — тот самый особенный предназначенный только для одной взгляд. И мысленный диалог, от которого она теперь рыдала по ночам.

«— Я должен отказаться от тебя, принцесса… я должен….»

«— Не делай этого!»

«— Прости меня…»

Ей хотелось выброситься с балкона.

Но однажды он уже приехал, чтобы спасти ее после такого вот глупого решения. Спас ценой рокового суда, и теперь она никогда не причинит себе вреда. Не для того, чтобы перечеркнуть жирной чертой все, ради чего старался Мак.

Представляя, как располосует ему сердце ощущение беспомощности, стоит ей опять сглупить, Лайза белела в лице, а под глазами надолго залегали тени.

Элли все понимала без слов. Но все же старалась ими же и утешить.

— Послушай меня, если бы когда-то не Комиссия, все в моей жизни пошло бы по-другому…

— Да уж. Не было бы того Корпуса. И чертовой ловушки в твоей голове.

Они обе до сих пор иногда вздрагивали от воспоминаний о событиях той поры. Страшных событиях — никому таких не пожелаешь.

Подруга качала белокурой головой.

— Но не было бы и Ниссы, Эдварда. Все пошло бы иначе, понимаешь? Я потом много думала обо всем этом, уже позже, и поняла, что если бы ни Корпус, ни Комиссия, я не стала бы сильнее.

— Ты никогда не была размазней.

— Я всегда была мягкой, Лай. Слишком. А они заставили меня собраться.

— Через что, через боль?

Эллион долго молчала; в застывших голубых глазах проносились отголоски прошлого: бетонные стены Корпуса, побег, часы одиночества в ожидании смерти. Да, боли было много.

— Но все это в итоге помогло настать счастливому концу. Началу новой жизни.

— Повезло тебе. Но это не значит, что так будет и у меня.

— Никогда не знаешь.

Когда Элли ушла, Лайза свернулась калачиком на диване и притихла; хотелось замереть и застыть. Навсегда. Подобно мухе в янтаре. Но в груди билось сердце, а за окнами текла жизнь. Движение. Оно продолжалось независимо от желаний. Молящий о забвении разум не способен остановить пульс. А жаль.

Лайза положила ладонь на немую рисунок-печать и закрыла глаза.

* * *

(Julie Zenatti — Fragile)

Вечером следующего дня она не удержалась: приехала на знакомую улицу, припарковалась на противоположной стороне дороги и какое-то время сидела в машине, глядя на дом. Почти стемнело, но окна не зажглись.

Пустой особняк — ни движения, ни звука. Не мелькала за занавесками тень, не горел над гаражной дверью фонарь.

По дороге шурша прокатились высохшие листья.

Лайза сдавила руль Миража до боли в пальцах; сенсор, наверное, до сих пор настроен на узнавание ее лица, а в спальне так и висит картина с синими и желтыми линиями. Вспомнился собственный звенящий смех, когда ее несли по лестнице наверх, запах попкорна, декоративная ветка в вазе, шкворчание утренней яичницы на плите…

— А тебе идет фартук!

— Мне много чего идет, принцесса.

Его зачесанные назад волосы, чуть отросшая щетина, стекающий с краешков щипцов жир — ими он переворачивал бекон.

Боль в груди сделалась невыносимой.

Зачем она приехала сюда? Утонуть в сковывающей протяжной горечи?

Завести бы мотор и уехать, но руки не шевелились, а глаза продолжали смотреть на замерший в безмолвии дом.

* * *

— Зачем вы приехали сюда? Как нашли мой дом?

— Мне ваш адрес дала подруга. Поверьте, она долго сопротивлялась, но я настояла.

Шевелюра доктора в свете ламп прихожей отливала рыжиной, глаза смотрели укоризненно, но голос звучал мягко.

— Проходите. Напою вас чаем.

Разговор не клеился.

Чай пах жасмином, Лайза пила его медленно и, несмотря на ощущение дискомфорта, не хотела уходить.

— Вы говорите, что я получила множественные переломы. В том числе черепа. Как вы залечили их?

Он долго и внимательно смотрел на нее, сидел, уперев локти в колени; к своему чаю так и не притронулся.

— Я хороший доктор. Вам будет достаточно этого знать.

— Но прямо там? На обочине? Как…

Мягкая улыбка так и не выдала секреты. Стало ясно: настаивать бесполезно.

— А мой мотоцикл?

— Его, к сожалению, починить не удалось. Детали увезли на свалку.

Она кивнула. Какое-то время смотрела на плавающие на дне чашки чаинки, затем перевела взгляд на палас: у кресла лежал черный с синей полоской носок. Лайза сделала вид, что не заметила его.

— Он сразу позвал вас, да?

— Да.

— Потому что только вы могли помочь?

Скромно разведенные в сторону руки, мол, наверное, да.

— А печать?

Доктор вздохнул.

— Зачем вам детали? Не надо, не копайтесь теперь. Ни к чему.

А что ей еще делать? Чем еще жить, как ни осколками прошлого, и прижиматься хоть к какой-то цепочке, ведущей к Маку. Пусть вот так, косвенно.

— Я не могу не копаться, понимаете?

— Я понимаю. — Он действительно понимал. В глазах редкого цвета — цвета настоянного виски — проглядывало сочувствие. — Но вам нужно двигаться вперед — не назад.

— А куда вперед? Куда?

Ее вопрос остался без ответа.

Уже у двери она хотела было попросить: «Вы передайте ему, что я заходила… Что… Не забыла, помню…», — но не стала.

Так и ушла, тихо попрощавшись.

* * *

(Idenline — Terrestrial gravitation)

(Idenline — At Sunset)

Буквы он заказал в мастерской. Там же купил специальный клей и инструменты: наждачную бумагу, чтобы зачистить поверхность, и спирт, чтобы обезжирить.

Облизывали резиновые бока лодки серые волны, покачивалось продавленное ботинками дно, рядом белел бок безымянной пока еще яхты.

«Скоро, моя красавица, скоро».

Он все-таки купил ее.

Сам не знал зачем и теперь проводил здесь почти все свободное время. Шеф будто чувствовал, что нужно время, и часто на работу не звал — тактично удалился с горизонта; Мак был ему благодарен.

Клей ложился ровно, сразу густел и хорошо застывал. Через несколько минут на борту появилась первая буква «М».

«Мечта».

Так она ее назвала, и мечта так и осталась мечтой.

Для них обоих.

Здесь время текло иначе: то застывало, то текло непонятно куда, то засасывало в себя и убаюкивало шепотом волн. Теперь он мог находиться только здесь, где на палубах, казалось, все еще можно увидеть мокрые следы босых ступней, где так и висел, перекинутый через подголовник лежака, купальник. Лайза сняла его в спальне, а утром забыла — он принес и положил здесь. Тогда с него, облегающего грудь, стекали капельки воды.

Мак не забыл. Ни единой детали.

Густой мазок… Промазать края, убрать излишки клея с боков, прижать к борту и, чувствуя покачивание лодки, подержать, пока не застынет.

Спустя десять минут к первой букве добавились еще две, и яхта стала носить название «Меч». На дне лежали, дожидаясь своей очереди, «А» и «Т».

Пусть будет так, как она хотела, его смеющаяся чертовка Лайза с синими, как это осеннее небо, глазами.

Закат покрыл волны нежными оттенками розового и оранжевого. Окрасился вечерним светом и бок «Мечты».

Закончив клеить, Мак с минуту смотрел на буквы, затем бросил кисточку на тряпку и вздохнул. Эту ночь он вновь проведет в каюте один, покачиваясь вместе с палубами, вторя движениям водной поверхности безымянного моря, утопая в безвременном пространстве. Вдали от мира, вдали от дома, в котором почему-то больше не мог находиться.

Закрепит лодку, посидит, посмотрит на закат, уйдет от мыслей в полную тишину. Жаль только тишина не избавляла от постоянной тягучей боли, засевшей в груди. От мыслей он уходить научился, а от нее — нет.

Ничего… Пройдет время. Не избавится, так привыкнет.

Привязанная к вертикальной лестнице лодка осталась разговаривать с волнами; на дне, завернутая в тряпку, лежала кисточка; заберет ее, когда в следующий раз поедет к берегу, и там выкинет — она свое отработала.

Поднявшись на палубу, Мак долго стоял, смотрел, как вздымаются и опускаются водные гребни, чувствовал прохладу металлических перил и высасывающую остатки тепла душевную тоску.

В этот момент «не думать» получалось плохо.

Чудесный вечер — тихий, спокойный, — изумительный закат, пропитанный солью ветерок. Прекрасный вечер для двоих. Насмешка над жизнью для одного.

* * *

(Julie Zenatti — A Quoi Ca Sert)

Следующие две недели Лайза работала на износ: создавала не шедевры, но качественные проработанные дизайны, а вечерами повадилась рисовать для себя. Купила в магазине бумагу, набор разноцветных карандашей и под светом лампы, свернувшись в кресле, чиркала наброски: какие-то прорисовывала детально, какие-то оставляла в виде контуров и линий, другие и вовсе смотрелись карикатурами.

Вот они с Маком несутся по ночной дороге, и тьму рассекает мощный свет фар. На обочине указатель на Делвик, впереди ночной затянутый облаками горизонт. А вот она, смешно развалившаяся на кровати, смотрит на ту самую картину, рядом тумбочка и подносик с иглами. Тогда ее собирались колоть. Иглоукалывать.

А вот стоящий в гараже Мираж, а над ним склонился обнаженный торс Мака. Чтобы получить нужный рельеф, мышцы пришлось штриховать с особой тщательностью, от усердия Лайза даже высунула язык, и чтобы добиться достоверности, нашла и проштудировала книгу по анатомии.

Во время набрасывания очередного рисунка, рядом всегда лежали "Триста позиций для гурманов Любви"; их она не открывала — только изредка касалась пальцами. И лишь в моменты прорвавшегося через плотину отчаяния позволяла себе перелистнуть страницу или две, чтобы тут же закапать их слезами.

Вместе с набросками писала и записки — в каждой по несколько слов.

«Твой кофе куда лучше моего. Как он назывался?»

«А ты умеешь рассказывать сказки на ночь?»

«Купила новую блузку. Долго думала, где прорезать дырки…»

«Мне без тебя холодно. Я не жалуюсь… я держусь…»

«Давай переделаем дизайн спальни наверху? Двуспальная кровать там смотрелась бы лучше».

«Хочется знать, где ты сейчас. И почему я не “Чейзер”?»

«До сих пор не знаю, услышал ли ты меня тогда…В суде».

«Люблю тебя, Мак».

Рен записки передавать отказался, Лагерфельд тоже.

Отказалась, расстроившись, и Элли, объяснила нежеланием причинять им вред. Ведь узнает Комиссия — накажут обоих.

Лайза согласно кивала, все понимала, а по вечерам писала новые записки.

Один раз она попыталась доехать до безымянного моря — отчаянно хотелось посидеть на его берегу, — но Мак оказался прав: дороги на карте не обозначили, и Лайза, покружив по окрестностям, была вынуждена повернуть домой. В тот вечер она долго не могла справиться с острым приступом тоски, а наутро попыталась записаться в местный яхт-клуб, где ей отказали по причине того, что у нее, собственно, яхты-то и не было.

Несмотря на желание забыть о датах, одну из них Лайза помнила очень хорошо и в пятницу вечером, надев коктейльное платье на тонких бретельках, поехала в ресторан, чтобы символично ее отпраздновать. Села посреди богато и изысканно украшенного зала и, не обращая внимания на сидящие вокруг пары, заказала бутылку хорошего вина.

Подняла бокал, мысленно представила напротив невидимого собеседника, улыбнулась.

— Сегодня был бы месяц, Мак. Месяц, как мы знакомы. За нас.

Она успела допить второй бокал, когда напротив, без приглашения, уселся одетый в дорогой костюм хлыщ и с елейной улыбкой произнес:

— Такая дама и одна! Так не пойдет. Уважаемая, выпьем вместе? Очаровательное, кстати говоря, у вас тату!

Лайза плеснула в него водой из стакана. Прямо на дорогой костюм и зализанные по пробору волосы.

Добралась на такси домой.

