Дмитрий Красько

Хозяин

1

Жара была страшная. Открытые настежь окна ни фига не спасали. В салоне можно было яйца варить. Вкрутую. Я имею в виду — куриные, окажись они здесь случайно.

Я потел, и работать не хотелось. Хотелось сдохнуть. Я понимал, что это мимолетное. Двадцать восемь лет — совсем не возраст. Вот спадет жара, и снова захочется жить и найти себе женщину. Чтобы сделать ее счастливой. Или наоборот. Как получится. Но пока хотелось сдохнуть.

В поисках альтернативы я принял половинчатое решение. Подыхать не стал, но на работу тоже решил забить. Пусть меня в конце смены сожрет с говном завгар Макарец, которого давеча почему-то назначили ответственным за сбор выручки. Совру чего-нибудь. Например, что клиент сегодня не клевал. Бывает. Зато останусь жив и относительно здоров. Хотя последнее, если судить по звенящему от жары воздуху, было сомнительно. Ну, попытка — тоже дело похвальное.

Просуммировав все это безобразие своим, слегка уже поплавившимся от жары, мозгом, я свернул к автовокзалу. Проехал мимо стоянки такси, где на самом солнцепеке гордо погибали с десяток таксеров из первого таксопарка, затем — пассажирских платформ, и пристроился под навесом стоянки для ожидающих. Здесь был тенек и градуса на три прохладнее. А самое главное — солнце не раскаляло машину докрасна. Мы, таксеры, народ ко многому привычный, и стойкостью духа и тела можем гордиться. Но ведь открытого огня даже Жанна Дарк с Джорданом Бруной перенести не смогли, правда? А, к примеру, мне, простому русскому пареньку Мише Мешковскому, до них еще топать и топать. И я подвел резюме — решение, принятое мной в данной ситуации, есть единственно верное, по-мужски суровое и обжалованию не подлежит. А посему достал из бардачка книжку, поудобнее откинулся на сиденье и приготовился бить баклуши до самых до девяти часов, когда смена закончится. Если повезет и глаза слипнуться, то и вздремну часок-другой. Настоящему таксеру это завсегда на пользу.

Существовал, конечно, вариант, что к вечеру жара спадет и мне приспичит поработать. Но это был уж больно гипотетический вариант. В настоящем были сорок градусов в тени, книжка и я, удобно откинувшийся на сиденье. И еще — желание пофилонить под благовидным предлогом невыносимой жары.

Правда, невесть откуда нарисовался небритый тип в липкой от пота футболке. Он склонился к раскрытому окошку и поинтересовался:

— Такси?

— А что, не видно? — я ткнул пальцем в потолок. Примерно в этом месте по ту сторону крыши должны были красоваться девять черно-желтых кубиков.

— А чего тут стоишь? Новичок, что ли?

Ну, дурак, натурально. Хотя нет, не совсем дурак. Просто такой же, как я, таксер, только из первого таксомоторного. Автовокзал был их вотчиной, вот он и пришел защищать ее от меня. Перегрелся на солнышке — и пришел.

Мне было потно и лениво, и пререкаться не хотелось совсем. Даже с таким забавным персонажем, как этот небритый. Но — этикет, черт бы его драл. Пришлось отвечать.

— Ты чего — подраться хочешь? Так ты прямым текстом скажи. Вылезу, монтировками помахаем. А нет — так отвали. Видишь, я специально в тенек зашкерился. Поспать хочу, почитать. Передернуть хочу. А ты меня смущаешь! Дуй отсюда, лохматый. Не мешай людям культурно отдыхать.

Взгляд пришельца из угрожающего стал растерянным. Наверное, я слишком много наговорил. На такой жаре его мозг половину слов просто не уловил, а другой половины — не понял.

— Ты смотри, третьему таксопарку тут ручников брать нельзя. Это наше место. А то я Нарзану скажу!

Он выдавил эту речугу, и я понял, что был прав — совсем мозг у пацана в сопли переплавился. Ни хрена он не уловил, о чем только что речь шла. А потому я махнул рукой и снова уставился в книжку:

— Греби отседа. И скажи своим, чтобы меня больше не беспокоили. Я сюда ночевать приехал, а не клиентов ваших отбивать. Нарзану привет от Мишка передавай.

Нарзан был у них за главного. И с ним можно было иметь дело. Потому что он сперва спрашивал, а уже потом пугал. Если нужно было пугать. Мне несколько раз приходилось пересекаться с ним. Нормальный мужик.

Небритый исчез. Вместе с ним почему-то исчезла легкость бытия. Книжка показалась говном. Бредом сильно перетрудившегося дятла. Я прикрыл глаза и постарался уснуть.

Но, блин, и сна не было! Небритый, падла, все унес с собой. Если бы за это в тюрьму не сажали — убил бы, честное слово.

Я крякнул с досады, вылез из машины и пошел за пирожками. На сытый желудок жизнь кажется веселее, а, главное — засыпается лучше.

На стоянке такси небритый о чем-то стучал Нарзану. Сто пудов — обо мне. Я махнул рукой, Нарзан, узнав меня, махнул в ответ. После чего развернулся и пошел к своей машине, не дослушав коллегу. Тот остался стоять с видом незаслуженно обиженного второклашки. Хотел, понимаешь, директору школы на одноклассников накапать, а тот и слушать ничего не стал, поскольку торопился училку пения в актовом зале обжимать. Как после этого карьеру делать?!

Бабка, имевшая хитрую морду человека, только что обрушившего мировую экономическую систему, хотела впарить мне три пирожка. Я, будучи не мировой экономической системой, но оголодавшим трудовым элементом, заценил их размеры и взял пять. Охота у старой накануне явно не задалась, начинка ловилась сплошь худосочная, потому и сами пирожки вышли отнюдь не гигантских размеров. Я бы даже сказал — хиленькие какие-то.

Вернувшись в машину, бросил пакет на пассажирское сиденье, достал один пирожок, съел. На вкус он, вопреки опасениям, оказался очень даже ничего. Никаких рвотных позывов. Никаких признаков невинно убиенных собак и кошек. Захотелось съесть еще один. Жизнь стала налаживаться.

Но хлопнула дверца, и на заднем сиденье кто-то завошкался, устраиваясь по-хозяйски. Я удивился, однако второй пирожок кушать не перестал. И тот, кто был за моей спиной, остался этим не очень доволен.

— Трогай, шеф! — потребовал этот кто-то. Голос был шепелявый и гнусный. Или мне так показалось? Просто я не очень люблю, чтобы мне мешали, когда я кушаю.

— Если я потрогаю, он у тебя совсем отвалится, — предупредил я, вынув на секунду пирожок изо рта. Потом запихал обратно.

— Я говорю — поехали, шеф! — к моей шее, чуть пониже правого уха, пристроилось что-то холодное и острое. По ощущениям — нож. Я внимательно ощупал ситуацию мозгом и решил, что в данном случае рисковать не стоит. Пирожок явно не тянул на то, чтобы я за него жизнь отдал. Недоработала бабка.

Осторожно вынув изо рта огрызок и отложил его в сторону, я завел машину.

— Что ж ты сразу не сказал, что торопишься?

— Да двигай ты, урод! — зарычал шепелявый, и нажим под ухом стал гораздо сильнее. Это была уже прямая угроза здоровью, и я почел за благо подчиниться.

Нарзана и его коллег совсем не заинтересовала чужая «Волга», пронесшаяся мимо с нечеловеческой скоростью. На шепелявое тело за моей спиной они либо не обратили внимания, либо вовсе не заметили. Внезапное изменение моих планов их тоже не смутило. Короче, они не стали выяснять со мной отношения на предмет того, что я увел клиента. При том, что это был как раз тот редкий случай, когда я бы предпочел уступить его. Ну, или на худой конец поиметь дело с ними, а не с острием ножа у меня под ухом.

А шепелявый на заднем сиденье молча, хоть и очень громко, продолжал сопеть в свои две дырочки. А машина меж тем продолжала все дальше и дальше удаляться от автовокзала. Куда — непонятно. Последнее обстоятельство вызывало у меня досаду — как любой уважающий себя великий кормчий, я предпочитал иметь хотя бы примерное представление о том, куда рулить. Поскольку шепелявый продолжал хранить на сей счет таинственное молчание, я решил подтолкнуть пассажира сам. А потому осторожно, чтобы не рассердить его ножик, поинтересовался:

— Слышь, командир, — вкрадчиво поинтересовался я. — Ты, вроде, торопился куда-то. Мы не опаздываем, нет?

— Заткнись, урод, — сказал он. — Рули давай.

— Да куда мне рулить?! — ситуация начала помаленьку заводить меня, но нож у шеи пока сдерживал. — Ты перспективы-то обрисуй!

— К скверику вон тому рули, — подсказал он, имея в виду островок древесно-стружечных насаждений слева по курсу.

Это было хоть что-то. Я даже злиться перестал. Подъехал к скверику и припарковался у обочины.

Шепелявый покинул мою машину по-английски, оказавшись при этом огненно-рыжим типом. Ни тебе «здравствуй», ни «прощай». Никогда рыжих не любил. Он только дверцей хлопнул. Быстро, по-воровски огляделся и потопал по аллее в голубую даль. Даже ножик с собой унес.

Я — человек мирной профессии, но мне это не очень понравилось. Понимаю — спешил гражданин. Ножик у шеи подержал. Может, просто словами убеждать не научился. Дефекта речи стеснялся. А с ножиком все было понятно быстро и без слов.

Но ведь нужно и благодарность какую-то иметь. Я его — с ветерком, аккурат туда, куда он и просил. А он ко мне — задом. Нехорошо.

Нащупав под сиденьем монтировку, я тоже покинул машину и прокричал в его презрительно удаляющуюся спину:

— Слышь, а ты мне бабок за «прокатился» не хочешь подкинуть? Мне много не надо — червончик-другой, чтоб на хлеб с салом хватило.

Вместо ответа он, не оборачиваясь, продемонстрировал мне средний американский палец. Совсем нехорошо.

Думаю, этот самый средний палец и решил дело. Мне, недоевшему пирожок, непоспавшему, отказавшемуся по его милости от отдыха — и такие иероглифы показывать? И я поспешил следом.

А он не убегал. Шел споро, но особой прыти не выказывал. Руки — в карманах, спина — полное безразличие, насколько это возможно. В общем, догнал я его быстро. А догнав, положил руку на плечо, намереваясь развернуть к себе:

— Слышь, а я к тебе личным водилой…

Он сам развернулся. И сунул мне в морду кулак. Молча. Ну, точно — дефект речи, стесняется человек разговаривать.

Я отскочил шага на три назад и ошеломленно потряс головой. Я-то собирался просто поговорить. У меня-то дефекта речи не было.

А шепелявый вынул из кармана нож, щелкнул кнопочкой, выбрасывая лезвие, и слегка пригнулся, растопырив руки. И, наконец, преодолел свое смущение, предложив:

— Ты, урод! Продерни отсюда! Спешу я.

— Так ты мне бабок отсыпь, я и продерну. В любую сторону, — внес я встречное предложение и потер ноющую челюсть. Ничего особенного. Бывало, били меня и побольнее. И я принял такую же, как у него, стойку. Только вместо ножа в руке была монтировка. При ударе я ее, слава богу, не выронил — хватательные рефлексы в норме. Что вселяло надежду.

Мы слегка размялись, глядя друг другу в глаза и описывая полукруг вокруг воображаемой точки А по окружности В. Потом он пошел в атаку. Ножом вперед. Кондово пошел. Я пропустил его слева, взмахнул монтировкой и треснул по запястью. Нож звякнул о булыжник дорожки, а шепелявый зашипел от боли, вцепившись левой рукой в ушибленное место. Затем боком прыгнул на меня.

Это было довольно неожиданно. Я мог предполагать что угодно — от матов и плевков до отчаянного визга. Даже попытки нанести какой-нибудь маваши-гэри. А он врезался в меня всем телом.

Упали оба. Правда, в разные стороны. Монтировку я выронил, но на ноги вскочил первым — все-таки, ушибом руки не страдал. Чем и воспользовался, разогнавшись и изящно погрузив нос кеда в пах так и не успевшего выпрямиться противника. Достал, кажется, аж до мочевого пузыря. Может, и глубже чуток.

На сей раз шепелявый даже шипеть не стал. Просто остекленел глазами и рухнул на тротуар мордой вперед. Больно, думаю, ему уже не было. Я, все-таки, человек гуманный.

Подобрав с земли его нож, я огляделся. Вокруг успело собраться человек восемь любопытствующих.

— Он же первым напал, да? — громко спросил я. — Вы же все это видели? Вы все — мои свидетели, правда?

Но свидетели почему-то развернулись и на удивление резво и слаженно принялись рассасываться в разные уголки земного шара. Я огорченно шмыгнул носом и тоже решил рассосаться. Пока не прибежали стражи порядка. Только монтировку, возвращаясь к машине, подобрал.

2

Бабушки все так же впаривали страждущим шедевры мировой кулинарии в собственном исполнении, автобусы — заглатывали расплывшихся от жары пассажиров, знойный полдень — звенел. Парни из первого таксомоторного продолжали героически погибать, но пока без особого успеха — ни одного трупа я, проезжая мимо, не приметил. Единственным дополнением к уже знакомому пейзажу стали два мента, которые вели куда-то живописного бомжа. У того была набитая стеклотарой холщевая сумка и, зачем-то, на голове — шапка-ушанка с распущенными ушами. Бомж был весьма доволен жизнью, шел, растопырив бороду в глупой, зато донельзя радостной улыбке. Сказать то же самое о ментах было нельзя — оба нацепили на морды кислое выражение и старались дышать через раз. Полагаю, что их поднадзорный благоухал отнюдь не лавандой. Кстати, чем он мог их привлечь, я даже предположить не мог. Возможно, мочился в неположенном месте, пугая прохожих видом давно немытой пиписки.

Я пристроил машину примерно там же, где она находилась до появления шепелявого, поскольку чувствовал настоятельную потребность продолжить прерванное занятие. То бишь — доесть пирожки, коих оставалось еще три с половиной штуки. А заодно — привести в порядок расшатанные нервы. Чем и занялся.

Книжка больше не привлекала вообще. Жизнь оказалась интереснее. Я вытащил трофейный нож и принялся разглядывать его. Жевать пирожок, понятное дело, не перестал — одно другому пока не мешало.

Вещица, между прочим, была занимательная. Явно ручная работа, причем, я даже знаю, где такие умельцы сидят. За высоким забором с колючей проволокой. Им там долгими зимними вечерами заняться нечем, вот они балуются тонкой резьбой. Или вышиванием крестиком. Или еще какой херней — лишь бы скучно не было.

Я немало пожил и много повидал. Я видел рукоятки деревянные и металлические, накладные и наборные. Видел в форме барса, рыбки, белки и даже крокодила. Но вот в форме голой полубабы (в смысле — от пояса и выше) — такое со мной впервые приключилось.

Полубаба была выполнена весьма реалистично. Правда, пропорции слегка смещены и сплющены, что для рукоятки вполне простительно. По лицу можно было даже определить, что она азиатка. В двух словах, человек, сотворивший такое, был либо идиотом, либо Микеланджело. Либо и тем, и другим вместе.

Я рубал пирожок и вертел нож в руке. Баловался лезвием, выбрасывая его и втягивая обратно. В принципе, обычная воровская выкидуха, если бы не рукоятка. Так думал я, пока не обнаружил вторую кнопку. Естественно, нажал.

Не знаю, чего я там себе ожидал. Может, что из рукоятки блохи выскакивать начнут. Или капсула с цианистым калием вывалится. Или джин вылезет — на предмет выполнить мою самую извращенную сексуальную фантазию, благо, их было — хоть отбавляй. Но рукоятка выплюнула всего лишь жало ключа. Желтенького такого, невзрачного. Но у меня при виде этого жала почему-то заурчало в кишках и родимое пятно на левой ноге рассосалось.

Неспроста он там оказался, ой, неспроста. И не по собственной воле так суетился шепелявый, поспешая убраться с территории автовокзала. А меня, бестолкового, за каким-то лешим обратно принесло.

Я не знаю, сколько я сидел и пялился на этот долбанный ключ. Полагаю, недолго, потому что солнце еще не успело упасть за горизонт. А в себя пришел, когда напротив скрипнули тормоза. Я поднял взгляд и увидел прямо перед собой оскалившуюся в щербатой ухмылке морду моего коллеги и даже, не побоюсь этого слова, корешка — Генахи Кавалериста.

— Ловко я тебя нашел, да, Мишок? — спросил он, весьма довольный собой.

— Угу, — буркнул я, потому что а) я и не думал от него прятаться; и б) в данный момент мне было по барабану его самодовольство. И Генаха, надо отдать ему должное, быстро уловил это.

— Мне Нарзан сказал, что ты здесь ухо давишь, — уже не так самоуверенно сообщил он.

— Угу, — снова промычал я.

— Ты чего-то невеселый какой-то, — блеснул наблюдательностью Генаха. — Что, клиент не прет?

— Хрен его знает, — честно сказал я. — Может, прет, а может, и нет. Зато меня, кажется, совсем приперло.

— А что такое?

Я молча продемонстрировал ему ножик с ключиком.

— И че? — Генаха непонимающе вытаращил глаза, потом снова уменьшил их до нормального размера. — Кажется, чего-то понимаю. Ты где каку взял?

— Если я скажу — сам прискакал, ты ведь все равно не поверишь, правда? Короче, бегал тут один мишугенер шепелявый с этим ножиком. На меня кидался. Наверное, пошинковать хотел. Кубиками. Ну, мяса на зиму наготовить, то, се… Короче, ножик я у него забрал. А в ножике — вот, ключик на пружинке. Только это не самое хреновое, Генаха. Самое хреновое, что шепелявый стопудово убегал от кого-то с этим ножиком. Стырил — и побежал. Понимаешь? Значит, я так думаю, ключик — от квартиры, где деньги лежат, никак не меньше. И еще я думаю, что теперь моя очередь убегать от кого-то. Раз ножик у меня… Только вот от кого? Генаха, как думаешь — меня, когда поймают, долго убивать будут или сразу застрелят?

— Я бы сразу застрелил, — сообщил он. — А то от твоей болтовни свихнуться можно.

— Спасибо, друг.

— Да не за что, — беспечно отозвался Кавалерист. — Ты же знаешь, что я ради товарища в лепешку расшибусь.

— Я догадывался, — буркнул я. — Ты, по ходу, несколько раз уже расшибался.

— Дурак ты, Мишок, — Генаха беззлобно усмехнулся. — Слушай, а чего ты не хочешь этот нож просто хозяину вернуть?

— Тебе уже говорили, что ты гений, Кавалерист? Так ты расслабься. Обманули тебя. Я очень хочу вернуть ножик хозяину, — я тоскливо вздохнул и уставился в потолок. — Только я не знаю хозяина. И я не могу выйти на Центральную площадь с ножиком наперевес с целью найти хозяина. Просекаешь мысль?

— В общих чертах. Менты неправильно поймут, вопросы начнут задавать.

— Эта причина не хуже остальных, — согласился я и заткнулся. Потому что, во-первых, говорить не хотелось, а во-вторых, говорить было не о чем. Ну, это я для себя так думал. Генаха же придерживался несколько иной точки зрения. Повод для продолжения разговора он нашел, особо даже не напрягаясь.

— Ну, ладушки, — сказал он. — Хозяина ты не знаешь. А ментам отдать?

— А зачем? Хозяин-то не будет знать, что ножа у меня уже нет. Так что вряд ли оставит в покое.

— Хорошо, — кивнул Кавалерист. — Но хозяина ведь можно вычислить.

— Как? — саркастически осведомился я, скосив на коллегу грустный и мудрый левый глаз.

— Понятия не имею.

Ответ поверг меня в шок. Захотелось разрыдаться или, на худой конец, обругать товарища матом. Короче, сделать что-нибудь нетривиальное, чтобы Генаха до самой слепой кишки прочувствовал глубину совершенного им проступка. Но, будучи человеком интеллигентным (местами) и сдержанным (хочется верить), я взял себя в руки, швырнул нож в бардачок, и выдал мало, зато по существу. Хоть и сквозь зубы:

— Я тоже не имею!!!

— Ты тоже не имеешь, — ни мало не смутясь, констатировал Генаха. — Потому что мы с тобой кто? Мы с тобой — лохи! Зато у нас есть друг и соратник Бэк, который со всей местной коза-нострой за руку знаком.

Я оживился. Генаха, конечно, далеко не гений, и уже вряд ли когда-нибудь станет им (если случайно в зону высокой радиации не попадет, что вряд ли). Он все больше по бабам да разного рода хипешам специализируется. Но дельные мысли порой генерировать может — именно потому, что специализируется на бабах и разного рода хипешах.

— Слушай, а Бэк — это вариант! Он сможет узнать, у кого такой важный ножик потянули. Только пока он узнавать будет, меня десять раз найдут и на Запад на органы продадут. Так что мне, Генаха, надо заныкаться куда-то. Желательно, так, чтобы даже Карлсон с воздуха не нашел. А оттуда, в подпольном порядке, вести розыск Бэка. Правда, я здорово придумал?

Генаха укоризненно покачал головой и очень некультурно уронил окурок на асфальт:

— Елки-палки, Мишок! В городе — миллион народу. В таксопарке — пятьсот водил. А вляпываешься во что-то всегда ты. Ты что — специально на жопу приключения выискиваешь?

— Оно мне надо? — огрызнулся я, обиженный, что он не оценил творческого полета моей мысли.

— А я начинаю думать, что надо. Вот, держи, — он вынул из замка зажигания связку ключей, отстегнул один и протянул мне. — Это от моего гаража. Отсидись пока там. Помнишь, где он? Свет там есть, шконка тоже. В подвале — картохи три мешка, банка огурцов. Бражки бидон стоит. Все удобства, короче. Неделю спокойно прожить можно. Бэка я сам найду. Объясню ему ситуевину, пусть разруливает. Он у нас спец по мафии, ему и карты в руки. Только мы, кажись, не успели, — добавил он и шмыгнул носом.

— Чего не успели? — не понял я. И никто бы не понял, потому что его последняя фраза была совсем не в тему.

— А ничего мы не успели, Мишок, — с неистовой тоской в голосе сказал Генаха. — Мы даже пожить с тобой толком не успели.

— Ты чего сопли… — начал было я, но закончить не успел, потому что в мое окошко проникла ладошка размером — не совру — с кузов БелАЗа и остановилась аккурат под самым носом. Зато сразу стали понятны и последние слова Генахи, и внезапно обуявшая его недетская тоска. Довершая картину, пропито-прокуренный, но не утративший мощи голос откуда-то сверху потребовал:

— Перо!

— Како перо? — мне вдруг сразу стало туго соображаться. А взгляд как-то напрочь прилип к этой огромной ладошке. — Я ж не орнитолог!

Ладошка молча свернулась в не менее впечатляющий кулак и скупо ткнулась мне в нос. Стало больно и обидно. До слез.

Потом кулак исчез. Но облегчения это не принесло. Потому что сразу вслед за этим дверца распахнулась и мою тушку извлекли на свет божий, сграбастав за отвороты рубахи.

Я оказался нос к носу с мужиком впечатляющих размеров. Или мне так показалось сквозь навернувшиеся слезы? В любом случае — мужик был и повыше меня, и пошире в плечах. Но, что самое обидное — даже волосяной покров на груди имел погуще. Это я увидел отчетливо, потому что его джинсовая рубаха была застегнута только на одну пуговицу — в районе пупка.

— Перо гони, сука! — снова потребовал мужик. — Которое ты у Ржавого забрал!

— Ничего я не забирал, — попытался отпереться я. Кто такой Ржавый, понятно было без объяснений. В моей мифологии он значился под именем Шепелявый. А вот откуда мужик с ладошками от БелАЗа и волосатой грудью от Кардена знает, что я реквизировал у Ржавого нож? Среди любопытствующих, собравшихся поглазеть на драку, его не было. Я бы запомнил.

— Дурашка, — почти ласково усмехнулся он. — Да мы же за тобой ехали. И Ржавого в сквере подобрали. Так что расслабься — он сам сказал, что ты у него перо подрезал. Гони тычину, бля! — и его громадная мозолистая ладонь придвинулась к моей физиономии.

Я открыл было рот, чтобы уточнить кое-какие детали, но в этот раз он даже слушать не стал, исчерпав лимит слов — просто отвесил мне оплеуху. Со всего размаха. Даже непонятно стало, что его больше интересует — нож или подраться.

А потом мужик вдруг как-то сник. Отпустил мой ворот и собачьей какашкой свернулся на асфальте. Я пару секунд удивленно пялился на него, потом поднял взгляд. И увидел Генаху, который стоял около своей машины, сжимая в руке монтировку и шокируя окружающую среду до неприличия открытой улыбкой.

— Спасибо, — прохрипел я.

— Угомонись, — отмахнулся он. — Пьянка только началась.

И ткнул монтировкой в направлении автовокзала. Я обернулся и попытался проглотить кадык, — слава богу, безуспешно, — потому что оттуда, азартно прижав к черепу уши, к нам неслись четыре ахалтекинца в тренировочных штанах и человеческом облике.

— Покуражимся! — полузадушенным от восторга голосом пропищал Кавалерист и поскакал навстречу ахалтекинцам. Похоже, их желания совпали на все сто.

А вот у меня снова ввязываться в драку почему-то не было желания. Может быть, потому что я не был такой дурной, как Генаха. А может, потому что еще в армии лейтенант Тюменцев, который, лоснясь по груди черно-белыми тельняшечьими полосами, учил меня драться руками, ногами, головой и другими частями организма, но советовал заниматься этим пореже. А то — усталость материала, износ нервной системы, амортизация внутренних органов… Неблагодарное, в общем, дело.

Однако, поскольку Кавалерист проскакал уже добрых двадцать метров, размахивая при этом монтировкой над головой и увлеченно гикая, словно пьяный буденовец, увидевший отбившегося от стада Колчака, мне ничего не оставалось делать, кроме как последовать за ним. Получилось, конечно, не так красиво, — поскольку мать природа обделила меня столь впечатляюще кривыми ногами, — но, надеюсь, не менее внушительно.

Ахалтекинцы перестроились попарно и слегка подкорректировали курсы. Двое выбрали мишенью Генаху, а двое помчались ко мне. Я слегка склонился на бегу, как регбист, который собрался выворотить с корнем ворота противника, потому что затрахался бегать за мячом по полю и хочет в душевую, и с разгону принял на плечо одного из своих визави. Тот как-то по-особому громко сказал «Ф-фух!», взлетел в воздух и загремел, осыпаясь, костями где-то уже за спиной меня, промчавшегося мимо.

С трудом, но достаточно удачно затормозив, я развернулся и заценил обстановку.

С моим вторым противником мы разминулись, и теперь тот тоже закладывал крутой оверштаг. А вот у Кавалериста дела были не очень. Одному из ахалтекинцев он приложил по лбу монтировкой, но тот успел повиснуть на Генахе и теперь активно мешал ему двигаться. К тому же пачкал своей кровью и без того не очень чистую футболку моего коллеги. Второй ахалтекинец, пользуясь ситуацией, кружил вокруг них и профессионально лягался ногами. И по лошадиному, и по-японски. Метил все время в голову, и почти всегда попадал. Правда, не с каждой попытки — в голову Кавалериста.

Генаха, к чести его будет сказано, вовсю стремился переломить ситуацию. Но отчаянные попытки освободиться из объятий травмированного ни к чему не приводили. И они продолжали по очереди огребать неслабые подачи в голову.

Тем временем мой второй парнишка оказался совсем рядом и со свистом разрезал кулаком воздух. Врать не буду — в воздух он попал. А больше ничего не успел. Потому что я перехватил его, когда он тянулся за своей рукой, чтобы вернуть ее на место. Но я взял его ладошкой за шею, подтянул к себе и ударил лбом в переносицу. Что-то захрустело, и парень упал на асфальт, поливая его кровью из носа.

Поскольку с моей парой было покончено, я решил, что пришло время помочь ближнему своему. А поскольку в данный момент ближе Генахи — как в моральном, так и в географическом смысле — у меня никого не было, я поспешил туда, где он героически пытался сломать головой тренированную ногу ахалтекинца.

Я хотел сделать им сюрприз, но не получилось. Ахалтекинец оказался парнем наблюдательным, срисовал меня почти сразу и помчался навстречу. Дождался, пока между нами останется метра четыре, крикнул «Ки-я!!!» и сиганул обеими ногами вперед.

Лейтенант Тюменцев — пусть ему никогда паленая водка не попадается и прочих радостей в жизни — учил меня и такой хохме. Чтобы, значит, доски ломать толстые. Но пользовать ее в деле не рекомендовал. Чтобы, скажем, на бабу впечатление произвести, когда женихаешься — это да. А в боевой обстановке — ни-ни. Потому что летящий человек — очень неустойчивый человек. Толкни его в полете, даже чуть-чуть — и хрен он нормально приземлится. Ну, я и толкнул.

Ахалтекинец, воплощая в жизнь заветы Тюменцева, приземлился ненормально. На четыре мосла, как и подобает коню. И пока он собирался с мыслями, стараясь принять вертикальное положение, я подбежал и стукнул его пяткой в ухо. С разворота. Вообще-то, Тюменцев и с разворота бить не рекомендовал, — слишком долго перегруппировываться, — но уж больно ситуация благоприятствовала. Я и не удержался. Главное — все получилось. А с победителей взятки гладки.

А Кавалерист таки стряхнул с себя травмированного. Правда, ценой собственной монтировки. И теперь они увлеченно катались по асфальту, сжимая друг друга в объятиях. Спорю — оба в этот момент плохо соображали, где они находятся и что делают. После стольких-то профессиональных ударов в голову.

У Генахи было преимущество — монтировкой по черепу получил не он, а его противник. И Генаха этим преимуществом воспользовался — подмял ворога под себя и принялся с увлечением вдавливать ему кадык в район затылка. Меня, оказывается, тоже захватил азарт боя, я рванул к ним и принялся суетиться рядом, выискивая ребра, в которые можно было бы пнуть.

Пнуть мне не дали. Ни в ребра, ни еще куда. Невесть откуда набежали четыре мента во главе с конопатым лейтенантом, который важно, словно орел крыльями, хлопал погонами и все время увлеченно дудел в свисток. Рефери хренов. Еще бы «Брэк!» крикнул.

Один мент сразу метнулся к Генахе, схватил его за волосы и за ворот и, хоть и не без труда, стащил с травмированного. Кавалерист пытался вырваться и все время тянулся к противнику, словно младенец — к сиське. Но мент был посвежее, и у Генахи ничего не получилось.

Впрочем, то, что делали с Генахой, я бы назвал лаской. По сравнению с тем, что происходило с травмированным. За того принялись сразу двое, рывком подняли на ноги и принялись оказывать первую помощь путем заламывания рук.

Пока я любовался слаженными действиями стражей порядка, конопатый лейтенант подкрался ко мне с фланга, сильно дунул свистком в ухо и, пока моя контузия не рассосалась, произвел контрольный выкрик в голову:

— Стоять! Ни с места! Руки на затылок!

Я поковырялся пальцем в ухе, пытаясь извлечь звон, и с интересом посмотрел на летеху. Выполнять его идиотские требования почему-то даже в мыслях не было.

— Это что за кавардак? — спросил лейтенант уже на порядок спокойнее.

— Где кавардак? — не понял я.

— А я вот тебе сейчас покажу, где кавардак, — заявил он и ткнул пальцем в Кавалериста. — Вот кавардак!

Генаха еще не отошел от горячки боя и все так же маслянисто блестел глазами. В остальном, правда, он выглядел неважно. Лицо было опухшее и в кровоподтеках. Один глаз, не смотря на воинственный блеск, быстро заплывал. Но называть его за это «кавардаком», по моему мнению — явное излишество.

— Это не кавардак, — вступился я за товарища. — Это Генаха Кавалерист. Его просто немного попортили.

Лейтенант сжал свисток зубами и засвистел мне в ухо. Подозреваю, что сей процесс доставлял ему чисто физиологическое наслаждение. Если с женщинами не везет, так хоть со свистком побаловаться… Чисто по-человечески его можно было понять. Но я подобного удовольствия не испытал. Башка наполнилась нестерпимым звоном, и конопатый мент сразу перестал мне нравиться. При том, что и раньше-то не очень.

— Ты мне Маньку не валяй! — потребовал он.

— Маньку? — уточнил я, снова выковыривая пальцем звон из головы.

— Маньку! — подтвердил он. — Я вот сейчас тебя в ИВС на трое суток закатаю — будешь там про лошадей травить!

— Я не про лошадей травлю, а про Генаху! — огрызнулся я. — У него прозвище — Кавалерист.

— А чего это твой Кавалерист такой непотребный?

— Говорю же, попорченный он! — я совсем разозлился. — Побили его, понимаешь? Тюк, тюк — и все в дыню.

— Именно — в дыню! Какого хрена его побили? Почему здесь драка завязалась между вас и этими?! Быстро отвечай, не задумываясь!

— Да пожалуйста, — устало вздохнул я. — Мы кушали, а эти хуцпаны напали на нас. Внезапно, натурально. Как подлые команчи.

Мент повернул голову слегка вбок и как-то искоса и очень подозрительно уставился на меня:

— Ты ничего не курил? Какие команчи, ты что несешь?

— Я ничего не курил, — терпеливо объяснил я. — Я кушал. Если не веришь — посмотри в машине. Там пирожки должны еще остаться. Вкусные. Могу дать попробовать.

Один из ментов, тот самый, что удерживал Генаху от продолжения военных действий, хрюкнул и подтвердил:

— Точно, Вова. Я сам видел, как он пирожки покупал.

Лейтенант смерил его недовольным взглядом и пробурчал, правда, уже достаточно миролюбиво:

— «Видел»! Знаю я, как ты видишь, когда связываться в лом! А мы вот сейчас вместо пойдем и посмотрим, какие там пирожки окажутся. — Он заглянул мне прямо в глаза, а через них — в душу, думая, что я напрочь испугаюсь, но я испугался не напрочь. Между нами, я вообще не испугался. — И не дай бог, их там не окажется! Ты понимаешь, на что я намекаю?

— Какие дела, лейтенант Вова! Чтобы я — да не понимал этих намеков? Сто пирожков — и ты своими глазами видел, что мы в драке не участвовали. Идет?

Летеха поспешно схватил меня за локоть и подтолкнул к машине.

— А вот это мы сейчас выясним, — буркнул он. И, оказавшись у машины, первым полез выяснять. Шустрый, как рука онаниста. Впрочем, осмотр его не порадовал. Обратно он вылез с весьма недовольным видом. — Ну? И где тут пирожки?

Промасленный бумажный пакет по-прежнему лежал на переднем сиденье, и я готов прозакладывать свисток этого самого лейтенанта Вовы — он его прекрасно разглядел. Но это были неправильные пирожки. Он такими питаться не привык.

— Что, не видно? — сочувственно спросил я. — Закатились, наверное, куда-то. Дай-ка я поищу.

Мент послушно отодвинулся и на всякий случай напомнил:

— Сто пирожков, ты помнишь, да? Пересчитай, чтобы один к одному, как в аптеке. Тогда мы с тобой мирно поговорим.

Я протиснулся мимо него, заглянул в кормушку и сразу обнаружил искомое — не очень свежие и совсем не хрустящие, на сгибе даже слегка потертые, сто рублей. Вид пирожка, который больше других нравился лейтенанту.

Я выпрямился и неприметно, одними пальцами, протянул купюру в сторону мента. Тот проявил чудеса акробатики, и так же неприметно принял ее. Потом вывихнул глаза, пытаясь разглядеть достоинство банкнота, убедился, что все в порядке и заныкал денежку в карман.

— Ровно сто пирожков, лейтенант Вова, — заметил я. — Как договаривались.

Мент смерил меня тяжелым взглядом с головы до ног, и я поежился — а ну, как заберет меня сейчас за дачу взятки должностному лицу при исполнении? Но он только строго проговорил:

— Смотри-ка, точно сто. Не соврал.

— А то. Я вообще редко вру. Только по выходным и будням. Ну как — не будешь нас с Генахой в отделение забирать? С этими нехорошими людьми сам разберешься?

— А за что вас забирать? — он нахмурился еще больше. — За поедание пирожков мы в отделение не забираем. Мы закон блюдем, у нас с этим строго. Муха не пролетит.

— Верю, — вздохнул я.

Мы вернулись к общей группе, и лейтенант на всякий случай обвел присутствующих пристальным взглядом. Присутствующие, тоже на всякий случай, глаза отвели.

— Все верно, — твердо, как Ленин с броневичка, сообщил мент. — Пирожки в наличии присутствуют, а значит, он не врал. Осталось только выяснить одну деталь в этом странном обстоятельстве. — И он хитро посмотрел на меня. Настолько хитро, что мне снова подумалось — плакала моя бедная сотня. И упекут меня лет на несколько вот такие же ножички с резными рукоятками строгать. — Для чего они решили совершить на вас нападение в преступном виде?

— А я знаю? — удивился я с облегчением. — Меня бить начали, а не мотивы рассказывать.

— Та-ак! — гнусно протянул лейтенант и повернулся к Генахе. У того взгляд уже остыл и соображалка, судя по всему, вернулась на место. — А ты? Мысли есть?

Генаха шмыгнул носом, вырвал у мента руку, за которую тот все еще держал его, и потер морду пятерней:

— Может, тачку забрать хотели?

— О! Дельная мысль! — оживился лейтенант. Но тут же снова сник. — Хотя нет. Говно мыслишка. Из возраста вышли.

— Тогда бабки, — Генаха сделал еще одну попытку.

— О! Вот это точно дельная мысль, — снова оживился лейтенант. — На бабки всякий поведется.

— Меня уже можно отпускать? — уточнил Генаха.

— Можно, — важно кивнул лейтенант, и его подчиненный сделал от Кавалериста шаг вправо, всем своим видом показывая, что отныне к этому человеку никакого отношения не имеет. — Заявление писать будем?

Он почему-то посмотрел на меня. Но я переадресовал его взгляд Генахе — все-таки, его сторона пострадала больше. Особенно фасад.

— Да ну его к черту, это заявление, — проворчал Генаха, разминая запястья. — Все мозги высосут. Ну, подрались — и подрались. Нормальное дело.

— Хозяин — барин, — хмыкнул лейтенант. — А в обезьяннике они у меня все равно посидят. Нечего покой мирных граждан мордобитием нарушать. — И, сняв с пояса рацию, забормотал в нее: — Третий — восьмому. Третий — восьмому! Пять человек на крытую стоянку. Прием.

— Понял, — прохрипела рация в ответ. — Пять человек на крытую стоянку.

— Мы можем идти? — спросил Генаха.

— Ага. Если можете, — сказал мент и заржал. Глупо и по лошадиному. Кроме него, ржать никто не стал. Даже младшие по званию. Сообразив, что спорол чушь, лейтенант резко заткнулся и уставился на своих. — Ну, что стоите? Упаковывайте граждан. Они с нами. До конечной.

Мы с Генахой синхронно развернулись и потопали к своим машинам. Только он монтировку по пути подобрал. Хе, как я совсем недавно в скверике! Только там меня шепелявый немножко меньше попортил. Впрочем, с шепелявым я был один на один, так что особо гордиться нечем.

У машины Кавалерист грустно посмотрел на меня единственным работоспособным глазом и сказал:

— Я домой, Мишок. Отработался. Минут через пятнадцать шары, наверное, вообще заплывут. Ничего не увижу. Надо не забыть Рамсу позвонить — пусть подъедет, машину заберет. — Рамс был сменщиком Генахи.

— Извини, — сказал я.

— Брось, — отмахнулся он. — Сегодня — я тебе, завтра — ты мне. Мы же в связке. Только Бэка тебе самому искать придется. Объяснишь ему, что почем, хоккей с мячом…

— Объясню, почему не объяснить, — я пожал плечами. — Объяснялку пока не оторвали.

— Какие твои годы? Оторвут еще. Верной дорогой двигаешься. — Подумал и добавил: — Похоже, Мишок, крупно ты влип. Ты это… Оборачивайся почаще. Как бы кого лишнего за спиной не оказалось. Ладно, бывай.

— Побываю, — я вздохнул. Совершенно искренне, кстати сказать.

Генаха, кряхтя, уселся в свою машину, развернулся и уехал, махнув мне рукой на прощанье. Я проводил его взглядом, подумал и решил, что мне тоже не мешало бы переместиться подальше от автовокзала. Какой-то он был негостеприимный сегодня, если вы понимаете, о чем я.

И, отъезжая, не смог отказать себе в удовольствии — посмотрел в зеркало заднего вида. А в нем показывали захватывающее кино про то, как менты деловито собирали с асфальта наших недавних противников.

3

Искать Бэка наудачу в миллионном городе было все равно, что забивать гвозди отбойным молотком. Я никогда не делал второго, и я не собирался сейчас заниматься первым. Потому что был несколько выше этого. В интеллектуальном смысле.

Я знал одно — на обед Бэк приедет в кафе «Золотое Зеро». Во-первых, потому что там вкусно готовили. А во-вторых, потому что там обедало подавляющее большинство подвижного состава третьего таксомоторного. Если, конечно, не случался загородный рейс. Но загородные рейсы — событие редкое, иной раз его по месяцу ждешь, поэтому я надеялся, что нынче Бэка чаша сия минует. И, следовательно, мне удастся пересечься с ним. Бэк бы мне, конечно, за такое пожелание благодарность не объявил, поскольку «дальняк» — дело выгодное и вообще мечта любого таксера, но у меня были серьезные основания. Разве нет?

Однако до обеда оставалось еще без малого два часа, и за эти два часа меня могли закопать, откопать и еще раз — контрольный — закопать. И все из-за какого-то проклятого ножика с ключиком. О котором я, между нами, девочками, говоря, до сих пор знал до обидного мало. Только то, что при первой возможности мне за этот ножик отвинтят башку. От этого знания, впрочем, не было никакой выгоды — только мурашки на затылке время от времени.

Забавно, но осознание существующего положения вещей неожиданно вдохновило меня на трудовые подвиги. Все равно два часа до обеда нужно было как-то убивать. А машину, безостановочно мотающуюся по городу, гораздо труднее локализовать, чем стоящую где-нибудь в отстойнике. Я, между прочим, лишний раз убедился в этом буквально только что — на автовокзале. В общем, я решил немного поработать. На благо третьего таксомоторного и, чуть-чуть — на себя, любимого. А потому запрятал мысли о ножике подальше, выбрался на большую дорогу и принялся шарить глазами по обочине, привычно выискивая протянутую руку страждущих.

Долго искать не пришлось. Я и двухсот метров от автовокзала отъехать не успел, как увидел его — мужика с пятью баулами. Пыхтел, сопел, надрывался, но самоотверженно пер вперед, изображая мула. Какого черта он не подцепил какого-нибудь парня из первого таксопарка — ума не приложу. Я сбросил скорость до позорных десяти километров в час и пополз вдоль бровки, с интересом разглядывая фаната пеших прогулок.

Тот услышал шум и обернулся. Сообразив, что я, собственно, такси, необычайно обрадовался, побросал на асфальт баулы и призывно замахал рукой. Словно боялся, что я его таки не замечу и проползу мимо. Я еще больше удивился — совсем нелогичный дядька, однако. Но все-таки остановился.

— Довезешь? — натужным от надежды и усталости голосом спросил он.

— Нет, — хмыкнул я. — Сейчас вот портрет твой нарисую и дальше кататься поеду. Садись. Для чего я, по-твоему, останавливался?

Он побросал свою поклажу в багажник, сел в машину и, откинувшись на сиденье, счастливо выдохнул:

— Королева, 27.

