Клиффорд Саймак

Способ перемещения

Все вокруг было белым-бело, и белизна казалась враждебной, а город выглядел строгим и равнодушным. Город высокомерно взирал на нас, он был погружен в свои мысли, и ему не было дела до мирской суеты и превратностей бытия.

И все же, напоминал я себе, над всем этим высятся деревья. Я вспомнил, что когда корабль в пучке наводящих лучей, пойманных нами в открытом космосе, уже спускался на посадочное поле, то именно деревья навели нас на мысль о загородном местечке. Наверное, мы опускаемся близ деревни. Может быть, говорил я себе, похожей на старую белую деревеньку в Новой Англии, которую я видел на Земле, уютно расположившуюся в долине веселого ручья среди холмов, покрытых по-осеннему пламенеющими кленами. Теперь, оглядываясь вокруг, я был признателен и немного удивлен новой встречей с похожим уголком. Тихое, мирное местечко, и конечно же, здесь живут тихие и мирные существа: их не коснулись причудливые нравы и диковинные обычаи, которых я в избытке навидался на других планетах.

Но оказалось, это ничего общего с деревней не имело. Меня обманули деревья: они «подсказали» мне сельский пейзаж. Трудно было представить, что деревья могут парить над городом, причем городом, разросшимся вверх настолько, что увидеть его самые высокие башни можно только запрокинув голову.

Город был белый, и посадочная площадка была белой, и небо таким бледно-голубым, что тоже казалось белым. Все абсолютно белое, кроме деревьев, венчающих невероятно высокий город.

Я перевел взгляд на поле и только теперь заметил другие корабли. Очень много кораблей, всевозможных размеров и форм, и все — белые и вот почему я не заметил их раньше. Белый цвет, сливаясь с белизной самого поля, служил им камуфляжем.

И ничего не происходило. Ничего не двигалось. Никто не встречал нас. Город стоял, как мертвый.

Откуда-то возник сильный порыв ветра. И тут же я обратил внимание, что вокруг совсем нет пыли. Пыли, которую мог бы развеять ветер, или бумажных обрывков, чтобы он закрутил их. Я шаркнул подошвой по земле, но движение не оставило следа. Посадочное поле было покрыто неизвестным материалом и выглядело так, словно его скоблили и чистили не больше часа тому назад.

Я услышал, как за спиной заскрипел трап. По лестнице спускалась Сара Фостер, и было заметно, что дурацкая баллистическая винтовка, висящая на ремне через плечо, причиняла ей неудобство. Оружие качалось в такт шагам, угрожая застрять между перекладинами.

Я помог ей спуститься, и как только Сара оказалась на земле, она обернулась и изумленно уставилась на город. Изучая классические линии лица мисс Фостер и копну ее вьющихся рыжих волос, я вновь подумал, что Сара по-настоящему красива. Лишь одного не доставало ее облику — той нежной слабости, которая могла бы подчеркнуть красоту.

— Я чувствую себя муравьем, — сказала мисс Фостер. — Оно просто стоит там, глядя на нас сверху вниз. А вы чувствуете взгляд?

Я покачал головой. Нет, я не чувствовал никакого взгляда.

— Каждую минуту, — сказала она, — оно может поднять лапу и раздавить нас.

— А где другие? — поинтересовался я.

— Тэкк собирает вещи, а Джордж слушает — как всегда со своим вечным умиротворенным выражением. Вы знаете, что он заявил? Что он — дома!

— О, Господи!

— Вы не любите Джорджа, — сказала Сара.

— Это не так, — заметил я. — Я не обращаю на него внимания. Меня просто раздражают наши поиски. Они бессмысленны.

— Но он привел нас сюда, — сказала она.

— Верно, — ответил я. — И надеюсь, теперь он доволен.

А вот сам я не был доволен ничем. Ни величием города, ни окружающей белизной, ни спокойствием. Ни тем, что никто не вышел навстречу нам. Ни лучом, который привел нас на эту безлюдную посадочную площадку. Ни деревьями. Деревья не могут, не имеют права расти так высоко, возвышаться над городом.

Над нами раздался топот. Это были монах Тэкк и Джордж Смит. Джордж, громко пыхтя, пятился из люка, а Тэкк, который спускался первым, помогал ему нащупать ступеньки.

Я завороженно наблюдал, как они спускаются по трапу, как монах помогает слепому, когда тому случается ошибиться. «Слепой, — твердил я себе. — Слепой, а с ним вольный монах и женщина, любительница большой охоты — ничего себе компания для погони за дикими гусями, для поиска человека, который, возможно, вовсе не человек, а нелепая легенда».

Джордж и Тэкк наконец спустились, и монах, взяв слепого за руку, повернул его лицом к городу. Лицо Смита расплылось в блаженной улыбке, и это выражение в сочетании с его вялым и безучастным обликом казалось просто неприличным.

Сара слегка тронула слепого за руку.

— Вы уверены, что это то самое место, Джордж? Вы не ошибаетесь?

Блаженство на лице слепого сменилось иступленным восторгом, наводящим страх.

— Ошибки нет, — пролепетал он; его писклявый голос снизился от волнения. — Мой друг здесь. Я слышу его. Как будто я могу протянуть руку и коснуться его.

Я прав: судя по всему, это безумие. Безумно считать, что слепой человек, слышащий голоса — нет, не голоса, а один единственный голос, — способен провести нас через тысячи световых лет, сначала к галактическому центру, а потом за его пределы, в неизведанную область, на планету, известную ему одному.

— К нам идут! — сказал монах Тэкк, показывая на город.

Я приблизил бинокль к глазам и начал настраивать его до тех пор, пока не засек движение. Сперва я увидел передвигающееся пятно, оно медленно увеличивалось, потом распалось. Лошади? Я был изумлен. К нам скакали белые лошади и к тому же необычные лошади; они двигались неустойчивым аллюром, забавно раскачиваясь.

Когда они приблизились, я смог лучше разглядеть их. Это, действительно, были лошади — изысканно стоящие уши, изогнутые шеи, раздутые ноздри и даже гривы — хоть и неподвижные, но как будто вздыбленные ветром. Только вот ноги кончались полозьями. Две пары полозьев — передняя и задняя, и когда лошади бежали, они поочередно касались ими земли.

В недоумении я передал бинокль Саре.

В детстве у меня был конь-качалка, — сказал я ей. — Похоже, это то же самое.

Восемь лошадей стремительно приблизились и остановились подле нас. Даже на месте они продолжали слабо раскачиваться вперед-назад.

Одна из лошадей начала вещать на межкосмическом жаргоне.

— Меня зовут Доббин, — сказала она, — и мы пришли, чтобы забрать вас с собой.

Пока Доббин говорил, не дрогнула ни одна частица его тела.

— Мы настаиваем на том, чтобы вы поторопились, — продолжил Доббин. — Для каждого есть оседланная лошадь, а четверо из нас помогут вам перевезти груз. Нам надо торопиться.

Все, что происходило, мне совсем не нравилось.

— Я не люблю, когда меня подгоняют, — сообщил я Доббину. — Если у вас нет времени, мы можем провести ночь на корабле и отправиться завтра утром.

— Нет! Нет! — жарко возразила лошадка. — Это невозможно. С заходом солнца возникнет Великая Опасность!

— Почему бы нам не согласиться? — вмешался Тэкк, поплотнее закутываясь в рясу.

— Капитан Росс, — решительно подхватила Сара Фостер. — Я полагаю, что нам незачем отказываться от предложения.

— Очень может быть, — рассердился я, — но я терпеть не могу, когда мной командуют нахальные роботы.

— Мы — лошади-качалки, — сказал Доббин. — Мы не роботы.

— Вас сделали люди? Я имею в виду — существа, похожие на нас?

— Я не знаю, — ответил Доббин.

— Как бы не так! — сказал я.

— Милостивая госпожа, — сказал Доббин, обращаясь к Саре, — я прошу вас, поверьте: как только зайдет солнце, вам будет угрожать Страшная Опасность. Я умоляю вас, я заклинаю вас, я настоятельно советую отправиться с нами, и как можно скорее.

— Тэкк, — обратилась Сара к монаху, — сходи за вещами. — Она воинственно повернулась ко мне. — У вас есть возражения, капитан?

— Мисс Фостер, — сказал я ей. — Корабль ваш и деньги ваши. Музыку заказываете вы.

Она взорвалась.

— Вы смеетесь надо мной. Смеялись все время. Вы так и не поверили мне!

— Я привел вас сюда, — твердо сказал я. — И выведу назад. Таков наш контракт. Я только прошу, чтобы вы не усложняли мою задачу.

На горизонте город соприкасался с солнечным диском, и самые высокие башни вгрызались в светило, откусывая от него целые ломти.

— Доббин, — спросил я, — в чем заключается опасность? Что угрожает нам?

— Я не могу ответить на ваш вопрос, — ответил Доббин, — так как я и сам не понимаю, но я должен вас заверить, что…

— Ладно, хватит об этом! — ответил я ему.

Тэкк тяжело дыша пытался подсадить Смита на лошадь. Сара уже сидела верхом, важно выпрямившись.

Я мельком взглянул на посадочную площадку, обрамленную городскими постройками и потому похожую на чашу. На поле не было заметно никакого движения. Солнце медленно заходило за дома, и с запада, из-за городской стены, выплывали тени. Белые здания постепенно темнели, однако не засветилось ни одного окна.

Где же все? Где жители города? Где те, кто прибыл сюда на кораблях, которые до сих пор возвышаются над полем, подобно фантастическим надгробиям? И почему все эти корабли белые?

— Высокочтимый господин, — обратился ко мне Доббин, — не будете ли вы так любезны сесть верхом на меня? У нас мало времени.

Повеяло холодом, и я признался себе, что мне становится страшновато, хотя и не понятно почему. Возможно, меня пугал вид города, возможно, я предчувствовал, что это поле окажется ловушкой. Может быть, страх объяснялся тем, что вокруг не было ни одной живой души, кроме лошадей-качалок. Да и живые ли они?

Но мне они казались вполне живыми, так что я подошел к Доббину с лазерным ружьем наизготовку и прыгнул в седло.

— Здесь оружие бесполезно, — сказал Доббин неодобрительным тоном. Я не ответил. Черт возьми, это мое личное дело!

Доббин тронулся, и мы направились к городу через поле. От такой езды можно было сойти с ума: хотя мы двигались размеренно, без резких толчков, но лошади под нами постоянно раскачивались. Казалось, мы перемещаемся не вперед, а только вверх и вниз.

— Капитан! — внезапно завопил Тэкк. Я мигом обернулся.

— Корабль! — пронзительно кричал монах. — Корабль!

Рядом с кораблем появилось нечто, напоминающее насекомое с коротким толстым телом и очень длинной и толстой шеей, увенчанной крошечной головкой. Из пасти в сторону корабля вырывалась струя, и там, где она касалась обшивки, корабль становился белым, как и другие корабли-надгробия, разбросанные по полю.

Я взвыл и натянул поводья. С таким же успехом я мог бы попытаться остановить камнепад: Доббин настойчиво двигался вперед.

— Назад! — заорал я.

— Возвращение невозможно, высокочтимый сэр, — спокойно проговорил Доббин, ничуть не запыхавшись от скачки. — У нас нет времени. Нам надо спешить в город, чтобы обрести там спасение.

Я сорвал с плеча ружье. Держа оружие над головой Доббина, я направил его на дорогу впереди и нажал курок. Вспышка лазерного света, отраженного от земли, чуть не ослепила меня. Доббин встал на дыбы и закружился волчком. Когда я открыл глаза, мы уже мчались к кораблю.

— Вы погубите нас, — простонал Доббин. — Мы все погибнем!

Странно: там, куда попал лазерный заряд, не было даже отметины, хотя я ожидал увидеть дымящуюся воронку.

Между тем, то самое существо, которое превратило наш корабль в монумент, уже удалялось от нас через поле. Вытянув шею вперед, оно мчалось так быстро, словно передвигалось на колесах или гусеницах.

Мы приблизились к кораблю, и Доббин притормозил. Я не стал ждать, пока он остановится. Лошадка еще продолжала покачиваться, а я уже спрыгнул на землю и побежал к кораблю.

Каждый дюйм корабля был словно покрыт заиндевевшим стеклом. Это был уже просто макет. Уменьшенный в размерах, он смог бы сойти за сувенирный брелок.

Я коснулся обшивки. Покрытие было гладкое и твердое. Я постучал по машине прикладом, и корабль зазвенел, как колокол. Звук отозвался по всему полю и эхом возвратился от городской стены.

— Что с ним? — спросила Сара. Ее голос слегка дрожал: это был ее корабль.

— Какое-то твердое покрытие, — объяснил я. — Кажется, корабль опечатан.

Она сделала резкое движение, и вот уже винтовка сдернута, приклад прижат к плечу. Как бы нелепо ни выглядело ее оружие, но, точно скажу, она умела с ним обращаться.

Прозвучал выстрел, и лошадки в страхе попятились. Но громче, чем выстрел, прозвучал другой звук — неприятное завывание, почти вопль — молочно-белый корабль глухо загудел от удара пули. Но не осталось ни трещинки, ни пятнышка, ни отметины.

Только сейчас я понял, почему вокруг все было одинаково белым. Конечно же, белое поле, белые корабли, белый город — все было покрыто одним и тем же сверхпрочным веществом, которое невозможно разрушить.

Мы приближались к городу, и он приобретал все более четкие очертания. Теперь у домов появилась форма. Их крыши терялись высоко в небе.

Город был по-прежнему пуст. В окнах — ни огонька (конечно, если только в домах были окна). Возле зданий не заметно никакого движения. И не было привычных для городских окраин приземистых домишек: поле вплотную подступало к зданиям, устремленным в небесную высь. Лошади во весь опор достигли города, звонко цокая полозьями — точь-в-точь табун лошадей, спасающийся от бури — и нырнули в одну из щелей-улиц. Темнота сомкнулась вокруг нас. Дома обступали нас со всех сторон, их стены возвышались над нами и смыкались в далекой невидимой точке высоко в небе.

Одно из зданий стояло чуть в стороне, там, где расширялась улица. К его массивным дверям вел просторный пандус. Туда и направились лошадки. Они преодолели подъем и вбежали в здание.

Мы очутились в просторной комнате. На одной из стен неярко светились огромные прямоугольные экраны. И тут я заметил гнома — маленькое, горбатое, похожее на человека существо. Гном возился с каким-то диском рядом с экраном.

— Капитан, посмотрите! — закричала Сара. Она могла бы и не кричать — я видел не хуже ее. На экране неотчетливо возникла картина — некий пейзаж. Казалось, картина проступила со дна кристально чистого моря, и ее яркие краски были скрыты под толщей воды, а очертания расплывались в легкой ряби на морской поверхности.

Красная земля на экране сливалась с лиловым небом; на горизонте над редкими темно-красными холмами бушевала буря, а на переднем плане ядовито желтели цветы. Я попытался сопоставить увиденное с известными мне планетами, но картина сменилась другой. Теперь нам открылись джунгли: утопающий в зелени мир, испещренный пронзительно яркими пятнами — наверное, тропическими цветами. Но за этой пышной растительностью таилось что-то враждебное.

И тут же картина растаяла, а на месте леса оказалась желтая пустыня, освещенная луной и мерцающими звездами. Лунный свет серебром отражался в небе и, преломляясь, падал на песчаные дюны, превращая их в пенящиеся волны.

Пустыня не исчезла подобно другим картинам, наоборот, наступала на нас, словно желала поглотить.

Доббин бешено рванулся вперед. Я сделал отчаянную попытку удержаться и протянул руку к седлу, но не успел и кувырком слетел с лошади.

Удар пришелся на плечо — я проехал по песку и, наконец, остановился. Перехватило дыхание, я с трудом встал. Мы оказались в той самой пустыне, которая виднелась на светящемся экране.

Сара возилась в песке недалеко от меня. Неподалеку копошился монах Тэкк. Рядом с ним ползал на четвереньках Джордж. Он скулил, как щенок, которого ночью выпихнули за дверь на улицу.

Вокруг нас простиралась пустыня, и не было ни травинки, ни капли воды, только белый свет огромной луны да мерцание звезд, разбросанных по безоблачному небу и похожих на лампочки.

— Он исчез! — хныкал Джордж, все еще стоя на четвереньках. — Я больше не слышу его! Я потерял своего друга!

Друг Джорджа был не единственной потерей. Пропал город да и сама планета, на которой был город. Мы оказались совсем в другом мире.

Мне не следовало браться за это дело, — сказал я себе. Я и раньше отдавал себе в этом отчет. Я не верил в успех с самого начала. А ведь удача всегда только с тем, кто верит в нее. Если уж взялся за дело — нельзя сомневаться в успехе.

«Хотя, — вспомнил я, — у меня не было выбора». Я был обречен с того момента, когда в первый раз увидел на Земле великолепный корабль Сары Фостер.

Я возвратился на Землю тайно. Впрочем, «возвратился» — не совсем правильно. До сих пор я никогда не бывал на этой планете. Но именно на Земле я хранил деньги, и к тому же Земля была единственным местом, где я не чувствовал за собой слежки. И дело не в том, что я нарушил закон или пытался обмануть партнеров. Просто вышло так, что многие из тех, кто был когда-то связан со мной, в конце концов разорились до нитки и теперь жаждали встречи. Они непременно добились бы своего, не попади я на Землю, где действовал Закон неприкосновенности личности.

Корабль, на котором я летел, помог мне сбить преследователей с толку. Машина едва избежала участи быть похороненной на кладбище кораблей, хотя место ей было именно там. Залатанный, наспех отремонтированный корабль больше был мне не нужен. Единственное, что от него требовалось, — доставить меня на Землю. Мой корабль — груда металлолома — не оставлял энергетического следа. Конечно, это была безумная попытка, и на самом деле катер мог просто развалиться на куски. Но я уже пережил множество межпланетных гонок с преследованием, и мне было наплевать, что выйдет на этот раз.

Когда я все-таки приземлился, корабль являл самое жалкое зрелище, которое только можно представить.

Недалеко от места посадки я увидел прекраснейшую из космических машин. Изяществом она напоминала яхту, и в то же время в ней чувствовалась мощь. Конечно, я не мог знать, что у нее за «начинка». Но каждый корабль говорит сам за себя. Стоя перед ним, я чувствовал, как у меня чешутся руки сесть за пульт.

Я думаю, что желание поднять корабль в небо было столь острым потому, что я прекрасно понимал: мне больше не вернуться в космос. Мне предстоит провести остаток жизни на Земле. Как только я оставлю ее, меня сцапают.

Я остановился в гостинице при космодроме. Устроившись в номере, я спустился в бар.

Я был немного навеселе, когда в бар вошел робот и пугливо уставился на меня.

— Вы капитан Росс?

На Земле не было ни единой души, которая что-либо знала обо мне или о моем прибытии. Мои контакты здесь ограничились только общением на таможне и со служащим гостиницы.

— У меня письмо для вас, — сказал робот, протягивая послание.

Я раскрыл конверт, вытащил записку и прочел:

Гостиница «Хилтон». Капитану Майклу Россу. Буду очень обязана капитану Россу, если он сочтет возможным поужинать сегодня вместе со мной. Моя машина будет ожидать у входа в гостиницу в восемь часов. И позвольте мне, капитан, первой поприветствовать вас на Земле.

Сара Фостер.

Я сидел, уставившись на листок бумаги. Кто такая Сара Фостер, как она сумела узнать о моем прибытии спустя час после появления на Земле?

Я сидел в баре, тянул стакан за стаканом. Кажется, на пятом стакане я решил, что лучше выяснить все самому.

Сара Фостер жила в роскошном доме на вершине холма. Я предполагал, что у дверей меня встретит робот, но навстречу вышла сама хозяйка. На мисс Фостер было нарядное зеленое платье, которое подчеркивало огненный оттенок ее растрепанных волос и непослушный локон, упавший на глаза.

— Капитан Росс, — сказала Сара, протягивая руку, — как мило, что вы пришли. Вас не смутила моя невразумительная записка? Боюсь, я поступила необдуманно, но я очень хотела встретиться с вами.

Она взяла меня под руку, и мы прошли через весь зал к двери, ведущей в комнату, которая могла сойти за библиотеку — несколько полок в ней были заставлены книгами, — но больше всего походила на склад трофеев. Каждую стену украшали чучела на застекленной полке хранилось оружие, на полу лежали шкуры самых невероятных животных.

В комнате возле огромного камина сидели два человека, и, когда мы вошли, один из них поднялся — долговязая изнуренная личность с худым смуглым лицом. Он носил темно-коричневую рясу, опоясанную четками, и был обут в крепкие сандалии.

— Капитан Росс, — сказала Сара Фостер, — позвольте представить вам монаха Тэкка.

Он протянул мне свою костлявую руку.

— Вообще-то, — сказал он, — меня зовут Хьюберт Джексон, но я предпочитаю, чтобы меня называли монахом Тэкком. Во время моих странствий, капитан, я много слышал о вас.

Я пристально взглянул на него.

— Вы много путешествовали?

Надо сказать, что я уже встречал таких типов и никогда не питал к ним симпатии.

Он кивнул:

— Много и далеко, всегда в поисках истины.

— Чаще всего, — сказал я, — истину найти совсем непросто.

— А теперь, капитан, — быстро проговорила Сара, — познакомьтесь с Джорджем Смитом.

Второй незнакомец неловко поднялся на ноги и вяло протянул руку в мою сторону. Это был маленький кругленький человек неопрятной наружности с абсолютно белыми глазами.

— Вы, конечно, догадались, — начал Смит, — что я слепой. Поэтому простите меня за то, что я не встал, когда вы зашли в комнату.

Я почувствовал неловкость. Я впервые встретил человека, который словно кичился своей слепотой.

Я пожал руку, и она оказалась вялой, будто неживой.

Я занял указанное Сарой место, слепой нащупал стул, и мы вчетвером устроились вокруг камина, а со стен на нас взирали чудища, привезенные с других планет.

Сара заметила, что чучела привлекают мое внимание.

— Прошу прощения, — сказала мисс Фостер, — вы ничего не слышали обо мне, пока не получили мою записку?

— Мне очень жаль, сударыня.

— Я охотник, причем охочусь только с баллистической винтовкой, — сказала она, и мне показалось, что она гордилась этим больше, чем того заслуживает занятие. Впрочем, от ее внимания не ускользнуло, что я не оценил сообщение.

— Я использую только баллистическое оружие, — сухо разъяснила она. — То есть оружие, которое стреляет пулями. Лишь такой способ охоты является настоящим спортом: если вы промахнетесь, то окажетесь один на один с разъяренным зверем.

— Правда, — сказал я, — за вами остается право первого выстрела.

— Не обязательно, — ответила она.

Робот принес напитки, и мы с бокалами в руках почувствовали себя свободней.

— Я вижу, капитан, — сказала Сара, — что вы не одобряете меня. Хотя, наверное, и вам приходилось убивать диких животных, не так ли?

— Конечно, — сказал я, — но я ни разу не делал это ради спортивного интереса. Иногда я убивал, чтобы прокормиться. Иногда — чтобы спасти себе жизнь.

Я сделал несколько глотков из своего бокала.

— Я не испытываю судьбу, — продолжал я. — Я стрелял из лазерного оружия. Я просто сжигал этих тварей.

— Я вижу, что вы не спортсмен, капитан.

— Вы правы. Меня можно назвать космическим охотником. А теперь я вышел из игры.

В течение всего разговора я не переставал гадать, зачем эта встреча. Ведь не ради компании она пригласила меня. Я не вписывался в эту комнату, в этот шикарный дом.

Похоже, она читала мои мысли.

— Думаю, вам хотелось бы узнать, почему вы здесь.

— Сударыня, не скрою, я размышлял об этом.

— Вам знакомо имя — Лоуренс Арлен Найт?

— Слыхал. Его называли Странником. Это, кажется, старая история, она произошла задолго до моего рождения.

— И все-таки: что же вы знаете о нем?

— Да разные нелепицы. Космические байки. Герои, подобные Найту, всегда были и есть, но авторы легенд о нем оказывались в плену его образа. Может быть, все дело в звучном имени. Как, например, Джон Ячменное Зерно или Ланцелот.

— Однако он исчез.

— Начните бродяжничать, — заметил я, — и если вы будете совать нос в чужие дела, рано или поздно вам суждено исчезнуть.

— Но вы же…

— Я вовремя прекратил это занятие.

— Вы поспешили, — сказала Сара. — У меня есть для вас предложение.

— Я в отставке.

— Возможно, вы видели корабль недалеко от того места, где приземлились?

— Да, и не скрою — я восхищен. Так он ваш?

— Капитан, мне нужен кто-нибудь, кто мог бы управлять этим кораблем.

— Но почему я? Есть ведь и другие…

Она покачала головой.

— На Земле? Сколько, вы думаете, настоящих астронавтов осталось на Земле?

— Честно говоря, не так уж много.

— Ни одного! — сказала она. — По крайней мере, ни одного, кому я могла бы доверить корабль.

— Давайте начистоту, — сказал я. — Почему вы уверены, что можете доверить его мне? И вообще, что вы знаете обо мне? Откуда вам известно, что я прилетел?

Сара взглянула на меня чуть прищурившись. Наверное, она так же щурится, когда прицеливается в зверя.

— Я доверяю вам, — сказала она, — потому что вам некуда деться. В космосе вы изгой. Пока вы будете на корабле, вам гарантирована безопасность.

— Куда же мы должны отправиться?

— Об этом знает только Смит.

Я повернулся к Смиту, развалившемуся в кресле, подобно глыбе: мимо меня смотрели его незрячие белые глаза на рыхлом лице.

— Я слышу голос внутри себя, — объяснил Смит. — Где-то далеко у меня есть друг.

— Вы знаете, конечно, что Найта сопровождал робот? — сказала Сара.

Я кивнул:

— Знаю, его звали Роско.

— А вам известно, что это был робот-телепат? У меня есть техническое описание этого робота. Я получила его задолго до того, как возник мистер Смит. А еще есть письма Найта к своим друзьям. Я обладаю, быть может, единственными достоверными материалами о Найте и предмете его поиска. Все это я разыскала до появления здесь этих двух джентльменов.