В накатившем остервенении весь вечер рисовала на огромном ватмане яхту, а закончив, порвала картину на несколько частей.

Сползла на пол, прижалась спиной к дивану и долго сидела среди бумажных обрывков, прижав ладонь к потерявшему искру «тату».

На следующий день пришла «повестка» — приглашение посетить Комиссию, чтобы удалить с «кожного покрова Печать».

Лайза ее проигнорировала.

Как проигнорировала и вторую, что пришла днем позже. А на раздавшийся по мобильному звонок довольно грубо ответила, что остатки Печати удалять не желает и просит оставить ее по этому поводу в покое. Кто бы ни находился по ту сторону вызова, удивленно крякнул и сообщил, что ее пожелание примут к сведению.

Звонков больше не поступало.

Еще сутки Лайза сжимала зубы и с нескрываемым злорадством выстраивала разнообразные планы мести представителям Комиссии, если те вдруг пожелают заглянуть к ней домой и настоять на удалении драгоценного рисунка, но домой никто не пришел.

На следующее утро она нашла под дверью круассаны от соседа и выкинула их в мусорку, а по пути на работу размышляла о том, как отреагирует шеф, если в очередном дизайне обнаружатся обои с черепами.

Душу продолжали терзать то боль, то всплески агрессии, и Лайза усилием воли прилепила на лицо улыбку — улыбку-оскал, при виде которой люди предпочитали держаться подальше.

Прекрасно. Ее это устраивало.

В дверь позвонили, едва она успела вернуться домой с работы, сбросить с ног туфли и положить ключи на трюмо.

Кто пожаловал? Зачем? Без приглашения.

Вопреки страху увидеть в глазок человека в серебристой форме или качнувшейся радости от возможного визита подруги, за дверью обнаружилось ни то, ни другое.

Там стоял доктор.

Лайза провернула ручку замка с глухо бьющимся сердцем и непонятным предчувствием. Поздоровалась, отступила на шаг, приглашая войти, но визитер лишь покачал головой. Протянул ей что-то маленькое и белое. Со смущением произнес:

— Я не знаю, прав ли я… Но я подумал, что отнесу это вам. Это сегодня нарисовал Мак, пока слушал очередное задание. Может, я не прав… но… пусть это будет у вас.

Доктор отбыл. А «чем-то белым» оказалась вырванная из блокнота страница, где во всю ширину, тщательно прорисованное шариковой ручкой, красовалось ее имя.

В этот вечер Лайза сосредоточенно склеивала порванную ранее картину с яхтой.

Она уже собиралась ложиться спать, когда по непонятной причине решила включить перед сном телевизор. Села на диван с чашкой травяного чая — Лайза так и не поняла, помогал тот уснуть или нет, — щелкнула пультом. Комната тут же наполнилась звуками: ревом мотора, динамичной музыкой и закадровым голосом ведущего.

— … до начала заезда остались всего сутки. Внедорожники, седаны, сувы — на чем бы вы ни ездили, у вас есть шанс проявить себя в качестве профессионального водителя и получить главный приз в ежегодном мега-шоу «Ралли ДелХааст Экс-Оу» — уникальный полноприводной Ван-До 720Z и денежный бонус размером в сто тысяч долларов. Не упустите шанс, проявите себя в гонке сезона…

Лайза нажала кнопку выключения телевизора — звуки стихли — и застыла. Она сама не поняла, о чем именно думала около минуты — рука на автомате потянулась к блокноту и сделала пометку.

«Записаться. Завтра».

Поставив в конце фразы восклицательный знак, Лайза отложила ручку, отнесла чашку на кухню и отправилась спать.

* * *

- Уже месяц мы терпим провалы, а они тем временем продолжают распространять по Уровням поддельные бумаги с печатями Комиссии. Канн, это на тебе, разработай наконец новый рабочий план.

Стратег-тактик отряда специального назначения пригладил короткие взъерошенные волосы и угрюмо посмотрел на Начальника.

— Я разработал уже три. И все в трубу.

— Это говорит о твоих способностях, не так ли?

Дрейк наградил Аарона недовольным взглядом, и тот поджал губы. Сидящие за тем же столом Декстер, Аллертон и Конрад молчали. В углу, поднимая и опуская пластмассовую лопасть, работал кондиционер.

— Нам бы только выяснить, где именно находится база…

— Вот именно, — прервал Дрейк, — и вы до сих пор этого не сделали.

— Все потому, — вступился Мак, — что как только я сажусь на хвост любому из них, как они тут же меняют направление движения. Ни один не едет в лагерь, если чувствуют хоть малейший физический дискомфорт. Сутками кружат черт знает где. Страхуются, даже если кто-то чихнул или не вовремя захотел на толчок. Я говорил, кто-то слил им обо мне информацию, причем детальную.

— Значит, нужно выследить их так, чтобы они не чувствовали физического дискомфорта.

— Моя «прощупка» объекта всегда вызывает боль.

Начальник нахмурился. В этот день он ворчал с самого утра — встал не с той ноги, не иначе.

— У вас семь суток. Чтобы через неделю я увидел рабочий план захвата банды. Я не могу допустить, чтобы по городам ходили ложные бумаги с постановлениями от лжекомиссии. Канн, включай мозги, пока я не разозлился.

— Понял, шеф. Включу.

Декстер хмыкнул.

Дрейк обвел сидящих тяжелым взглядом и вышел из кабинета.

Халк посмотрел на Аарона, постучал по столу пластмассовым колпачком ручки и отложил в сторону. За столом повисла тишина.

Тактик какое-то время жевал губы. Белел в дневном свете шрам на виске; Аарон иногда, сам того не замечая, тер его пальцами.

— Нам нужен «левак», — произнес он наконец. — Человек со стороны, чтобы мы могли отследить его, а не кого-то из группировки.

— Ты имеешь в виду внедрить кого-то со стороны?

Декстер верно ухватил суть.

— Да. — Канн кивнул. — Предложить им кого-то: не нового члена банды, а кого-то крайне полезного, чтобы они захотели во что бы то ни стало доставить его к боссу. Вот тогда мы сможем проследить за ними. Предварительно проинформировав наживку, конечно.

— Умно. — Мак взял ручку, что минутой ранее отложил Конрад, и принялся вычерчивать на бумаге абстрактные линии. — Вот только кого им предложить?

Аарон мигнул; его светло-серые глаза казались в этот момент прозрачными.

— Я уже включил мозги, — проворчал он, вспомнил нравоучения Дрейка. — Что-нибудь придумаем.

* * *

(Julie Zenatti — Tango (Princesse))

Он думал — привык.

Как-то смирился с жизнью в пустоте, в вакууме, без желаний и чувств. Думал, эмоции уже не прорвутся через заслон. Привык спать в холодной постели, привык не искать среди черных голов проходящих на улице девушек знакомый абрис лица. Привык глушить нет-нет да возникающий внутри импульс поискать, где же она… Коснуться, почувствовать. Выдать себя.

Оказывается, ошибся.

Это случилось спустя два дня после заседания в кабинете Дрейка.

Под вечер Мак заглянул в гости к Рену, занес новые досье для изучения и остался поговорить.

В соседней комнате смотрела телевизор Элли, переключала каналы, гладила кота и неторопливо жевала лежащие на тарелочке шоколадные трюфели. В кабинет влетали то обрывки новостей, то сводка о погоде, то надрывный рев двигателей, видимо, по одному из каналов транслировали гонки.

— Я, вот, думаю, если они занимаются подделкой голограмм, им требуются узконаправленные специалисты.

Рен листал файлы с досье быстро, едва всматривался в фото и почти не вчитывался в текст, однако Мак знал, что тот, как и он сам, ухватывает нужную информацию за секунды.

— Конечно, у них уже могут быть свои люди, но прощупать не повредит. Всегда может найтись лучший техник, инженер-разработчик, дизайнер. Кинуть слух нужно в низших кругах, мол, появился человек, ищет работу. Те быстро донесут до верхов, потому что за такое могут подсыпать денег.

— Согласен. Где и через кого будем распространять?

— Да есть на заметке люди. Их и подключим.

Из гостиной донеслось ворчание: Элли журила Хвостика за излишнюю «когтеточивость» на ее юбке. Снова переключился канал; Декстер прислушался к звукам и улыбнулся чему-то своему. Мак в этот момент пожалел о том, что в его доме подобная атмосфера не удержалась. Воцарилась на несколько дней, рассказала о том, какой чудесной может быть жизнь, и выскользнула в окно.

Сердце кольнуло иголочкой.

Рен вернулся к изучению файлов, а Чейзер откинулся на спинку кресла, принялся думать и заодно рассматривать стоящую на краю стола в серебристой рамке фотографию, на которой его широко улыбающийся друг держал на руках счастливую Эллион.

Надо же, Рен, оказывается, умеет вот так улыбаться. Приятная неожиданность.

Из-за двери вновь послышался рев мотора, перекрываемый возбужденными комментариями ведущего; исходили в адреналинозависимом вое трибуны.

Что сегодня транслируют?

Разговор о делах прервался пятью минутами спустя истошным и одновременно восторженным визгом Элли:

— Рен! Мак!!! Да это же ЛАЙЗА!!!

Они оба выбежали из кабинета быстрее, чем если бы их позвали тушить пожар. Рен тут же приземлился на диван слева от Элли, а Мак остановился позади, глядя на экран с глухо колотящимся сердцем и почему-то за секунду пересохшим горлом.

Она стояла перед десятками телекамер, щурясь от вспышек, пытаясь отступить от нанизанных на палки, как камыши, микрофонов.

— Что вы чувствуете как победитель?! Наверное, это замечательно — выиграть такой чемпионат!

Женщина в костюме-тройке и с аккуратно причесанным каре пробилась ближе всех и теперь атаковала с напором кобры.

— Невероятно! Первая женщина-призер за последние десять лет! Вы счастливы? Скажите, каково это?

Лайза, одетая в короткую спортивную куртку, смущенно возилась с кожаными перчатками.

Мак жадно впитывал все детали: выражение лица, то, как лежали растрепавшиеся локоны, красноту разрумяненных от возбуждения щек и лихорадочный блеск синих густо накрашенных глаз. Если бы мог, он бы слизнул ее образ прямо с экрана, чтобы сохранить где-то внутри.

Его девочка. Его чертовка… Создатель, она выиграла «Ралли ДелХааст Экс-Оу», не побоялась участия, не отказалась сесть за руль после недавней аварии. Он бы гордился ею, если бы жадно не мечтал за очередной риск свернуть ей шею. Опять влезла в приключения вместо того, чтобы сидеть дома!

— Я пока ничего не чувствую. Наверное, еще не осознала…

Скромный ответ, достойный чемпиона; в груди болезненно заныло.

Репортеры тут же бросились вперед с вопросами.

— Вы только что выиграли сто тысяч долларов! Это для вас большая сумма?

— Вы собираетесь участвовать в соревнованиях в следующем году?

— На что вы планируете потратить выигрыш?

— Вы счастливы? Вы обогнали стольких мужчин? Не боитесь недовольства с их стороны?

— Почему я должна его бояться. Я соревновалась честно.

— «Ван-До 720Z» — лучший существующий мотоцикл четырнадцатого Уровня! Что вы будете с ним делать?

Лайза какое-то время молчала, наверное, никто, кроме Мака, не заметил мелькнувшую в ее глазах грусть.

— Продам, — прозвучал короткий ответ, и ошеломленные репортеры на несколько секунд притихли.

— Продадите? Невероятно! Это будет самый ценный лот этого сезона! Вы уверены?

— Я больше не вожу мотоциклы. Да, продам.

Она развернулась, чтобы уйти из плотно окружившей толпы — не желала быть в центре внимания; Мак ее понимал.

— Так на что вы потратите выигрыш? А деньги от продажи мотоцикла?

Лайза обернулась и пожала плечами.

— Может быть, куплю маленькую лодку. На яхту все равно не хватит.

И ушла с помоста.

Фотографы бросились следом за ней, а камера переключилась на основного ведущего гонок, который принялся с нескрываемой гордостью, будто сам находился в их числе, перечислять имена победителей.

Мак не слушал.