Я недоверчиво хмыкнул. Если он собирался переться пешком до самого финиша, по такой жаре и с таким количеством баулов, то он либо штангист, либо идиот. Штангистом дядька не выглядел, поэтому я решил остановиться на втором варианте. Дядька, между прочим, подтвердил мою догадку, сообщив:

— Вот я дурак! Вылез на автобусной остановке — думал, быстрее получится. Полчаса ждал — ни одного моего автобуса!

— До Королева двадцать шестой маршрут ходит, — заметил я. — У него конечная через пару остановок отсюда.

Дядька хрюкнул и проглотил язык. Так и просидел молча до самой улицы имени знаменитого академика, вовсю переживая свою оплошность. Я, впрочем, был не в обиде — разговаривать не хотелось. Мозг был оккупирован ножиком. Он, проклятущий, не смотря на героическую попытку забыть его, из головы упорно не шел. И я постоянно думал то о нем, то о предстоящем разговоре с Бэком.

Высадив дядьку в его глухомани, я развернулся и поехал обратно, поближе к густонаселенным местам. И неожиданно наткнулся на клиента, хотя совсем не ожидал встретить его здесь в такое время. Потому что встретить пассажира в спальном районе в разгар рабочего дня — это примерно как на «зеро» поставить и выиграть. Вполне реально, но не очень вероятно.

Однако тощий парнишка, стоявший у группы деревьев, на поверку оказавшейся замаскированной остановкой общественного транспорта, при виде желтой «Волги» с многообещающими черными квадратиками на крыше и по периметру, взмахнул рукой.

— В аэропорт отвезете? — поинтересовался он, когда я тормознул у его ног. При этом оказалось, что парень, хоть и тощий, но далеко не вьюнош, а мужичок, причем изрядно за тридцать. Я это вычислил по солидным морщинам и длиннющим усам телесного цвета. Усы не торчали, а висели под носом соплями, поэтому я и не разглядел их сразу.

— Мила-ай, — протянул я. — Я за бабки и в Африку отвезу.

— Не-е, — смущенно проблеял он. — В Африку не надо. Надо в аэропорт. Я за женой сбегаю, подождете?

— Беги, — я пожал плечами. — Я счетчик включил. — И таки включил его.

Усатый рассосался. Я зачем-то снова вспомнил про ножик и бегло осмотрелся. Но тут же одернул себя — так и до паранойи недалеко. Какого черта? Я в другом конце города, в одном из множества спальных районов. Нужно быть телепатом шестого, ресторанного разряда, чтобы вычислить меня здесь. А уж в аэропорту, до которого добрых двадцать километров — тем более. Так что пока все складывалось довольно удачно.

Клиент появился минут через пять. С тремя дорожными сумками за спиной и с огромной бабой одесную. Баба была раза в три больше него, лет на десять постарше и вообще производила впечатление асфальтоукладчика. Короче, игра контрастов на полную катушку. Я даже сплюнул три раза в окно. На всякий случай. Не дай бог такое — и со мной.

Они устроились на заднем сиденье, и я тронулся.

— Нам в аэропорт, — сказала баба шаляпинским басом. Зуб даю — если бы окна по случаю жары не были открыты, их бы повышибало звуковой волной.

— Ваш муж говорил, — смиренно заметил я. С обладательницей столь замечательного голоса отчего-то хотелось пребывать исключительно в самых добрых отношениях.

— Умница, мусик! — проговорила она и взасос, насильно, поцеловала мужа. Просто взяла пятерней за морду, подтянула к себе и прижала к своему рту. Чистый вампир. Я не выдержал и еще раз сплюнул в окошко. На сей раз — от легкого омерзения, охватившего меня при виде такой картины.

Мы быстро миновали кварталы микрорайона, пустынные по случаю рабочего времени суток, и выбрались на бульвар Героев-Молодогвардейцев. Здесь я слегка поднарушил правила, набрав восемьдесят, но моя совесть промолчала. Все-таки, центральная магистраль, движение одностороннее, четыре полосы. Собственно, здесь даже гаишники не особенно напрягали таксеров. Если те, конечно, не борзели. Впрочем, восемьдесят километров борзостью не считались. Это, как бы сказать, был рубеж между борзостью и благоразумием.

Короче, я ехал вперед и даже про ножик не думал. Я, если честно, вообще ни о чем не думал — мозг, никого не спросясь, решил взять тайм-аут. И пребывал в этом блаженном состоянии минут пять — до тех пор, пока мимо со свистом не пронеслась бледно-розовая «Волга» с такими же, как у меня, опознавательными знаками.

Тайм-аут резко закончился. Не потому, что бледно-розовый автомобиль априори похож на галлюцинацию Сальвадора Дали, а потому, что на нем ездил Бэк — тот самый мой коллега, в котором я нуждался в данную минуту больше, чем в деньгах. В защиту Бэка надо сказать, что он цвет автомобиля не выбирал — гонял на том, что подсунули. И, поскольку ходовые качества у его погремушки были более чем в норме, на эстетическую сторону вопроса попросту плевал. Предпочел наслаждаться скоростью и маневренностью, которые очень уважал. Единственный, пожалуй, минус — ему было сложно отмазываться перед гаишниками за многочисленные лихаческие выкрутасы. Попытки сделать круглые глаза и сказать — это, мол, не я, меня на месте нарушения вообще не было, это кто-то другой, потому что мало ли в городе бледно-розовых «Волг» — были обречены на провал. Потому что, откровенно скажу — в городе не то что «Волг» — вообще никаких автомобилей такого позорного цвета, кажется, не было. Эти соображения слегка сдерживали лихаческую натуру Бэка. Впрочем, только слегка.

Коллега уносился по крайней левой полосе со скоростью изрядно за сто, и я, хоть и с некоторым запозданием, вынужден был принять его условия игры. В конце концов, это я искал Бэка, а не он меня. Я даже больше скажу — вряд ли он идентифицировал мою машину в общем потоке, пронесшись мимо на такой скорости.

Короче, я тоже перестроился в крайний левый ряд и притопил педаль газа. Достать Бэка было задачей непростой — тот оторвался уже на добрую сотню метров. Но я мужественно старался сделать это. Отчаянно теребя при этом ручку переключения света. А ну, как Бэк приметит, что я сигналю ему дальним и остановиться поинтересоваться, какого рожна мне нужно?

Неожиданно оказалось, что монументальная тетка на заднем сиденье — вовсе не какой-то бесстрашный мамонтозавр, а довольно трусливая личность, от более-менее быстрой езды впадающая в панику. Пока я мечтал о том, чтобы Бэк обратил внимание на мои световые сигналы, она сгребла своего мусика в охапку и запихала его морду промеж своих необъятных титек. Тем самым давая понять, что мои сто тридцать на спидометре — несколько многовато для ее ранимой нервной системы. Гоголю в данный момент, понятное дело, взгрустнулось, ибо куда делся русский с любовью к быстрой езде и т. д., но я тетке сперва не поверил. Потому что не может человек столь могучей комплекции чего-то бояться. По определению. Но когда она заговорила, понял, что ошибался. Теткин бас дрожал, через каждый звук норовя сорваться на фальцет. Выходило не очень мелодично.

— Вы куда-то спешите? — спросила она. — А мы еще жить хотим!

— Мадам! — с чувством и очень твердо, чтобы дать ей понять, что все под контролем, отозвался я. — Вы не поверите! Я тоже жить хочу. Потому и спешу.

Теткин мужик попытался извлечься из душного пространства между титьками, потому что ему там было пыльно и нечем дышать. Но тетка была сильнее, и у него ни хрена не получилось. Слегка потрепыхавшись для видимости, он снова затих. Может быть, она ему череп раздавила, но, скорее всего — просто смирился. Из чего я заключил, что моя попытка успокоить пассажирку успехом не увенчалась.

— Я вашему начальству пожалуюсь! — пригрозила она.

Я слегка разозлился. Ехать со скоростью ста тридцати кэмэче, лавируя между «чайниками», при этом пререкаясь с ней — занятие нудное, утомительное, к тому же чреватое последствиями. И я прорычал сквозь зубы:

— Да бога ради! Номер телефончика продиктовать?

Тетка заткнулась. Наверное, мой тон продолжению беседы не способствовал. Теперь она только злобно зыркала на меня посредством зеркала заднего обзора, да все время гладила мужа по голове. С такой силой, словно хотела скатать волосы у него на затылке в войлок. Может быть, так оно и было. Может быть, войлок на голове — это последний писк моды. Я не знал.

И уточнять не стал. Потому что Бэк, наконец, заприметил подаваемые сигналы, включил поворотник и остановился у левой бровки. Я повторил его маневр и, припарковавшись метрах в пяти, вылез из машины, напрочь игнорируя теткины недобрые взгляды. Бэк тоже выбрался наружу. Весь такой светящийся удовлетворенностью и с лицом, как луна.

— Наше вам еще раз, — сказал он, подойдя ко мне, потому что утром мы уже виделись в гараже. — Чего звал?

— Зачем нам ваше? — буркнул я. — Нам и своего девать некуда. Дело есть.

— Что-то серьезное?

— Кажется, так. Кажется, у меня с мафиками терки образовались.

— Ну, ты даешь! — хохотнул он. — Ты своей смертью точно не подохнешь! В двух словах получится?

— Не-е, — я отрицательно мотнул головой. — Даже в трех не сумею.

— Тогда давай минут через полчаса у «Золотого Зеро». Расскажешь, чё-кого, а заодно похаваем. А то я сейчас немного занят. Мне парняг надо к барыгам доставить. Приперло их коксом заправиться, а в городе явок не знают. За город едем. Лады?

— Лады, — вздохнул я. Бэк был в своем репертуаре. Возился со всякой шушерой. Хотя сам, насколько я знал, сильнее анаши ничего не пробовал и пробовать не собирался. Но ему нравилось водиться с темными личностями. Почему — бог весть. Впрочем, таксерам это иногда бывало очень выгодно — к примеру, когда нужно было разрулить проблему вроде моей сегодняшней.

Он вернулся к своей машине и резко стартовал, отчаянно заверещав резиной по асфальту и едва не оцарапав бок какого-то крутого джипа. Хозяин которого, между прочим, высунулся в окошко, замахал кулаком и матерно заругался. А потом попытался догнать Бэка. Ха! Мечтатель. Ему, наверное, проще было выступить самовыдвиженцем на Нобелевскую премию по математике. И победить. Бледно-розовая «Волга» растворилась в голубой дали еще до того, как владелец джипа наступил на педаль газа. Бэк не любил тратить время даром.

Я понуро вернулся на свое рабочее место и поехал довершать начатое — доставлять клиентов в аэропорт.

Тетка за моей спиной звериным взглядом уже не блестела. Она даже мужа своего на волю выпустила. Который, как я и предполагал, был жив живехонек, хотя и слегка помят. Но не задохнулся и даже травмы черепа каким-то чудом избежал. Теперь сидел, откинувшись на сиденье и не мог надышаться — настрадался, бедолага, между титек-то. Мне бы за него порадоваться, да что-то не радовалось. Все ножик проклятущий. Единственное утешение — тишина, царившая в салоне. Но и та продлилась недолго.

— Все вы, таксисты, такие! — заунывно затянула тетка совсем не тем впечатляющим басом, каким поразила меня в начале поездки. — Вам бы только полихачить да денег с пассажиров побольше слупить! Вот на сколько ты сейчас наговорил? Счетчик-то работает! На сколько рублей, а?

— Мадам! — устало возразил я. — Я на рубли не наговариваю. И на доллары тоже. Я даже на тугрики не наговариваю, потому что я их все очень уважаю. А если вы за свой кошелек переживаете — ставьте ему на ночь горчичники. Мне мамка в детстве ставила — отменно помогало.

4

У аэропорта все было, как всегда — минимум народа, максимум машин и ни одного самолета. Самолеты, потому что, были все в небе, а народ попрятался в зданиях терминалов, позорно побросав машины на стоянке. Удивительного, впрочем, в этом было мало — в терминалах было прохладнее, там работали кондиционеры.

Через зеркальную дверь туда всосались и мои недавние пассажиры. В итоге на всей огромной привокзальной площади осталось только четыре человека. Два негра на крыльце, которым сорок градусов в тени были, что слону — дробина, потому что они в своем Занзибаре и не такое видали; брюнетка, трепавшаяся о чем-то по телефону-автомату (дура, натурально — как будто нельзя было найти такой же в одном из терминалов; впрочем — ее проблемы. Может, она тоже из Занзибара или уже схватила солнечный удар и теперь ей все по фигу); да я, сердешный, который хотел было уехать сразу, но потом решил покурить, выбравшись на свежий воздух. К тому же брюнетка скоропостижно завершила разговор и теперь направлялась в мою сторону, мелко и быстро перебирая ногами. Довольно стройными, к слову. Я это разглядел отчетливо — на девице было очень сексуальное платье, короткое и в обтяжку. Даже до середины бедер не доходило, так что я мог оценить ее ходовые качества во всех подробностях.

Чем ближе она подходила, тем аппетитнее выглядела. И тем глубже становились мои затяжки. Мысль, что она пройдет мимо и сядет в одну из машин за моей спиной, я с негодованием отмел. Хотелось, чтобы она подошла именно ко мне. Я принял вальяжную позу, облокотившись на распахнутую дверь, и стал ждать. Нервно, повторюсь, затягивая кубометры дыма. Закончилось все тем, что она остановилась напротив и облив меня теплом из своих лучистых глаз, слегка улыбнулась. Скромняжка. Прелесть. Я, одной мощной, восхищенной затяжкой добив бычок, щелчком отбросил его в сторону, весь готовый к разговору.

— Вы свободны? — спросила она голосом, от которого мое либидо восторженно заворочалось в штанах. Однако я не стал сразу падать на колени и задаром впаривать ей руку и сердце. Главным образом потому, что года четыре назад уже имел неосторожность сделать такую глупость. Тогдашняя обладательница лучистых глаз и волшебного голоса и руку, и сердце забрала, не раздумывая. Мне бы, дураку, сразу насторожиться этой ее поспешности, и чтобы да — так нет. В результате я вынужден был больше трех месяцев прожить в официальном браке. И мне не понравилось. Последние два месяца, во всяком случае. Поэтому на сей раз я решил перестраховаться.

— Смотря для чего. Жениться — не женюсь. Не нравится мне это дело. Танцевать тоже не пойду. Не умею. Колокольчики мешают.

— Да нет, — она нервически хихикнула. Видимо, смутилась. — Вы, как таксист, свободны?

— Для вас — в любое время. — Я вдруг вспомнил, что уже очень скоро в известной кафешке меня будет поджидать Бэк. Для разговора, который, между прочим, нужен именно мне. И, значит, пропускать оный никак нельзя. Поэтому я тяжело вздохнул и с видимым сожалением вынужден был огорчить обладательницу столь прекрасного набора женских прелестей: — Только не сейчас. Сейчас я кушать хочу. — Потом подумал и, чтобы совсем уж не выглядеть подонком в ее глазах, добавил: — Если интересует, кушать поеду в «Золотое Зеро».

Брюнетку, как ни странно, это заинтересовало. Она по-детски хлопнула в ладошки и сказала:

— Ой, как здорово! Спасибо вам большое!

После чего обошла меня с фланга и устроилась на заднем сиденье.

Я слегка обалдел от такой непосредственности, но решил — почему нет? Если ей по пути… У любого таксиста случаются дни, когда клиент цепляется за клиента. Не успеешь высадить одного, как за углом с поднятой рукой тебя поджидает следующий. Замечательные, спешу заметить, дни. Когда они случаются, работать — одно удовольствие. И я подвел итог — сегодня у меня именно такой день. Правда, дурацкий нож слегка смазывал картину, но о нем я почему-то вспомнил лишь мельком. В башке царственно расположилась сексуальная брюнетка с солнечным взглядом.

По пути из аэропорта в город пассажирка попыталась просверлить в моем затылке дыру. Глазами. Прекрасными. Своими. Сидела, и с маниакально-депрессивной настойчивостью пялилась в него. Я время от времени посредством зеркала бросал на нее вопросительные взгляды (может, сказать что хочет?), но она на это внимания не обращала. Сидела и таращилась. Я почувствовал легкое расстройство желудка. Не дай бог, влюбилась. Этого еще не хватало.

Километров через десять мне надоело следить за ней. Влюбилась — ее проблемы. Потом телефончиками обменяемся, сообразим, что дальше делать. В одном я был уверен наверняка — до чего бы мы с ней не договорились, а женить меня на себе у нее все равно не получится. Дохлый номер. Я тертая рыбка, меня на мякине не проведешь.

Еще километра через три, когда мы свернули на проселок, по которому до города, а вместе с ним и до нужного мне «Золотого Зеро», было не больше пяти минут езды, она полузадушено проговорила:

— Остановите, пожалуйста.

Я снова взглянул в зеркало заднего вида и, резко ударив по тормозам, поспешил остановиться у обочины. Потому что прекрасной брюнетке в данный момент изрядно взбледнулось, и она целилась глазами уже не в мой затылок, а куда-то себе под ноги.

— Чур, в салоне не блевать! — поспешно предупредил я. Как-то не очень вдохновляла картинка, на которой я злобно заставляю красавицу, мечту онаниста, вычищать внутренности автомобиля, пострадавшие в результате ее внезапного приступа морской болезни. В некотором роде я таки джентльмен. Если вы понимаете, о чем я.

Брюнетка, впрочем, блевать не стала, хоть и согнулась в три погибели, стоило машине остановиться. Вместо этого она принялась усердно шарить по полу, причем ее платье задралось гораздо выше дозволенного максимума.

— Что-то потеряли? — поинтересовался я, поправив зеркало, чтобы безнаказанно пялиться на заголившееся аппетитное бедро.

— Да, — глухо донеслось с заднего сиденья. — Кольцо золотое. Меня папка за него убьет.

— Папка? — уточнил я.

— Да. Это семейная реликвия. Куда-то сюда закатилось.

— Может, помочь? — мне, почему-то, вдруг захотелось оказаться поближе к соблазнительной ноге. Ничего особенного, просто инстинкт продолжения рода.

— Если не трудно, — пропыхтела она.

Я не стал отвечать. Глупо потому что. Ежели бы мне было трудно, ежели бы, к примеру, на ее месте сидела предыдущая пассажирка, то хрен бы я предложил свою помощь. Я бы не только зеркало на ее бедра наводить не стал — я бы машину хрен остановил. Наверное. Я, все-таки, на редкость человеколюбивая тварь. Впрочем, даже если бы остановил, то задницу от сиденья не оторвал — точно. Даже оголись она полностью, о чем, между нами, даже подумать страшно.

Но на заднем сиденье сидела не давешняя необъятная баба, стырившая у Шаляпина его замечательный бас (а может, и что другое, под одеждой не разглядишь), а вполне соблазнительная брюнетка, которой я сам предложил помощь. И ее «если не трудно» — не более чем формула вежливости, не требующая ответа. Она ведь не знала, с какой целью я замыслил перебраться поближе к ее ногам (надеюсь). А потому я молча открыл дверь и переместился назад.

Брюнетка увлеченно продолжала поиски, даже не посмотрев на меня. Пользуясь моментом, я бессовестно пялился на оголенную ногу, пытаясь разглядеть заодно и вторую, а в идеале — всю нижнюю половину пассажирки. Пальцы при этом вяло шарили по полу, имитируя бурную сыскную деятельность. Нога брюнетки, кстати говоря, пахла возбуждающе.

Увидеть вторую ногу мне не удалось. Видимо, я недостаточно активно передвигал свои пальцы по полу, и это показалось ей подозрительным. Она подняла голову, слегка разогнулась и уставилась на меня.

Мне стало немножко неловко. Не люблю, когда меня ловят в тот момент, когда я подглядываю. Поэтому я чуть-чуть покраснел, сглотнул комок в горле и объяснил свое поведение просто и с достоинством:

— Я это… Нога такая красивая…

— Я понимаю, — томно (гадом буду!) проворковала брюнетка. После чего нагнулась ко мне и, придержав ладошками за уши, чтобы я, значится, не вырвался и с перепугу не убежал куда подальше, легонько поцеловала в губы.

— Е-мое! — выдохнул я. — Намек понял! — и целиком забрался в салон.

А чего, в самом деле? Не в первый раз я пал жертвой клиентки. Пусть и не с такой откровенной прямотой, но с периодичностью примерно раза в месяц со мной такое случалось. Бабы — они ведь тоже почти люди. И на эту тему голодные бывают. Или просто ненасытные. Мало ли.

В общем, намерения пассажирки меня не удивили. Несколько неожиданным выглядел способ, которым она решила добиться своей цели. Но, в конце концов, какая разница? Тем более, что меня этот способ вполне устраивал — не надо тратиться на кафешки и цветы. Не надо тратить несколько часов — а то и дней — на то, чтобы якобы совратить женщину. Притом, что на самом деле и я, и она вполне понимали бы, что на самом деле совратителем являюсь не я.

Брюнетка решила действовать на порядок честнее — бурный секс с понравившимся человеком в его машине — и адье. Ни писем, ни звонков, ни напрасных выяснений отношений в последующем. Зато какие останутся воспоминания! Опять же, будет, что рассказать внучкам под старость лет…

Меня, повторюсь, вполне устраивало такое развитие событий. Я тоже хотел, чтобы под старость лет было, что рассказать внучкам… Пардон, внукам. Если таковые появятся, конечно. Для начала нужно было собраться и как-нибудь на досуге сбацать хотя бы одного родителя этим самым внукам.

Но это так. Из планов на будущее. В настоящем были похотливая брюнетка и я, целиком, хоть и на четвереньках, забравшийся в салон. Лучистые глаза звали, оголенные ноги призывно белели, и мне не оставалось ничего другого, кроме как поцеловать вожделенное бедро. С обратной его стороны. При этом я, сами понимаете, сподобился разглядеть вторую ногу.

Брюнетка сладострастно содрогнулась — что ей, ноги никогда в жизни не целовали, что ли?! — и переместила обе ладошки мне на макушку. Я еще раз поцеловал бедро, на сей раз повыше, и поднял взгляд к его основанию. Ну, то есть, натурально, исполнил свою мечту — обозрел всю нижнюю половину пассажирки.

Эта половина меня не разочаровала. Даже при том, что оказалась не вполне откровенна со мной. В том смысле, что на самом интересном месте была прикрыта трусиками. Однако трусики были полупрозрачными и почти ничего собой не скрывали. Кроме того, их обладательница явно не имела ничего против того, чтобы избавиться от них. Чем я и занялся. Она при этом с готовностью приподнялась на сиденье, облегчая мне работу.

Пришла пора переходить к чему-то большему, чем просто целование ног. Что с того, что машина стоит на дороге? Что с того, что стекла не тонированные и любой, при желании, сможет рассмотреть, что там, внутри, происходит? Разве это главное? Два человека, на пару не разменявшие и полтинника, пали жертвой внезапного порыва страсти. И решили разобраться с проблемой на месте. Это ведь не преступление? А ежели преступление, то пусть приходит милиция нравов и привлекает нас к ответственности по всей строгости капиталистической законности.

Я, отчего-то, был твердо уверен, что этого не произойдет. А до встречи с Бэком время еще есть. Во всяком случае, нам на порцию любви хватит.

5

Милиция нравов к нам и в самом деле не пришла. Но и без ее помощи все закончилось, как в нехорошей сказке — на самом интересном месте. Меня, с наполовину спущенными штанами и ко всему, как пионер, готового, какой-то злой мишугенер взял за лодыжки и вынул из салона, как вынимают мешок картошки из товарного вагона. И я, охреневший от происходящего, натурально, тем самым мешком хлопнулся на посыпанную щебенкой обочину. Хорошо — успел подставить руки и сохранить целостность физиономии, а то уж совсем обидно было бы.

Сильные руки злого мишугенера, сделав свое черное дело, исчезли из поля моего тактильного (вот я умный! Какие слова на стенах школьной уборной вычитал) мировосприятия. Я остался лежать на обочине, постепенно приходя к выводу, что все происходящее — какое-то неправильное. Не должно так быть, в самом деле. Только что я готовился принять порцию секса, но тут пришел какой-то урод и помешал мне. Обидно это. И несправедливо. С осознанием такого положения вещей во мне народился гнев. И желание набить морду уроду. Даром, что я лежал, имея и штаны, и трусы в районе колен. В гневе я страшен — и в трусах, и без трусов.

А потому я вскочил, — очень ловко и быстро, прошу заметить, — развернулся и сказал:

— Ну что за херня! Да я порву, как…

После этого я говорить перестал. Потому что понял, что упираюсь лицом в чей-то гранитный живот. Сам я парнишка не сказать, чтобы маленький, — метр восемьдесят с небольшим вершком, — поэтому сие открытие меня неприятно поразило. Если мое лицо — на уровне его живота, то на каком уровне его лицо? Вопрос немаловажный. А ну, как он истолкует мое восклицание, как личное оскорбление (чем оно, на самом деле, и было), и решит поучить меня литературному русскому? Я не желал учиться литературному. По крайней мере, не у этого учителя. А потому отступил на пару шагов назад, уперся спиной в железо автомобиля и обозрел своего визави в полном объеме.

Объем впечатлял. Два с лишним баскетбольных метра, бочкообразная грудь и мощные руки. Все это добро было упаковано в замечательно дорогой белый костюм и увенчано коротко стриженной головой с самодовольной ухмылкой на самом видном месте. Впрочем, не спорю — он имел полное право так лыбиться. Мне же ничего не оставалось, кроме как тоскливо натянуть сперва трусы, а потом и брюки.

— Салют, смертничек! — прогудел гигант.

— Салют, — пробурчал я, возясь с неподатливой молнией на штанах. — Чтоб я так жил — и чтобы да, так нет… Ты кто — местный терминатор?

— А что? Похож? — он еще сильнее выкатил грудь. Стало реально страшно — а ну, как заденет? Сотрясением мозга не отделаешься.

— Не то слово, — я, наконец, справился с ширинкой. — Больше, чем фотокарточка. Шварценеггер грустно чешет харю. Костюмчик, небось, на заказ шил?

— Само собой.

— Небось, дорого обошелся?

— На хлеб с маслом осталось. А чего это ты так за мои финансы распереживался?

— Да плевал я на твои финансы, — с похвальной откровенностью сообщил я. — Просто сообразить пытаюсь, откуда ты взялся.

— А вон из той тачки, — он махнул рукой в том направлении, откуда приехал и я. Мощно так махнул. Не совру — меня чуть порывом ветра не опрокинуло. Но я устоял. И даже посмотрел в ту сторону, куда он указывал.

И клацнул с досады зубами. Там, метрах в двадцати пяти-тридцати, маскируясь под цвет асфальта, стоял седан системы «Вольво». Имея за лобовым стеклом еще двоих седоков. Может, конечно, их было и больше, но я разглядел только двоих. Впрочем, количество роли не играло. Как и тот факт, что с маскировкой у седана получалось хреновастенько. Но свою задачу он выполнил — подкрался ко мне бесшумно и незаметно, и высадил десант, который, в свою очередь, провел весьма удачный рейд по моим тылам. Так что «Вольво», по большому счету, можно было хоть в серо-буро-малиновую полосочку разрисовывать. Мне от этого легче не станет.

— Понятно, — вздохнул я. — А ты, вообще, кто будешь? Блюститель нравственности?

— А я могу с правой, — спокойно сообщил гигант. — Могу и с левой. Ты разницы не почувствуешь.

— Не надо с правой, — возразил я. — И с левой не надо. Я тебе верю. Ты именно по мою душу?

— Угадал.

— А как узнал, что меня именно здесь искать надо? Мы же почти в лесу. Почти в глухом. Так не бывает.

— Вот ты гонишь! — заржал он. — Мы-то здесь! Значит — бывает. Ты оглянись, братан! Видишь эту матреху?

Я обернулся и посмотрел в салон. Получилось не очень, потому что я стоял вплотную к машине. Брюнетка не потрудилась переместиться поближе, а мне нагибаться, чтобы заглянуть в ее лучистые, мать их, глаза, почему-то не хотелось. Позвонком чуял — чревато. Хотя, если разобраться, гиганту никакой выгоды не было нападать на меня сзади. Он и без того был хозяином положения. Я, к примеру, даже спорить с этим не собирался.

Короче, от брюнетки я увидел только два окорочка, на которые недавно повелся, как сом на лягушонка. Платье на них было уже одернуто, куда подевались трусики — бог весть. Я положил их рядом с окорочками, на сиденье. Но сейчас там было пусто. Спрятала улику? Гиганта, что ли, застеснялась? Так это глупо — он, пока меня из машины извлекал, наверняка все, что нужно рассмотреть успел. Но не это важно. Важно было другое — именно брюнетку имел в виду гигант. И я не нашел ничего лучшего, кроме как буркнуть:

— Ну?

— Это наша матреха! — горделиво поделился гигант.

— Ну?! Повезло вам. Красивая матреха. Я-то грешным делом подумал, что она нимфоманка.

Гигант пару-тройку секунд тупо пялился на меня, потом, сообразительный такой, расплылся в улыбке.

— Не-е! Она натуралка. Это она тебя нашла. И до нашего приезда здесь продержала. Здорово, правда?

— Бесподобно, — подтвердил я. — Как разное гениальное. Как круглое колесо. — На этом месте гигант свернул ладошку в кулак и продемонстрировал мне. Выглядело внушительно. Поэтому я поторопился вытянуть открытые руки в его сторону. — Все, все. Заткнулся. Мне только одно непонятно. Как вы узнали, в каком месте она меня затормозит?

— Братан! — гигант расслабился и даже кулак разжал. — Да наши по всему городу на васоре. Ищут тебя и перо. Ты хоть в курсе, что за игрушку ты у Шепелявого отмел?

— Дурацкую игрушку, — сказал я, мимоходом отметив, что у привокзального хуцпана был неплохая коллекция кличек. Как жен у моряка — в каждом порту новая. Сперва Ржавый, теперь Шепелявый. Между прочим, захотелось погордиться — для себя я его так и обозвал еще при первой встрече. Но потом гордиться расхотелось — собственно, что тут странного? С его-то тридцатью тремя шипящими буквами на все случаи жизни? Не Левитаном же его обзывать, в самом деле. — Что это за игрушка — баба с ключиком? Озабоченный кто-то делал, да?

— Дурак ты, братан, — сообщил мне гигант. — Этому ключику цены нет. Твое счастье, что ты не в теме. А то у меня было указание мочить тебя, если что не так. — Он немного подумал и бесшабашно махнул рукой: — Да какая разница, братан? Я тебя все равно замочу. Даже если все нормально будет. Даже если ты будешь ласковым, как плюшевый мишка. Я это дело люблю. Веришь, нет?

— Чего ж не верить? — буркнул я. — Верю.

— Что ты там спрашивал? Как мы узнали, куда ехать надо? Да все просто, братуха! Эта матреха тебя в аэропорту срисовала, сообщила, кому надо. А дальше — дело техники. У нее в заколке — маячок, у нас в машине — радарчик. Мы ж не лошье, в натуре. Ты даже не представляешь, с кем связался.

Он стал благодушным и болтливым, этот огромный мишугенер, который запросто мог стать чемпионом-супертяжем и превратить Тайсона в набор фрикаделек. Или, к примеру, знаменитым центровым, чтобы в составе нашей сборной рвать на тряпочки разных Майклов Джорданов и Мэджиков Джонсонов. Но он решил спустить в унитаз свое блистательное спортивное будущее. И все ради того, чтобы однажды встретиться со мной вот здесь, в нескольких километрах от города. Лестно, конечно. Но мне-то эта встреча ничем хорошим не грозила.

И еще гадко было сознавать, что я лопух и даже немножко больше. Я-то думал, что брюнетка треплется по телефону под палящим солнцем, потому что дура или, как минимум, на солнце перегрелась. А оказалось, что она в это время сдавала меня каким-то хуцпанам, как бомж — стеклотару. Иными словами, выходило, что дурак — я, а совсем не она. Взгрустнулось.

— А можно так, чтобы не убивать меня насовсем? — спросил я гиганта. — Я ножик отдам. Я его не поломал даже. Ключик выдвигается. И бабу я не домогался.

— Гы! — сообщил он мне на это. — Ножик и так наш будет, никуда не денется. А тебя я все равно убью. Из любви к искусству. По-другому никак.

— Что, совсем, да? — грустно спросил я.

— Абсолютно, — подтвердил он. Потом вынул из-за спины ПМ и загнал патрон в ствол. Мне слегка заикалось. А гигант совсем растаял, великодушно предложив мне: — Ты, как еврей, молиться, конечно не умеешь. Только я добрый. Гони сюда нож и можешь перед смертью песню любимую спеть. Вместо молитвы. Ну, эту… «В семь сорок ты приехал, в семь сорок ты уехал». — Он попытался это спеть. И даже станцевать. И то, и другое получилось отвратительно. Он и сам это заметил, поэтому стал немного угрюмее. — Или «Гавана киллар».

— «Хава нагила», — автоматически поправил я.

— Чего?

— «Хава нагила». Только я не еврей, ты таки ошибаешься. У меня акцент от страха появляется.

— Все равно пой, пока я добрый, — и он уставился на меня совсем недобрым, вопреки словам, взглядом.

Я слегка подумал об эту проблему. Выходило — пока я буду петь, я буду жить. Не самое приятное открытие. При таких условиях и Кобзоном стать недолго. И это при том, что в армии мне отцы-командиры даже строевую петь запрещали, чтобы не разлагать неокрепшую психику сослуживцев. Мол, с такими вокальными данными через меня ни один вражеский танк не пройдет, потому что танкисты со смеху передохнут. Не самая лестная оценка. Зато объективная.

Гигант выглядел покрепче вражеских танков. Относительно его психики я вообще никаких иллюзий не испытывал — скорее всего, она просто отсутствовала. Оставалось одно — петь. И я начал накачиваться кислородом, как ни погано мне при этом было. Забыв, что предварительно от меня потребовали ножик. Но, кажется, я выглядел настолько забавно, что и гигант про ножик забыл, с веселым изумлением наблюдая за моей дыхательной разминкой. Скотина! Можно подумать, что сам пел, как Паваротти. У него даже «Семь сорок» хреново получалось, а я, между прочим, целого «Варяга» петь собирался.

Петь, слава богу, не пришлось. Из-за изгиба дороги на бешенной скорости вылетела бледно-розовая «Волга». Единственная на всю нашу огромную область. Я с облегчением выдохнул и посмотрел на гиганта. До этого момента мимо не проезжала ни одна машина, так что мне было любопытно увидеть его реакцию на ее появление. Моя-то мне была вполне ясна — машина не только появилась, но и привезла с собой Бэка, а с ним — солидных размеров надежду. Впрочем, появление Бэка на этом относительно глухом участке дороги только на первый взгляд выглядело чудом. Он, как и я, отвозил своих клиентов за город, откуда и возвращался — вполне естественно, выбрав для этого наиболее короткую дорогу. Совпадение было лишь по времени.

Гигант, понятно, про Бэка был ни ухом, ни рылом. Однако лишних глаз, как оказалось, не хотел. А потому приставил ствол к моей ширинке и посоветовал:

— Хочешь лишних дырок — рыпнись.

— Таки нет, не хочу, — возразил я.

— Разумно, — похвалил он меня. — Значит, улыбаемся и делаем вид, что мы влюбленные.

Захотелось возразить, что я в такого гориллу даже после литра водки в одно мое лицо влюбиться не смогу, но язык отчего-то прилип к губам. Наверное, он был умнее меня, и сообразил, что искушать судьбу еще не время. Возможно, этим самым сохранил мне жизнь, за что ему отдельное спасибо.

Между тем Бэк, видимо, приметил мою фигуру и, как истинный художник, сообразил, что в данном натюрморте что-то неправильно. Пропорции, скажем, нарушены. Или перспектива искажена. В общем, смутило его что-то. И он начал тормозить, не доезжая до нашей группы метров пятидесяти. Но, поскольку летел он на добрых ста тридцати, этого расстояния ему все равно не хватило — машину тупо пронесло мимо, так что пришлось применять хитрый прием «разворот управляемым заносом».

У Бэка получилось. Он вообще был безбашенным — Бэк. Нормально ездить не умел по определению. А вот такими штучками-дрючками владел в совершенстве. Его «Волгу» развернуло так аккуратно, что хоть в Парижский музей мер и весов заявку подавай. И, не успела машина остановиться, мой коллега вывалился из нее.

Скорость была уже совсем никакая, так что его кувыркнуло по асфальту только один раз. И то без последствий — успел сгруппироваться, предусмотрительный, словно Кутузов в Филях, и ловкий, как колобок. После чего он оказался сидящим на одном колене, с пистолетом в вытянутых руках. Гигант, с недоумением наблюдавший за этим балетом на дороге, так ни хрена и не понял. Один за другим, почти слившись, прозвучали три выстрела, после чего мой несостоявшийся убийца упал, заимев две дырки в груди и еще одну — во лбу, аккурат над переносицей.

Я с шумом выдохнул солидную порцию воздуха — забыл, что нужно дышать, такое захватывающее передо мной развертывалось представление — и поспешил всосать свежего. После чего сиганул к своей, водительской, дверце и поспешил достать из-под сиденья монтировку. В конце концов, на сцене присутствовали еще и два типка из «Вольво». Они хоть и изображали из себя статистов, но это все до поры, до времени. Вряд ли им понравилась скоропостижная кончина их могучего товарища. Вылезут и постараются исправить положение, копчиком клянусь. А в такой ситуации я буду чувствовать себя много уверенней, сжимая в руке монтировку. Хотя, если разобраться — что сможет моя монтировка против их пистолетов? А пистолеты у них всенепременно будут. И тем не менее…

Бэк моих душевных терзаний не разделял. Видимо, потому что относительно парочки из «Вольво» пребывал в блаженном неведении. Уложив гиганта, он крутанул «Берету» на пальце и картинно сдул со ствола несуществующий дым. Ковбой хренов. После чего поднялся и пошел ко мне, распахнув руки в жесте полнейшего недоумения.

— Мишок, ну елы-палы!.. — начал было он, но я не стал его слушать. Крепко сдавил в мозолистой руке монтировку и обернулся к «Вольво».

Тамошние обитатели уже выбирались наружу, безбожно путаясь в собственных конечностях и матерных словах. И того, и другого у них было в изобилии, и совладать со всем этим добром сразу было непросто. Но они таки справились. Выбрались наружу, выстроились по обе стороны машины и принялись вытаскивать из разных мест пистолеты.

Я, говорю, чего-то подобного ожидал, поэтому среагировал даже раньше, чем успел сообразить, что делаю. Взмахнул рукой и, как заядлый городошник, запустил монтировкой в того из них, что был проворней. Метко, между прочим, запустил. Угодил аккурат в лоб. Сам от себя такого не ожидал.

Монтировка глухо, потому что плашмя, приложилась к голове шустрого, и тот с шорохом исчез в придорожной канаве. Следом, весело звеня, скатилось и мое орудие.

Второй хуцпан из «Вольво» не стал отвлекаться по пустякам, в каковой резко превратился его товарищ. Вместо этого поднял пистолет и направил его на меня. Стало несколько неуютно. Монтировка уже не грела. Если Бэк не сообразит, что к чему, мне хана. С другой стороны, хуцпана из «Вольво» я закрывал от Бэка собственным телом. Понятно, что не специально. Но ведь закрывал!

Бэк сообразил. И ему, как оказалось, было плевать, кого и чем я от него закрывал. Он выстрелил только раз, но угодил туда, куда обычно делают контрольный или пятнышко у индианки. В лоб. Вспомнился гигант. У него случилось такое же украшение, правда, после третьего выстрела. Сейчас Бэку хватило и одного. Правильно — ему ведь не пришлось предварительно вываливаться из машины и кататься по асфальту. На всякий случай я покрылся холодным потом, пытаясь вычислить, на каком расстоянии от меня пролетела пуля. Вычислялось хреново. Калькулятор в башке временно умер.

Сзади подкрался Бэк и положил руку мне на плечо. Я вздрогнул. Нервы.

— Хорошо стреляешь, — слова получились сиплыми, но ведь получились. Значит, еще не все героическое во мне отмерло.

— Обижаешь, елы-палы! — хохотнул он. — Я ж тебе рассказывал — я в сборную Союза три года подряд входил. А потом — жена, дети, три года условно… Только мастерство ведь не пропьешь, а?

— Кто бы спорил.

— Ладно, ты мне баки не заливай. Ты мне лучше расскажи, как это у тебя получилось. Я тебя видел двадцать минут назад — ты был живой и здоровый. Еду сейчас — ты почти труп. Ты чего такого натворил, что за тобой Маленького Борю послали?

Я серьезно скукожился кишками. Кто не знает про Маленького Борю? Про Маленького Борю знают все. Даже милиция. Только Боря никого знать не хотел, а потому никогда не оставлял живых свидетелей. И милиция, со всеми своими знаниями, сидела и отгрызала себе локти по самое не хочу при одном упоминании его имени.

— Это вот этот, что ли, Маленький Боря? — сдавленным голосом пискнул я и ковырнул кедом гигантское тело, распластавшееся у моих ног.

— Этот, этот, — подтвердил Бэк и тоже ковырнул тело. Посильнее, чем я. С явной целью скатить его в кювет. От чужих глаз подальше, стало быть. Только Боря весил далеко за центнер, и от одного неуклюжего движения ноги в кювет скатываться не захотел. Пришлось нам с Бэком наклониться и осуществить данную операцию вручную. — Елы-палы! — кряхтел при этом Бэк. — Это же самый дорогой чистильщик в городе! Что у тебя за терки с ним могут быть? Ты хоть знаешь, что его никто из ныне живущих в глаза не видел? — гигантское тело с шумом покатилось вниз. Мы выпрямились, и Бэк, отряхнув ладони друг о дружку, поправился: — Почти никто.

— Зато слышали все, — я приметил оброненный Борей ПМ и пинком отправил его вслед за хозяином.

— А это зачем? — спросил Бэк. — Себе бы взял. Времена у тебя нелегкие.

— Если это Борин ствол, то он мне на хрен не нужен. На нем, наверное, столько висит, что если менты меня с ним возьмут — поставят к стенке без суда и следствия.

— Сомневаюсь. Боря грязными стволами работать не стал бы. Чистюля.

— Да, я заметил. И костюмчик у него беленький. Чистенький. Был.

— Ну да. Костюмчик жалко. Так что у тебя с ним?

— А я-то, дурак, думаю — чего это он мне сразу не понравился?! — я запустил пятерню в волосы и яростно поскреб череп, игнорируя вопрос. — А это, оказывается, Маленький Боря!

Бэк достал из кармана сигарету и закурил. Даже не подумал обижаться на мое невнимание к его словам. Понимал, в каком я состоянии. Ну, настоящий школьный товарищ. Примерно после третьей затяжки он глубокомысленно изрек:

— Прикинь, Мишок. Опоздай я на пару минут — и через пару дней пришлось бы на похороны переться. Цветы, венок. Сплошные растраты.

Я хотел пустить слюну по подбородку, да вовремя спохватился. Для мужчины с остатками героического внутри это выглядело бы несолидно. Бэк, конечно, прав, но он мог бы и поделикатнее. Тем не менее, мне снова удалось выдавить:

— Спасибо, Бэк.

— Спасибо не булькает, — возразил он. — И не шелестит. И я от него не кончаю. Ты рассказывай, во что влип.

Я вынул из бардачка нож и протянул Бэку. Тот принял игрушку, повертел в руках и вернул мне, безразлично обронив:

— Прикольно. Тонкая работа. Ну и что?

— Отобрал у одного мишугенера шепелявого. Я случайно, Бэк! Честное слово, — и я рассказал ему все. Без утайки. А чего мне скрывать, ежели Бэк был единственной на данный момент моей надеждой? Как сказал Генаха Кавалерист — он со всей городской мафией ручкался. Вот и пусть выручает.

— Прикольно, — снова сказал Бэк, когда я закончил свою повесть. — Ты на мелочи не размениваешься, а, Мишок? Любить — так королеву, украсть — так миллион. Ты, вообще, врубаешься, что тебя сейчас вся городская братва ищет?