— И что вы прочли в письмах?

— Я поняла, что он искал что-то.

— Я же говорил вам, они все ищут — все до одного. Некоторые верят в реальность цели. Другие заставляют себя в нее верить.

— А мне, капитан, вы верите?

— Если честно: ни единому слову.

Меня не касалось, что два авантюриста предлагают ей охотиться вслепую, но я не собирался участвовать в этом безумии. Правда, когда я вспоминал корабль, у меня начинали чесаться руки. Но нет, это невозможно! Земля — мое единственное убежище.

— Я не нравлюсь вам, — вмешался монах Тэкк. — Да и вы мне не по душе. Но замечу откровенно: я привел моего слепого друга к мисс Фосгер, не думая о материальной выгоде. Я выше денег. Предмет моих поисков — истина.

Я не ответил ему. Да и зачем? Я понимал, кто предо мной.

— Я слепой, — сказал Смит, обращаясь не к нам, не к себе самому, а к кому-то постороннему. — Я могу судить о форме предметов только по подсказке рук. В моем воображении живут образы, я вижу их, но наверняка неправильно, потому что я не представляю себе, что такое цвет. Хотя мне говорили, что предметы бывают цветные. «Красное» что-то значит для вас, а для меня это бессмысленное понятие. Да, от этого мира мне досталось немногое, но я обладаю совсем другим миром. — Смит постучал пальцами по макушке. — Другой мир, — сказал он, — здесь, в моей голове. И это не воображаемый мир, это вселенная, врученная мне другим существом. Я не знаю, где обитает это существо, но я чувствую его.

— Теперь все понятно, — сказал я, обращаясь к Саре. — Он предлагает выступить в роли компаса.

— Именно так, — ответила она. — И ту же роль играл Роско, робот Найта. Об этом говорится в письмах. Найт сам немного обладал такими способностями, достаточными для того, чтобы услышать. И для него был специально изготовлен робот.

Я огляделся. На нас смотрели диковинные животные: одних я встречал сам на далеких планетах, о других только слышал, третьих не мог даже представить. Все стены были заняты чучелами. «И больше нет места для новых, — подумал я. — И, кроме того, охота и погоня за трофеями, возможно, теряет прелесть и остроту. И не только для Сары Фостер, охотницы на крупного зверя, но и для ее „коллег“, в глазах которых приключения на далеких планетах придавали ей некоторый престиж. Так что ей ничего не оставалось, как только изменить объект охоты. Добыть непохожее на прежние чучело, пережить новое чудесное приключение».

Мне не нравились эти люди. Мне не нравился их план. Но это был шанс снова оказаться в космосе. Космос проникает в душу, становится частью тебя. Заполненное звездами пространство, безмолвие, ощущение того, что ты никому и ничему не принадлежишь — все это космос. Но не только. Существует что-то еще, чему нет названия. Может быть, как это ни банально, ощущение истинности бытия.

— Подумайте об оплате, — сказала Сара, — потом удвойте цифру.

— Я подумаю о вашем предложении, — сказал я.

Мне бы следовало получше подумать над ним, говорил я себе, разглядывая утопающую в лунном свете пустыню.

Джордж продолжал ныть, но теперь сквозь завывания можно было различить слова. «Что случилось, Тэкк? — стонал он. — Где мы? Что случилось с моим другом? Он исчез. Я его больше не слышу».

— Ради Бога, Тэкк, — сказал я с отвращением, — поднимите Смита, стряхните с него песок и вытрите ему нос! И объясните ему, что происходит!

— Я не могу ничего объяснить, — ответил Тэкк, — пока мне самому не растолкуют, что происходит.

— Я помогу вам сделать это, — сказал я. — Нас обвели вокруг пальца.

— Они вернутся! — простонал Джордж. — Они придут за нами. Они не оставят нас здесь!

Я огляделся. Мы упали на пологий склон дюны; по обе стороны к ночному небу вздымались песчаные холмы. На небе виднелись только луна и звезды. Не было ни облачка. А на земле не было ничего, кроме песка, — ни деревца, ни кустика, ни травинки. В воздухе ощущался легкий холодок, но я понимал, что он исчезнет, когда взойдет солнце. Было очевидно, что нам предстоит провести длинный жаркий день — и без капли воды.

— Вы думаете, мы сможем вернуться обратно? — спросила Сара.

— Я бы не рискнул утверждать это, — ответил я.

— Там была какая-то дверь, — продолжала она. — И лошадки вышвырнули нас в нее, а когда мы упали, здесь уже не было никакой двери.

— Они ждали этого момента с той минуты, как мы появились. У нас не было шансов… Сейчас наша задача — найти более подходящее место, чем это. У нас нет ни пищи, ни воды.

Я повесил ружье на плечо и начал карабкаться вверх по склону песчаного холма. Это оказалось делом нелегким. Ноги глубоко вязли в песке и я все время скользил вниз. Когда же, наконец, я почти добрался до гребня холма, то остановился отдохнуть и оглянулся назад. Мои спутники стояли возле дюны, наблюдая за мной.

Так или иначе, подумал я, но мне надо вытянуть их отсюда. Потому что они надеются на меня. Для них я был человеком, исколесившим космос и побывавшим в разных передрягах. Я был капитаном, а когда речь заходит о жизни и смерти, капитан становится тем, от кого ждут спасения. Проклятые идиоты, бедные доверчивые простаки — они и не предполагают, что я и сам не могу разобраться в происходящем, что у меня нет ни планов, ни надежды и что я растерян не меньше их. Но не дай Бог, чтобы они это почувствовали…

Я помахал им, но как ни старался сделать это весело и беспечно, у меня не получилось. Потом я вскарабкался на самую вершину дюны и увидел все ту же безжизненную пустыню. Увязая в песке, я спустился по склону дюны, взобрался на другую, и снова передо мной открылись бесплодные пески.

Они заманили нас наводящим лучом, вынудили оставить корабль, опечатали его, а потом, не дав ни минуты на размышление, вытолкнули в этот мир.

Честно говоря, я ни на что не надеялся. Но когда я почти достиг вершины следующей дюны, то разглядел на гребне соседнего холма какую-то штуковину, похожую на птичью клетку. Она наполовину утонула в песке, ее металлические прутья поблескивали в свете луны и звезд, напоминая скелет доисторического животного, которое корчилось от страха, пока смерть не прервала его мучений.

Песок под клеткой был взрыхлен, и его тонкие струйки все еще неслись по склону: должно быть клетка приземлилась не так давно. Вероятно, это корабль какой-то незнакомой мне марки, с необшитым каркасом. А если это корабль, то в нем наверняка находилось живое существо.

Я внимательное обшарил взглядом дюну и с правой стороны, далеко от клетки, заметил глубокую борозду, похожую на санный след, исчезающую в тени между двумя дюнами.

Во впадине, куда уходил след, кто-то зашевелился. Я тут же сорвал с плеча лазерное ружье и взял впадину в перекрестье прицела.

Из впадины раздался прерывистый свистящий звук. Сначала я воспринял его просто как шум, но когда прислушался, то понял, что это было слово.

— Друг? — вопрошало слово.

— Друг! — ответил я.

— Испытываю необходимость в друзьях! — заявил свистящий голос. — Просьба приблизиться без опасений: не имею оружия.

— А я имею, — заявил я устрашающе.

— Нет нужды, — донесся голос из тени. — Слаб и беспомощен.

— Этот корабль наверху — твой?

— Корабль?

— Я имею ввиду средство передвижения. Оно твое?

— Так, друг. Пришло в негодность и стало неуправляемым.

— Я спускаюсь, — предупредил я. — Ты под прицелом. Учти, одно движение — и…

— Иди сюда, — просвистело существо. — Буду лежать без движения.

Я быстро пересек вершину дюны. Пригнувшись, стал спускаться по склону. Дуло ружья было направлено в ту затененную точку, откуда шел скрипучий голос.

Я соскользнул в ложбину и затаился, стараясь разглядеть собеседника. И, наконец, я увидел его — темное неподвижное пятно.

— Эй! — позвал я. — Теперь давай ты.

Пятно вздулось, потом приняло прежнюю форму и вновь замерло.

— Не могу!

— Ладно. Не вздумай шевелиться.

Я сделал короткую перебежку. Пятно не двигалось, даже не дрогнуло.

Теперь я мог лучше разглядеть существо, распластавшееся передо мной. Из его головы — если только это была голова — во все стороны торчали щупальца, безжизненно лежавшие на земле. Голова переходила в суживающееся к концу туловище. Я заметил, что у него были короткие ноги без ступней. Рук не было. Вероятно, с такими щупальцами уже нет нужды в руках. На нем не было ни одежды, ни снаряжения. В щупальцах я не увидел никакого оружия или инструмента.

— Что у тебя стряслось? — спросил я.

Щупальца поднялись, извиваясь подобно клубку змей. Вновь раздался свистящий голос:

— Почва не для меня. Только взрыхляю и тону в ней.

— Ну что, поднять тебя?

— Не принесет пользы. Почва вновь затянет. Друг большого роста, — просвистело существо. — Но хватит ли у него силы?

— Чтобы перенести тебя?

— Да, на твердую поверхность.

— А где же ее взять…

— Так друг не отсюда?..

— Нет, — ответил я. — Я надеялся, что, может быть, ты…

— Как ты мог подумать? — возмутилось существо.

Я приблизился и сел рядом с ним.

— А твой корабль? Может, отнести тебя к нему?

— Не поможет. Не двигается.

— А пища, вода?

Я был особенно заинтересован в воде.

— Путешествую в своей второй сущности и не испытываю ни голода, ни жажды. Защита в открытом космосе и немного тепла — вот все, в чем нуждаюсь.

Ну вот, еще один на мою голову!.. Я мог бы перенести его к моим спутникам, но что это даст?.. Однако нельзя же просто так повернуться и уйти, оставив его одного. Любое живое существо заслуживает, по крайней мере, того, чтобы кто-нибудь дал ему понять, что его жизнь все-таки что-то значит.

— Между прочим, меня зовут Майк, — сдался я.

— Майк, — проговорил он, приноравливаясь к непривычным звукам. Он просвистел это слово так, что его можно было принять за все что угодно, но только не за человеческое имя. — Нравится. Доступно для произнесения. А мое имя? Сложная основа — описание структуры моего организма. Понятно только моему народу. Пожалуйста, выбери для меня имя по вкусу. Короткое и простое, прошу.

Конечно, было смешно вообще затевать разговор об именах. Как это ни забавно, но я даже не собирался представляться. Мое имя вырвалось у меня само собой, почти инстинктивно. Назвав себя, я удивился этому. Но теперь, когда знакомство состоялось, я почувствовал себя спокойней.

— Что если я буду звать тебя Свистуном? — спросил я, но тут же прикусил язык. Конечно, это было не самое подходящее имя. Но он пошевелил похожими на змей щупальцами и несколько раз повторил слово.

— Отлично, — заявил он. — Подходяще! — И добавил: — Привет, Майк!

— Привет, Свистун!

Я зарылся ступнями в песок и наклонился, чтобы схватить Свистуна обеими руками. Мне удалось водрузить его на спину. Он оказался тяжелее, чем я ожидал, удержать его круглое туловище было непростым делом. Кое-как я все же приноровился и начал подниматься вверх по дюне. Песок рассыпался под ногами, увязавшими по щиколотку; мне приходилось бороться за каждый дюйм — подъем оказался тяжелее, чем я предполагал.

Наконец, я достиг гребня дюны и, осторожно опустив Свистуна на землю, упал на песок, тяжело дыша.

— Слишком много хлопот из-за меня, — сказал Свистун.

— Нам уже недалеко.

Я перевернулся на спину и уставился на небо.

— Твоя родина где-то здесь? — спросил я.

— Нет, далеко, — ответил Свистун. И он проговорил это так, что у меня пропала охота продолжать распросы. Если ему не хотелось говорить о том, откуда он родом, то я не настаиваю. Может быть, он в бегах, или эмигрант, или изгнан. Все было возможно. Космос полон бродяг, для которых нет дороги домой.

— Майк, — внезапно позвал меня Свистун, — мы не одни.

Я резко повернулся, схватив ружье.

Над той самой дюной, куда упал корабль Свистуна, висело колесо. Большое блестящее колесо с зеленой точкой в центре, ярко сверкавшей в лунном свете. Обод колеса достигал десяти футов и был соединен с пятном в центре сотней серебряных спиц.

Колесо не двигалось. Оно парило в воздухе над дюной. Я был уверен, что оно наблюдает за нами.

— Давай вниз, — сказал я Свистуну. — Прячься!

Он пошевелил щупальцами, выражая несогласие.

— Имею оружие, можно воспользоваться.

— Ты же сказал, что безоружен!

— Враки, — весело просвистел он.

— Ты мог напасть на меня, — рассерженно сказал я.

— Нет, — ответил он. — Пришел как друг. Если бы я сказал правду, ты бы не подошел.

Я решил пропустить это мимо ушей. Пусть он схитрил, но он на моей стороне.

Кто-то позвал меня, и я резко повернул голову. На вершине соседней дюны стояла Сара, а слева от нее я увидел две торчащие над гребнем головы.

— Убирайтесь отсюда, — крикнул я Саре и Тэкку.

За спиной что-то щелкнуло, и я резко повернулся. По серебряной паутине, натянутой между ободом и центром колеса, из зеленого сгустка опускалось, сползало на нас нечто, похожее на каплю. Форма капли и особенно то, как она стекала по паутине, напоминало паука. Но это не было пауком. Паук показался бы красавцем по сравнению с тем уродом, который спускался по паутине. Вниз сползало трясущееся, безобразное существо, похожее на слизняка. У него было с дюжину рук и ног, и на одном конце капли я разглядел то, что можно было назвать лицом. Нет слов, чтобы описать то ощущение гадливости, которое вызывало лицо. Меня охватило единственное желание — оказаться как можно дальше от этого места.

Слизняк издавал звуки, от которых у нас звенело в ушах. В этих воплях слышался скрежет зубов, размалывающих кости, и чавканье шакала, жадно раздирающего разлагающуюся добычу, и озлобленное рычание. Все эти звуки раздавались одновременно, а не поочередно, или, может быть, одновременно напоминали и то, и другое, и третье, так что, думаю, что если бы мы слушали дольше, наверняка бы распознали бы и новые ноты.

Паук достиг обода колеса и, спрыгнув на дюну, замер над нами, широко расставив лапы. Он стоял, уставясь на нас, издавая вопли, которые заполнили всю пустыню от земли до неба. И за страшной какафонией, как будто закодированное в самих звуках, звучало одно-единственное слово:

— Убирайтесь! — кричало нам существо. — Убирайтесь! Убирайтесь! Убирайтесь!

Откуда-то из лунной ночи, из страны вздымающихся дюн на нас налетел ветер, или другая сила, подобная ветру, которая закрутила нас и отбросила назад. Хотя, если хорошенько подумать, ничего общего с ветром не было, ведь ни одна песчинка не шелохнулась. Но нас как будто ударили со всего размаха, толкнули, опрокинули и отшвырнули назад.

Мерзкая тварь все еще стояла на дюне и неистовствовала, а я, отшатнувшись под напором ветра, вдруг сообразил, что у меня под ногами уже не песок, а твердая поверхность.

Все произошло так, как будто бы распахнулась невидимая дверь. И в то же мгновение приступ ярости уродливого существа закончился, и воцарилась тишина.

Я быстро оглянулся вокруг и обнаружил, что мы находимся в том же месте, откуда начали свое путешествие, в той же комнате с экранами, и на каждом экране изображены непохожие друг на друга миры.

Мы вернулись, но в том не было нашей заслуги. Монстр из песчаного мира просто вышвырнул нас из своей страны.

Ночь, опустившаяся на город, уже сменилась днем. За просторным дверным проемом светило солнце, и на фоне желтого цвета я увидел возвышающиеся городские кварталы. В комнате не оказалось ни лошадей-качалок, ни гнома, по воле которого мы попали в пустыню.

Я отряхнул одежду и снял с плеча ружье. Мне нужно было кое с кем поговорить.

Мы обнаружили их этажом ниже, в большом зале. Похоже, это был склад.

Гном деловито разбирал наши вещи. Лошадки собрались в полукруг и наблюдали за происходящим. Они спокойно покачивались, и хотя их морды ничего не выражали, мне все же почудились удовлетворенные ухмылки. Они явно были довольны собой.

Все в комнате были настолько поглощены осмотром трофеев, что никто не обратил на нас внимания, пока мы не подошли вплотную к этой компании. Увидев нас, лошадки откатились назад, а гном начал медленно распрямляться. Наверное, пока он стоял нагнувшись над нашими вещами, у него затекла спина. Все еще в полусогнутом состоянии он уставился на нас сквозь взлохмаченный чуб, падающий на глаза. Он был похож на английскую овчарку.

Мы встали плечом плечу. Мы не сказали ни слова. Мы ждали.

Гном всплеснул неуклюжими ручонками.

— Мой господин, мы собирались пойти за вами!

Я молча указал дулом ружья на наш груз, разбросанный по полу. Гном посмотрел и тут же затараторил:

— Формальность чистой воды. Таможенная проверка.

— Чтобы взять пошлину? — поинтересовался я. — И, наверное, высокую?

— Ни в коем случае, — сказал он. — Просто некоторые предметы запрещены к ввозу на нашу планету. Однако, если вы не против, речь может идти о чаевых. Ведь мы оказываем нужные услуги. Я имею в виду укрытие в случае опасности и…

Я осмотрел склад. Он был весь заполнен коробками, корзинами, какой-то другой неизвестной мне тарой. Меня окружали различные предметы, аккуратно сложенные в штабеля.

— Кажется, — заметил я, — ваши дела идут неплохо. Если бы вы спросили меня, я бы ответил, что у вас и в мыслях не было снова встретиться с нами.

— Клянусь, — гном прижал руки к груди, — мы вот-вот собирались открыть дверь. Но… увлеклись вашим замечательным багажом и потеряли счет времени.

— Почему вы отправили нас в эту пустыню? — спросила Сара.

— Чтобы защитить вас от Великой Отчетности, — доверительно объяснил гном. — Каждый раз, когда приземляется корабль, происходит… как бы это сказать… потрясение.

— Землетрясение? — спросил я. — Планета трясется?

— Не планета. Происходит потрясение чувств. Все живое гибнет. Именно поэтому мы отправили вас в другой мир — чтобы спасти от опасности.

Он лгал. Я был уверен в этом. Или лгал хотя бы в том, что собирался вызволить из пустыни. Какой смысл ему спасать нас. Он получил все, что хотел, и ничего не выигрывал от нашего возвращения.

— Послушай, приятель, — сказал я. — Я не верю ни одному твоему слову. С какой стати посадка корабля должна вызвать «потрясение»?

Он потер скрюченным пальчиком бесформенный нос.

— Этот мир закрыт для всех, — объяснил он. — Здесь никого не ждут. Когда гости наведываются, они погибают. А если им все же удается ускользнуть, корабль опечатывается так, чтобы они не смогли воспользоваться им и разнести по вселенной информацию об этой планете.

— И все же, — сказал я, — существует мощный направленный луч. Луч-приманка. Вы заманили нас сюда, потом избавились от нас и забрали все наши вещи. Вы получили все, кроме корабля. Не удивительно, что лошади требовали, чтобы мы ничего не оставляли. Они знали, что произойдет с кораблем. Очевидно, вы еще не изобрели способ распечатывания.

Он кивнул.

— Таковы порядки на закрытых планетах, сэр. Возможно, секрет можно разгадать, но пока это не удалось.

Я попал в точку. Видимо, он понял это и больше не пытался отпираться.

— Но я не могу понять, — сказал гном, — как вам удалось вернуться. Никому не удавалось возвратиться из другого мира. Если только мы сами не помогали им.

— И ты говоришь, что собирался вызволить нас?

— Да, клянусь! И вы можете забрать все свои вещи. Мы не собирались присваивать их.

— Хорошо, — сказал я. — Ты становишься благоразумнее. Но нам надо кое-что еще.

Гном напрягся.

— Что же это? — спросил он.

— Информация, — ответил я. — Она касается другого человека. Гуманоида, такого же, как мы. С ним еще был робот.

— Давно, — сказал гном. — Очень давно.

— Появлялись ли еще люди? Или он был единственным?

— Позже было еще шестеро. Они отправились за черту города, и больше я их не видел.

— Что же они искали? — спросила Сара.

Он криво усмехнулся.

— Все держат это в тайне.

— Но тот гуманоид, — не отставала Сара, — тот самый, который прибыл один в сопровождении робота…

— Да, — продолжал гном. — Был один с роботом. Он тоже ушел и не вернулся. Однако робот позже возвратился. Хотя он мне ничего не объяснил. Он не сказал ни слова.

— И робот все еще здесь? — спросила Сара.

— Частично, — сказал гном. — Мне очень жаль, но блок, который управлял им, пропал. Мозги, по-вашему. Я продал его диким лошадям. Они прилично заплатили. А корпус остался у меня.

— Зачем же им понадобился блок управления? — спросила Сара.

Гном развел руками.

— Откуда мне знать? — сказал он. — Они не терпят вопросов. Это грубые и дикие существа. У них туловище лошадей, а головы — такие же, как ваши, и руки тоже.

— Итак, — сказал я, — нам необходимы: корпус робота, карты планеты, запас воды. А также лошади-качалки, чтобы везти нас и наш груз.

— Мы не пойдем, — заявил Доббин. — Вы пришли сюда с плохими намерениями. Мы спасли вас, спрятав в другом мире, а вы подозреваете нас в предательстве. Вы негодуете, когда ваш благодетель из простого любопытства рассматривает ваш багаж. Вы помыкаете нами, вы ведете себя отвратительно, вы…

— Достаточно! — крикнул я. — Я не позволю недоделанному роботу так разговаривать со мной.

— Мы не роботы, — натянуто сказал Доббин. — Я говорил вам, снова и снова, что мы — самые обычные лошади-качалки.

Ну вот, мы опять вернулись к этой теме, к нелепому утверждению лошадок, к их странной упрямой гордости. Если бы я не был столь раздражен, я бы расхохотался.

— Осторожно! — крикнула Сара. Я резко повернул голову и увидел, что лошадки надвигаются на меня на задних полозьях, угрожающе подняв передние.

И тут вперед рванулся Свистун. Делая рывок, он вспыхнул. Возможно, я выбрал неподходящее слово, чтобы описать его состояние, но ничего другого на ум не приходит. Он выбежал вперед, стуча крохотными ногами по полу, потом задрожал, окутываясь голубоватой дымкой, напоминая забарахливший электрический прибор. Лошадки внезапно оказались в дальнем углу комнаты, устроив кучу малу. Их полозья шевелились в воздухе. Я не понял, каким образом они переместились, — просто ни с того ни с сего оказались в этом углу.

— Все будет нормально, — сказал Свистун, извиняясь. — Вреда не причинил. Испытывают некоторое неудобство, но это пройдет.

Гном медленно выбирался из-под кипы мешков, коробок и корзин. Глядя на него, я понял, что его бойцовский дух иссяк. Лошадки выглядели не лучше.

— Тэкк, — сказал я. — Мы отправляемся. Соберите наши вещи. Как только навьючим лошадок, трогаемся в путь.

Дома обступили нас. Они высились с обеих сторон. Стены поднимались до неба, и там, где они кончались (если они действительно кончались, ведь, стоя у основания дома, нельзя было сказать наверняка), виднелась только бледно-голубая полоска. Узкая улица изгибалась впереди нас. Она струилась между домами, как ручеек среди валунов.

Все было белым, даже мостовая, по которой мы шли. Скорее, это была одна сплошная плита, без конца и края и без единого шва. Мостовая убегала за горизонт, там же терялся из виду город. Было ощущение, что из города невозможно выйти: все, кто попадает сюда, оказываются его пленниками.

— Капитан, — сказала Сара, шагая рядом со мной. — Я не понимаю вас.

Я не счел нужным отвечать. Я знал, что она недовольна мною, причин с каждым днем все больше. Но что бы я сейчас ни сказал в ответ, ничего не изменится.

Я бросил взгляд через плечо и увидел, что остальные движутся позади. Лошадки везли наш багаж и фляги с водой. Смит и Тэкк ехали верхом. Шествие замыкал Свистун. Он напоминал собаку, стерегущую стадо овец, и временами даже описывал круги. Его тело сороконожки было низко посажено на две дюжины ног. Я понимал, что пока Свистун «пасет» лошадок, они не посмеют дурачить нас.

— Вы чересчур грубы, — продолжала Сара, — Вы идете напролом. Вы абсолютно неспособны к компромиссам, и иногда мне кажется, что это приведет нас к беде.

— Вы имеете в виду гнома, — сказал я.

— Можно было бы договориться с ним. Он сказал, что собирался вызволить нас из пустыни, и я склонна верить ему. Наверное, сюда прибывали другие экспедиции, и он забирал их из того мира, куда отправлял их.

— В таком случае, — сказал я, — как вы объясните его комнату, набитую различными предметами?

Некоторое время мы шли молча. Сара злилась на меня. Ей не нравились мои методы, и она все пыталась сообщить мне об этом, но ее попытки не имели успеха.

— Мне не по душе этот Свистун, — продолжала она. — Какое-то пресмыкающееся.

— Зато он нравится мне, и он спас нас в той переделке с лошадьми… Мисс Фостер, вы, несомненно, помните, какие деньги посулили мне. И теперь я пытаюсь их заработать. И я заработаю их, независимо оттого, что вы говорите или делаете. Вы не обязаны любить меня. Вы не обязаны одобрять мои действия. Но я отвечаю за успех дела, потому что вы наделили меня этой ответственностью, и я и дальше буду в ответе за все, пока мы не вернемся на Землю — если нам суждено вернуться после этой нелепой затеи.

Неожиданно улица круто вильнула, и мы увидели дерево. Это было первое дерево, увиденное нами с тех пор, как мы ушли с посадочного поля.