В его голове, вращаясь в десятый раз, звучали последние слова Лайзы и то, что не было озвучено: «Куплю лодку… куплю лодку… и поеду в плавание по безымянному морю. Без карты и направления».

В этот вечер, сидя в каюте, он впервые напился до чертиков. До вертолетов и почти до беспамятства. А чтобы не позвонить и не поздравить мисс Дайкин с победой, выкинул телефон в море.

Глава 10

Звонили отовсюду: из компаний по перепродаже транспорта, из магазина «МотоЖизнь», из автомобильных агентств и даже из журналов. «Ван-До» хотели приобрести музеи, выставочные павильоны и частные коллекционеры.

На третьи сутки Лайза отключила оба телефона — и домашний, и сотовый.

Какая сволочь дала им номер? Наверное, то регистрационное бюро, больше она никому не оставляла своих деталей. Доставали и дома, и на работе, и по пути на нее.

Лайза негодовала.

Теперь в квартиру ломились журналисты, аплодисментами приветствовали на этаже коллеги, даже шеф выписал премию — за привлечение внимания к его фирме. Заказы сыпались, как из ведра, а она едва могла вынести всеобщее внимание и сосредоточиться на работе.

Чертова гонка.

Лайза не хотела ее выигрывать. Совсем нет. Она лишь хотела побороть появившийся после аварии страх перед скоростью и отвлечься, развеять усугубившуюся в последние дни депрессию, а вышло с точностью до наоборот: отчаяние навалилось с новой силой. Посреди гомонящей толпы, которая, казалось, не отставала ни на минуту, Лайза чувствовала себя загоняемым в ловушку зверьком и старалась как можно реже появляться в собственной квартире.

Обедала в крохотном тихом кафе на углу, ужинала, где придется, а вечерами уезжала к особняку Чейзера, чтобы в очередной раз убедиться, что окна так и не горят. Часами просиживала в машине, в тишине, замирала во времени и в воспоминаниях и все тяжелее тосковала по Маку.

Однажды не вынесла, поехала к доктору, и задала наболевший вопрос:

— А почему в особняке никогда никого нет?

На что получила вполне резонный встречный вопрос:

— Значит, вы там бываете?

Пришлось признаться.

Док помолчал.

— Мак больше не живет в доме. Не знаю почему.

— А где?

— На какой-то яхте.

— Ясно.

Лайза поблагодарила за ответы, отказалась от предложенного чая, завела Мираж и выехала по направлению к дому.

Той же ночью ей приснился сон, но не обычный, как часто бывает со снами — легкий и призрачный, — а плотный, живой, тяжелый и донельзя реалистичный; она увязла в нем, как в трясине. В том сне Мак сидел на стуле с высокой спинкой — сгорбленный, усталый, едва живой. Вокруг пыль, паутина, запустение…

Она тянула его за рукав, шептала: «Выбирайся!», — держалась за жесткий и почему-то холодный локоть, но человек из сна не двигался и не отвечал.

— Не сиди, пойдем… тут нельзя сидеть. Слышишь?

Бледное лицо, погасшие глаза, взгляд в сторону.

— Посмотри на меня. Ну же! Давай, оживай!

Тот прошептал: «Не хочу», — и опустил голову. Лайзе стало холодно.

Она проснулась, клацая зубами, и впервые за все это время с пульсирующей на груди Печатью (как же, значит, не умерла связь?), все никак не могла отдышаться и вышибить из носа ощущение затхлого воздуха; в ушах стол хриплый шепот.

Откуда такое видение? Почему Мак был таким — страшным, погибшим изнутри, холодным?

Что же она наделала в тот день?

Перед глазами пронеслись картины из зала суда: одинаково безразличные лица, тень доктора в углу на скамейке, собственные побелевшие руки вокруг стакана с водой. Почему все повернулось так страшно? Не просто бедой… катастрофой.

Покрывало из-за отсветов с рекламного щита окрасилось в мертвенно-синий. Затем посветлело, сделалось бледно-голубым.

Лайза поднялась, плотно задернула шторы и сделала шаг обратно к постели. Застыла, какое-то время стояла потерянная, чувствовала, как зябнут на том месте, где нет ковра, голые ступни. Затем осознала: она должна найти его. Найти Мака. Пусть всего на минуту, но сказать, что любит.

Чтобы человек из сна отогрелся.

* * *

— Вы ведь совсем не разбираетесь в судах, да?

Усатый продавец раскусил ее за минуту.

— Мне нужна лодка. Какая вам разница, разбираюсь я или нет? Я человек способный оплатить покупку.

Высокий мужчина в полосатой майке с прикрепленным к лацкану золотым якорьком крякнул; посмотрел на нее с застывшим в карих глазах вопросом и сочувствием.

— А где хоть собираетесь ходить?

— Ходить?

— Плавать.

— По морю.

— В прибрежных зонах или дальше?

Создатель, вот ведь пристал! Она не знала! Ближе, дальше? Как далеко от берега Мак отогнал «Мечту»? Как высчитать координаты, как все выяснить? Она готова рискнуть, и это все, что важно.

— Меня без лодки в клуб не берут.

— Какой еще клуб?

— Яхт-клуб.

— А зачем вам в яхт-клуб? Тем более с лодкой?

Она не ответила.

— Ладно. — Усатый махнул рукой. — Какое должно быть водоизмещение? Мощность двигателя? Стационарный, подвесной?

Лайзе захотелось сбежать из пахнущего деревом, пластиком и лаком магазина.

Лодку ей все-таки продали. Не лодку — спортивно-прогулочный катер. Большой, вместительный, новый; при взгляде на него Лайзу колотило от страха: это только издали казалось, что катер — простой агрегат и управлять им легко, а на деле выяснилось, что для приобретения навигационных навыков потребуется несколько недель, а то и месяцев непрерывного обучения. Но она не отступалась от задуманного.

Научится. Почитает, посмотрит видео, что-нибудь придумает.

Оформив покупку, Лайза вышла на солнечную улицу и впервые пожелала, что не курит. Тряслись руки.

Услужливый продавец пообещал, что покупку доставят туда, куда она пожелает. Дал номера телефонов, сказал, что будет ждать звонка.

Лайза пообещала, что перезвонит сразу же, как определится с данными.

Осталась лишь самая малость: выяснить, где находится безымянное море, и отправиться в путь. Заводя мотор Миража, она чувствовала себя полной идиоткой, не соображающий ни в катерах, ни в том, куда вляпалась, дурой.

* * *

Руки не перестали трястись и вечером. Список необходимых покупок выходил невнятным, как экзаменационный лист юнги-недоучки.

1. Консервы (консервный нож/вилка/салфетки). Рыба, мясо, паштеты?

2. Вода (емкость для воды?)

3. Хлеб (Много? Продукт быстро портится).

4. Лапша… Чай… (в чем кипятить воду?)

5. Таблетки от морской болезни.

6. Купальник?

7. Навигационное оборудование (читать!)

8. Компас (читать!)

9. Поправки на погоду, ветер, дополнительное топливо…

Читать, читать, читать.

Через час разболелась голова; за окном монотонно стучал дождь. Лайза около минуты всматривалась в темноту воспаленными глазами, затем вернулась к столу и дописала «Постельное белье, полотенце, аптечка». Добавила слово «книга» и тут же его вычеркнула.

Помассировала виски и отправилась на кухню за чаем.

* * *

— Скажи, что ты шутишь, Лай… Ты ведь не поедешь!

— Поеду.

Они стояли на кухне и перешептывались, как заговорщики. Рен работал в кабинете, но по дому перемещался бесшумно — стоило быть начеку.

— Не поедешь! Куда! Ты даже не знаешь, где его яхта!

— Найду. А не найду, так вернусь.

— А если шторм, если не вернешься? Куда ты вообще одна собралась, дура что ли, уж прости за эти слова.

Лайза поджала губы и выпятила вперед подбородок. Элли знала этот жест, означающий, может, и дура, но все равно сделаю по-своему.

Вот ведь вредная! Упертая, как баран… как стадо баранов, и не отступится. А у самой под глазами круги, лицо бледное, руки дрожат. Куда можно ехать в таком состоянии? Знаний нет, умений тоже, сплошной неоправданный риск.

— Да вернется он домой! Уж лучше подождать…

— Я ждала!

— Еще подожди! Или возьми с собой кого-нибудь, найми команду. — Элли сама не верила, что нехотя поддерживает бредовую идею подруги. — Те хоть в критических ситуациях справиться смогут. Давай того же Рена спросим!

Лайза грозно сверкнула глазами.

— Не вздумай!

— А Мак? — В ход пошло запрещенное оружие. — Ты подумала, что с ним будет, если ты отыщешь яхту? Комиссия не будет разбираться, кто прав, кто виноват — снова накажет вас обоих и уже не простым запретом, а чем-нибудь похуже. Ссылкой или каторгой, например. Ты этого хочешь?

Лайза заплакала. Вытерла глаза и не нашлась, что ответить.

(Васта Мавэла — Любовь и Благодарность)

Сидя между упаковками тушенки, консервами и завернутым в полиэтилен хлебом, разложенным на полу, Лайза слепо смотрела в окно.

Изредка терла мокрые щеки ладонями и дрожала.

Почему мир оставил ее? Как же тяжело в одиночку: без теплой руки рядом, без слов поддержки, без понимания, куда же двигаться дальше. Где путь? Куда поставить ногу? Какой шаг приведет к свету, а какой — к очередному провалу? Почему ей приходится идти одной — во мраке и одиночестве?

Пустая квартира, пустая жизнь; снаружи лил дождь. Ночные улицы, мокрые стены домов, лужи. И опустошение.

Если рискнет и отправится в путь — накажут обоих. Если не отправится… тогда лучше умереть здесь же, на полу. Потому что она устала. Потому что не ошиблась настолько, чтобы…

Мысль не сформировалась до конца— не хватило сил.

Лайза закрыла голову руками и повалилась на бок, рыдая.

* * *

Снаружи бушевали волны, яхта кренилась из стороны в сторону, поскрипывали палубы. Это был первый, насколько он помнил, серьезный шторм: с гремящим над головой небом, тяжелыми клубящимися облаками и литрами изливающейся на «Мечту» воды.

— Что?! Что ты говоришь? Я почти тебя не слышу…

Трубка голосом Рена пыталась перекричать непогоду.

— Говорю, твоя мадам купила катер, собирается выйти в море.

Секундный шок сменился крайней степенью тревоги. Мак под раскат грома проревел:

— Зачем?!

— Тебя искать!

— Твою…

Он хотел выругаться, но поскользнулся и едва не упал — вовремя уцепился за перила; с лица потекли соленые брызги от разбившейся о борт волны. Ругательство вышло мясистее.

— Я едва сумел выбить это из Элли. Деталей не знаю. Хочешь, чтобы я ее остановил?

Аллертон ввалился в коридор, запер за собой дверь и стряхнул с волос капли; на ковер с ботинок тут же натекла лужа.

— Я сам, Рен. Мне надо подумать. Ты…

Разговор прервался — сотовый показал отсутствие сигнала.

Черт, как не вовремя! Мак едва не долбанул новым телефоном о стену.

* * *

К двум ночи распогодилось, а она все не спала.

Не могла. Сидела на кровати, подтянув ноги к груди, и слушала стук собственного сердца. За окном плыл неровный диск луны.

Слезы высохли, но боль не ушла — неспособная уснуть тоже сидела рядом.

Лайза боялась думать. Боялась, что додумается не до того, что сорвется и примет неверное решение. Обреченная на бессонную ночь, она держала в руках подушку, на которую положила подбородок.

Синяя спальня… Задернешь шторы — душно.

Уставший мозг, уставшее тело. Безысходность и пришедшая на смену раздирающему плачу безразличие.

Тихо, глухо и уже почти все равно.

Когда в углу на тумбе зазвонил телефон, Лайза вздрогнула, открыла глаза и долго смотрела, как маленький аппарат елозит по деревянной поверхности, вибрируя. Зачем она включила его? Чтобы услышать очередное предложение по мотоциклу? Внутренний голос возразил, что в третьем часу ночи покупатели не звонят, но логика в ответ лишь раздраженно фыркнула. У этих ни стыда, ни совести.