— Догадываюсь, — буркнул я. — Чего ты на меня басом лаешь? Я же говорю — я не специально. Ты можешь конкретнее объяснить, что к чему?

— Елы-палы! — Бэк повернулся ко мне и взял за отвороты рубахи. Нежно взял. Но желваки у него на скулах вздулись. — Знаешь, под кем ходил Маленький Боря? Он под Эдуардом Николаевичем Зеву ходил. А знаешь, кто такой этот Эдуард Николаевич? Это держатель городского общака. Сечешь? Говорят, его на следующем сходняке короновать собираются. Ну, ты влип!

— И что? — я осторожно отцепил его пальцы от рубахи. — Ничего поделать нельзя?

— Попытаться можно, — Бэк успокоился и сплюнул окурок под ноги. — Только я не уверен, что получится. У меня с этим Зеву тоже в последнее время несрастухи прут. Он меня все в киллеры закадрить пытается. Типа, муху в глаз и все такое…

— Ну, а ты? Ты муху — не в глаз?

Бэк грустно посмотрел на меня:

— Мишок, я честная сволочь. Если бы я в криминале был — думаешь, таксовал бы? Да с теми бабками, какие у них есть, я бы тебя личным водилой взял. Или Генаху Кавалериста. Нет, я чистый. Просто половина спортсменов сейчас в мафию подалась. А они все — мои кореша. Вот такие пироги с курятами.

— С котятами, — автоматически поправил я.

— Да хоть со слонятами.

— А мне-то что теперь делать?

— Ничего тебе делать не надо. Съезжу я к Эдику, попробую утрясти вопрос. Но ничего не обещаю. — Он посмотрел на меня и неожиданно усмехнулся: — Слушай, а получается, я тебя подставил. Если бы я сейчас Маленького Борю не привалил — ты бы отдал ему ножик, и дело с концом.

— И чтобы да, так нет, — я покачал головой. — Этот хуцпан Боря сказал, что все равно меня кончит. Из любви к искусству.

— Боря — он такой, — подтвердил Бэк. — Он смог бы. Значит, я все правильно сделал. Вишь, елы-палы, как удачно срослось все. В смысле, что я тоже этой дорогой поехал. — Он обернулся и задумчиво осмотрел брюнетку. Уж и не знаю — понравилось ему увиденное или нет. Мне, во всяком случае, она с недавнего времени нравиться перестала. — С капустой ты сам разберешься? Или тоже помочь?

— Улыбаешься? — уточнил я. — Сам постараюсь.

Бэк коротко хохотнул.

— Смотри. Тогда я забираю того, которого ты монтировкой уговорил. Пообщаться потеснее надо бы. Может, что полезное скажет, чтобы на Эдика надавить можно было. Ты с этой чернявой тоже не церемонься. Глаз за глаз. Они же тебе не конфеты с Маленьким Борей передать хотели. Не ссы, Мишок. Прорвемся. Съезжу я к Зеву. Ты не поверишь, но криминалом вполне адекватные люди рулят. Большей частью.

Он хлопнул меня по плечу и не спеша побрел к «Вольво». Там, взяв за ногу тело убиенного хуцпана, подтащил его к кювету и скатил вниз. И сам полез следом. Вытаскивать, стало быть, второго.

Брюнетка между тем думала-думала, и придумала, что не хочет, чтобы с ней разбирались. Ни я в единственном числе, ни кто-нибудь еще. И, воспользовавшись тем, что на нее временно никто не обращал внимания, выбралась из машины и поскакала прочь.

Ее подвели туфли. Они задорно цокали по асфальту каблуками — типа, полюбуйтесь на нашу хозяйку. Я и полюбовался. Чистая лань, спору нет. Вот так стоял бы и пялился до истечения сроков. Если бы не ее неприглядная роль в настоящем хипеше. И я, вместо того, чтобы наслаждаться красотой момента, грязно выругался, забрался в машину и помчался в погоню.

Как ни громко цокали каблуки, а беглянка сумела расслышать шум мотора за спиной. Это «Вольво» может подкрасться бесшумно. У «волги» такой трюк вряд ли когда получится. Брюнетка обернулась на бегу, едва не споткнувшись при этом, приметила, кто ее настигает и переменила тактику. В том смысле, что резко свернула в сторону, перебралась через кювет и попыталась сбежать по пересеченной местности.

Глупая совершенно идея. Бегать по высокой траве в туфлях на каблуках не очень удобно. Делать то же самое в кедах куда эффективнее. Я доказал это метров через пятьдесят, когда выбрался из машины и продолжил преследование на своих двоих.

Схватив даму за волосы, я заставил ее остановиться. Допускаю, что невежливо. Но обстановка на фронтах к вежливости не располагала. Брюнетке пришлось довольствоваться тем, что предложил я.

Она покорно добрела со мной до машины и даже не пыталась возражать, когда я определял ее на переднее сиденье. Изнывая от собственного достоинства и презрения к окружающим, дама устроилась поудобнее, даже не удостоив меня и взглядом. Впрочем, я был не в обиде. Склонился поближе к ее уху и прошипел:

— Слушай на меня, ты, шикса! Еще раз попробуешь сбежать — я тебе глаз на жопу натяну и моргать заставлю. Я не спортсмен и не влюбленный, чтобы за тобой по полям носиться. У меня одышка и душа в шрамах. Усекла?

Брюнетка снова промолчала. Гордая. Ну и фиг с ней. Ответа я не очень-то и ждал.

Бэк между тем выволок доставшегося ему в результате переговоров пленника из канавы и теперь тащил его за руку к своему автомобилю. Картина была, натурально, доисторической — из серии «Усталые неандертальцы заготавливают на зиму мясо кроманьонцев». Кроманьонец, то есть хуцпан, которого я пришиб монтировкой, волочился по асфальту всем телом, и его прекрасные летние одежды (хоть и не такие прекрасные, как у Маленького Бори, но все же, все же) потихоньку приходили в негодность. Возможно, вместе с кусками кожи на особо выпуклых частях тела. Только Бэка это мало заботил. Он упорно тащил добычу к машине, высунув от усердия кончик языка. Ему тоже было нелегко, Бэку-то.

Обруливая свою машину на предмет усесться за руль, я ободряюще махнул ему рукой — мол, до скорого. Бэк махнул мне в ответ и снова сосредоточился на выполнении задачи. Я, соответственно, сделал то же самое, в результате чего через пяток секунд стартовал в направлении города.

Некоторые время брюнетка продолжала гордо молчать. Но постепенно женское любопытство пересилило, и она спросила:

— Куда мы едем?

— А тебе знать незачем, — загадочно отозвался я.

— Что ты имеешь в виду? — брюнетка даже удостоила меня взглядом, в котором, между прочим, просматривалось беспокойство. Меня это вполне устраивало.

— Какая разница, что я имею? Ты чего такая любопытная? Общения хочешь? Тогда давай лучше в «Поле чудес» поиграем.

— Что?!

— В «Поле чудес», «что»! Игра такая. В телевизоре. Якубович ведет, дядька с большими усами. Он там вопросы задает, а ему на них отвечают. Ты дикая, что ли? Телик ни разу не смотришь?

— Не буду я с тобой ни во что играть! — заявила она.

— А чего? — удивился я. — Хорошая игра.

— А в доктора и пациентку ты сыграть не хочешь?!

— Не-е! — я усмехнулся. — В эту чухню я с тобой уже играл. Давай лучше в «Поле чудес». Я буду Якубович, а ты — финальной тройкой игроков. Я буду задавать тебе вопросы, а ты мне на них отвечать.

— Размечтался. Не буду я тебе ничего отвечать.

— Спорим, будешь?

— Пошел ты, педрило!

Я человек терпеливый. Я, помнится, даже к зубному врачу несколько раз хаживал. Но сидеть и слушать, как она обзывает меня нетрадиционными словами — и это после того, как по ее милости я поимел ни с чем не сравнимое рандеву с Маленьким Борей — оказалось выше моих сил. И я, не оборачиваясь, отвесил ей подзатыльник. Чтобы сильно не обижалась, на словах пояснил:

— Я не люблю грубых и пошлых женщин. И похабщины в свой адрес не люблю, тем более, когда она — неправда. Будешь продолжать в том же духе — сделаю больно. Я не шучу. Короче, шикса. Вопрос номер один. Разминочный. Как тебя зовут?

— Зовуткой, — процедила она сквозь зубы.

— Не повезло с именем, — посочувствовал я, после чего продублировал подзатыльник. — Слушай на меня, Зовутка. Если ты думаешь, что мне в кайф сидеть и стучать тебя по затылку, то ты жестоко ошибаешься. Но я буду сидеть и стучать тебя по затылку до тех пор, пока ты не начнешь отвечать на мои вопросы. — И, неожиданно для самого себя — похоже, на нервной почве шиза посетила — наклонился к самому ее уху и проорал: — Как твое имя?!

Кажется, сегодня все-таки был не мой день. Даром, что клиент пер, как лосось на нерест. Зато все остальные события ставили меня в очень неловкое положение. Именно своей неожиданностью. Даже я умудрился себя только что удивить. А затем и брюнетка сподобилась. Безо всякого объявления войны она выпустила когти и попыталась лишить меня глаз.

Между нами, я больше четверти века прожил с этими глазами. Я, можно сказать, сроднился с ними. Поэтому мне не понравились брюнеткины поползновения. К тому же без глаз очень трудно водить машину, а в моих ближайших планах смена профессии не значилась. Поэтому я сгреб девку пятерней за шею и слегка придавил.

Впрочем, может быть и не очень слегка. Просто сильно захотелось остаться с глазами. Короче, брюнетка внезапно прекратила военные действия и забарахталась в моей ладошке, пытаясь обрести свободу, пусть и относительную.

Сообразив, что с ее стороны мне больше ничего не угрожает, я разжал пальцы и поинтересовался:

— Ты чего — дура, что ли? Психопатка. Я тебя в следующий раз монтировкой огрею, если мы перед этим в кого-нибудь не врежемся. Имя говори, дура.

— Сам дурак. Вероника я.

— А говорила — Зовутка. Давай к следующему вопросу…

— Послушай, мужик, — перебила меня Зовутка-Вероника. — Давай, ты меня просто высадишь. В городе где-нибудь. Все равно, где. Отвечаю, тебе за это ничего не будет.

— Ну что за сленг, синьора? — я поморщился. — С виду — леди, а базар не фильтруешь. Я впечатлен твоим предложением. Только все равно не высажу.

Потом на всякий случай содрал с ее головы заколку, в которой, как уверял меня Маленький Боря, был заныкан маячок, и выбросил ее в окно. Волосы при этом старался сильно не выдергивать. Ну ее нафиг. Дамочка психованная, чего доброго, предпримет еще одну попытку глаза мне выцарапать. Не факт, что успею уклониться еще раз.

— Высади! — настойчиво повторила она, тряхнув головой, но раздражение сдержала. Похвальная стойкость духа. — Если Желтый узнает, что ты со мной сделал — он тебя убьет.

— Это будет очень плохо и несправедливо с его стороны. Ему потомки не простят. А партия и правительство за меня мстить будут. Слушай, если не секрет — а что такого я с тобой сделал? И кто такой Желтый?

— Ты не знаешь, кто такой Желтый?! — глаза брюнетки округлились от удивления.

— Чей-то я не знаю? — обиделся я. — В Китае миллиарда полтора желтых. Который из них?

— Желтый — это Саша Романов! — она свысока посмотрела на меня. — Он — король рэкета в нашем городе.

— Вот повезло пацану. А ты при чем?

— А я его подруга!

Это прозвучало примерно как «а я левой титькой слона с ног сбиваю». Я ни за что не поверю во второе, и не собирался верить в первое. Потому что оба утверждения не соответствовали моим жизненным наблюдениям. Я даже хотел было заржать, но потом проглотил смех, чуть не подавившись при этом языком, и уточнил:

— Да?! Слушай, а что, у них, у королей нынче мода такая — на подруг, как на живца честных таксеров ловить? Или им, королям, по фигу — у них таких подруг, что блох на паршивой собаке?

Брюнетка зло зыркнула на меня некогда такими притягательными глазами и процедила:

— Я — единственная!

— И неповторимая, — не стал спорить я. — А чего ж тогда он, король, меня, босолыгу, на тебя, как на червяка ловил? Не сходится что-то в твоем рассказе, уважаемая Зовутка по имени Вероника. Сдается мне, что ты сейчас говно за чистое золото мне впариваешь.

Брюнетка еще раз удивила меня. На сей раз другой стороной своей многогранной натуры. В том смысле, что прикрыла мордашку ладонями и наплакала туда пол-литра слез.

— Это все из-за Кара! — приглушенно донеслось до меня.

— Из-за Кара, — повторил я. — Из-за Кукука. Из-за Кукарека. Может, чего умного соврешь?

Она отняла ладошки от лица и в полнейшем недоумении уставилась на меня. Про слезы, стало быть, и думать забыла. Быстро же у нее происходит смена настроений, подумал я. Такая в постели должна быть, как кенгуру — забавная, неутомимая и все время подпрыгивает. Жаль, что мне не удалось довести с ней сеанс сексотерапии до конца. Очень жаль. Все-таки, Маленький Боря — большая сволочь. Поделом ему.

— Ты не знаешь даже Кара?! — тем временем вопросила девушка-кенгуру.

— Не-а, — я беспечно помотал головой. — Ты, сестренка, меня извини. Отстал я, понимаешь, от этой жизни. Я-то на машине езжу, а на дворе — век космических скоростей. Куда уж мне. А кто такой Кар?

— Тамбовский волк тебе сестренка! Он же у нас смотрящий по городу. Через него все блатные дела делаются. Он хозяин у нас, понимаешь? Абсолютный хозяин!

Я укоризненно покачал головой.

— Такая красивая. Такая молодая. И с такой хреновой компанией водишься. Нехорошо.

— Извини, папочка, — язвительно сказала она. — Постараюсь быть хорошей девочкой.

— Ловлю на слове. Еще не поздно. А что ты еще про этого Кара знаешь?

— Я про него много знаю! Зовут — Зеву, Эдуард Николаевич…

— Зеву? — перебил я. — Так я ж о нем уже слышал. Бэк про него толковал. Он у нас городской общак держит.

— Да, — ехидно подтвердила брюнетка. — Я же сказала, что он у нас смотрящий.

— Всю дорогу думал, что смотрящий и держатель общака — разные персонажи, — я огорченно цокнул языком. — Оказывается, ошибался. Ладно, трави дальше.

— А чего тебе травить? — все тем же ехидным голосом поинтересовалась брюнетка. — Живет на Свердлова, 79, в трехэтажном особняке. Если хочешь — езжай, сам порасспрашивай. Может, он о себе и расскажет.

— При случае обязательно заскочу, — пообещал я. — А ты молодцом, как компьютер. Растешь на глазах. Так что, выходит, если бы Желтый отказался тебя предоставить, Кар бы вас в сточную канаву определил? В ближайшую и очень мертвых?

— Да, — тоскливо вздохнула она.

— Хреново быть королем, — вздохнул я в ответ.

— А что Сашка мог сделать? — брюнетка ощетинилась. — Кар приказал всю босоту, всех шлюх на ноги поднять, а чтобы к вечеру твою машину нашли. Ну, и тебя. А у Сашки ведь своей бригады нет. Он просто других контролирует, чтобы не забывали бабки в общак отстегивать.

— Всех шлюх поднять? А ты говорила, что, натурально, подруга, — ее последнюю оправдательную реплику я решительно пропустил мимо ушей. О том, чего стоило звание короля рэкета в нашем славном городе, я уже составил впечатление. Думаю, ошибся не сильно — просто шестерка у этого самого Зеву. Между нами, хреновая фамилия для смотрящего. Да и кличка — Кар… Совсем ни к черту.

Зовутка-Вероника с минуту молча таращилась в лобовое стекло, потом повернулась ко мне.

— Мужик! Ну отпусти меня, а? Тебе никто ничего не сделает, обещаю!

— Ты не вспотела еще глупости городить? — я удивленно и многозначительно поиграл бровями. — Мне по-любому никто ничего не сделает из-за тебя. Откуда они узнают, куда ты подевалась от такой жизни? Может, на панель подалась, свободно-конвертируемую валюту зарабатывать?

— Куда ты меня везешь? — брюнетка сникла.

— Неважно. Сама увидишь.

— А в тюрьме насильников не любят.

Руль дернулся у меня в руках. Ну отчего сегодня все так неожиданно происходит? Зачем она так резко поменяла тему? Ей-богу, с такой тенденцией все закончится тем, что я так внезапно захочу в туалет, что просто добежать не успею — наделаю в штаники. И хорошо, если это будет по маленькому… Господи, стыда ж потом не оберешься!

Но я таки взял себя в руки, скосил на брюнетку правый глаз и строго сказал:

— Ты очень познавательные вещи говоришь, ты знаешь? Тебе в Москву надо, «В мире животных» вести.

— Я серьезно! — она выглядела слегка озадаченной, но с выбранного курса не сбилась. — Там их опускают.

— Ну, правильно, наверное, делают. Только ты-то откуда знаешь? Принимала участие? В качестве опускающего? Или наоборот?

— Плохо тебе там придется, — Зовутка-Вероника пропустила мои слова мимо ушей.

— А чего я в тюрьме забыл?

— А я подам на тебя за изнасилование.

— С чего ты взяла, что я тебя насиловать собираюсь?!

— А как же! — похоже, она была абсолютно уверена в том, о чем говорила. — У тебя ничего не получилось за городом, вот ты и везешь меня куда-то. Как будто я не знаю, зачем. Вам, мужикам, всем только одного надо.

— Ты как с такой логикой до такого возраста дожила? За городом у меня все получилось, только я ничего не успел. Это разные вещи. А везу я тебя, чтобы спрятать на время. Во-первых, чтобы ты обо мне не разболтала кому не надо, а во-вторых, потому что ты водишься с плохими мальчиками, я тебе это уже говорил. И, если я тебя не спрячу, то они тебя совсем испортят.

— Спасибо тебе, папочка, еще раз!

— Не за что. Кто ж тебя, кроме папочки, на путь истинный наставит? Кроме нас, папашек, это сделать некому.

Она всерьез обиделась на меня и замолчала. Но мне было уже плевать — на все свои высказанные и невысказанные вопросы я получил довольно исчерпывающие ответы. Да и потом — до Генахиного гаража, куда я, собственно, изначально и держал путь, осталось рукой подать. Заторы и пробки, запутанные переулки и прочие неприятности езды по городу неприметно остались позади, спасовав перед увлекательной и весьма содержательной беседой.

Загнав машину на территорию гаражно-строительного кооператива, я выбрался наружу и, как истинный джентльмен, поспешил к даме с целью помочь ей выйти из салона. Дама, правда — видимо, как истинная леди — слегка поупиралась всеми четырьмя конечностями, и мне пришлось взять ее за плечо и еще раз помочь выйти.

До брюнетки дошло, что это конечная и дальше мы не поедем, а главное — что упираться, собственно, смысла нет. Поэтому она покинула-таки салон и обозрела местность взглядом кошки, которую только что грязно домогалась мышка.

— Что это? — пискнула она, закончив осмотр. — Куда ты меня завез?

— Это гаражи, — объяснил я. — Здесь тебя искать не будут. Честное октябрятское.

— Ты что — больной?!

— С чего ты взяла? Я же о тебе беспокоюсь, глупенькая. Ты погляди, в какое место я тебя привез! Ручная работа, почти Фаберже! Памятник архитектуры, натурально. Так что наслаждайся. Я тебя здесь на пару деньков запру, думаю, за это время успею все уладить. А потом приеду и освобожду. В смысле — освобожую… Короче, выпущу.

— На два дня? — всхрапнула она. — Ты точно больной! Что я тут буду делать два дня?

— Я же сказал — получать эстетическое удовольствие. Развиваться духовно. Если не хочешь архитектурой любоваться — займись танцами. Музыки, правда, нет, зато ты можешь сама себе подпевать. Стены толстые, все равно никто ничего не услышит.

Я подвел ее к воротам Генахиного гаража и принялся возиться с замком.

— А ты?

— Ты хочешь спеть на два голоса? — удивился я. — Да без вопросов. Вот я через два дня вернусь — и споем.

Дверь распахнулась, и я ввел даму внутрь. Допускаю, что там было сыро и бегали пауки, но это не повод вырываться так, как начала вырываться она. Пришлось взять ее за задницу и плотно прижать к себе. Получилось очень сексуально, хотя я ничего подобного не имел в виду. Вот честное слово. Просто в таком положении ей было гораздо труднее трепыхаться.

— Пусти! — прошипела она, уперевшись мне в грудь кулачками.

— Ты на меня слушай. Я диспозицию объясняю. В углу — тахта. В погребе — жратва и даже, говорят, бражка есть. Удобств, извини, нет. Так что придется в ведро. Хотя бы вот в это, — я придвинул ногой ближайшее. — Так что располагайся.

И отпустил ее. Потому что: а) она уже успокоилась; и б) я надеялся, что до нее дошла неотвратимость уготованного мною.

Вероника действительно не стала делать поползновений в сторону освобождения. Я больше скажу — она даже не отодвинулась от меня. Так и стояла, сложив кулачки на моей груди. Правда, теперь не отталкиваясь, а прижимаясь. И голову на плечо мне взгромоздить попыталось. Что, впрочем, у нее не получилось — росточком не вышла. Но это ее ни фига не смутило.

— А если с тобой что-нибудь случиться? — спросила она тем самым голосом, который пленил меня в самом начале знакомства.

— Тогда мы не будем петь дуэтом, — я пожал плечами. — Тогда тебе придется брать ломик и долбать стену. День упорного труда — и ты на воле.

Брюнетка подняла голову и заглянула мне в глаза. От этого взгляда у меня в штанах снова предательски зашевелилось либидо. А потом ее руки поднялись и обвились вокруг моей шеи.

— Не оставляй меня здесь одну, ладно? — страстно прошептала она. — Не уезжай! Здесь мерзко и страшно. Я боюсь.

— И кто там собирался на меня за изнасилование подавать? — у меня охрип голос. Куда-то на задворки сознания отодвинулись и ножик, и происшествие на пригородном шоссе. Брюнетка была так близко, что сложно было думать о ней, как о подсадной утке. Тем более, что здесь и сейчас она уже не была уткой. — Полагаю, это мне подавать придется.

И, подняв Веронику на руки, я понес ее к тахте. Ведь все по любви, правда? А на случай биологической экспертизы у меня в заднем кармане брюк был заныкан презерватив.

6

От Генахиного гаража я отъезжал, похожий на мыльный пузырик. Такой же переливчатый и раздутый светлыми эмоциями. Давно за собой заметил — сделаешь человеку приятное, и самому хорошо становится. Я приложил массу усилий, чтобы Веронике было не так тоскливо ожидать меня в течение двух дней. И, кажется, преуспел в этом. Вероника, надо отдать ей должное, в долгу не осталась, снабдив меня в дорогу кучей приятных воспоминаний.

Мыльным пузыриком, как оказалось, быть приятно. Раньше никогда об этом не задумывался, теперь вот сподобился. Сияй себе радужной пленкой, да радуй окружающую среду. И все вокруг кажется таким же переливчатым и беззаботным. Словно и не было в моей жизни ни дурацкого ножика, ни Маленького Бори. Сплошная красота. Лишь бы никто булавкой не проколол.

Только, блин, прокололи. Стоило выехать на бульвар Молодогвардейцев у площади Коммунаров — и я влип в огромную пробку. Впрочем, в тот момент я еще не понимал, что сияющий мыльный пузырик прихлопнули самым беспардонным образом. Лишь слегка попортилось настроение, не более.

Чтобы выяснить, какого рожна на центральной улице собралась такая очередь, я забрался на капот. С него, не совру, видно немножко дальше, чем с высоты моего роста.

И я увидел. Только увиденное меня не порадовало. Потому что метрах в двухстах прямо по курсу стояла громада ЗиЛа-131. Исходя из того, что он расположился поперек дороги, именно на его долю выпала честь стать причиной затора.

Я матюгнулся. Какого хрена? Кто пустил грузовик на центральную магистраль? Такие монстры должны были объезжать бульвар десятой дорогой. Главный начальник города еще о прошлом годе такое постановление объявил. И, насколько я знаю, гаишники старались это постановление выполнять. Вернее — следить, чтобы все остальные выполняли. Гаишники — они люди небезгрешные, но по центральной магистрали гонял из дома на работу и обратно тот самый начальник города. Который не любил, чтобы ему под ноги попадались большегрузные автомобили. Если таковые все-таки попадали под ноги, то почти тут же под руку главному начальнику попадалось городское ГАИ. Короче, полнейшие любовь и взаимопонимание. А самое главное — водители большегрузов, слегка побухтев для порядку, уже через месяц успокоились, потому что привыкли пользоваться объездными путями. Ну, то есть, привыкли все, кроме этого, крутившего баранку сегодняшнего ЗиЛа.

Исходя из того, что виновником оказался такой монструозный представитель отечественного автопрома, я запросто вычислил, что стояние в пробке продлится довольно долго. К тому же, вокруг места аварии суетилась куча народу и сверкали несколько мигалок — верный признак того, что ДТП серьезное.

Я не первый день в такси. У меня вся жизнь по формуле «время = клиент = деньги». Мне в пробках стоять противопоказано докторами. Когда такое случается, я всеми правдами и неправдами стараюсь покинуть эти места. Чаще получается — если получается — неправдами и даже с нарушением ПДД. В глубине души я тяжело переживаю свое несовершенство, но поделать с собой ничего не могу. В таксерскую кровь это въедается, как угольная пыль в кожу забойщика.

Вот и сейчас я решил, что самое время нарушить ПДД. Благо, возможность была — я стоял в крайнем ряду, и пробку можно было объехать по площади. И я совсем уже собрался прыгать с капота, когда в просвет, на мгновение образовавшийся между многочисленными человеческими фигурками, увидел нечто, заставившее мой мыльный пузырик, и без того изрядно поблекший, лопнуть навсегда.

Нечто, увиденное мной, было бледно-розового цвета. А во все огромной Российской Федерации была только одна машина бледно-розового цвета.

Я таки спрыгнул с капота. И я таки нарушил ПДД. Но не для того, чтобы вырваться из пробки — напротив, чтобы подобраться ближе к ее эпицентру.

Бросив машину у внешнего кольца любопытствующих, я начал протискиваться к месту аварии. Но толпа мешала, путалась под ногами и не давала двигаться вперед. Я скрипел зубами от ярости и нетерпения, однако поделать ничего не мог.

Наконец мне удалось достичь точки, с которой более или менее четко просматривалось то, что творилось у искореженных машин, и я завороженно застыл, наблюдая за происходящим.

Собственно, ЗиЛ пострадал не очень, что меня ни капли не удивило. Я бы даже сказал — он не пострадал вовсе. Не считать же вогнувшийся на пару сантиметров мощный металлический бампер. Да и с водителем этого самого ЗиЛа, судя по всему, все было в относительном порядке. Лишь небольшая ссадина на лбу, лениво сочащаяся кровью. Два гаишника прижали его к крылу машины и что-то с жаром втолковывали о святости человеческой жизни, а главное — о необходимости соблюдать постановления городского главы. Для наглядности они время от времени делали выразительные пассы руками. Водила на них внимания не обращал. На его лице, лице потомственного мазурика, вообще никаких эмоций не было. Полнейшая отрешенность. Плевал он и на человеков, и на городского голову. Ну, чистый Будда.

А вот бледно-розовому такси, которое интересовало меня куда сильнее, пришлось не сладко. Можно выразиться и жестче, но честнее — ему были кранты. ЗиЛ наехал на него в буквальном смысле. И даже едва не переехал. Соответственно, с теми, кто находился в салоне, можно было прощаться, даже не заглядывая внутрь.

Но заглянуть пытались. Видимо, ни одну из четырех дверей естественным способом открыть не удалось, поэтому спасатели орудовали гидравлическими ножницами, вскрывая крышу.

— Не, — авторитетно заявил мужик справа от меня. — Зря мучаются. Все равно там одни трупы. А если кто и выжил, то зря — всю жизнь теперь на таблетки работать будет.

Я сильно пихнул мужика плечом — а нечего болтать лишнего, — и, когда того отмело в сторону, протиснулся еще немного вперед.

Спасатели и их добровольные помощники тем временем совладали с четырьмя стойками, отогнули крышу и теперь осторожно извлекали из салона первое тело. Это оказалось девушка, судя по виду — очень молодая. Хотя и не поручусь — лицо было ярко и густо измазано кровью. Но фигура была нескладная, угловатая. Как у пятнадцати-шестнадцатилетних.

Девушку отнесли к машине «скорой помощи» и, аккуратно поместив на носилки, прикрыли простыней до подбородка.

— Ты гляди, живая! — сказал за моей спиной все тот же мужик. Неугомонный, гад. Я хотел было развернуться и сказать ему что-нибудь глубокомысленное или стукнуть по чему-нибудь очень интимному, но не успел — прогремел выстрел.

Неожиданно, разумеется. Сегодня все, чему я был свидетелем, происходило неожиданно. Я уже начал привыкать к этому.

Толпа отхлынула. Даже спасатели, менты и медики предусмотрительно отодвинулись от бледно-розового такси. Потому что выстрел прозвучал именно оттуда.

Я не стал сдавать назад вместе с окружающими. Я жадно впился в изуродованную машину глазами, потому что наверняка знал, у кого там был пистолет. Гипотетически ствол мог быть и у пассажиров, но я гипотез не строил. У Бэка ствол был наверняка.

Я не ошибся. От сильного удара изнутри водительская дверь распахнулась. Бэк не зря стрелял. Он пробивал заклинивший замок — и своего добился. После чего плашмя выпал из машины и пополз, цепляясь за асфальт обеими руками, в одной из которых так и сжимал памятную «Берету». Я удивился — по всему выходило, что его должно было намертво зажать между баранкой и сиденьем, да и ноги заклинить в нижнем отсеке. Ан нет. Чудеса, оказывается, еще никто не отменял.

Окружающие, в том числе и менты, завороженно следили за ним. И никто даже не сделал попытки отобрать ствол. Массовый гипноз, честное слово. А Бэк, не обращая на окружающих никакого внимания, продолжал ползти. И проделал таким макаром добрых пять метров, после чего бессильно распластался на асфальте. Как-то само собой подумалось, — и, бьюсь об заклад, не только мне, — что это все. Пять метров — его нынешний предел. Последние силы на них израсходовал. И больше ничего не сможет. Но нет. Он таки сумел приподнять голову. И выстрелил еще раз.

Толпа, начавшая было растревожено гудеть, когда он перестал ползти, снова подалась назад. А у водилы ЗиЛа, который вместе с обоими окружившими его ментами наблюдал за происходящим с открытым ртом, на груди стало расползаться пятно. На фоне синей футболки оно было поразительно, режуще, темным.

— Мастерство не пропьешь, — сказал я за Бэка, потому что был уверен, что он в этот миг думает ту же мысль.

Мужик с лицом заядлого уголовника ударился спиной о крыло своего грузовика и стал медленно сползать на асфальт. Где и застыл, привалившись спиной к колесу и свесив голову набок.

И только после этого все взорвалось всеобщим движением. И я в том числе. Сбросил с себя оцепенение и наперегонки с ментами рванул к Бэку.

Менты успели первыми. Один из них пинком отбросил пистолет, который, впрочем, моему коллеге был уже без надобности. А вот что делать дальше, они не знали. Столпились над телом, как стадо баранов, и тупо пялились на него. И, не простояв даже минуты, стали рассасываться по другим точкам — работы у них хватало. А почти мертвый безоружный гражданин — это уже не по части ГАИ, правильно?

Я снова предпринял попытку пробраться к Бэку, но один из ментов преградил мне дорогу. Я попытался обойти его с фланга, но он разгадал маневр и снова встал передо мной. Непроходимый, как Великая китайская стена перед гуннами, честное слово! Молоденький парнишка с наивными голубыми глазами. Зато с погонами летехи.

— Кто такой? — спросил он абсолютно лейтенантским голосом. — Чего надо?

— Кореш у меня там, — я указал в сторону Бэка. — Тоже таксист.

— И что? — спросил летеха. И вдруг, набрав полные легкие воздуха, проорал: — А ну пошел отсюда! — после чего добавил спокойным, даже слегка скучающим тоном: — Понабежали здесь. Любопытные…

Я быстро огляделся. Его вопль, вопреки ожиданиям, всеобщего внимания не привлек. Не до того людям было. Да и то сказать — обстановка нервозная. Авария, убийство… Подумаешь, нервы у кого-то сдали, на крик сорвался. Обычное дело.

Бессовестно пользуясь всеобщим безразличием, я аккуратно взял лейтенанта за отвороты форменного кителя и рывком подтянул к себе. Он оказался на полголовы ниже, и мне пришлось шипеть куда-то в район его лба. Получилось весьма впечатляюще.

— Ты что, цыпа, проблем захотел? — издалека начал я. — Или ты забыл, из чьей кормушки кушаешь? Или думаешь, что меня мундир твой остановит? Да ни хрена подобного. Я дурной, понял? У меня даже справка есть.

Лейтенантский лоб покраснел. Наверное, покраснел и весь лейтенант. Он сделал шаг назад и осторожно отцепил мои пальцы от кителя. И я понял, что этот раунд выиграл. Нокаутом. Мент, говорю, был совсем молодой. Наверное, он только-только выбрался за стены училища и еще не знал, кто из чьей кормушки кушает и тому подобные тонкости этой запутанной жизни. Наверняка он знал одно — что в лицо не хочет. А то, что я, при моем нынешнем состоянии первобытнообщинного аффекта был способен устроить ему это милое развлечение, лейтенант, видимо, не сомневался. Вселенский по своим масштабам блеф удался на славу.

— Ну… — неуверенно проговорил мент, — только из-за того, что вы его коллега… Можно сказать, друг…

Чтобы подбодрить парня, я вытащил две купюры, и, не вникая в их содержание, переместил оные в нагрудный ментовский карман. Добавив на словах:

— Лучший друг.

— Тем более, — на порядок увереннее сказал тот. — К тому же мы — автоинспекция и убийствами не занимаемся.

— Золотые слова, — похвалил я и уже беспрепятственно просочился мимо. По пути с грустью подумав, что вот так примерно и происходит совращение несовершеннолетних, ментов, чиновников и прочих категорий граждан с неустойчивой психикой. И я, выходит, этому по мере сил содействую. Нехорошо, Михаил Семенович. Ай, как нехорошо! Мне внезапно стало стыдно. За все. За бутылку водки, выпитую три дня назад. За все нарушенные ПДД. За совращенную душу юного летехи, которой теперь прямая дорога в ад. И я тут же дал себе зарок, что в следующей жизни переквалифицируюсь в праведники. На чем и успокоился.

Бэк, пока суть да дело, наскреб в себе еще немного сил, перевернулся на спину и теперь лежал, глядя в небо немигающим взглядом. Со стороны одной из «скорых» в его сторону примеривались бежать два типа в белых халатах и с носилками. Видимо, санитары. Их нервно подбадривал еще один обладатель халата, оснащенный вместо носилок кофром. Очевидно, доктор.

— Бэк! Ты как? — спросил я, присев на корточки рядом.

Он повернул голову и теперь смотрел на меня все тем же немигающим взглядом. Я, было дело, усомнился — узнал ли? Но, оказалось, он просто вникал в смысл сказанного. Когда же смысл вопроса дошел до него, растянул губы в улыбке и неожиданно внятно проговорил:

— Для умирающего — нормально. На удивление. Я этого мудилу завалил?

— Похоже на то.

— Мастерство не пропьешь! — он с весьма довольным видом продублировал мою мысль. — Это Кара работа, Мишок. Его шестерка. Прямо на меня выскочил… Обидно, друг! Я в этот раз ни одного правила не нарушил, елы-палы! Он со встречки на меня полез. Что с клиентами?

— Девчонка жива.

— А батя ейный?

Я обернулся в сторону «скорой». Второе тело, которой только что извлекли из машины, лежало рядом с каретой, полностью накрытое простыней.

— Хана ему.

— Жалко.

— Ты, Бэк, извини, если сможешь. Это были мои проблемы.

Он закашлялся, отвернул голову в сторону и сплюнул кровь на асфальт. Потом сказал:

— Не пори ерунды. Ты думаешь, это моя первая терка с Эдиком? Я же тебе говорил — у меня с ним давно несрастухи прут. Все к этому шло. Все. А тут он еще откуда-то узнал, что это я Маленького Борю кончил. Понимаешь? Так что разговора с ним у меня не получилось. У себя-то он зассал разборки устраивать. Шестерку вот подослал. Так что и ты, Мишок, поосторожнее. Охотиться на тебя будут. Всерьез и по-настоящему.

— Да я за четыре часа привык уже.

Бэк не ответил. Предыдущая длинная речь утомила его, и теперь он отдыхал, снова уставившись в небо. К тому же наконец приползли санитары. Один из них взял меня за плечо и оттолкнул в сторону. Грубо и незатейливо. Я потерял равновесие, но успел опереться на руку и не упал. Изрядно разозлившись, вскочил и зло вытаращился на подошедшего, намереваясь что-нибудь сказать. Или даже сделать.

— Отойди! — сказал санитар.

— Ему волноваться сейчас нельзя! — встрял из-за его спины доктор.

— А никому волноваться нельзя, — я исподлобья оглядел их. Санитар, видимо, понял, что дело пахнет керосином, а потому поспешил загладить предыдущую бестактность, сообщив извиняющимся тоном:

— Нам на носилки его перегрузить надо.

Я раздумал затевать скандал. Он был прав. А что толкнул — так это все от нервов.

Бэка переложили на носилки и прикрыли простыней. Потом подняли и понесли к «скорой». Рядом семенил доктор. Я попытался пристроиться с другой стороны, но он вытянул в мою сторону руку и возмущенно пискнул:

— Куда вы? Я же сказал — нельзя!

— Не говорил ты ничего подобного, — возразил я.

— Уйди на хрен, медик! — поддержал меня и Бэк. — Надоел, в натуре. Хоть одна знакомая харя перед смертью.

— Слышал, да? — я выпятил челюсть в сторону доктора. Тот махнул на меня рукой — мол, делайте, что хотите — и дальше семенил уже молча. Я перевел взгляд на Бэка. — Ты, Бэк, погоди умирать. Медицина сейчас из говна конфетки лепит.

— Из такого говна уже ничего не слепишь, Мишок, — усмехнулся Бэк посеревшими губами. — Ты мое тело пощупай. У меня только руки действуют. Ниже пояса — желе. Я, когда полз, чувствовал, как оно за мной по земле переливается. Как у осьминога. Противно. — Он помолчал, потом добавил: — А Кар на Свердлова, 79 живет, Мишок. Ты этот адресок подальше объезжай. Береженого бог бережет. Черт, а подыхать-то как не хочется!

— Перестань, — сказал я. — Ты пока в порядке. Видишь, даже в сознании. Даже разговаривать можешь.

— Прикольно, — Бэк обращался уже не ко мне. Он снова задумчиво таращился в небо. — Чувствую, что внутри все перемолото, а боли нет.

— Болевой шок, — подсказал доктор. — Это случается. Когда слишком большой поток боли, мозг просто отказывается ее воспринимать. Так бывает. Это болевой шок.

— Болевой шок, да, — Бэк усмехнулся и снова посмотрел на меня. — Как раз то, что мне сейчас нужно. Я все-таки везучий, да, Мишок?

И умер. Не выгибал спину, не издавал предсмертных хрипов, не пускал струю крови изо рта. Просто опал, как опадает пивная пена в бокале. Только мгновенно. И все.

— Готов кондитер, — прокомментировал санитар, шедший замыкающим. Доктор на ходу натянул простыню на лицо Бэка. А я остался стоять на месте. Бежать за носилками больше было уже незачем.

Ко мне подкрался тот самый молодой лейтенант, которого я совсем недавно посредством взятки лишил невинности, и сочувственно вытянул губы трубочкой.

— Да, — сказал он. — Жизнь.

— Смерть, — зло бросил я, развернулся на пятках и направился к машине. Я вовсе не имел в виду еще раз оскорбить молодого мента. Просто бесило лицемерие. Какое право имел он, желторотый, вытягивать губы трубочкой и бормотать что-то о жизни, в которой он еще совсем не разбирался?

Но мент решил, что так просто не даст мне отделаться от него. Догнал и схватил за локоть.

— Стойте! Вы куда?

— Поеду работу работать, — я даже не стал останавливаться. Высвободил руку и продолжил движение. — Или поеду напьюсь. Не знаю. Решу, пока ехать буду.

— Но вы свидетель! — плаксиво сообщил лейтенант.

— Свидетель чего? Я видел, как Бэк умер, а самой аварии я не видел. Я позже подъехал. Так что до свидания.

И уселся в машину. А мент остался стоять, лупая на меня своими голубыми, наивными, как у ребенка, глазами.

7

И где бы, вы думали, я находился через десять минут после этого? А напротив особняка на Свердлова, 79. Через дорогу от него. Бэк сказал, что не стоит светиться у этого дома. Но это сказал Бэк. У меня же было свое мнение по поводу данного адреса. И была причина появиться здесь. Причина нарисовалась аккурат в тот момент, как душа Бэка покинула его тело.

Я жаждал общения. Причем, не абы с кем, — на сей счет я парнишка привередливый, — но с гражданином Зеву, как бы глупо не звучала его фамилия. Я был зол, и во мне кипела ярость. Кипяток бил в голову и мешал думать. Я даже больше скажу — думать я не пытался вообще. А зачем, если мысль в голове уже оформилась? Она была одинока и по этой причине предельно ясна. Я хотел поскорее повидаться с тварью, которая угробила моего друга.

Припарковав машину у обочины, я обозрел открывающуюся перспективу. Та, между прочим, ни разу не впечатляла. Трехэтажный особняк — это он только на словах трехэтажный особняк. А на деле — гипертрофированный спичечный коробок, поставленный на попа. С крышей, окнами и дверями. Никаких архитектурных изысков. У Кара, похоже, была напряженка с фантазией. И это радовало. Поскольку вселяло надежду, что и во всем остальном он будет предсказуем, как биссектриса.

Единственным внешним украшением этого архитектурного убожества была ограда. По всему периметру усадьбы вместо забора были густо насажены молодые вязы, за которыми явно кто-то тщательно следил — они были аккуратно подстрижены, а снизу даже побелены. Чтобы, значится, мыши по зиме не попортили.

Однако и с оградой, такой красивой и ухоженной, тоже было не все в порядке. Потому что по середине ее, как раз напротив входных дверей особняка, какой-то идиот приспособил металлические ворота. Допускаю, что сами по себе ворота были прекрасны, как Алферова в «Трех мушкетерах», поскольку были ручной работы (это я не про Алферову, хотя ее тоже на поток не поставили; что, между нами, напрасно), и все в изящных завитушках. Но посреди зеленых насаждений они выглядели несколько инородным телом. Я не хочу сказать — как слон в посудной лавке. Я хочу сказать — как ложка дерьма в бочке меда. Так будет нагляднее и честнее.

Зато на одном из столбов, к которым крепились ворота, прилепили небольшую коробку переговорного устройства. Недолго думая, я пересек дорогу и остановился перед ним.

Динамик, лампочка индикатора питания и кнопка вызова. Все предельно просто и, должно быть, до крайности функционально. Чтобы проверить это, я вдавил палец в кнопку. Не то, чтобы я слишком умный — просто давить на лампочку индикатора было слишком даже для меня.

Переговорник ожил практически сразу, но пару секунд работал вхолостую. Видимо, хуцпан по ту сторону ограды собирал в кучу словарный запас, чтобы приветствовать визитера по всем канонам гостеприимства. Так подумалось сначала. Оказалось, я ошибся. Канонами даже не пахло.

