Рейчел Джойс

Невероятное паломничество Гарольда Фрая

Посвящаю Полу, идущему со мною рядом, и Мартину Джойсу, моему отцу (1936–2005)

Пошел я вновь бродить, уныньем изнывая

И взоры вкруг себя со страхом обращая,

Как раб, замысливший отчаянный побег.

Иль путник, до дождя спешащий на ночлег.

Духовный труженик, влача свою веригу…[1]

1. Гарольд и письмо

Письмо, которому суждено было все изменить, пришло во вторник, в середине апреля. Стояло обычное утро, пахнущее выстиранным бельем и скошенной травой. Гарольд Фрай, свежевыбритый, в чистой рубашке и галстуке, сидел за завтраком, держа неначатый гренок, и смотрел в окно кухни на подстриженную лужайку, стиснутую с трех сторон глухими дощатыми заборами соседей. В центре ее высился раздвижной шест, на котором Морин укрепила бельевую веревку.

— Гарольд! — крикнула Морин, перекрывая шум пылесоса. — Почта!

Ему подумалось, что неплохо было бы выйти подышать, но, кроме стрижки лужайки, заняться было нечем, а это он сделал еще вчера. Рев пылесоса захлебнулся и стих. Вошла жена с недовольным видом, неся в руках какое-то письмо, и села напротив.

Морин была худощавая, с аккуратной серебристо-седой стрижкой и энергичной походкой. Когда они только познакомились, для Гарольда не было большей радости, чем рассмешить ее, сокрушить эту опрятную чинность, вовлекая в приступ безудержного веселья.

— Это тебе, — сказала она.

До него дошел смысл ее слов, лишь когда она по столу пододвинула к самому его локтю конверт, и оба уставились на письмо, словно никогда ничего подобного не видели. Конверт был розовый.

— Штемпель Берика-на-Твиде.

В Берике никто из знакомых не жил. Впрочем, и в других местах их жило немного.

— Ошиблись, наверное…

— Вряд ли. Штемпель неправильно не поставят.

Она взяла с решетки гренок. Морин любила остывшие и хрустящие. Гарольд принялся рассматривать загадочный конверт. Оттенок бумаги не имел ничего общего с их ванной комнатой, с подобранными под цвет полотенцами и махровым чехлом на крышке унитаза. Среди их жизнерадостной розовости Гарольд ощущал себя посторонним. А здесь тон был понежнее, как у рахат-лукума. Его имя и адрес были написаны от руки кое-как, неуклюжими слипшимися буквами, словно их впопыхах накорябал ребенок: «М-ру Г. Фраю, 13, Фоссбридж-роуд, Кингсбридж, Саут-Хэмс». Гарольд не узнавал почерка.

— Ну? — поторопила Морин, подавая нож.

Гарольд приставил острие к углу конверта и вспорол его по сгибу.

— Аккуратнее! — остерегла жена.

Под ее пристальным взглядом он извлек из конверта письмо и нацепил очки для чтения. Послание было отправлено из неизвестного ему учреждения — хосписа святой Бернадины.

«Дорогой Гарольд, ты, вероятно, удивишься, получив мое письмо…»

Он глянул в конец страницы.

— Ну? — нетерпеливо переспросила Морин.

— Боже ты мой! Это же от Куини Хеннесси…

Морин подцепила ножом кусочек масла и стала намазывать на гренок.

— От какой Куини?

— Работала у нас на пивоварне. Давно. Ты разве не помнишь?

Морин пожала плечами.

— С какой стати? Не понимаю, почему я должна всех помнить. Ты не подашь мне варенье?

— В финансовом отделе работала. Очень хорошая женщина.

— Гарольд, это повидло. Варенье красное. Ты знаешь, если смотреть перед тем, как брать что-нибудь, толку будет больше.

Гарольд подал ей требуемое и вернулся к чтению. Превосходно оформлено, не то что надпись на конверте. Он улыбнулся, вспомнив, что в этом была вся Куини: любое дело, за какое бы она ни бралась, она выполняла так аккуратно, что не придерешься.

— А она тебя помнит. Передает тебе привет.

Морин поджала губы.

— По радио говорят, что французы полюбили наш хлеб. У них, видите ли, не умеют его нарезать как следует. Вот они и едут к нам и скупают его подчистую. Сказали, что к лету жди дефицита. — Помолчав, она спросила: — Гарольд, в чем дело?