Кто бы там ни был, пусть отвалит.

Безразличный взгляд переполз с аппарата на бледную луну, веки закрылись. Телефон продолжал надрываться.

Потрезвонит и успокоится. Все когда-нибудь заканчивается, умолкнут и эти звуки. Когда спустя еще минуту телефон не умолк, она отбросила подушку прочь и поднялась с постели. Раздраженно, не заботясь о вежливости, ответила: «алло», — а когда услышала в трубке голос, который меньше всего ожидала услышать, тяжелым мешком осела на пол.

— Наконец-то я дозвонился. Лайза, ты меня слышишь?

Она не верила своим ушам. Слезы полились еще до того, как рот сумел выдавить хоть слово, в горле образовался ком.

— Лайза? Ответь мне…

— Мак?..

— Я несколько часов ждал, пока появится сигнал. Связь может прерваться в любой момент. Лайза, пообещай мне кое-что…

— Мак, как ты? Я так скучала… — Она захлебывалась словами: хотела сказать так много, а получалось так мало. — Как ты? Боже, твой голос… я не верю, что это твой голос…

— Принцесса, слушай меня! Не перебивай!

Лайза кое-как прервала бессвязный поток излияний.

— Хорошо…

— Ты не сядешь на ту лодку, которую купила, ясно? Пообещай мне, что не сядешь на нее!

Ей захотелось разрыдаться в голос. Выплакаться ему, нажаловаться на судьбу, рассказать обо всех тяжелых переживаниях и о том, как сильно она желала его найти. Пожалуйста, хотя бы еще минуту, хотя бы тридцать секунд.

— Мак, я без тебя.. мне так грустно… Пусть все это как-нибудь решится…

Господи, повиснуть бы на шею, уткнуться бы носом в грудь. Почему она не ценила этого тогда?

— Пообещай мне! Слышишь?

Знакомый рев заставил ее улыбнуться сквозь слезы.

— Я обещаю, да…

— Не сядешь!

— Не сяду.

— И не поплывешь меня искать…

— Вот Элли засранка…

— Ты меня услышала? Наколочу задницу!

Теперь она икала и одновременно смеялась.

— Скорее бы… Хоть что наколоти, только пусть все это кончится.

— Все! Я сказал, что хотел. Давай, принцесса. Люблю.

И он отключился.

Вновь не дослушал ответное признание, которое Лайза произнесла уже под монотонный звук коротких гудков, вновь ушел раньше, чем она успела ответить.

Но не попрощался. Главное, он не попрощался.

В эту ночь она спала, как дракон возле сокровища, свернувшись калачиком вокруг подушки, на которой лежал телефон.

Глава 11

— Так как информацию по нашим ребятам следует передавать тебе лично, сообщаю, что со стороны Мака было совершено нарушение: этой ночью он сделал звонок Лайзе Дайкин. Что предпринять?

Джон Сиблинг откинулся на мягкую спинку рабочего кресла и вопросительно посмотрел на Дрейка.

Начальник стоял, отвернувшись к окну, смотрел на умытые ливнем улицы Нордейла.

— Передай мне содержание разговора.

Заместитель совершил округлое движение ладонью — в воздухе возник вращающийся информационный шарик, состоящий из символов, — качнул рукой, и шарик поплыл по направлению к человеку в серебристой форме.

Дрейк развернул шар в прямоугольное окно, парящее перед глазами, и вчитался в строки. Затем едва уловимо передернул плечом.

— Сотри информацию об этом нарушении из базы данных Комиссии.

Серо-зеленые глаза Сиблинга прищурились.

-Если мы будет поступать так с каждым случаем…

— Это не каждыйслучай. Сделай, как я сказал.

Настала очередь Джона пожать плечами, мол, хорошо, сделаю, как прикажешь — зам раздраженно вздохнул и подчинился.

Символы нехотя растаяли прямо в воздухе.

* * *

— Я сегодня должен предложить Дрейку конкретную кандидатуру — время на исходе. Мы выяснили, что банде требуется специалист по разработке модели новой Комиссионной печати, точнее, ее копии. Значит, человек должен обладать навыками по работе с трехмерной графикой — они проверят его подноготную. Обычный дизайнер голограмму не создаст. Далее, наживка должна иметь мотив, чтобы переступить закон: либо деньги, либо зуб на Комиссию. Иначе зачем идти на риск?

Канн сложил ладони домиком и теперь постукивал подушечками пальцев друг о друга. Этот жест то ли помогал сосредоточиться, то ли неосознанно выскакивал, когда стратег фокусировался на обдумывания деталей плана.

За столом сидели еще четверо: затянутый в кожаную куртку Декстер, не проронивший ни слова с того момента, как вошел в кабинет — приветствие не в счет; задумчивый Конрад, глядящий куда-то сквозь поверхность деревянного стола; хмурый Мак, который в эту ночь так и не смог уснуть, и аккуратно выбритый и причесанный Стивен. Доктора подключили к операции два дня назад.

Аарон оглядел коллег и вновь постучал кончиками пальцев друг о друга.

— Задача всем: сегодня прошерстить списки файлов с подходящими под озвученные условия гражданами и прислать мне отчеты. Выберем одного. Также обратите внимание на порог терпимости к боли, потому что когда Мак начнет процесс слежения, человек может выдать себя…

Лагерфельд поднял на Канна удивленный взгляд.

— А зачем нам шерстить базы?

— Как зачем?

Доктор пояснил:

— На этом Уровне есть один-единственный человек, практически нечувствительный к слежке, потому что в нем, точнее, в ней, течет кровь Мака. К тому же дизайнер трехмерных моделей. Вот ее кандидатуру и выдвигай Дрейку.

Аарон, ожидая встречных или дополнительных комментариев, по очереди осмотрел собравшихся за столом людей и остановился взглядом на Маке, который в этот момент пытался глазами-лазерами выжечь на докторе дыру.

— Стив, вообще мозгов нет?! Ты зачем подверг ее риску?

Он поймал его уже в коридоре. Довольно невежливо развернул к себе за плечо и кое-как сумел разжать кулаки — казалось, хотел заехать по физиономии без объяснений.

Лагерфельд не был бы хорошим врачом, если бы не умел хранить спокойствие в ситуациях, где пациенты проявляют агрессию. Остался прохладным и тут.

— А ты выключи эмоции, Мак, и включи наконец логику. Да, риск есть. Но сторонние лица, с которыми Комиссия заключает договор, получают некоторые поблажки или бонусы. Понимаешь, о чем речь?

— Пока нет.

Было видно, как Аллертон пытается спешно взвесить все «против» и неожиданно появившиеся «за», одновременно утихомиривая взметнувшуюся ранее злость.

— Вот и подумай. А как подумаешь, поймешь, что я куда более прав, чем тебе пока кажется.

Чувствуя себя укротителем тигров, оставившим за спиной невменяемого хищника, Лагерфельд развернулся и зашагал по коридору на выход.

* * *

Она ждала их весь день.

И дождалась.

Глазок показал позади двери человека в серебристой форме — черт бы их подрал! Сволочи! Все-таки пришли! Не зря она сегодня не могла ни есть, ни работать, ни сидеть на месте — худший кошмар со скоростью звука воплощался в жизнь.

Не открывать? Но куда, в окно? Балкон есть, но с него не спрыгнуть и к соседям не перебраться. Да и зачем? Все равно найдут…

Лайза чувствовала себя неврастеником: дрожали руки, дрожал подбородок, тряслись от страха мысли. Почему она не уехала прямо с утра в другой город, на другой Уровень, не залегла бегемотом на дно какого-нибудь мутного пруда? Но тогда Мак…

На штанах от потных ладоней остались следы. Звонок прозвучал во второй раз — резкий, отрывистый, нетерпеливый.

Придется открыть и встретиться лицом к лицу с еще одной ненавистной рожей, которая расскажет об очередном повороте судьбы. Наверняка повороте не туда…

Насколько сладким казался ночной разговор, настолько же страшной теперь расплата.

Едва ощущая конечности, Лайза шагнула к двери. Прикоснулась к замку, как бомбе с часовым механизмом, и отодвинула «язычок» в сторону …

— …и несмотря на то, что боец нашего отряда отрицательно отнесся к вашему возможному участию — не желал подвергать вас риску, — мы все-таки решили озвучить вам свое предложение. На время операции, если вы дадите согласие, ограничение с вашего общения будет снято — того требуют правила подготовки…

Мак стоял за плечом говорящего.

На нее не смотрел, уперся взглядом в висящий на стене ковер, а Лайза едва не прыгала от радости. Как щенок, объевшийся напичканной наркотой колбасы, как идиотка, которой только что объявили о выигрыше в лотерею джек-пота.

Нужно куда-то ехать? Прикинуться кем-то другим? Заучить роль и хорошо сыграть ее? Да она вызубрит исписанный бессвязной белибердой рулон туалетной бумаги, лишь бы провести время с ним — с драгоценным гостем, стоящим теперь у порога, — хотя бы несколько часов.

Хотя бы сутки вдвоем.

Чтобы обняться и не бояться, не оглядываться постоянно через плечо.

Они дадут нам пообщаться… они дадут пообщаться!

И хотя Мак никак не проявлял эмоций — стоял, подобно немому телохранителю за спиной сидящего в кресле представителя Комиссии, — Лайза чувствовала его радость. Да, страх тоже. Но все же и радость.

— За участие в операции вам положено вознаграждение в размере…

Она затаила дыхание: ей полагается вознаграждение? Правда? Они отплатят ей за участие?! Так к черту деньги! Это же… Это же настоящее везение! Она нужна им? Отлично! Значит, самый момент…

— Уважаемый. Я соглашусь быть частью вашего плана, но не за деньги.

Человек с вытянутым, как у таракана (почему-то Лайзе казалось, что у тараканов вытянутые лица), лицом вопросительно приподнял брови.

Спросил предельно холодно, без энтузиазма:

— Что именно вы хотите получить в обмен на помощь?

— Я хочу… — она запнулась, потому что едва могла в этот момент вдохнуть — так сильно разволновалась, — хочу, чтобы с меня и этого человека (кивок в сторону Мака) сняли запрет на общение. Совсем. Видите? Совсем немного…

Момент ва-банк.

Лайза перестала дышать.

Ей казалось, что колеса судьбы заскрипели, приостановили ход, чтобы, в зависимости от ответа, завращаться в другую сторону.

Пожалуйста, согласитесь! Согласитесь! СОГЛАСИТЕСЬ!!!

Они оба — и Мак, и Лайза — теперь, замерев, смотрели в разные стороны. Оба превратились в уши, в неподвижные объекты, в одеревеневшие статуи, способные неосторожным жестом, мыслью навсегда спугнуть удачу.

Слишком много тишины… невероятно длинна пауза и до коликов в животе неприятен ровный взгляд «тараканьих» глаз.

— Я… — Пауза. — … Должен посоветоваться.

Она почти запаниковала: сейчас он уедет, заберет с собой Мака, а потом вернется неизвестно когда, но представитель Комиссии, к ее облегчению и следом вновь хлынувшей тревоге, сделал предупреждающий жест рукой, попросил дать ему минуту тишины и закрыл глаза — установил связь с начальством прямо из ее квартиры.

Неестественно громко загрохотал пульс, густым гудроном слиплись одна с другой минуты, объекты в квартире потеряли форму и очертания, осталась лишь немая просьба, летящая прямо в небо. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

К тому моменту когда мужчина в кресле открыл глаза, Лайза (лишь бы это помогло процессу) была готова грызть бетон зубами. А стоило серебристой куртке зашуршать, уже не могла выдавить ни звука — находилась на грани срыва.

— Начальство выслушало вашу просьбу, — монотонно прогундел он, — и просит передать ответ о том…

Раз-два-три — удача замри! Пальцы на руках сжались в крестики, а на ногах поджались, как у обезьянки в холод.

— …что она удовлетворена. В обмен на участие в операции вам (кивок в сторону Лайзы) и вам (еще один в сторону Мака) будет позволено общаться без ограничений.

Лайза визжала так громко, что мужчина напротив не выдержал и выказал первую за все это время человеческую эмоцию: наплевал на этикет и воспитание, сморщился и заткнул уши пальцами.