Я остановился, и Сара вместе со мной. За нами, замедляя ход, семенили лошадки. Когда бряцанье их полозьев стихло, я услышал тихую мелодию. Она звучала давно, только я не обращал на нее внимания, потому что она заглушалась лошадиным цоканьем. Джон Смит, слегка раскачиваясь в седле, мурлыкал что-то себе под нос.

Сара спросила: «Вы что-то хотите сказать?»

— Пока не собираюсь, — ответил я. — Но если он не замолчит, я заткну ему глотку.

— Он поет от счастья, — объяснил Тэкк. — Похоже, мы приблизились к тому существу, которое взывало к нему на протяжении многих лет, и сейчас счастье переполняет его.

Смит никак не реагировал на происходящее. Он по-прежнему напевал, словно дитя, какую-то нескладную песенку.

…Солнце клонилось к западу, когда мы наконец дошли до конца улицы. Здесь же кончался и город. Дальше лежала красно-желтая земля, край одиноких холмов, голубых горных цепей, деревьев, растущих поодаль друг от друга. Виднелась и другая растительность — невысокие кусты то тут то там, — но в глаза бросались только эти огромные деревья. Ближайшее к нам находилось на расстоянии трех миль.

В том же направлении в миле от нас стояло здание, не похожее на городские строения. Оно казалось легким — но никак не легкомысленным — и прочным. Его построили из какого-то красного материала, и хотя бы это отличало его от белизны городских домов. Здание украшали шпили, башни, высокие окна, а к трем распахнутым дверям вел высокий пандус.

— Капитан Росс, — сказала Сара, — не устроить ли нам привал? У нас был тяжелый день.

Я не стал спорить.

Мы были на полпути к красному дому, когда я услышал крики. Я оглянулся: на нас мчались лошади. Ни секунды не размышляя, я спрыгнул с тропы и, схватив Сару, потащил ее за собой. Мимо нас пронеслись лошадки: их полозья мелькали так быстро, что, казалось, сливалось в одно пятно. Смит и Тэкк отчаянно цеплялись за седла, коричневая ряса Тэкка развевалась на ветру позади него. Лошадки неслись к пандусу, ведущему в здание, и ржали так, что можно было сойти с ума.

Над моей головой раздался негромкий взрыв, в воздухе просвистели темно-красные снаряды и рикошетом отскочили от земли.

Я не понимал, что происходит. Лошадки, вероятно, знали больше меня, поэтому они так спешили к пандусу. Я рывком поднял Сару на ноги, и мы побежали за лошадками.

Справа от нас опять что-то взорвалось, по земле запрыгали темно-красные снаряды, поднимая пыль.

— Дерево! — крикнула Сара, переводя дыхание. — В нас стреляет дерево!

Я поднял голову. Множество красных плодов проносились над нами в воздухе. Без сомнения, их направляло дерево.

— Осторожней! — воскликнул я и подтолкнул Сару. Она оступилась и упала на землю, увлекая меня за собой. Вокруг нас взрывались красные плоды — бах! бах! бах! — казалось, все пространство было заполнено свистящими снарядами. Один попал мне в ребро, и мне почудилось, что меня лягнул осел.

— Вперед! — крикнул я и потянул Сару с земли. Она вырвалась и побежала впереди меня к зданию. Снаряды все взрывались и взрывались вокруг и отбивали чечетку по покрытию пандуса. Но все-таки мы поднялись к дому и ворвались внутрь.

Лошадки испуганно жались друг к другу. Свистун сновал перед ними, подобно встревоженной овчарке. Тэкк едва держался за луку седла, Смит прекратил петь, но лицо слепого по-прежнему светилось счастьем. Его вид мог привести в ужас любого.

Мимо меня шмыгнуло какое-то маленькое существо. За ним промчалось еще одно, потом еще. Крохотные бегуны удивительно напоминали крыс. Они хватали зубами плоды и мчались обратно.

В темноте позади нас послышался шорох и писк, и через секунду новые сотни крыс промчались мимо нас, задевая наши ноги, натыкаясь на них в безумной спешке.

Свистун поджал ноги и опустился на пол, раскинув щупальца.

— Собирают урожай, — предположил он. — На случай голода.

Я согласился. Похоже, Свистун прав. Темные плоды — это стручки, наполненные семенами, и дерево нашло своеобразный способ их распространения. Но не только. В нашем случае дерево использовало их как оружие. Если бы радиус попадания был меньше, а поблизости не оказалось здания, нам бы пришлось туго. Я еще чувствовал боль в боку.

Сара уселась на пол, положив винтовку на колени.

— Все нормально? — спросил я.

— Устала — и все! — ответила она. — Думаю, что нам ничего не мешает обосноваться прямо здесь.

Я осмотрелся. Тэкк спешился, но Смит сидел в седле, прямой как стрела. Он высоко поднял голову, склонив ее немного на бок, как будто прислушиваясь к чему-то. С его лица не исчезало идиотское выражение счастья.

— Тэкк, — сказал я. — Не могли бы вы и Смит разгрузить лошадей. Я пока поищу дрова.

— Я не могу заставить его спуститься, — чуть не плача сказал Тэкк. — Он попросту ничего не слышит.

— Что с ним? Он ранен?

— Не думаю, капитан. Полагаю, он, наконец, оказался там, куда стремился. Я думаю, он добрался до цели.

— Вы имеете в виду голос?

— В этом здании, — сказал Тэкк, — когда-то был храм. Во всяком случае, мне так кажется.

Извне дом действительно был похож на церковь, но было трудно разглядеть его изнутри. Солнечные лучи проникали в дверь, вход ярко освещался, но дальше была абсолютная темень.

Я снова взглянул на Смита. Он и не шевелился. Слепой продолжал прямо сидеть в седле. На его лице застыла маска безумного счастья.

Наш спутник был далеко от нас. Его мысли гуляли по вселенной.

— В этом доме обретаешь покой, — сказал Свистун. — Очень странный покой. Наводит страх. Говорю со стороны. Не знаю ничего подобного. О чем догадаюсь — сообщу.

Я позвал Тэкка, и мы сняли слепого с седла, опустили на пол и прислонили к стене возле двери. Он не сопротивлялся и никак не показал, что осознает происходящее.

Я подошел к одной из лошадок и сбросил с нее мешок. Копаясь в нем, я обнаружил карманный фонарь.

— Давай-ка, Свистун, — предложил я, — пойдем на разведку и поищем дрова. Может быть, здесь есть старая мебель или что-то в этом роде.

Вместе со Свистуном, который семенил бок о бок со мной, мы проникли вглубь здания. Дом оказался пуст. Высоко над нами пятнали стены солнечные блики — свет, должно быть, пробивался сквозь окна. Справа от нас сплошным потоком бежали маленькие крысообразные твари, сжимая в зубах семена. Я направил на них фонарь, и свет отразился в их красных свирепых глазках. Я выключил фонарик — один вид грызунов вызывал дрожь.

Свистун похлопал меня щупальцем по руке, а другим указал в угол. Я увидел огромную кучу мусора.

— Дрова? — предположил Свистун.

Похоже, это могло сойти за дрова: поломанные, деревяшки, возможно, остатки мебели, разрушенной словно в припадке ярости. Здесь же валялись и металлические детали: одни ржавые и покореженные, другие все еще сохранившие блеск. Когда-то эти куски металла представляли собой, вероятно, рабочие инструменты, но теперь все они были погнуты так, что абсолютно потеряли форму. В куче валялись обрывки одежды и странного вида деревянные чурбаны.

— Удивлен. Неживые объекты вызывают ярость! — заметил Свистун. — Таинственный случай, невозможно постичь разумом.

Я передал ему фонарь. Он обвил его щупальцем и стал светить мне. Я встал на колени и принялся выбирать из кучи дрова. Деревяшки были тяжелыми и сухими, гореть они будут хорошо. Наткнувшись на кусок дерева, обтянутый тканью, я хотел было выбросить его, однако подумал, что это сойдет за трут, и прихватил с собой.

— Помоги мне, — сказал я, обращаясь к Свистуну.

Он не ответил. Свистун застыл, как пойнтер, учуявший дичь, и его щупальца указывали прямо на потолок, — если только у этого здания был потолок.

Я поднял голову, но ничего не увидел. У меня лишь возникло ощущение, что предо мной необъятное пространство — одно сплошное пространство — от пола до башенок и шпилей. С дальнего конца огромного пространства до нас доносился шелест, становившийся громче и громче. Как будто множество птиц быстро и отчаянно бились крыльями, как будто крылатая стая разом поднялась с земли и рвется в небо. В темной мгле над нашими головами происходил великий исход, и миллионы крыльев неслись из ниоткуда в никуда. Они — эти крылатые существа — не просто кружили в пространстве: их неистовые метания имели точную цель — в течение одного мига они пересекали несколько тысяч футов пустоты, зияющей над нами, и исчезали навсегда, но на их месте появлялись другие.

Я напряг зрение, но ничего не смог разглядеть. Либо они носились слишком высоко, либо были невидимы, либо, подумал я, их не было вовсе.

Шум крыльев прекратился также неожиданно, как возник. Они улетели, и от наступившей внезапно тишины звенело в ушах.

Свистун опустил щупальца.

— Не здесь, — сказал он. — Где-то в другом месте.

Да, внутренне согласился я. Шум этих крыльев шел не из того измерения, где мы находились. Он зарождался в ином измерении, и только какое-то странное пространственно-временное эхо помогло нам услышать его. Я не мог объяснить, что натолкнуло меня на эту мысль.

— Давай вернемся, — сказал я Свистуну. — Все, должно быть, проголодались. И давно не спали. А ты, Свистун? Я не спрашивал тебя — сможешь ли ты есть нашу пищу?

— Нахожусь в своем втором образе, — ответил Свистун.

Я вспомнил: во втором образе (что бы это могло значить?) ему не требуется еда.

Мы вернулись к входу в здание. Лошади встали в круг, опустив головы. Мешки, снятые с их спин, аккуратно стояли возле стены недалеко от двери. Подле них расположился Смит, все еще расслабленный, все еще счастливый, все еще погруженный в себя, похожий на надувную куклу, прислоненную к стене. Рядом с ним подпирало стену тело Роско, безмозглого робота, которое мы отобрали у гнома. Глядеть на эту парочку было воистину жутко.

Солнце село, но крысообразные твари не уставали сновать из дома на улицу и собирать семена.

— Стрельба стихла, — сказала Сара. — Но она начнется, как только мы высунем головы.

— Не сомневаюсь, что вы уже попробовали, — сказал я.

— Сара кивнула.

— Это не опасно. Я тут же нырнула обратно. Да, дерево видит нас. Я уверена.

Я опустил дрова на пол. Тэкк уже распаковал несколько кастрюлек и сковородок и даже кофейник.

— Хорошие дрова, — сказал он. — Откуда?

— Мы набрели на мусорную кучу.

Я присел рядом и достал нож. Выбрав палку поменьше, начал обстругивать ее. Потом извлек из кучи деревяшку, обтянутую тряпкой. Я уже был готов сорвать ткань, но Тэкк знаком остановил меня.

— Подождите, капитан!

Он взял кусок дерева и повернул его к свету. И я впервые смог разглядеть, что подобрал.

— Кукла, — сказала Сара удивленно.

— Не кукла, — сказал Тэкк. Его руки внезапно задрожали.

— Не кукла, — повторил он. — Не идол. Посмотрите на ее лицо!

Лицо, как ни странно, отчетливо проступившее в сумерках, оказалось подобием человеческого. Кукла выглядела на удивление выразительно. Никогда раньше мне не приходилось видеть на лице столько печали, столько смирения. Игрушку едва можно было назвать изящной. На самом деле, черты ее лица, вырезанного из одного куска дерева, были скорее грубыми. Вся фигурка напоминала кукурузный початок. Но чувствовалось, что мастером, который вырезал кукольное личико, владела печаль — одному Богу известно, что за печаль, — но он выразил в своем творении ужас бытия. Сердце сжималось, когда я смотрел на его создание.

Тэкк медленно поднял куклу и прижал ее к груди. Он переводил взгляд с меня на Сару.

— Неужели вы не видите? — крикнул он. — Неужели вы не понимаете?

Пришла ночь. Костер высветил в темноте волшебный круг, который заставил всех нас придвинуться к огню. За спиной спокойно качались лошадки, тихо звеня полозьями. Смит безжизненно привалился к стене. Мы сделали попытку поднять его и накормить, но ничто не могло привести его в чувство. Он лежал мешком, он был с нами телом, но не разумом. Его мысли гуляли где-то далеко. Рядом с ним валялось металлическое тело робота. Поодаль сидел Тэкк. Он крепко прижимал к груди куклу, уставившись в темноту.

«Экспедиция распалась», — подумал я.

— А где Свистун? — осведомилась Сара.

— Где-то ходит, — ответил я. — Он никогда не устает. Не попробовать ли вам заснуть?

— А вы будете сидеть и сторожить?

— Я не Ланцелот, — сказал я, — если вы к этому клоните. Можете быть уверены: я растолкаю вас попозже, чтобы самому вздремнуть.

— А вы обратили внимание, — спросила Сара, — что здание построено из камня?

— Кажется, да.

— Оно не похоже на городские. Это — настоящий камень. Строители здания и строители города — не одни и те же существа. Этот дом возвели раньше.

— Неизвестно, — сказал я. — Кто может сказать, как давно существует город.

— Что мы будем делать со Смитом? — спросила Сара.

— Если он не очнется, нам скоро придется его хоронить. Сколько времени можно обходиться без еды и питья? Я не умею впихивать еду силой. Может, у вас получится?

Она сердито покачала головой.

Она разбудила меня перед рассветом.

— Джордж исчез! — крикнула она. — Минуту назад он был здесь — и вдруг исчез.

Еще окончательно не проснувшись, я встал на ноги.

Вокруг было темно. Костер догорал и едва освещал помещение. Джорджа не было. Место возле стены пустовало.

— Может быть, он проснулся, — предположил я, — и ему надо было выйти…

— Нет! — закричала она. — Вы забываете, что он слепой. Он бы попросил Тэкка, чтобы тот помог ему.

— Стоп! — сказал я. Она была на грани истерики, и я боялся, если она будет продолжать рассказ, то просто сорвется. — Ну что же, он исчез. Вы не слышали никакого шума. Он не позвал Тэкка. Мы будем его искать. Надо сохранять спокойствие. Я не собираюсь никого списывать со счета.

Я поежился от холода. Мне было плевать на Смита. Он исчез, и хорошо, если мы никогда не найдем его. Он был чертовски обременителен. Но я не переставал мерзнуть. Холод зарождался внутри меня и только потом леденил кожу; я сгорбился и напрягся.

— Мне страшно, Майк, — сказала Сара.

Я сделал несколько шагов по направлению к Тэкку.

Склонившись над монахом, я увидел, что он спит не так, как обычно спят люди. Он свернулся калачиком, как дитя в материнской утробе, плотно завернувшись в коричневую рясу. Руками он крепко сжимал свою дурацкую куклу, устроив ее между коленями и грудью. Он напоминал трехлетнего ребенка, затащившего в безопасный мир своей постели плюшевого медвежонка или зайца с оторванным ухом.

Я потряс Тэкка за костлявое плечо.

Одурманенный сном, он одной рукой тер глаза, другой крепче прижал к себе куклу.

— Смит исчез, — сообщил я. — Мы идем на поиски.

Тэкк выпрямился.

— Не думаю, что он исчез, — сказал он. — Полагаю, что его взяли с собой.

— Взяли с собой? — воскликнул я. — Кто, черт возьми? Кому он нужен?

Тэкк снисходительно посмотрел на меня. Я готов был придушить его за этот взгляд.

— Вы не понимаете, — сказал он. — Никогда не понимали. Вы ничего не ощущаете, не правда ли? Вокруг нас происходят события, а вы ничего не чувствуете. Вы чересчур грубы и материалистичны.

Я с отвращением отвернулся и, с трудом пробираясь в темноте, возвратился к огню. Вытащив палку из кучи поленьев, сгреб ею горящие головни и положил три или четыре деревяшки на угли. Языки пламени лизнули дерево.

Я сидел у костра и смотрел, как Сара и Тэкк медленно приближаются к костру. Они остановились передо мной. Первой заговорила Сара.

— Мы будем искать Джорджа?

— Стоит выслушать Тэкка. Если он о чем-то догадывается, пусть объяснит.

Непосредственно к Тэкку мы не обращались. Мы просто ждали, и, наконец, он заговорил: «Вы знаете, был голос. Голос, который принадлежал его другу. И здесь Джордж нашел его. Прямо здесь, в этом самом месте».

— И вы считаете, что этот друг забрал его?

Тэкк кивнул.

— Не знаю каким образом, — сказал он, — но надеюсь, что так и случилось. Джордж заслужил это. Наконец-то и он познал радость. Многие недолюбливали его. Многих он раздражал. Но это был человек редчайшей души.

О Боже, сказал я себе, редчайший человек! Господи, сохрани меня от всех этих редчайших нытиков!

— Вы принимаете версию? — спросила Сара.

— Трудно сказать. Что-то произошло с ним. Может быть, Тэкк прав. Смит ведь, действительно, не сумел бы уйти сам.

— А кто он — друг Джорджа? — поинтересовалась Сара.

— Не кто, — сказал я, — а что.

Я припомнил шум крыльев, возникший в высях этого темного заброшенного здания.

— В доме что-то происходит, — сказал Тэкк. — Неужели вы не чувствуете?

Из мрака донесся быстрый, ритмичный, усиливающийся стук. Сара схватила винтовку. Тэкк отчаянно прижал к себе куклу, словно талисман, способный отвести от него любую напасть.

Я первым увидел того, кто напугал нас.

— Не стреляйте! — крикнул я. — Это Свистун.

Его многочисленные ножки блестели при свете костра и стучали по полу. Когда он увидел, как мы встречаем его, то он остановился, потом медленно приблизился.

— Во всем осведомлен, — сказал он. — Узнал: один человек покинул нас — и поспешил обратно.

— Как же ты узнал, что Смит пропал?

— Все вы, — сказал Свистун, — в моем сознании. Даже когда вас не вижу. Один исчез из сознания — пришлось вернуться.

— Вы знаете, куда он делся? — спросила Сара. — Что с ним произошло?

Свистун устало помахал щупальцем.

— Это неведомо. Знаю — ушел. Бессмысленно искать.

— Хотите сказать, что он не здесь? Не в этом здании?

— Не в этом строении. Не извне. Не на этой планете. Полностью исчез.

Сара посмотрела на меня. Я пожал плечами.

— Почему вы способны поверить только в то, что трогаете и видите? — спросил меня Тэкк. — Почему вы думаете, что все тайны можно раскрыть? Почему вы мыслите только физическими категориями? Неужели в вашем умишке нет места чему-то большему?

Мне захотелось стереть его в порошок, но в тот момент было глупо обращать внимание не такое дерьмо, как он.

— И все же надо идти на поиски, — сказал я.

— Мне кажется, надо попробовать, — согласилась Сара.

— Не верите моей информации? — спросил Свистун.

— Дело не в этом, — сказал я. — Вероятно, ты прав. Но все равно надо искать. Это сложно объяснить, но иначе нельзя. Понимаю, что это нелогично.

— Логики нет, — согласился Свистун. — Нелепо… но привлекательно. Иду с вами.

— Я тоже пойду, — сказала Сара.

— Ни в коем случае, — возразил я. — Кто-то должен охранять лагерь.

— А Тэкк? — спросила Сара.

— Вам следует знать, мисс Фостер, — сказал Тэкк, — что он не доверяет мне ничего и никогда. Но сам он поступает крайне глупо. Вы не найдете Джорджа, где бы вы его ни искали.

Едва мы продвинулись вглубь здания, как Свистун сообщил: «Хотел рассказать, но не стал. Казалось неважным по сравнению с печальным уходом спутника. Рассказать сейчас?»

— Я слушаю.

— Касается семян, — сказал Свистун. — Великая тайна: очень много в малом объеме.

— Ради Бога, — взмолился я, — не говори загадками.

— Сам не понимаю. Лучше покажу. Будь добр, измени направление.

Он резко свернул, и я пошел за ним. Мы увидели большую металлическую решетку в полу.

— Семена внизу, — сказал Свистун.

Я встал на четвереньки и направил луч в яму. Я склонился так низко, что прижался лицом к металлическим прутьям.

Яма оказалась огромной. Луч света не достигал стен. А под решеткой в огромную кучу были свалены семена, и их было значительно больше, чем могли собрать накануне крысовидные твари.

— Ну и что? — спросил я. — Склад провианта, не больше. Крысы приносят семена и сбрасывают их вниз.

— Ошибаешься, — не согласился Свистун. — Вечное хранилище. Пространство закрыто. Семена попадают внутрь, и нельзя взять их обратно.

— Откуда ты знаешь? Внизу темно.

— Темно для тебя. Не для меня. Умею настраивать зрение. Умею видеть во всех частях космоса. Умею видеть дно сквозь семена. Умею больше, чем просто видеть. Нет выхода. Нет даже запертого выхода. Нет возможности вынуть их. Животные собирают семена, но не для себя.

— Ладно, — сказал я, устав от этих загадок. — Давай поищем дверь.

Он повернулся и засеменил в темноту. Я поправил ружье на плече и пошел вслед за ним. Мы двигались в тишине, и малейший шорох отзывался громким шумом. Неожиданно я увидел, как сплошную тьму разорвало пятно слабого света. Впереди маячила приоткрытая дверь. Дверца была невелика. Меньше двух футов в ширину и такая низкая, что мне пришлось нагнуться. Передо мной простиралась красно-желтая местность. Дом был окружен оградой, сложенной из того же темно-красного камня, что и само здание. Довольно далеко впереди виднелись деревья, но то, которое стреляло в нас, было скрыто за домом.

Я направился налево вдоль стены дома. Дойдя до края стены, я выглянул из-за угла и увидел Дерево.

Оно заметило — или почувствовало — нас. От дерева отделились черные точки; стремительно приближаясь, они раздувались, как шары.

— Ложись! — крикнул я. — Падай!

Я отпрянул к стене и упал на Свистуна, закрывая лицо руками. Надо мной взрывались стручки. Какой-то из них ударил по углу здания. Семена проносились, издавая зудящий звук. Одно задело меня по плечу, другое ударило в ребро. Особого вреда они не причинили, только жалили как осы. Другие семена с легким завыванием рикошетом отскакивали от стены.

Все стихло, и я встал. Не успел я как следует выпрямиться, как начался новый обстрел. Я опять бросился на спину Свистуна. И в этот раз семена не задели меня серьезно, только слегка царапнули шею, и кожа в этом месте горела, как от ожога.

— Свистун, — позвал я. — Ты бегать можешь?

— Передвигаюсь очень быстро, — ответил он, — когда в меня бросают различные предметы.

— Дерево стреляет залпами. Когда закончится следующий залп, я крикну, а ты мчись к двери. Держись поближе к стене.

«Давай!» — крикнул я и, пригнувшись, выбежал из-за угла, держа руку на спусковом крючке. Семена, как буря, свирепствовали вокруг меня. Я почувствовал удар в челюсть и в голень. Меня качнуло, и я чуть не упал, но заставил себя бежать дальше. Интересно, как дела у Свистуна, подумал я, но не рискнул оглянуться.

Я поравнялся с углом здания и увидел дерево — возможно в трех милях от меня.

От дерева в мою сторону неслись черные точки, похожие на комаров. Я прицелился и нажал на курок. Ружье выстрелило и дернулось вниз. Лазерный луч блеснул яркой вспышкой и исчез, и прежде чем дерево ответило, я бросился ничком на землю.

Миллионы кулачков заколотили по моей голове и плечам — несколько стручков врезались в стену и разорвались, осыпая меня градом семян.

Дерево пошатнулось и начало опрокидываться, оно падало медленно, неохотно, как бы пытаясь, выстоять. Потом оно начало набирать скорость и все быстрее валиться на землю, опускаясь с небес.

Я поднялся и провел рукой по шее. На ладони остался кровавый след.

Вокруг бушевала буря пыли и осколков. Я повернулся, чтобы направиться к двери, и не смог сдвинуться с места. Голова раскалывалась от боли.

Я падал — нет, парил — сквозь вечность и пространство. Я понимал: это падение, но я падал не просто медленно; пока я падал, земля отдалялась от меня, уходила из-под ног. В своем падении я не приближался к ней, а наоборот, оказывался все дальше и дальше. И в конце концов земля исчезла, и опустилась ночь, и я стал тонуть в непроглядной темноте.

Я лежал на земле, а надо мной было ярко-голубое небо и солнце. Возле меня стоял Свистун. Облако пыли рассеивалось над тем местом, где свалилось дерево. Неподалеку возвышалась красная каменная стена.

Я попробовал сесть и обнаружил, что эта попытка отняла у меня последние силы. Ружье лежало под боком — ствол искорежен, а приклад разбит.

— Взял твою кровь, — весело проверещал Свистун. — А потом поместил обратно. Надеюсь, не сердишься.

— Черт возьми, — недоумевал я, — что это значит?

— Ты был наполнен смертоносной жидкостью, — объяснил он. — Смертельной для тебя. Но не смертельной для меня. Взял, пропустил через себя. Процедура общепринята.

— Господи, спаси! — воскликнул я. — Живой фильтр с щупальцами! Свистун, — прошептал я. — Кажется, я обязан тебе…

— Ничего не обязан, — ответил Свистун счастливым голосом. — Я плачу долг. Ты меня спас раньше. Но не хотел тебе говорить. Боялся, что, возможно, запрещается твоей религией. Может быть, нельзя проникать в тело. Но ты принял спокойно, и все правильно.

Идти я не мог. Тэкк пытался изображать настоящего мужчину. Они с Сарой усадили меня на лошадку, и он настоял на том, чтобы Сара ехала на второй ненагруженной лошади. Сам он собирался идти пешком. Мы спустились по пандусу, вышли на тропу и двинулись в путь. Тэкк, прижимая к груди куклу, шагал впереди, а Свистун замыкал шествие.

Лошадка Доббин нервно покачивался и в его странном ржании слышался не то гнев, не то испуг.