Он не ответил. Выпрямившись и сильно побледнев, он лишь беспомощно приоткрыл рот, а когда собрался с духом, его голос прозвучал совсем тихо, словно издалека:

— У нее… рак. Куини написала, чтобы попрощаться.

Гарольд силился еще что-то добавить, но не мог подобрать слов. Вытащив из кармана носовой платок, он высморкался.

— Я… Ах, черт!

На глаза его набежали слезы. Нарушив молчание, грозившее затянуться на несколько минут, Морин шумно сглотнула и сказала:

— Очень жаль.

Гарольд кивнул, не в силах поднять на нее глаз.

— Погожее сегодня утро, — начала Морин. — Вынеси-ка летние стулья во дворик.

Но Гарольд сидел неподвижно и упорно молчал. Морин собрала грязную посуду, и вскоре в прихожей вновь взвыл пылесос.

Гарольд чувствовал, что задыхается. Он боялся, что стоит ему сдвинуться с места, даже просто пошевелиться, как лавина чувств, которую он из последних сил сдерживает в себе, хлынет наружу. Как же так вышло, что за эти двадцать лет он ни разу не попытался разыскать Куини Хеннесси? Ему живо представилась невысокая темноволосая женщина, с которой они когда-то вместе работали и которой теперь — уму непостижимо — сколько же? Шестьдесят? И она умирает от рака в Берике. «Куда забралась», — подумалось Гарольду. Так далеко на север он ни разу не ездил. Он выглянул в сад и обратил внимание на пластиковую ленточку, зацепившуюся за лавровый куст изгороди. Ее трепал ветерок, но оторваться она никак не могла. Гарольд спрятал письмо в карман брюк, дважды хлопнул по нему для надежности и встал из-за стола.

Морин наверху тихо прикрыла за собой дверь спальни Дэвида и постояла, вдыхая его запах. Затем раскрыла синие шторы, которые всегда задергивала на ночь, и проверила, не скопилась ли пыль на кромке тюля, касавшейся подоконника. Протерла посеребренные рамки выпускной кембриджской фотографии Дэвида и еще одной рядом, черно-белой, снятой во младенчестве. Морин поддержала в этой комнате порядок, потому что постоянно ждала сына и не знала, когда именно он вернется. Какой-то частью души она не переставала надеяться. Мужчинам невдомек, что значит быть матерью. За ребенка всегда переживаешь и любишь ничуть не меньше, даже когда он уже взрослый. Она вдруг вспомнила про Гарольда, про его розовое письмо и пожалела, что не может сейчас поговорить с сыном. Морин вышла из спальни так же неслышно, как и вошла, и отправилась снимать белье с постелей.

Гарольд Фрай вынул из ящика буфета несколько листов «Базилдон бонда»[2] и выбрал одну из шариковых ручек Морин. Но какие слова подыскать для умирающей от рака женщины? Ему хотелось донести до нее, как сильно он сострадает ей, но написать «соболезную», как на открытках из магазина, высылаемых уже после, так сказать, прискорбного события, было бы неуместным. К тому же казалось слишком формальным, будто отписка с его стороны.

Гарольд вывел было: «Дорогая мисс Хеннесси, от всей души надеюсь, что Ваше состояние улучшится», но, отложив ручку и внимательно перечитав послание, ощутил всю его неловкость и фальшь. Он скомкал лист и начал снова. Гарольд никогда не блистал красноречием, а теперь его чувства были столь безмерны, что трудно было выразить их в словах, но даже если бы это ему удалось, вряд ли пристало обращаться с ними к человеку, которому за двадцать лет не написал ни строчки. Вот если бы Куини оказалась на его месте, она бы точно не сплоховала.

— Гарольд!

Оклик жены застал его врасплох: он думал, что Морин наверху, начищает что-нибудь или разговаривает с Дэвидом. Она так и не сняла резиновых перчаток.

— Пишу Куини весточку.

— Весточку?

Морин частенько повторяла за ним слова.

— Да. Подпишешь от себя?

— Думаю, не стоит. Наверное, это будет слишком — подписываться под посланием незнакомому человеку.

Хватит беспокоиться об изяществе слога. Нужные слова сами собой сложились в его голове в простой текст: «Дорогая Куини, спасибо за письмо. Очень тебе сочувствую. Твой С наилучшими пожеланиями, Гарольд (Фрай)». Немного пресно, но сойдет. Вложив листок в конверт, он быстро его запечатал и надписал сверху адрес хосписа святой Бернадины.