* * *

Пообщаться им не дали.

Из квартиры забрали сразу же; Мак отбыл на своей машине, что стояла у подъезда, она — в серебристой.

Ехали минут двадцать. Лайза не запомнила направление — лишь то, как высматривала сквозь заднее стекло не мелькнет ли на своем авто Чейзер, но он, вероятно, поехал домой. По вечерним проспектам, сменяя одна другую, мелькали незнакомые машины.

Ей выделили комнату, но не такую, как была раньше — кладовку без удобств, а нормальные гостевые апартаменты. Скромные, метров пятнадцать в квадрате, без окон, но с хорошей кроватью, шкафом и отдельным крохотной ванной-туалетом. Сообщили, что подготовка начнется с утра, что о работе беспокоиться не стоит, и посоветовали отдохнуть.

Оставшись в одиночестве, Лайза вдохнула полной грудью, решила не тратить время зря и — хотя совсем не чувствовала усталости и была готова начинать хоть сейчас, — забралась в постель.

Засыпала спокойно, без нервов, впервые за все это время ощущая, что все идет правильно.

* * *

(Paul Cardall — Gracie's Theme)

Как давно он не был дома.

В тихой кухне, где давно пересохла в раковине последняя капелька воды, в коридоре, где под ногами щекотал ступни мягкий ковер, в гостиной, где, укутавшись тишиной, спал покрывшийся пылью телевизор. В той самой спальне, где на стене висела "полюбившаяся" Лайзе картина неизвестного художника-абстракциониста.

Мак постоял в дверях, затем шагнул в комнату и поправил сбившийся на бок уголок персикового покрывала. Открыл окно, еще раз взглянул на полотно. Улыбнулся, понял, что впервые за все это время не тяготится пребыванием в собственном особняке… без нее.

Она вернется. Лайза скоро вернется.

Возьмет или не возьмет кольцо — не важно, лишь бы только отражался от стен ее смех, лишь бы ступали по лестницам босые ступни, лишь бы было для кого готовить по утрам завтрак.

Он спустился вниз и долго созерцал убого-пустые полки холодильника — нужно срочно их наполнить. Купить дополнительные приборы: тарелки, вилки, ножи… С рисунком или без? Какие ей понравятся больше?

Нестерпимо хотелось поехать и забрать к себе все ее вещи, перевезти все до единой безделушки, но Мак знал, что никогда не сделает этого. Пусть выберет сама, что взять, а что оставить. Не возьмет старые, они наживут новые, делов-то…

Один или нет, а он зачем-то повесил в ванной второе полотенце — нежно-зеленое — рядом со своим — синим. Сделал мысленную пометку купить новые зубные щетки и долго ходил по пустым комнатам, о чем-то думал, смотрел на все новым взглядом — взглядом не одинокого человека, а мужчины, в дом которого скоро вновь впорхнет счастье. К чему-то прикасался, что-то просто подолгу рассматривал. Потом сидел в кабинете наверху и слушал тишину — спокойный, расслабленный, согревшийся изнутри.

Казалось, та уродливая цементная кладка, что сформировалась изнутри в день суда, размякла и просела. Покрылась вдруг травой и стебельками с бутонами; еще чуть-чуть, и распустятся цветы.

Вспомнил, что слишком широко поставил в гараже автомобиль, но осадил себя, не пошел перепарковываться — рано. Мираж еще не приехал на постоянное соседство.

Перед сном Мак долго лежал с открытыми глазами.

Все-таки молодец Стив, он ему должен…

Да, ход был рисковым, но Лайза не растерялась, сумела-таки выбить свое — отстоять их обоих, выбить право на счастье. Конечно, не все препятствия еще позади, но главная преграда рухнула — запрет отменили. И Дрейк… ведь ни слова не сказал о звонке, хоть и знал о нем. Не мог не знать, хитрец. Он, наверное, о многом знал наперед…

Аллертон закрыл веки и медленно выдохнул. В груди скопилось и теперь удерживалось тепло.

Еще несколько дней, и Лайза будет с ним. Греться в его руках, в ласке — нежная, защищенная, любимая. Уже недолго, он подождет. Был готов ждать всю жизнь…

За неимением под боком любимой женщины, Мак повернулся на бок и накрыл рукой вторую подушку.

* * *

Ее учили почти двое суток без перерыва: водили из одного кабинета в другой, пичкали новой информацией, просили все выучить, проверяли зазубренное. Показали принципы создания сложных голограмм — если спросят, должна суметь рассказать, — объяснили, как работать в специальной программе по созданию световых трехмерных моделей.

Выдали лист с ее «новой» слегка подкорректированной биографией, просили почитать в свободные часы, повели к специалисту-психологу — сухощавому мужчине в белом халате, — который несколько часов подряд объяснял поведение в сложных стрессовых ситуациях, учил, как вести себя под давлением, как избавляться от сковывающего при панике страха, как возродить угасшую мотивацию, как быстро сориентироваться при изменяющихся обстоятельствах.

Лайза сильно уставала уже к обеду, но все исправно мотала на ус. Собственная голова напоминала простоявший много лет пустым склад, теперь до отказа забитый ящиками и коробками. Не протолкнуться, чтобы не сломать ногу, а времени на сортировку и перестановку нет.

Она спала по пять часов в сутки — больше не давали, — мерила в лаборатории какие-то датчики, позволяла опутывать себя проводками, снимать показания.

Под вечер второго дня познакомилась и с командой; не столько с удивлением, сколько с растерянностью кивнула Рену Декстеру, поздоровалась со светловолосым стратегом Канном и приятным на вид мужчиной — Конрадом, радостно, словно старому знакомому, кивнула доктору. С замирающим сердцем посмотрела на Мака.

Красив же он все-таки в тесной черной одежде и при оружии. Красив…

Вечером ее еще раз перепроверили, взяли подписку о неразглашении изученного, сообщили, что домой отпустят утром, а тем же вечером стоит ждать звонка от людей некого Кей Ларвина. Что говорить и делать дальше, она знает.

Лайза кивнула.

В эту ночь она спала без задних ног и совершенно без сновидений.

* * *

День прошел обычно и нет.

Добравшись домой к обеду, Лайза разложила на кухонном столе картонные коробки с готовой едой, которую купила в ближайшем кафе, помылась и переоделась. Пока жевала жареную курицу, прокручивала в голове заученные фразы, вживалась в роль «преступницы» и мысленно настраивалась на предстоящую встречу.

Она сможет. Это недолго и нетрудно. На ум почему-то все время шли концовки из некогда прочитанных любовных романов: вот героиня, вся такая храбрая, решается на последнее безрассудство — конечно же, во имя благой цели и справедливости, — а герой несется за ней по пятам спасать. Все кончается чьим-нибудь ранением — иногда легким, иногда тяжелым, — а дальше наступает неизменное «жили долго и счастливо».

Ранений не хотелось.

Хотелось чаю.

И чтобы на смену солнечному дню поскорее пришел вечер.

Закат еще не наступил, а она уже успела прибраться в квартире, сложить в красивую коробку из-под конфет (этот подарок соседа она съела) рисунки, убрать на полку карандаши и протереть пыль. Вымела и вычистила паласы, полила цветы и, присев на диван, впервые позволила себе полистать «300 позиций для гурманов любви». На этот раз рассматривала картинки долго и с удовольствием.

Через полчаса книга захлопнулась, и потекли долгие минуты ожидания.

Скорее бы.

«Ничегонеделание» измотало, и около девяти вечера Лайза уснула прямо в кресле. Когда запищал сотовый, вздрогнула и не сразу смогла сообразить, который час и откуда доносятся странные звуки. Через секунду схватилась за телефон, сделала три медленных вдоха и как можно спокойнее ответила «Алло».

— Это вы связались с нашим человеком насчет исполнения заказа?

Начали без приветствия и долгих вступлений. Голос мужской, низкий, почему-то раздраженный.

— Я.

— В чем вы работаете? Сколько вы хотите за выполнение?

— Не хочу озвучивать это по телефону.

— Хорошо. Диктуйте адрес, подъеду, поговорим.

Она продиктовала.

В машине густо пахло освежителем воздуха — подвешенной на зеркале пластиковой улиткой, заполненной, судя по запаху, испортившейся кислотой.

За окном полностью стемнело; шумели вокруг зажженных фонарей темные кроны.

— В чем вы работаете?

— В ФоррандеПро 3.

Их было двое: один бородатый и узколицый, с круглыми выпуклыми глазами, второй расплывшийся боров, изборожденный складками. Возможно, вонял именно он, а не освежитель.

— Так сколько хотите за исполнение?

— Я не хочу один проект, я хочу постоянную работу. С постоянной месячной зарплатой.

Выдавая заученные фразы едким насмешливым тоном, Лайза чувствовала себя прожженной торгашкой.

Гости переглянулись. Водитель тихо спросил, будет ли у них работы хотя бы на полгода, бородатый пожал плечами и ответил, что придется спрашивать шефа. Повернулся к Лайзе.

— Примеры работ?

— Есть с собой. На флэшке.

— Редактор свой?

— У меня нет последней версии — дорого.

«Боров» бросил на нее через зеркало подозрительный взгляд, затем оглядел ночной двор и пустую дорогу.

Смотри-смотри, все равно никого не увидишь.

Взгляд Мака она ощущала постоянно. Если раньше он лишь изредка касался ее, наблюдая, не изменилось ли местоположение, то теперь сверлил спину почти непрерывно — отслеживал, куда и когда направится машина.

— А новая печать у тебя тоже есть?

Лайза напустила на себя скучающий вид и кивнула.

— Почти закончена. Там еще дня на три работы.

— А где взяла оригинал?

Синие глаза прищурились.

— Я же не спрашиваю, кто тебе жопу подтирает.

Дерзить не хотелось, но так ее учили.

Водитель хрюкнул; бородатый недовольно поджал губы, но с расспросами лезть перестал. Достал сотовый — на вид древнее некуда — и принялся нажимать на кнопки. Экран монохромный, не цветной, единица, судя по всему, западала — ее бандит три раза продавливал так, что скрипел корпус.

Разговор по телефону длился долго, он слово в слово пересказал кому-то содержание, потом еще дольше ждал ответ, сигнал, похоже, шел через коммутатор — из трубки в шестой раз слышался повторяющийся кусок мелодии. Наконец кто-то ответил; бородач выслушал и кивнул. Ответил: «Понял».

Посмотрел на Лайзу.

— Сейчас едем?

Она пожала плечами.

— Можно и сейчас.

— Поехали.

Толстощекий водитель завел мотор; закачалась на зеркале улитка.

Наверное, стоило бояться. Правомерно испытывать волнение, страх, тревогу, но Лайза ощущала лишь дискомфорт; слушала скрипучие рессоры, подскакивала на жестком сидении, когда колесо попадало в выбоину, и морщилась от запаха.

Куда ехали, не запоминала — незачем. Затылок постоянно царапал взгляд «охотника», и она, ощущая его, сдерживала улыбку.

Она не одна, за ней следовал отряд специального назначения во главе с Маком. Нет, наверное, во главе с Канном, но для Лайзы только Мак являлся главным и самым нужным действующим лицом. И та слабая боль, что иногда сжимала сердце или смещалась ниже, в кишечник, приносила наибольшее удовлетворение от происходящего. Он там. За спиной. Рядом.

Бандиты тщательно следили за отсутствием хвоста: напрягались, когда какая-то машина сворачивала следом, притормаживали у обочины, чтобы якобы справить нужду, пропускали лжепреследователя вперед. Долго и нудно кружили по ночным улицам города, прежде чем наконец выехали на трассу.

Выбор направления удивил. Шоссе Нордейл — 14Д — дорога в никуда. Она служила лишь для объезда и вся шла вдоль покрытой непроходимыми лесами местности. Ни пригородных поселений, ни домов, ни цивилизации — глушь.

Время от времени бородатый косился на заднее сидение, смотрел, не отражаются ли на лице гостьи признаки физического дискомфорта, но Лайза, прикрыв глаза, расслабленно кемарила.