— Вы пожалеете об этом, — хныкал он. — Никто до сих пор не осмеливался поднять руку на дерево. Никогда еще обитатели ствола не ступали на землю.

— Малый, — сказал я. — Дерево посчитало меня мишенью. Если в меня не стреляют, то и я не стреляю в ответ.

— Вы, как я полагаю, гордитесь собой, — отчетливо проговорил Тэкк, обнажив похожие на капкан зубы.

— Я не понимаю вас, Тэкк, — устало сказал я. И это была чистая правда: я не понимал, что он хочет сказать. Я никогда не мог понять монаха и, боюсь, уже никогда не сумею.

Он мотнул головой назад, туда, где лежало поваленное дерево.

— А вы считаете, — заметил я, — что надо было позволить ему стрелять в нас?

— Отстаньте от него, Тэкк, — попросила Сара. — Что ему было делать?

— Он ни с кем не считается, — заявил Тэкк. — Ему ни до кого нет дела.

— Меньше всего он заботится о себе, — сказала Сара. — Он стал проводником вместо вас, потому что вы не смогли сыграть эту роль.

— Нельзя хозяйничать на чужой планете, — провозгласил Тэкк. — Надо подстраиваться под ее законы. Приспосабливаться к ней. Нельзя идти напролом.

Я ухватился за седло, чтобы не упасть.

Тропа извивалась по поверхности иссушенной земли, пересекая песчаные дюны и растрескавшиеся низины, карабкалась по осыпающимся склонам, возвышающимся среди нелепых изломов земли, огибала громадные валуны. Почва по-прежнему была красной или желтоватой, и только кое-где выделялись гладкие черные пятна. Далеко впереди то появлялась, то сливалась с голубизной горизонта пурпурная линия, которую без достаточной уверенности можно было принять за горную гряду.

Кое где из земли торчал низкорослый кустарник, поросший колючками. На безоблачном небе продолжало ослепительно сиять солнце, но жара по-прежнему не наступала — было просто тепло.

И по-прежнему из земли до небес поднимались деревья: каждое тянулось вверх в горделивом одиночестве, отделенное от соседних пространством в несколько миль. К деревьям мы не приближались.

Кругом не было ни одного признака живого. Лишь земля — застывшая и неподвижная. Не было даже ветра. Я цеплялся обеими руками за луку седла, чтобы удержать равновесие, и все время боролся с искушением провалиться в зияющую темноту, которая наплывала на глаза, как только я переставал сопротивляться.

Мы остановились на привал в полдень. Не помню, ели ли мы, хотя полагаю, что ели. Хорошо помню одно. Мы расположились на участке бесплодной земли под одним из склонов, и я сидел, прислонившись к земляной стене, а перед моими глазами находилась другая такая же стена с отчетливо проступающими слоями обнаженной породы. Некоторые слои были глубиной не более нескольким дюймов, другие не менее четырех-пяти футов, и каждый из них имел свой неповторимый оттенок. По мере того как я разглядывал их, я постепенно начинал осознавать смысл исторических эпох, которые каждый из них представлял. Я пытался переключиться на что-нибудь другое, так как вместе с пониманием возникало тревожное ощущение причастности к великой тайне. Я пытался сопротивляться, но не мог: оставалось лишь надеяться, что где-нибудь на этом пути я достигну конечной точки — рубежа, за которым уже нет дороги вперед, где я пойму или почувствую все, что должен понять или ощутить, подталкиваемый к этому неведомой волей.

Время стало осязаемым и реальным. Оно словно обрело материальные формы, которые я не только отчетливо различал, но стремился понять. Причем, годы и эпохи не прокручивались перед моими глазами, как в кино. Наоборот, они представали предо мной в застывшем виде. Словно хронологическая таблица вдруг ожила и окаменела. Через дрожащую зыбь временной структуры, как сквозь стекло витрины, отшлифованное неумелым ремесленником, я смутно различал планету такой, какой она была в минувшие века, века, которые уже не были в прошлом, а перешли в настоящее. Я будто бы находился за пределами времени и был независим от него, рассматривая как сторонний наблюдатель некую форму, находившуюся в одном измерении со мной.

Еще я помню, как проснулся, и несколько секунд мне казалось, что я избавился от наваждения. Перед глазами уже не было земли. Мое лицо было обращено к небу. Надо мной нависал небосвод — подобного я никогда в жизни не видел. Какое-то время я был просто ошарашен и лежал, пытаясь разгадать открывшуюся мне тайну. Затем, словно по чьей-то подсказке, я вдруг понял, что вижу перед собой нашу галактику, раскинувшуюся на небосводе во всем своем величии. Над моей головой сиял ее центр, а вокруг него раскручивались в водовороте щупальца ответвлений и оторвавшиеся от них сегменты. Чуть выше линии горизонта сверкали крупные звезды. И тут до меня дошло, что я наблюдаю одно из немногих шаровидных звездных скоплений или космических соседей той самой звезды, вокруг которой обращалась эта планета. Это были изгои, века назад покинувшие галактику и теперь затерянные в бездне космоса.

Костер догорал всего в нескольких футах от меня, рядом, скрючившись, лежал кто-то, закутанный в одеяла. Неподалёку, слегка покачиваясь, стояли навьюченные лошадки. Тусклый свет костра отражался от их лоснящихся боков.

Кто-то сзади тронул меня за плечо. Я перевернулся. Передо мной на коленях стояла Сара.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она.

— Хорошо, — ответил я. Это действительно было так. Я чувствовал себя обновленным, голова была чиста и мысли пронзительно ясны, словно я был первым человеком, проснувшимся в первый день новорожденного мира, в первый час мироздания.

— Где мы? — спросил я.

— На расстоянии одного дня пути от города, — ответила Сара. — Тэкк решил остановиться. Он сказал что ты не в состоянии путешествовать, но я настояла, чтобы мы продолжали путь. Мне казалось, ты бы это одобрил.

— Где Свистун?

— Охраняет лошадок. Он сказал, что не нуждается в отдыхе.

Я встал и потянулся. Потянулся так, как потянулась бы собака после хорошего сна. Я чувствовал себя прекрасно. Боже, как мне было хорошо!

— Есть, чем перекусить?

Она поднялась и рассмеялась.

— Над чем ты смеешься? — спросил я.

— Ни над чем. Над тобой.

— Почему?

— Теперь ясно, что у тебя все в порядке. Я беспокоилась.

Она первой подошла к костру.

— Разведи огонь, — сказала она. — Я приготовлю что-нибудь поесть.

Пламя вспыхнуло, жадно облизывая сухое дерево.

Куча одеял рядом с костром оставалась все такой же неподвижной. Указав на нее, я спросил: «Как там дела у Тэкка? Никаких признаков избавления от дурных привычек?»

— Ты слишком жесток к нему, — сказала она. — Будь терпимее. Тэкк другой, он совсем не похож на нас с тобой… Ведь мы очень похожи друг на друга. Ты не думал об этом?

— Да. Я думал.

Она принесла кастрюлю и поставила ее на угли, присев на корточки рядом со мной.

— Мы оба выпутаемся, — сказала она. — Тэкк нет. Где-нибудь по дороге он сломается.

С удивлением я поймал себя на мысли, что думаю также. Тэкк утратил волю к жизни. С тех пор, как исчез Смит, существование — по меньшей мере, наполовину — потеряло для него смысл. Не потому ли, размышлял я, он так привязался к этой кукле? Может быть, он нуждался в ком-то, кого мог обнять, к кому мог приникнуть, а этот кто-то, в свою очередь, тоже нуждался в человеческом участии и защите?

— И еще я тебе хотела сказать, — продолжила Сара. — Это касается деревьев. Ты сам сможешь увидеть, когда рассветет. Мы расположились как раз у подножия холма, а с его вершины отлично видно окрестности, много деревьев разом: двадцать, а то и тридцать. Так вот: они не выросли сами по себе. Их посадили.

— Ты думаешь, что это сад?

— Да, — ответила она. — Каждое дерево находится на одном расстоянии от соседних. Все они посажены в шахматном порядке. Когда-то здесь был чей-то сад.

…Мы продвигались все дальше. Теперь нам стала встречаться, хотя и достаточно редко, кое-какая живность. На вершинах окрестных холмов появлялись какие-то крикливые существа, которые, завидев нас, давали стрекача, прячась в лощины и вереща на ходу от восторга. Растительность по мере смены ландшафта также изменялась. В некоторых долинах росли странные вьющиеся травы, а в гористой местности какие-то уродливые деревца жались к скалистым склонам или, скрючившись, прятались в лощинах. Их древесина была невероятно жесткой и маслянистой, и мы старались набрать побольше упавших ветвей, нагрузив наших лошадок. Это было идеальное топливо для костра.

Однажды мы пересекли то, что когда-то представляло собой мощеную дорогу, теперь выщербленную, с торчащим лишь кое-где булыжником.

Мы провели совет, решая, куда идти. Дорога могла показаться более важной, чем тропа, по которой мы шли. Но в то же время тропа, несомненно, несла на себе следы древнего освоенного пути. Дорога же, похоже, все еще продолжала существовать только потому, что время просто не успело окончательно стереть ее с лица земли. Более того, тропа шла в северном направлении, а именно на севере, как нам дали понять, можно было найти кентавров. Дорога же пролегала с запада на восток. И еще: тропа, безусловно, была древнее дороги, каждый ее участок таил неуловимый налет далекого прошлого. Совершенно очевидно, что по ней путешествовали на протяжении тысячелетий, она была привычным маршрутом с незапамятных времен.

С некоторыми колебаниями мы, наконец, решили продолжать путь по тропе.

Ведь кто-то же все-таки обитал на планете? Но как давно? Ведь кто-то построил город, проложил дорогу и вырастил деревья. Но теперь город вымер, застыв в безмолвии и опустев, а дорога превратилась в руины. Что за всем этим кроется? — гадал я. Цивилизация существовала на этой планете много веков. А затем тот народ, который жил здесь и потратил столько сил на благоустройство, разом покинул планету, причем перед уходом принял все меры к тому, чтобы любой попавший сюда был лишен возможности вырваться обратно. Похоже, приземлись мы в любом другом месте, кроме города, наш корабль оказался бы в безопасности. Но в том-то и дело, что любой корабль, приближающийся к планете, почти наверняка был обречен приземлиться не где-нибудь, а именно в городе, как мотылек, привлекаемый огнем свечи, завлеченный в ловушку сигналом, посылаемым из города в глубины космоса.

За время путешествия постепенно сформировался и наш походный порядок. Тэкк почти все время ехал верхом. Иначе он просто не поспевал за нами. Сара и я ехали по очереди. Свистун держался в арьергарде и подгонял лошадок. Мы с Тэкком сосуществовали относительно мирно, хотя и не чувствовали никакой симпатии. Он все еще таскал с собой эту дурацкую куклу. С каждым часом он все более отдалялся от нас, как бы уходя в себя. После ужина он, как правило, уединялся, ни с кем не разговаривал и никого, похоже, не замечал.

Однажды, к концу дня мы достигли местности, столь сильно изрезанной оврагами и ложбинами, что далеко не сразу удалось разобраться, куда же нас занесло. Обрадовавшись сравнительно ровному участку, мы сделали привал, хотя у нас в запасе еще оставалось часа два светлого времени.

Мы развьючили лошадок и сложили тюки в кучу. Лошадки мирно пошли пастись. Мы не боялись, что они сбегут. Свистун всегда пригонял их обратно. На протяжении всего пути он выполнял роль пастуха при табуне, и лошадки, как нам казалось, чувствовали себя с ним в безопасности.

Сара разжигала костер, а мы с Тэкком пошли набрать дров.

Мы уже возвращались назад, каждый с доброй вязанкой сушняка, когда вдруг услышали испуганное ржание лошадок и частый дробный звук их полозьев. Мы уронили хворост и бросились со всех ног к костру. Лошадки неслись через лагерь, сметая все на своем пути, растоптали костер и разнесли в стороны кастрюли и горшки. Сара едва успела увернуться от полозьев. Миновав лагерь, они ринулись по тропе в ту сторону, откуда мы только что пришли.

За лошадками гнался Свистун. Он буквально стелился по земле, двигаясь каким-то невероятным способом, но догнать их все-таки не смог. Внезапно он резко затормозил и разразился страшными проклятиями. Упираясь в землю своими короткими ногами, он кипел от ярости. С ним происходило то же, что случилось в городе, когда лошадки неожиданно набросились на нас. Свистуна окутала голубая дымка, и все вокруг заплясало, заходило ходуном, а бегущие лошадки поднялись над тропой, продолжая махать ползьями. Но стоило им коснуться земли, как лошадки вновь помчались вперед. Свистун «вскипел» еще раз, и теперь лошадки исчезли, снесенные, сметенные, смятые той неведомой силой, которую таил в себе Свистун.

Ругаясь, как сумасшедший, я побежал вверх по склону, но когда добрался до вершины, лошадки уже были далеко, и я понял, что их уже не остановить. Они неслись к городу, не чуя под собой ног.

Мы уныло сидели вокруг костра в сгущающихся сумерках.

— Кости, — сказал Свистун. — Скелеты на земле.

— Ты в этом уверен? — спросил я. — Может быть, это что-нибудь другое? Неужели лошадки так испугались каких-то костей?

— Единственное, что там было, — это скелеты, — ответил Свистун. — Больше ничего не было.

— Наверное, это был скелет какого-то существа, которое даже после смерти внушает страх, — предположила Сара.

Костер вновь ярко вспыхнул, как только занялось очередное полено маслянистого дерева, а налетевший порыв ветра подхватил огонь.

Когда рассвело, мы нашли кости в полумиле от входа в ущелье. Здесь оно делало крутой поворот влево, и вот сразу же за поворотом широкой, как будто скошенной как колосья полосой перед нами предстала груда костей, перегородившая ущелье от стены до стены. Многие были фут или даже больше в диаметре, а скалящийся череп, который словно следил за нами, мог принадлежать существу размером со слона.

Сразу же за нагромождением костей ущелье резко обрывалось. Земляные валы, из которых, как изюм из пирога, выпирали валуны, полукругом замыкали ущелье.

Ущелье само по себе внушало отчаяние: голая земля, столь бесплодная, что не подходило даже понятие «пустыня». Можно было сказать, что в природе нет ничего более пустынного и бесплодного, но и это казалось недостаточным: пейзаж вызывал состояние такой опустошенности, что хотелось скорее покинуть и забыть это место. Кровавая драма, разыгравшаяся здесь сотни лет назад, навеки поселило в ущелье дух проклятия и ужаса, способного смертельно испугать любое живое существо.

И вдруг из самых глубин окружавшего нас страха до нас донесся голос.

— Благороднейшие дамы и господа, — пропел он неожиданно громко и бодро, — или те уважаемые создания, каковыми вам довелось родиться, взываю к милосердию, прошу вас, вызволите меня из того неловкого и унизительного положения, в котором я, к своему несчастью, некогда оказался.

Найди я вдруг миллион долларов, и то вряд ли поразился бы больше. Этот голос буквально пригвоздил меня к месту, так я был ошарашен.

Я преодолел пространство между скелетами и валунами, из которых, казалось, исходил голос. Валуны были довольно крупные, больше человеческого роста, и только когда я взобрался на вершину гряды, то увидел, наконец, обладателя певучего голоса.

Им оказалась лошадка. В тени камней ее шкура отливала молочной белизной. Она лежала на спине с задранными вверх полозьями, прижатая к валуну, на котором стоял я, другим камнем меньшего размера. Сдавленная двумя огромными глыбами, бедняжка находилась в совершенно безвыходном положении.

— Благодарю Вас, благороднейший, — пропел конек. — Вы не испугались. Увидеть Вас я не в состоянии, но, полагаясь на свой опыт, сделал заключение, что Вы принадлежите к человеческой расе. Люди — лучшие из разумных существ, они преисполнены сострадания не в меньшей степени, чем доблести.

В знак признательности мне осталось только покачать его полозья.

Зажатый среди камней конек был не единственным заслуживающим внимания объектом за баррикадой валунов. Из пыли на меня скалился человеческий череп, кругом были разбросаны кости и куски проржавевшего металла.

— Как давно это случилось? — спросил я. Конечно это был дурацкий вопрос, существовали гораздо более важные вещи, о которых мне следовало бы спросить.

— Досточтимый сэр, — ответил конек. — Я потерял всякое представление о времени. Минуты тянутся как годы, а годы как столетия, и мне кажется, что с того мгновения, когда я последний раз стоял на своих полозьях, минула вечность. Любой, окажись он на моем месте, да еще вниз головой, утратил бы счет времени. Здесь были другие из моих собратьев, но все они разбежались. А остальные погибли. Так что из всей нашей экспедиции остался я один.

Заметив, что мои попутчики тоже взбираются на груду камней, я помахал им рукой.

— Здесь лошадка, — крикнул я, — а также по крайней мере один человеческий череп и кости.

Впрочем, о том, что послужило причиной гибели людей, я пока не задумывался. Сейчас я был рад: ведь конек сможет переносить воду, дрова не хуже сбежавших от нас лошадей.

Втроем (Свистун стоял в стороне и поддерживал нас одобряющими возгласами) мы с трудом откатили меньший из валунов, которым был зажат конек. После этого мы перевернули это бестолковое существо и поставили его на полозья. Конек торжественно уставился на нас тем единственным взглядом, который, по моим наблюдениям, только и был доступен для роботов его породы.

— Меня зовут Пэйнт, — сказал он, — хотя когда-то меня называли Старина Пэйнт. Все мы были изобретены и изготовлены в одно и то же время.

— То есть ты был не один? — спросила Сара.

— Нас было десять, — ответил Пэйнт. — Девять других убеждали, а единственной причиной того, что я остался здесь, явились трагические обстоятельства в виде огромного камня. Нас изобрели на далекой планете, название которой мне неведомо, а затем доставили сюда. На этой тропе мы подверглись нападению стаи хищников, а последствия — перед Вашими глазами.

— Те, кто привез вас сюда… те, кто изготовил вас, — спросила Сара, — они были такими же, как мы?

— Такими же, как Вы, — ответил Пэйнт.

— Зачем они сюда прилетели? — спросила Сара. — Что они искали?

— Еще одного такого же, как вы, — сказал Пэйнт. — Исчезнувшего давно и оставившего много рассказов.

Мы решили следовать дальше по тропе. Сам факт того, что другие люди, Бог знает, как давно, шли по этой же тропе — вероятно, имея перед собой ту же цель — был для Сары достаточным аргументом, чтобы мы продолжали путь.

Мы сидели у костра и пытались спланировать дальнейшие действия. Теперь мы могли погрузить на Пэйнта недвижимый остов робота Роско, а также все оставшиеся запасы воды и продуктов, которые он был в силах потянуть. Тэкк и я несли бы тяжелые тюки, а Сара, единственная из нас имевшая оружие, взяла бы более легкий груз, с тем расчетом, чтобы в случае опасности успеть освободиться от ноши и быть наготове для стрельбы. Свистун не способен был ничего нести, зато из него вышел прекрасный дозорный и разведчик.

День уже давно закончился, но мы погрузили поклажу и двинулись в путь. Никто из нас не хотел оставаться в ущелье хотя бы на минуту дольше, чем это было необходимо.

На второй день Свистун наткнулся на кентавров.

Утром он ушел вперед, а незадолго до полудня я увидел, как он, стремительно перекатываясь с боку на бок, спускался по склону нам навстречу. Обрадовавшись возникшему предлогу сделать привал, я бросил на землю тюк с поклажей и стоял, выжидая, когда он подойдет. То же сделала и Сара, только Тэкк, остановившись одновременно с нами, не снял своего рюкзака. Он застыл, сгорбившись под весом давившего на него груза и уткнувшись глазами в землю.

Свистун скатился по склону и встал перед нами.

— Впереди лошадки, — прогудел он. — Около ста. Но без полозьев и лица у них похожи на ваши.

— Кентавры, — догадалась Сара.

— Играют, — задыхаясь, пропыхтел Свистун. — В низине между горами. Гоняют палками какой-то шар.

— Кентавры играют в поло, — восторженно воскликнула Сара. — Что может быть более естественным!

Она грациозно подняла руку, чтобы поправить упавший на глаза локон, а я, следя за ее движением, вновь уловил знакомый облик той чудесной девушки, которая встретила меня в холле старого дома на Земле — той прежней Сары, какой она была, пока ее красота не потускнела от усталости и разочарований.

Я поднял свой рюкзак и продел руки в лямки.

— Веди нас, Свистун, — сказал я.

— Неужели ты думаешь, — спросила Сара, — что кентавры сохранили блок управления. Они наверняка потеряли или сломали его.

— Вот у них и узнаем, — ответил я.

Не знаю, почему мы повели себя именно так, поскольку никто не отдавал подобного приказа, но все дружно залегли и подобрались к вершине холма ползком, осторожно заглянув за гребень.

Перед нами простиралась ровная песчаная равнина с чахлой растительностью, а за ней — обширная желтовато-красная пустыня, где возвышались редкие невысокие скалы.

Свистун ошибся в подсчетах. Кентавров было гораздо больше, чем сотня. Основную массу составляли зрители, стоявшие по сторонам четырехугольного «игрового поля» — ровного участка земли с кучками белых камней, служивших, видимо, для обозначения ворот. По полю бешено носилась дюжина кентавров, которые, зажав в руках длинные жердины, яростно боролись за мяч, гоняя его из края в край. С большой натяжкой это можно было рассматривать как грубую и весьма приблизительную версию благородного состязания, которое принято называть игрой в поло.

Между тем, игра закончилась. Игроки ускакали за пределы поля, а толпа начала расходиться.

Вскоре кентавры кружились по равнине, без видимой цели, так, как обычно дефилируют толпы беззаботных людей, вышедших в воскресный день в парк на прогулку.

— Что нам теперь делать? — спросила Сара. — Просто спуститься к ним?

И тут в первый раз за долгое время Тэкк вышел из транса.

— Спуститься, но не всем сразу, — сказал он. — Только одному из нас.

— И я полагаю, что этот один — ты, — заметил я с издевкой.

— Конечно, я, — ответил Тэкк. — Если кому-то суждено погибнуть, то я — первый кандидат. Давайте размышлять логически, — продолжал Тэкк в своей противной надменной манере, которая так и звала меня задать ему хорошую взбучку. — Из всех нас я самый последний претендент на то, чтобы быть убитым. Самый скромный на вид, безобидный, без всяких признаков агрессивности. Более того, я похож на человека, у которого не все дома. Я ношу коричневую сутану, а на ногах у меня не тяжелые ботинки, а сандалии…

— Эти ребята внизу, — сказал я ему, — не имеют ни малейшего представления о таких вещах, как сутана и сандалии. И их не интересует, мудрец ты или чокнутый. Если они решат кого-нибудь прибить, то не станут особенно раздумывать…

— Но откуда ты знаешь? — вмешалась Сара. — Может, они вполне дружелюбные существа.

— Они, что, кажутся тебе дружелюбными?!

— По внешнему виду судить преждевременно. А Тэкк, по-моему, обладает одним достоинством: может быть, им ничего не известно о сутанах и сандалиях, но почувствовать простую душу они, наверное, могут. Во всяком случае, они сразу увидят, что Тэкк совершенно не опасен.

Все время, пока она говорила, я думал о том, что, излагая свои доводы, Сара заботилась совсем о другом человеке, который, по ее мнению, не должен был оказаться на месте Тэкка.

— Господи, да я — единственный, кто на это способен, — устало сказал я. — Так что давайте прекратим болтовню, и я пойду к ним. Из Тэкка они просто сделают мокрое место.

— Можно подумать, что тебе эта участь не грозит, — язвительно заметила Сара.

— Но, по крайней мере, я знаю, как обращаться…

— Капитан, — прервал меня Тэкк, — почему бы Вам не прислушаться к голосу здравого смысла? Если уж Вы претендуете на роль супермена, то постарайтесь понять две простые вещи. Во-первых, я говорил, что думал. Они не бросятся на меня со своими дубинами уже только потому, что я сделан не из вашего теста. Расправа со мной не принесет им такого удовольствия, как с вами. Какая может быть радость в том, чтобы отдубасить слабого и жалкого? А если я постараюсь, то я буду выглядеть втройне слабым и жалким. И второе — вы нужны всем нам больше, чем я. Если что-то случится со мной, большой разницы не будет, а уж коли вы спуститесь вниз и позволите расправиться с собой, то вся наша экспедиция в тот же миг закончится.

Я с удивлением уставился на него, ошеломленный тем, что у Тэкка хватило духу такое сказать.

— Но весь фокус в том, что нужно не просто спуститься, чтобы поговорить с ними, — все еще протестовал я. — Ведь придется еще и торговаться из-за мозга Роско. Ты можешь все испортить.

Мы лежали, припав к земле и глядя друг на друга.

— Бросим монету, — прорычал я. — Никто не против, чтобы решить вопрос жребием?

— У монеты только две стороны, — сказала Сара.

— Этого достаточно, — заметил я. — Ты участвовать в этом не будешь. Либо Тэкк, либо я.

— Никакого жребия, — сказал Тэкк. — Пойду я!

Сара посмотрела на меня.

— Мне кажется, мы должны его отпустить, — сказала она. — Он сам так хочет. Сам. Он справится.

— А торговаться? — спросил я.

— Нам нужен блок управления робота, — заявил Тэкк. — Мы отдадим за него все, что они попросят.

Я сдался.

Пусть идет и попробует что-нибудь сделать. Если ему повезет, может быть, мы бросим дурацкую охоту за тенью Лоуренса Арлена Найта и попытаемся решить, как нам выбраться с этой планеты. Признаться, у меня было самое туманное представление о том, как это можно будет провернуть.

Я подошел в Пэйнту и освободил его от поклажи.

— Ну что ж, валяй, — сказал я Тэкку.

Он залез в седло, посмотрел на меня сверху вниз и протянул руку. Я протянул свою: в пожатии его длинных худых пальцев было больше силы, чем я ожидал.

— Удачи, — сказал я ему.