— Кто? — прохрипел динамик.

Я задумался, соображая, что ответить на этот простой вопрос. Так ничего и не придумав, сказал мало, но по существу:

— Я.

— А «я» — это кто?! — динамик захрипел на порядок злее.

— «Я» — это я. Мешковский Михаил Семенович.

— Какой, в жопу, Семенович? Тебе чего надо, урод? — вот на этом самом месте я и заподозрил, что каноны гостеприимства здесь никто соблюдать не собирается.

— Мне Зеву надо, — я тоже решил быть предельно откровенным. — И не очень-то я урод. Теткам нравится.

Динамик изменил голос. Теперь он был немного живее и много неприятнее.

— А по какому вопросу?

— По сугубо таки личному, не по трубочке будет сказано.

— А пошел бы ты знаешь, куда? Ты в рыло не хочешь?

— Нет, — возразил я. — Я Зеву хочу.

— Вали отсюда, одноглазый, — посоветовал динамик и отключился. Так что я совершенно уже напрасно промямлил в него:

— Я не одноглазый. Я…

Сообразив, что болтаю с бессловесной железякой, а значит — первый кандидат в психушку, я снова нажал кнопку. Ноль эмоций. Попытка номер два тоже провалилась. Изрядно распереживавшись по этому поводу, я изо всей силы треснул по динамику кулаком. Лампочка индикатора помигала и погасла. Переговорник умер навсегда.

Продолжая истекать праведным негодованием, я пересек дорогу в обратном направлении и попытался отыскать в машине монтировку, верную подругу таксера. Но на привычном месте, под сиденьем, подруги не лежало. Это открытие неприятно поразило меня. Пришлось собрать мозги в кучу и попытаться понять, как такое могло приключиться. Не без некоторого напряжения, но ответ я нашел — монтировка осталась на месте моего незапланированного рандеву с Маленьким Борей. Я запустил ею в лоб шустрого хуцпана, и она срикошетила в кювет. А я в кювет не спускался, потому что туда спускался Бэк. Но спускался не за монтировкой, а за хуцпаном. Монтировка ему была без надобности, потому что в тот момент, надо полагать, у него и своя имелась. Не «Береттой» же, случись что, колесо бортировать.

Я внезапно почувствовал себя, словно голый мужик на Красной площади в день Первомайской демонстрации — беспомощным и беззащитным. Перспектива переть на штурм с голыми руками, почему-то, не улыбалась.

Хотя сама идея штурма выглядела такой заманчивой, что я даже слегка утихомирил свой гнев и попытался начать думать. И придумал.

У меня таки было оружие. Тот самый трофейный нож. Не бог весть что, конечно, но все лучше, чем голые руки.

И, вынув его из бардачка, я снова пошел к воротам. С полным осознанием своей пролетарской правоты взял их за прутья и с силой потряс. Но взаимности не добился. С тем же успехом можно было попытаться потрясти космодром «Байконур», взяв его за бетон взлетной полосы. Ворота стояли мертво, как старинные часы.

Я снова начал потихоньку заводиться. Нервы, черт бы их драл. Вот уже несколько часов кряду разные люди и предметы пытаются достать меня разными способами. Все вокруг течет и изменяется совсем не так, как я того хочу. Понятно — тут и статуя Давида разнервничается, и Голиаф в гробу перевернется.

Плотоядным взглядом я смерил заросли вязов. Но тут же отмел эту мысль — чтобы брать штурмом данный рубеж, нужен был не нож-выкидуха, а, как минимум, бензопила. Однако в средствах я был ограничен.

Ругаясь похабными словами, я снова перебежал дорогу. Не-ет! Если Миша Мешковский чего-нибудь замыслил, он себе уши на затылке узлом завяжет, но своего добьется. Чего ради эти шлимазлы решили, что смогут остановить меня с помощью железных ворот да пары сотен вязов-недорослей?! Дудки!

Машину я постарался поставить как можно ближе к изгороди. Получилось весьма неплохо. Во всяком случае, мне хватило, чтобы, забравшись на крышу, перемахнуть через деревца.

Прыжок тоже удался. А вот с приземлением вышла закавыка. Какая-то скотина, влюбленная в ботанику по самое «не хочу», — возможно, та самая, что баловалась разведением вязов, — высадила розы как раз там, где завершался мой полет. Розы разрослись, и я сильно оцарапал руки и морду. А пока выбирался, даже брюки и рубашку слегка порвать умудрился. Но особо расстраиваться не стал — я ведь почти добился своего. Передо мной лежала финишная прямая, в конце которой маячил главный приз — свидание с господином Зеву. О дальнейшем как-то даже не думалось.

Выбравшись на булыжную дорожку, я решительно потопал к дому. Краем сознания отметив, однако, что не ошибся в своих выводах — главным украшением этого ансамбля была флора. Внутри это было особенно заметно. Клумбы и газоны разбиты почти идеально. А цветы — очень красивы. Даже не смотря на мое падение в розовый куст. Иное дело, что в данный момент я был слегка не в том состоянии, чтобы прочувствовать красоту окружающего ландшафта на всю его глубину. В данный момент меня ждали великие дела. И я шел их вершить.

Браво протопав по дорожке, я поднялся на широченное крыльцо. И остановился. Потому что массивная дверь, не дожидаясь моего подхода, распахнулась навстречу, выпуская трех братков. Все, как один — лысые, что коленки. Двое, к тому же — фиксатые, а третий — весь в наколках. Ну, да я ведь не к Ростроповичу в гости шел, да?

Браток в наколках сделал на шаг больше остальных и оказался со мной нос к носу. Видимо, вожак стаи, решил я, и принялся ждать, какие от него поступят предложения. Однако сперва он решил поделиться со мной кое-какими наблюдениями. Что прозвучало примерно следующим образом:

— Не, ты все-таки дурак, одноглазый.

— Я не дурак, — возразил я. — И не одноглазый. Это просто так кажется. Иллюзия.

— Да-а? — удивился он. — А какого тогда хрена ты сюда вперся?

— Мне Зеву нужен. Я хочу ему глаз выбить.

— Да-а? — снова удивился наколотый. — А у тебя есть, чем?

— А то! У меня есть руки. А из рук растут пальцы.

— Да ты богат! А у нас, прикинь, есть ноги. Круто? И мы тебя сейчас этими ногами бить будем. Еще круче?

— А у меня еще вот что есть, — я вынул нож и щелкнул кнопочкой, выбрасывая лезвие. — И я вас сейчас резать стану.

— А у нас вот что есть, — сказал наколотый и вытащил из-за спины пистолет. — И ты нас резать не станешь.

Я понял, что словесная перепалка зашла в тупик. Вынь я сейчас из-за пазухи автомат — и они достанут гранатомет. А ворвись я сюда на танке — и из дверей уродливого особняка выкатят противотанковую пушку. И так далее, по нарастающей. Пора было с этим завязывать и переходить к более конкретным действиям.

И я перешел. Шагнул вперед, намереваясь выбросить вперед руку с ножом, но увидел летящую в меня откуда-то сбоку подошву впечатляющего размера, и решил увернуться. Реакции-то — хоть на рынке торгуй. Не зря меня Тюменцев четыре года, как клоп, доставал. И я сделал два быстрых шага назад. Но не подрассчитал — крыльцо внезапно кончилось, и я осыпался вниз. Вместе со всей своей реакцией. И ударился головой. И увидел звезды. В частности, созвездие Южный Крест. Оказалось — красивый, падла. А потом наступила темнота.

8

Из темноты я выплывал медленно и шикарно, как мышиная королева из канализационного люка. Сперва в башку проник чей-то ненавязчивых гундеж, потом сознание подкинуло мысль, что, собственно, я могу уже и глаза открыть, и даже конечностями пошевелить.

Шевелиться я не торопился. Мало ли кто притаился справа-слева-сзади? Может, ему мои телодвижения по нраву не придутся. Тюкнет чем-нибудь по затылку — и снова прощай, сверкающая явь. В последнее время слишком многие и слишком часто пытались проделать это со мной. Лучше поостеречься.

А вот глаза я приоткрыл. Чуть-чуть. Чтобы даже тот, гипотетический, который наблюдал за мной справа-слева-сзади, ничего не заметил.

Приоткрыл — и снова зажмурился от удивления. Потому что, оказалось, я сижу в собственном такси. Правда, на пассажирском сиденье. То есть, я был жив и даже вполне здоров, если не считать легкой ноющей боли в затылке. Видимо, там была шишка. Но шишка — фигня. Главное, что меня не стали убивать сразу. И даже руки не связали. Что, безусловно, странно, но меня устраивало более, чем полностью.

Я посидел немного, свыкаясь с этой мыслью, потом снова открыл глаза. То, что я находился в собственной машине, я уже выяснил. Оставалось выяснить, где находилась машина.

Оказалось — на каком-то пустыре, по которому то тут, то там были разбросаны короткие ленточки металлических гаражей. Значит, недалеко от крупного жилого массива. Зато подальше от любопытных глаз. И мне почему-то подумалось, что это неспроста.

И как только мне так подумалось, я решил, что самое время послушать, о чем же гундят те, чьи голоса все это время так настойчиво лезли мне в уши. Прислушался. И буквально через несколько секунд понял, что тема для обсуждения у них была преинтереснейшая.

— Нельзя его здесь мочить! — сказал первый голос.

— Да какая разница, где мочить? — лениво протянул второй голос. — От Кара на этот счет указаний не поступало. А здесь нормально — народу нет, выстрела не услышат.

— Идиот! — визгливо сказал третий голос. — Ты его что — стрелять собрался? Ясно же было сказано — кончать так, чтобы у ментов вопросов не возникло. Мы сегодня одного таксера уже вальнули. А он, сука, стрельбу устроил. Мусора и так уже землю грызут. Если мы этого терпилу пристрелим — Кару вообще жопа приснится. Нет, валить нужно так, чтобы был несчастный случай.

Собственно, из этого разговора я понял три вещи. Во-первых, что в живых меня оставлять не собираются, во-вторых, что привезли меня сюда относительно недавно, раз еще не успели договориться относительно причины моей смерти. Ну, и в-третьих, стало ясно отчего мои руки-ноги не связаны. Их было, как минимум, трое, причем, похоже, при пистолетах. Чего ж им меня, убогого, бояться?

Второе меня беспокоило постольку, поскольку. Куда больше я был озабочен первым. Умирать не хотелось. Ни от пистолетного выстрела, ни в виде несчастного случая. И вот тут мне на руку могло оказаться третье.

— И что ты предлагаешь? — все так же лениво спросил первый голос. — Аварию ему устроить?

— Нет, — сказал третий. — Аварию — это возни много. У меня получше мысля есть. Нужно его водкой по самые гланды залить. А машину поджечь. Хрен придерешься — нажрался и сгорел. Курил в машине, а бычок упал. И никаких следов.

Придумано было неплохо. За исключением того, что я не хотел заливаться водкой по самые гланды. И не потому что трезвенник, а потому что в последний раз. Впрочем, мое согласие или несогласие обладателей гундящих голосов не интересовало.

— Нормальная мысль, — сказал первый.

— Нормальная, да, — согласился третий. — Сыч, у тебя пойло в машине есть? Тащи бутылку. И канистру с бензином прихвати. Для лучшего усвоения.

Потом зашуршали шаги. Я внутренне подобрался. В конце концов, у меня был козырь, о котором они даже не подозревали — я присутствовал здесь уже не только в качестве тела.

Шаги затихли совсем рядом с машиной. И обладатель первого голоса сообщил:

— Он еще в ауте, Желтый.

Я мысленно усмехнулся. Вот, значит, кому выпала честь устранить меня. Королю без полномочий, хахалю Вероники. Но, судя по тому, что я успел узнать о нем, как-то не верилось, что он сумеет справиться с поставленной задачей. Потому что жалковато выглядел образ Желтого, сформировавшийся в моей голове. Короче, мы еще повоюем. С таким противником это можно.

Вторая порция шагов прошуршала и затихла рядом. Щелкнула, открываясь, дверь. Я слегка приоткрыл глаза, чтобы быть в курсе происходящего.

— Ну-ка, давай его вытащим, — сказал Желтый и, просунув руку в салон, сгреб меня за шиворот. Не нагибаясь. А фигли лишние калории тратить, да?

Лучше бы он их потратил, натурально. Целее был бы. Но — на «нет» и суда нет. Я взял его за руку и с силой дернул на себя.

Желтый со всего маху врезался в машину. Наверное, ему поплохело. Но, поскольку повторенье — мать ученья, я продублировал прием. После чего, прикрываясь обмякшим телом, как щитом, выбрался из машины. Не будут же они стрелять в целого короля, каким бы липовым он ни был.

Они и не стреляли. Стояли и удивленно лупали на меня глазами. Один — в паре метров, еще двое — метрах в пятнадцати. Эти стояли рядом с белой «Короллой», и в руках уже имели стволы. Не совсем растерялись, стало быть.

Я заломил Желтому руку за спину и вынул у него из-за пояса ПМ. Не бог весть что, но у его корешей, насколько я мог судить, были такие же. Так что, завяжись перестрелка, мы окажемся в равных условиях.

Наведя ствол на того, что стоял поближе, я скомандовал:

— Вали к своим. Скачками.

Тот послушался и ускакал. Люблю таких.

— Ты чего удумал? — прохрипел Желтый.

— Еще не знаю, — честно признался я. — Поживем — увидим. А вы пока рассредоточьтесь, парни. Чтобы я каждого по отдельности и в полный рост видел. — Они послушно растянулись в одну линию. Мне понравилось, и я продолжил. — А теперь очень медленно и нежно, двумя пальчиками. Берем огнестрельное и выбрасываем, на хрен. Оно вам больше не понадобится.

Их, говорю, было трое. Двое умных, а третий, как в сказке, дурак. Пока его дружки избавлялись от оружия, он вскинул руку с пистолетом на предмет попасть мне в голову. Я выстрелил первым и прострелил ему ляжку. Дурак выронил ствол и сам упал рядом.

— Идиот, — прокомментировал я. Потом сказал тому, что был поближе: — Пушку от него ногой отодвинь, пока он снова глупости делать не начал.

Меня послушались, и я, уже ничего не опасаясь, оттолкнул Желтого от себя. Тот, мелко семеня ногами, пробежал метров десять, но так и не упал.

— Ну вот, — удовлетворенно заметил я. — Теперь можно и пообщаться.

Желтый повернулся ко мне и вытянул руки ладошками вперед.

— Послушай, мужик! — сказал он. — Мы ничего плохого не хотели тебе сделать!

Наивный, как Вини Пух, которому меду захотелось. Впрочем, он же не знал, что я в курсе их размышлений относительно способа моей кончины.

— Мило с вашей стороны, — важно надув щеки, кивнул я. — Ты чутка в сторону отойди, чтобы я твоих корешков целиком видел, а то я их только по частям наблюдаю.

Желтый сделал вид, что я все это время молчал в тряпочку и, вместо того, чтобы освободить сектор обзора, сделал шаг в мою сторону.

— Нет, правда! Я просто хотел задать тебе пару вопросов.

— Я сказал — в сторону, а не вперед, — напомнил я. — Ты что, бананы в ушах таскаешь? И заткнись, на хрен. Сейчас моя очередь спрашивать.

Вы будете смеяться, но он снова шагнул в мою сторону. И снова попытался толкнуть речугу:

— Мы…

Но дальше я слушать не стал. Надоело, в самом деле. О чем и сообщил, очень раздельно и отчетливо выговаривая слова, чтобы, значит, до самых непробиваемых смысл дошел:

— Вы. Будете отвечать. На. Мои вопросы. В сторону!!!

Последнюю фразу я, натурально, проорал. И подкрепил ее из пистолета, выстрелив Желтому под ноги. Тот подпрыгнул вверх и тут же отскочил к своим дружкам. После чего с укоризной, хоть и несколько визгливо, заметил:

— Осторожнее ты! У тебя же рука дрогнуть может!

— Запросто, — я не стал спорить. — Я вообще стреляю хреново. Могу целиться в землю, а попасть тебе в голову. Случайно. Так что на твоем месте я бы не рисковал. Давай-ка по вопросам пробежимся. У меня их за сегодняшний день много накопилось. Впечатление — что вся ваша шобла за мной по городу гонялась. Какого хрена?

— В смысле — «какого хрена»?! Кар приказал!

— Ух ты, ешкин пес! Им Кар приказал. А своя башка на плечах есть?

— А у тебя она есть?! — совсем сорвавшись на визг, предъявил мне Желтый. М-да. С таким голосом — и в короли пролез. Что-то тут нечисто, гадом буду. — Если бы ты на автовокзале перо Фунту отдал — вообще никаких проблем у тебя бы не было!

— А не успел я. Меня по лицу сразу бить начали. Попросили бы по-человечески, глядишь, и срослось бы все.

— Так Фунт — он дурной! Он всегда сразу в морду лезет!

— А я всегда защищаться лезу. Я тоже дурной.

— А на хрен вы Маленького Борю и Глобуса завалили? — Желтый, похоже, не очень усвоил, что в данной ситуации банкует не он. Поначалу, после выстрела, вел себя смирно, а теперь впал в истерику и решил засыпать меня претензиями. Я потихоньку охреневал от такого развития событий, но перебивать не торопился. Может, чего дельного скажет. — Да Боря для Кара — как правая рука! Они вот с таких вот вместе! — и он даже показал, с каких. — Боря Кару дачки на тюрьму носил, чалочки засылал! А вы его замочили.

— А вы Бэка замочили! — не выдержал я. — А если бы Бэк не пристрелил Борю, тот пристрелил бы меня. Короче, я так понимаю, что мы с Каром теперь кровники.

Моя тирада подействовала на Желтого отрезвляюще.

— Ты волну не гони, — пробурчал он, заметно сбавив обороты. — Кар тебя запросто привалить мог, когда ты к нему вломился. Он этого не сделал, потому что ему лишняя мокруха ни к чему. Он нож забрал, и все. Так что я бы на твоем месте зарылся куда-нибудь и не отсвечивал, пока о тебе совсем не забудут.

— Вот я сейчас уеду, ты встанешь на мое место и будешь зарываться, сколько влезет, — согласился я. — А мы с Каром — кровники. Я сказал. Он зря меня не прикончил, пока была возможность. Мне на нож плевать, я с ним за Бэка поквитаться должен. А то, что он обо мне забудет — это ты бабе своей на ночь расскажешь, если свидитесь. Ни фига он обо мне не забудет, все равно достать постарается. Между нами, Желтый, я слышал, о чем ты тут со своими парнями трепался. И про водку по самые гланды, и про канистру с бензином, — и я скосил глаз на эту самую канистру, которая сиротливо стояла у заднего колеса «Волги». — Так что не хрен мне про короткую Каровскую память заливать. Ты лучше давай-ка — канистру мне в багажник, бутылку — в салон. Все равно вы это добро на меня израсходовать собирались. И аккуратно, чтобы я не нервничал.

Желтый подчинился. А что ему еще оставалось делать? Я отошел шага на три в сторону, чтобы не мешать его передвижениям, и наблюдал, как он медленно и осторожно выполняет поручение. Если бы, ко всему, он делал это молча — цены б ему не было. Но, видимо, молчать было выше его сил.

— Слышь, — сказал он. — А там, за городом, еще двое были — Жеребец и девушка, Вероника. Где они?

— Ну, ты силен! — удивился я. — Может, тебе еще код от банковской ячейки назвать? Перебьешься. Я Мальчиш-Кибальчиш по жизни. Я военные тайны свято храню. К тому же, я вообще не в курсе, где ваш Жеребец. Его Бэк увез.

— Да плевать мне на Жеребца! — Желтый поставил канистру в багажник и захлопнул его. — Про Веронику скажешь?

— Любопытство — не порок. Только я тебе не скажу. Пока. Может, потом как-нибудь. Вот с Каром разберемся, с тобой помиримся. Возьмем бутылочку, я тебе и расскажу про Веронику. Все, вали к своим.

Он снова послушался. Но вопроса с Вероникой не оставил. Шел и стонал:

— Слышь, ну не по-пацански это! Я на все твои вопросы ответил, а ты мне не хочешь сказать, где Вероника!

— Ты меня, падла, еще полечи — что по-пацански, а что не по-пацански, — усмехнулся я.

— Да чего тебе — в лом сказать, что ли? Я же тебе все рассказал.

— А не так много ты и рассказал, нечего пальцы растопыривать. Ты даже не сказал, что это хитрый за нож такой, раз Кар из-за него задницу надрывает.

— А ты не спрашивал.

— А я и не обязан спрашивать! Ты должен перепугаться и сам все выложить! А уже потом с Вероникой своей приставать.

— Ну, я не знал, — промямлил Желтый. Мне захотелось заржать, но я сдержался. Вместо этого еще раз напомнил вопрос:

— Так что за нож?

— Ключ это. От сейфа.

— Ну, я примерно так и думал. А в сейфе что?

— Бабло из общака.

— И что? — недоверчиво усмехнулся я. — У Кара знакомого медвежатника нет? Чушь порешь, Желтый. А чушь отчаянно визжит.

— Ничего не чушь! — оскорбился он. — Просто Кар не хочет, чтобы в сейф кто-то чужой рыло задолбил!

— Типа, чтобы бабло не сглазили?

— Не знаю, — Желтый посмотрел на меня исподлобья. — Может, у него там, кроме бабла, еще что-то лежит. Может, компра на братву. Может, еще что. Короче, Кар боится, чтобы до сейфа раньше него кто-нибудь не добрался. Ну скажи про Веронику, а?

— Достал. Потом. Считай, что про сейф я тебе поверил. Теперь попробуй рассказать, кто Кару Бэка сдал? Откуда он узнал, что это Бэк Маленького Борю пристрелил?

— Не знаю, кто. Просто позвонили и сказали, что это его работа. Кар разозлился. Он на твоего Бэка давно злой был. Сказал, что этого таксера сраного пора кончать. Что ты от меня еще хочешь?

— Хочу, чтоб ты пистолетики ногой аккуратно в мою сторону перебазировал. И это… У меня патронов мало, так что, если что — буду стрелять в твое хрупкое колено. Но могу промахнуться и отстрелить пиписку. Так что Вероника тебе не очень нужна будет.

Желтый внял предупреждению. Прошелся перед строем и пинками направил все три ствола в моем направлении. После чего хмуро посмотрел на меня:

— Все?

— Шагов на пять отойди, а то глаза мозолишь.

Он послушно выполнил и это, так что я без помех собрал стволы — впрочем, благоразумно не сводя глаз с троицы — и побросал их в салон. После чего уселся за баранку и помахал остающимся рукой.

— Бывайте, пацаны. Не скучайте. Можете в картишки перекинуться, можете этому придурку, — я указал на раненного, — ногу попытаться вылечить. Все в ваших руках. — И завел машину.

— Эй! — тревожно закричал Желтый. — А про Веронику-то ты не сказал!

— Потом! — отмахнулся я. — Сразу ведь предупредил, что про Веронику — потом!

И уехал. Предусмотрительно проехав мимо их машины и пару раз выстрелив в колесо. Желтый стоял и смотрел мне вслед, и вид у него при этом был, как у Мухи-Цокотухи, потерявшей ту самую свою единственную денежку, на которую, стало быть, уже невозможно купить самовар. Но мне было его ни разу не жаль.

9

Сказать, что я пребывал в приподнятом настроении — ничего не сказать. Возбуждение буквально распирало меня. Настолько, что я боялся — как бы глаза не полопались. Или, скажем, барабанные перепонки из ушей пузырями не выпучились. Жутковатое будет зрелище.

Понять мое состояние — много ума не надо. Во-первых, во мне еще не утихли чувства, вызванные гибелью Бэка, а во-вторых, я только что в одну калитку обыграл целую команду, выставленную Каром. И вполне обоснованно чувствовал себя если и не суперменом, то, по крайней мере, кем-то, кому по силам послать супермена. Можно на хрен, а если не понравится — то и в нокаут.

Теперь главной задачей было направить весь этот мощный поток энергии в нужное русло. Загвоздка состояла в том, что я не знал, в какое именно. Основной целью был Кар, да. Но как к нему подобраться — вопрос. Обилие огнестрельного оружия, случившееся у меня после свидания с Желтым и его парнями, в решении этого вопроса не помогало. Обладай я таким арсеналом во время первого визита — даже задумываться не стал бы. Схватил по стволу в каждую руку, в зубы и в левую ногу — и на правой поскакал штурмовать неприятельское логово. Почему нет? Ведь поскакал же, имея при себе всего лишь нож. Но тогда я был слишком взбаламучен происшествием на бульваре Молодогвардейцев. Мозг не работал, работали инстинкты. Что не всегда хорошо. Но целительный удар башкой о землю, полученный при падении с крыльца, да еще неторопливая беседа с Желтым остудили мой пыл. Инстинкты не без сожалений и воркотни заползли в привычные норы подсознания, а по поверхности мозга заползали какие-никакие мысли. Одна из которых прозрачно намекала, что налет на особняк Кара в стиле одинокого ковбоя-психопата к положительному результату вряд ли приведет. Конечно, вломись я в трехэтажный особняк с пистолетом в каждой руке и начни стрелять направо и налево — это будет очень кроваво и доставит массу неприятностей уборщикам, которым придется оттирать со стен ошметки мозга вместе с кровью. Но и только. Мне от этого будет ни холодно, ни жарко. Главным образом потому, что большая часть этих крови и мозга окажутся моими. А мне как-то не хотелось оставлять ни то, ни другое в незнакомом месте. Да и в знакомом, признаться, тоже.

Добираться до Кара предстояло каким-то другим, более изощренным способом. Каким именно — вот на этот вопрос мне и предстояло найти ответ.

Но на это требовалось время. Чтобы не терять его понапрасну, я решил совместить приятное с полезным — то есть, подкрепиться чем-нибудь сытным и, по возможности, вкусным. С каковой целью и тормознул у небольшой придорожной кафешки.

Девица на раздаче откровенно скучала. Все шесть столиков внутри были заняты, но посетители, по случаю жары, потребляли исключительно пиво. Так что работы у нее почти не было.

Поставив на прилавок дежурный термос, я сказал:

— Налей-ка мне сюда кофе. Крепкий. Ложку сахара на ложку кофе. И покушать с собой что-нибудь сообрази.

— Чего? — лениво спросила она. Забавная такая. Как будто это я им меню составляю, натурально.

— Ну, не знаю, — я пожал плечами. — Хоть супчика, что ли, в ладошки плесни. Похлебаю в дороге.

Девица округлила глаза. Видимо, таких заказов ей еще не поступало.

— В ладошки? А рассчитываться как будешь? — спросила она. Очень логичный, надо сказать, вопрос. Я даже спорить не стал.

— Тоже верно. Тогда бутербродов пошинкуй. Штуки три. Справишься?

— Конечно, — в ее голосе, не совру, прозвучало облегчение.

— Действуй, — подбодрил я.

И через пять минут, снаряженный литром кофе и тройкой бутербродов с ветчиной, я уже сидел в машине и шевелил мозгами относительно того, как поближе подобраться к Кару. А заодно проводил инвентаризацию. То есть, собрал все четыре пистолета в кучу, один оставил себе, а из остальных повынимал обоймы и, обтерев тряпкой, выбросил в кусты. Не с собой же их таскать, в самом деле. Свой экземпляр я засунул под сиденье. Обоймы — тоже.

Осмотревшись и приметив бутылку водки, из которой меня собирались залить по самые гланды, я решил, что на заднем сиденье ей не место. Нечего смущать мою ранимую и податливую душу. А потому переместил ее в багажник — подальше с глаз.

Разобравшись с трофеями и парой бутербродов, я подумал — а почему бы, собственно, третий не съесть, перебравшись поближе к особняку Кара? Когда еще у меня в башке что-нибудь дельное вытанцуется. А так — противник все время будет под наблюдением. Глядишь, еще и подбросит какую-нибудь зацепку на интересующую тему. А жрать бутерброды — без разницы где, правда ведь?

И я поехал к особняку.

Пристроив машину метрах в семидесяти не доезжая ворот (оно, вроде, и из окон особняка не должно в глаза бросаться, и в то же время обзор у меня оставался неплохой), я вернулся к трапезе. Оставалось только жрать, ждать и думать. Из этих трех компонентов либо ожидание, либо раздумья рано или поздно должны были дать результаты. Я надеялся на это.

И оказался прав. Первым опоросилось ожидание.

Ворота распахнулись и выпустили «Ленд Круизер». Весь тонированный и очень важный. Он выбрался на дорогу и сразу припарковался у обочины. Я закрыл крышку на термосе и отложил его. Не потому, что насторожился в ожидании чего-то серьезного, а потому что уже наглотался жидкости, что твой кит. Аж в ушах булькало.

Получилось — как раз вовремя. Из ворот вышли Желтый, который, получается, уже успел вернуться, и еще какой-то тип в белых брюках и расстегнутой до пояса рубашке. Среднего роста, но плотный и с солидным брюшком. Такой вполне мог оказаться Каром. Вот тут уж я действительно насторожился.

А когда этот пузатый продемонстрировал Желтому нечто, издали весьма напоминающее злополучный нож, я перестал сомневаться и завел машину.

Кар положил нож в карман, хлопнул своего шестерку-короля по плечу и скрылся в «Крузаке». Внедорожник отлип от обочины и покатил вперед. Я увязался следом.

Держась на благоразумном отдалении, я прикидывал, куда мог направиться Кар с этим ножиком. Вряд ли сейф с деньгами и, возможно, с компроматом на братву, он держал где-то вне особняка. Так какого рожна он поперся куда-то?

Ничего дельного по этому поводу не придумывалось, и я в конце концов махнул рукой. Какая разница? Может быть, у него дела, и даже с ножом не связанные? А нож он взял с собой, потому что больше не собирался рисковать, доверяя его кому попало. Такое объяснение было ничуть не хуже любого другого.

Между тем «Крузак» свернул на грунтовку, которая, если мне не изменяла память, вела к одному из старых, закрытых давным-давно кладбищ, и покатил вперед, весело подпрыгивая на ухабах. Я удивился, но повернул за ним. Негоже бросать начатое на середине. И неважно, что при этом я обнаруживал себя — две машины на дороге, которой почти не пользуются… Здесь и голову ломать не нужно. Важно другое — даже если «Круизер» забит братвой под завязку, все равно внутри находилось не больше восьми человек. Но, если судить по тому, что машина даже не просела, ее население было гораздо меньше. И другого случая пообщаться с Каром в присутствии столь немногочисленной свиты мне просто не представится. Нужно было на все сто использовать этот.

Уже не таясь, я догнал машину Кара и нагло уселся на хвост. Пусть понервничает.

Нервничать они не стали. Вместо этого, стоило нам отъехать подальше от заселенных мест, остановились, перегородив дорогу. Мне пришлось сделать то же самое.

Из «Крузака» вылез некто, похожий на колобка — раза в два толще вовсе не худого Кара, честное слово — и, переваливаясь уточкой, потрюхал ко мне. Ни намека на оружие у него я не заметил. Это, правда, еще ни о чем не говорило. К тому же я не знал, что держали в руках оставшиеся в салоне. Мне просто было не видно, а потому я решил, что еще не время накалять атмосферу. Просто сложил руки на баранке и принялся ждать развития событий.

Колобок подкатился ко мне и, слегка согнувшись, заглянул в окно.

— Здорово, придурок! — поприветствовал он. — Ловко мы тебя?

Я молча посмотрел на него. Кто кого ловко — это еще надо посмотреть. Пьеска-то только-только началась. Но разжевывать это колобкообразному я не стал. Если не дурак — сам догадается. А если дурак — то так ему и надо.

Колобок, однако, истолковал мое молчание по-своему.

— Молчишь? — усмехнулся он. — Понял, что дурак, да? Поздно понял. — И о слегка развлекся тем, что просунул в окошко руку и дернул меня за нос. Не скажу, чтобы я был в восторге от этого жеста интимной близости, но возражать пока не стал. Колобка несло. И перекрывать ему речевые шлюзы было рановато. — Небось, думаешь, когда это мы тебя выкупить умудрились? А мы тебя не выкупали, да. Мы сразу знали, что ты за нами едешь. Да тебя спалили еще когда ты у коттеджа торчал! Твоя лайба за сегодня всем глаза замозолила, — и он снова дернул меня за нос. И я снова промолчал. А колобок восторженно хрюкнул: — Даже если бы и не знали — все равно сразу бы засекли. Такие хвосты как дважды два срисовываются. Не умеешь ты клиента пасти, придурок!

И он снова просунул в окошко руку. Подозреваю, с прежней целью — поразвлечься. Ну, чувства переполняли человека. Бывает.

А вот мне изрядно надоела эта его привычка. И я решил ее искоренить. Самым радикальным образом. Взял колобка за протянутую конечность и повторил трюк с Желтым. Только в усовершенствованном варианте. Поскольку колобкообразный стоял в позиции «раком», то при ударе о машину серьезно ушиб мозговой отсек, собрал в кучу глаза у переносицы и, похоже, потерял сознание. Даже, наверное, упал бы на землю, не придержи я его за руку. Он мне был еще нужен — в качестве живого щита, прикрывающего от сидящих в «Круизере». Хотя, признаться, задача оказалась не из простых — держать практически на весу совсем не легкое тело, одновременно пытаясь вынуть из-под сиденья пистолет. Повозиться пришлось несколько дольше, чем мне виделось сначала.

Но я справился. И, получив статус вооруженного и в полной мере опасного, с силой толкнул от себя и дверь, и привалившегося к ней снаружи колобка, по возможности быстро выпрыгнул из салона. Именно выпрыгнул — как спортсмены в воду сигают, птичкой — и сразу постарался слиться с окружающей средой.

Стоило мне сделать это, со стороны «Крузака» затрещали выстрелы. Я тоже начал стрелять — как ни быстро все происходило, а в открытом окне внедорожника успел разглядеть морду Кара вместе с частью туловища и одной из конечностей. В эту цель я и метил. Всю обойму всадил.

Попасть на лету по сидящей мишени оказалось неожиданно легче, чем сидя — по летящей. Такое заключение я сделал после того, как Кар уронил и пистолет, и руку, сжимавшую его, а потом и вовсе лег лицом на ребро приспущенного бокового стекла. То есть, натурально, я в него попал. А он в меня — нет.

Вскочив на ноги, я метнулся к «Круизеру». Если внутри были еще люди, — а они были, один-то уж точно, ведь рулил же кто-то машиной, — с ними требовалось срочно разобраться. Пока они не разобрались со мной.

По пути я подобрал пистолет Кара. Патронов в нем было явно больше, чем в моем, потому что в моем их совсем не было — отправляясь в полет, я, ясное дело, забыл прихватить с собой запасную обойму. Ну, да ничего — «Крузака» я достиг беспрепятственно, открыл пассажирскую дверь и заскочил внутрь. Водила там действительно был, и до моего появления он отчаянно пытался проникнуть в бардачок. Но от волнения путался в собственных пальцах и у него ничего не получалось. Сказывалось то, что мужичок был водилой, а не хищным киллером, к примеру. И, как только я обрисовал свои контуры внутри машины, он поспешно выскочил из нее и помчался прочь, звонко цокая по камням подковками дорогих ботинок.

Стрелять ему вслед я не стал. Именно потому, что он не был хищник, а даже, в какой-то мере, собратом по баранке. Вместо стрельбы решил полюбопытствовать — что же так влекло его в бардачке.

Оказалось, ни много, ни мало, «Маузер». Лежал себе, и поблескивал революционной яростью металлических деталек. Я вынул его и подивился тяжести любимого оружия чекистов. Хорошая игрушка. Раритет, натурально. Засунув «Берету» Кара и свой пустой ПМ сзади за пояс брюк, с «Маузером» в руке я выбрался наружу. Пришла пора знакомиться с Каром. Вернее, с его телом. Но тут мне подумалось, что я, прости, господи, изрядный лопух. А как иначе, если за все это время ни разу не вспомнил о колобке. Тот уже сто раз мог расстрелять меня, если имел, из чего. А если и нет — кинул бы метко камнем, и дело с концом. Но пока колобок не спешил делать вообще ничего, и я продолжал благополучно не помнить о нем. Досадное упущение. Которое нужно было срочно устранить.

Решив отложить рандеву с телом держателя общака на более поздний срок, я бегом направился к колобку. Тот продолжал валяться у «Волги», не подавая никаких признаков жизни. Что, впрочем, неудивительно — подбежав и перевернув тело на бок, я обнаружил у него в спине пару дырок. Не повезло дядьке. Кар удружил, гадом буду. Стрелял в меня, попал не в меня. Колобок, если и не был мертв, то готовился предстать перед Великим Маниту с минуты на минуту — с легкими, полными крови, долго не живут.

Оставив невезучего толстяка лежать, я вернулся к «Крузаку» и открыл дверь, из окна которой свешивалась часть моего, с недавних пор, злейшего врага. Тело выпало из машины, расположившись наполовину на земле, наполовину — ногами — в салоне.

Будь он живой, ему было бы неудобно. Но он живым не был. Я угодил в него трижды — в живот, через дверь, в плечо и в голову — под глаз. Это был неплохой результат, если учитывать мои невысокие показатели в стрельбе. Во всяком случае, Кару хватило.

Я присел перед телом и охлопал его карманы. В одном из них обнаружился проклятый нож, который, предварительно будучи протестирован на наличие ключа, переместился в мой карман, а еще в одном — бумажник. Вынув его, я обнаружил там паспорт и кучу баксов. Ну, может, и не совсем кучу, но — около тысячи. Баксы я пересчитывать не стал, а вот в паспорт заглянул.

Оказалось, документ был выдан некоему Штейнману, Льву Аароновичу. И, судя по вклеенной фотографии, пристрелил я именно его, а вовсе не Зеву, Эдуарда Николаевича. Обидно, да?

Автоматически засунув бумажник в карман, я потер подбородок. Все, от начала до конца — подстава. У Кара, оказалось, дело охраны себя, любимого, было поставлено серьезно. Не только бритые наголо телохранители, но и двойники. А также, видимо, тройники и удлинители.

Я призадумался. То, что еще недавно казалось царским подарком судьбы, обернулось пшиком. Охоту на Кара приходилось начинать сызнова. Ну что ж; во всяком случае, я ничего не потерял.

Втащив в машину тело Штейнмана, я проделал то же самое с колобком, который к тому времени, как я и предсказывал, успел благополучно почить в бозе, не перенеся переизбытка крови в легких. После чего воспользовался реквизированной у Желтого канистрой с бензином, а заодно и его идеей, обильно полив внутренности «Крузака». Канистру оставил там же, в багажном отделении. Оторвав от рубашки колобка полоску ткани, я поджег ее и пристроил так, чтобы огонь не сразу добрался до бензина, дав мне возможность убраться подальше. Потом закрыл все двери и действительно поспешил убраться подальше — кормой вперед, пока не нашлось подходящего для разворота пятачка.

И не надо мне говорить, что можно было не поджигать «Крузак». Я слишком наследил в нем. Ползать по всему салону, стирая следы своего пребывания — идиотизм, все равно что-нибудь пропущу. Огонь же сожрет все.

Я отнюдь не кровожаден, если дело не касается еды. Между прочим, я тоже не был в восторге от того, что оказался здесь и сейчас. Я не против бы вместо этого лежать дома, в теплой постели, желательно с Вероникой под боком. Или не с Вероникой — любой другой дамой подходящего возраста и внешности. Но я был в салоне «Волги», быстро удаляющейся от пылающего «Круизера». И мне предстояло сделать сегодня еще кое-что. Менее приятное, нежели лежание в постели.

И, как подтверждение этого, далеко позади громыхнул взрыв.

10

На часах было без десяти восемь. Как ни остро стояла проблема встречи с Каром, но мне нужно было срочно сделать еще одну вещь. А именно — съездить в гараж на предмет прохождения процедуры пересменки. Кар — он никуда не денется, даже наоборот. Он опять глупо и самонадеянно лишился ножа, из-за которого заварил кашу, и теперь сам будет искать встречи со мной. Я, раз уж ситуация повернулась таким боком, торопить события не собирался. У меня появилась возможность самому выбирать и место, и время встречи, и этим просто необходимо было воспользоваться. Но это — немного погодя. А пока — пересменка.

В боксах уже никого не было, когда я подъехал. Лишь Вахиб, механик, стоял перед третьими воротами и методично натирал промасленной тряпкой палец за пальцем, пытаясь добиться идеально грязного состояния.

Я вылез из машины и подошел к нему. Вахиб искоса посмотрел на меня и снова переключился на пальцы. Процесс натирки был куда интереснее меня, двуного, всего лишь одного из шести миллиардов. Но, соблюдая приличия, механик все-таки поинтересовался:

— Отработал?

— Вроде того.

— Машин нормальный? Газ, тормоз? Колес не спустил, нет?

— Нормальный, — кивнул я. — Газ, тормоз, колес — все нормальный. А что, в гараже никого уже нет?

— Минут десять разъехались все.

— А Ян здесь? — Ян Литовец был моим сменщиком, и именно ему я должен был передать машину. Впрочем, на сегодняшнюю ночь у меня были несколько иные соображения по этому поводу.

— Был здесь, — меланхолично протянул Вахиб. — Где-то ходит. Вместе с Комиком где-то ходит. — Комик был сменщиком Бэка. Приехал принимать транспортное средство, но транспортного средства, получается, уже не существовало в природе. Вместо него была лишь жалкая куча искореженного металла. И, вспомнив о Комике, Вахиб загрустил. Посмотрел на меня повлажневшими глазами и сказал: — Вот Бэк, да? Был человек — и нет человек. Хороший человек нет!

Я развел руками. Сказать по этому поводу у меня ничего не имелось. Вахиб был прав. Что до остального, то оно уже свершилось и Бэка не вернуть. Единственное, что еще можно сделать — отомстить за него. Но ведь я именно этим и занимался последние несколько часов, разве нет?

— Ладно, — вздохнул я. — Пойду, черкану в журнале, что смену сдал.

Вахиб не ответил. Да я и не ждал ответа. Через калитку в воротах просочился в бокс и направился к закутку, в котором имел обыкновение проводить время завгар Макарец.

Он и в самом деле был там. Длинный и очень неприятный. Сидел за столом и, высунув от усердия язык, разглядывал журнал. Спорю — порнографический. Иначе с чего это вдруг Макарецу приспичило его прятать, стоило мне вырулить из-за угла? К тому же на что-нибудь другое у завгара ума не хватит. Даже на комиксы — там ведь тоже картинки нужно логической цепочкой выстраивать. Про что-нибудь научно-популярное я вообще молчу. С порнухой проще — разглядывай себе похабные фотки, да пачкай трусики. Все равно жена потом постирает.

— Мешковский! — напомнил мне Макарец мою фамилию. — Ты на пятнадцать минут опоздал.

— Да ладно тебе, Василич, — кусаться с ним сегодня не хотелось. Хотя нас и связывало взаимное чувство зубодробительной — в прямом смысле — антипатии. — Пятнадцать минут и королям прощают. А я простой таксер. Давай сюда амбарную книгу.

Макарец подвинул в мою сторону журнал актов сдачи-приемки транспортных средств и внимательно проследил за тем, как я ставлю в нем подпись. Потом подозрительно осведомился:

— А выручку? Зажать хочешь?

— Господь с тобой! — я слегка, запоздало припомнив, что накануне Макареца с какого-то перепугу назначили ответственным еще и за это дело, вынул из кармана деньги и положил перед завгаром. Тот внимательно пересчитал выручку и снова уставился на меня.

— Что-то маловато, Мешковский.

— Прокурор добавит, Василич, не ссы, — успокоил я. — Клиент не пер сегодня. Бери, что есть.

Он вписал в журнал сумму и ткнул пальцем в нужное место:

— Вот здесь еще распишись.