Она приготовилась к поездке любой дальности. Ведь сколько бы колеса ни отмотали километров, они приближали ее к самому главному — объятиям любимого мужчины.

— Лагерь у нас небольшой. Если сойдемся на условиях, жить и работать будете здесь, оплату гарантирую высокую.

Несколько наспех сколоченных деревянных домов, напоминающих сараи, костровище, криво воткнутая в землю жердь, чьи-то резиновые сапоги, покрытые высохшей грязью…

Лайза следовала за высоким мужчиной, одетым в засаленную водолазку и старые джинсы. Жить и работать здесь? Ни за какие коврижки…

Над лесом занимался рассвет.

— Не смотрите, что снаружи все неказистое — еще не успели расстроиться, но внутри все новое: оборудование, программное обеспечение, принтера, сканеры. Как вы понимаете, специалистов по голограммам мало, мы сумеем вас оценить по достоинству.

По достоинству?

Ей тут же привиделась живописная картина: она сама, одетая в покрывшуюся пятнами старую кофту, держит железную кружку с дешевым, заваренным в котле «на всех» чаем, сидит на бревне, смотрит на костер и радуется «новой» жизни. Вдыхает запах дыма, ходит по очереди в лес за дровами, чистит ржавым ножом в реке картошку. Это вечерами. А днями сидит на скрипучем стуле перед новейшим монитором и, отгоняя ступней мышей, а руками — насекомых, создает поддельную Комиссионную печать. Не жизнь — сказка.

Несмотря на мнимую дружелюбность, провожатый носил на животе пояс с кобурой, откуда торчала рукоять пистолета. За голенищем поблескивал охотничий нож.

У въезда в лагерь она приметила еще двоих, дежуривших у ворот, тоже с автоматами.

— Как вы себя чувствуете?

— Хорошо. Только немного устала.

Она действительно устала. От того, что доехали только к утру, от того, что находилась в неприятном месте, в котором, как полагал этот мужик, она должна остаться жить, даже от бродящей по внутренности боли устала — шутка ли, столько часов подряд ее терпеть? Надо же им было забраться в такую глушь.

Предрассветный воздух казался серым и пах мхом; из домика слева доносился раскатистый храп. Лайза огляделась.

Когда же прибудет группа?

— Не переживайте, здесь нас не найдут. У нас отличная система безопасности…

Точно.

— …мы тщательно следим за тем, чтобы Комиссия нас не накрыла.

Поздно, ребятки, поздно.

— И как вы это делаете?

Главарь положил руки на кобуру, взглянул на нее из-под неровной спадающей на лоб челки:

— У нас свои методы.

— А-а-а…

— А вы почему решили этим заняться?

Она напряглась — начались те самые расспросы, о которых предупреждала Комиссия. Опасные расспросы, каверзные. Нужно продержаться до приезда группы, протянуть время. Желательно по-умному.

— Обычным дизайном на жизнь много не заработать. Я пыталась.

— Что именно рисовали?

— Сначала просто объемные модельки, потом интерьеры.

— Долго?

— Долго.

— А как дошли до голограмм?

— Однажды друг подкинул программку, меня заинтересовало.

— А где взяли первый оригинал?

В памяти тут же всплыли заученные ответы, что ее просили повторить несколько раз. Оступишься — заподозрят, а там церемониться не будут. Лайза скрестила пальцы в кармане куртки, прикинулась, что разглядывает ближайший сарай, наткнулась взглядом на перевернутое ведро и зевнула.

— Первую печать я скопировала прямо с бумаги. У друга была повестка явится в суд. Я ее рассматривала и воссоздавала мелочь за мелочью. Модели у меня не было.

— Зачем вам это было надо?

Напускная сонливость тут же соскользнула прочь — Лайза ответила предельно жестко.

— Деньги. Я знала, что однажды найду тех, кто будет готов за это платить.

— Мы первые, с кем вы связались?

— Нет. До этого я работала с Малышом Барнсом.

Проводник восхищенно присвистнул и незаметно убрал руку с кобуры.

— Так вот что за спеца он так тщательно прикрывал! А я еще тогда подумал, наверное, баба…

Создатель, как хорошо, что ее научили нужным ответам! Не разговор, а минное поле — поставишь ногу не туда и пиши пропало.

Ну, где же Мак? Где все? Почему их нет до сих пор? А то она тут договорится до чего-нибудь нехорошего.

— …вот ведь пройдоха! Я даже просил его нам тебя продать. Ничего, что на «ты»? — Неряшливый мужик повеселел. — А он все: «Да нет у тебя таких денег!». Теперь точно вижу, что нет — такие женщины бесценны!

Лайзе все меньше нравились обильно потекшие в ее сторону комплименты. Слишком хрупкий под ногами лед — сойти бы.

Мак, ну где же ты?

Его взгляд она чувствовала без перерыва — настойчивый, свербящий. На лице застыла фальшивая улыбка, вторившая неприятным смешкам проводника, чьего имени она до сих пор не знала.

— А вас как зовут?

— А Малыш никогда не говорил обо мне?

Лайза осеклась, ответила осторожно.

— Я просто… чтобы убедиться.

— Да Кей Ларвин я, милочка. Твой новый босс.

Она хотела ответить что-то льстиво-приятное, мол, приятно познакомиться, конечно же, много о вас слышала, но не успела — звуки выстрелов они услышали одновременно.

И тут же закрутилось.

Если раньше казалось, что время задремало, слиплось в единый комок и прекратило ход, то теперь оно понеслось со скоростью наступившего на осиное гнездо жеребца. Крики, стрельба, гомон… Лицо стоящего напротив Кея моментально превратилось в гримасу ненависти, рука потянулась к пистолету.

— Ты привела?! Ты?! — хрипел он, брызгая слюной. — Я знал!!! Сучка! Чувствовал…

Она метнулась в сторону, но куртку и лицо все равно забрызгало его кровью; куда попали, не смотрела — боялась, что зрелище въестся на всю оставшуюся жизнь. Только услышала, как упало за спиной тело, и бросилась к кустам, к ближайшей чаще.

Все смешалось воедино: громкие выкрики, написанная на сонных лицах паника — из домов повыскакивали прямо в трусах, — выпученные в безумии глаза…

Лайза нырнула в густые заросли, оцарапала веткой щеку, подвернула лодыжку. Ойкнула, поскользнулась на сыром мхе, с размаху уселась на пятую точку и поехала на ней, собирая хвою и шишки, вниз, к берегу небольшой речушки. Остановилась, набрав полные ботинки воды и грязи, спешно отползла под навес из корней, свернулась там в комок и накрыла голову руками.

* * *

— В меня стреляя-я-яли!

— Не в тебя — в главаря.

— Я попу отбила! Свалилась прямо на нее!

— Залечим.

— И щеку расцарапала!

— Тоже исправим.

— И напугалась!

— Ну, я же пришел?

Да, он действительно пришел. Нашел ее под корнями — грязную, напуганную, дрожащую, — вытащил, как трясущегося в панике щенка, на руках донес до машины. А там не удержался, прижал так крепко, что едва не задушил. Поцеловал уже позже, когда «надержался», долго гладил по волосам, сжимал затылок и все не верил, что «вот оно»…

А теперь вез домой. Домой.

Потому что все закончилось.

Лайза дрожала и канючила без перерыва, но Мак понимал — это стресс. Так иногда реагируют.

— У меня в ботинках столько грязи… видишь? Как теперь отмыть? По колено, видишь?

Голос тоненький, расстроенный, глаза большие.

— Вижу.

— А еще я лодыжку подвернула.

— Сильно?

Пауза.

— Не знаю… И ладошки расцарапала.

— Лично зацелую.

Она на минуту притихла, немного успокоилась. Затем взглянула на него ясными наивными глазами и спросила:

— А ты кольцо не привез?

Вот дьяволенок! Мак взревел:

— Прямо сюда?!

— А чего такого…

Надутые губки и выражение, мол, действительно, а чего такого?

— Женщина… — прорычал он, глядя на дорогу, услышал в ответ: «Знаю-знаю! Ты вынесла мне мозг»!» — и, глядя в хитрющие глаза, расхохотался.

Глава 12

(Robin Spielberg — Flower In The Rain)

Лайза забыла, что можно быть такой счастливой. А может быть, никогда об этом не знала. Она лежала, чувствуя обнимающую ее руку, и млела. Тепло постели, ласковый утренний свет, спокойное дыхание.

Он не коснулся ее этой ночью… Нет, коснулся, но не так: всю ночь прижимал к себе, нежно гладил по волосам, целовал. Просыпался, даже если она чуть откатывалась во сне, снова придвигал к себе, окутывал теплом и лаской, усыплял.

А вчера мыл ее в ванной. Мыл так осторожно, будто она была хрупкой фарфоровой статуэткой: аккуратно тер шею, спину, пальчики на ногах, а после укутал в огромное пушистое полотенце и унес спать.

Как хорошо… Как чудесно снова быть здесь. Дома.

Не сидеть, припарковавшись на пустой дороге в Мираже, глядя на темные окна; не думать, узнает ли тебя сканер, если войти в ворота; не пытаться уснуть в душной от тишины квартире, поддерживая слабый огонек надежды, что завтра будет лучше….

Все, она здесь. Дома.

Может подняться в ту спальню, где висит знакомая картина; может развалиться на диване в гостиной; может прыгать с попкорном вокруг огромного экрана в кинозале.

Дома.

Мак не выспался, устал, она знала это. Но все же не удержалась, повернулась к нему лицом, дождалась, пока откроются сонные глаза, и улыбнулась.

— Привет, чудо! А давай во всех комнатах дизайн переделаем?

Раздался стон; из-под натянутой на голову подушки донеслось:

— Создатель, выключи ей мотор в попе…

— Эй! — Лайза оторвала от лица прижатую подушку, откинула ее в сторону и со смехом навалилась сверху. — Доброе утро! А как насчет поцелуя?

На небритом лице растеклась добродушная улыбка.

— Вот с этого и надо было начинать… Если поцелуй будет хорошим, тогда делай, что угодно.

— Ура-а-а-а!

— Вот же какая…

Мак комично зарычал, перевернул Лайзу на спину и принялся щекотать; комната наполнилась счастливым заливистым смехом.

— Яичницу будешь?

— Буду!

— И бекон?

— Да!

— Тосты?

— Два!

Со сковороды на тарелку соскользнула аккуратная, с дольками томатов, глазунья. Сверху легли два съежившихся гармошкой ломтика мяса. Все это присыпалось укропом и петрушкой.

— Вкуснота какая! — В ожидании завтрака Лайза крутила в руках пустое блюдце, разрисованное яркими пестрыми цветочками; неизвестный художник с душой прорисовал каждый листочек, усик и нераскрывшийся бутон. К блюдцу прилагались шесть тарелок и стаканов со схожим дизайном. — Ты правда сам это купил? Ходил между рядами, разглядывал, выбирал?

Мак почему-то смутился.

— Да. Подумал, что тебе понравится.

И быстро перевел тему:

— Кофе, сок?

— Конечно, кофе! Он у тебя замечательный.

Когда на столе появились две исходящие кофейным паром кружки, повар отложил полотенце, сел напротив, отодвинул в сторону яичницу и достал из кармана знакомую бархатную коробочку. Открыл, поставил на стол; зеленовато-коричневые глаза хитро блеснули.

— Ну что, попытка номер два?

Лайза тут же прытко приподнялась, будто только и ждала этого момента; упершись носочками в нижнюю перекладину стула, дотянулась до коробочки, извлекла кольцо и натянула себе на палец. С широкой улыбкой три раза кивнула.

— Да! Да! И да!

Аллертон завис с отвисшей челюстью, затем шлепнул себя ладонью по лбу, притворно застонал и достал второе кольцо — мужское.

— Ну, хоть с эти ты мне поможешь? Или я, как ты, должен сам?

Она надела ему кольцо со всей нежностью, на которую была способна, погладила по ладони и заглянула в глаза.

— Люблю тебя, Мак. Очень-очень!

Он прижался к ней лбом, переплел их пальцы и прошептал:

— А я-то тебя как.