Пэйнт галопом перевалил через вершину холма и понесся вниз по тропе. Мы высунули головы за вершину и следили за ними.

Я пожелал Тэкку удачи и был искренен. Видит Бог, бедняге поистине должно здорово повезти, чтобы он смог выбраться из этой переделки.

Сверху Тэкк выглядел маленьким и жалким и смешно подпрыгивал в седле. Поднятый капюшон закрывал его лицо, а края сутаны, как боевой плащ, развевались за спиной.

Кто-то из кентавров заметил всадника и издал предостерегающий крик. Все повернулись в сторону Тэкка, круговое движение прекратилось.

Ну вот, началось, с волнением подумал я, глядя на происходящее с замирающим сердцем. Пэйнт, покачиваясь, рысил вперед. Тэкк болтался на нем, как кукла, небрежно завернутая в коричневую пеленку. Почти как его любимая кукла, подумал я…

Пэйнт остановился в футах пятидесяти от кентавров и замер в ожидании. Тэкк сидел в седле — чурбан чурбаном. Он даже не поднял руку в приветственном жесте. Он ничего не сделал: просто напросто подъехал к ним, сидя на Старине Пэйнте, как мешок.

Я оглянулся. Сара смотрела на равнину в бинокль.

— Он говорит с ними? — спросил я.

— Не могу определить, — ответила она. — Его лицо закрыто капюшоном.

Неплохое начало, сказал я про себя. Если они не убили его сразу, то какая-то надежда есть.

Два кентавра рысцой двинулись к нему навстречу, маневрируя таким образом, чтобы оказаться по разные стороны от Тэка.

— Смотри, — сказала Сара, передавая мне бинокль.

Через окуляры я тоже не мог хорошо рассмотреть Тэкка: его голову полностью закрывал поднятый капюшон. Зато лица двух кентавров можно было разглядеть достаточно четко. Это были жесткие, волевые лица, скорее даже жестокие. Вопреки моим ожиданиям в них было много человеческого. Похоже, они внимательно слушали Тэкка, и время от времени то один, то другой, казалось, бросал в ответ короткие фразы. Затем они вдруг засмеялись. Они смеялись во весь голос — можно сказать, оглушительно ржали. Это был полный презрения язвительный смех. И смех этот был подхвачен всем стадом.

— Я не понимаю, что происходит, — сказала Сара.

— Преподобный Тэкк, — ответил я, отнимая от глаз бинокль, — опять опростоволосился.

Один из кентавров развернулся и прокричал что-то в толпу. Какое-то мгновение оба кентавра и Тэкк стояли в ожидании, затем из толпы выехал еще один кентавр и зарысил к ним, держа в руках блестевшие на солнце предметы.

— Что это у него? — спросил я Сару, которой отдал бинокль.

— Кажется… щит, — ответила она. И еще какой-то ремень… А, теперь вижу: это ремень и меч. Они передают все это Тэкку.

Пэйнт развернулся и припустил назад. Солнечный свет играл на поверхности щита и на лезвии меча, которые Тэкк держал перед собой. А на плато кентавры вновь оскорбительно заржали. Раскаты смеха наплывали на нас волна за волной, и, словно подхваченный ими, Пэйнт летел по равнине с невероятной скоростью. Он мчался, как перепуганный кролик.

— Зачем? — взвыл я, — зачем этот безмозглый болван захотел идти?! Я ведь говорил, что ничего из этого не выйдет!.. Нашел время рисоваться!

Сара отрицательно покачала головой.

— Нет, это не поза. Пойми ты, он иной, чем мы. Он видит вещи по-другому. Его как будто что-то направляет. Что-то нематериальное, не подчиняющееся физическому измерению — не страх, не тщеславие, не зависть. Какая-то мистическая сила. Я это чувствую. Ты всегда считал его религиозным фанатиком, вот, мол, еще один из той компании странствующих мошенников, которые привыкли маскировать свои интересы религиозной одержимостью. Но я уверяю тебя, что это не так. Я знаю его гораздо лучше, чем ты…

Пэйнт, ныряя, добрался до вершины и застыл, намертво зафиксировав свои полозья. Тэкк, свесившись с седла, выпустил из рук щит и меч, которые со звоном упали на земли. Сам он остался сидеть, тупо глядя на нас, словно парализованный.

— Ну, что же с мозговым блоком? — спросила Сара. — Он у них?

Тэкк кивнул.

— Они продадут его?

— Они не будут менять его, — просипел он. — И не продадут. Они предлагают драться.

— Драться за него? — спросил я. — На мечах?!

— Так они мне сказали. Я объяснил им, что пришел с миром. А они заявили мне, что мир — это трусость. Они захотели, чтобы я дрался с ними сразу же. Но я сказал, что должен уйти и помолиться, и тогда они подняли меня на смех, но все же разрешили уехать.

Он соскользнул с Пэйнта и грохнулся на землю, как мешок с опилками.

— Я не могу драться, — завизжал он. — Я никогда не дрался. До сего дня я вообще никогда не держал оружия в руках. Я не могу убивать, не хочу убивать. Они сказали, что все будет честно. Я один против одного из них, но…

— Но ты не можешь драться, — перебил я.

— Конечно, он не может драться, — огрызнулась Сара. — Он совершенно не знает, как это делается.

— Хватит распускать сопли, — зарычал я на Тэкка. — Поднимайся и скидывай свою рясу.

— Ты? — задыхаясь, произнесла Сара.

— А кто еще, черт побери? — сказал я. — Он поехал и заварил кашу. А теперь моя очередь ее расхлебывать. Или тебе уже не нужен этот блок?

— Но ты же ведь никогда не дрался на мечах, не так ли?

— Конечно, никогда.

Я сбросил рубашку и начал развязывать шнурки на ботинках.

— Сандалии тоже снимай, — буркнул я. — Я должен выглядеть как ты.

— Они заметят разницу, — сказала Сара. — Ты совсем не похож на Тэкка.

— Если я накину капюшон на голову и прикрою им лицо, они ничего не заметят. Они не помнят, как он выглядел. А даже если помнят, то им все равно. Они собрались драться против сосунка и уверены в себе. Для них это — забава.

— Давай все бросим, — предложила Сара. — Следует признать свое поражение и вернуться назад по тропе…

— Они отправятся в погоню, — ответил я. — Нам не уйти далеко… Снимай же с него рясу!

Сара сделала движение в сторону Тэкка, и тут он неожиданно ожил. Он быстро расстегнул ремень и, сорвав с себя рясу, бросил ее мне. Я надел ее и, закутавшись, натянул на голову капюшон.

— Ты ведь никогда не держал в руках меча, — продолжала уговаривать Сара. — А против тебя они выставят своего лучшего бойца.

— У меня есть одно преимущество, — возразил я. — Их лучший боец убежден, что его соперник — слабак и неумеха. Он ждет не боя, а спектакля. Если мне удастся к нему прибилизиться…

— Майк…

— Сандалии, — требовательно сказал я.

Тэкк швырнул их в мою сторону, и я обулся.

Подняв меч, я с опаской рассмотрел его. Это было тяжелое неудобное оружие, тронутое кое-где ржавчиной и не особенно острое. Я взял щит, закрепил его у себя на руке и взобрался на Пэйнта. Тот, развернувшись, побежал вниз с холма. Кентавры оставались на прежнем месте. В момент моего появления стадо разразилось оскорбительным ржанием.

Один из кентавров ринулся к нам. У него был точно такой же щит, а ремень, на котором висел меч, был перекинут через плечо.

— Ты возвратился, — сказал он. — А мы думали, что ты уже не вернешься.

— Я и сейчас пришел с мирными намерениями, — сказал я. — Неужели нет другого способа договориться?

— Мир — это трусость, — ответил он.

— Вы настаиваете? — спросил я.

— Да, — ответил он, — другого честного способа нет.

Он явно издевался надо мной.

— Если мы заговорили о чести, — продолжал я, — могу ли я быть уверенным, что после того, как убью тебя, действительно получу шар?

— Ты оскорбляешь меня, — холодно заявил кентавр. — И ты оскорбляешь мое племя.

— В таком случае, — предложил я, — приступим к делу.

— Нужно соблюдать правила, — сказал он. — Каждый из нас должен отъехать назад и встать лицом друг к другу. Ты видишь вымпел на шесте?

Я кивнул. Кто-то в толпе кентавров держал в руках шест с привязанным к его концу обрывком замызганной тряпки.

— Когда вымпел опустят, — объяснил он, — начнется бой.

Я снова кивнул пришпорил Пэнта пятками, понуждая его развернуться. Я отъехал на несколько шагов и повернул Пэйнта мордой в сторону своего противника. Кентавр тоже развернулся. Теперь мы стояли друг против друга, как рыцари перед поединком. Шест с грязной тряпкой был все еще поднят вверх. Кентавр обнажил свой меч, я последовал его примеру.

— Ну, что, Пэйнт, старая кляча, — сказал я. — Здорово мы влипли!

— Высокочтимый сэр, — ответил мне Пэйнт. — В этой драматической ситуации я постараюсь сделать все от меня зависящее.

Шест с тряпкой опустился. Мы ринулись вперед одновременно. Пэйнт на своих полозьях набрал полную скорость уже после двух скачков, а кентавр с грохотом надвигался на нас, вырывая копытами из земли большие куски дерна. Свой меч он держал острием вверх, а щитом прикрывал голову. Как только мы сблизились, кентавр издал душераздирающий боевой клич — уже одного этого было достаточно, чтобы кровь застыла в моих жилах.

Мой мозг разом откинул все беспорядочно роившиеся в нем идеи и замыслы и превратился в волевую и бесстрастную вычислительную машину. Мой разум воплощал теперь беспощадную жестокость: именно то состояние, без которого нельзя было в этот момент обойтись. Я должен был сразу же прикончить его или погибнуть. Удастся ли мне справиться с кентавром, зависело только от удачи, так как у меня не было ни навыков обращения с мечом, ни времени, чтобы ими овладеть.

Я видел, как он обрушивает на меня свой меч хорошо отработанным, размашистым ударом. Его глаза, почти утопавшие в густой бороде, были полузакрыты, в них застыло выражение одновременно самоуверенности и сосредоточенности.

Он считал меня игрушкой в своих руках. Он знал, что у меня нет ни единого шанса.

Его меч обрушился на край моего щита с такой силой, что моя левая рука тут же онемела. Отраженный клинок просвистел у моего плеча. И вдруг сразу же после удара кентавр как-то судорожно дернулся, отступая и заваливаясь назад. Его взгляд остекленел, а рука, державшая щит, оказалась в стороне, и лезвие моего меча со всего размаха опустилось прямо на его голову и вошло в его череп, разрубая его на две части до самой шеи.

Но я отчетливо помнил: в то самое мгновение, когда мой клинок еще не коснулся головы кентавра, его взгляд вдруг начал терять ясность, а рука, державшая щит, оказалась в стороне, и тут я увидел черное отверстие точно между его глазами, как раз посередине лба. Но уже в следующий миг мой меч прошел через него, словно это отверстие было специально нанесено чьей-то невидимой рукой, чтобы служить меткой для моего удара.

Игра в поло блоком управления робота не прошла даром — корпус был испещрен зазубринами и вмятинами.

Я передал мозговой блок Саре.

— На, держи. Будем надеяться, что ради этого стоило рискнуть жизнью.

После моих слов она чуть не задохнулась от негодования.

— Никакого риска не было, — закричала она. — Я стреляю так, что пуля попадает именно в то место, куда я целюсь. Или я промахнулась?

— Нет, ты сработала отлично, — пробурчал я, все еще переводя дух после схватки. — Но стоило взять на два фута в сторону…

— Это исключено, — вскипела она. — Я прицелилась точно.

Я слез с Пэйнта и сбросил с себя рясу. Тэкк лежал скрючившись у ствола уродливого низкорослого дерева. Я швырнул ему рясу.

Свистун спустился к нам со склона.

— Превосходно сработано, Майк, — протрубил он. — Покончить с ним всего лишь одним ударом, имея оружие, которым раньше никогда не пользовался…

— Уж кто превосходно сработал, так это — мисс Фостер, — сказал я. — Это она подстрелила птичку для меня.

— Не важно, чья заслуга, — заметил Свистун. — Главное — дело сделано, а играющие лошадки эвакуируются.

— Ты имеешь в виду, что они уходят?

— Строятся для марша.

Я взобрался на вершину холма и увидел, что кентавры действительно образовали неровную колонну и направились на запад. Их уход принес мне величайшее облегчение. Несмотря на все их благородство (а оно было доказано хотя бы тем, что они отдали «приз»), я чувствовал себя крайне неуютно.

Обернувшись, я заметил, что Тэкк и Сара положили тело Роско на землю и открывают его череп, чтобы поместить в него блок управления.

Через минуту Роско зашевелился. Поднявшись с земли, он завертел головой из стороны в сторону, поочередно рассматривая каждого из нас. Его руки двигались очень осторожно, словно он не доверял им.

Наконец, робот медленно заговорил, постепенно повышая голос.

— Иногда, — промолвил он, — никогда, всегда, навсегда, завсегда.

Он замолчал и оглядел нас, как будто старался убедиться, что мы его понимаем. Когда ему стало очевидно, что до нас ничего не дошло, он снова продекламировал, на этот раз торжественно и размеренно, полагая, что уж сейчас-то ему удастся добиться понимания: «Шапка, тряпка, лапка, тяпка, лепка, репка, кепка».

— Абсолютный пень, — воскликнул я.

— День, — откликнулся Роско.

— Он рифмует, — догадалась Сара. — Все, на что он теперь способен, — это служить словарем рифм. Неужели он ничего не помнит?

Я криво улыбнулся:

— Почему бы тебе не узнать у него самого?

— Роско, — спросила она, — ты помнишь хоть что-нибудь?

— Позабудь, — отозвался он, — не вернуть, завернуть, как-нибудь, долгий путь.

— О, нет же, нет! — воскликнула Сара. — Ты помнишь своего хозяина?

— Каина, — без всякого намека на издевку, просто и естественно ответил Роско.

— Роско, — решительно произнес я. — Мы ищем Лоуренса Арлена Найта. Тебе ясно?..

— Грязно, — сказал Роско, — гласно, опасно…

— Да будь ты неладен, трепач проклятый! — завопил я. — Мы его ищем. Укажи хотя бы направление, где его искать, куда нам надо смотреть.

— Реветь, — проговорил Роско, — медведь, корпеть.

Но несмотря на то, что робот болтал рифмованную белиберду, он повернулся и, вытянув руку, указал пальцем направление. Его рука застыла как дорожный знак, указывающий путь на север дальше по тропе.

Итак, мы отправились по тропе на север. Пустыня и каменистые холмы остались позади, и теперь мы изо дня в день упорно поднимались на высокое плато, открывающее путь к неуклонно уходящим вверх горам. Они упирались в небо огромными величественными кряжами, которые по-прежнему тонули в голубоватой дымке.

Вся наша поклажа была надежно закреплена на крепкой спине Роско. Я шел со щитом, пристегнутым к плечам, и мечом, висящим на поясе. Конечно, это было оружие, недостойное взрослого человека, но все же щит и меч придавали мне некое воинственное чувство собственной значимости, которое, наверное, испытывали наши древние предки от одного лишь обладания боевыми доспехами.

Теперь наше путешествие, казалось, начинало приобретать смысл. Хотя иногда я все же сомневался, действительно ли Роско знал, куда идти.

Растительность стала более разнообразной. Вдоль тропы росли трава и цветы, оригинальные кустарники, а временами встречались рощи красивых деревьев, приютившиеся на берегах водоемов. И, разумеется, в отдалении все также уходили ввысь подпирающие небо колонны деревьев-гигантов. Воздух становился прохладным, и если раньше ветра практически не было, то теперь он дул почти постоянно, налетая колючими пронизывающими порывами. В траве обитали похожие на грызунов зверюшки, которые, сидя вдоль тропы, сопровождали нас свистом, временами попадались небольшие стада травоядных. Сара подстрелила одного из этих животных, и, после того как мы его разделали, все по очереди тянули жребий, кому есть первый кусок а так как самое длинное перо досталось мне, то я и выступил в роли подопытного. Я съел несколько кусков поджаренного мяса и долго сидел, ожидая результата. Поскольку ничего со мной не случилось, остальные тоже принялись затрапезу. Таким образом мы нашли источник пополнения наших припасов.

Нагорье, по которому мы шли, было просто сказочным, над ним словно витал дух неразгаданной тайны, и временами мне казалось, что я путешествую во сне. Причем, восторженное чувство нереальности вызывало не столько само нагорье, сколько вся неразгаданная планета. Завораживающая сила ее чар пронизывала все поры моего существа — и я, как влюбленный юноша, постоянно думал о ней. Мною постоянно владели размышления о тех, кто населял планету: почему они покинули ее; кто посадил, а потом забросил гигантский сад; кто возвел опустевший белый город. Нежась в тепле костра, отгонявшем ночную прохладу, я разглядывал Свистуна, не переставая удивляться, как между нами, такими непохожими, могло возникнуть связавшее нас чувство братства.

Меня смущал Тэкк. Он шел словно сам по себе, как случайный попутчик, на время приставший к нашей компании. Монах почти все время молчал, изредка нашептывая что-то своей кукле, а после ужина садился в одиночестве подальше от костра. Его лицо еще более утончилось, а тело, казалось, совершенно истаяло в складках сутаны. Мы просто перестали замечать его. Иногда я натыкался на него взглядом и никак не мог сообразить — кто же это такой.

Мы по-прежнему двигались по обширному плато, и Пэйнт все также молчаливо покачивался на ходу. Только изредка тишину нарушал стук камня, вылетевшего из под его полозьев. Свистун бежал впереди, на расстоянии одного перехода от нас, выполняя роль дозорного. Закутанный с головой Тэкк сопровождал нас, как привидение. Роско твердым шагом маршировал по тропе, бормоча под нос бесконечную поэму из рифмованных слов, абсолютно лишенную всякого смысла: жизнерадостный безумец, беспечно бредущий по враждебной и незнакомой земле. Да и я, со щитом за спиной и мечом, путающимся в ногах, должно быть, представлял собой фигуру не менее нелепую, чем любой из них.

Одна лишь Сара, возможно, выглядела не так странно, как мы, но и она преобразилась, словно в ней опять запылал прежний огонь искательницы приключений, казалось бы, уже померкший в монотонности долгого перехода.

И вот пришел день, когда исчез Тэкк.

Только после полудня мы заметили, что его нет, но как ни старались, не могли вспомнить, был ли он с нами во время привала. Утром он поднялся вместе с нами, но это было единственное, в чем мы были уверены.

Мы пошли назад. Мы искали его, мы кричали, но так и не дождались ответа. Только когда сгустились сумерки, мы прекратили поиски и разожгли костер.

Было горько, конечно, сознавать, что никто из нас так и не смог вспомнить, когда же мы его последний раз видели, но я, откровенно говоря, не исключал, обдумывая случившееся, что он вовсе не отстал от нас, сознательно или случайно, а попросту испарился — как Джордж в ту ночь, когда дерево напало на нас.

Возможно, убеждал я себя, причиной того, что мы перестали замечать присутствие Тэкка, была его прогрессирующая неприметность. День за днем он все более замыкался в себе, отдалялся от нас, пока не дошел до того, что бродил между нами, как привидение. Эта его незаметность, а также колдовское очарование голубой земли, где время уже не имело привычного значения и смысла, где реальность сливалась со сновидением — все это и служило причиной его бесследного исчезновения.

— Нет смысла продолжать поиски, — сказала Сара. — Бели бы он был здесь, мы бы уже давно нашли его. Если бы он нас слышал, он бы откликнулся.

— Ты думаешь, его уже просто не существует? — спросил я, подумав, что это достаточно замысловатая формулировка вопроса, жив он или нет.

Она кивнула в ответ.

— Он нашел то, что искал. Также, как и Джордж.

— А эта его кукла? — спросил я.

— Символ, — ответила Сара. — Точка концентрации. Что-то вроде хрустального шара, глядя в который можно потеряться. Мадонна некой древней и могущественной религии. Талисман… Тэкк был настроен в унисон с чем-то вне нашего времени и пространства. С агрессивным типом характера — да, теперь я могу это признать, — агрессивный тип и очень своеобразный. Не от мира сего.

— Когда-то ты говорила мне, что он не выдержит, — вспомнил я. — Что где-то по пути он должен сломаться.

— Да, я помню. Я полагала, что он слаб, но я ошибалась.

Стоя в молчании, я недоумевал, куда же все-таки он мог деться. Да и исчез ли он? Или его неприметность достигла такой степени, что он просто растворился. Был ли он все еще с нами, невидимый и неосязаемый, споткнувшийся на границе реального и потустороннего миров? Был ли он все еще здесь, взывая к нам и дергая нас за рукава, чтобы подать нам сигнал о своем присутствии, а мы неспособны были услышать его и ощутить его прикосновения?

— Вас осталось двое, — сказал Свистун, — но вас сопровождают надежные спутники. Мы трое — с вами.

Я совсем забыл о Свистуне, Пэйнте и Роско, ведь мне казалось, что осталось только двое из четверых, дерзко вышедших за пределы галактики, чтобы найти на ее задворках нечто, о чем мы не знали ни тогда, ни сейчас.

— Свистун, — спросил я, — ты почувствовал, что Джордж покидает нас. Ты ощутил, когда он ушел. А сейчас…

— Не слышал, как уходит Тэкк, — ответил Свистун. — Ушел уже давно, несколько дней назад. Растворился так легко, что не возникло ощущения потери. Просто его становилось все меньше и меньше.

Конечно, в этом все и заключалось. Его действительно оставалось все меньше и меньше. Интересно было бы узнать, находился ли он когда-нибудь с нами.

В свете костра я заметил слезы на щеках Сары. Я осторожно положил руку ей на плечо. Почувствовав прикосновение, она повернулась ко мне и оказалась в моих объятиях — это получилось совершенно неожиданно. Сара, зарыдав, уткнулась лицом в мое плечо, а я крепко прижал ее к себе.

Недалеко от костра стоял Роско, бесстрастный и неподвижный. Сквозь всхлипывания Сары я услышал его приглушенное бормотание: «Вещь, лещ, клещ…»

Мы достигли цели на второе утро после исчезновения Тэкка — мы пришли на это место и поняли, что находимся именно там, куда и хотели попасть. Наступило мгновение, о котором мы мечтали все эти бесконечные дни по пути сюда. Честно говоря, мы не испытали большого восторга, когда, поднявшись на вершину небольшого холма, увидели в конце открывшейся перед нами болотистой низины образованные двумя огромными скалами ворота, куда уходила тропа. Но мы сразу почувствовали, что за воротами — цель нашего путешествия.

Перед нами вздымались в небеса горы. Горы, которые мы впервые наблюдали еще из города, когда они казались пурпурной лентой, протянутой на севере вдоль линии горизонта. Они все еще сохраняли багряную окраску, сейчас впитавшую игру света и тени голубоватых сумерек, окутавших землю. Все слишком явно подсказывало нам, что мы у цели: горы, ворота, наконец, наши чувства.

Но эта очевидность рождала у меня странное ощущение какого-то несоответствия, хотя, постарайся я его объяснить, мне вряд ли бы это удалось.

— Свистун, — позвал я, но не услышал отклика. Он стоял позади меня также неподвижно и безмолвно, как и все остальные.

— Ну, что, пойдем, — сказала Сара, и мы двинулись вниз по тропе по направлению к величественной каменной арке, открывавшей дорогу в горы.

Приблизившись к воротам, составленным из нагроможденных друг на друга каменных плит, мы обнаружили табличку. Металлическая табличка была укреплена на одной из каменных стен, а рядом привинчено еще несколько, по-видимому, на других языках. На одной из табличек ужасными каракулями был нацарапан текст на космическом жаргоне:

«Все биологические создания, добро пожаловать. Механические, синтетические формы и их разновидности любого вида не имеют права доступа. Также запрещено проносить все типы инструментов и оружия, в том числе самые примитивные».

— Я не в обиде, — прокомментировал объявление Пэйнт. — Составлю компанию этому железному стихотворцу и буду прилежно охранять ваши ружье, меч и щит. Только возвращайтесь, пожалуйста. После того, как я нес вас на своей спине, меня бросает в дрожь от одной мысли лишиться общества биологических существ. Поверьте, близость подлинной протоплазмы дает непередаваемое ощущение комфорта.

— Мне все это не нравится, — заявил я.

— Не знаю, что ты намерен делать, — сказала Сара, — а я предпочитаю сделать так, как они требуют. Не для того я искала его, чтобы отступить в конце пути.

— Кто говорил об отступлении? — раздраженно спросил я.

Сара прислонила винтовку к стене, расстегнула пояс, на котором висел подсумок с боеприпасами, и бросила его рядом с винтовкой.

— Пойдем, Свистун, — сказала она.

— Би-и-и! — подала сигнал табличка. — Многоногий? — зажглось на ней. — Он настоящее биологическое существо?

Свистун фыркнул от негодования.

— А ты что, считаешь меня незаконнорожденным?

— Би-и-и-п!

И снова надпись:

— Но тебя здесь больше одного!

— Меня — трое, — с достоинством прогудел Свистун. — Сейчас в своем втором образе. Превосходящий мое первое я, но еще недостаточный для перехода в третью степень.

— Би-и-и-п, — прозвенела табличка, изменив содержание надписи: — Прошу прощения, сэр, милости просим!

Сара пошла первой, и я не стал возражать. В конце концов, она затеяла этот спектакль и заплатила за музыку. Свистун семенил за ней мелкими шажками, а я замыкал процессию.

Мы спускались вниз по тропе, все более погружаясь в густую тень, которую отбрасывали возвышавшиеся по сторонам каменные стены. Так мы оказались на дне ущелья шириной не более трех футов. Затем ущелье и проходящая по нему тропа сделали неожиданный поворот, и на нас хлынул поток ослепительного света.

Мы вынырнули из ущелья и вступили в Землю Обетованную.