Я расписался и, полагая, что разговор закончен, пошел было прочь. Но не тут-то было. Макарец, видимо, обозленный тем, что я не дал ему в полной мере насладиться шедеврами порнографического творчества, решил отомстить мне путем морального убийства моего мозга. С каковой целью и увязался следом.

— Вахиб машину смотрел?

— Смотрел, — я, не оборачиваясь, махнул рукой. Если Макарец решил совершить смертоубийство моего мозга, это еще не значит, что я позволю ему воплотить задуманное в жизнь. — Газ, тормоз, колес. Все смотрел.

И пошел дальше. Пока Макарец соображал, к чему бы еще придраться, вынул сигарету и засунул ее в рот. Курить в боксах было якобы нельзя, хотя курили все, кому не лень. Не лень, как ни странно, было всем, кроме Макареца. Который вообще сосал только карамельки. Или не только? Между прочим, интереснейший вопрос. Не мешало бы провентилировать его с парнями. Но это успеется. В данном же случае, даже зажав меж зубов сигарету, я ее не прикуривал, правда? Но завгар получил свой законный повод, чтобы потявкать, и злорадно сообщил мне то, что я и без него знал:

— Здесь курить нельзя!

Натурально, дебил. Я обернулся, взял его за грудки и медленно подтянул поближе.

— Слышь, Василич. Ты меня сегодня не зли. Ты сегодня выбитым зубом не отделаешься. Я тебе башку откручу и в московский «Спартак» вместо мячика продам. Усек?

Я проговорил это спокойно, даже не повышая голоса. После чего отпустил Макарецову одежду, развернулся и потопал к выходу.

— Прикуривать не вздумай! — обиженно тявкнул он мне вслед.

— Изыди, упырь, — бросил я через плечо. И прикурил.

Вахиб по-прежнему торчал у ворот бокса. Но уже не один. Рядом с ним, засунув руки в карманы, грустно переминались с ноги на ногу Ян и Комик.

— Здорово, парни! — сказал я, присоединяясь к общей группе. — Где пропадали?

— Нигде не пропадали, — угрюмо бросил Ян. — По двору шарахались. Я тебя ждал, Комик — Бэка. Я вот дождался.

Вахиб решил, что в пальцы втерто уже достаточное количество черного отработанного масла и больше стремиться не к чему, и скрылся в гараже. Мы некоторое время молча переводили кислород, потом Комик посмотрел на меня тяжелым взглядом.

— Ты, говорят, видел, что там с Бэком случилось?

— Кто говорит? — я удивился. Никого из наших парней на месте аварии я не наблюдал. Разве что в пробке кто торчал? В таком случае — почему не подошел? — Кто говорит, Комик? Там, кроме меня, наших не было. А самой аварии я не видел. Умер Бэк при мне, это да.

— Суки! — утробно проворчал он.

Я не обратил на это ворчание никакого внимания. Я решал, как лучше приступить к делу, которое замыслил, отправляясь на пересменку. Дело касалось меня, Литовца, и нашей общей, в силу профессиональной необходимости, «Волги». Слегка поразмыслив, я попер напролом.

— Слышь, Литовец, — сказал я Яну. — У меня к тебе предложение. Давай ты сегодня не будешь на нашей лайбе по городу гонять? Опасно это.

— Давай, — хмыкнул он. — И деньги тоже ты за меня зарабатывать будешь — давай? И двух моих пацанят, плюс толстушку жену — тоже ты кормить-одевать будешь. Не, а че? Я не против.

Ян, конечно, литовец, и прибалтийская сдержанность есть его отличительная черта, можно даже сказать — особая примета. Но когда он думает, что ему на хвост норовят наступить, он становится колючим. Сейчас, видимо, был именно такой случай. Я тяжело вздохнул. Я даже в мыслях не держал наступать ему на хвост. Но пойди, объясни Яну, что я напротив — не хотел впутывать его в опасное мероприятие. Однако машина, как залог мобильности, была мне необходима. И, вынув из кармана реквизированный у Штейнмана бумажник, я протянул его Литовцу.

— Вот. Это трофейный. Я не мародер — из-за документов забрал. Сколько там бабла — не пересчитывал. Думаю, тебе хватит, чтобы ночь без работы пересидеть.

Ян с силой отбил мою руку. Вместе с бумажником, который, воспользовавшись случаем, упорхнул метра на два в сторону.

— Обидеть хочешь? — зло спросил он.

— Да ни в одном глазу.

— Если это из-за Бэка проблемы, то вместе разбираться поедем.

Я снова тяжело вздохнул, сходил за бумажником и вернул его на прежнее место. Конечно, мой жест можно было воспринять, как обидный. Но я ведь из лучших побуждений, честное слово!

— Понимаешь, Ян, — медленно проговорил я. — Это не совсем из-за Бэка проблемы. Это, скорее, из-за меня проблемы. Его и убили-то, кажется, из-за моих проблем.

— Тем более! Бэка убили, у тебя проблемы. Это уже на всех таксеров наезд получается, — заявил он. И подытожил: — Надо ехать, разбираться.

— Ян! — я таки попытался вразумить его. — Это мои проблемы!

— Твои проблемы — мои проблемы!

— Ну да, — саркастически усмехнулся я. — Плюс двое пацанят и толстушка-жена.

— А это уже чисто мои проблемы.

— Твои проблемы, мои проблемы, — разозлился я. — Вы что там, на Рижском взморье, все такие упертые?

— Я из Радвилишкиса.

— Один хрен — тормоз!

— Сейчас ударю!

— А если из тебя урода на много лет вперед сделают — это тоже твои проблемы будут?

— Мои.

— А как на счет жены с детьми?

— Послушай, Мишок! А как бы ты на моем месте поступил?

Я поперхнулся. С моей точки зрения, ход был нечестный. У меня не было ни жены, ни детей, и как бы я поступил при их наличии — вопрос вопросов. Наверное, все-таки откопал бы топор войны. Но я-то человек во всю голову больной. Я вообще всю жизнь сердцем живу. Куда оно позовет, туда и прусь. За что потом и расплачиваюсь. А Ян — он человек северный. Папа с мамой закладывали в него прагматичность еще на стадии разработки проекта. Он ведь семь раз отмеряет, а потом еще семь раз подумает — стоит ли все-таки резать? И как после этого меня с ним сравнивать прикажете?

С другой стороны, если он принял решение, значит, свои семь раз уже отмерил. И контрольные семь думок на эту тему тоже произвел. Значит, отговаривать его бессмысленно. И я с досадой махнул рукой:

— Хрен с тобой, золотая рыбка. Хочешь ехать со мной — поехали.

— Другое дело, — невозмутимо кивнул Ян.

— А ты знаешь, кто это сделал? — снова напомнил о себе Комик.

— Процентов на девяносто девять, — я внимательно посмотрел на него. Еще один мститель?

А Комик сжал кулаки так, что суставы хрустнули, и выдавил сквозь зубы:

— Я их зубами загрызу!

Точно, мститель. Я отодвинулся слегка в сторону. Стало немножко не по себе — а ну, как он решит, что, раз я присутствовал при смерти Бэка, то я в ней и виноват? И начнет загрызать меня первого. С него станется. Как-то не очень вменяемо он выглядел.

— Загрызешь, Комик, — успокаивающе пообещал я. — Какой базар — конечно, загрызешь. Ты слышал, о чем мы с Литовцем толковали? Ян хочет на разборки. Желаешь с нами?

— Желаю! — процедил он. После чего вынул из кармана нож-бабочку и ловко взмахнул им в воздухе, выбрасывая лезвие.

— Э-э, нет! — торопливо сказал я. — Так дело не пойдет. С ножом я там уже был, и меня неправильно поняли. Если ехать, то по-взрослому, как большие дядьки. Я тут за день коллекцию пистолетов подсобрал, — и, подойдя к машине, вынул из-под сиденья все три экземпляра. Разложил их на капоте и сделал широкий жест рукой. — Вот, парни. Чем богат, как говорится.

Литовец недоверчиво взял в руки «Маузер» и восхищенным взглядом оценил его со всех сторон.

— Никогда не думал, что такую пушку в руках держать буду! — сообщил он.

— Гордись! — я усмехнулся.

— Даешь мировую революцию!

— А мне и этого хватит, — хищно оскалился Комик, хватая ПМ.

Я снова нырнул под сиденье и, достав запасную обойму, протянул ее Комику:

— На, замени. А то я все патроны расстрелял. И поосторожнее с ним. А то иногда как бабахнет — уши закладывает.

— Я знаю, — Комик смерил меня тяжелым взглядом, но обойму принял. И даже заменил, не сходя с места. Старую на удивление благоразумно зафентелил куда-то за забор, где буйным цветом разрослась то ли крапива, то ли еще какой шиповник. Короче, колючая пакость, в которую даже самая отмороженная собака-ищейка не сунется.

— Ну, что? — несколько даже разудалым тоном спросил Ян. — Одна голова хорошо, а три пистолета, как говорится, завсегда лучше? Отлить на дорожку — и едем?

— Неплохая идея, — согласился я.

— Ну все, суки! — сказал Комик, не сводя влюбленного взгляда с «Макарова». — Всем хана!

Ян пожал плечами, и мы вдвоем направились к забору. Там синхронно вжикнули ширинками и стали наслаждаться процессом.

— А что с Комиком? — спросил я вполголоса. — Из-за Бэка, что ли, шизанулся? Так они, вроде, особо не корефанились.

— Хрен его знает, — так же негромко отозвался Ян. — Он весь вечер сегодня на взводе. Руки трясутся, глаза горят. Бормочет чего-то.

— Ну, Комик — он комик и есть, — резюмировал я. — Никогда адекватом не отличался. Ладно, пошли. Авось, не перестреляет нас на нервной почве.

— Дурная шутка, — сказал Ян и застегнул штаны.

— Пошути умнее, — предложил я и тоже застегнул штаны.

Мы вернулись к машине, вокруг которой нарезал круги ошалевший Комик с пистолетом наперевес, и Литовец, смерив его подозрительным взглядом, сказал:

— Ну что? Едем — значит, едем.

— Едем, — сказал и я, забирая с капота доставшуюся мне «Берету».

— Суки, — сказал Комик. — Всех перевалю.

Я зябко передернул плечами, но в машину таки забрался. Следом втиснулся Комик. Место рулевого досталось Литовцу, и мы стартовали.

Некоторое время ехали в тишине, только Комик бухтел себе под нос что-то невразумительное, в основном про тех самых сук, которых перевалит, но попадались и не менее кошмарные сюжеты, и все время вертел в руке пистолет. Я слегка опасался за его рассудок, но благоразумно помалкивал. Зато не выдержал Ян.

— Мишок, да угомони ты его! — потребовал он, недовольно посмотрев на меня через зеркало. — А то мы никуда не доедем. Живыми, имею в виду.

Я положил Комику руку на запястье. Тот повернулся ко мне и сверкнул глазами.

— Все в порядке. Я в норме.

Утверждение было спорное, но вступать по поводу него в дискуссию я не стал. Вместо этого предложил:

— Ты пистолетик-то спрячь пока. Приедем — достанешь.

Комик послушно убрал «Макарова», а Ян снова зыркнул на меня в зеркало.

— А куда приедем-то, Мишок? Куда мне, вообще, рулить?

Я было призадумался. Но ненадолго. Потому что внезапно очень захотелось сделать одну вещь. И я сказал:

— Пока — к областной больнице.

— Куда?! — Ян удивленно выпучил глаза.

— Областная больница. Там еще людей иногда лечат.

— Типа, пошутил?

— Типа, голая правда. Рули давай.

Литовец послушно поменял курс, но на всякий случай уточнил:

— А чего ты там забыл?

— Деваха там, которая с Бэком в аварию попала, — объяснил я. — Навестить ее хочу. Такая блажь у меня случилась. Типа, благословение перед битвой получить, и все такое.

— Как скажешь, командир, — Ян недоуменно пожал плечами. — Только на хрен тебе это нужно?

— Говорю же — благословения перед битвой хочу, — сказал я.

— Суки! — сказал Комик. — Всех мочить буду.

11

Я стоял на первом этаже огромного здания областной больницы и тупо пялился на табличку, на которой были перечислены доктора, кабинеты и время приема. Больше на этой табличке ни хрена не было. И вообще на всем первом этаже никого не было. Так что мне в голову даже стало закрадываться страшное подозрение — а не дурак ли я, раз приперся сюда в десятом часу вечера? как найти пресловутую деваху в восемнадцатиэтажном здании, если помочь мне в этом никто не торопился?

Не знаю, сколько бы я еще стоял у доски информации, и что бы я делал дальше, если бы из одного из коридоров не появилась медсестра. Очень лохматая и с очень помятой мордой. Колпак, под которым она старалась скрыть это безобразие, положения не спасал. Невооруженным взглядом было видно — до моего прихода медсестра дрыхла. Учитывая, что время на дворе стояло еще не позднее, это было странно. Впрочем, мне какое дело? Главное, что она все-таки отреагировала на мое появление и выползла поприветствовать.

Уставившись на меня недовольным взглядом, она поинтересовалась:

— Молодой человек! А вы что здесь делаете? Время посещений давно прошло!

Ага, сообразил я. Хлебом-солью тут и не пахнет. Но отступать без боя все же не стал.

— Скажите, милая, — вместо этого спросил я. — А где я девушку могу найти?

Она пытливо осмотрела меня. Словно мужа в магазине уцененных товаров выбирала, честное слово. Стало немного не по себе.

— Я вот девушка, — буркнула она наконец. — Только я не милая.

В первом я усомнился, второе решил принять на веру. Но про себя. Вслух же возразил:

— Милая-милая. Я в этом собаку съел. Даже две. Только мне нужна другая девушка. После аварии. Сегодня в центре города. Вы, наверное, в курсе.

— Автодорожка с тремя трупами? — слегка оживилась медсестра. Я кивнул. — В реанимации она, на пятом этаже. Только вам все равно туда…

Я не стал ее дослушивать. Неизвестно, насколько растянулась бы ее речь. Да и все, что она имела мне сообщить, я знал без нее — и то, что посетителям в реанимации делать нечего, и то, что время посещений давно прошло. А меня вот приперло. Что ж мне теперь — сдерживать естественные природные позывы? Так ведь медики сами говорят, что это вредно. И, просочившись мимо обалдевшей от такой наглости медсестры, я поскакал вверх по лестнице. Крикнув примерно со второго этажа:

— Спасибо, милая! С меня цветы и домик на Канарах.

Автодорожка с тремя трупами, как же! Трупа было всего два. Третий был совсем не автодорожка. Но непосвященным об этом знать не обязательно. Знали менты, и знали очевидцы. Но очевидцы поговорят-поговорят, да успокоятся. А менты… Я даже не знал, станут ли они раскручивать последний выстрел Бэка в отдельное производство. Возможно, водилу грузовика им будет проще списать, как еще одну жертву аварии. Впрочем, нет. Бэк стрелял из того же ствола, из которого часом ранее были убиты Маленький Боря и этот, как его… Глобус. Слишком благодатный материал. Тем более что Бэк мертв. На него и его пушку можно будет повесить все, что угодно — возразить они уже не смогут.

Я остановился на пятом этаже перед дверью, над которой светилась надпись «Реанимация» и надавил на ручку. Дохлый номер. Чужие здесь не ходят, а свои в такое время давно дома, чаи распивают.

Но остановить меня было уже невозможно. Раз я приехал сюда и даже умудрился просочиться мимо сестры на первом этаже, то с какой радости буду останавливаться, когда до цели осталось всего ничего? И я тихо, но настойчиво, принялся долбиться в стекло. Словно дятел, хотя сравнение и не радовало.

Нудное, откровенно, занятие, на которое я затратил добрых пять минут. Стучись я погромче, и меня, наверное, услышали бы раньше. Но я рассудил, что тут все-таки больница, а не бордель. Потратил кучу времени, зато сэкономил нервы больным и персоналу. Гуманист хренов.

Когда дверь наконец распахнулась, я даже отшатнулся. Не потому, что произошло это неожиданно, — хотя и это тоже, — а потому что передо мной предстало нечто, перед чем даже сестра с первого этажа выглядела писанной красавицей.

Высокая, — с меня ростом, — тощая и плоская. В очках о сорока, как минимум, диоптриях. Сообразив с десяток лет назад, что мисс мира ей не бывать, она напрочь перестала краситься и делать какие бы ни было прически. Сейчас ей было около тридцати. Она и выглядела на тридцать. Но — на очень страшные тридцать.

— Э-э… — растерянно проблеял я, глядя на нее.

— Чего надо? — голос, как ни странно, оказался много лучше внешности. Но он был злой, этот голос, так что общее впечатление не изменилось.

— Девушку повидать хотелось бы, — я, наконец, взял себя в руки.

— Имя! — потребовала она.

— Михаил! — быстро среагировал я.

— Не повезло девушке с именем!

— Это, вообще, мое имя!

— А у нее какое?

— А я откуда знаю?!

— Здрасьте! — медичка подбоченилась. Получилось не очень, потому что бедер у нее не было. Но общий смысл был понятен.

— Здрасьте, — я не стал спорить. — Да вы в курсе должны быть. Она после автодорожки, что сегодня в центре города была. На бульваре Молодогвардейцев. Где три трупа еще.

Медичка слегка оттаяла и даже позу изменила. В том смысле, что сняла руку с несуществующего бедра. За толстыми стеклами очков мелькнул огонек интереса:

— А кто вы ей?

— Кто я ей? — я слегка растерялся. — Наверное, никто. Я друг того таксиста, который вез ее и который погиб.

— А для чего вам девушка? — удивленно спросила она.

— Не знаю. Просто порыв души. Может, во мне талант открылся и я взглядом на расстоянии гематомы рассасывать умею. А может, чтобы моему другу на небе спокойнее было. Это просто импульс, эмоции, понимаете? Ну разрешите, а?

С полминуты медичка молчала. Просто таращилась на меня, и молчала. Я даже забеспокоился — а ну, как у нее внезапный приступ амнезии приключился? Что, если она сейчас из всех слов только «Наливай!» помнит?

Но медсестра заговорила. И голос ее, на удивление, стал мягким и теплым. Разительный контраст с внешностью.

— В принципе, время для посещений давно прошло, — сказала она. — И вообще у нас не принято. Постороннее лицо в реанимации…

— Кто постороннее лицо? — я не вытерпел. — Это я — постороннее лицо? Да я друг того самого таксиста, который…

— Я это уже слышала, — перебила она. — Я разрешу вам посмотреть на нее. В палату не пущу — у нас там стерильность и все такое прочее. С порога полюбуетесь, — и сделала шаг в сторону, пропуская меня.

Я протиснулся мимо нее и спросил заговорщицким шепотом:

— А где она лежит?

— В третьей палате, — медичка повозилась с дверью, запирая ее. — Я покажу.

Развернулась и пошла по коридору. Я, на цыпочках — за ней. Напротив третьей палаты она остановилась, открыла дверь и поманила меня. Я подкрался и заглянул внутрь.

Там царил полумрак. Горел только тусклый ночник. Девчонка лежала на каталке, вся опутанная какими-то трубками и проводами. Голова была повернута в нашу сторону, но глаза закрыты. Кожа на костях черепа натянулась, под глазами отчетливо проступали темные полукружья. И все это — в тусклом свете того самого ночника. Жутковатое зрелище.

— Без сознания? — спросил я.

— Спит, — пояснила медичка. — Под уколами.

Я отступил назад и прикрыл за собой дверь. Посмотрел медичке в очки, полюбовался своим искаженным до неузнаваемости отражением и, расчувствовавшись, сказал:

— Спасибо, доктор!

— Это все? — удивилась она, и между двумя короткими словами я отчетливо уловил мысль: «Какого рожна приходил?!». Но, как сказал один знакомый следак, мысль — существо эфемерное, его к делу не подошьешь и в стакан не набулькаешь. Поэтому я отреагировал только на произнесенное вслух:

— Все. Она поправится?

— Голова не пострадала — так, пара ссадин. А опорно-двигательный аппарат восстановится… Со временем. Возможно, через полгода уже танцевать будет.

— Вот и славно, — я кивнул сам себе и пошел к выходу. Медичка за моей спиной тяжело вздохнула. Я обернулся и с удивлением заметил, как она вытирает что-то пальцем под левой линзой. А бог ее знает, внезапно подумал я. Может, внутри она добрый и ранимый человек. И даже работа в медицине не сделал ее циничной, Раз вот — даже, кажется, слезу пустила. А то, что снаружи не получилась — так это случается. Обидно, конечно. Особенно, наверное, для женщины. Но главное — внутри человеком оставаться. Как в том анекдоте — Наденька Крупская тоже красавицей не была, ан вон какого парня себе отхватила! Вот и мне захотелось сказать медичке какую-нибудь банальность. Вроде того, что все равно найдется человек, который разглядит, какая она внутри. Так что пусть ждет. Главное — про макияж и прически не забывает.

Но я одернул себя. Я на войну иду, а не на вечер поэтов Серебряного века. А мужику, который идет на войну, нельзя раскисать. Вот так.

И, покинув реанимационное отделение, я побежал вниз.

Медсестра на первом этаже пребывала на боевом посту. Видимо, одного просочившегося непрошенного гостя, то есть меня, с нее хватило. Больше она таких безобразий допускать не собиралась. Сидела за стойкой и караулила вход.

Я думал получить от нее пару ласковых в спину, но она всего лишь спросила:

— Ну и как? Пропустили вас?

— Да, — откликнулся я. — Сказали — если что, заходить, не стесняться.

— А девушка как?

— Через полгода танцевать будет, — и я вышел на улицу. Пустой треп в мои планы не входил. К тому же времени и так было потрачено довольно много.

Ян и Комик терпеливо скучали в ожидании меня. Вернее, скучал Ян. А Комик снова вытащил пистолет и влюбленно изучал его с разных сторон. Интересно — с женой он так же нянькается? Если да, то она с него пылинки сдувать должна, даром, что парнишка ведет себя порой, как идиот.

— Ну, и что с ней? — поинтересовался Литовец, когда я поместил свою тушку на сиденье рядом с Комиком.

— Через полгода танцевать будет.

— А она умеет? — он завел машину и направил ее прочь от больницы.

— Придется научиться, — я пожал плечами. — Доктор сказал — будет, а с докторами спорить нельзя.

— Понятно… Слушай, а все-таки — зачем тебе это надо было?

— Не знаю, — сказал я.

— Суки, — сказал Комик, почти ласково пялясь на пистолет.

— Слушай, он меня достал уже, — вздохнул Ян. — Где он столько сук видел?

— Не знаю. Может, кинологом раньше работал? Сукам вязки устраивал, они его за это покусали. Он тебе ничего не рассказывал?

— Не рассказывал. Но на сук злой, как черт. Куда теперь ехать?

— Не знаю.

— Зашибись! — он нервно обернулся и уставился на меня. Даже его прибалтийские нервы расшатались от долгого пребывания в обществе Комика. Хотя — чему удивляться? — А ты вообще что-нибудь знаешь?

— Хотел бы узнать. Ты на дорогу смотри. Баранку держишь, а не девку мацаешь. Нужна информация, Ян. Информация нужна.

Я задумался. Действительно, просто приехать и попытаться взять штурмом особняк, как я это сделал днем, нельзя. Даже при том, что нас теперь трое и мы при пистолетах. Во-первых, Кар наверняка предусмотрел такой вариант и нас там уже ждут. А во-вторых, и мой дневной поход был чистой воды безумием. Утешало одно — я совершил его в порыве чувств, вызванных кончиной друга, а во второй раз сумел сдержать себя. Сейчас случился третий раз, и я рассуждал еще более хладнокровно, чем во второй.

Нужен был кто-то, располагающий дополнительной информацией о Каре. Знал бы — прихватил с собой кого-нибудь из четверки Желтого. Впрочем… Я повернулся к Комику:

— Где Бэк мог спрятать человека?

Комик, витавший вместе со своим пистолетом где-то в заоблачных высотах, среди сук, которых надо привалить, вопроса явно не ожидал. Он тупо уставился на меня и спросил:

— Какого человека?

— Гомо, — пояснил я. — Сапиенса. Человека разумного. Две руки, две ноги. Голова, головка. Кличка — Жеребец.

— Жеребец? — икнул Комик.

— Это кличка, — напомнил я. — Думай.

— Дома, наверное, — он пожал плечами.

— Да не дома! Я сказал — спрятать, значит, так, чтобы не нашли! Еще думай.

— В гараже?

— У Бэка не было гаража! — разозлился я. — Собери мозги в кучу!

— Может, на даче?

— Это ближе к телу, — я с облегчением вздохнул. — А ты знаешь, где она?

— Конечно. Мы по осени оттуда картошку возили.

Про картошку, конечно, важная информация. Но мне больше понравилась второстепенная — о том, что Комик знает, куда ехать.

— Чудненько! — я хлопнул Яна по плечу: — Едем к Бэку на дачу, — и, обернувшись к Комику, скомандовал: — Дорогу показывай!

12

К даче Бэка пришлось прорываться по узкой, извилистой и неудобной тропинке дачного поселка. Впереди, как наиболее осведомленный, шел Комик, которому мы по этому случаю даже фонарик вручили. Следом топал Ян, а замыкающим — я. Было темно и под ногами все время путалась какая-то трава. Путешествие притомило. На машине ехать было намного сподручнее, но, по моим подсчетам, машину мы оставили добрую пару тысяч километров назад, а сколько еще оставалось идти, ведали только бог и Комик. У последнего я и решил узнать, сколько это безобразие будет продолжаться.

— Далеко еще? — окликнул я вполголоса.

— Метров сто, — отозвался он. Умиротворенно так отозвался. Ну, а что ему? У него-то в руках фонарик. Да и вообще, после того, как мы приехали в дачный поселок, он подозрительно быстро избавился от нервозности, став на порядок спокойнее и увереннее. Даже пистолет засунул за пояс брюк. И не делал попыток его достать. Занятная метаморфоза.

— Он что — не мог к даче подъезд сделать, что ли? — раздраженно пробухтел Ян, споткнувшийся обо что-то.

— Подъезд был, — возразил Комик. — Только он его перекопал и засадил картошкой. Сказал, что сто метров — не крюк, а свежим воздухом дышать полезно.

— Какие сто метров? — проворчал я. — До Москвы ближе!

— Да пришли уже, чего вы стонете? — покровительственным тоном осведомился Комик. И действительно остановился, светя фонариком на калитку. Мы с Яном подтянулись к нему, после чего плотной группой проникли во двор.

Небольшой домик был тих и темен. Скучковавшись у крыльца, мы некоторое время напряженно прослушивали тишину.

— Ни звука, — наконец констатировал Ян. — И темнота, как у коровы в жопе.

— У негра, — поправил я.

— Ты думаешь — у коровы посветлее будет?

— Я у коровы в жопе не был, — огрызнулся я. — Я в армии был. Все то же самое, только кормят бесплатно.

— В армии я тоже был. Как думаешь, этот крендель здесь?

— Вообще без понятия, — я пожал плечами. — Войдем — узнаем.

— А как войдем? Ключ есть?

— Бэк его на притолоку клал, — свистящим шепотом сообщил Комик и принялся шарить над дверью. — Ага, вот!

Он ловко справился с замком, и мы все той же тесной группой просочились внутрь.

Помещение, как и предполагалось при наружном осмотре, было небольшим. Ко всему, еще и заставленным, причем всяким хламом. Видимо, в свое время Бэк свез сюда всю старую мебель, что досталась от родителей, родителей родителей и прочих пращуров вплоть до петровских времен. Еще и у соседей занял. В итоге здесь оказались: продавленный диван из тех, на которых поколение шестидесятников делало поколение восьмидесятников; два комода; шкаф устрашающих размеров; огромный стол о трех ногах (четвертая отсутствовала не потому, что отломалась, а потому что человеческим гением предусмотрена не была). И масса тряпья, предназначение которого уже давно не подлежало определению. Присутствовали еще три стула, но я их в расчет брать не стал — эти на общую захламленность влияли не сильно.

Но никаких признаков живого существа.

— В молоко, — прокомментировал Ян.

— Да, кажется, — согласился Комик.

— Нехорошо, — огорчился я. — Так хотелось у этого типа кое-какие подробности узнать. Слышь, Комик! А мог Бэк его куда-нибудь еще спрятать?

— Сразу не скажу, — нерешительно промямлил Комик. — Нет, кажется.

— Ну и что делать будем? — спросил Ян.

— Стоп, мужики! — у меня мелькнула мысль, и я умудрился ее не упустить. — А погреб?

— Какой погреб? — не понял Комик.

— Подземный. Должен же здесь быть погреб? Гаража у Бэка нет… Не было. А картошку с баклажанами хранить где-то надо. В городской квартире погреба не выроешь, значит, он где-то здесь.

— Мы же с ним картошку осенью в город отвозили! — напомнил Комик.

— Всю, что ли?

— Не знаю. Два мешка.

— Это на «пожрать». А хранилище должно быть здесь. Не пару же мешков он с участка собирал… А ну, светани на пол! — скомандовал я. Его упертость начинала действовать на нервы. Спорить не хотелось. Хотелось действовать.

Он послушно повел лучом по полу. И в круге света действительно обрисовалась крышка люка. Я подошел к ней и приподнял. Черный зев погреба пахнул мне в лицо потоком теплого воздуха и каким-то затхлым запахом.

— Он там? — спросил Ян. Вместе с Комиком они обступили меня и теперь тоже пялились в черноту провала.

— Да хрен его знает! Сейчас проверим, — и, сложив ладони рупором, я прокричал вполголоса: — Эй, Жеребец! Ты там? Если там, то лучше сам вылазь, гнида позорная!

Ответом была тишина. Такая навязчивая, жуткая тишина. Я такой еще ни разу не слышал. Она даже не звенела.

— Нету его там, — заявил Комик.

— Ша! — одернул я его. — Может, он в уголок зашкерился — думает, пронесет. Надо спуститься, проверить.

— Кто полезет? — спросил Ян. — У меня чего-то очко поигрывает.

— У меня не только очко поигрывает, — утешил я и вынул из-за пояса «Берету»: — Ладно. Вы подсвечивайте. Если что — стрелять не вздумайте: в меня попадете.

И начал осторожно спускаться по приставной лестнице. Фонарик, лупивший сверху, помогал мало — частично освещал ступеньки, но большей частью — мой затылок. Да еще гонял вокруг многочисленные и очень страшные тени. Все остальное тонуло во мраке. Сделалось действительно жутковато. Хотелось заклацать зубами. Если бы это помогло делу — ей-богу, заклацал бы. Но ведь Жеребца клацаньем вряд ли испугаешь. По идее-то, Бэк должен был его связать, но вот как на самом деле? Если, конечно, Жеребец действительно в погребе.

Короче, я медленно спускался, все время ожидая, что он выскочит из темноты, схватит меня за ноги и сдернет вниз. Окажись лестница раза в два подлиннее, я бы точно свихнулся. Но, к счастью, она закончилась раньше, чем мой рассудок.

Ощутив под ногами твердую поверхность, я с облегчением вздохнул. После чего вынул из кармана спички и попытался зажечь одну. Она погасла, даже не загоревшись. Попробовал другую — с тем же успехом. Пара секунд шипения да порция едкого дыма — вот и все, чего удалось добиться. Фильм ужасов во всей его неприглядной наготе. Никогда не хотел играть в фильмах ужасов, хотите — верьте, хотите — нет. А тут наяву сподобился. Бр-р!

— Комик! — прокричал я срывающимся шепотом. — Комик! Скинь фонарь!

— Ага! — таким же шепотом крикнул Комик и бросил фонарь вниз. Направив луч мне в лицо.

Я, конечно, попытался его поймать, только безуспешно — меня ослепило, и я получил фонариком по лбу. После чего он упал и, бренча, укатился под лестницу. Слава богу, не погас.

— Придурок! — обругал я Комика и потер лоб. Шишки не будет, но все равно больно. Быстро подобрал фонарик и осмотрелся.

По сравнению с тем, что царило наверху, погреб можно было назвать пустым. Цементная комнатушка размером два на два, в одном углу которой была сколочена клеть для овощей, а вдоль противоположной стены тянулись полки. Видимо, для солений-варений. Всё, по случаю летнего времени, уже пустое.

Ну, и Жеребец присутствовал здесь же. Правда, я зря боялся, что он выскочит из темноты и сдернет меня за ноги вниз. Руки у него для этого были коротки. Да и вообще. Трудновато, знаете ли, хватать кого-то за что-то, когда висишь под потолком, удавленный на шнуре, перекинутом через потолочную балку. Я бы даже сказал — невозможно.

Жеребец был мертв давно. Перед смертью у него не выдержал мочевой пузырь, и он обмочился, но штаны уже подсохли — с них не капало. Ко всему, тело имело вывалившийся гораздо ниже допустимого уровня распухший язык, и глаза, сильно вылезшие из орбит. В общем, малоприятное зрелище.

С трудом сдерживая рвотные позывы, я перерезал шнур трофейным ножом — под самой балкой, чтобы следов поменьше оставалось — и, подхватив тело под мышки, подтащил его к лестнице и принялся просовывать наверх.

— Чего ты? — тревожным шепотом спросил Литовец. — Он там?

— Да здесь, — пропыхтел я. Луч света от фонаря бил куда попало, только не на лестницу и не на Жеребца, поэтому парни и не заметили его. Исправляя оплошность, я, как мог зафиксировал тело и осветил фонариком. — Принимайте.

Они в четыре руки приняли удавленника и принялись вытягивать наверх. Я, в меру сил, помогал и снизу.

Когда дело было почти сделано, Ян вдруг вскрикнул:

— Да он мертвый! — после чего отпустил тело и отскочил назад.

Жеребец обвалился на меня и чуть не смел с лестницы. Если бы не Комик, удержавший свою сторону, пришлось бы все начинать сначала. А я вовсе не был уверен, что сумею пройти всю процедуру заново. Поэтому зло зашипел на Литовца:

— Естественно, он мертвый! Был бы живой — сам бы вылез! Или я бы в погребе остался! Тащи его, он же, гад, тяжелый.

Ян преодолел себя, и вдвоем с Комиком они рывком извлекли тело из люка и с отвращением бросили на пол. Я выбрался следом. Тяжело дыша, прикрыл крышку и уселся рядом.

Комик забрал у меня фонарик и осветил лицо покойного. Кроме безобразно вывалившихся глаз и языка, на лбу у трупа синела изрядных размеров шишка — память о безвозвратно утерянной монтировке. Но это был далеко не полный перечень его мужских украшений. Кто-то старательно поработал над лицом Жеребца. Возможно, не только над лицом. Но про лицо я могу сказать точно — живого места не было. Ссадины, кровоподтеки, синяки. Зрелище не для слабонервных.

— Дела-а! — протянул Ян. — Кто ж его так? Неужто Бэк?

— Это ты о чем? — истерично, в полный голос вскрикнул Комик.

— О его раскраске.

— Да Бэк вроде никогда садизмом не увлекался, — я недоуменно пожал плечами. — Непохоже на него. И вообще он на пистолетах повернутый был. Так что скорее в руки-ноги стрелять начал бы.

— Ну, а кто еще, кроме Бэка? — взвизгнул Комик. — На его даче, с его пленником — кто?

— Не визжи! — строго приказал Литовец. — Без тебя мурашки по коже. А в петлю его тоже Бэк засунул?

— Да в петлю он и сам влезть мог, — возразил я. — Устал ждать продолжения, вот и удавился.

— Ну и что с ним дальше делать будем?

— Здесь оставим, чего с ним возиться? — сказал Комик. Вышло на порядок спокойнее, чем в двух предыдущих случаях.

— Думай, да? — рыкнул я на него. — Менты его здесь на раз-два найдут. И свяжут с Бэком. И убийцу искать будут. Среди таксеров в первую очередь. А тут куча наших следов. Зуб даю — на нас подумают. Менты-то — ни ухом, ни рылом, что мы Жеребца не убивали. Оно тебе надо — этих проблем? Не надо. Поэтому засунем его в машину и выбросим на дороге подальше отсюда.

— Прямо на дороге? — уточнил Комик.

— Прямо в кювет, — подтвердил я. — Откуда кому знать, как он там появился? С самолета без парашюта сиганул. Все, хорош трепаться. Понесли.

Обратный путь был сущим проклятием. Мы и к даче-то, идучи налегке, изматерились, а с телом Жеребца… Но, худо-бедно, дорогу осилили. И, сбросив труп на землю рядом с машиной, остановились передохнуть. Я собрался было закурить, но, вспомнив, что касался руками обоссаных штанов покойного, раздумал.

— И куда его теперь? — спросил Ян. — В багажник?

— В салон. На заднее сиденье.

— Какого хрена? — взорвался он. — Я чего — рядом со жмуриком сидеть должен? Давай его в багажник засунем!

— Ага, — кивнул я. — И на дороге начнем возиться, выгружать. И каждая проезжающая сволочь будет глазеть и удивляться — а чего это пацаны там делают? Да мы ничего, мы просто труп выгружаем. Так, да? А в салоне — просто дверь открыл и выпихнул тело наружу.

— Доходчиво, — буркнул Ян. Энтузиазма в его голосе все равно не было.

Постелив на заднее сиденье брезент, мы кое-как утрамбовали туда Жеребца, по возможности постаравшись придать окоченевшему телу сидячее положение. Получилось неважно, но выбирать не приходилось.

Пока мы с Яном трудились в поте лица, Комик решил слегка смухлевать.

— Я пойду, дверь закрою, — сказал он.

— Помогай давай! — проворчал я. — Дверь он закроет… Там все равно следов куча. Пусть думают, что это барабашка приблудный нашкодил, ничего страшного.

— Ладно, — вздохнул Комик и присоединился к нам.

Покончив с Жеребцом, мы и сами уселись в машину. Ян попытался снова занять место рулевого, но я отогнал его:

— Нечего-нечего! Дальше я рулить буду. Я знаю, куда ехать, а ты — нет.

— А ты мне покажешь, — он попытался было возразить, но я отрицательно помотал головой:

— А я не умею. У меня с детства косноязычие, а вчера еще и руки парализовало. Так что садись рядом с Жеребцом.

— Подонок, — с чувством сказал Литовец и уселся на заднее сиденье.

13

Тело мы сбросили в кювет километров через десять. Слишком уж оно стесняло нашу компанию. За несколько минут, проведенных в его обществе, никто даже слова не проронил. Что для троих таксеров, знающих друг друга не один год, вообще-то странно. Но, стоило покойнику покинуть нас — и в салоне сразу стало легче дышать. Что было замечено всеми.

— Куда едем? — повеселевшим голосом поинтересовался Литовец.

— Свердлова, 79, — отозвался я.

— А там что?

— Твои долгожданные разборки. Там, Литовец, теневое правительство нашего городка заседает. Не хотел я туда ехать, пока с Жеребцом не пообщаюсь, да, видишь, не судьба. Придется ломиться на территорию противника, почти ничего о ней не зная. Нормальные полководцы так, конечно, не поступают. Но мы же не нормальные полководцы, мы простые таксеры. Нам этих глупостей позволено. Вот приедем сейчас, и пообрываем все мягкие отростки у теневого премьер-министра, правда?

— Что-то я сомневаюсь, — сказал Комик.

— Это я сомневаюсь, — возразил я. — А тебе-то что сомневаться? Ты же сам в бой рвался. Ты, кстати, в курсе, кто у нас теневой премьер?

— Нет, — обиженно буркнул Комик. Мое замечание относительно неправомерности его сомнений, видимо, было отмечено и взято на заметку.

— Вот и познакомишься, — усмехнулся я. — Если повезет. Только это, парни… По указанному адресу все время быть наготове. Народ там живет нервный. Я к ним сегодня в гости уже наведался, лично проверил. Чуть что — за пушки хватаются. Никакого желания лезть туда с вами, если честно. Но вы сами разборок хотели. Или в гараж повернуть? Еще не поздно.

— Может, все-таки дать тебе по шее? — спросил Ян с заднего сиденья.

— Ну, как знаете, — вздохнул я.

Оставшуюся часть пути мы проделали в солидной тишине. Парни, видимо, морально готовились к бою, а я все никак не мог отделаться от мысли, что весь этот поход — огромная глупость. Но по-прежнему продолжал ехать по заданному адресу.

Ночью особняк Кара выглядел много лучше, чем днем. Отсутствие архитектурной мысли компенсировалось богатой иллюминацией. Подсвечены были даже зеленые насаждения и кованные ворота. Все вместе, почему-то, производило впечатление консульства. И даже многочисленные мошки-бабочки, слетевшиеся на свет, впечатления не портили.

Я припарковался напротив ворот, и мы выбрались на свежий воздух.

— Солидный скворечник, — заметил Ян.

— Ты, главное, внутри скворечника клювом не щелкай, — посоветовал я и пошел к воротам.

В интерком чья-то заботливая рука успела вложить новую порцию жизни, и теперь он поблескивал на меня ехидным зеленым глазом. Мол, что, Михал Семеныч, съел? От меня так просто не отделаешься. Я усмехнулся ему в область динамика, вдавил кнопку вызова и долго-долго не отпускал. Ехидство переговорника меня сейчас занимало не особо. Куда интереснее было — похож ли покойный Лев Ааронович Штейнман на ныне здравствующего Эдуарда Николаевича Зеву? По идее выходило — должен быть похож. Они ведь не знали, что столь замечательную личность, как Кар, я до сих пор так и не сподобился лицезреть.

Впрочем, это все лирика. Интерком же предложил куда более прозаические вещи. Кому-то по ту сторону переговорника, видимо, надоело слушать сигнал вызова, безостановочно посылаемый мною.

— Какого хрена?! — зарычал этот кто-то. — Опупели, что ли?

— А ты на меня не рычи, — отозвался я. — Я тебя не боюсь, ты не страшный. Я тебя уже видел.

— А ты что за хер с бугра? — насторожился динамик.

— Я не хер с бугра. Я Мешковский, человек с ножиком. Я сегодня уже приходил, только головой ударился. Я Зеву хотел, и сейчас опять хочу. Я ему опять ножик принес. Или ему ножик уже не нужен?

Динамик снова поменял голос. На сей раз заговорил тоном сытого котяры, который облопался сметаны и теперь принимает солнечные ванны, а ему мешают, приставая на предмет скушать еще ложечку.

— Нож-то мне нужен, — сказал котяра. — Только тебя почему-то трое. Днем ты, помнится, один был.

— Тебе помнится? — недоверчиво хмыкнул я. — А мне вот тебя ни разу не помнится. Ты, что ли, человек-невидимка?

— Я, что ли, человек-видимка. По секрету скажу — в окошко подглядывал. Ты не в обиде?

— Не, не в обиде.

— Так что ж тебя трое-то стало, типок?

— Так я времени даром не терял, — объяснил я. — Размножался почкованием.

— И ты весь втроем хочешь отдать мне нож?

— Если ты не против. И если у тебя нет встречных предложений.

Динамик призадумался. Предложений, похоже, не находилось, но что-то терзало его металлическую душу.

— А ты уже умный или еще дурак? — наконец спросил он. — Ты уже соображаешь, в какой дом пришел? Понимаешь, что, если что — и тебя тут так закопают, что никто потом концов не найдет?

— Дык это… У меня всего один конец. Я урод, да?

— А ты побазлай, побазлай. Тогда точно уродом станешь.

— Ты пугать меня будешь? — обозлился я. — Или в гости пригласишь, баньку истопишь?

— После баньки тебе пятки не почесать? — удивленно хрюкнул динамик.

— Не, пятки не надо, — я отрицательно помотал головой. — Не любитель я. Ну, так я вхожу?

— Весь втроем?

— Ну, так ты ж меня тоже не в одно лицо встречать выйдешь.

— А ты умеешь торговаться, — уважительно протянул он.

— На Привозе учился.

— Ну, проходи. Гостем будешь. Только не делай резких движений. О последствиях я тебя предупредил.