* * *

В прихожей, как упаковки из-под гигантских подарков, стояли две пустые картонные коробки. В них отправлялась свернутая одежда, обувь, книги, нужная, полезная и просто привычная мелочь. Карандаши, бумага, любимая кухонная посуда.

— Гречка?

— Угу.

— Овсянка?

— На завтрак.

— А заливать ее чем? Йогуртом?

— Варить на воде.

Мак, помогая собирать вещи, прохаживался по гостиной, переступая через многочисленные пакеты и свертки.

— А газовую горелку ты тоже уже купила?

Лайза вытащила из шкафа розовую блузку, придирчиво осмотрела и бросила на стопку вещей с мысленной пометкой «с собой».

— Не успела.

В соседней комнате зашуршал полиэтилен.

— Хлеб?

Она не ответила, лишь улыбнулась, время от времени любуясь переливающимся в кольце камнем.

— Слушай, принцесса, наличие некоторых круп я могу понять, но горох?

— А что горох? Его можно грызть и сухим.

— А потом пукать?

Из спальни послышался смех.

— Меня бы все равно никто не услышал. Там я могла бы устроить «узорную мазаницу», и никто бы мне слова не сказал.

— Ну да. С таким-то количеством консервов. Печеночный паштет, рыба, рыба, еще рыба… крабовое мясо. Королевский выбор!

— Отвезем Хвостику. Сами все равно не съедим.

Мак вошел в комнату и нежно обнял несостоявшегося матроса сзади; Лайза отложила штаны, которые держала в руках и замерла — пропиталась нежностью момента. Его щека, прижатая к ее голове, теплые пальцы, поглаживающие запястье.

— Неужели ты правда собиралась выйти в море?

Она кивнула; перед глазами встал тот вечер, когда она составляла список. Собрала всю волю в кулак, наплевала на отсутствие знаний и атакующие, как стая коршунов, страхи.

— Собиралась.

— Даже катер купила. — Он хмыкнул, но не весело — грустно, с оттенком боли из прошлого. — Поверить не могу. Чудище… Ты ведь могла утонуть. Первый шторм, и что тогда?

— Знаешь, мне было проще утонуть, чем жить без тебя.

Это была правда без излишней сентиментальности или жалости к себе, а от того и высказалась легко.

Мак развернул Лайзу лицом, долго и тяжело, поджав губы, смотрел в глаза.

— Никогда не рискуй собой, слышишь? Нас двое. Ты не одна. Никогда больше так не делай.

— Тогда я была одна. А теперь так делать не буду.

Прижатая к широкой груди щека, закрытые глаза и один на двоих пульс.

О том, как жила в одиночестве, о серых буднях, трудностях с вдохновением и деталях несостоявшегося морского плана она рассказала тем же вечером, когда они, закончив с переездом, сидели в машине, если жареную картошку из картонной упаковки и смотрели на тонущий в прохладном розоватом закате город.

— Я чуть деру не дала из того магазина, когда продавец спросил меня про водоизмещение!

Мак делал вид, что трет глаза — деликатно пытался не хрюкнуть.

— Смешно тебе! А я вообще ни в зуб ногой о том, какие бывают двигатели. Он на меня смотрел, как на дуру! Ну, собственно, не так уж он был и не прав…

— Не дура. Просто редкая девушка, которая идет вперед несмотря ни на что.

— Да уж… А я и не знала все это время, что ты жил на яхте, голову сломала, почему дом пустой, пока доктор мне не сказал, где ты…

— Так вот кто ответственен за покупку катера!

— Мы ему его и подарим.

Лайза мягко улыбнулась.

Осень, теплый вечер, хорошо на душе. Внутри наконец появилось ощущение, что горбатое полотно жизни расправилось, разровняло складки, и впереди расстелилась долгая гладкая и счастливая дорога. Пусть иногда в дождь, а иногда в солнце, лишь бы вместе.

Отражали лучи уходящего солнца высокие небоскребы, висели вдали дымчатые, как вуаль, облака, теребил высыхающие листья ветер.

— А я видел тебя по телевизору в тот вечер.

— Правда?

Он смотрел на нее с такой теплотой, что Лайза порозовела. И почему-то смутилась.

— Я пацанка, да?

— С такими-то титьками? Уж прости за слово…

— Да я не об этом!

Она хлопнула его по колену и притворилась возмущенной. Каждое действие, каждый жест теперь доставляли особенное удовольствие и еще раз напоминали о том, что теперь можно все: шутить, дурачиться, сидеть обнявшись. Потому что теперь разрешено. Теперь есть время…

— Нет, Лайза, ты не пацанка. Ты чудесная женщина — мягкая и живая. Очень подвижная. И я очень гордился тобой тогда. Даже выкинул телефон за борт, чтобы не позвонить и не поздравить.

— Что, правда? Телефон выкинул?!

— Угу. А наутро поехал за новым. Мне шеф головомойку устроил, потому что я пропустил два вызова.

— Вот это да! А я тебе не рассказывала, как праздновала месяц нашего знакомства одна? В ресторане? Где какой-то идиот подсел ко мне за столик?

— Это какой еще идиот?! Найду и зарэжу!

Мак смешно скопировал акцент из популярного фильма, и Лайза рассмеялась, неуклюже дернула рукой и снова, как и когда-то, рассыпала остатки картошки по коврику и виноватыми глазами посмотрела на поднявшего брови водителя.

— Я все исправлю! Отработаю!

— Натурой?

— Э-э-э…

— Ну, что ж, — водитель радостно потер друг о друга ладони, — поехали!

С готовностью взревел мотор пригревшейся на холме машины.

* * *

— Если это называется «отработкой», то я готова отрабатывать за все… Днем, ночью, в выходные…

Обнаженная Лайза мягко приподнялась и опустилась на то, по чему она истосковалась не меньше, а то и больше, чем по всему остальному — скользкому, горячему, тугому…. ох, какой же она вновь стала пошлой. И как же она скучала по пошлой себе…

Расслабленное мужское тело под бедрами, взгляд из-под полуприкрытых век, лежащие на бедрах горячие мужские ладони.

— Сделай так еще раз…

Она вновь приподнялась, почувствовала, как влажная упругая головка почти выскользнула наружу и мягко села, сделала движение тазом вперед назад, потерлась.

Не отрывая взгляда от округлой груди, Мак застонал.

— Обожаю твои соски… с ума от них схожу… Одна мысль о них — и «стояк» на полдня обеспечен. А теперь и этот «ежик»…

— Этот «ежик» там только потому, что брить его некому. — Лайза наклонилась вперед и медленно, смакуя каждое движение, поцеловала самые вкусные на свете губы. Потерлась своей грудью о мужскую, чем вызвала еще один хриплый стон.

— Что значит «некому»? Руки оторву любому, кто попробует…

— Мне было не до того, а тебя рядом не было.

— Так сегодня и займемся, не будем откладывать…

Она улыбнулась довольной кошкой, а когда Мак принялся подушечкой пальца ласково поигрывать с влажным клитором, ускорила темп, начала «насаживаться» до самого конца.

— Женщина, мне крышу от тебя снесет!

М-м-м…

Отыскала пальчиками круглую тугую мошонку и принялась ее поглаживать. И без того большой член ощутимо увеличился и стал еще тверже. Теперь, когда Мак согнул колени, тот напоминал поршень, обосновавшийся внутри — да, мой домик, только мой, внутрь, наружу, внутрь, наружу…

Лайза застонала. Выпрямилась на несколько секунд, но затем снова легла Маку на грудь, слишком вкусно было его целовать в процессе, не хотелось отрываться. Мужская ладонь, до того поглаживающая ягодицу, сместилась — один из пальчиков проник в попку.

— Перестань… негодник…

— Я же вижу, что ты с ума сходишь, когда я так делаю…

Движение пальца вторило движению члена. От жара тела скользили друг по другу; влажные губы, жаркое дыхание, слипшиеся в «непорядочном» месте тела. Они совокуплялись, отдаваясь процессу полностью, в экстазе мозг, в экстазе тело, жаждали лишь одного — проникнуть друг в друга еще глубже, еще жарче, с еще большей страстью…

— Обожаю тебя, сладкая…

Ее толкали на себя, надевали, вколачивались по самую мошонку, а она готова была отдать все на свете, лишь бы процесс не прерывался. Поднималась и опускалась, покручивала тазом, покусывала губы.

— Прекрати… меня… трогать… Везде. Я же так…

Но сладкие пальчики остались глухи к липовым молитвам — один поглаживал клитор, второй продолжал проникать в попку.

— Мак… я… Мак…

Ускорившись еще, скользил туда обратно член.

Она не сумела закончить фразу — взорвалась невидимой вспышкой, вцепилась в мощные плечи, застонала и почувствовала, как стальные ладони сжали бедра, запретили им двигаться, и как секундой позже запульсировал внутри, содрогаясь, пенис.

Эпилог

Теплый ветерок гонял вдоль пешеходных дорожек желтые листья, тянули к еще теплому солнцу пестрые лепестки цветы, всматривались в прозрачное и глубокое небо, покачивались в такт дуновениям, разливали вокруг чувство удивительной безмятежности.

На углу шумел проспект: под тканевыми тентами торговали фруктами — еще в открытых лотках, пока не хлынули стылые осенние дожди, — прохаживались легко одетые прохожие, нежились, как и цветы в клумбе, в лучах пригревающего солнышка. Прохаживался у светофора, сметая с дороги листья в кучу, пожилой бородатый дворник, на него с протянувших ввысь ветки деревьев тут же падали новые.

Мак, прислонившись к выкрашенной черной краской ограде, ждал. Сложив руки на груди, стоял и смотрел на прилегающую к проспекту улицу, ту самую, на которой, скрытое кленами, притаилось высокое невидимое глазу обычного прохожего здание Комиссии.

Ровным рядом дремали бок о бок похожие друг на друга, как две капли воды, серебристые машины. Семь штук. Без проходящей по крылу ровной белой линии — до поры до времени.

Аллертон бросил взгляд на главный вход, проверил, не показалась ли фигура Начальника, и достал из кармана тонкую полоску бумаги, в который раз перечитал бесхитростный написанный ручкой текст.

«А ты умеешь рассказывать сказки на ночь?»

Он случайно нашел их прошлым вечером в спальне, где Лайза разбирала одежду. Крохотные записки-послания, лежащие в коробке из-под конфет.

Сколько всего она их написала? Собиралась ли показать, отправить, передать? Некоторые закапанные слезами, как та, что он дольше всего мял в пальцах…

«Мне без тебя холодно. Я не жалуюсь… я держусь…»

Каждый раз читая, он чувствовал тяжесть на сердце. Каждое слово — крик души. Каждый обрывок — символ прошлого. Символ ее одиночества.

И символ безграничной любви.

Простые бумажки.

Невероятная ценность.

Как и та, склеенная из частей картина «Мечты». Лайза так и не призналась, почему порвала ее… Наверное, в какой-то момент не верила. Да он и сам, было время, не верил.

У крыльца послышались шаги; Мак очнулся, поднял голову: по дорожке к парковке шагал Дрейк. Как всегда собранный, деловой, подтянутый. И как всегда погруженный в никому неизвестные думы.

Аллертон оттолкнулся от прутьев ограды и вышел из тени.

— Добрый день, Дрейк.

— Добрый-добрый. — Легкий кивок, удивленный взгляд. Мак подумал, что никогда не видел у Дрейка по-настоящему удивленного взгляда, скорее, его иллюзию в подходящий случаю момент. — Вроде виделись уже с утра.

— Да, виделись.

И замолчал. Понял, что, оказывается, не знает, с чего начать. И стоит ли.

Начальник смотрел вопросительно, ждал.

Пришлось прочистить горло.

— Я хотел сказать: «Спасибо».

На лице напротив появилась легкая растерянность, мол, не понимаю…

— Спасибо, за тот разговор по телефону.

— Какой разговор?

— Тот, с яхты.

— С какой яхты?

Дрейк поджал губы.

— Хочешь мне в чем-то сознаться?

Аллертон смял в кармане записку и, глядя в проницательные глаза, вновь прочистил горло.

— Не хочу.

— Вот и я подумал, что не хочешь.

Дрейк хмыкнул, перекинул куртку через плечо и прошел мимо. В русой макушке, стоило выйти из-под деревьев, тут же запуталось солнце; заблестела в лучах серебристая ткань.