Это было место, перенесенное из Древней Греции, о которой я когда-то читал в школе. Наш учитель пытался привить нам любовь к истории и культуре планеты, ставшей колыбелью человечества. И хотя ни Земля сама по себе, ни обстоятельства возмужания и развития Человечества не вызывали во мне особых эмоций, я, помню, был поражен классической красотой и гармонией греческой философии. В то время она захватила меня именно как оставленное нам богатейшее наследие, которое может быть предметом гордости любой расы. Правда, затем я забыл о своих переживаниях, связанных с изучением античности, и не вспоминал о них многие годы. Но сейчас я увидел пейзаж, который в точности воскрешал картины, рисуемые в моем воображении много лет назад, когда я читал о Древней Элладе в учебнике.

Тропа теперь проходила по узкой, окруженной скалами долине, по дну которой бежала быстрая горная река. Она сверкала и переливалась золотом на солнце. Тропа вела вниз, иногда приближаясь к реке, иногда карабкаясь по серпантину на уступы скал, подходивших вплотную к потоку. И повсюду на этих обрывистых скалистых склонах, нависающих карнизами над долиной, сияли белоснежным мрамором (или другим материалом, казавшимся нам снизу мрамором) стены небольших дворцов, построенных по безупречным классическим канонам греческой архитектуры.

Даже солнце в этой долине казалось мне не просто солнцем, а солнцем той Греции, которая некогда жила в моих мечтах. Исчезла голубизна, затопившая плоскогорье, по которому мы поднимались к горам, исчезло пурпурное одеяние горных кряжей. Здесь, в долине, господствовал чистый и яркий солнечный свет, слепящая белизна, заливавшая сухую суровую землю.

Никто из нас не промолвил ни слова после того, как мы вышли из ущелья на этот древнегреческий солнцепек. Нам просто нечего было сказать.

Солнечный свет обрушивался на нас сверху, разбиваясь вдребезги о камни, дробясь и переливаясь в речной воде. Кроме шепота и бормотания горного потока ничто не нарушало тишины. Ничто не вторгалось в покой долины.

И тут мы увидели табличку с надписью крупными печатными латинскими буквами:

ЛОУРЕНС АРЛЕН НАЙТ

Конечно же, все, что происходило с нами, было каким-то безумием. Безумием было пересечь всю галактику только ради того, чтобы найти одного человека, — и действительно найти его. Безумием было дойти до истоков легенды. Но табличка с именем Лоуренса Арлена Найта была реальностью.

И теперь, когда я в растерянности стоял перед ней, мне оставалось тешить себя последней надеждой, что это — не жилище, а гробница, не дворец, а мавзолей.

— Сара, — позвал я, но она уже карабкалась вверх по тропинке, рыдая от счастья и облегчения, наконец-то дав волю чувствам после долгих недель поиска.

На крыльце этого сияющего белоснежного здания появился человек — старый, но все еще крепкий, с седой бородой, прямой спиной и уверенной походкой. Он был одет в белую тогу, и это не вызывало удивления. В подобной обстановке скорее любая другая одежда показалась бы неуместной.

— Сара! — закричал я.

Мы со Свистуном едва поспевали за ней. Она не слышала. Она просто не обращала на нас внимания.

И тут старик заговорил.

— Пришельцы! — провозгласил он, простирая вперед руку. — Мои соплеменники! Мог ли я мечтать, что мои глаза вновь увидят сородичей!

Сара протянула ему руки, и старик сжал их в своих ладонях. Они стояли и смотрели друг другу в глаза.

— Как же это было давно, — сказал старик. — Очень давно. Путь по тропе долог и труден, и никто не знает о нем. А вы, как вам удалось узнать?

— Сэр, — воскликнула Сара, задыхаясь после восхождения, — ведь вы, это вы — Лоуренс Арлен Найт?

— Да, конечно, — ответил старик. — Это я. А кого вы ожидали встретить?

— Ожидали встретить? — переспросила она. — Конечно же, вас. Но мы могли только надеяться.

— А эти добрые люди с вами?

— Капитан Майкл Росс, — представила меня Сара. — И Свистун, наш верный друг, которого мы встретили по пути сюда.

Найт поклонился Свистуну.

— Ваш покорный слуга, сэр, — сказал он.

Затем он протянул руку мне, сжав мою ладонь. Его рукопожатие было теплым и крепким.

— Капитан Росс, — сказал он, — добро пожаловать. Здесь есть место для вас, для всех вас. И для этой молодой леди, простите, я не знаю вашего имени.

— Сара Фостер, — подсказала Сара.

— Только подумать, — сказал он, — что я уже больше не буду одинок. Боже мой, как это удивительно: снова слышать звук человеческой речи, видеть лица людей. Как я без этого скучал! Здесь есть много других существ, сильных характером и с чудесной душой, но ни одно из них не может заменить общение с подобными себе.

— Как давно вы здесь? — спросил я, стараясь прикинуть, сколько же лет легенде об этом человеке.

— Когда человек проживает каждый день полностью и до конца, — ответил он, — и заканчивает его с мыслью о дне грядущем, считать время бессмысленно. Каждый день, каждая минута становятся частью вечности. Я размышлял об этом и теперь не уверен, существует ли реально такое явление, как время. Время в обыденном понимании — это абстрактная категория, грубый измерительный прибор, форма, изобретенная некоторыми видами цивилизаций, причем, отнюдь не всеми. Время в глобальном смысле теряется в беспредельной вечности, и нет нужды доискиваться до начала или конца, так как ни того, ни другого просто никогда не существовало. Разумеется, я спешу добавить, что можно отслаивать вечность…

Он продолжал и продолжал говорить, а я, стоя на ступенях под колоннами мраморного портика, озирал лежащую внизу долину и думал, свихнулся ли он от длительного одиночества, или он действительно был уверен в справедливости того, в чем пытался нас убедить. Правда, в этом чудесном месте, залитом ослепительным солнечным светом, запросто могло родиться представление о постоянстве и неизменности.

— Но я, впрочем, перескакиваю с одного на другое, — продолжал рассуждать старик. — Конечно, неразумно пытаться выложить все сразу. Прошу прощения за то, что держу вас на пороге. Будьте любезны, проходите.

Мы прошли через открытую дверь и оказались в тихом помещении. Здесь не было окон, но откуда то сверху, из отверстий в крыше струился мягкий солнечный свет; сделанные с бесподобным мастерством стулья и диван, письменный стол, элегантный чайный сервиз на маленьком столике в углу — все это удачно дополняло световой эффект.

— Пожалуйста, — пригласил он, — садитесь. Надеюсь, вы сможете уделить мне немного времени. (Ну вот, подумал я, а он еще говорил, что самого понятия времени не существует.) — Господи, — поправил он себя, — как глупо с моей стороны говорить об этом: конечно же, у вас есть время. Вы держите в своих ладонях все время вселенной. Если вы пришли сюда, то вам уже некуда больше торопиться, просто нет места, где бы вам еще захотелось побывать. Попав сюда, никто уже не пожелает уйти.

Все это звучало слишком уж елейно и гладко и до ужаса напоминало хорошо разыгранный спектакль, хотя все по-прежнему выглядело вполне правдоподобно: будто старый живущий в одиночестве человек вдруг дал волю давно распиравшим его словам, когда к нему домой нежданно нагрянули желанные гости. Но подспудно, где-то в глубине моего сознания зашевелилось тревожное ощущение искуственности всего происходящего, причем недоверие вызывал не только старик, но и сама окружавшая нас обстановка.

— Здесь, разумеется, хватит места и вам, — продолжал говорить старик. — Здесь всегда найдутся уголки, ждущие своих хозяев. Мало кому удается добраться сюда, но если уж добрался, то тебе всегда находится место. Через день-два я покажу вам окрестности, и мы заглянем к жителям долины. Это будут сугубо официальные представления, так как мы здесь привыкли строго соблюдать формальности. Но зато после этого уже не будет нужды совершать повторные визиты. Хотя некоторые из здешних обитателей, несомненно, понравятся вам и вы станете время от времени их навещать. Тут собралась элита — общество избранных, приглашенных со многих планет галактики…

— Что же представляет собой это место? — перебила его Сара. — Как вы узнали о нем?

— Что такое это место? — переспросил старик, приглушенно вздохнув. — Я никогда не размышлял над этим. Никогда не задумывался. Ни у кого не спрашивал.

— Вы хотите сказать, — спросил я, — что жили здесь все это время и никогда не задумывались, где находитесь?

Он посмотрел на меня с ужасом, словно я совершил неслыханное святотатство.

— Какой смысл в том, чтобы спрашивать об этом? — воскликнул он. — Какая нужда в пустых размышлениях? Неужели что-то изменится от того, будет это место иметь название или нет?

— Простите нас, — вмешалась Сара. — Мы здесь новички и не хотели вас обидеть.

Бесспорно, она поступила правильно, извинившись, но я, признаться, действительно хотел вывести его из равновесия и таким образом попытаться добиться объяснений.

— Вы говорили, что дни здесь полны смысла, — спросил я. — А чем же вы их конкретно заполняете? Как проводите время?

— Майк! — возмущенно воскликнула Сара.

— Я пишу, — с достоинством ответил Лоуренс Арлен Найт. — Каждый здесь делает то, что ему хочется. У него нет других мотивов, кроме желания получить удовольствие от того, что он занимается любимым делом. Он не испытывает материальной нужды, не зависит от общественного мнения. Он не работает за вознаграждение или ради славы. Здесь чувствуешь всю суетность и ничтожность этих побуждений, здесь верен только самому себе.

— И поэтому вы пишете?

— Да, пишу, — ответил Найт.

— О чем же?

— О том, о чем мне хочется писать. Я излагаю мысли, которые приходят мне в голову. Я стараюсь выразить их как можно более точно. Я шлифую их. Ищу точные слова и фразы. Я пытаюсь передавать посредством слова накопленный мною жизненный опыт. Стремлюсь понять, что я такое и почему я такой, какой есть.

— Это то, ради чего вы живете? — спросил я.

Он указал на деревянную шкатулку, стоящую на столике.

— Все, что мне необходимо — здесь, — ответил Найт. — Пусть это только начало. Намеченная мною работа займет много времени, но я от нее никогда не устаю. Нужно сделать вдесятеро больше, чтобы завершить ее, если это вообще возможно. Хотя об этом глупо говорить, так как в моем распоряжении неограниченное время. Некоторые из здешних обитателей увлекаются живописью, другие сочиняют музыку, третьи ее исполняют. Некоторые занимаются вещами, о которых я раньше не имел никакого представления. Один из моих соседей…

— Майк, — свистящим шепотом позвал меня Свистун.

— Тихо, — прервала его Сара.

— Ведь это трудно, — продолжал говорить Найт, — очень трудно понять, что здесь время неподвижно, и, если бы не смена дня и ночи, которая порождает обманчивую иллюзию его течения, было бы легко убедиться, что времени просто не существует.

Свистун громко прогудел: «Майк!»

Сара поднялась, одновременно с ней встал я, и пока я поднимался, все на глазах переменилось — и комната, и человек. Теперь я находился в лачуге с прогнившей крышей и грязным полом. Кругом стояли расшатанные стулья, а стол без одной ножки был прислонен одним краем к стене. На нем стоял деревянный ящик и лежала пачка бумаги.

— Это выше человеческого восприятия, — вещал Найт. — Это — за пределами человеческого воображения. Иногда мне кажется, что в древние времена кому-то каким-то непонятным образом удалось увидеть это место, уловить его суть, и тогда он назвал его Раем Небесным…

Найт был очень стар. Он был невыносимо старым и дряхлым, настоящий ходячий труп. Кожа обтягивала его скулы, обнажая желтые гнилые зубы. Через огромную прореху в его задубевшей от грязи одежде просвечивали ребра необычайно худого, как у изголодавшейся лошади, тела. Его руки были похожи на клешни. У него была нерасчесанная грязная и забрызганная слюной борода, а запавшие глаза источали рассеянный свет. Это были наполовину мертвые глаза, но все же не настолько старые, чтобы принадлежать такому древнему и иссохшему телу.

— Сара, — закричал я.

Но она стояла, словно завороженная, жадно внимая словам Найта, впитывая в себя все, что врала нам эта скрючившаяся в кресле дряхлая развалина.

Я сделал все быстро, почти автоматически. Я ударил ее кулаком в подбородок сильно и безжалостно, и тут же поймал ее, не дав ей осесть на пол. Перекинув ее бесчувственное тело через плечо, я заметил, что Найт тщетно пытается встать с кресла, и даже при этом его губы не переставали двигаться, а речь продолжала безостановочно литься.

— Что случилось, мой друг? — спросил он. — Разве я допустил какую-нибудь бестактность, обидев вас? Иногда бывает так непросто понять чужие вкусы и угодить другому человеку. Достаточно одного неловкого поступка, одного неосторожного слова…

Я повернулся, чтобы уйти, и тут заметил деревянный ящик на столе и, не задумываясь, схватил его.

Свистун с мольбой уговаривал меня: «Майк, не задерживайся, пожалуйста, обойдись без церемоний. Уходим как можно быстрее».

И мы ушли, не задерживаясь.

Мы пробежали весь путь назад без оглядки. Я оглянулся лишь однажды, когда мы уже дошли до края долины и готовы были нырнуть в теснину зажатого между отвесными скалами каньона, ведущего к воротам.

Сара пришла в себя и неистово колотила меня, но я крепко держал ее, прижимая одной рукой к плечу. В другой руке я тащил деревянный ящик, который схватил со стола Найта.

Мы выскочили из каньона. Роско и Пэйнт стояли на том же месте, где мы их оставили.

Я сбросил Сару на землю, не особенно церемонясь (признаться, ее тумаки мне уже порядком надоели). Она шлепнулась на мягкое место и так и осталась сидеть с красным от ярости лицом и горящими от гнева глазами. Ее рот раскрывался, как у выброшенной на берег рыбы, но негодование настолько переполняло ее, что с губ слетало лишь одно слово: «ты — ты — ты…» Вероятно, впервые в ее благополучной и безбедной жизни Саре пришлось испытать такое унижение.

Я стоял, глядя на нее сверху вниз, стараясь восстановить дыхание после сумасшедшей гонки по долине и каньону.

— Ты ударил меня! — выкрикнула Сара.

— Черт тебя подери, кто бы спорил! — прокричал я в ответ. — Ты же ведь ни черта не видела. Ты бы стала возмущаться, и мне ничего не оставалось делать, как отключить тебя.

Она поднялась на ноги и набросилась на меня с кулаками.

— Мы нашли Лоуренса Арлена Найта, — вопила Сара. — Мы нашли чудесное сказочное место. После всех наших мытарств мы наконец нашли то, что хотели, и вот…

И тут в разговор вмешался Свистун.

— Благородная леди, — сказал он. — Во всем случившемся виноват только я. Уловил реальность органами чувств своего третьего я и настроил Майка увидеть это. Не хватило сил на двоих. Пришлось выбирать. Настроил только Майка…

Теперь наступила очередь расплачиваться Свистуну.

— Ах ты, паршивая тварь! — заорала Сара и ударила беднягу ногой. Удар пришелся по бочкообразному туловищу и перевернул Свистуна вверх тормашками. Он лежал на спине, беспомощно перебирая крошечными конечностями, которые работали, как поршни двигателя, и отчаянно пытался вернуться в нормальное положение.

Сара уже стояла на коленях подле него.

— Свистунчик, бедненький, — причитала она. — Прости меня, пожалуйста. Я очень огорчена, честное слово. Мне очень стыдно, поверь мне.

Она поставила его на ноги и, повернув лицо к мне, сказала: «Майк! Боже мой, Майк! Что же с нами такое происходит?»

— Наваждение, — произнес я. — Я думаю, что это — единственно верное определение всего, что случилось.

— Добрейшая леди, — прогудел Свистун. — Не испытываю ни малейшей обиды, вполне понимаю, что рефлекс вашей ноги был закономерным.

— Все, что мы видели, было лишь иллюзией, — сказал я Саре. — Не было никаких мраморных дворцов — одни лишь грязные лачуги. И речка вовсе не была такой чистой и стремительной, как нам казалось, — просто замусоренная застойная лужа. И потом еще ужасный запах: от этой грязной помойной канавы так несло, что у меня перехватило дыхание. А Лоуренс Арлен Найт, если это действительно был он, оказался ходячим трупом, неизвестно только, какая черная магия удерживает его в этой жизни.

— Здесь нам места нет, — прогудел Свистун.

— Мы оказались нарушителями границы, вторглись в запретную зону, — сказал я. — Теперь для нас закрыта дорога в космос, так как никто не должен узнать о существовании этой планеты. Мы оказались в западне, гигантской мышеловке. Когда мы приблизились к планете, нас заманили сигналом маяка Мы увязались в погоню за легендой и оказались ее пленниками, угодив еще в одну ловушку — мышеловку в мышеловке.

— Но ведь Лоуренс Арлен Найт тем и занимался, что искал мифы в галактике.

— И тем же занялись мы, — заметил я. — То же делали те, чьи кости мы видели рассыпанными по ущелью. Некоторые хищные насекомые используют определенные запахи и ароматы для приманки добычи. И эти запахи способны распространяться очень далеко. Случается, что их заносит ветром на невероятно большие расстояния в самые укромные уголки. В нашем случае легенды и мифы заменяют запахи и ароматы…

— Но ведь этот человек в долине, — возмутилась Сара, — был так счастлив и доволен, полон жизни и творческих планов. Каждый его день проходил полноценно. Будь это Найт или кто-либо другой, но он достиг того, к чему стремился.

— Как ты думаешь, что проще, — спросил я, — задержать живое существо там, где ты хочешь, или сделать его счастливым там, куда оно попадет?

— Ты уверен в этом? — спросила Сара. — Ты действительно убежден, что видел именно то, о чем рассказал мне? Может быть, Свистун обвел тебя вокруг пальца.

— Вовсе и не думал никого обманывать, — с обидой прогудел Свистун. — Помог Майку увидеть все, как есть.

— Но, в конце концов, не все ли равно! — воскликнула она. — Ведь он счастлив. У него есть цель. Если жизнь наполнена смыслом и никакое время не может лишить ее этого смысла, потому что здесь нет самого времени…

— Ты хочешь сказать, что мы должны остаться?

Она кивнула.

— Он сказал, что здесь найдется место и для нас. Мы могли бы поселиться в долине. Мы могли бы…

— Сара, — оборвал я ее, — неужели ты действительно этого хочешь? Поселиться в стране воображаемого, поддельного счастья?

Она попыталась было что-то сказать… но промолчала.

— Черт возьми, ведь ты понимаешь, что все это чепуха! — сказал я. — На Земле ты имела прекрасный дом с самыми экзотическими охотничьими трофеями — целую коллекцию шкур и чучел. Славу великой амазонки галактики. Покорительницы самых зловещих чудовищ. На Земле ты была знаменита, вокруг тебя существовал романтический ореол. Но постепенно он стал меркнуть. Людям наскучили твои подвиги, их больше не интересовали твои приключения. И тогда, чтобы восстановить поблекший образ, ты решила сыграть в иную игру…

Она стремительно подошла ко мне, и ее рука, изящно изогнувшись, резко хлестнула меня по щеке.

Я улыбнулся.

— Ну вот, теперь мы квиты, — сказал я.

Мы повернули назад и пошли по той же тропе, которая привела нас в долину, пошли назад по огромному, отливающему голубизной нагорью, ограниченному стеной вздымающихся, но теперь уже за нашими спинами гор.

Я предполагал, что Сара будет противиться возвращению, не поверив моему рассказу. Да и почему она должна была верить? Единственной гарантией было мое честное слово, и оставалось только гадать, насколько оно для нее весомо. Ведь она не видела того, что открылось мне. И для нее долина продолжала оставаться изумительным райским уголком, наполненным музыкой сбегающего с гор бурного потока и залитым ослепительно ярким солнечным светом. И если она решится возвратиться в долину, все это предстанет перед ее глазами в прежнем волшебном обличье.

У нас не было никакого плана. Наш поход не имел конкретной цели. Разумеется, стремление достигнуть пустыни, которую мы пересекли на пути сюда, не могло считаться целью. Равно не привлекала нас и перспектива снова очутиться в белом городе.

В эту ночь, сидя вокруг костра, мы попытались определить наши перспективы.

Похоже, у нас не было надежды пробраться в корабль, запечатанный на космодроме в центре города. По крайней мере, две дюжины других кораблей находились в подобном состоянии, и за те годы, что они стояли на космодроме, прилетевшие на них существа, несомненно, прилагали все силы, чтобы проникнуть в них, но было ясно, что сделать это никому не удалось.

И потом, что же случилось с разумными существами, прилетевшими в этих кораблях? Мы уже знали, что произошло с людьми, чьи кости мы обнаружили в ущелье. Можно было предположить, что и кентавры являются деградировавшими потомками пришельцев с другой планеты, прибывших сюда столетия назад. Эта планета была достаточно велика, ее пригодная для проживания площадь значительно превышала земную, так что места для расселения целых орд заблудившихся путешественников вполне хватало.

— Кстати, — заметила Сара, — некоторые из пришельцев могли поселиться в долине. Ведь Найту же удалось там обосноваться.

Я кивнул, соглашаясь. Это была последняя ловушка. Если пришелец не погибал в городе, если оставался жив по пути к долине, он становился ее пленником. Однажды очутившись в ней, он уже не хотел ее покидать. Это была идеальная западня. Хотя совсем не обязательно, что все пришедшие в долину существа стремились попасть в нее по той же причине, что и Лоуренс Арлен Найт, и искали то же самое, что он или мы.

— Ты действительно убежден, — спросила Сара, — что видел то, о чем рассказывал мне?

— Честное слово, я уж не знаю, что мне нужно сделать, чтобы заставить тебя поверить, — ответил я. — Неужели ты полагаешь, что я все это придумал? Придумал специально, чтобы испортить тебе жизнь? Или ты считаешь, что я не способен чувствовать себя счастливым? Конечно, такой отпетый скептик и дегенерат, как я, чересчур толстокож для истинной радости…

— Да, конечно, — перебила меня Сара, — у тебя не было причин врать мне. Но почему все это видел ты один?

— Свистун тебе уже все объяснил, — устало сказал я. — Он мог заставить прозреть только одного из нас. И он остановил выбор на мне…

— Одна из частей моего существования принадлежит Майку, — сказал Свистун. — Одалживали друг другу свои жизни. Есть незримая связь. Его разум всегда со мной. Мы — почти одно целое.

— Одно, — торжественно забубнил Роско, — давно, равно, темно…

— Прекрати! — отозвался Пейнт. — Что за бессмыслица!!

— Мысль с лица, — невозмутимо ответил Роско.

— Самый умный из нас, — прогудел Свистун, — пытается нас чему-то научить.

— У него просто переплелись все извилины в мозгу, — сказал я, — вот и вся разгадка. Эти кентавры…

— Нет, Майк, — возразил Свистун, — он пытается найти с нами взаимопонимание.

Я повернулся и пристально посмотрел на Роско. Он стоял гордо и прямо, пламя костра замысловато отражалось на зеркальных гранях его металлического корпуса. Я припомнил, что еще в пустыне, когда мы упорно пытались от него чего-нибудь добиться и задавали бесчисленные вопросы, он указал нам правильный путь. Неужели он действительно что-то соображал? Найди он способ сформулировать свою мысль…

— Ты не можешь помочь? — обратился я к Свистуну. — Заглянуть в его металлическую душу и выведать, что он хочет сказать?

— Это выше моих сил, — вздохнул Свистун.

— Неужели до тебя не доходит, — раздраженно сказала мне Сара, — что все наши попытки найти выход из этого тупика обречены на провал? Мы не можем возвратиться на Землю. Мы останемся на этой планете навсегда.

— Есть одно средство, — заявил я.

— Я знаю, что ты имеешь в виду, — сказала Сара. — Другие миры. Вроде мира сплошных песчаных дюн и барханов. И ты думаешь, что таких миров сотни…

— И не исключено, что один из них нам подойдет.

Она покачала головой.

— Ты недооцениваешь существ, построивших город и посадивших деревья. Они знали, что делали. Каждый из этих миров будет таким же изолированным, как здешний. Все они были задуманы с определенной целью…

— Тебе никогда не приходило в голову, — ответил я, — что один из этих миров — родина тех парней, что построили город?

— Нет, не приходило, — сказала она. — Но что это меняет? Они просто раздавят тебя, как букашку.

— Тогда что же нам делать?

— Я могу возвратиться в долину, — сказала Сара. — Ведь я не видела того, что открылось тебе. Могу и не увидеть.

— Прекрасно! — воскликнул я. — Там ты будешь жить так, как мечтала.

— А собственно, какая разница? — заметила Сара. — Чем иллюзорная реальность лучше реальной иллюзии? Как, например, ты можешь доказать реальность происходящего с нами?

Конечно, на ее каверзный вопрос был такой же каверзный ответ. Еще никем не был придуман способ, чтобы доказать реальность самой реальности. Лоуренс Арлен Найт добровольно принял вымышленную жизнь, смирился с нереальностью долины, конструируя в своем воображении идеальное бытие и приближая его к реальности в меру своих сил и способностей. Но Найту было легко пойти на это, также, вероятно, как и другим обитателям долины, близким ему по складу ума, поскольку всем им было решительно все равно, в реальном или вымышленном мире они живут.

Я размышлял, какие фантастические побуждения, должно быть, приписал нам Найт, чтобы объяснить себе причины нашего стремительного бегства. Естественно, он старался придать нашему поступку такой смысл, который ни на йоту не возмутил бы его спокойствия, не внес бы ни малейшего диссонанса в гармонию его вымышленной жизни.

— Ну, ладно, Бог с тобой, — промолвил я, смирившись с бесполезностью своих доводов. — Но я не смогу вернуться.

Мы сидели молча у костра, высказав все, что думали, исчерпав все аргументы. Ее нельзя было переспорить. Оставалось надеяться, что утром здравый смысл возьмет верх, и мы найдем общий язык.

— Майк, — внезапно позвала она.

— Да, что такое?

— Если бы мы остались на Земле, наверное, у нас все вышло бы хорошо. Мы очень подходим друг другу. Мы смогли бы поладить.