Переговорник отключился. Зато щелкнул замок на воротах, приглашая войти. Я толкнул створку и бросил через плечо:

— Внимательней, мужики. Нас, может быть, сразу завалить попытаются, так что стволы лучше вытащить. Только первыми не дергаться. Дергаться первым имею право только я.

— Почему это только ты? — недовольно спросил Комик.

— Потому что я сильный, смелый, ловкий и находчивый. И у меня с армейских лет привычка дергаться осталась. Ты не перебивай, когда я умных вещей говорю! Ты слушай. Когда я дернусь — можете тоже вступать. Но не раньше. Раньше только в том случае, если нас валить начнут.

— Когда нас валить начнут, поздно вступать будет, — заметил Литовец.

— Логично, — согласился я. — Значит, еще чутка раньше.

Сжимая пистолеты, мы поднялись на крыльцо, и нам навстречу гостеприимно распахнулась дверь. Встречать вышли те самые фиксатые, что и днем. Я чуть не прослезился. Все трое тоже были при стволах.

— Ты опять здесь, одноглазый? — поинтересовался тот, что был в наколках. Солировал, видимо, по-прежнему он.

— И тебе здравствуй, добрый человек, — отозвался я.

— В поисках смерти, дубль второй?

— А бычки у тебя в глазах давно не шипели?

Я-то думал, что мы просто обмениваемся любезностями, но наколотый, почему-то, оскорбился:

— Вообще не шипели! А вот у тебя…

— А у меня — встреча с Каром! — прервал я. — Кончай вату катать. Заждался, поди, человек.

Наколотый зло осмотрел меня с ног до головы и кивнул на «Берету» в моей руке.

— С волыной?

— Так ты тоже не огурец в руке держишь, — усмехнулся я.

— Нож при тебе?

— А вот этого тебе знать не нужно. Ну что — так и будешь держать нас на пороге?

— Проходи, — он посторонился, освобождая дорогу. — Внутри порешаем, что с вашими волынами делать.

Я, однако, проходить не торопился. Понимаю, нелогично — сам только что теребил наколотого на предмет пошевеливаться. Но его последняя фраза мне как-то не глянулась. Нужно было что-то срочно решать. И я попытался быстро сориентироваться в ситуации.

— Ну, чего не проходишь? — наколотый, однако, расценил мою неподвижность на свой лад. — Ссышь?

Я внимательно посмотрел на него. Хоть и хмурый, но весьма самоуверенный. А чего? Один раз на этом самом крыльце он уже одержал надо мной верх. И не сомневался, что одержит вторично. Что для меня, кстати, являлось вопросом весьма спорным — здесь и сейчас у нас сохранялся паритет. А вот внутри здания у них наверняка был тактический резерв. И это, с одной стороны, давало наколотому право чувствовать себя относительно комфортно, а с другой — сподвигло меня принять решение действовать немедленно. Тем более что на крыльце никаких камер видеонаблюдения не замечалось — похоже, Кар пребывал в твердой уверенности, что в собственном дворе они будут явным излишеством. А то и свидетельством трусости хозяина. Что ж, мне только на руку.

— Да не то, чтобы сцу, — медленно проговорил я. — Так, спрыскиваю слегонца.

И ударил его ребром ладони по кадыку. Он удобно стоял, боком, и удар вышел хлестким, так что шансов устоять на ногах у наколотого не было.

Он и не устоял. Выронил пистолет, упал на колени и, схватившись за горло, то ли захрипел матерные слова, то ли отчаянно закашлялся.

Ни Ян с Комиком, ни оба фиксатых такого развития событий не ожидали. Казалось бы, переговоры подошли к логическому завершению, стороны достигли, прости, господи, консенсуса, и вдруг у Миши Мешковского сорвало крышу. И чего делать в такой ситуации, никто из присутствующих навскидку сообразить не мог.

Кроме меня, любимого. Ведь именно я заварил кашу. И, пока четыре пары глаз растерянно моргали, переваривая происходящее, шагнул к одному из фиксатых и приставил ствол к его голове.

— Дернешься — замочу, — на всякий случай пояснил я.

— Понял, — прохрипел он.

А потом в себя пришел Литовец. Не мудрствуя лукаво, он ткнул «Маузером» в ширинку третьего и сказал:

— Аналогично, замочу.

— Ян, там не смертельно, — слегка нервно хихикнул я. Операция удалось, и к этой мысли нужно было немного привыкнуть. Даже мне. Пока же я снова, как и днем, прямо-таки сочился возбуждением.

— Да по фигу, — сказал Литовец. Потом подумал и спросил: — Я правильно сделал?

— Правильно, — сказал я. — Комик, отбери у пацанов оружие. Теперь бери этого, — я кивнул на наколотого, который все еще сидел на корточках и хрипел что-то обидное в мой адрес, — и пошли.

После чего взял своего невольника за шиворот и подтолкнул ко входу. Пришел черед осуществлять вторую фазу операции. Которая могла оказаться куда сложнее первой.

Внутри было шикарно. Не то что снаружи. Огромный вестибюль, залитый светом. Даже с десятком колонн в два ряда. И лифтовой установкой в центре. Здесь у Кара желания с возможностями совпали. Повезло чуваку. Хотя, лично я бы на его месте еще мавзолей Ленина где-нибудь в уголку пристроил. Чтобы парады по выходным принимать. А фигли мелочиться? Тем более, что строевые части наличествовали. Как я и предполагал, нас поджидал тактический резерв. Правда, пленение однополчан серьезно деморализовало их дух. Настолько серьезно, что они даже не стали расстреливать нас сразу из своего вовсе не бедного арсенала. Может быть, потому, что мы слегка прятались за спинами заложников. Не самый, конечно, похвальный поступок для суровых сибирских мужиков, но ведь даже для таковских переть голой грудью против танка — ну ладно, против автоматов — есть непростительная глупость, да? Вот мы и не перли. Рискнули репутацией, зато остались живехоньки и здоровехоньки. На мой взгляд, овчинка выделки стоила.

А встречали, не совру, шикарно. Двое с «Калашниковыми», двое — с пистолетами. По правую руку имелась открытая дверь в каморку — видимо, гнездо охранников. Возможно, там притаился еще кто-нибудь с ракетой класса «земля-таксист». Но расстреливать нас, повторюсь, не стали. На всякий случай я предупредил:

— Вы, ребята, не напрягайтесь. Всех сразу все равно не положите, а геморрой заработаете. Лучше пропустите к Кару.

— А если мы понапрягаемся? — поинтересовался один из автоматчиков.

— В туалете напрягаться будешь! — неожиданно прохрипел за моей спиной наколотый. То ли справился с неприятностями в районе кадыка собственными силами, то ли вопрос коллеги поспособствовал — не знаю. Для меня важнее был результат. — Баран! Пропустите нас!

— О! — сказал я. — Всем все понятно? Куда нам идти?

— К лифту, — снова прохрипел наколотый. — Кар наверх поднялся.

Вся процессия потопала к лифту. И нас опять не стали расстреливать, хотя на сей раз возможность была. Возможность была, а вот приказа не поступало. Или, лучше сказать, приказ поступил, но прямо запрещающий всякие военные действия. Подозреваю, на первом этаже наколотый обладал не просто непререкаемым авторитетом, но был вообще самым главным. Что ж, тем лучше.

Вот так все оказалось просто. Обитатели первого этажа просто стояли и тупо пялились на то, как мы проходили мимо.

Забавно, наверное, выглядела наша процессия. Впереди шел я, держа одного из фиксатых за шкирку и не вынимая ствола из его уха. Следом — Ян, повторяющий мою позу один в один. Замыкающим двигался Комик, имеющий по «Макарову» в каждой руке и еще парочку — сзади за поясом. Наколотого он гнал перед собой увесистыми пинками.

В лифт все втиснулись без проблем — кабина была обширная. Видимо, к Кару частенько наведывались многочисленные делегации.

Выстроив противника вдоль левой стены, мы встали напротив, держа их на мушке. Картина весьма напоминала «Расстрел революционеров у кладбища Пер-Лашез». В роли контрреволюционера я чувствовал себя, признаться, неважнецки, но переходить на другую сторону не хотелось вовсе.

— Слушай, Мишок, — сказал Ян, когда лифт стартовал. — А как мы из дома обратно пойдем? Эти архаровцы внизу нас так просто не выпустят.

— А мы Кара с собой возьмем, — беспечно откликнулся я. — Он нас выведет. А если не выведет, мы ему пиписку отстрелим.

— Ну-ну, — скептически усмехнулся Литовец.

После непродолжительного гудения лифт остановился на третьем этаже и дверь распахнулась, предлагая выметаться.

— Вперед! — скомандовал я пленникам стволом пистолета. Они послушно, хоть и весьма понуро, покинули кабину. Мы — следом. — К стене! Ян, Комик! Глаз с них не спускайте. Чуть что — в расход.

И повернулся к единственному обитателю этажа.

Он действительно весьма походил на Штейнмана. Вернее, это Штейнман до недавнего времени походил на него. Я же говорю — здесь все было поставлено серьезно.

Кар сидел посреди обширной залы на диванчике, водрузив ноги на банкетку — или пуфик, черт его знает, как эти кубики на колесах называются. Пил чай и до появления гостей, похоже, пялился в телевизор. Во всяком случае, ящик был включен. Но, стоило нам выйти из лифта, и его внимание переключилось на нас.

— Так вот ты какой, дедушка Ленин! — поздоровался я.

— Прошел все-таки, — откликнулся Кар и сделал глоток. Весь такой вальяжный, в синем шелковом халате, разукрашенном, кажется, бамбуком. — Я так и знал что ни хрена этим уродам поручать нельзя.

— Так уроды ведь, что ты от них хочешь.

— А ты, я смотрю, волынами подразжился.

— Ну, ты даешь! Сам мне весь день братву со стволами подсовывал, а теперь попрекаешь. Я, Кар, не люблю братву со стволами, поэтому геройски ее разоружил. Потому что я за мир во всем мире и пацифист в третьем поколении.

Телевизор надоел. Своим гундежом он диссонировал с общим звуковым фоном и мешал нормальному общению. Поэтому я подошел к нему и выключил. Потом уселся на корточки, свесив руки с колен, и весело посмотрел на Кара. Пока у меня все получалось. Пока я был на коне.

— Крутой, — похвалил Кар. — Слушай, фрайер, я тебя даже уважать начинаю.

— Польщен, — кивнул я и приготовился слушать дальше.

— Тычину ты мне, конечно, не отдашь, — скорее констатировал, чем спросил он.

— С трех попыток угадай.

— Понятно. Черт! Я ведь знал, что вы с волынами приперлись. Думал, у этих дебилов хватит мозгов с вами справиться. Слушай, а может, договоримся?

— Да мы с тобой до чего угодно договориться можем. Я разговорчивый. Ты, смотрю, тоже поболтать не дурак. Только какие у нас могут быть точки соприкосновения, дружок?

— Найдем, если постараемся, — заверил Кар. — У тебя есть то, что нужно мне. Возможно, я смогу предложить то, что нужно тебе. Хм, дружок.

— Популярнее, — потребовал я.

— У тебя есть нож…

— Про нож я понял. Давай о моих сокровенных желаниях. Ты хочешь сказать, что пойдешь сейчас в туалет и утопишься в унитазе?

— Нет, это чересчур, — он отодвинул мои слова ладошкой подальше. — Я тебе, скажем, денег за нож предложу. Скажем, двадцать тонн баксов.

— Гы, — сказал я.

— Понял, — сказал Кар. — Пятьдесят тонн.

— Гы-гы, — сказал я.

— Сто тонн. Слушай, давай я прямо сейчас отвалю тебе двести кусков, и мы разбежимся друзьями?

— Ты меня ни с кем не перепутал?

— Ты жадный! — выдохнул Кар. — Хорошо, пол-лимона. Это моя последняя цена. Прикинь — пятьсот кусков валютой за десять минут!

— Кар, — я усмехнулся. — Я сюда не ножиками торговать пришел. И то, что ты сейчас несешь — есть полная чушь. Ну, дашь ты мне эти бабки — и далеко я с ними уйду?

— Куда захочешь, туда и уйдешь, — заверил Кар. — Ты шустрый малый.

— Бери деньги, Мишок! — полузадушено пискнул Комик.

— Видишь, и кореша тебе советуют деньги брать, — заметил Кар.

— Дурак ты, — ответил я. — Если думаешь, что я поверю, будто ты мне спокойной жизни дашь, то ты — дурак. Все равно ведь завалить попробуешь.

— Если у меня будет нож, то на хрен ты мне нужен?

— На хрен — не нужен. Просто для поддержания престижу. Ты ведь меня уже пару раз пытался достать.

— Ну, чувак! — он развел руки в очень красноречивом жесте — мол, извиняй. — Кто старое помянет, тому, как говорится… Да и повод у меня был веский, сам понимаешь.

— А сейчас твои орлы внизу просто так с автоматами наизготовку стояли? — перебил я. — Нет, Кар. Ты сразу решил, что живыми нас сюда даже не впустишь. А про «выпустить» — я вообще молчу. Ты ведь не знал, что твои уроды еще и дебилами окажутся.

Лицо Кара постепенно стало каменным. Он понял, что попытка договориться безнадежно провалилась. И открывающаяся вследствие этого перспектива радостной ему не казалась. Поэтому спросил тусклым голосом:

— И что ты сейчас делать собираешься? Ты ведь меня не убьешь, а? Ты ведь не убивец, а простой таксист, верно?

— Нет, — я медленно покачал головой. — Я не простой таксист. Я очень хороший таксист. И кто тебе сказал, что таксист не может быть убивцем? Тем более, когда вопрос ребром: либо ты — меня, либо я — тебя? Ты забыл одну маленькую, но очень вонючую деталь, Кар. Между нами — смерть Бэка. Так что какая может быть торговля ножиками?

— Да-а, — задумчиво протянул он. — Недооценил я тебя, фрайер. Мне бы, дураку, просечь мазу, еще когда ты Желтого на стволы развел. А когда ты еврея завалил — вообще все понятно стало. Только я, дурак, ни хрена не понял. Зря ты, кстати, «Крузак» спалил. Он сто пятьдесят кусков стоил. Новый совсем, не надеванный ни разу. Муха не сидела. Жалко.

— А человека, которого вместо себя подставил — не жалко? — я вынул из заднего кармана бумажник Штейнмана и бросил его в сторону Кара.

— А я ему бабки за риск мослал. И бабки нехилые. Вот он их и отработал. А честно скажи — ты ведь его со мной, как живого попутал, да? Ведь похож был?

— Не хочу тебя расстраивать, только я, когда его увидел, твоим портретом насладиться еще не успел. Если бы мне в тот момент ткнули пальцем в черного негра и сказали, что он — это ты, я бы поверил.

— Да, — вздохнул Кар. — Лоханулся я. Евреем можно было и не рисковать.

— Однозначно. Лучше бы этого барбоса лысого, — я обернулся и кивнул на наколотого, — послал. Все равно он урод, дебил и толку от него никакого нет.

— Тоже не вариант. Ты его уже видел. А с евреем мог бы и договориться, — Кар осклабился. — Все-таки, одной нации люди.

— Я не еврей, — возразил я. — Просто меня в детстве к логопеду не водили.

— Не понял. Ты же сам сказал, что на Привозе торговать учился.

— Не торговать, а торговаться. Я тебе наврал про Привоз. Я к Одессе вообще ближе, чем на тысячу километров, не приближался. Я люблю врать. Ладно, замяли. Все равно двойник тебе больше не понадобится. Зачем ты Бэка убил?

— Да какая разница? — отмахнулся Кар. — Не только из-за ножа, чтобы тебя совесть не мучила. Я его хотел как-то на пару клиентов подписать, а он не подписался. Он меня по бороде пустил. А я не лох, чтобы меня по бороде пускали. Да и Борю он зря завалил. Боря — кореш. Ладно, хорош воздух перемалывать. Собрался мочить — так мочи. Или слабо безоружного?

И он победно усмехнулся.

Я смерил его оценивающим взглядом. Сытый и самоуверенный. Даже в такой ситуации. Самообладание — отменное, за одно это его можно было уважать. А мне как-то не уважалось. Даже странно.

— Знаешь, — проговорил я. — С меня когда лейтенантские погоны содрали и из армии выперли, подписку взяли. Мол, не должен ты, бывший диверсант Мешковский, никому рассказывать, в каких частях воинский долг Родине отдавал. Аж двадцать лет не должен. Иначе — враг государства и расстрел через повешение. На месте и без права апелляции. Хочешь, я нарушу подписку и расскажу тебе все? Мне без разницы, я ведь ничем не рискую. Потому что дальше тебя информация не пойдет. Ты же никому ничего не расскажешь. Покойники никогда никому ничего не рассказывают.

Кар снова окаменел лицом. И даже слегка побледнел. Сидел и, не отрываясь, разглядывал меня. Ноги — на пуфике, в руке — чашка остывшего чая, о котором он уже забыл.

— А ты страшный тип оказывается, да? — наконец спросил он. Я пожал плечами — мол, думай, как хочешь.

Может быть, я расслабился. Долгие разговоры — они, знаете ли, способствуют. Я давно это знал, но иногда забываешь и о таких элементарных вещах.

А Кар не забыл. Напротив, очень даже ловко сумел воспользоваться случаем. Сперва в мою сторону отправился пуфик, от которого я увернулся, кувыркнувшись влево, но следом прилетела кружка с чаем — о которой он, получается, и не забывал вовсе — и пребольно стукнула меня по лбу. Будь я профессор математики, то все теоремы-аксиомы забыл бы, мамой клянусь.

Пока я приходил в себя, усваивая изменения в окружающей среде, Кар сорвался с диванчика и поскакал в сторону соседней комнаты. Я пару раз бабахнул вслед для острастки, но, разумеется, промазал — после кружки в голову это неудивительно.

Между тем все заклокотало и у лифта. Пленные охранники предприняли попытку государственного переворота, и наколотый даже умудрился засандолить Комику ногой по яйцам — страшная месть за серию пинков, полученных на первом этаже.

Положение спас Ян, который, в отличие как от Комика, так и от меня, расслабляться не любил. Ну, прибалт, педант и прочее. Таксеры-то в курсе об этих его странностях, а вот Каровские пацаны о них не знали. Ян так и простоял весь разговор — ноги на ширине плеч, в вытянутых руках — «Маузер». Он терпеливо ждал своего звездного часа — и дождался. «Маузер» трижды рявкнул, заставив побледнеть от зависти крейсер «Аврору», и наколотый с одним из своим подручных повалились на пол. Третий быстро вжался спиной в стену и поднял руки.

Пока Литовец отбрасывал ногой пистолеты, вывалившиеся из рук Комика, я рванул за Каром. В душе была досада на себя и еще ощущение, что безнадежно опоздал. Но попробовать успеть не мешало, и я попробовал.

Предчувствие меня не обмануло. Окно в соседней комнате было распахнуто. Подбежав к нему, я увидел внизу бассейн и плавающий по поверхности воды халат. Кара в халате не было. Кар, в одних трусах, яростно прорывался через зеленую изгородь. Изранился, наверное, как лось во время гона, но жажда жизни заставляла переть вперед. А когда я выстрелил — на всякий случай — ему вслед, он восхитительным кульбитом перемахнул через стриженные деревца и скрылся в ночи. Я сплюнул вниз, на халат, и побрел обратно.

14

— Ушел, — сообщил я парням, появившись в зале. — Быстро бегает — пулей хрен догонишь.

Комик сидел на полу и сжимал яйца в ладошках. Ян снова стоял напротив фиксатых в ставшей уже привычной позе — расставив ноги и вытянув вперед руки со сжатым в них «Маузером». На ногах, правда, оставался всего один, который все так же пытался продавить спиной стену. Двое других обретались на полу. Наколотый — привалившись к стене и зажимая рукой рану в плече, его дружбан — вообще лежа. Литовец прострелил ему бок и все, что внутри — печень или почку, хрен знает. В общем, браток был без сознания. Между нами, я ему совсем не завидовал: почки и печень — не самое правильное место для ранения. Хотя, с другой стороны — где оно, правильное?

Я подошел ближе и присел перед наколотым:

— Ну что, гражданин телохранитель? Сбежало ваше тело. Даже ручкой на прощанье не сделало. Меня такой вопрос интересует: куда сбежало тело?

Наколотый хищно оскалил фиксу, и та весело засверкала.

— А все равно я из тебя одноглазого сделаю, — пообещал он.

— Понимаю, — кивнул я, хотя ответ был совсем не в тему. — Идея фикс. — Потом уронил пистолеты и резко хлопнул наколотого по ушам. Тот сполз на пол. — Может быть, в другой раз. — Ну, должна же у человека оставаться надежда на осуществление мечты. Хотя наколотый слов ободрения уже не слышал. А жаль. Может, и переменил бы свое отношение ко мне на диаметрально противоположное (не в том смысле, чтобы третий глаз приделывать).

Поднявшись, я обернулся к единственному неповрежденному пленнику.

— Ну, а ты?

— Я? — тупо переспросил он.

— Ну да. Ты же знаешь, куда мог побежать Кар. И не надо мне этих сказок, что ты ни разу не местный! На такой интимной должности ты не можешь подобных нюансов не знать. А если будешь молчать, — добавил я вкрадчиво, — то я тебе коленку прострелю.

— Он мог в клуб побежать, в «Колизей», — торопливо раскололся охранник. — А мог на летнюю дачу, за город.

— Умничка, — похвалил я.

— А чего ему в «Колизее» делать? — не меняя позы недоверчиво спросил Ян.

— А там по вечерам вся братва собирается, — не оборачиваясь, объяснил я. — Кому Кар на нас ябедничать будет, как не братве? Нет, Литовец. Это правильная мысль. Вкусная. А что на счет летней дачи?

— Что на счет летней дачи? — снова тупо повторил фиксатый. В прошлой жизни попугаем был, зуб даю.

— Нет, ты не понял! Это я тебя спрашиваю — что на счет летней дачи? Что это за хрень собачья, где она находится и как выглядит?

— Это коттедж у Кара за городом! Двенадцатый километр в сторону Осиновки. Там забор каменный вокруг. А во дворе злая собака еще! — фиксатый выпуливал информацию строго дозированными порциями, вовсю стараясь произвести хорошее впечатление. В какой-то степени это у него получилось.

— Злая собака, — смакуя, повторил я. — Злая собака — это сильный ориентир. Это я точно мимо не проеду. А ты почем знаешь, что она злая? Груши воровать лазил?

— Нет, я…

— Неважно, — перебил я фиксатого, подкрепив слова ударом рукоятки по голове. Тело, обмякнув, сползло на пол, присоединившись к коллегам. Ян удивленно уставился на меня:

— А зачем ты его?

— А ты хотел, чтобы он наши тылы прикрывал? — я, прищурившись, обернулся. — Так он этого делать все равно не будет. Это я тебе как знатный воевода говорю.

— Тоже верно, — Литовец наконец расслабился, опустил пистолет и даже переступил с ноги на ногу. Мышцы затекли? Очень может быть, учитывая, с каким, простите, рвением он все это время старался сохранять неподвижность памятника. А это очень трудно, когда ты всего-навсего таксист. Хоть и родом из Прибалтики.

Я повернулся к Комику на предмет проверить его самочувствие. Оказалось — неплохо. Он, хоть и продолжал сидеть, скрючившись, но уже успел подобрать один из ПээМов. Или из-за пояса вытащил? В общем, в его мыслях был уже не только омлет в собственном паху.

— У тебя порядок? — спросил я на всякий случай.

— Да вроде отошел немного, — откликнулся Комик.

— Это хорошо, — одобрительно заметил я. — Ты только далеко не отходи. Я, грешным делом, подумал, что он тебе яйца в самый мозг вколотил.

Комик отрицательно помотал головой, поднял руку с пистолетом и всадил всю обойму в наколотого. После чего хищно оскалил зубы. Наверное, это должна была получиться улыбка. Получилось черт знает что. Хищное и подловатое. Гиена в своей Африке так же ухмыляется, когда исподтишка какую-нибудь зверушку загрызает.

Боюсь, что наши с Яном лица вытянулись гораздо сильнее допустимого максимума. Любой лошади на зависть. Потому что поступок Комика логически объяснить было невозможно. Наколотый был, во-первых, ранен, а во-вторых, без сознания. И собирался пребывать в этом состоянии еще неопределенно долгое время.

— А его можно было и не кончать, — заметил я.

— В следующий раз думать будет, как меня по яйцам бить! — Комик с трудом выпрямился.

— Да у него никакого следующего раза уже не будет! — возразил Ян.

— Я все правильно сделал! — коллега зло посмотрел на него.

— Ты псих! — я покачал головой. — Он тебе таки повредил яйцами мозг.

— Ничего он мне не повредил! — Комик нервно дернул рукой с пистолетом. В котором все равно уже не было патронов. Так что я не испугался. Только стало немножко грустно.

— Ладно, парни, — вздохнул я. — Спешу обрадовать — на третьем этаже мы всех победили. Теперь нужно выйти отсюда. Товарища Кара, на которого возлагались определенные надежды, с нами больше нет, так что придется своими силами.

— А каким макаром? — поинтересовался Литовец.

— Прорываться будем, — хмыкнул я. — Как в женскую баню — с боем. Эх, мужики! Говорил я вам — не хрен со мной ехать. Сейчас огребетесь по самые помидоры.

— А что бы ты, интересно, тут один сделал? — усмехнулся Ян. — И как бы ты отсюда в одиночку вышел?

— А не факт, что мы отсюда и втроем выйдем, так что расслабься, — успокоил я. — Просто в одиночку я бы по-другому действовал. Не знаю — как, но придумал бы.

Я подобрал с пола бумажник Штейнмана и второй из оброненных Комиком «Макаровых» и приспособил первый в задний карман, а второй — за пояс. После чего осмотрелся. Больше нас здесь ничего не удерживало. Пришла пора эвакуироваться.

Но, поскольку внизу поджидали несколько вооруженных хуцпанов, требовалось срочно изобрести хитрый финт ушами. И я изобрел. А фигли? Я же хитрый. И уши подходящие.

Взяв наколотого за шиворот, я подтащил его к лифту и забросил внутрь. Нажал кнопку первого этажа, прислонился к стене и стал ждать.

Ничего не произошло. Лифт благополучно спустился вниз. Послышался шум открывающейся двери. Больше ничего не послышалось. А посему лифт, немного подумав, снова закрыл створки. И все это, повторюсь, безо всяких комментариев со стороны оставшихся внизу охранников. Как матерных, так и огнестрельных. Я нажал кнопку вызова и обернулся к Яну.

— А в фойе-то, кажется, никого нет. Они сдали нам его без боя. Подозреваю, на улице ждут.

— Я бы с такой уверенностью не говорил, — возразил Литовец.

— А с чего ты взял, что я говорю с уверенностью? — фыркнул я. — Поехали. Все равно вниз надо. Фасад на первом этаже глухой, так что через окна по нам палить не будут.

Мы вытащили из кабинки наколотого и разместились в ней сами. Спускаться вниз было не очень приятно. В голове все время крутилась мысль — мало ли почему они не изрешетили лифт во время его первого путешествия? Может, среди охранников затесался кто-то, обладающий даром предвидения. Впрочем, совсем не даром. Кар платил своим людям деньги, причем деньги немалые. Сам признавался.

Лифт остановился и мы, не сговариваясь, вжались спинами в стены. А когда дверь распахнулась, я не выдержал, ласточкой нырнул вперед и, дурак дураком, застыл посреди холла, целя из пистолета в пустую каморку охранников.

На первом этаже действительно было пусто. Мои акробатические этюды оценить было некому. Не считать же Комика с Яном. Эти меня еще и не такого видели.

— Никого, — медленно прокомментировал я. — Полпути к машине прошли. Осталась херня — начать и кончить.

— Мне бы твой оптимизм, — Литовец подошел ближе и теперь тоже пялился в комнатку, где в мирные времена отдыхала охрана. Там для них были созданы все условия — деревянная тахта с поролоновым матрацем поверху, стол с перемешанными доминошками и стойка для автоматов. Пустая. — Может, попробуем с той стороны дома прорваться?

— Думаешь, они нас там не ждут?

— Нет, не думаю.

— Вот именно. После нашей канонады наверху даже идиот бы понял, что дело нечисто. И рассредоточился по разным углам. Вот они и рассредоточились. Вряд ли далеко друг от дружки, но одного должны были с той стороны поставить, чтобы наблюдал. А где один — там и остальные.

— А чего же они нас в вестибюле не встретили? — подал голос Комик.

— Умные потому что, — хмыкнул я. — И осторожные. У нас отсюда одна дорога — к машине. Задворками уйти не получится. Ты знаешь местные задворки? — я посмотрел на Комика. Тот отрицательно покачал головой. — Вот и я не знаю. И Ян не знает. Вывод простой — нам нужно пробиваться к дороге. А на дворе — полутьма, мы со свету мало что увидим. Зато они нас рассмотрят отлично. На фоне двери-то.

— И что делать будем? — хмуро спросил Ян. — Что-то ты ужасов каких-то нагнал. Может, тут жить останемся?

— Можно и тут. Жратвы у Кара стопудово не на один сезон наготовлено. Пойла — тоже. И кроваток на нас на всех хватить должно. Запремся изнутри, и никому не откроем. А зима придет — будем костры из мебели палить. Мебели тут много, так что не замерзнем, господа таксеры. Вам, между прочим, прямая выгода из всего этого — от семьи да от детей отдохнете, похолостякуете. А вот мне, — я поднял «Берету» и пару раз выстрелил в электрощиток. Тот заискрил, и свет погас, — мне больше нравится у меня дома. Мне там уютнее.

На ощупь прокравшись к двери, я вполголоса — в темноте почему-то всегда хочется говорить вполголоса — позвал:

— Идите сюда, парни. Сейчас пару минуток выждем, пока глаза привыкнут, и рванем.

— Куда идти-то? — зло прошипел Комик. — Мог бы предупредить, я бы заранее к двери прошел!

— А так веселее, — меланхолично заметил Ян и чиркнул зажигалкой. — Я сюрпризы люблю.

Когда озвученная пара минут, по моим прикидкам, истекла, я распахнул дверь и пулей вылетел наружу.

Получилось неплохо. За исключением того, что одна деталь осталась неучтенной — расстреливая щиток, я лишил освещения не только внутренности, но и периметр. В результате чего споткнулся и зарылся лицом в какой-то пахучий куст. Слава богу, не розовый.

Мое появление было встречено автоматными очередями. Короткими, с трех сторон. Откуда именно стреляли, разобрать не сумел, потому как слишком увлекся полетом.

Быстро откатившись метра на два в сторону, вжался в землю и затих, выжидая. Автоматы слегка поплевались туда, где я только что лежал, и снова умолкли. Откуда стреляли, снова не приметил. На сей раз был занят перекатыванием собственного тела в более безопасное место.

Зато приметил Ян. Он не решился повторить мой трюк относительно выхода на открытое пространство (как, кажется, и Комик), и все это время проторчал в здании, наблюдая за происходящим через распахнутую дверь. С улицы его невозможно было разглядеть, а вот он увидел многое.

В том числе — одного из стрелков. А потому выдвинулся слегка вперед и всадил четыре пули куда-то в район памятного розового куста. Автоматчики яростно обрушились на него, оказавшегося слегка подсвеченным со стороны двора, но теперь их было только двое. Я хотел порадоваться этому факту, но не успел, потому что Литовец удивленно сказал:

— Твою мать! — и упал с крыльца. Судя по тону, ему, как любителю сюрпризов, данный пришелся не по вкусу.

Это было вообще ни в какие ворота. Вытащив из-за пояса ПМ, я, с пистолетом в каждой руке, рванулся туда, где притаился один из стрелков. На сей раз сумел его приметить — благо, стреляли не по мне и я поимел возможность наблюдать, ничего не опасаясь.

Атака удалась. Мужик с «Калашом» даже не стал отвечать на мои выстрелы. Кажется, с ним удалось покончить сразу. Его напарник попытался отомстить за соратника, но я, удовлетворенный достигнутым, уже лежал на газоне, вжавшись мордой в землю и укрытый за телом только что утихомирившегося противника. Надо отдать должное последнему из оставшихся стрелков — его огонь был довольно точен. Сквозь треск выстрелов я несколько раз уловил, как автоматные пули несколько раз вонзились в тело Каровского охранника. На благо последнего (хотя — какое это благо, о чем я?!), тот был уже мертв, и ему было пофигу, сколько раз в него попал бывший корешок.

А затем снова воцарилась тишина, нарушать которую не хотели ни я, ни автоматчик. Пошевелиться — значит, выдать себя. Выдать себя — значит, предложиться в качестве мишени. Не самая заманчивая перспектива.

Я не знаю, что там думал относительно продолжения вечерней программы мой визави, зато Комик, кажется, вообще не думал. Относительно ушиба его головного мозга я попал если и не совсем в точку, то где-то очень рядом. Потому что он не таясь вышел на крыльцо и в полный голос осведомился:

— Мужики, уже все? Вы где?

— Идиот! — проворчал я в землю.

Автоматчик от комментариев воздержался. Вместо этого поднялся на одно колено и выпустил по Комику очередь. Тот, сообразив, что метят в него, подпрыгнул на месте и быстро умчался куда-то. А я, воспользовавшись моментом, расстрелял автоматчика.

Как ни странно, это не заставило Комика вернуться. Видимо, недолгое пребывание в роли мишени окончательно подорвало и без того расстроенную психику коллеги.

Ничего больше не опасаясь, но на всякий случай покрутив башкой по сторонам, я поднялся во весь рост и окликнул:

— Литовец!

— За крыльцом я, — слабо отозвался Ян. — Ранили они меня.

Примерно сориентировавшись, я пошел в направлении голоса.

Литовец действительно сидел за крыльцом, привалившись спиной к стене дома. В темноте отчетливо было видно, как потемнела от крови его светлая рубашка. Да и бледность лица показалась подозрительно сильной.

— Серьезно ранили? — спросил я.

— А я тебе чего — Пирогов, что ли?

— А что — Пирогова тоже ранили?!

— Он сам кончился! Не знаю я — серьезно или не серьезно! В плечо ранили. И в ногу. Кажется, не смертельно.

— Кажется, мы их уделали, Ян, — сообщил я, пристраиваясь рядом с ним у крыльца.

Литовец приподнял руку с «Маузером» и бабахнул. Если бы я сидел не на земле на корточках, а, скажем, на крыльце, то однозначно свалился бы с него — от неожиданности. Потому что после выстрела от угла дома отделилась и рухнула в заросли каких-то медоносов тень человека с автоматом.

— Точно, — подтвердил Ян. — Уделали.

— Черт! — с запоздалым испугом хрюкнул я. — Я и забыл, что они с той стороны кого-то оставить должны были.

— Умный, — Литовец слабо качнул в сторону упавшего стволом «Маузера». Я было подумал — это он в мой огород камень запустил, но после следующей фразы сменщика успокоился: — Решил нас одним махом положить. Если бы автоматом поменьше дергал, я бы его и не заметил.

— Я — тем более, — подтвердил я. — Ты со своей ногой раненной сам идти сможешь?

— Кость вроде не задета, — безо всяких эмоций сообщил он. — Но идти, кажется, не смогу. Мне, кажется, в плече что-то разворотило.

— Плохо, — так же безучастно — эмоции вдруг разом куда-то улетучились — отозвался я. — Ты пока здесь посиди, я пойду трофеи соберу.

Отобрав у подстреленного Яном автоматчика «Калаш», я обошел остальных и реквизировал у них магазины. Получилось небогато — запаса они с собой не взяли, видимо, надеясь покончить с нами быстро. Вложив в руку последнего почти опустевший ПМ и поплотнее зафиксировав рукоять в ладони, я вернулся к своему напарнику.

— Собрал? — спросил он, даже не подняв головы.

— Собрал, — кивнул я. — Жиденько как-то. «Калаш» и четыре полупустых магазина. В доме, наверное, еще есть, только мне туда чего-то не хочется. Цепляйся за шею, поползем к машине. — И я наклонился к нему.

Литовец обхватил меня здоровой рукой, в которой все еще сжимал «Маузер», и мы медленно побрели к воротам.

— Невезуха, — пробормотал он. — Сейчас менты нагрянут, повяжут обоих.

— Не о том беспокоишься, — одернул я. — Лучше о бабе своей подумай. Каких люлей она тебе выпишет, когда ты к ней весь такой раненный вернешься. Здесь, друг, плечом и ляжкой не отделаешься. Здесь тяжелая контузия светит.

— Ох, заткнись, — огорчился Ян, и я заткнулся. Так и ковыляли дальше молча.

Идти было неудобно. Карманы, набитые всяким барахлом, — в основном, автоматными магазинами, — отчаянно стремились стянуть брюки в район колен. Но я стойко не обращал на это внимания. Довел Литовца до машины, долго рылся в поисках ключа и, наконец, отпер дверь.

— Посиди пока здесь, — сказал я, не без труда пристроив его на переднем сиденье. Литовец с явным облегчением откинулся на спинку и уставился в потолок. Я спрятал автомат и магазины в багажник, вернулся к нему и осторожно вынул из ладони «Маузер». — Дай-ка мне. Пойду, Комика посмотрю. Он, вроде, убежал, но хрен его знает — может, вернулся. С дурака станется.

Ян промолчал. Видимо, тратить силы на разговор ему не хотелось. Или уже не моглось. Я быстрым шагом вернулся во двор особняка, нашел один из трупов и, вложив «Маузер» в его руку, сжал пальцы. Идиотизм, конечно, но кто знает — может, сработает. А может, родная милиция в этом дерьме вообще ковыряться не будет, вполне удовлетворившись тем фактом, что братва перестреляла друг друга.

— Комик! — вполголоса позвал я, выпрямившись. — Комик, ты здесь? Или ты совсем убежал?

Видимо, он убежал окончательно. В то, что его подстрелили, как-то не верилось. Смертельно раненные так высоко не прыгают и с такой скоростью не бегают. Спорт — не для них. Я махнул рукой и пошел назад. К тому же где-то вдалеке заверещали сирены. Пришло время уносить ноги.

15

— Слышь, Мишок, а ты что, правда диверсант? — спросил Литовец. Он все так же сидел, откинувшись на сиденье и таращась в потолок, и белая рубаха все больше и больше краснела. Проносящиеся мимо фонари бросали на нее быстрые тени, так что зрелище было слегка апокалипсическим.

— Чего? — не сразу понял я.

— Ты Кару сказал, что диверсантом был. Это правда?

— Давно уже нет, — я отрицательно мотнул головой. — К тому же я подписку давал, так что ты никому не говори о том, что слышал. А то Родина меня не забудет. Ты ведь не хочешь, чтобы обо мне Родина лишний раз вспоминала? Ты ведь друг мне?

Он был мне друг, я это знал, но Родины опасался. Поэтому и подстраховался. Жаль, Комика предупредить не успел. По-хорошему, с него, болтуна и идиота в одном флаконе, и надо было начинать. Хотя, с другой стороны, кто ему поверит, начни он трепаться? С его-то репутацией…

— А чего ж ты, диверсант хренов, так плохо стреляешь? — Литовец попытался хохотнуть. Не получилось, и он закашлялся.

— А ты что, думаешь — нас там стрелять сильно учили? — усмехнулся я. — Диверсия — это тихая пакость противнику. А стрельба не может быть тихой по определению. Зато видел бы ты, как я ножики метаю! Ладно, Ян, забудь. И заткнись — тебе лучше не разговаривать.

Он меня послушался. Временно. Пару минут просидел молча, набираясь сил для новой словесной атаки. А заодно подбирая для нее тему. За темой, впрочем, далеко ходить не пришлось:

— А куда Комик делся?

— А хрен его знает, куда он делся. Самому интересно, — честно ответил я. — Когда он после тебя на крыльцо вышел, в него стрелять начали. А когда в него стрелять начали, он сквозанул куда-то. Я даже не заметил, куда. Может, с перепугу в другое измерение провалился.

— Это ты брось, — не поверил Литовец. — Кому он там нужен? Там своих придурков хватает.

— Заткнись, Литовец! — сказал я. — Тебе сейчас лучше молчать, говорю же.

— Сам заткнись, — возразил он. — Может, когда я болтаю, мне не так больно. Ты меня домой везешь?

— Сдурел, что ли? Хочешь, чтобы твоя баба с детишками на всю оставшуюся жизнь заиками остались?

— Не хочу, — Ян помолчал, потом добавил: — А все равно когда-нибудь домой надо будет ехать.

— Когда-нибудь — понятие растяжимое. Сперва тебя подлатать маленько надо.

— Где? — он усмехнулся. — И кто этим заниматься будет? Ты, что ли? Вас, диверсантов, медицине тоже учили?

— Учили, — рассердился я. — Немножко. Я могу жгут тебе на ляжку наложить. А могу и на глотку, чтобы трепался поменьше. И забудь ты про диверсанта! Не говорил я Кару ничего подобного. А везу я тебя в больницу, если очень интересно.

— Точно, сдурел? — Литовец встрепенулся и даже попытался переменить положение. Но простреленные ляжка и плечо помешали, и он снова бессильно откинулся на сиденье. — Медики о каждом огнестреле в ментуру должны докладывать. Вот стуканут — и будем мы с тобой завтра рассвет в каталажке встречать.

— Не льсти себе! — огрызнулся я. — «Мы с тобой»! Тебя в любом разе в лазарет первым делом определят. Таких увечных в каталажку не закатывают. Нет, Ян. Я в больницу за доктором еду. У меня там, типа, блат.

Литовец промолчал. Кажется, удовлетворился объяснением. К тому же, мы уже почти добрались до места назначения — я выруливал к огромному зданию областной больницы.

Припарковавшись и вынув ключ из замка зажигания, я сказал:

— Ладно, Ян. Я пока схожу быстренько, а ты не грусти. В бильярд карманный поиграй, то, се.

Литовец снова не отозвался. Я посмотрел на него и почувствовал себя весьма нехорошо. Потому что глаза у Яна были закрыты, а голова безвольно свешивалась на грудь.

— Черт! — удивленно выругался я. — Говорил — не хрен ехать со мной! А ты — «разборки, разборки»! Не хватало еще, чтобы ласты склеил! — и, выскочив из машины, бегом бросился ко входу.

Дверь оказалась заперта изнутри. Учитывая поздний час это, наверное, было неудивительно. Но в прошлый раз меня здесь так хорошо — я бы даже сказал, — радушно, встретили, поэтому нынешнее препятствие вызвало серьезный приступ раздражения. И я довольно громко принялся колотить по двери кулаком.

Буквально через минуту та распахнулась и передо мной предстала та самая медсестра, которой я несколькими часами ранее довольно опрометчиво пообещал домик на Канарах. На сей раз она была даже без колпака и еще более всклоченная, чем в прежде.

— Чего надо? — грубо спросила сестра. Потом сфокусировала взгляд и узнала меня. — Это опять вы?

— Натурально, — подтвердил я. — Домик на Канарах принес. Цветы — в следующий раз, они еще не выросли.

Медсестра пару раз по-кукольному хлопнула ресницами и сделала шаг назад. Возможно даже — чтобы захлопнуть передо мной дверь. Но я оказался проворнее и быстро просочился внутрь.

— Какого?!.. — начала было она, но я перебил:

— Девушка! Милая! А в реанимации та же медсестра работает?

— Конечно та же! — раздраженно сказала она. — У нас пересменка только в половине девятого! Да чего вам надо?

— Я ее чмокнуть перед сном забыл! — трагически прошептал я и убежал.

Где и что находится, уже знал, поэтому добрался до места, не спрашивая дорогу у случайных прохожих — которых, между нами, все равно не было. И снова оказался перед закрытой дверью. Но эта была заперта и в прошлое посещение, так что алгоритм действий был ясен — я снова принялся тарабанить костяшками по стеклу. Допускаю, что несколько громче, чем в прошлый раз. Ну, так и причину для этого имел более вескую, правда?