— Сбегаю к почтовому ящику.

Часы показывали одиннадцать. Гарольд снял непромокаемую куртку с крючка, куда просила ее вешать Морин. Из двери в нос ему ударило теплым просоленным воздухом, но не успел Гарольд переступить левой ногой через порог, как рядом возникла жена.

— Ты надолго?

— Только туда и обратно.

Она неотрывно глядела на него зелеными, болотного оттенка глазами, приподняв хрупкий подбородок. Ему захотелось сказать ей что-нибудь, но он не нашелся, что именно, — по крайней мере, чтобы что-то изменить по существу. Как хорошо было бы обнять ее, как в прежние времена, положить голову ей на плечо и так замереть.

— Пока, Морин!

И осторожно, чтобы не хлопнуть, он закрыл за собой входную дверь.

Дома по Фоссбридж-роуд, выстроенные на холме, занимали, как любили отмечать агенты по продаже недвижимости, возвышенное положение, откуда открывался вид на весь Кингсбридж и даже на его окрестности. Их палисадники тем не менее сбегали под уклон под чересчур заметным углом, и растения в них так отчаянно цеплялись за бамбуковые подпорки, словно от этого зависела их жизнь.

Гарольд спустился по крутой бетонной дорожке к тротуару куда поспешнее, чем ему хотелось, заметив по пути пять новых проросших одуванчиков. Может, после обеда стоит обработать «Раундапом»[3]. Все же какое-то занятие…

Сосед, едва заприметив Гарольда, помахал ему и направился к смежной изгороди. Рекс был невысоким человечком с аккуратными ножками, маленькой головой и шарообразным туловищем посередине. Гарольд иногда всерьез опасался, что, если Рекс ненароком упадет, его будет невозможно остановить и он, словно бочонок, покатится с откоса. Рекс уже полгода, как овдовел — примерно тогда же, когда Гарольд вышел на пенсию. После смерти Элизабет он то и дело заводил беседы о том, как тяжела жизнь, и мог вести их часами.

«Надо хотя бы выслушать человека», — говорила мужу Морин, хотя Гарольд не мог понять, имела ли она в виду под этим «надо» его самого или вообще кого угодно.

— На прогулку? — уточнил Рекс.

Гарольд выбрал для ответа шутливый тон, безотказный, по его мнению, в тех случаях, когда не было времени и желания застревать надолго.

— Вам ничего не надо отправить, старина?

— Мне никто не пишет. С тех пор, как не стало Элизабет, мне шлют одни рекламки.

Он устремил взгляд в пространство, и Гарольд тут же смекнул, какой оборот обещает принять разговор. Он перевел глаза на небо, подернутое тончайшей, словно папиросная бумага, облачной дымкой.

— Чудесная выдалась погодка.

— Чудесная, — согласился Рекс.

Он помолчал и, чтобы заполнить паузу, вздохнул.

— Элизабет любила солнышко.

Снова помолчали.

— Удачный день для косьбы, Рекс.

— Очень даже удачный. Вы, Гарольд, отправляете траву на компост? Или мульчируете?

— От мульчирования, мне кажется, мусора многовато. И к обуви липнет, а Морин не любит, если я вдруг натопчу в доме.

Гарольд посмотрел на свои тапочки для парусного спорта и мысленно спросил себя, зачем их носить тому, кто вовсе не собирается ходить под парусом.

— Ну, ладно, мне пора. Хочу успеть к полдневной выемке.

И, помахивая конвертом, Гарольд вышел на тротуар.

Он впервые в жизни почувствовал разочарование оттого, что почтовый ящик замаячил впереди слишком скоро. Гарольд попробовал с ним разминуться, перейдя на другую сторону улицы, но ящик никуда не делся и по-прежнему ждал его на углу Фоссбридж-роуд. Гарольд поднес к прорези письмо к Куини и отчего-то замешкался. Он обернулся и понял, до чего же короток оказался проделанный путь.