Я жестко посмотрел на нее. На ее лице играли блики огня, и его выражение показалось мне неожиданно мягким.

— Забудь о том, что сказала, — грубо отрубил я. — Я установил для себя правило: никогда не заводить шашни с нанимателем.

Я ожидал, что она вскипит, но этого не произошло. Она проглотила мои слова, не моргнув глазом.

— Ты же ведь понимаешь, что я имела в виду совсем другое, — сказала она. — Ты знаешь, о чем я говорила. Все испортила эта проклятая экспедиция. Мы слишком много узнали друг о друге, слишком многое, чтобы не возненавидеть. Ты уж прости меня, Майк.

— А ты меня, — ответил я.

Утром она ушла.

Я накинулся на Свистуна.

— Ты ведь не спал! Ты видел, как она уходила. Ты мог разбудить меня!

— Зачем? — спросил он. — Какой смысл? Все равно бы не остановил.

— Я бы выколотил эту дурь из ее упрямой головы, — негодовал я.

— Нет, — настаивал Свистун. — Шла за своей судьбой. Ничья судьба не может стать судьбой другого. У Джорджа — своя судьба. У Тэкка — своя. У Сары тоже своя судьба. Моя судьба принадлежит только мне.

— К черту судьбу! — заорал я. — Посмотри, до чего она их всех довела. Джордж и Тэкк испарились, а теперь вот Сара. Я должен пойти и вытащить ее оттуда…

— Не надо вытаскивать, — протрубил Свистун, распухая от негодования. — Нельзя этого делать. Решила сама. Сказала мне, что уходит. Взяла с собой Пэйнта, чтобы доехать до места, а потом отошлет его обратно. Оставила винтовку и боеприпасы. Сказала, что они могут нам пригодиться. Потом объяснила, что у нее не хватит духу проститься с тобой. Плакала, когда уходила.

— Все, хватит, я иду за ней. А ты будешь ждать здесь.

— Мой друг, — сказал Свистун. — Мой друг, честное слово, очень сочувствую тебе, но уже слишком поздно и ждать больше нельзя.

— Перестань нести околесицу. О чем ты говоришь?

— Должен уйти от тебя сейчас, — сказал Свистун. — Больше не могу оставаться. Слишком долго был в своей второй сущности и должен переходить в третье состояние.

— Послушай, — сказал я, — ты ведь без устали говоришь о своих многочисленных сущностях еще со времени нашей первой встречи.

— Должен пройти три фазы, — торжественно заявил Свистун, — сначала первую, потом вторую, а затем третью.

— Постой-ка, вот оно что, — догадался я, — ты трансформируешься, как бабочка. От гусеницы к кокону, а затем уже превращаешься в бабочку…

— Ничего не знаю ни о каких бабочках.

— Но за свою жизнь ты ведь успеваешь побывать в трех состояниях?

— Вторая стадия должна была продолжаться несколько дольше, — с грустью промолвил Свистун, — если бы не пришлось на время перейти в третью сущность, чтобы ты мог разглядеть этого вашего Лоуренса Найта.

— Свистун, — сказал я, — мне очень жаль.

— Не стоит огорчаться, — ответил Свистун. — Третья сущность прекрасна. Великое счастье предвкушать ее наступление.

— Ну ладно, черт с тобой, — сказал я, — если так надо, то переходи в свое третье состояние. Я не обижаюсь.

— Мое третье «я» — за пределами этого мира, — прогудел Свистун. — Это не здесь. Это — во вне. Не знаю, как объяснить. Очень грустно, Майк. Жалко себя, жалко тебя. Очень жаль, что мы расстаемся. Ты дал мне свою жизнь, я дал тебе свою жизнь. Мы прошли вместе по трудному пути. Нам не нужно было слов, чтобы разговаривать. Охотно бы разделил свою третью жизнь с тобой, но это невозможно.

Я сделал шаг вперед и встал на колени. Мои руки потянулись к нему, а его короткие щупальца обвили их и сомкнулись в крепком пожатии. И в тот момент, когда мои руки и его конечности сомкнулись, я почувствовал, что такое друг. На какой-то момент я словно погрузился в бездну его существа, а в моем сознании замелькали мириады его мыслей, воспоминаний, надежд, зазвенели мелодии его мечтаний, открылись тайны его души, цель его жизни (хотя я не уверен, что действительно ее уловил), передо мной раскрылась невероятная, потрясающая и почти неподдающаяся постижению структура общества, в котором он жил, проявилась затейливая радужная гамма его фантастических нравов. В мой разум ворвался стремительный поток, наводнивший сознание бурлящим морем информации, чувств, ярости, счастья и восторга.

Все это длилось лишь один миг, и вдруг все пропало — и крепкое рукопожатие, и сам Свистун. А я продолжал стоять на коленях с протянутыми вперед руками. Голову болезненно сжимало ледяным обручем, и я почувствовал, как по лбу скатилась капля холодного пота: никогда, сколько я себя помню, не был я так близок к небытию, но все же остался по эту черту реальности и сохранил человеческий облик. Я чувствовал свое существование каждой клеточкой тела, гораздо острее и глубже, чем когда-либо раньше, впервые отчетливо осознавал свою неповторимую человеческую сущность. Но теперь я почему-то не мог вспомнить, где я был и что видел, так как за короткий миг этого духовного сеанса связи я сумел побывать в неисчислимом количестве мест, не успев задержать в памяти хоть одно из них, не успев осмыслить то, что стало доступным моим органам чувств. В этот миг я как-будто воспарил над неизведанным миром, а мой разум выполнял роль наблюдателя, мгновенно впитав в себя новые, доселе недоступные впечатления, которые был не в состоянии осознать.

А теперь перед моими глазами вновь была небесная голубизна и фигура сумасшедшего робота, застывшего по стойке смирно возле потухшего костра.

Я с трудом встал на ноги и огляделся, пытаясь восстановить в памяти картины и явления, только что заполнявшие мое сознание, но тщетно: все открывшееся мне, вплоть до самой ничтожной детали, было начисто стерто возвратившейся реальностью, вытеснено моим человеческим я. Так приливная волна вмиг слизывает замысловатый рисунок на песке. Но я сознавал, что открывшееся мне не ушло, я ощущал его присутствие под плотным покровом вернувшегося ко мне человеческого сознания.

Я склонился над костром, присев на корточки. Разворошив золу палкой, я, наконец, добрался до тлеющих в глубине углей. Аккуратно положив на них сухие щепки, я дождался, когда над костром снова, вздрагивая на ветру, заструилась бледная лента дыма и на дровах заплясал веселый язычок пламени.

Сжавшись в комок, я молча сидел, глядел на огонь и подбрасывал в костер щепки, медленно возвращая его к жизни. В моих силах вернуть жизнь костру, подумал я, но в остальном я бессилен. Прошедшая ночь унесла с собой всех моих спутников, оставив мне только безумного робота. Из пяти разумных существ — четырех людей и одного инопланетянина — остался один, им оказался я. Джордж и Тэкк сгинули, и я о них не плакал, они просто не заслуживали ни единой слезы. Свистун ушел, и тут в худшем положении оказался я, поскольку он принял более совершенную форму, перешел на высший уровень своего развития. Единственная родственная душа, по-настоящему близкая мне, Сара, — ну что ж, ведь и она, подобно Свистуну, ушла в свой мир, о котором всегда мечтала.

Особенно убивала меня догадка, что Джордж и Тэкк тоже, вероятно, нашли то, что искали. Для всех нашлось место — для всех, кроме меня.

Но что же все-таки будет с Сарой, спрашивал я себя. Конечно, можно пойти в долину и выгнать ее оттуда пинками. Или можно переждать, пока она одумается, обретет чувство реальности и вернется сама (что, по моему убеждению, было совершенно невозможно, так как добровольно она никогда не вернется). Или можно, не мудрствуя лукаво, послать все к черту и пойти в город.

Споря сам с собой, я пытался убедить себя, что, избрав последний вариант, я поступаю правильно и не буду впоследствии испытывать угрызений совести. Конечно, я мог плюнуть на все и снять с себя всякую ответственность. Ведь я выполнил все условия контракта. И, что говорить, результат оказался гораздо более впечатляющим, чем я мог представить. В конечном итоге вся наша авантюра не стала погоней за мифической жар-птицей: Лоуренс Арлен Найт оказался реальным живым человеком, а не призраком; реальным оказался и изображенный в его романах галактический рай. Все были правы — неправ был только я один. Я ошибался, и, вероятно, поэтому мне и приходится теперь сидеть у разбитого корыта, в одиночестве, не зная, куда податься и что искать.

Послышалось звяканье металла, и, подняв голову, я с удивлением обнаружил, что Роско пристраивается поближе ко мне, словно желая разделить мое одиночество и составить мне компанию, заменив ушедших товарищей.

Устроившись поудобнее рядом с костром, Роско вытянул руку и тщательно выровнял ладонью на земле небольшую площадку. Я завороженно наблюдал за ним, гадая, какой фортель он выкинет на этот раз. Задавать вопросы было бессмысленно: разравнивая землю, Роско продолжал нашептывать себе под нос несвязную тарабарщину.

Указательным пальцем он осторожно прочертил в пыли угловатую линию, а затем добавил к ней несколько непонятных значков. Приглядевшись, я стал понимать, что он пишет какую-то математическую или химическую формулу — ее смысл я не улавливал, но некоторые символы мне оказались знакомы.

Наконец, я не вытерпел и заорал на него: «Черт возьми, что это значит?»

— Это, — отозвался он, — лето, где-то, вето, нетто, спето.

И снова начал выводить знаки в пыли. Писал он уверенно, не испытывая даже секундного замешательства, будто достоверно знал, что он делает и какой смысл несут эти формулы. Он полностью заполнил знаками участок, тщательно стер написанное, и снова продолжал писать с тем же усердием.

Затаив дыхание, я следил за его движениями, сетуя, что не могу понять, что он хочет мне объяснить. Все же, несмотря на кажущуюся комичность его поведения, я догадывался, что за его усилиями стоит нечто действительно важное.

И вдруг он застыл, его палец уткнулся в песок, больше не выводя знаков.

— Пэйнт, — промолвил он.

Я ожидал услышать привычный набор соответствующих рифм, но, к моему удивлению, его не последовало.

— Пэйнт, — повторил Роско.

Я вскочил на ноги, и Роско, поднявшись, встал рядом со мной. Пэйнт резво сбегал вниз по тропе, выделывая на ходу грациозные па. Он был один, без Сары.

Покачиваясь на полозьях, он остановился перед нами.

— Сэр, — заявил Пэйнт, — докладываю о возвращении и готовности к исполнению новых приказов. Хозяйка велела мне поторопиться. Она прощается с вами и передает, что молит Господа хранить и оберегать вас. Смысл сего высказывания не доступен моему скудному уму. Она также сказала, что надеется на ваше благополучное возвращение на Землю. Простите за глупый вопрос, сэр, но мне не понятно, что такое Земля.

— Земля — это наша родная планета, моя и Сары, — ответил я.

— Прошу Вас, досточтимый сэр, не окажете ли вы мне честь взять с собой на Землю меня.

Я недоуменно покачал головой.

— Что тебе нужно на Земле?

— Мне нужны вы, сэр, — торжественно заявил Пэйнт. — Мне нужен человек, способный на сострадание. Вы не бросили меня в минуту опасности. Вы пришли, не поддавшись испугу. Вы оказались настолько любезны, что вызволили меня из досадной и позорной западни, в которой я оказался. Теперь ничто не заставит меня добровольно расстаться с Вами.

— Спасибо за лестную оценку, Пэйнт, — поблагодарил я.

— Тогда, если позволите, я буду сопровождать вас.

— Нет, этого я позволить не могу… У меня для тебя другие планы.

— Я с готовностью выполню любые ваши пожелания, чтобы отблагодарить за мое спасение, но, добрый Человек, мне так хочется быть с вами!

— Ты должен вернуться назад, — твердо сказал я, — и дождаться Сару.

— Но ведь она ясно сказала: прощайте!

— Ты будешь ее ждать, — отрезал я. — Я не хочу, чтобы она вернулась из долины и не нашла никого, кто мог бы помочь ей на пути назад.

— Неужели вы думаете, что она вернется?

— Не знаю.

— Но я все равно должен ее ждать?

— Совершенно верно, — сказал я.

— Если Вам, добрейшему из живых существ, — уныло сказал Пэйнт, — так хочется, чтобы она вернулась, почему бы Вам не пойти в долину и не попробовать ее уговорить…

— Да не могу я этого сделать, — взорвался я. — Какой бы дурой она ни была, она тоже должна воспользоваться своим шансом. Как Джордж и Тэкк.

Я сам был удивлен тем, что сказал. Нужно было принять решение. И вот, наконец, оно пришло — без размышлений, без колебаний — это был выход, продиктованный не логикой, а наитием. Словно не я, а кто-то другой наперекор моей воле принял это решение за меня. Может быть, это сделал Свистун. Подумав о нем, я сразу вспомнил его настойчивые уговоры не вмешиваться, не ходить в долину, чтобы вызволить Сару. Обескураженный, я размышлял: сколько же себя оставил во мне Свистун перед исчезновением…

— В таком случае я возвращаюсь, — вздохнул Пэйнт, — преисполненный грусти, но покорный.

Он уже развернулся, чтобы уйти, но я остановил его. Взяв винтовку и боекомплект, я снова привязал их к седлу.

— Оружие она оставила вам, — запротестовал Пэйнт. — Ей оно не нужно.

— Если надумает вернуться, оружие ей пригодится, — ответил я.

— Она никогда не вернется, — объявил Пейнт. — И вы знаете, что она не вернется. Ее глаза так сверкали, когда она проходила через ворота.

Мне нечего было ему сказать. Я молча стоял и наблюдал, как он развернулся и медленно зарысил по тропе, надеясь, видимо, что я вдруг передумаю.

Но я не передумал.

Этим вечером, устроившись у костра, я вскрыл шкатулку, которую прихватил со стола в халупе Найта.

Я шел весь день, и каждый мой шаг сопровождало неприятное ощущение постороннего присутствия, причем этот некто уговаривал меня повернуть назад, и его беззвучный зов был так настойчив, что я ни на минуту не усомнился в реальности его существования. В постоянном противоборстве с этой силой я старался понять, кто же за ней стоит (у меня не было и тени сомнения, что это был именно кто-то, а не что-то). Может быть, это была Сара — чувство, что я должен что-то для нее сделать по-прежнему не оставляло меня, хотя максимум, чем я мог ей помочь — это попытаться дождаться ее возвращения. Или, может быть, это были проделки Свистуна: возможно, что-то скрывалось в глубинах моего разума, встроенное туда Свистуном, и те несколько мимолетных мгновений нашего последнего контакта заставляли меня, как марионетку в кукольном театре, подчиняться чьей-то посторонней воле? Или, может быть, все дело в Пэйнте? Ведь я сыграл с ним злую шутку, поставив задачу, которую не мог, точнее, не хотел выполнить сам. Наверное, думал я, нужно вернуться и сказать ему, что я освобождаю его от ответственности, которую на него возложил. Я старался избавиться от неприятных мыслей, связанных с Пэйнтом, но у меня постоянно возникала перед глазами картина, где Пэйнт по прошествии тысячи (или даже миллиона) лет, если, конечно, он был способен столько прожить, все еще стоит, как стойкий оловянный солдатик, на страже перед фасадом классического дворца, терпеливо ожидая того, чему уже никогда не суждено произойти; стоит непреклонно верный слову, данному столетия назад, послушный приказу, неосторожно сорвавшемуся с губ жестокого человека, который сам уже давно превратился в прах.

Угнетенный этими размышлениями, я плелся вниз по тропе. Если посмотреть на нас со стороны, то, вероятно, мы с Роско представляли довольно чудную пару: идущий впереди человек с мечом на поясе и щитом в руках и покорно следующий за ним увешанный поклажей и что-то бормочущий себе под нос робот.

Расположившись на ночлег и роясь в рюкзаке в поисках еды, я и наткнулся на шкатулку, взятую со стола Найта. Я отложил ее в сторону, чтобы разобраться с ее содержимым после ужина.

После ужина я поднял шкатулку Найта и открыл ее. Там лежала толстая несшитая рукопись. Взяв первый лист, я повернул его так, чтобы свет костра падал на текст, и прочитал:

«Голубизна и высота. Чистота. Застывшая голубизна. Шум воды. Звезды над головой. Обнаженная земля. Раздающийся с высоты смех и грусть. Грустный смех. Наши действия лишены мудрости. Мысли лишены твердости…»

Буквы были похожи на маленьких танцующих уродцев. Я с трудом разбирал слова:

«… и объема. Нет ни начала, ни конца. Вечность и бесконечность. Голубая вечность. Погоня за несуществующим. Несуществующее — это пустота. Голая пустота. Разговор — ничто. Дела — пустота. Где найти нечто — пустое? Нигде, таков ответ. Высокий, голубой и пустой».

Это был бессмысленный набор слов, тарабарщина, почище бреда Роско. Я извлек страницу из середины: в верхнем углу значился номер «52». А дальше шло:

«…далеко — не близко. Дали глубоки. Не коротки, не длинны, но глубоки. Некоторые бездонны. И не могут быть измерены. Нет средства их измерить. Пурпурные дали глубже всех. Никто не идет в пурпурную даль. Пурпур — это путь в никуда».

Я положил листы обратно в шкатулку и закрыл крышку. Сумасшествие, думал я, жить жизнью наивного безумца в заколдованной древнегреческой долине. И бедная Сара отправилась тем же путем. Ничего не подозревая, ни о чем не догадываясь.

Я едва удержался от яростного крика.

Найт чувствовал себя счастливым, когда писал эту ерунду. Его это совершенно не волновала ценность его «творений». Он замкнулся в скорлупе выдуманного счастья, как червячок тутового шелкопряда в своем коконе, скованный паутиной заблуждений, считая, что достиг цели своей жизни. Самодовольный слепец, не подозревающий, что и цель может оказаться иллюзией.

Если бы Свистун был сейчас со мной!.. Впрочем, я и так знал, что бы он сказал. «Не должен вмешиваться, — наверное, прогудел бы он, — не должен встревать». Свистун говорил о судьбе. А что такое судьба? Записана ли она в генетическом коде человека или на звездах? Указано ли на ее невидимых скрижалях, как должен поступать человек, что он будет желать, что он будет делать, чтобы найти самую заветную свою мечту?

Все мои спутники уже достигли своего неясного и непостижимого миража, манившего их издалека. Возможно, им это удалось, потому что каждый из них знал или догадывался, что нужно искать. А я? Что искал я? Я попытался представить, чего я хочу… и не сумел.

Утром мы нашли куклу Тэкка — на том же месте, недалеко от тропы, где она и была брошена. До этого дня у меня не было возможности как следует рассмотреть ее. Теперь у меня хватало времени, чтобы разглядеть куклу во всех деталях, испытать на себе завораживающее влияние странного выражения грусти, запечатленного на ее грубом лице. Одно из двух, думал я: либо тот, кто вырезал куклу, был невежественным дикарем, случайно ухитрившимся придать ее лицу выражение грусти, либо искусснейшим мастером, способным несколькими скупыми штрихами передать дереву отчаяние и терзания разумного существа, стоящего лицом к лицу с тайнами вселенной и дерзнувшего разгадать их.

Это было не совсем человеческое лицо, но достаточно близкое к человеческому. Его можно было даже отнести к земной расе. Это было лицо человека, искаженное потрясением, вызванным грандиозной истиной, — и, очевидно, истиной, познанной не в результате целенаправленного поиска, а словно внезапно обрушившейся на него. Рассмотрев куклу, я хотел было отбросить ее в сторону, но неожиданно обнаружил, что не могу этого сделать. Она словно пустила в меня корни и не отпускала. Кукла как будто нашла во мне убежище и, заняв его, уже не хотела покидать. Я стоял, сжимая ее в кулаке, и пытался отшвырнуть от себя, но мои пальцы не могли разомкнуться.

Мне пришло в голову, что нечто подобное произошло и с Тэкком; единственное отличие состояло в том, что он добровольно подчинился ее власти. Мадонной назвала ее Сара: может быть, она была права, хотя я так не считал.

Теперь я пошел по тропе, подобно Тэкку, прижимая к себе этого проклятого деревянного идола и укоряя себя, но не столько за то, что у меня не хватает сил избавиться от куклы, сколько за то, что я поневоле становлюсь похожим на монаха, — человека, которого я органически не выносил и глубоко презирал.

…По прошествии нескольких дней, скорее от скуки, нежели из любопытства, я снова открыл шкатулку и извлек рукопись Найта. Мне стоило большого труда разобрать и расшифровать его каракули. Я вникал в ее содержание, как в забытом Богом монастыре дотошный историк копается в пыльных манускриптах, исследуя дюйм за дюймом пергаментный свиток, и доискивается, как мне представлялось, не столько до какой-нибудь сенсационной тайны, сколько старается понять человека, исписавшего такую груду бумаги, проследить маршрут блужданий человеческого духа на пути к истине, скрывающейся где-то в глубинах подсознания.

Но лишь на десятый вечер, когда мы были уже в двух переходах от пустыни, я, наконец, наткнулся на отрывок, показавшийся мне не лишенным смысла:

«… А эти ищут голубого и багрового знания. Они ищут его по всей вселенной. Они ловят все, что может быть известно или придумано. Не только голубое и багровое, но весь спектр знаний. Они ставят ловушки на одиноких планетах, затерянных в бездне пространства и времени. В синеве времени. Знания ловятся деревьями, и, пойманные, они складируются и хранятся до сбора золотого урожая. Огромные сады могучих деревьев протают синеву, на мши погружаясь в нее, пропитываясь мыслями и знаниями. Так иные планеты впитывают золото солнечного света. Эти знания — их плоды. Плоды многообразны. Они круглы и продолговаты, тверды и мягки. Они и голубы, и золотисты, и багряны. Иногда красны. Они созревают и падают. И их собирают. Потому что урожай — это время сбора, а созревание — время роста. И голубое, и золотистое…»

Здесь Найт снова впал в бессвязный бред, который, как и во всей рукописи, преимущественно выражался в бесконечном перечислении оттенков цвета, разновидностей форм и размеров.

Я отложил рукопись и присел у костра, лихорадочно обдумывая, какой же смысл скрывается за содержанием этого отрывка. Был ли он случайным порождением больного воображения, также, как и весь текст в целом? Или представлял собой плод временного озарения, во время которого Найт успел изложить важный факт, затуманенный пеленой его воображения. А, может быть, Найт вовсе и не был таким сумасшедшим, каким казался, и вся эта рукописная галиматья была не более чем искуссным камуфляжем, за которым скрывалось тайное послание, предназначенное для того, в чьих руках волею судьбы окажется рукопись?

Но если в отрывке действительно содержалось замаскированное послание, тут же возникал вопрос: как Найту удалось об этом узнать? Были ли в городе какие-то записи, из которых он почерпнул сведения, проливающие свет на историю планеты? Или он говорил с кем-то, кто объяснил ему, для чего планета превращена в гигантский сад? А, может быть, правду удалось раскопать Роско? Ведь Роско, помимо всего прочего, был еще и роботом-телепатом. Но честно говоря, вряд ли кто-нибудь сейчас разглядел в нем феноменальные способности. Роско пристроился рядом со мной и по-прежнему вычерчивал пальцем на расчищенном пятачке земли какие-то символы, бормоча себе под нос.

На следующее утро мы возобновили поход.

Шли быстро. Мы пересекли поле, где я дрался с кентавром, и двинулись дальше, не делая привалов, к ущелью, в котором мы нашли Старину Пэйнта.

Я часто воображал, что покинувшие нас попутчики все еще с нами. Нас сопровождали их тени. Вот она — кавалькада призраков: Сара верхом на Старине Пэйнте; Тэкк, закутанный в коричневую сутану, ковыляет, поддерживая под руку спотыкающегося и трясущегося Джорджа Смита; Свистун, наш вечный дозорный, рыщущий далеко впереди. Иногда я что-то кричу ему, позабыв, что он ушел слишком далеко и не сможет меня услышать. Иногда, поддаваясь игре воображения, я действительно начинал верить, что они с нами, и лишь очнувшись, обнаруживал, что рядом никого нет, кроме безумного робота.

Кукла Тэкка уже больше не прилипала к руке. Так что при желании я мог бы от нее легко отделаться, но все же нес ее с собой. Я не знал, зачем это делаю, — просто так было нужно. Вечерами я подолгу рассматривал ее, иногда с отвращением, иногда подпадая под ее очарование, но с каждым днем моя антипатия к ней все более ослабевала, а притягательная сила ее обаяния брала верх. И я продолжал проводить вечера, глядя в лицо куклы с надеждой, что в один прекрасный день смогу постичь мудрость, заключенную в ней.

Временами я вновь обращался к рукописи. Текст был все таким же бессвязным, и только в самом конце встретилась фраза:

«…Деревья — это вершины. Деревья достигают высот. Вечно неудовлетворенные, всегда ненасытные. Все, что я пишу о деревьях и пойманном знании, — истинно. Их вершины туманны. Голубой туман…»

ВСЕ, ЧТО Я ПИШУ О ДЕРЕВЬЯХ И ПОЙМАННОМ ЗНАНИИ, — ИСТИННО…

Больше я в рукописи ничего не нашел.

А вскоре мы увидели на горизонте город, уходящий в небеса белоснежными башнями домов.

Я вдруг почувствовал, как Роско схватил меня за плечо. Я повернулся в ту сторону, куда он указывал рукой. С севера, со стороны гор, на нас двигались чудовища, легион Отвратительных тварей. Их ни с кем нельзя было спутать: это могли быть только те существа, чьи скелеты и кости перегораживали проклятое ущелье, где был найден Старина Пэйнт. Теперь они предстали во плоти — массивные животные, быстро передвигавшиеся на задних лапах, с вытянутыми назад хвостами, помогавшими им сохранять равновесие на бегу. У них были могучие тела, гигантские головы. Передние лапы с острыми сверкающими на солнце когтями они держали на весу. Они разевали пасти, и даже на большом расстоянии был хорошо виден хищный оскал.