Не прошло и пары минут, как дверь открылась, явив еще одну недавнюю знакомицу. В отличие от медсестры с первого этажа реанимационная хуже не выглядела. Подозреваю — просто потому, что хуже некуда. Впрочем, я явился не внешность оценивать, а помощи просить, поэтому растянул губы в плохо получившейся улыбке:

— Здравствуйте, доктор, еще раз!

— Это вы опять? — не мудрствуя лукаво, она воспользовалась словами своей коллеги с первого этажа. — Спит ваша девушка. Знаете, сколько времени сейчас?

— Даже примерно не представляю, — я прижал руку к сердцу (своему) в красноречивом жесте. — Доктор, выручайте! Очень ваша помощь нужна. Моему другу плохо — он ранен. Похоже, серьезно. Похоже, он сейчас без сознания.

— Еще один друг? — уточнила она, приспустив очки и окинув меня близоруким взглядом поверх оных. Чистая училка, отчитывающая малолетнего раздолбая. — Тоже таксист?

— Да, — покаянно кивнул я. — У меня много друзей. Большинство — таксисты.

— И вы всегда будете бегать ко мне, когда вашим друзьям-таксистам будет плохо? Решили новую традицию завести?

Я смутился. Она была права. Но у меня выбора не было:

— Доктор, честное слово! Ни одного знакомого медика на всем белом свете. Одни таксисты. А Ян сейчас лежит и кровью истекает.

— Чем вы там со своими друзьями занимаетесь? — тяжело вздохнула она.

— Охотой. А дичь отстреливается. Дичь такая дикая попалась — просто ужас. Вы поможете, доктор? Понимаете, ранение огнестрельное, а мы не хотим, чтобы милиция узнала. Мы заплатим! — и я полез в карман за бумажником Штейнмана.

Но медичка протянула руку в мою сторону и резко сказала:

— Стоп! Я подумаю про оплату. И назову сумму. Если вообще соглашусь вам помочь.

— А вы согласитесь? — я с надеждой уставился ей в очки, которые к этому времени были возвращены на место.

— Где ваш друг сейчас находится?

— Внизу, в машине. А вы справитесь с огнестрелом?

Она развернулась и пошла прочь, безразлично бросив через плечо:

— Не переживайте. Спускайтесь вниз и ждите там. Через пять минут выйду.

Я понятливый. Я не стал уточнять детали. К тому же, навалилась какая-то усталость. Кажется, моральная. Вроде той, что постигла меня по окончании перестрелки у дома Кара. Но ту быстро исцелили своей сиреной подъезжающие менты. В больнице же, на пороге реанимационного отделения, сирены при любом раскладе быть не могло. Так что моя усталость останется при мне. Как долго — вопрос.

Медленно, через раз ступая, я спустился вниз. И был атакован медсестрой, что ждала от меня домик на Канарах. И которая, ко всему, оказалась весьма любопытной особой. Настолько любопытной, что даже заставила засомневаться — а дарить ли ей этот самый домик?

— Ну, как там реанимация? — спросила она. Все такая же лохматая и опухшая со сна, но с блистающими нездоровым светом глазами. Сидела за стойкой и сжимала в руке телефонную трубку. Возможно, до моего появления общалась с милицией, ябедничая на меня же. Но мне было плевать. Я ничего не украл, никого не побил и вообще собирался добровольно покинуть место происшествия. Если наряд и приедет, то о своих недавних подвигах я распространяться не буду. Что до остального, то машина, в которой сидел окровавленный Ян, притаилась на стоянке за углом, среди десятка других машин. А на моей одежде, хоть и сильно помятой и даже в некоторых местах порванной, крови не было. Так что пусть едут. Мне от этого ни жарко, ни холодно. Правда, время потеряю. А этого не хотелось — в основном, из-за Яна.

— Нормально реанимация, — бесцветным голосом отозвался я. — Можно реанимировать. Даже нескольких сразу.

Выйдя на крыльцо, достал сигарету и закурил. Ждать медичку в машине показалось глупым. Пока она сообразит, куда идти, пока сориентируется на стоянке… Литовец же от моего присутствия в данный момент никакой выгоды не поимеет. Поэтому гораздо эффективнее было дождаться ее у входа, чтобы потом сопроводить прямиком туда, куда нужно.

Пять минут показались необычайно длинными. Я успел выкурить аж две сигареты, прежде чем медичка оказалась рядом. Она была уже без колпака и халата, в темной водолазке и юбке. В руках держала пакет. Волосы немудряще собрала на затылке в конский хвост. Все — до крайности функционально и с полным презрением к мнению окружающих.

— Где? — резко спросила она.

— Там, — я бросил окурок в урну и махнул рукой в сторону стоянки. — На парковке. — И пошел вперед, тропя путь. Медичка — молча — следом.

На стоянке я распахнул дверь машины с пассажирской стороны и сделал приглашающий жест рукой.

Сестра наклонилась к Яну, попыталась оценить общую обстановку. С задачей не справилась и раздраженно бросила через плечо:

— Может, свет какой-нибудь включите? Я не сова, в темноте не вижу!

Я поспешно обогнул машину, сел за баранку и включил верхний свет. Медичка вынула из пакета перчатки, натянула их и с абсолютно бесстрастным выражением лица принялась за осмотр. Ян, будучи без сознания, возражать не стал, но свое отношение к происходящему выразил, выпустив на лбу обильную испарину.

— У него ключица перебита, — сообщила медсестра и, осмотревшись, брезгливо поморщилась: — Как тут грязно! Я в таких условиях ничего сделать не смогу — обязательно заразу занесу. Хотите или нет, а его надо в больницу.

— Нельзя ему в больницу, — твердо сказал я. — И не в том дело, хотим мы или нет, просто нельзя. Аллергия у него на больницу.

— Не несите ерунды! — взорвалась она. — Не хотите в больницу — давайте отвезем его домой! Дома у него, надеюсь, чище, чем в машине?

— Дома у него жена и двое детей. Если мы его туда привезем, вам еще и с ними возиться придется. Оно вам надо?

— Значит, придумайте что-нибудь! — потребовала она. — Давайте к вам его отвезем. Или у вас тоже жена и двое детей?

— Нету у меня ни жены, ни детей, — задумчиво проговорил я. — Совсем я один. Даже жалко мне меня. Только ко мне тоже ехать нежелательно. Есть идея получше. Садитесь на заднее сиденье.

16

Лифт в подъезде Генахи Кавалериста, куда я привез Яна и медичку, не работал. Он там вообще редко работал. Видимо, те, от кого это зависело, однажды решили, что для дома высотой всего в девять этажей такая роскошь не обязательна, и больше не заморачивались на эту тему. Правда, иногда случался праздник, но по какому поводу и каков алгоритм таких праздников, вычислить было нереально. Потому что у лифта имелась своя логика и свои праздники.

Кавалерист жил на третьем этаже. Вроде, и не высоко, но с учетом того, что Литовца предстояло тащить, натурально, волоком, вовсе даже и не низко. Медичка, как я подозревал, была мне в этом не помощница.

И, собственно, не ошибся. Она не стала подхватывать тело с другой стороны. Но не потому что была лентяйка или страдала дистрофией. Свой поступок объяснила вполне аргументировано:

— Нельзя. У него с этой стороны рана, кости перебиты. Лучше не тревожить лишний раз. Если разойдутся — я их потом нормально собрать не смогу. Калекой останется.

Я не хотел, чтобы Литовец оставался калекой. А потому молча перекинул его руку себе за шею, обхватил за талию и попер наверх. Медичка неторопливо топала следом.

— Скажите, только честно, — вдруг жарко выдохнула она куда-то в район моей поясницы. — Вы ведь мафия?

— Ни разу мы не мафия, — пропыхтел я. — А вот Яна мафия подстрелила. А мы просто таксеры, натурально.

— А вы, таксеры, тоже в каком-то роде мафия, — с непонятным внутренним удовлетворением сообщила она.

— Ну, наверное, — я не стал спорить. Не до того было. — Только если так смотреть на вещи, то и вы, медики, тоже в каком-то роде мафия.

— Верно, — согласилась медичка. — Верно.

Дотащив Яна до третьего этажа, я почувствовал, что подвыдохся. Поэтому прислонил коллегу к стене не без облегчения. Дождался, пока к нам присоединится медичка и нажал кнопку звонка.

Дверь открылась далеко не сразу. Мне пришлось позвонить еще три раза, прежде чем Генаха догадался среагировать.

Причина стала вполне понятна, когда он нарисовался на пороге. Стоял перед нами, весь в синяках, опухший и помятый, сияя широченной улыбочкой, и дышал таким ядреным перегаром, что любой Змей-Горыныч в отставку подаст. То есть, был пьян в дымину. Если бы не вцепился обеими руками в дверные косяки, на ногах бы ему точно не устоять — его и в таком положении крутило, что твой флюгер.

Воспользовавшись тем, что один глаз у него заплыл не до конца, Генаха сфокусировал его на мне и, узнав, заулыбался еще необъятней — хотя пару секунд назад я мог поклясться, что это невозможно.

— Мишок! — довольно промычал он. — А ты в гости или новости привез?

— Я тебе Литовца привез, — сказал я и скептически осмотрел Кавалериста. Избитая морда, кривые ноги и впалая грудь. Из одежды — только семейные трусы преклонных лет. Кошмарное зрелище. Представляю, что в данный момент чувствовала медичка. Меня бы нисколько не удивило, сделай она сейчас ноги.

Генаха между тем сумел преодолеть сопротивление собственного тела и пропихнул голову за пределы квартиры. Слегка освоившись с новой позой, он внимательно оглядел Яна, которого я все еще держал прижатым к стене, зафиксировал для себя его окровавленные одежды, и присвистнул:

— А че — совсем война, да?

— Третья мировая, — проворчал я. — У тебя можно до утра расположиться? Нам квадрат нужен — Литовцу рану обработать.

— Да хоть навсегда, — с пьяной щедростью предложил Генаха.

Из глубины квартиры выскочила блондинка, тоже одетая в одни трусы. То, что в Генахином вкусе — кобылообразное, сисястое и попастое. Но Генаху не зря природа ковбойскими ногами наградила. Кавалеристом он оставался даже в постели.

Конь-девица была чуть потрезвее Генахи. Ее, во всяком случае, не болтало из стороны в сторону. Подбежав к Кавалеристу, она очень метко схватила его за руку и прохрипела, думая, что воркует:

— А куда мой жеребеночек ускакал?

Ипподром, чтоб я так никогда не жил! Я искоса посмотрел на медичку, пытаясь определить ее реакцию на происходящее. Но та пока держалась молодцом. Видимо, за свою жизнь и пострашнее картины видывала.

Конь-девица между тем сообразила, что на сцене присутствуют еще два существа совсем не лошадиного роду-племени (Литовца, прислоненного к стене, благополучно не увидела), и уставилась на нас хитрыми соловыми глазами:

— А чего здесь такое интересное?

— А здесь, котик, третья мировая война, — сообщил Генаха и ущипнул ее за круп. Девица всхрапнула, хлопнула его по загривку и ускакала туда, откуда явилась. Генаха с трудом подтянул трусы до пупка, едва не оборвав при этом резинку, и сказал: — В зале располагайтесь. Там шконарь, все дела. Да ты в курсе.

Развернулся и направился за своей подругой. Правда, при этом пару раз врезался в стену. Которая, между прочим, ему совсем не мешала. Престарелые трусы сверкали на заднице солидными дырами.

Я неодобрительно крякнул, подхватил Яна и потащил его в зал. В гостях у Кавалериста, по случаю взаимного холостячества, бывать доводилось не раз. Только без гнусных мыслей! Чисто мужские посиделки — по бутылочке на брата, частенько — девочки (после бутылочки большинство особей женского полу кажутся девочками; впрочем, неважно). И, соответственно, по случаю опьянения — нежелание переться через весь город домой. А чего туда переться, если можно у Генахи ухо придавить? В общем, как выразился Кавалерист, я действительно был в курсе, где у него зал, шконарь и все дела.

— А получше места не нашлось? — недовольно проворчала мне в спину медичка. Она действительно оказалась не в восторге от предложенного мной места для оказания медпомощи, хоть и держалась на удивление спокойно. — Это же не квартира, а притон какой-то.

— Это потому что вы притонов еще не видели, — пробухтел я. — Генаха — нормальный мужик, просто он сегодня тоже пострадал, вот и решил расслабиться. Так что вы ему эту слабость простите. А то, что они голые… — я, насколько мог, пожал плечами.

— Переживу как-нибудь. Анатомию человека изучала.

Включив в зале свет, я осторожно расположил Литовца на старом полутораспальном диване и, отойдя к противоположной стене, присел, привалившись к ней спиной.

Медичка пристроилась рядом с Яном на раздолбанном табурете, с тоской осмотрелась и сообщила:

— Ну, за неимением лучшего, придется работать здесь. По крайней мере, не так грязно, как в машине.

И склонилась над пациентом. Я закурил и принялся пускать дым кольцами, наблюдая, как она работает. Медичка на меня, слава богу, внимания не обращала — то ныряла в пакет, где у нее, видимо, был прихваченный из больницы набор юного медика, то снова наклонялась над плечом Литовца.

Докурив и загасив окурок о подошву, я решил, что неплохо бы внести хоть какую-то ясность. А потому спросил:

— Ну, как он?

— Жить будет, — не оборачиваясь, отозвалась она. — Крови много потерял. Он тоже таксист?

— Да, я уже говорил. Мы все здесь таксисты. И Генаха, который хозяин квартиры. И Литовец, которого вы пользуете.

— Тогда ему придется пару месяцев без работы посидеть. И это еще повезло. Могло быть гораздо хуже, — сообщила она, имея в виду серьезность ранения.

— Хуже? Запросто, — согласился я, имея в виду совсем другое.

— В этом доме есть, чем продезинфицировать рану?

— А вы с собой не прихватили?

Медичка наконец оторвалась от пациента и убийственным взглядом пришпилила меня к стене:

— Представьте, нет. В спешке собиралась. Спирт или водка есть?

— Генаха! — заорал я. — У тебя водка есть?

Из спальни донеслось спаренное ржание. Слово «водка» Кавалеристу и его подруге явно понравилось.

— В холодильнике! — донеслось в ответ. — Только всю не выпивай, а то знаю я тебя. Оставь на завтра, башку подлечить.

С трудом отлепившись от стены, я проковылял в кухню. На счет «всю не выпивай» Кавалерист явно погорячился. В холодильнике стояло четыре бутылки водки и еще с полбутылки коньяку. При всем моем к себе уважении, я не Мойдодыр, чтобы в одну воронку выхлестать два с лишним литра сорокаградусного пойла. А потому я хмыкнул, крякнул, взял одну бутылку и, вернувшись в зал, поставил рядом с медичкой.

— Откройте! — приказала она. Я подчинился. — Спасибо.

Поскольку больше никаких указаний не поступало, вернулся на прежнее место и снова закурил.

Нервы, знаете ли. Обычно я курю мало — даже полпачки в день не выходит. Но сегодня, что называется, попал в струю — курил одну за другой. И все никак не мог накуриться.

Из спальни, сначала тихо, а потом все громче стали доноситься стоны недвусмысленного происхождения. Потом к ним присоединилось ритмичное постукивание кровати о стену. И крепкая броня медички наконец дала трещину. Красная, как редиска, она недовольно посмотрела на меня:

— Вы не могли бы попросить их делать это потише?

— Каким образом? — удивился я. — Это не мой дом. Генаха может делать здесь все, что угодно. Да вы не беспокойтесь, это ненадолго.

Медичка, весьма раздраженная, вернулась к работе. А стоны за стеной становились все громче и громче, кровать билась о стену все сильнее и сильнее. Потом конь-девица закричала, Генаха зарычал, и все стихло.

— Я же говорил, что это ненадолго, — философски заметил я, гася окурок о подошву. — Так хорошо подолгу не бывает.

— Кажется, все, — медичка закончила перевязывать Яну плечо, но я поспешил ее разочаровать:

— А он еще в ногу ранен.

— Господи! — вздохнула она. — Как дети! Войн вам мало? Всю страну в Чечню превратили! «Вы с огнестрелом справитесь?»! — передразнила она меня. — Да к нам огнестрелы сейчас чуть не каждый день возят!

— А пусть первыми не лезут! — буркнул я. — Око за око. Это старый закон.

Медичка не ответила. Она уже снова была вся в работе. Недолго думая, разрезала штанину скальпелем и принялась копошиться в ране.

— Доктор, а как вас зовут? — неожиданно для себя спросил я.

— Катерина. А что?

— Да вот все думаю, Катерина. Денег вы брать не хотите, а отблагодарить я вас должен. Вы любите рестораны?

— Про деньги я сказала — подумаю. А рестораны не люблю.

Я призадумался. Какая-то она неприветливая была, эта доктор Катерина. Я мог спорить на что угодно — в итоге и деньги не возьмет. Согласилась помочь только потому, что когда-то имела неосторожность принести клятву Гиппократа. И теперь чувствовала ответственность за других людей. С одной стороны — уважаю. Но с другой — у меня теперь навсегда останется чувство вины перед ней. Потому что я — око за око, да? — привык отвечать на добро добром.

Однако ничего путевого в смысле «отблагодарить» не придумывалось. Будь я посвежее, возможно, справился бы с этой задачей. Но я был выжат, как лимон. В том числе и умственно.

Размышления были прерваны появлением Кавалериста. Секс явно пошел человеку на пользу — его уже не штормило, как прежде. И, хотя пребывал он все в тех же допотопного года выпуска семейниках, глаза смотрели довольно осмысленно.

Медичка бросила на коллегу короткий негодующий взгляд и снова вернулась к работе. Посчитала, стало быть, что одного взгляда для выражения своего «Фи» предостаточно. Я мог бы с ней поспорить — на пьяного Кавалериста такие методы не действовали в принципе. Чтобы до него дошел смысл вышеозначенного «Фи», порой даже слов не хватало. Но я не стал отвлекать Катерину. Во-первых, собью с рабочего ритма, а во-вторых — зачем ей такие знания? Лишнее захламление мозга, не более.

Понаблюдав некоторое время за ее выверенными движениями, Генаха повернулся ко мне:

— Крутая была заруба?

— Да ничего так себе заруба, — согласился я. — А будет еще круче.

— По той же теме? — уточнил он. — Из-за ножа?

Я молча кивнул.

— А с кем хоть рубишься, узнал?

— С Каром, — вяло откликнулся я.

— С Каром… — смысл сказанного дошел до Кавалериста внезапно, и он отчаянно вытаращился на меня. — Да ты чокнулся! Кар — это же… Это же Кар! — Очевидно, о подпольном хозяине города он был наслышан несколько больше моего. Подождав, но так и не дождавшись ответа, Генаха спросил: — И что? Ты отсюда опять на войну?

— А у меня есть выбор, Кавалерист? — я недовольно посмотрел на него. — Или я разберусь с Каром, или Кар — со мной.

— Ты, конечно, серьезный мужик, Мишок, — протянул Генаха. — Только ни хрена у тебя не получится.

— Про Гагарина то же самое говорили, — фыркнул я. — А он в космос слетал.

— А Бэк что? Не смог договориться, чтобы все тихо, мирно?

Я снова внимательно осмотрел коллегу и решил, что не стоит сейчас говорить ему, что Бэка больше нет. Не в том состоянии пребывал Генаха. Вот завтра проспится — и все узнает. Завтра ему будет легче принять это известие.

— Иди, Генаха, хоть панталоны какие накинь, что ли, — посоветовал я. — А то перед женщиной стоишь. И голый. Неприлично.

Генаха с готовностью забыл свой вопрос, осмотрел себя и радостно гоготнул:

— В натуре! Как Геракл!

Геракл из него, между нами, был так себе. Жиденький. Но конь-девицу, которая появилась в зале прежде, чем Кавалерист покинул его, этот факт мало смущал — Генаха нравился ей таким, какой есть. А потому что одна кровь, кавалерийская. Прижавшись к моему коллеге всем телом, она томно прохрипела:

— А что здесь происходит?

— Попрощайся с дядей, — Генаха кивнул головой в мою сторону. — Дядя на войну уходит. Как матрос. Сегодня здесь, а завтра, — и он задрал морду к потолку, — там. Иди, хоть панталоны какие накинь. А то перед мужчиной стоишь. И голая. Неприлично.

И снова ущипнул конь-девицу за круп. С такими проявлениями нежности у нее вся жопа должна быть в синяках, честное слово. Впрочем, ей такие ласки были по нраву. Она довольно сказала нечто вроде «Иго-го!» и ускакала куда-то — видимо, поближе к панталонам.

Генаха постоял еще немного, слегка пошатываясь и пытливо глядя на меня. Потом сказал с неожиданной грустью:

— Удачи, Мишок. Я с тобой не пойду — из меня сейчас помощник никакой получится.

Я махнул на него рукой — мол, да вали ты уже поскорее. А он взъерошил пятерней жидкие волосы на затылке и добавил:

— Жалко, блин! Хороший ты был мужик!

— Я еще не «был», — возразил я. — Дуй за панталонами.

Кавалерист больше ничего не сказал. Развернулся, чудом не запутавшись в ногах, и заковылял прочь.

— Трогательная сцена, — заметила медичка Катерина. — Прямо «Прощание славяна». — Она успела покончить и со второй раной, и теперь приводила себя в порядок. Что выразилось в складывании скальпелей-тампонов в пакет и стаскивании с рук окровавленных перчаток. К немалому моему удивлению, остальные детали своего немудрящего туалета умудрилась сохранить в чистоте. Видимо, сказалась немалая практика. — На ноге рана не опасная. Ни кости, ни сухожилия не задеты. Через пару недель затянется. Где кухня?

— Там, — я неопределенно махнул рукой. В информативном плане жест ничего не нес, но Катерине информация и не требовалась. Типовой дом, типовая планировка. Трудно не сообразить, где тут кухня. И ее вопрос, и мой ответ преследовали целью получить разрешение на посещение оной. Хотя — почему от меня, если хозяин — Генаха?

Только медичка таким вопросом не задавалась. Вышла, слегка пожурчала водой, ополаскивая вспотевшие за время работы в резиновых перчатках ладони, и сразу вернулась.

— Давайте поедем отсюда побыстрей, — попросила она. — Не дай бог, меня в больнице хватятся. — Потом подумала и назвала настоящую причину спешки: — Как-то мне здесь неуютно.

Я поднялся и подошел к дивану. Литовец уже не потел, просто лежал с закрытыми глазами, часто и глубоко дыша. То ли спал, то ли был без сознания — я так и не понял. Наклонился было за пакетом, но Катерина остановила меня:

— Оставьте здесь! Там бинты, мазь. Еще пригодятся, — и, показывая пример, пошла к выходу. Я поплелся следом.

Генаха и конь-девица проводили нас новой серией страстных вздохов. Но медичке было уже все равно — она покидала нехорошую квартиру.

Спускаться по лестнице налегке было не в пример легче, чем подниматься по ней с Литовцем под мышкой. Не сказать, чтобы я наслаждался процессом, но на душе было гораздо спокойнее. Главным образом потому, что я сумел обеспечить Яну первую медицинскую и место, где он сможет слегка отлежаться. Через денек-другой его можно будет перебазировать к жене и детям. Понятно, что до стадии огурчика ему к этому времени будет еще далеко. Но и страшилкой из фильма ужасов он выглядеть уже не будет.

— Завтра утром ему не мешало бы перевязку сделать, — как бы между прочим заметила Катерина.

— А вы во сколько меняетесь? — автоматически вырвалось у меня.

— Вы хотите, чтобы я опять сюда приехала? — она удивленно, хоть и мельком, полоснула по мне взглядом.

— Вы боитесь? — не поверил я. — Ну давайте, я заеду за вами и буду сопровождать. И никому в обиду не дам.

— Не в этом дело, — усмехнулась медичка. — Может, у меня на утро другие планы? Нечто более романтическое, нежели поездка к этому пьяному кривоногому Гераклу?

— Зря вы так на него, — мы подошли к машине, и я отпер ее. Катерина устроилась на заднем сиденье, я, соответственно, за баранкой. — Генаха — хороший человек. Просто стресс снимает.

Некоторое время мы ехали молча. Потом Катерина проговорила — медленно. То ли с трудом подбирала слова, то ли ей прежде не доводилось говорить таких вещей:

— Это вы хороший человек. Есть в вас что-то. Цепляет.

— Чушь, — безучастно откликнулся я. — Вы меня не знаете.

— А вы сейчас и в самом деле… На войну?

— Да.

— Как вас зовут?

— Миша. По прозвищу Мишок.

— А знаете что, Миша? Подъезжайте-ка вы к больнице к девяти утра. У нас в полдевятого пересменка. А вечером сводите меня в ресторан. Только обязательно подъезжайте. Договорились?

17

У «Колизея» все было, как всегда. Сверкали разноцветные лампочки, изнутри гулко ухала музыка. У входа с десяток молодых людей выясняли, кто виноват и что делать. Что делать, сообразили быстро — бить морду. А вот кому именно бить, было непонятно, потому что ответить на вопрос «Кто виноват?» оказалось не так просто. Метрах в десяти от них караулила группа охранников о шести головах. Эти выжидали, пока виновный будет найден.

Здесь ли в данный момент обретался Кар, или его сюда даже не заезжало, сразу разобрать было невозможно. Я же решил возобновить его поиски именно с «Колизея» просто потому, что клуб был немного ближе загородного коттеджа моего противника. Километров на пятнадцать.

Посасывая очередную сигарету и разглядывая сверкающий фасад, я пытался сообразить, как половчее внести ясность в интересующий меня вопрос. Внутрь не пропустят, это как дважды два; хотя условиям дресс-кода мой туалет, по большому счету, соответствовал. Брюки и рубашка наличествовали, а на кеды вряд ли кто обратит внимание. Но чересчур насыщенный денек лишил одежду львиной доли былой свежести, а кое-где она откровенно запачкалась и даже порвалась.

Существовал, впрочем, куда более простой способ — подойти к охранникам и напрямую спросить, здесь Кар или нет. Вряд ли они заподозрят что-нибудь криминальное. Подумаешь, затрапезный таксер интересуется местонахождением подпольного хозяина города. Может, просто курьер, весточку от друзей притаранил. Скорее всего, скажут «да» или «нет», и продолжат наслаждаться разборками молодых людей.

Я решил, что так и сделаю — вот докурю сигарету, пойду и спрошу. Но прежде, чем успел претворить свою задумку в жизнь, распахнулась дверь и на заднее сиденье бухнулась блондинка — очень секси. Я слегка расстроился, но виду не подал. Однако вслед за ней в салон принялся моститься престарелый пердун в малиновом пиджаке. В дополнение к этому прикиду он являлся обладателем блестящей лысины и солидных размеров ушей. Слон позавидует, ей-богу. Хотя с моей, чисто водительской точки зрения, носить такие было просто нерационально — парусность увеличивалась почти вдвое. Если против ветра — так и вовсе не вырулишь.

— А вот мы сейчас немного прокатимся за город, потом поедем ко мне и будем там бум-бум-буру-бум, — пьяно пролопотал ушастый.

Отчего-то эта его незамысловатая фраза окончательно расстроила меня.

— Пшел вон! — попросил я. — И дверь с той стороны закрой. А то я тебя прямо здесь бум-бум-буру-бум.

Ушастый в полнейшей растерянности посмотрел мне в затылок и спросил:

— Это ты кому говоришь? Это ты мне говоришь?

— Вон пошел! — для пущей убедительности я переключился на рык. — Оба — нахрен из машины! Я в парк еду.

— А ты знаешь, с кем сейчас говоришь? — осведомился он.

Тут я разгневался, что твой Зевс, недобравший амброзии. Пассажиры мне были сейчас нужны, как хорьку — одеколон. Но затевать разборки тоже не хотелось. Если охранники меня срисуют, — а они срисуют, как пить дать, — то хрен скажут что-нибудь относительно Кара. С другой стороны, ушастый вряд ли угомонится по собственной воле. Без небольшого мордобоя не обойтись.

Тяжело вздохнув, я выбрался из-за баранки, и, взяв непрошенного гостя за шиворот, извлек из салона. Слегка встряхнул, потом сгреб за грудки и, прижав к машине, приподнял.

— Ну поделись со мной страшной тайной, — предложил я ему. — Кто ты такой? И почему я не должен тебе сейчас баллонник в жопу засунуть?

— Поставь меня на место! — с пьяным достоинством потребовал он. — Я Штыц, меня вся братва знает! И ты сейчас нас повезешь к Кару на дачу, понятно? Подождешь пару часиков — и ко мне домой!

Я бережно опустил его на землю и даже пиджак на груди разгладил. То, что он сообщил, заслуживало внимания. Больше не нужно было надеяться на охранников, которые, может, поделятся информацией, а может, и денег за нее попросят. Теперь у меня был честно заполученный клиент, который точно знал, что в данный момент Кар находится за городом. Больше того — этот самый клиент и сопроводит меня туда, и коттедж нужный укажет, так что я уж точно не ошибусь. Не придется, то есть, пробивать их все на наличие злой собаки.

— К Кару, говоришь? — вкрадчиво-извиняющимся тоном переспросил я. — Какие дела! Ты на меня не сердись, ладно? Я же не знал, что ты — Штыц. Думал — просто какой-то мишугенер приблудный.

Блондинка, которая между делом тоже выбралась из машины и в ожидании окончания переговоров развлекалась тем, что стремительно истребляла длинную и тонкую сигарету, наградила меня презрительным взглядом. Но мне до ее презрения дела не было — сейчас архиважно было заполучить Штыца в клиенты. И тот не подвел. Поправил свой малиновый пиджак и заявил:

— То-то! Штыца все знают, — после чего обернулся к блондинке и скомандовал: — Садись обратно, Зоечка!

Та послушно выбросила бычок и залезла в салон. Мы со Штыцем сделали то же самое. На всякий случай я сразу, чтобы клиент не передумал, тронулся, и только потом спросил, посмотрев на них в зеркало заднего вида:

— Куда конкретно ехать?

— За город, в сторону Осиновки, — сказал Штыц. И добавил с пьяной откровенностью и не без гордости: — Там сегодня Кар за каким-то хреном всех серьезных пацанов собирает.

Определение «серьезный пацан» к Штыцу подходило мало. Во-первых, пацаном он давно уже не был, возможно даже, в статусе дедушки обретался. А во-вторых, понятие «серьезный» к его внешнему виду не шло вовсе. С его ушами в цирке бы работать, детишек смешить. Ан нет. Дядька выбрал другую дорогу.

— А где его коттедж точно находится — знаешь?

— Конечно! Чтобы Штыц — да не знал, где у Кара летняя дача? Да я его правая рука!

Я усмехнулся. Еще одна правая рука. Впрочем, без разницы. Хочет быть рукой — пусть будет рукой. Хоть ягодицей, лишь бы место указал.

Всю дорогу до коттеджа мы проделали в относительной тишине. В относительной — потому что с заднего сиденья постоянно доносилось цмоктанье. Это Штыц безуспешно пытался совратить свою спутницу. Слюняво целовал ее в разные места, пытаясь добраться до самых интимных, но, как я понял — безрезультатно. Хотя платье наверняка прослюнявил насквозь. Зоечка же апатично курила свои длинные тонкие сигареты и время от времени властной рукой брала Штыца за лысину и придавала ему позу добропорядочного пассажира.

За городом до Штыца наконец дошло, что секса в машине ему не обломиться. Он по собственному почину откинулся на сиденье и принялся пялиться в окно, время от времени подрагивая головой. Говорю же — старенький уже для «серьезного пацана». Подагра во всех местах и прочие прелести преклонных лет. Но он не унывал — ведь серьезным пацанам подагра не помеха. Напротив — шарму добавляет. И, когда вдоль дороги возник высокий кирпичный забор, дернул головой особенно сильно и сообщил:

— Вот здесь.

— Ага, — кивнул я.

— Давай, парнишка, к воротам. Там и подождешь.

— Ага, — снова кивнул я, но к воротам, естественно, не дал. В мои планы это не входило. Вместо этого проехал вдоль ограды, внимательно изучая местность. Особенно приглянулся старый могучий вяз, который рос на самом углу с внешней стороны.

Штыц сообразил, что творится неладное, когда коттедж остался в полукилометре позади. Наклонившись ко мне, он недовольно спросил:

— Ты куда поехал? Я же тебе маякнул, где тормознуть! Ты че — тупой, не понял?

— Да нет, Штыц, — откликнулся я. — Это ты не понял. Мы немножко дальше проедем.

Я выбрал дорожку позаброшенней и свернул на нее. Проехав метров сто, остановился и посмотрел в зеркало:

— Все, Штыц, выходи. Это твоя конечная.

— Ты чего, мужик? — на его лице отразился неподдельный ужас. При том, что лицо блондинки по-прежнему выражало полнейшее безразличие. Пьяная, что ли до такой степени? Или наркотой накачалась? — Ты куда меня завез? Не нравится мне это место!

— В лес завез, — хмыкнул я. — Что, слепой, что ли? Сам не видишь? Выходи, Штыц. Нормальное место. Да и какая разница? Тебе через пять минут все равно уже пофигу будет.

— Не выйду я.

Я понял, что препирательства грозят затянуться. А потому достал из-под сиденья пистолет и выбрался наружу. Однако Штыца даже вид наведенного ствола не заставил сделать то, о чем я так настойчиво просил. Он только отрицательно мотнул головой и повторил:

— Не выйду!

Тяжело вздохнув, — упрямый клиент попался! — я снова взял его за шиворот и вытащил из машины. Одновременно с этим салон покинула и блондинка. Пользуясь отсутствием внимания к ее персоне, сразу уселась за машиной на предмет пожурчать. Непосредственная, как волос в глотке.

А Штыц вдруг бухнулся на колени и, сложив ладошки домиком, попросил:

— Не убивай, а? Я тебе денег дам.

Я, собственно, и в мыслях не держал убивать его. Мои намерения были куда менее кровожадными — тюкнуть по башке, чтобы не путался под ногами, когда нагряну к Кару в гости. Но Штыц расклеился полностью, и я решил, что самое время поднажать на него — может, выдаст еще что-нибудь полезное в информативном плане.

— Расскажи мне немного про сабантуй у Кара, — попросил я.

— Фунт позвонил, — с готовностью откликнулся он на мою просьбу. — Сказал, что всем нужно срочно собраться на летней даче. Сегодня весь город на ушах стоял. До меня краем уха долетело — общак, что ли потянули.

— Что за Фунт? — я нахмурился. — Я про него уже слышал, а вот подробностей не знаю. Досадно. Хочу подробностей про Фунта.

— Оптом наркотой барыжит, — прохныкал Штыц. — Он правая рука у Кара. Не убивай, а?

Я удивился. Еще одна правая рука? Сколько же их у Кара? Совсем мутант получается. И, оставив последнюю реплику Штыца без внимания, продолжил допрос:

— А общак кто потянул?

— Не знаю. Вроде, вообще залетный какой-то. Погоняло — Коммерсант или Диверсант. Фунт злой был, орал в трубку. Я толком не понял ничего.

— И сколько человек на сабантуй соберется?

Блондинка поднялась, оправила короткую юбчонку и полезла в машину. Как выяснилось — за сумочкой. Закурила и принялась наблюдать за нами с видом лосихи, перед которой два лося пытаются забодать друг друга.

— Человек десять, — сказал Штыц.

— С охраной?

— Зачем охрана? — удивился он. — Это же не стрелка, обычный сходняк.

Я кивнул. Все, что нужно, он сообщил. Пора было с ним кончать. Я приподнял «Берету», соображая куда бы его половчее ударить, чтобы товарищ вырубился наподольше. Штыц, однако, истолковал это движение по-своему — так, как уже привык толковать. А потому подполз на коленях вплотную и преданно заглянул в глаза:

— Ну не убивай меня. Что я тебе сделал?

На всякий случай я убрал руку с пистолетом подальше. Вдруг он спьяну да с перепугу возомнит себя очень ловким и пуленепробиваемым, и попытается овладеть оружием? Меня такой поворот событий не грел совершенно, хоть я и был уверен на все сто, что у Штыца из этой затеи ничего не выйдет.

Блондинка между тем обогнула машину и теперь стояла метрах в трех от нас, наблюдая за развитием сюжета. На ее лице, прежде таком невозмутимом, было сплошь напряженное внимание. Мне бы удивиться — куда что девалось? И откуда что взялось? Но я был слишком занят общением со Штыцем и почти не смотрел на нее. Тем более что она не шевелилась. До поры, до времени. Но, стоило мне отвести руку с пистолетом в сторону, Зоечка открыла сумочку, вынула из нее малюсенький «Браунинг Бэби» и три раза выстрелила Штыцу в голову. Тот мешком свалился мне под ноги.

Я обалдел. А она снова, как и у ночного клуба, смерила меня презрительным взглядом. Добавив на словах:

— Дешевка! Даже на курок нажать не сумел!

— Молчи, женщина, — пробормотал я. Говорить четким командирским голосом мешало тотальное изумление. — Я и не собирался стрелять.

— А чего тогда комедию ломал? — усмехнулась она. — Испугался — так и скажи. Хорошо, хоть мне помог.

— А я и помогать не собирался.

— Понятно, что не собирался, — блондинка обошла машину и уверенно устроилась на переднем сиденье. — Поехали, что ли?

Я медленно, как лунатик — поскольку еще не совсем пришел в себя — втиснулся за баранку, спрятал пистолет под сиденье и завел мотор.

— Ну поехали, поехали! — поторопила меня блондинка.

— Куда поехали? — я постепенно взял себя в руки и посмотрел на дамочку уже с нескрываемым интересом. — У тебя какие-то конкретные предложения имеются?

— В город, конечно, — фыркнула она. — Я полдня гонялась за этой скотиной, потом еще полдня спаивала, чтобы соблазнить. Это дело надо отметить.

— Что-то я слабо ориентируюсь, — признался я. — Тебя, кажется, Зоечкой зовут? Зоечка, а нахрен ты вообще пристрелила его?

— Этот ублюдок мою сестру убил! Она из окна выбросилась. А ей всего семнадцать было! — Зоечка всхлипнула, и стало отчетливо видно, что она под серьезным градусом. Пока задача не была выполнена, нервное напряжение не давало алкоголю взять верх. Но теперь, когда все позади, ее быстро развезет. Я в этом не сомневался. — А ты знаешь, почему моя сестра так сделал? Знаешь, кем была эта мразь?

— Штыца все знают, — невесело усмехнулся я, вспомнив его слова. — Крышевой всех сутенеров и проститутков. Это даже я в курсе. Известная личность.

— Я восемь месяцев за ним охотилась, — глухо сообщила блондинка. — Поехали, напьемся. Мне сейчас расслабиться нужно, а то свихнусь.

Я окинул ее с ног до головы оценивающим взглядом. Недурственна, чего греха таить. И даже больше того. В любое другое время я бы плюнул на все и поехал с ней к черту на кулички. Тем более что продолжение такой поездки просматривалось невооруженным взглядом. В любое другое время. Но не сейчас.

— Понимаешь, солнышко, — осторожно подбирая слова, проговорил я. — Я бы с радостью. Кто же откажется — с такой-то красоткой? Но у меня сегодня тоже охота. И она еще не закончилась. Мне кровь из носу нужно встретиться с одним человеком. А потом я с толстым удовольствием поеду с тобой в город. И тоже расслаблюсь.

— А с кем тебе нужно встретиться? — полюбопытствовала Зоечка.

Я отколупнул пылинку с руля, некоторое время поизучал ее, гадая — соврать? не соврать? Потом решил, что смысла во вранье никакого нет, и сказал правду:

— С Каром.

— С ке-ем?! — протянула она. — Ты что — псих?

— Да вроде нет, — я пожал плечами. — А что? Тебя что-то не устраивает?

— Он же тебя съесть и не заметит! — В ее голосе было столько убежденности, что я чуть было не поверил ей. Но, пораскинув мозгами, решил, что с этим не стоит торопиться. А потому возразил:

— Заметит. Он за сегодняшний день мою фотокарточку наизусть выучил. Если бы меня так просто было съесть, я бы здесь не сидел. Короче. Если не хочешь ехать со мной, так и скажи. Вон там трасса, до нее отсюда метров триста через лес. Можешь выдвигаться и ловить попутку.

— В таком прикиде? — она посмотрела на меня круглыми глазами. — В десяти километрах от города? В три часа ночи? Нет уж, я еду с тобой.

Я пожал плечами. Это был ее выбор.

18

— Составишь мне компанию? — спросил я Зоечку.

— Очень надо! — фыркнула она. — У меня с головой еще все в порядке. Слушай, плюнь! Поехали лучше в кабак.

— Не могу.

Зоечку, как я и предполагал, развезло. Держалась она еще молодцом, но можно было спорить на что угодно — минут через двадцать ее потянет танцевать, а еще через полчаса — оказаться в постели с первой попавшейся особью мужского пола. И я бы, повторюсь, был совсем не против такого развития событий, но мне во что бы то ни стало требовалось внести полную, даже сказал бы — окончательную — ясность в наши отношения с Каром. А Зоечка… Ну, что Зоечка? Пусть переждет в машине. С воплощением второго желания у нее, понятно, возникнут определенные трудности, а вот потанцевать — легко. Правда, сама с собой, зато не опасаясь посторонних взглядов. Впрочем, я никогда не понимал, что так привлекает женщин в «потанцевать». Возможно, именно посторонние взгляды. Что ж; значит, и танцы не доставят Зоечке желаемого удовольствия. В любом случае — это был ее выбор. Кабы очень захотела, то никакие триста метров по лесу, даже в ночное время, ее не остановили бы. Пошла— и проголосовала. У пьяного мозга решимости и не на такое хватит. По себе знаю.

Машину я загнал в небольшую рощицу, что колосилась по правую руку от летней дачи. С одной стороны, глаза не мозолит, а с другой — до позиций противника два шага пешком.

Вынув из-под сиденья «Беретту», я проверил обойму. Три патрона. Для полномасштабных военных действий, мягко говоря, маловато. Но в багажнике у меня был склад трофеев в виде «Калаша» и четырех, пусть и неполных, магазинов к нему. Перетащив все это добро в салон, я принялся за приготовления. В том смысле, что включил свет, вытащил из бардачка изоленту и принялся скручивать магазины попарно.

Зоечка смотрела на такое безобразие широко открытыми глазами. И даже прокомментировала. Впрочем, ее комментарий новизной не отличался.

— Ну, ты дурак! — сказала она, впервые увидев арсенал. А когда я потянулся к бардачку за изолентой, попыталась прижаться ко мне грудью в отчаянной попытке соблазнения, еще раз предложив: — Поехали лучше в кабак. Расслабимся.

Я ловко избежал контакта и, целиком сосредоточившись на работе, пробормотал:

— Съездим, солнышко. Вот вернусь — и обязательно съездим.

— Ага, вернешься, как же. Буду ждать, — недоверчиво проворчала она.

— Удачи тебе, Зоечка, в этом нелегком женском деле, — искренно, от всего сердца пожелал я и вогнал первую пару скрученных воедино магазинов в паз. Вторую, выбравшись из машины, прикрутил изолентой к животу. После чего засунул «Беретту» за пояс, под расстегнутую и выправленную, для лучшей вентиляции, рубаху, и отсалютовал блондинке: — Не скучай.

— Музыка у тебя тут есть?