Оштукатуренные особнячки на их улице различались оттенками желтого, розового и голубого. У некоторых еще с пятидесятых годов сохранились островерхие крыши с декоративными перекладинами, образующими полусолнце, другие обзавелись крытыми шифером надстройками, третьи претерпели полную реконструкцию в стиле швейцарских шале. Гарольд с Морин переехали сюда сорок пять лет назад, как только поженились. На первый взнос ушли все его сбережения, не осталось даже на покупку мебели и штор. Они не заводили близких знакомств, одни соседи постепенно сменялись другими, а Гарольд с Морин как жили, так и жили. Когда-то они держали овощные грядки, а рядом с домом вырыли декоративный пруд. Каждое лето готовили чатни[4], а Дэвид разводил серебристых карасей. Позади дома стоял пахнущий удобрениями сарай, в котором на высоких крюках висели садовые инструменты, мотки шпагата и веревки. Но и от них давным-давно ничего не осталось. Даже школу сына, до которой от их порога было рукой подать, теперь срыли бульдозером и на ее месте возвели район недорогого жилья — полсотни кричаще-ярких разноцветных домиков, освещаемых уличными фонарями в духе георгианских газовых рожков.

Гарольд мысленно вернулся к своему посланию к Куини и устыдился его жалких слов. Он представил себе, как сейчас вернется домой, где Морин зовет к себе Дэвида и где ничего не поменялось, кроме того, что Куини умирает в Берике, и его словно захлестнуло волной. Письмо застыло в темной пасти почтового ящика. Гарольд не мог просто так с ним расстаться.

— В конце концов, — вслух проговорил он, хотя поблизости не было ни души, — день сегодня отличный.

Никаких дел у него нет. Вполне можно прогуляться и до соседнего. И, чтобы не передумать, Гарольд поспешно свернул с Фоссбридж-роуд.

К скоропалительным решениям Гарольд не привык. Это сразу пришло ему на ум. После выхода на пенсию дни тянулись за днями, не принося никаких изменений — он только раздавался в талии да лысел понемногу. Ночами он спал неважно, а то и вовсе не мог уснуть. Однако, внезапно для себя очутившись у очередного столбика с почтовым ящиком, Гарольд вновь помедлил. Происходило что-то непонятное, а что, он и сам не мог понять, но, раз начав, уже не хотел останавливаться. На лбу выступили капельки пота, и кровь быстрее бежала по жилам от предвкушения. Если дойти сейчас до почтового отделения на Фор-стрит, то раньше завтрашнего дня его письмо не уйдет.

Гарольд двинулся дальше по улицам нового квартала. Солнце припекало ему затылок и плечи. Украдкой он бросал взгляды на окна домов и в некоторых не видел никого, а из других люди сами глазели на него, и Гарольд, чувствуя неловкость, торопился побыстрее пройти мимо. Порой в окнах он подмечал какой-нибудь неожиданный предмет: фарфоровую статуэтку, вазочку или даже тубу — доверчивые подобия самих жильцов, сторожевые вешки, выставленные ими на границе с внешним миром. Гарольд попытался представить себе, что узнает о них с Морин посторонний, проходящий мимо дома номер тринадцать по Фоссбридж-роуд, и с удивлением обнаружил, что из-за тюля на окнах не видно почти ничего. Он направился к пристани, ощущая подергивание в бедренных мышцах.

На море был отлив. Ялики, завалившись набок и обнажив просмоленные днища, торчали среди черной жижи, напоминавшей лунный ландшафт. Гарольд доковылял до свободной скамейки, потихоньку вынул из кармана письмо от Куини и развернул его.

Она помнила его. Все эти годы. А он жил себе и жил, как будто ее поступок ничего для него не значил. Он не попытался переубедить ее, не разыскал, даже не попрощался. Небо и пристань вдруг слились в одно туманное пятно: глаза Гарольда вновь наполнились слезами. Постепенно перед ним проступили расплывчатые очертания молодой женщины с ребенком. Оба держали перед собой что-то наподобие факелов — вероятно, рожки с мороженым. Женщина приподняла сынишку и усадила его на дальний конец скамейки.

— Хорошая погодка, — заметил Гарольд, опасаясь, как бы его плаксивый голос не приняли за старческую слабость.

Женщина ничего не ответила, даже не посмотрела на него. Склонившись к детскому кулачку, она слизала с рожка глянцевитый потек от растаявшего мороженого. Малыш тихо и сосредоточенно наблюдал, почти слившись с ней личиком в единое существо.

Гарольд попытался припомнить, доводилось ли ему сидеть с Дэвидом на набережной и есть мороженое. Он не сомневался, что такое наверняка бывало, но, перетряхивая память, он убедился, что не так-то просто извлечь оттуда что-то подобное. Пора идти. Надо отправить письмо.