«Спасибо».

Прошептал еще раз Мак, но уже мысленно.

* * *

— Что такого в том, что я хочу подарить вам катер?

Доктор махал руками так рьяно, что напоминал вентилятор.

— Никакого катера! Вы что, рехнулись?

— Разве это плохой подарок?

— Оставьте его себе, Лайза. Это ваш катер. Лучше пригласите меня однажды на нем на прогулку.

— Но я пока не умею им управлять…

— Вот когда научитесь, тогда и пригласите. Хорошо?

Нахмуренные рыжеватые брови и смеющиеся глаза цвета крепкого чая.

Она не выдержала, сдалась. Кивнула.

И тут же надула губы.

— Но я не знаю, когда научусь!

— Я терпеливый, Лайза. Я подожду.

И он похлопал ее по руке теплой ладонью.

* * *

Плеск воды за бортом, пропитанный солью ветер, белые барашки на вздымающихся волнах.

Лайза с упоением чиркала набросок, это был уже третий вариант гостиной. Рядом лежали еще два листа — обновленный вид спальни на втором этаже и удобные дополнения к кинотеатру в виде второго ряда кресел, полок для дисков и пары декоративных элементов.

С прядей волос стекала вода, капельки соскальзывали на спину, плечи и иногда, образуя разводы, на рисунок. Засунутый в рот пластмассовый колпачок, припекающее макушку солнце — красота!

Наброски давались легко; вдохновение, поддавшись искрящемуся настроению дня, застыло сверху невидимой радугой и с любопытством следило за движениями карандаша.

Лайза на секунду оторвалась от работы, отпила из запотевшего стакана ананасовый сок — звякнули ледяные кубики — и устремила взгляд в горизонт. Туда, где лазурная гладь моря сливалась с пронзительно синим, без единого облачка, небом.

Тепло. Даже жарко. И не скажешь, что осень.

Где-то в отдалении отфыркивались, слышались одинаковые всплески, в которых легко угадывались гребки сильных мужских рук — наслаждался теплой водичкой Мак. Его мокрая голова то показывалась над поверхностью воды, то вновь исчезала в глубине под волной.

Лайза отложила листок и взяла чистый. Нарисовала на нем улыбающееся лицо в выпуклых пластиковых очках. Штрихами набросала волосы, хорошо ухватила линию губ, добавила тень сбоку от носа.

Теперь с бумаги сквозь плавательные очки смотрел довольный жизнью спортсмен.

Художница привередливо наклонила голову и высунула язык. Погрызла карандаш. Затем пририсовала под водой крупное мускулистое тело в трусах, отдельно выделила спереди бугор.

Еще раз наклонила голову, изучила бугор, хитро улыбнулась и стерла бугор резинкой. Сделала его в два раза больше, заштриховала.

Захихикала.

Через минуту сзади послышались шлепки босых ступней.

— Прохлаждаешься?

— Прогреваюсь.

Лайза продолжала с упоением вырисовывать довольному спортсмену, вероятно, причину его довольства.

Мак, вытершись полотенцем, подошел сзади и положил руки на лямки купальника. Скользнул вниз, погладил, чуть сжал ладонями груди. Потом раздвинул ткань в стороны и высвободил их наружу. Наклонился, полюбовался зрелищем.

— Вот. Они должны быть вот так.

Лайза откинулась назад и засмеялась.

— Ага. То есть как бы в купальнике, но без него.

— Ты же знаешь меня, извращенца. — Довольная усмешка и пальцы, поглаживающие соски. — Каждому мужику хочется раздвинуть купальник в стороны, чтобы все «выпало».

— Догадываюсь! Вам только и подавай, чтобы все «выпало».

— О-о-о, так я не один такой!

Мак отнял ладонь, взял неоконченный рисунок и принялся его рассматривать.

— Вижу-вижу, к какому месту у тебя был наивысший интерес!

— Точно! Я и сейчас хочу проверить, все ли правильно нарисовала.

Лайза юрко поднялась с места, развернулась и стянула со стоящего позади мужчины мокрые плавки. Опустилась на колени, держа их в руках, полюбовалась покачивающимся из стороны в сторону органом. Облизнулась.

— Обожаю, когда с него стекает вода. Какие мокрые кудряшки… какой хорошенький писюн! Моя сосисочка… Ой, большой писюн… Ой! Совсем большой писюн!..

Спокойно висящий до того член набух, заметно увеличился в размере и теперь смотрел не в пол, а прямо ей в лицо.

— Принцесса! Ну, отдеру же тебя сейчас прямо здесь!

Лайза неторопливо приподнялась с коленей, встала, потершись собственным телом о выпуклую часть, приложила палец к губам и спросила, хитро сверкая глазами:

— Прямо здесь?

Тяжелое дыхание, тяжелый взгляд.

— Если решишь убегать, я буду голым бегать за тобой по палубе. Все равно догоню.

— Знаю. Догонишь. Поэтому сначала лучше я… тебя… «отдеру»…

— Что?

И она плавно опустилась на колени.

Догорел закат, на небе высыпали первые звезды. Воздух похолодел; приятно щекотали обнаженную кожу горячие пузырьки джакузи.

Лайза отпила из бокала шампанского, поставила его на бортик, потерлась затылком о подбородок любимого мужчины и промурлыкала:

— Как здорово. Вокруг темно, а мы тут как в освещенном оазисе, да?

— Да.

— От нас свет по волнам. Наверное, рыбы смотрят. Мы им спать мешаем.

— Не думаю, что мы им мешаем.

— Ну, мы же тут плаваем. Лампочки горят, окна светятся, а они в глубине щурятся.

Мак тихо засмеялся и намотал на палец длинный мокрый локон.

— Рыбы не щурятся. Они уплывают туда, где темно.

— На глубину?

— Наверное.

Ее попка приютилась между его раздвинутыми ногами, живот поглаживали пальцы. Иногда сползали к лобку, щекотали его. Лайза жмурилась от удовольствия.

— А мы тоже возьмем и поедем к горизонту! Исследовать, где кончается безымянное море.

— Без карты и направления?

— Точно. Возьмем с собой побольше продуктов…

— Крабового мяса и гороха?

Лайза прыснула в кулак.

— И газовую горелку…

— Тут, вообще-то, полноценная кухня есть.

— А-а-а, все равно… — Расслабленно махнула в воздухе мокрая ладошка. — Я буду капитаном, а ты сильным, крепким и загорелым моряком.

— Ну, вот еще! Морская владычица. Ты у штурвала, а я всю грязную работу? Не согласен.

— А у меня же еще есть неиспользованное желание? Могу всякого пожелать.

— Знал бы я, чем все это обернется…

Тело сзади подрагивало от смеха.

Улыбаясь, Лайза подняла глаза и долго смотрела на черное покрывало неба с россыпью звезд.

— Мак?.. — спросила серьезно.

— Что?

— А вот и у тебя, и у меня… на плече… осталась Печать. Скажи, она умерла, погасла? Я как-то раз чувствовала ее пульсацию, слабую такую…

— Нет, не умерла.

Всплеск воды; темноволосая голова повернулась, взглянули с любопытством синие глаза.

— Как так? Ведь ее…

Мак улыбнулся.

— Печать живая. Ее действие можно прервать, но если любовь жива и оба этого хотят, связь остается.

— Так я могу с тобой мысленно разговаривать!

Как же он любил эти восторженные возгласы, эту искреннюю радость в глазах, эту непосредственность и это неподдельное счастье, разливающееся на ее лице вместе с улыбкой.

— Можешь. Печать окрепнет. Ведь любовь есть?

— Есть!

— И будет?

— Конечно, будет!

— Тогда и все будет.

И он, полностью счастливый, обнял свою избранницу, уткнулся носом во влажные волосы, пахнущие лавандой и солью, переплел под водой пальцы и закрыл глаза.

Конец

От автора

19 сентября 2013 года.

Ставропольский край, Минеральные Воды.

Я закончила писать шестой роман из серии «Город». Это отличное чувство, очень хорошее, теплое и невероятно мной ценимое. Когда дописываешь последнюю страницу истории, книга будто получает жизнь, по-своему рождается только в этот момент. И вот она закончена.

Я помню, как история Чейзера родилась в моей голове. Родилась исключительно из представившейся под музыку сцены погони. Кто-то убегает — женщина, кто-то догоняет — мужчина. Какой он? Что он? Зачем все происходит? В голове продолжали роиться и множиться детали. Первый вариант этой истории я попробовала накидать в ранних двухтысячных… Теперь не могу сказать точно, потому что когда у моего мужчины начался отпуск и мы поехали гостить к его родственникам, где я собиралась дописывать роман, у меня сломался ноутбук. Пропали файлы, книги, любимые картины. Ну да ладно.

Так вот, в тех двухтысячных была другая история. Тоже с погоней, с догонялками, с развитием отношений. В ней было всего тридцать страниц. В какой-то момент я ее бросила, решила пока не раскрывать, а много лет спустя дозрела. До правильных характеров, до новых поворотов сюжета, до более глубокой психологии.

Эта книга отличается еще и тем, что в ней присутствуют откровенные сцены (скажем, гораздо более откровенные сцены интимного характера, нежели в других моих книгах). Когда роман начало «кренить» в эту сторону и появилось желание дать себе волю и развязать руки, я сначала засомневалась. Покраснела, как та монашка, и долго не могла решить: то ли приструнить себя, то ли дать желанию быть откровенной в волю. Победило второе. Чему я, честно признаюсь, рада. Пусть книги отличаются друг от друга, пусть будут разными. Пусть в каждой будет что-то новое, свое.

Удивительно, что написание каждого романа различается еще и географически. «Ассасин» был написал в Америке, «Корпорация “Исполнение желаний”» начата в России, дописана в Бельгии, там же начаты и «Игры Реальности». А «Чейзер» начался в Сибири и закончился на Кавказе. Как хитра и замысловата, однако, жизнь.

Хочу сказать спасибо за тот период, когда вы ждали меня — в июне в пожаре я обожгла руку и почти два месяца не писала, но вы — любимые читатели — все понимали, не подгоняли, подбадривали. Я очень и очень это ценю. Ценю те картинки и письма, что вы присылали, чтобы добавить «вдохновения», поверьте, это сработало. Ценю то, что, несмотря на различие во вкусах, вы с интересом следили за новыми главами и в том числе за разнообразием в описании интимных моментов. Охали, ахали и щедро делились эмоциями, это очень помогало вдохновляться на большее.

Я, как и все мы, очень надеюсь, что «Чейзер» однажды выйдет на бумаге. Как только появится время, я разошлю роман по издательствам и скрещу пальцы. Скрестите их, пожалуйста, тоже. Пусть удача будет на нашей стороне.

Что ж, остается добавить немного.

Надеюсь, эта история вам понравилась. Здесь была хитрюшка Лайза — где-то смелая, где-то не очень, но всегда открытая и настоящая. Здесь был Мак — сильный, замечательный, иногда серьезный, иногда совсем нет. Со своими неуемными желаниями в сексе и тараканами в голове J (Смеюсь). Они, эти герои, раскрылись мне (как и вам) только в процессе написания. Вышли на свет, улыбнулись и проявили характеры. И оказались такими, какие есть.

Порой, описывая их близкие взаимоотношения, мне приходилось подолгу «остужаться», так что нет-нет, вы не одни страдали в процессе чтения. Я тоже… кхм-кхм… отдачи не избежала.

Так что теперь вы это знаете J

В завершении добавлю: это красивая история любви. Мне от нее тепло. Пусть эти крохотные искорки тепла перебегут со страниц и останутся в вашей жизни, наполняя ее волшебством. Пусть и в вашей жизни будет любовь — именно такая, о какой вы мечтаете.

А я…

А я буду писать дальше. Что-нибудь новое. Что-нибудь еще. И буду, как и раньше, благодарить Вселенную за то, что вы у меня есть. Это тоже волшебство. Спасибо вам за него.

С любовью и уважением,

Вероника Мелан

19.09.13

Content

Вероника Мелан
Чейзер (Chaser)

Благодарности

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Эпилог

От автора