Энтузиазма в ее голосе не стало вовсе. Сварливый такой голос. Упрекающий. Но что я мог поделать, когда меня звала труба? Трубу — ее нельзя игнорировать. От этого мужская сила уменьшается и живот растет. Отцы-командиры в армии мне это четко втолковали. В подкорку въелось так, что никакой кислотой не вытравишь. Да я и не собирался вытравливать. Мне моя мужская сила в мои двадцать пять была еще очень дорога. Поэтому я просто потыкал пальцем в разные места салона, пояснив:

— Кассеты — в бардачке, магнитофон — перед тобой. Щи в горшке, горшок — на печи. Если придут белые — не пугайся, их война давно закончилась, — потом слегка подумал и, еще раз наведавшись к багажнику, вернулся к Зоечке с бутылкой водки, которую реквизировал у Желтого днем. Не дамский, конечно, напиток, но одиночество скрасит. — Наслаждайся. Если что — ключ зажигания в замке. Станет совсем страшно — сваливай отсюда и не жди меня. Пока, целую.

После чего окончательно распрощался с ней. В надежде, однако, что не больше, чем на ближайшие пару часов. Прихватив напоследок Зоечкины слова, сказанные вполголоса, но я их расслышал — потому что тишина, да и уши каждый день мою:

— У, какой самец колоритный!

Мне заулыбалось. По-дурацки широко. Такой характеристикой меня еще никто не удостаивал. Неожиданно оказалось, что услышать в свой адрес подобное довольно приятно. Но я тут же одернул себя — с эдаким фривольным настроением на войну не ходят. На войну нужно идти собранным и ко всему готовым. Даже к тому, что противник попытается оспорить факт моей самцовой колоритности. Его — противника — вкусы вполне могли не совпадать с Зоечкиными.

Вяз, приглянувшийся мне еще когда я проезжал мимо со Штыцем за спиной, стоял на том же месте. Неудивительно — вязы редко бегают с места на место. Это я еще из школьного курса ботаники помнил. Внимательно осмотрел дерево вблизи и удовлетворенно кивнул. Серьезное такое растение, метров пятнадцати в высоту. Оно пленило меня тем, что разбросало свою крону аккурат над высоким забором. Не будь его, я и не знаю, как бы преодолел это двухметровое препятствие. Потому что ворота мне вряд ли откроют. А если и откроют, то далеко пройти не дадут. Впрочем, в этом случае можно было воспользоваться услугами ныне покойного Штыца. То есть, не отвозить его в лес, а использовать в качестве пропуска.

Но был вяз. И мне не пришлось изобретать никаких иезуитских способов. Это очень пагубно отразилось на состоянии здоровья Штыца, но я сомневался, что Штыц — такая уж большая потеря для общества. Однозначно — от вяза больше пользы. Кислород и все такое. Я подошел к нему и взобрался наверх. Ничего сложного в этом не было — в метре от земли толстенный ствол предусмотрительно раздваивался, а еще выше ветки росли часто, и достаточно толстые, чтобы выдержать мой вес.

Вскарабкавшись на уровень забора, я выглянул из-за ствола и оценил обстановку во дворе. Забавно, но оказалось, что Кар не по недосмотру оставил расти этот вяз. Под его могучей кроной он обустроил себе место для отдыха во время летнего зноя — три стола и с десяток пластиковых стульев. Наверное, жара действительно неплохо переносилась в такой шикарной тени.

Относительно живой силы и техники противника я ничего экстраординарного не обнаружил. Штыц не соврал — у Кара собрались человек десять. Видимо, наиболее приближенные. Возможно, кое-кто из самых осторожных прихватил с собой охрану. Но, в любом случае, братвы было немного, потому что около входа стояло всего три легковые иномарки. Даже если предположить, что они прибыли сюда, забитые под завязку, выходило не более пятнадцати человек. Плюс Кар — шестнадцатый. Отчего-то я сильно сомневался, что нашлись еще господа, подобные Штыцу, то есть прибывшие на такси. Которые, к тому же, должны были отпустить это самое такси, раз ожидающих не было видно.

Короче говоря, с «Калашом» можно было попытаться штурмовать эту крепость. Патронов у меня, во всяком случае, хватало. К тому же, фактор внезапности был на моей стороне, а он много решает, этот фактор. И я начал прикидывать, с чего начать.

Особо напрягаться не пришлось. У крыльца, между двух машин, кучковались пять человек. Вели важный разговор. Полагаю, обсуждались результаты недавних выборов в парламент Гондураса. Неподалеку величаво шлялась собака системы «немецкая овчарка». Серьезная псина, способная при желании танк грудью остановить. Но псина была безоружна, — в смысле огнестрельном, — поэтому начинать нужно было не с нее, а с пятерки у крыльца. Оружия у них я тоже не разглядел, но не сомневался, что оно есть. Не такое серьезное, как у меня — «Калашников» за пазуху не спрячешь, — но есть.

Сняв со спины автомат, я перевел его на режим коротких очередей и, снова выглянув из-за вяза, поднял «Калаш».

Противотанковая собака, до этого инспектировавшая двор неспешным шагом, вдруг забеспокоилась. С детства не любил противотанковых собак. Они отвечали мне взаимностью. И эта не стала исключением. Сообразив, откуда ветер дует, она зашлась истеричным лаем, помчалась в мою сторону и принялась метаться между стульями и столами, опрокидывая первые и тараня вторые.

Никогда не жаловался на свою реакцию, но в этот раз она меня чуть не подвела — я едва-едва успел спрятаться за спасительно толстым стволом. Один из озабоченных положением в Гондурасе оказался весьма проворным типом — выхватил из незамеченной мною наплечной кобуры пистолет и открыл огонь.

И он явно не думал ни о чем, доставая пистолет. Все на полном автомате — черта, которой можно позавидовать. Я бы даже позавидовал, если бы он включил соображалку позже — чтобы сориентироваться, куда палить. Но, похоже, кто-то когда-то начисто отломал ему выключатель, так что соображать парень не мог по определению. Так и всадил все пули, не думая. Расхерачил два стула и пристрелил собаку. Часть пуль, правда, пришлась и на мою долю, но, будучи наполовину прикрыт толстенным стволом и — полностью — густой листвой, я уцелел. Правда, свою пригоршню щепок в лицо получил, но это мелочи.

Когда стрельба прекратилась, я снова осторожно высунул из-за ствола правый глаз. Скорострельный тип все еще стоял, протягивая руку с пистолетом в мою сторону. И вхолостую щелкал бойком. Заклинило, короче. Или патроны кончились. Количество выстрелов, по причине внезапности произошедшего, я не считал. Четверо его собеседников разглядывали парня с видом натуралистов, обнаруживших неизвестный доселе вид сумчатых тараканов. Наконец один из них не выдержал и спросил:

— Ты че, Толян?

— Там кто-то был, — ответил Толян и перестал-таки щелкать пистолетом. — Собака не зря лаяла.

— А на хрена ты ее завалил?

— Да темно там, как у негра! Я думал, она рвет кого-то.

— «Думал»! Ты сначала думать научись! — фраза, между прочим, целиком подтверждала мою догадку относительно умственных способностей Толяна.

Входная дверь коттеджа слегка приоткрылась, и оттуда прозвучал чей-то недовольный голос:

— Что за стрельба?

— Толяну показалось, что под деревом кто-то был. Он Джульбарса завалил.

— Идиоты! Сказано же было — стрелять только наверняка! Нам еще ментов тут не хватало. Проверьте, что там, у дерева. Толян! А тебе Кар лично за Джульбарса очко на немецкий крест порвет. Так что готовь вазелин.

И дверь закрылась. Пятерка идиотов, как окрестил их голос, двинулась в мою сторону. Я осторожно выдохнул. Все, Михаил Семенович. Если раньше у тебя еще была возможность отступить тихо и незаметно, то теперь просто не успеешь сделать это. Как пить дать — заметят и обстреляют.

Толян между тем где-то нарыл запасную обойму и на ходу менял ее. Это, кстати, было совсем некстати, да простится мне такой каламбур. С такими способностями парень вполне мог доставить серьезные неприятности. Поэтому я аккуратно взял его на мушку и выстрелил.

Теперь война уж точно была объявлена. Толян упал на газон, а остальные начали разбегаться в разные стороны, при этом хаотично, не целясь, отстреливаясь.

Я заругался матом. Не потому, что их стрельба доставляла серьезные неприятности — я по-прежнему был надежно скрыт и листвой, и самим деревом. А потому что не успел накрыть всех одной длинной очередью. А стрелять короткими по одиночкам, с моими-то способностями, было занятием достаточно бесперспективным.

Мне действительно удалось попасть еще только в одного. Но все оказалось не так грустно, как можно было предположить. Оставшаяся троица, не сговариваясь, пришла к одному на всех выводу — прятаться от обстрела лучше за прикрытием. А единственным надежным прикрытием во дворе выглядели иномарки. Так что парни стали стягиваться туда.

К тому же им в этом помогли — из коттеджа на крыльцо вывалились еще человек пять, на уже с более серьезным вооружением, и принялись обстреливать вяз.

Я снова спрятался за дерево. Мне стало реально страшно — если какая-то мягкая часть ненароком выглянет из-за дерева, при таком шквальном огне ее нашпигуют свинцом по самое не балуйся. Кое-как взяв себя в руки, я перевел-таки «Калаш» в режим длинных очередей, засосал солидную порцию воздуха и слегка высунулся из-за дерева, стараясь не попадать в зону обстрела скучковавшихся на крыльце. Целью выбрал ближайшую иномарку, а ее можно было лицезреть, особо не подставляясь. Я тщательно прицелился и принялся поливать машину длинной, нескончаемой очередью, поменяв по ходу дела магазин.

Иномарка была моей единственной надеждой. И она меня не подвела. Я всадил в нее все патроны из обоих магазинов, но своего добился — машина взорвалась. После чего наступила тишина.

Осторожно высунув из-за дерева голову целиком, изучил обстановку. Трое озабоченных Гондурасом, судя по всему, были уже не опасны. Двое из них лежали рядом с пылающими останками автомобиля, а где находился последний, я не увидел. Но признаков жизни он тоже не подавал.

На крыльце живых тоже не было. Активно живых. Два тела если еще и дышали, то как-то инертно, с полным безразличием ко всему. Другие поспешно — или успешно? скорее, и то, и другое сразу — скрылись в здании. Помочь раненным, понятное дело, никто не пытался.

Снова спрятавшись за деревом, я принялся менять магазины. Вторая пара от пуза отлепляться не хотела — только вместе с волосами. Пришлось пойти на жертвы. В конце концов, волосы на пузе — не самая большая утрата. Это ведь не волосы на груди, да?

Справившись с задачей, я еще раз обозрел двор. Никаких изменений. Перевел взгляд на коттедж. Там тоже все было тихо и мирно. Окна не ощетинились стволами пулеметов, в дверь не выдвигалась крупнокалиберная артиллерия. Только один раз дернулась штора слева от входа, оголив чей-то не в меру любопытный глаз. Я пальнул для острастки, но не попал даже в окно. Однако глаз предусмотрительно исчез, после чего коттедж вообще словно вымер.

С территории двора на выстрел тоже никто не отозвался ответным огнем. А я этого слегка опасался, не будучи до конца уверенным, куда подевались трое из семи, присутствовавших при взрыве. Вероятность того, что они замаскировались под стриженный газон, все же имела место. Но оставшийся без ответа выстрел позволил сделать вывод, что во дворе активных оппонентов таки нет.

Первый этап военных действий был завершен. Противник понес ощутимый урон в живой силе и технике, но зато укрылся за толстыми стенами. И, похоже, выбираться наружу не собирался. Видимо, устроенное мной представление произвело впечатление. Возможно, они гадали — один я, или меня несколько. Ведь наведался же я на городскую квартиру Кара, пребывая в трехголовом варианте. Отчего же за истекшее время не отрастить еще штук шесть?

Допускаю также, что они не поняли, что автомобиль взорвался в результате настойчивого автоматного обстрела, и теперь гадали, чем я их порадую дальше — ручным гранатометом или баллистической ракетой шестого поколения. Одно могу сказать наверняка — рисковать обитателям особняка не хотелось.

Их можно было понять. Существовало два возможных варианта развития событий, и оба были им на руку. Вариант первый — я, о скольки бы головах на данный момент ни пребывал, пойду на штурм и буду убит, поскольку шансов взять эту крепость лобовой атакой имею ровно ноль. Вариант второй — приедут менты и повяжут меня. Ну, или, по крайности, спугнут. Зато укрывшиеся в коттедже останутся живы и здоровы. Им, наверное, придется отвечать за незаконное владение огнестрельным оружием, но в любом случае тюрьма лучше могилы. Из нее хоть можно выйти. Из могилы — никогда.

Зато мне как-то больше по душе пришелся третий вариант, который вряд ли всерьез рассматривался осажденными. Из хорошо иллюминированного здания сложно было увидеть мои перемещения по неважно освещенному периметру забора. Так что я мог позволить себе кой-какую свободу действий. К примеру, пройти метров восемь под прикрытием все того же дерева, после чего спрыгнуть с забора вниз, где росли густые заросли малины. Что незамедлительно и проделал. Оцарапался, конечно, но мне ведь не привыкать.

Вжавшись в землю, я застыл, выжидая. Заметили или нет? В принципе, шансов у них было немного. Доля секунды, пока я летел с двухметровой высоты, да шевеление кустов, когда приземлился. Последнее, впрочем, тоже весьма спорно — в полумраке сложно понять, куст это трепыхнулся или чертики перед глазами бегать начали.

Меня не заметили. И я осторожно, по-пластунски, пополз вдоль забора. Кусты, насколько можно было судить с моего прежнего насеста, тянулись сплошным строем от края до края. Но мне не нужно было — от края до края. Мне нужно было только пробраться за дом, где иллюминация отсутствовала и где могла появиться возможность проникнуть внутрь.

И я со своей задачей справился, обошел-таки здание с тыла. И обнаружил там то, на что возлагал определенные надежды — четыре солидных размеров окна.

19

Я не взломщик. У меня никогда даже мыслей на эту тему не возникало — по крайней мере, с тех пор, как обзавелся собственным паспортом. Но кой-каким опытом все же обладаю — классе в пятом попытался спереть пачку «Беломора» из окна полуподвальной комнаты соседского строительного общежития. Я просто не мог пройти мимо — створка окна приоткрыта, «Беломор» лежит на подоконнике. Наклоняйся и бери. Вот я наклонился и взял. Собственно, про меня, возможно, никто ничего бы и не узнал. Если бы в этой самой комнате в это самое время не предавалась разнузданному блуду наша соседка по лестничной площадке. Она-то все обстоятельно и доложила моему папашке. И про то, что я подглядывал (а это было вовсе не так — подглядывать я не собирался), и про то, что папиросы спер (тоже неправда, поскольку я, тогда еще чист и невинен телом — о душе промолчу — охренел от увиденного и тут же положил пачку на место). Папашка, не долго думая, выдрал меня кипятильником, поскольку искренне считал, что его честь коммуниста и директора овощебазы жестоко опорочена сыном-раздолбаем. И хотя после этого я перестал тырить разные приятные мелочи с чужих подоконников, репутация бандита за мной в моей семье закрепилась прочно. Настолько, что меня при первой возможности сбагрили в армию и больше старались не вспоминать. Я, впрочем, отвечал на это дело полнейшей взаимностью.

К чему я веду? Да к тому, что, хотя первые два окна оказались наглухо закрыты, створка третьего слегка поддалась. Где-то на полсантиметра. И я решил, что тут дело, видимо, пойдет. Вынул трофейный нож и, просунув лезвие в щель, принялся нащупывать язычок замка.

«Видимо, пойдет», — это неправильное выражение. «А куда оно денется?» — вот как надо. Когда створка податливо отворилась, спасовав перед моими нежными, но настойчивыми пассами, я даже было подумал, что зря меня папа тогда выдрал. Не потеряй я время на учебу в школе — и стал бы классным квартирным вором. Разбогател бы и жил сейчас в Монте-Карло. Хотя, с не меньшей вероятностью — где-нибудь на Колыме лобзиком тайгу валил.

Но это все предположения. В настоящем я перемахнул через подоконник и оказался в спальне. Оценить обстановку в полумраке было сложно, но двуспальная кровать присутствовала. И, что куда важнее — ни одной живой души.

Подкравшись на цыпочках к двери, я прислушался. С той стороны доносился смутный гул голосов. О чем именно говорили, разобрать было невозможно. Единственное, в чем я мог быть относительно уверен — рядом со спальней не было никого нежелательного.

Слегка приоткрыв дверь и выглянув наружу, я увидел коридор. Узкий и длинный, он явно вел куда-то, хотя я еще не знал — куда. Но в ту сторону, откуда доносились голоса — точно.

Пол коридора был устлан толстым ковром. Прекрасное дополнение к резиновым подошвам моих кед — с такой экипировкой точно никто не услышит. Так решил я и, покинув спальню, осторожно двинулся в сторону голосов. «Калаш», на всякий случай, держал наготове. А вдруг кому-нибудь приспичит прогуляться в эту сторону? Неожиданности были ни к чему.

Но они случились. Внезапно по правую руку отворилась дверь, выпуская мужика. Он, как и я, был с автоматом, но, не ожидая сюрпризов, держал его за плечом. Я же сюрпризов ожидал, и это был мой плюс.

Сунув мужику в рот приклад, — после чего тот лишился сознания и доброй половины зубов, — я подхватил тело и затащил туда, откуда оно появилось. Это была туалетная комната. Какого рожна он делал с автоматом в туалетной комнате — не спрашивайте, не знаю. Возможно, пугал сам себя с целью победить запор.

Презрев всяческие умствования по этому поводу, я расположил мужика головой в унитаз — чтобы проще было от выбитых зубов избавляться, когда очнется — и, забрав пару магазинов, которыми он обладал к моменту моего появления, снова выскользнул в коридор.

Осторожно продвигаясь дальше, обнаружил, что тот ведет в солидных размеров комнату. Рассуждая логически, я пришел к выводу, что это может быть только холл. Угол обзора увеличился градусов до сорока пяти, и идти дальше стало небезопасно. Я застыл на месте и прислушался, благо, голоса звучали теперь вполне отчетливо.

— Да его и со второго этажа не видно, — сказал кто-то явно обо мне. — Хрен знает, куда делся.

— Может, не стал рисковать, свалил уже? — предположил второй.

— А ты на крылечко выйди — сразу ясно станет, свалил или нет, — ехидно посоветовал третий.

— Сам иди, мне и тут неплохо дышится, — огрызнулся второй.

— Кар, ну вот нахера мне это надо? — третий решил проигнорировать второго — мол, недостоин, — и обратился напрямую к главнокомандующему. Только как-то не по уставу обратился. Это заметили все. Даже я. — Сидел себе в казино, играл на красное, мне перло. Нет, поперся сюда! Завалят меня здесь, а я, может, еще сына родить успел бы.

— Заткнись, ссыкло! — оборвал его памятный до боли голос Кара. — Фунт сразу предупредить должен был — это проблема. Конкретная проблема. Этот фрайер вообще без башни — прет буром. Я только не думал, что он сюда заявится. Если его не остановить — он таких дел наворотит, что мало не покажется!

— Это тебе мало не покажется, — раздраженно заметил третий. — Потому что это твои проблемы. А на хрен ты нас подпрягаешь?

— Ах ты, какой умный! — препротивнейшим тоном проговорил Кар. — Тогда собирайся и вали отсюда. Я со своими проблемами кони двину — и что ты без меня делать будешь, герой? Да ты даже на тюрьму уйти не успеешь — на тебя деревянную рубаху замастырят. Это я — понял? я! — твою жопу пока прикрывал. А ты на меня решил басом тявкнуть? А ну, пошел на хрен отсюда.

— Да ты че, Кар? Куда я пойду? — обладатель третьего голоса заметно сник.

— На крылечко. Ты же сам советовал. Ты же умный. А мы заодно посмотрим — здесь фрайерок или уже свалил.

— Нет, Кар. Никуда я не пойду. Там смерть голимая!

— Не пойдешь? — уточнил Кар.

— Не пойду, — подтвердил третий.

— Ну, как скажешь.

И прогремел выстрел. Кто-то заполошно крикнул:

— Нахрена, Кар?!

Самое время мне было обозначиться на сцене, где, судя по всему, намечалась изрядная неразбериха. Хотя, откровенно, с куда большим удовольствием я бы остался стоять на месте, слушая комплементы в свой адрес. Потому что все, что они тут наговорили, было, натурально, комплементами. Но лучшего момента для появления перед публикой представить было невозможно. И я появился.

Присутствующие, как бы ни были захвачены только что завершившимся скандалом, меня заметили. И окаменели. А я, воспользовавшись этим, поспешил изучить расстановку сил.

В холле — который хоть и был поменьше своего собрата в городском особняке, но все равно поражал своими размерами — находились пятеро живых и один неживой. Видимо, тот самый обладатель третьего голоса, повздоривший с Каром. Теперь он лежал посреди помещения, раскинув руки и уткнувшись лицом в пол, а Кар стоял на лестнице, ведущей на второй этаж, и сжимал в опущенной руке «Наган». В его облике произошли определенные перемены — на нем были уже не только трусы, но и брюки с рубашкой.

Что касается оставшейся четверки, то она сосредоточилась у большого окна по правую сторону от входа. Двое, вооруженные карабинами, сидели на колесных стульях и держали оружие как угодно, только не по уставу. Еще один, с «Береттой» в руке, притулился левой ягодицей на огромную кадку с чем-то вроде пальмы. У окна, видимо, в роли наблюдателя, стоял Желтый, тоже сжимающий в руке «Беретту». На момент моего появления он пытался понять, что творится во дворе, подглядывая в щелку, образованную путем подгибания плотной темной шторины.

Но, говорю, к моему появлению они оказались не готовы. Шевелиться начали лишь целую секунду спустя. А я вот не стал ждать результатов этого шевеления — поднял «Калаш» и полоснул по холлу длинной очередью, стараясь в первую очередь обезвредить обладателей карабинов.

Получилось. Они слаженно, как после долгих тренировок, попадали на пол, уронили карабины и разом потеряли интерес к происходящему.

Упал и хуцпан, просиживавший штаны на кадке с растением. Но этот упал с целью расстрелять меня, для чего поднял руку с «Береттой» и четыре раза нажал на спуск.

Пару раз отметился и Кар. Но этот стрелял явно для очистки совести, почти не целясь. После чего, от греха подальше, смотался на второй этаж. Наверное, воспоминания о предыдущей встрече смелости и оптимизма ему не добавляли.

Но там, куда они стреляли, меня уже не стояло. Меня уже, можно сказать, лежало метрах в пяти от этого места. Я был довольно надежно укрыт телом обладателя третьего голоса, нырнув под его защиту сразу после того, как закончил стрелять. А когда закончили стрелять мои противники, откатился чутка в сторону и выпустил очередь в шустрого обладателя «Беретты», который перед собой никакой защиты не имел, в связи с чем безвременно скончался.

После позорного бегства Кара в холле, по моим сведениям, должен был остаться только Желтый. Но где он находился, я сперва не сообразил. И только приглядевшись повнимательнее, увидел две ноги, торчащие из-за кадки с пальмой. Как он туда уместился — ума не приложу. Кадка, конечно, была солидных размеров, но не настолько, чтобы спокойно прикрыть собой взрослого мужика. А тот укрылся. Наверное, скрючился в три погибели, и таки достиг своего. Почти.

— Вставай! — потребовал я. — Я тебя засек.

— А ты в меня стрелять не будешь? — спросил Желтый. Осторожный, гад.

— А ты глупости делать не будешь?

— Я не буду, — заверил он и отбросил пистолет. Потом осторожно выполз из-за кадки и поднялся на ноги. — Что мне дальше делать?

Я задумался. Будь это последний противник, вопросов бы не было. Но где-то по второму этажу бегал невменяемый Кар, и оставлять Желтого в тылу я не видел резона.

И тут появилась мысль. Ее можно назвать иезуитской, но мне она понравилась. Ежели Кар засел в засаду и караулит того, кому вздумается подняться по лестнице, то пусть первым идет Желтый.

— Давай-ка, дружок, на второй этаж, — я повел дулом автомата в направлении лестницы. Желтый все понял и побледнел. Открыл было рот, чтобы поспорить, да передумал. Перепалка Кара с обладателем третьего голоса и, главным образом, ее последствия, бесследно не прошли.

Приподняв руки до уровня груди, он подошел к лестнице и стал медленно подниматься. Я последовал за ним, держась метрах в трех. Если Кар затеет стрельбу, я надеялся, что успею засечь его местонахождение.

Кар действительно сидел в засаде, поджидая непрошенных гостей. И он действительно был невменяемым. Вместо того чтобы методично отстреливать посетителей из засады, он вскочил в полный рост и разрядил весь барабан. Самое главное — попал. В меня в том числе, потому что после первых трех попаданий Желтый уже не был серьезной преградой.

Впрочем, свою задачу он выполнил — в меня Кар угодил только по касательной. Но касательная пришлась на голову, так что мало все равно не показалось. Взрыв черного, куча звезд и отчаянный гром в башке — вот что я поимел от контакта с этой касательной. В довершение ко всему сверху рухнуло безвольное тело Желтого, я выронил автомат, и мы вдвоем покатились вниз по лестнице.

Потом я валялся на полу, усилием воли разгоняя туман перед глазами. Тот разгонялся медленно, и смотреть на Кара, неспешно спускающегося по лестнице, пришлось сквозь дымку.

Он навис надо мной, навел «Наган». И я ничего не мог с этим поделать — тело не слушалось. А самое главное — и делать-то ничего не хотелось. Я продолжал лежать и лениво смотреть, как палец Кара медленно давит на спуск. Страха не было. Как не было и удивления от того, что выстрела не последовало — только сухой щелчок.

— Дьявол! — выругался Кар, и голос его прозвучал глухо.

А потом он исчез и некоторое время отсутствовал. Когда появился снова, то в руке вместо «Нагана» сжимал чью-то «Беретту». К этому моменту я уже слегка справился с навязчивым туманом и даже попробовал приподнять голову. Та приподнялась.

Заметив, что мне стало немного лучше, Кар сделал шаг назад и приглашающе поманил рукой.

— Вставай, — позвал он.

Я принял сидячее положение и осторожно помотал головой. Туман рассеивался быстро, зато гул не прекращался вовсе.

— Да у меня контузия! — сообразил я и подивился собственному голосу, который звучал из далекого-далекого далека. — Пора завязывать с таким образом жизни.

— А вот сейчас и завяжем, — заверил меня Кар. — Ты поднимайся. Такой крутой чувак, как ты, должен умереть стоя.

Я медленно поднялся на ноги и прислушался ко внутренним ощущениям. Оказалось, сносно. Падать обратно тело не собиралось. Я постепенно обретал над ним контроль.

— Контузия — это не смертельно, Кар! — поделился я своей радостью. — Так что — зачем мне умирать стоя? Зачем мне вообще умирать?

Вместо ответа он выстрелил. Чтобы, значит, у меня глупых вопросов больше не возникало. На мое счастье, целился… Да никуда не целился. А раз никуда не целился, то никуда и не попал. Но расстраиваться не стал, полагая, что результат достигнут и теперь я призадумаюсь. Если честно, при этом почти не ошибался. Я действительно призадумался. Хотя бы о том, что неплохо бы придержать язык и вообще вести себя осторожнее. Глядишь, на чем-нибудь и подловлю дядьку. Ведь пока он меня убивать не собирается. Хотел бы — давно пристрелил. Между прочим, попытка выстрелить из «нагана» в этом смысле тоже не показательна. Она могла быть таким же актом запугивания, как и нынешний выстрел. Я-то в тот момент пребывал в тумане и не мог сказать наверняка, что он имел в виду.

— Придется, фрайер, придется, — он, кажется, тоже обрел контроль над собой. Невменяемость и тяга к неадекватным поступкам исчезли, и Кар снова был не прочь поговорить. А это дело ему нравилось, я еще в городском доме приметил. И решил — почему нет? Там за разговорами расслабился я, и он воспользовался этим. Здесь, на летней даче, постараться использовать его метод нужно мне. Так что будем говорить, Кар! Будем. — Я тебя сильно зауважал, — продолжал между тем изливаться он. — Но ты не с тем человеком связался, не в ту историю влез. Если я тебя живым оставлю, меня братва неправильно поймет.

— Значит, в этой части я был прав, — не без удовлетворения заметил я. — Престиж превыше всего. А в твою историю я не влезал, между прочим. Она сама меня засосала.

— Да это неважно, фрайер, — поморщился он. — Ты мне такую кучу проблем наделал, что это уже не важно. Ты вокруг оглянись. На моей территории столько трупов, что менты с меня с живого не слезут, и никакие мои подвязки наверху не помогут. А это что значит? Это значит, что мне нужно срочно делать ноги из города. А я здесь слишком вкусно жил, чтобы принимать это спокойно. Нож при тебе?

— В кармане, — я не видел причин скрывать это.

— Хорошо, — кивнул он. — А то я переживал, что совсем без бабок сваливать придется.

Я внимательно следил за ним. Глаз не спускал, выжидая момент, когда можно будет перехватить инициативу. Сзади, за поясом брюк, у меня все еще имелась «Беретта», и Кар о ней, судя по всему, не догадывался. Правда, в «Беретте» было всего три патрона, но ему хватит. Проблема заключалась в том, чтобы успеть ее выхватить. Но мой визави никак не желал совершать ту же ошибку, какую сделал недавно я — он не отводил ствола в сторону. Держал, направив мне грудь, и рука его при этом не дрожала. Оставалось одно — поддерживать непринужденную беседу и надеяться, что оплошность с его стороны все-таки случится.

— Ради интереса, — сказал я. — Сколько же в том сейфе бабла? Неужели такая сумма, из-за которой можно целый город на уши ставить? Или у тебя там еще что-нибудь припрятано? Анонимки на братву, а?

— Нет у меня там никаких анонимок на братву, — усмехнулся Кар — И не в бабле дело, фрайер. Хотя сумма, по твоим меркам, наверное, нехилая — около двух лимонов зеленью. Только братве не надо знать, что там всего около двух лимонов. Если она узнает — жить мне оставшиеся дни у параши. Подрастратил я общак, если честно. Сильно подрастратил. Вот и торопился нож у тебя забрать — пока до него какой-нибудь авторитетный человек не добрался.

— Так ведь не срастается, Кар, — усмехнулся и я. — Ты сейчас свалишь, да еще и бабла с собой прихватишь — общак-то от этого жирнее не станет. Доберется до него братва, сальдо подобьет. И обидится на тебя. А братва — не менты. Они тебя и в Папуа-Новой Гвинее найдут.

— А вот это я лучше тебя знаю. Только, видишь ли, какое дело… Сам посуди, во что мою дачу превратили. Здесь такая заварушка была — боже упаси! А кто во время нее до сейфа добраться успел — я не знаю. Я спасу то, что от общака останется, и братва будет мне благодарна. Два лимона — значит, два лимона. Чуть меньше — значит, чуть меньше.

— А мне нравится цифра два, — прозвучал за моей спиной до боли знакомый голос.

— Комик! — радостно сказал я и обернулся. — Ты не поверишь, но я рад тебя видеть!

Он стоял в дверях, держа наготове пистолет. Но, в отличие от меня, Кар при его появлении радости не испытал. Выстрелы прозвучали почти одновременно. Однако попал только Комик. Прояви он такую прыть и меткость, когда мы из городского особняка прорывались — и Ян был бы сейчас жив и здоров. Да и вообще массы проблем избежать можно было бы. Эх, Комик, Комик. Несвоевременный человек, одно слово.

Кара отбросило назад, он споткнулся о ступеньку и упал, схватившись рукой за простреленное плечо. «Беретты» при нем уже не было. С трудом приняв сидячее положение, он принялся удивленно переводить взгляд с меня на моего коллегу, чье появление смешало все карты, и обратно.

Комик неторопливо подошел ко мне и, не глядя, обронил:

— Не торопись радоваться, Мишок. Нож при тебе?

— Ну да, — я удивился. Ему-то что за дело до ножа?

— А где сейф? — спросил он у Кара. Тот промолчал. То ли после ранения туго соображал, то ли вообще решил больше с нами не разговаривать. Типа, обида душит, и все такое. Комику не понравились оба варианта, и он прострелил Кару колено, добавив сквозь зубы: — Я тебя спросил, если ты не понял. Где сейф?

— Наверху, в кабинете, — глухо выдавил Кар, хватаясь уже за ногу.

— Ты чего творишь? — я в недоумении смотрел на коллегу. Но он и не думал оправдываться. Навел на меня ствол и посоветовал:

— Стой спокойно, Мишок! Ты еще ничего не понял? Все, что мне нужно было от сегодняшнего вечера — это нож и знать, где сейф стоит.

— Ерунда какая-то, — буркнул я. Вместо ответа он быстро выстрелил Кару в голову и снова направил ствол на меня:

— И больше мне ничего не надо. Я ведь обо всем с самого начала знал. У Бэка не было времени с Жеребцом возиться. Он и попросил, чтобы я его поохранял. Я и поохранял. Только не так, как Бэк просил. Да и самого Бэка пришлось вложить этому, — он кивнул в сторону мертвого Кара. — Позвонил, сообщил, кто Маленького Борю порешил. Согласись, Мишок, грамотно? Ну зачем мне конкуренты?

Я слушал его, и мои глаза постепенно становились круглыми и выпуклыми, как у филина:

— Ты — Бэка?! Вы же кореша!

— Какие кореша, ты о чем? — неподдельно удивился он. — Какие могут быть кореша, когда на кону два лимона зеленью? И они мои, Мишок! Ты представь — два миллиона баксов! — он мечтательно прикрыл глаза, потом уставился на меня. — А теперь — прости, друг. Я должен тебя убить.

— Идиотизм какой-то, — проворчал я. — И что — ты меня действительно сейчас пристрелишь?

— А почему нет? Ты мне больше не нужен. Бульдозером ты поработал, а до сейфа я как-нибудь сам доберусь. Пока, Мишок!

И снова «Беретта», торчавшая у меня за поясом, оказалась не у дел. Хотя Комик, как и Кар, похоже, не подозревал о ней. Но, как и в предыдущем случае, у меня не появилось шанса быстро выхватить ее.

Однако и Комику не суждено было поставить точку. Входная дверь распахнулась от мощного удара, и в холл ворвались трое во главе с недоброй памяти Фунтом.

— Че за херня тут происходит?! — прогремел он. — Пару часов меня нет, а во дворе трупы и…

Я даже не стал удивляться тому, что он так безоглядно вломился в разгромленный дом. Покойный Желтый не так давно доходчиво объяснил, что Фунт — дурной, и всегда сразу в драку лезет и только потом разбирается, че за херня и почему во дворе трупы.

Комик тоже удивляться не стал, хотя при моей с Желтым беседе не присутствовал. Он просто крутанулся на месте и открыл огонь на поражение. Один из спутников Фунта сразу свалился на пол с пулей в черепе. Но сам Фунт и его второй подручный успели достать стволы и принялись с увлечением расстреливать Комика. И с каждым новым попаданием того все дальше и дальше отбрасывало к лестнице. Все ближе и ближе — к Кару.

На меня, болезного, никто из них внимания не обращал. Все были так увлечены процессом, что я спокойно упал на одно колено и, наконец, вытащил истосковавшуюся «Беретту». Прицелился в спутника Фунта, который был поближе, и трижды выстрелил.

Я попал. А у Фунта закончились патроны. У меня их тоже не было, но он об этом не знал. Он просто увидел перед собой вооруженного противника и понял, что дольше задерживаться в этом здании ему нежелательно.

— О, черт! — выразительно сказал он и выскочил за дверь.

Я с облегчением вздохнул. Пронесло. К тому же, кажется, все закончилось. Наконец. Но тут снаружи бабахнуло еще дважды, и тело Фунта влетело обратно. Правда, уже только тело.

— О, черт! — повторил я его последние слова и, распластавшись на полу, схватил оброненный Комиком «Макаров». Сколько в нем было патронов, не знал, просто надеялся, что они есть. И, наведя пистолет на распахнутую дверь, собрался расстрелять любого, кто попытается войти. Стремительная смена декораций поднадоела. Внутри крепло ощущение, что бортовой компьютер вот-вот не выдержит и сгорит к чертям собачьим.

Однако расстреливать никого не пришлось. Потому что в дверях появился не кто-нибудь нехороший, а блондинка Зоечка.

Вошла медленно, осторожно переставляя заплетающиеся ноги. Остановилась на пороге и принялась осматриваться, щурясь на яркий свет. В одной руке держала «Браунинг», вторая нежно сжимала горлышко водочной бутылки, которая успела опустеть почти на треть. Через эту же руку у Зоечки была перекинута юбчонка. То есть, натурально, она приперлась на место разборок в одних трусиках. Очень красивых, черных, с кружавчиками. Не трусики, а мечта онаниста. И все равно в таком виде на разборки не ходят, это я точно знал. А потому не выдержал и беззвучно заржал, уткнувшись лицом в сгиб руки. А Зоечка, вдоволь наозиравшись, несмело окликнула заплетающимся языком:

— Эй! Есть тут кто-нибудь? Живой?

Я заржал в голос. Возможно, истерично. Все закончилось, и нервное напряжение выплеснулось наружу в виде этого дурацкого смеха.

— Ты! — обличающе закричала Зоечка, нащупав меня взглядом. — Ты, подонок! Ты оставил меня одну в своей бандитской машине! И ничего не сказал! А там — кровь! Я свет включила, а там везде — кровь! — говоря это, она медленно наступала на меня. — Везде! Посмотри, что ты сделал с моей юбкой!

И бросила в меня юбку. Я увернулся, но ржать не перестал. В конце концов, она сама пересела на переднее сиденье, где до нее сидел истекающий кровью Литовец. В следующий раз будет интересоваться нюансами, прежде чем тулить свой восхитительный зад в незнакомые места.

Когда приступ смеха слегка утих, я принял сидячее положение, подобрал юбку и осмотрел ее. Вещь действительно была испорчена. Причем кровь была на самом интересном месте. Я не выдержал и снова хихикнул.

— Что смешного? — хмуро спросила Зоечка, пристроившись рядом со мной на корточки и хлебнув для успокоения. — Что я людям скажу?!

— А ты соври им что-нибудь, — посоветовал я. — Скажи, что мужика себе наконец нашла. Мол, надоело — столько лет, а все в девицах.

— Дурак! — сказала она. — У меня такого не было в первый раз. А у того парня, между прочим, член был аж 17 сантиметров длиной. Я сама линейкой мерила. Обзавидуйся!

— Не буду, — на полном серьезе возразил я. — У меня такой же. Только в диаметре.

— В диа… — Зоечка резко заткнулась и снова присосалась к бутылке. На сей раз, как я понял, надолго.

Пока она посредством водки приводила психику, расстроенную моим признанием, в порядок, я соображал, что делать со следами своего пребывания здесь.

С пистолетами проблем не возникало — нужно было поступить так же, как и во дворе городского особняка. Распределить между братвой, по возможности оставив их отпечатки. «Макаров» я благородно вернул Комику — ведь они были без ума друг от друга. А относительно «Браунинга» поинтересовался у Зоечки:

— Он тебе еще нужен?

— Зачем? — она безразлично пожала плечами. — Я на него теперь и посмотреть не смогу. Я же из него только что человека убила.

— Да? — удивился я. — А, по-моему, ты из него еще раньше Штыца убила.

— Это совсем другое, — возразила Зоечка. — То была месть. И Штыц — не человек. Он скотина.

— Ну, как знаешь, — я пожал плечами и подарил «Браунинг» трупу Фунта.

— Ты мне лучше скажи, как я домой добираться буду? — потребовала блондинка. — В одних трусах.

— Не переживай. В трусах все равно лучше, чем без трусов. К тому же я тебя к самому подъезду подвезу. Темно, ночь. Никто ничего не увидит.

— И новую юбку мне купишь, — хмуро добавила она.

— Да не вопрос, — согласился я и уставился на «Калашников». С этим было сложнее. Я успел залапать его, как голодный матрос — портовую шлюху, и простым вложением в чужие руки здесь не обойтись. Придется забирать его с собой и избавляться более изощренным способом.

С «Калашниковым» за спиной я вернулся к Зоечке, подобрал с пола юбку, отобрал бутылку, отхлебнул и спросил:

— Ну что, солнышко? В поход по злачным местам? Ты обещала.

Блондинка посмотрела на меня, натурально, как на сумасшедшего:

— Предложение отменяется!

— Ой, а чего так? — огорчился я и еще раз отхлебнул.

— А ты хочешь, чтобы я поехала в кабак в таком виде? — она зло сверкнула глазами. — А потом отправилась трахаться с человеком, который только что перебил полгорода? И у которого, к тому же, член больше, чем у слона?!

— Не хочешь — как хочешь, — хмыкнул я. — Тогда давай просто свалим отсюда, пока еще кто-нибудь на огонек не заглянул.

Я вернул ей бутылку и пошел к выходу. Зоечка сделала глоток, поднялась и, пошатываясь, пошла следом. У двери я задержался. Для того чтобы достать из кармана злополучный нож и, бросив на пол, растоптать. А осколки пинком раскидал по всему холлу.

— Завтра поедем, — пообещала Зоечка. — Завтра я к этой мысли уже привыкну. Скорее всего, она мне даже понравится.

Эпилог

Зоечку я, как и обещал, подвез к самому подъезду. Все-таки, в том, что случилось с ее юбкой, имелась доля моей вины. Пришлось искупить эту долю. Она, даже не поцеловав меня на прощанье, умчалась, задорно подергивая ягодицами. Я вылез из машины и определил ее юбку в мусорный контейнер. А что мне — всю жизнь с ней кататься, что ли? Чувство вины в себе культивировать? Фигу.

Дальнейший путь лежал к гаражу Генахи Кавалериста, где меня ждало чудо о черных волосах по имени Вероника. Я обещал освободить ее через пару дней, но обещания своего не сдержу, приеду раньше. Думаю, она будет не в претензии. Возможно, в благодарность предложит повторить то, что случилось между нами в гараже днем.

Небо на востоке потихоньку розовело. Нервные окончания постепенно расслаблялись. Дурацкие сутки, дурацкий нож, смерть Бэка, месть Кару — все это осталось позади. Я дико устал, но полагал, что на Веронику сил еще хватит.

Приметив на тротуаре открытый канализационный люк, привычно источающий миазмы, остановился и сбросил туда автомат. Прощай, оружие! Зловонная жижа с хлюпаньем поглотила его, и я облегченно вздохнул. Последнее упоминание о только что завершившейся войне было уничтожено.

О дальнейшем думать не хотелось. Конечно, я оставил кучу следов, как ни старался от них избавиться. Уже сегодня в таксопарке могли нарисоваться менты, с целью провести со мной беседу. Но могли и не нарисоваться. Списать все, как продукт мафиозных разборок, и забыть о Каре и его команде, которые давно стали бельмом у них на глазу. Поживем — увидим.

Пока же я просто ехал к Генахиному гаражу и старался ни о чем не думать. Надоело, в самом деле. Хотелось к Веронике. Зоечка оставила недопитыми полбутылки — нам с черноволосой для разгона хватит.

Впрочем, я тут же поправил себя — черноволосой хватит. А мне в восемь нужно оказаться в парке, чтобы самому себе сдать-принять машину. А к девяти у областной больницы меня будет ждать медичка Катерина, чтобы сделать Яну перевязку.

Но все это — позже. А пока нужно освободить Веронику. Тоскует человек.

Я загнал машину на территорию кооператива, выбрался из нее и пошел к нужным воротам. И, не доходя метров десяти, понял, что моим надеждам на ближайшие пару часов сбыться не суждено.

Вероника не стала меня ждать. Она таки взяла ломик в свои нежные ручки. Не для того, чтобы долбать стену, но — выломать внутренний замок на врезанной в ворота калитке. Которая теперь и встречала меня, будучи в положении «нараспашку».

Я тупо уставился на это безобразие. Генаха меня с говном сожрет, к гадалке не ходи. Он бывает очень жадным иногда, этот Генаха.

Но что я могу сказать по этому поводу? Наверное, только одно.

Мне очень жаль, Генаха!

Content

Дмитрий Красько
Хозяин

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Эпилог