Конторские служащие хохотали, расположившись с пивными кружками у паба «Старая гавань», но Гарольду не было до них никакого дела. Одолевая крутой подъем Фор-стрит, он размышлял о матери, настолько поглощенной своим сынишкой, что она ничего не замечала вокруг. Ему вдруг подумалось, что Морин, а не он разговаривает с Дэвидом и пересказывает ему все семейные новости. Морин и раньше писала сыну от имени их обоих и подписывалась за Гарольда («Папа») на поздравительных открытках. И опять же Морин подыскала дом престарелых для отца Гарольда. Сам собой напрашивался вывод, — это пришло ему в голову, когда он нажимал кнопку перехода-«пеликана» — не она ли, в сущности, и есть сам Гарольд.

«Кто же тогда я?»

Он, не задерживаясь, прошел мимо почтового отделения.

2. Гарольд, девушка с автозаправки и вопрос веры

Гарольд почти добрался до верхней оконечности Фор-стрит. Миновал здание закрытого ныне «Вулворта»[5], злого мясника («Он бьет свою жену», — утверждала Морин), доброго мясника («От него ушла жена»), часовую башню, городскую бойню, за ней конторы «Саут-Хэмс газет» и очутился у последнего на улице магазинчика. Икры ног ныли при каждом шаге. Устье реки у него на спиной сияло на солнце, словно начищенный оловянный лист, яхты издали походили на белые крапинки. У бюро путешествий Гарольд задержался, чтобы, не привлекая внимания, перевести дух, и встал у витрины, притворившись, будто интересуется горящими турами. Бали, Неаполь, Стамбул, Дубай… Его мать когда-то с упоением мечтала, как чудесно было бы сбежать в те страны, где растут тропические деревья, а женщины втыкают в волосы цветы, поэтому уже ребенком он подсознательно перестал доверять незнакомому миру за привычными пределами. Ничего, в принципе, не изменилось с тех пор, как он женился на Морин и у них родился Дэвид. Каждый год они отправлялись в Истборн и проводили две недели на одной и той же базе отдыха. Вдохнув несколько раз поглубже, чтобы унять сердцебиение, Гарольд направился дальше, на север.

Магазинчики сменились жилыми домами, выстроенными из розовато-серого девонширского камня. Некоторые были окрашены, другие облицованы плиткой и снабжены аппендиксами задних пристроек. Набирали цвет магнолии; их нарядные белые звездочки сидели прямо на голых, будто общипанных, ветках. Был уже час дня: к полуденной выемке он опоздал. Надо купить что-нибудь и заморить червячка, а потом уже искать ближайший почтовый ящик. Выждав промежуток в потоке машин, Гарольд перешел на другую сторону, к автозаправочной станции, где дома кончались и дальше расстилались поля.

За кассой зевала девушка. На табличке ее красного халата, накинутого поверх футболки и брюк, значилось: «Рады помочь». Немытые волосы сосульками свисали по обеим сторонам ее лица, сквозь них торчали уши, а угреватая кожа была до того бледной, словно девушку долго держали взаперти. Гарольд спросил, есть ли у нее легкие закуски, но девушка не знала, что это такое. Она приоткрыла рот, да так и застыла, забыв его захлопнуть. Гарольд даже обеспокоился, как бы перемена ветра не вынудила ее и дальше стоять за прилавком с разинутым ртом.

— Что-то перекусить, — пояснил он. — Чтобы утолить голод.

В ее глазах мелькнула искра понимания:

— А, вам гамбургер!

Она сонно потащилась к холодильнику и показала Гарольду, как разогреть в микроволновке «Барбекю чиз бист» с картофелем фри.

— Скажите на милость! — удивился Гарольд, глядя вместе с девушкой, как гамбургер вращается за стеклом в контейнере. — Я и не подозревал, что на заправке можно нормально поесть.

Девушка вынула гамбургер из микроволновки и подала Гарольду пакетики с кетчупом и соевым соусом.

— За бензин сразу посчитать? — спросила она, неспешно вытирая маленькие, словно детские, ручки.

— Нет-нет, я так, случайно зашел. Я пешком.

— А, — произнесла она.

— Иду отправить письмо одной моей давней знакомой. К несчастью, выяснилось, что у нее рак.

Гарольд вдруг осознал, что не смог с ходу выговорить ужасное слово и даже понизил перед ним голос. Более того, пальцами он изобразил неопределенного вида комочек. Девушка кивнула.

— У моей тети был рак, — сказала она. — Я просто хочу сказать, что он повсеместно.

Она пробежалась глазами по магазинным полкам, словно давая понять, что рак притаился даже за атласами автодорог и полиролью «Тертл Вакс».