Я что было сил припустил по тропинке, ведущей к городу. Щит мешал мне, и я его бросил. Болтающийся в ножнах меч бил меня по коленкам, и я, пытаясь на бегу развязать ремень, споткнулся и кубарем покатился с пригорка, как оторвавшееся от телеги колесо. Прежде чем я успел остановиться, сильная рука схватила меня за ремень, к которому были подвешены ножны, и приподняла вверх — я повис в воздухе. В таком подвешенном состоянии меня крутило то по часовой стрелке, то против, а мимо носа пролетали комья земли, летевшие из-под ног бегущего Роско, которые мелькали, как велосипедные спицы.

Боже милосердный, как он, оказывается, умел бегать!

Вдруг перед моими глазами зарябила мощеная дорога, и Роско, наконец, поставил меня на ноги. Голова кружилась, земля ходила ходуном, но я понял, что мы уже на узкой городской улице, зажатой с двух сторон высокими стенами белых домов.

Позади слышались злобное рычание и яростный скрежет когтей по камню. Обернувшись, я увидел, как преследовавшие нас чудовища пытаются протиснуться в узкую щель между домами. Все их усилия, к счастью, не принесли результата. Мы были в безопасности. И я, наконец, получил ответ на давно волновавший меня вопрос: почему в громадном городе такие узкие улицы.

Призрачные силуэты кораблей все также виднелись на белом поле посадочной площадки космодрома. Величественные белоснежные утесы городских домов окаймляли ее, как края гигантской чаши. Площадка сияла стерильной чистотой. Крутом стояла мертвая тишина. Ни единого движения, ни малейшего дуновения ветерка.

Повешенное на привязанной к стропиле веревке сморщенное тело гнома расслабленно свисало из-под потолка кладовой. И в кладовой все было по-прежнему: те же горы поставленных друг на друга ящиков, коробок, тюков и узлов. Лошадок нигде не было видно.

В большой комнате, в которую надо было подниматься с улицы по пандусу, экраны тоже находились на своих местах, в каждый был вмонтирован наборный диск.

Солнце уже прошло зенит, и правая сторона улицы тонула в глубокой тени. Но, повернув голову, я увидел, что солнечный свет все еще освещал верхние этажи домов на противоположной стороне.

Покинутый город… Почему из него ушли? Что заставило обитателей покинуть его? Возможно, они выполнили свою задачу, и теперь им незачем было оставаться? Их ждали другие планеты, другие цели, а, может быть, и там они занимались тем же, что и здесь. Не исключено, что единственной их задачей на этой планете было вырастить сад — пока деревья не наберут достаточно сил, чтобы существовать самостоятельно и не нуждаться в садовнике. А еще нужно было построить подземные склады для хранения семян, вывести маленьких грызунов, занимающихся сбором. Да, работа была большая…

Но эти колоссальные затраты времени и сил стоили того — если верить рукописи Найта. Каждое дерево служило своеобразным приемным центром, собиравшим информацию с помощью таких средств, которые человечеству пока неизвестны.

Деревья выполняли роль фильтров, пропускающих через себя рассеянное по всей галактике информационное излучение. Миллионы приемников беспрерывно просеивали информационные волны, анализировали, собирали, а затем отправляли «в архив». А через определенные промежутки времени появлялись «садовники» и получали чистое знание, добывая их из семян, где информация хранилась в сложных цепях ДНК-РНК.

Когда я думал об этом, меня прошибал холодный пот. В закромах и бункерах, где грызуны складировали семена, содержались поистине бесценные сокровища. Любой, кто сумел бы овладеть семенами, а затем разработать технологию выделения из них информации или раскрыть код, открывающий доступ к зашифрованным в них данным, сосредоточил бы в своих руках интеллектуальные ресурсы галактики. Тот, кому удалось бы опередить владельцев сада и снять урожай раньше них, завладел бы немыслимым сокровищем. И «садовники», предусмотрев такую опасность, приняли меры предосторожности. Гостям не возбранялось появляться здесь, ибо они тоже несли информацию, но вот покидать планету было запрещено.

Было бы любопытно узнать, как часто появлялись на планете владельцы сада. Предположим, что каждую тысячу лет в галактике накапливались знания, стоящие приобретения. А вдруг с этими «садовниками» что-нибудь случилось? И по каким-то причинам не могли прилететь на планету для сбора урожая? Или вообще отказались от задуманного ими проекта, поскольку он им просто наскучил?

От долгого сидения на корточках мои ноги начали затекать, и я вытянул руку, опершись на пол ладонью, чтобы переменить позу. И тут же я почувствовал под рукой куклу. Я не стал поднимать ее, просто нащупал ладонью ее лицо и прошелся по нему кончиками пальцев… А ведь строители города и создатели сада не были первыми жителями планеты. До их появления планета была заселена другой расой, построившей похожее на храм красное здание на окраине города и создавшей эту куклу. Сейчас мне почему-то казалось, что эта деревянная кукла несет в себе больше смысла, чем даже строительство города.

Я бросил взгляд на Роско. Он перестал чертить свои иероглифы и смирно сидел с вытянутыми вперед ногами, тупо уставившись в пустоту. У него был вид человека, впавшего в оцепенение после того, как ему внезапно открылась потрясающая истина.

Сара оказалась права. Выхода не было. Все миры вели в тупик. Я изучил каждый, неустанно переходя из одного в другой и постоянно подгоняя себя.

Пришлось порядочно повозиться, прежде чем я научился обращаться с наборным диском, открывающим путь в другие миры. Но как только я приобрел навык, то немедленно взялся за дело, ни на что не отвлекаясь. Роско не беспокоил меня, и я, в свою очередь, не обращал на него внимания. Разве что иногда замечал, что он часто отсутствует. У меня вложилось впечатление, что он бродил по городу, но времени разобраться, зачем ему это нужно, у меня не хватало.

Меня очень занимала загадка, зачем понадобились двери в другие миры? Я еще понимаю, если бы за ними открывались благоустроенные планеты, но попадать снова и снова то в дикие джунгли, то в пустыню, то на землю, залитую клокочущей лавой… Может быть, это был канализационный люк, предназначенный для непрошенных гостей? Но тогда хватило бы одного-двух миров. Зачем же такое множество? Я по-прежнему не мог понять логику «садовников».

Побывав в десятках миров, я оказался в том же положении, что и до начала поиска. Поиски ничего не дали.

Однажды, вернувшись, я обнаружил, что Роско нет. Сгорбившись, я безвольно сидел у костра и жалел себя.

Внизу в уличной темноте мелькнула тень: черное пятно на сером фоне. Холодок страха пробежал по моей спине, но я не пошевелился. Тень продолжала двигаться, она вышла с улицы и направилась по пандусу прямо ко мне, шагая медленной неуверенной походкой, напоминавшей старческую поступь.

Это был Роско. Боже, как я был рад, что этот несчастный вернулся. Я встал, чтобы поздороваться с ним. Он остановился перед самой дверью и заговорил, осторожно произнося слова, словно боясь опять сбиться на привычную рифмованную белиберду. Медленно и старательно, делая отчетливые паузы после каждого слова, он произнес: «Пойдемте со мной».

— Роско, — сказал я, — спасибо, что ты вернулся. Что произошло?

Он стоял в сгущающихся сумерках, тупо глядя мне в глаза. Затем также медленно и осторожно, с трудом артикулируя каждое слово, выдавил из себя:

— У меня были трудности. Со мной случилась беда. Но теперь я справился и чувствую себя лучше.

Он уже говорил свободнее, но все еще с усилием. Длинные фразы давались ему нелегко. Было заметно, как он преодолевает невидимый барьер, чтобы правильно произнести фразу.

— Не волнуйся, Роско, — посоветовал я. — Не мучай себя. У тебя прекрасно получается. Не стоит переживать.

Но он не мог расслабиться. Ему очень нужно было что-то мне объяснить. Это «что-то» слишком долго бродило в его мозгу и теперь настойчиво требовало выхода.

— Капитан Росс, — сказал он. — Долгое время я боялся, что не смогу справиться. На этой планете есть то, что требует объяснения, и я никак не мог привести это к знаменателю… нагревателю, предателю, законодателю…

Я быстро подошел к нему и взял за руку.

— Ради бога, — взмолился я, — не волнуйся. У тебя вагон времени. Не надо торопиться. Я тебя спокойно выслушаю, не спеши.

— Спасибо, капитан, — произнес он с усилием, в его голосе звучала искрения признательность, — за ваше терпение и сострадание.

— Мы прошли вдвоем длинный путь, — сказал я. — Мы можем позволить себе не торопиться. Если ты нашел ответы, я могу подождать.

Он пристально посмотрел на меня, как будто прикидывал, стоит ли метать бисер перед свиньями, а затем вдруг спросил: «Капитан, что вам известно о реальности?»

Я даже вздрогнул от неожиданности. Более дурацкого вопроса нельзя было придумать.

— Какое-то время назад, — ответил я с сомнением, — я мог поручиться, что хорошо умею отличать реальность о вымысла. Сейчас я не уверен.

— На этой планете, — заявил он, — реальность разделена на части, слои. Здесь их, как минимум, два. А, может быть, гораздо больше.

Теперь он говорил уже достаточно бегло, хотя временами начинал заикаться, с трудом выталкивая из себя слова, и тогда его речь становилась невнятной.

Нет, слова Роско не были для меня открытием. Я уже начинал понимать, что знания — не единственное богатство планеты. Не только белый город и информационные ловушки в виде деревьев были ее достоянием. На этой планете любой человек мог бесследно исчезнуть — или испариться, как Тэкк — причем, невозможно было понять, куда он девался. Переходили ли они в другую реальность, в другую жизнь, как перешел в свою третью сущность Свистун?

Здесь существовала другая, более ранняя цивилизация, другая культура, процветавшая до того, как был построен город. Эта цивилизация построила здание из красного камня, она создала деревянную куклу. Может быть, представителям этой культуры и была известна разгадка этих таинственных исчезновений?

Роско болтал что-то о многослойных реальностях — может быть, в них и следовало искать ключ к разгадке? И если все это окажется правдой, интересно, существуют ли такие многослойные реальности только на этой планете, или это явление общее для галактики?

Но, к сожалению, все это не имели никакого отношения лично ко мне. Я вспомнил, чего же мне больше всего хотелось во время нашего похода по тропе. Ведь я не искал того, что искала Сара, Тэкк или Джордж, тем более Свистун. Я мечтал об одном — поскорее убраться с этой планеты.

Может быть, все дело в моём одиночестве?

Тэкка и Джорджа уже не найти. Свистун вне досягаемости. Бессмысленно пытаться их разыскивать. Но оставалась Сара. Ее я, наверное, мог бы вытащить из долины, но имел ли на это право?

Нет, дело не в Тэкке, не в Джордже, не в Свистуне. Даже не в Саре. Я все равно не смогу решиться увести ее силой. Но есть одно существо, за которое я в ответе.

— Мы возвращаемся, — сказал я Роско.

— Возвращаемся? — переспросил Роско. — За мисс Фостер?

— Нет, — отрезал я, — за Пэйнтом.

Конечно, это была сумасшедшая мысль, Пэйнт ведь только лошадка. Если бы не мое вмешательство, он все также лежал бы вверх тормашками, зажатый между камней. И разве я давал ему какие-то обещания? Он говорил, что хочет попасть на Землю, а что он вообще знал о Земле? Он никогда не был на ней. Он даже спрашивал меня, что означает слово Земля. И все же я не мог без жалости вспоминать его медленную поступь, когда я приказал ему идти в долину и ждать Сару, а он неохотно поплелся и старался не уходить далеко, чтобы расслышать, когда я, раздумав, попрошу его вернуться. Разве можно было забыть, как он отважно нес меня в седле на битву с кентавром. Хотя, надо честно признать, что победа не принадлежала ни мне, ни ему. Мы выиграли этот поединок только благодаря Саре.

— Мне хочется, — промолвил Роско, подстраиваясь под ритм моей ходьбы, — постичь в деталях концепцию множественных реальностей. Так бы я их назвал. Я уверен, что представление о них уже оформилось в моем мозгу, только я пока не могу воссоздать целостной картины. Это что-то вроде головоломки, состоящей из множества деталей, — стоит только собрать их воедино, как перед тобой предстанет целое, простое и естественное, а ты будешь удивляться, почему не мог дойти до решения сразу.

Мне пришло в голову, что, если бы он вернулся к своему бессвязному бормотанию, было бы проще. Это все же не так действовало на нервы.

— Моя новая способность, — продолжал тем временем Роско, — приводит меня в замешательство, полагаю, что ее можно было бы назвать «восприимчивость к среде».

Я особенно не прислушивался к его словам, так как был занят своими мыслями. Больше всего меня беспокоило то, что я не был уверен, стоило ли нам вообще возвращаться в долину. Неоднократно я собирался повернуть назад, но каждый раз что-то подталкивало меня в спину.

Когда мы вышли из города, не было никаких признаков чудовщ. Мы спокойно прошли мимо дремлющего под палящими лучами солнца красного здания, лежащего на земле ствола гигантского дерева и зловонной ямы, окружавшей зубчатую башню огромного пня.

Путь казался короче, чем наше первое путешествие. Мы летели на всех парах, словно догадываясь, что наше время ограничено. Вечером Роско привычно расчистил участок земли возле костра и продолжал выводить пальцем бесконечне формулы и уравнения, что-то бормоча себе под нос, как будто стараясь убедить в чем-то либо меня, либо себя самого.

И так вечер за вечером он все писал и бубнил, а я сидел рядом и, наблюдая за игрой пламени костра, старался объяснить себе, почему мы возвращаемся. Все-таки я решился признаться хотя бы себе, что не Пэйнт был причиной моего безрассудного порыва, хотя мое обязательство перед ним тоже повлияло на это решение. И все же выбор зависел не от него — Сара притягивала меня к себе через многокилометровые пространства. Я видел ее лицо в отблесках костра, за прозрачной вуалью легкого дыма; видел ее вечно непослушный локон; щеку, испачканную дорожной грязью; и главное — ее глаза, пристально изучающие меня.

Временами я извлекал куклу из кармана и разглядывал ее лицо. Возможно, этим я хотел отвлечь себя от взгляда Сары, неотступно преследовавшего меня. Или, может быть, я смотрел на жесткое лицо игрушки в безумной надежде, что эти немые губы разомкнутся и дадут ответ на мучивший меня вопрос. Меня не покидало ощущение, что кукла — необходимый и важный участник всего происходящего и в резких чертах ее лица пересекаются неуловимые нити закономерностей и противоречий.

После долгих дней пути мы, наконец, взобрались на крутой склон и увидели простирающуюся перед нами холмистую изрезанную оврагами равнину, по которой шла тропа к страшному ущелью.

Далеко от нас, почти рядом с линией, где тропа терялась в неровных складках местности, по направлению к нам двигалась какая-то точка, маленькая блестка, сверкающая на солнце. Некоторое время я удивленно наблюдал за ней, пока она не выползла на участок, где ее можно было лучше рассмотреть на фоне темной земли. Теперь все стало ясно — эту тряскую подпрыгивающую иноходь нельзя было спутать ни с чем.

Роско тихо сказал: «Это Пэйнт».

— Но Пэйнт не может вернуться один…

И вот я уже мчался вниз по склону, размахивая руками и безумно крича. Роско бежал вслед за мной.

Сара увидела нас издалека и помахала рукой в ответ. На расстоянии она была похожа на крошечную куколку с двигающимися ручками, посаженную верхом на лошадку-качалку.

Пэйнт несся к нам со скоростью ветра. Его полозья, казалось, не касались земли. Мы встретились на равнине, где Пэйнт замедлил бег. Прежде, чем я подбежал к Саре, она уже успела спрыгнуть с Пэйнта. Боже, как восхитительно она кипела от бешенства!

— Ты снова добился своего! — закричала она. — Я не смогла остаться! Ты все мне испоганил! Как я ни старалась, я не смогла забыть того, что вы со Свистуном мне наплели. Ты знал, что так все и получится! Ты все рассчитал. Ты был так уверен в себе, что даже оставил Пэйнта, чтобы он довез меня до города!

— Сара, — запротестовал я, — ради Бога, не кипятись.

— Нет, — орала она, — ты меня выслушай! Ты все испортил, ты лишил меня радости наслаждаться волшебством, ты, ты!..

Она вдруг замолчала на полуслове, и было похоже, что она вот-вот разрыдается.

— Нет, не то, — сказала она уже спокойнее, — виноват не только ты. Все мы виноваты. С этими нашими мелочными препирательствами…

Я подошел и обнял ее. Сара приникла ко мне.

— Майк, — сказала она приглушенно, уткнувшись лицом в мою грудь. — Мы не сможем отсюда выбраться. Все наши усилия ни к чему не приведут. Они нас просто не выпустят.

— Если благородный сэр соблаговолит бросить только один единственный взгляд, — вежливо вмешался Пэйнт, — ему сразу станет ясно, о чем говорит благородная леди. Они преследуют нас всю дорогу. Они, как гончие псы, идут по нашему следу. И они постепенно нас нагоняют.

Я поднял глаза: их тела перекатывались через изрезанную холмами линию горизонта. На нас надвигалась орда чудовищ.

Толкая и сшибая друг друга, они яростно мчались к нам, некоторые скатывались по склонами под напором поджимавших сзади животных. Их были сотни, а, может быть, тысячи. Они не приближались, а, скорее, наплывали, как волны, перекатываясь через вершины холмов, обтекая их с флангов.

— И сзади тоже они, — сказал Роско неожиданно тихим голосом.

Я повернул голову и увидел, как чудовища появляются на седловине хребта, через который мы только что перевалили.

— Ты ведь нашел куклу, — сказала Сара.

— Какую еще куклу? — раздраженно спросил я. В такой момент она, конечно, сумела выбрать самый важный предмет для разговора…

— Куклу Тэкка, — пояснила она. Она протянула руку и вытащила куклу из кармана моей куртки. — Ты знаешь, за все время, пока Тэкк носил ее с собой, я так ни разу и не удосужилась ее рассмотреть.

Зверей становилось все больше, их была тьма, и они приближались со всех сторон. Волны их тел вскипали на склонах холмов. Чудовища образовали сплошную бурлящую массу, а мы ютились на островке, грозящем вот-вот скрыться под волнами.

Роско встал на колени и расчистил ладонью пятачок земли.

— На черта тебе это нужно?! — завопил я.

Картина была потрясающая: мы со всех сторон окружены монстрами, и в этот момент Сара разглядывает куклу, а этот железный идиот, стоя на коленях, колдует с математическими уравнениями.

— Иногда создается впечатление, что весь окружающий мир немножко сошел с ума, — невозмутимо провозгласил Пэйнт, — но пока вы — капитан, а я на посту…

— Хоть бы ты помолчал! — рявкнул я на него.

Кругом было достаточно объектов, достойных самого пристального внимания, чтобы позволить себе отвлекаться на болтовню глупой лошадки.

Они окружали нас, и как только стая приходила в движение, волны их тел начинали колыхаться со всех сторон.

— Капитан Росс, — сказал Роско, — кажется, мне удалось найти то, что нужно.

— Ладно, оценка — отлично, — ответил я.

Сара придвинулась вплотную ко мне. Ее винтовка свисала на ремне через плечо, а в руках была дурацкая кукла, которую она прижимала к груди так же бережно, как когда-то Тэкк.

— Сара, — сказал я. И тут я произнес то, что никогда бы не сказал; выговорил с дрожью в голосе, словно подросток, впервые решившийся на признание. — Сара, если мы выберемся из этой переделки, может быть, попробуем начать все с начала? С того момента, когда я переступил порог твоего дома на Земле, а ты встретила меня в холле… на тебе тогда было зеленое платье…

— И ты влюбился в меня с первого взгляда, — сказала Сара, — а потом ты оскорблял и высмеивал меня, а я отвечала тебе тем же, и все у нас пошло кувырком…

— Мы так с тобой хорошо схватывались, — сказал я, — что будет обидно оставить наш спор незаконченным.

— Ты — хулиган, — заявила Сара, — и я тебя ненавижу. Были мгновения, когда я тебя ненавидела так, что была готова убить. Но вспоминая эти минуты, я почему-то теряю голову…

— Давай винтовку, — сказал я. — И не забудь заткнуть уши.

— Есть другой выход, — перебила меня Сара. — Его подсказал Тэкк. Этот народ изобрел куклу.

— Чушь собачья, — заорал я. — А Тэкк — просто урод и никто другой…

— Тэкк все понял, — заорала она в ответ. — Он понял, что такое кукла А Джордж мог это и без куклы. И Свистун умел это проделывать сам.

Свистун, подумал я с грустью. С бочкообразным туловищем, семенящая маленькая многоножка, с множеством щупалец, жизнь, состоящая из трех фаз… Теперь он перешел в свое третье состояние, оставив часть себя во мне и унеся большую часть с собой… Будь он здесь, он бы знал, что делать…

Думая о нем, я почувствовал его присутствие, его отклик в моем сознании, как тогда, в мгновение нашей наибольшей близости, когда мои руки и его щупальца были сомкнуты в крепком пожатии и мы оба были как единое целое.

И вдруг это ощущение вернулось ко мне — все то, что я тогда узнал и почувствовал, а потом безуспешно пытался восстановить в памяти. Только одна моя половина осталась мною, другая была Свистуном, точнее, не только им, а всеми его соплеменниками, пришедшими вместе с ним. Они были рядом благодаря способности, привитой мне Свистуном, способности, позволявшей проникать в чужой разум и схватывать смысл его знаний, — словно на мгновение разрозненные интеллекты тысяч существ превращались в одно слитное коллективное сознание.

Мне вдруг стало доступным все: интуиция Сары, тайное предназначение куклы, велеречивая невнятица Пэйнта, смысл выведенных за земле уравнений Роско. Мне стала понятной многослойная структура скалы, которую я разглядывал; пребывая между жизнью и смертью, я постиг эту говорящую хронологию времен, повествующую о течении истории, о событиях, потрясавших когда-то эту планету.

И вдруг перед моими глазами открылось другое измерение. Я видел его так же ясно, как структуру времени, — конечно, не только своими глазами, но и глазами Свистуна, и тех, кто пришел вместе с ним. Передо мной лежало, как на ладони, множество вселенных, множество их самостоятельных уровней. Я одновременно видел, чувствовал и постигал гармонию окружающего мира.

Древние жители планеты знали об этом еще до того, как пришли «садовники»; они подсознательно чувствовали истину. Это они вырезали на лице куклы восторг, удивление и ужас, вызванный их открытием. Джордж Смит понимал это, наверное, лучше, чем остальные; Тэкк, впадая в экстаз, порожденный его воображением, подошел к истине еще задолго до того, как нашел куклу; Роско, помимо своей воли, овладел тайной после встряски, устроенной его мозгу деревянными жердинами кентавров.

Теперь понял это и я.

Кольцо звероподобных монстров сужалось, из-под их когтистых лап, взрыхляющих землю в стремительной скачке, поднимались густые облака пыли. Но они уже не могли нас испугать, они принадлежали другому миру, другому времени, другой реальности, и нам было достаточно сделать один маленький шаг — и оказаться далеко от них, в другом мире.

Не знаю, как это произошло, но я ощутил переход всем своим существом: мы сделали шаг в этот неведомый мир и очутились в нем.

Это было очень странное место, окруженное объемными пейзажами, словно вытканными на гобелене. Оно порождало чувство нереальности, но нереальности, дружественной нам. Это была страна тишины и мира, страна неподвижности. Люди, населяющие эту страну, казалось, не сказали за свою жизнь ни одного дурного слова, а лодка, застывшая на воде, никогда не плыла по реке. Все, открывшееся перед моим взором: деревня и река, травы; облака, люди и собаки, — все они были фрагментами неподвижной картины, искусно перенесенной на ткань много веков назад и не тронутой временем.

Цветные нити прочно легли на предназначенное место и замерли навсегда. Небо имело желтоватый оттенок, подчеркнутый отражением в воде, невысокие дома окрашены в коричневато-красный цвет, а зелень деревьев не той привычной глазу зеленью земной растительности, а мастерски выполненным орнаментом для украшения стен. И все же картина жила предчувствием человеческой теплоты и доброжелательности, а нараставшая уверенность, что, однажды войдя в этот пейзаж, ты уже не сможешь его покинуть, органично вплетаясь в фактуру полотна, слившись с его красками, была загадочно душевна.

Мы стояли на высоком пригорке, возвышавшемся над деревней и рекой. Все были на месте. Не было только куклы: кукла осталась в покинутом нами мире, возможно, чтобы послужить кому-то другому.

— Майк, — мягко сказала Сара, — это та земля, которую мы искали. Тот мир, за которым охотился Найт. Но он не мог найти его, потому что не сумел разыскать куклу. Или он упустил еще что-то важное.

Я крепко обнял ее. Она подняла лицо, и я поцеловал ее. Глаза Сары сияли.

— Мы не будем возвращаться, — сказала она. — Мы больше не вспомним Землю.

— Мы не можем вернуться, — сказал я, — отсюда нет пути назад.

Внизу виднелась река и деревня. Поля и леса тянулись до самой линии горизонта. И почему-то мне казалось, что этот мир бесконечен, в нем нет времени — это вечная и неизменная страна, где найдется место для каждого.

Где-то здесь поселились Смит и Тэкк, возможно, Свистун, но мы, наверное, никогда не сможем разыскать их, так как не видим в этом нужды. Пространства этой страны необъятны, а потому путешествовать незачем.

Чувство нереальности происходящего исчезло, хотя сочные краски гобелена остались. Маленькие дети — парнишка и девочка — бежали к нам; радостно лаяли собаки, мчась к нам навстречу. Взрослые в деревне повернулись в нашу сторону и дружелюбно смотрели на нас. Некоторые махали нам рукой.

— Пойдем к ним, — предложила Сара.

И мы вчетвером начали спускаться с горы навстречу новой жизни.

Перевели с английского Любовь ПАПЕРИНА, Владимир РЫЖКОВ

Content

Клиффорд Саймак
Способ перемещения