— Но вы все равно должны надеяться на лучшее.

Гарольд перестал жевать гамбургер и промокнул рот бумажной салфеткой.

— На лучшее?

— Нужно верить. Я так считаю. Медицина и всякие лекарства тут ни при чем. Просто нужно верить, что человеку полегчает. Человеческий разум на такое способен, что и представить невозможно. В общем, если у вас есть вера, для вас нет ничего невозможного.

Гарольд благоговейно воззрился на девушку. Неведомо как, но она вдруг оказалась в полосе света, словно солнце нарочно передвинулось на нее, ее лицо и волосы озарились ярким сиянием. Вероятно, он смотрел чересчур пристально, потому что девушка пожала плечами и прикусила нижнюю губу.

— Я болтаю ерунду, да?

— Что вы, что вы! Вовсе нет. Наоборот, так интересно. Но я, видите ли, как-то всегда был не в ладах с религией.

— Тут дело не в религии. Я хотела сказать — верить в то, что вы не до конца понимаете, и добиваться любой ценой. Не сомневаться, что можете изменить что-то очень важное.

Она намотала на палец прядь волос. Гарольду пришло в голову, что он еще ни разу не встречался с такой простодушной убежденностью, к тому же у столь юной особы; ее доводы показались ему неопровержимыми.

— И что, ей полегчало? Вашей тете? Потому что вы на это надеялись?

Девушка так быстро накручивала на палец колечко из волос, будто оно невзначай прилипло к коже.

— Она сказала, что одна только эта надежда ее и поддерживала…

— Здесь работает хоть кто-нибудь? — выкрикнул у прилавка человек в светлом полосатом костюме.

Он бренчал о прилавок ключами от машины, хронометрируя потраченное впустую время. Девушка вернулась к кассе, где «полосатый» демонстративно поглядывал на часы. Он поднял руку, согнув запястье, и ткнул в циферблат:

— Через полчаса я уже должен быть в Эксетере!

— Бензин? — спросила девушка, занимая привычное место перед стеллажом с сигаретами и лотерейными билетиками.

Гарольду хотелось еще раз встретиться с ней взглядом, но она больше не смотрела в его сторону, снова поскучнев и потускнев, как будто никакого разговора о тете между ними не было и в помине.

Гарольд оставил деньги за гамбургер на прилавке и направился к двери. Вера? Кажется, так она сказала? Гарольд нечасто слышал это слово, и звучало оно удивительно. И хотя он не знал в точности, что девушка понимает под верой и осталось ли в мире хоть что-нибудь, во что верит он сам, все же она права. Это слово резонировало в его мозгу с ошеломляющей настойчивостью. В свои шестьдесят пять он уже успел почувствовать приближение осложнений: плохо гнущиеся суставы, занудный звон в ушах, слезящиеся от малейшего ветерка глаза, колющие боли в груди — предвестники более опасных недугов. Но откуда нахлынула эта волна чувств, заставившая все тело содрогнуться от притока потаенных сил? Гарольд свернул к шоссе А-381, в который раз дав себе слово, что следующего почтового ящика ни за что не пропустит.

Кингсбридж понемногу оставался позади. Бывшая улица превратилась в односторонний проезд, вскоре лишившийся даже асфальта. Ветки боярышника, усыпанные остроконечными бутончиками и распустившимися пушистыми соцветиями, нависали над ним, образуя подобие туннеля. Гарольду то и дело приходилось отступать прямо в их гущу, спасаясь от проезжавших машин. Среди водителей попадались одиночки, вероятно, служащие, предположил Гарольд, судя по их застывшим физиономиям, будто из них напрочь выдавили всякую способность радоваться. Встречались и женщины с детьми — тоже с признаками усталости на лицах. Даже пожилые пары, вроде него с Морин, казались какими-то оцепенелыми. У Гарольда мелькнула было мысль проголосовать, но он ее отбросил. Из-за напряженной ходьбы он дышал с присвистом, и ему не хотелось лишний раз никого беспокоить.

Позади него раскинулось море, а впереди простирались холмы и голубели вдали очертания Дартмурской возвышенности. А что там, за ними? Блэкдаунские высоты, Мендипова гряда, Малверны, Пеннинские горы, Йоркширский дол, Чевиот и потом Берик-на-Твиде.

Но вот на другой стороне дороги возник почтовый ящик и, в небольшом отдалении от него, телефонная будка. Поход Гарольда на этом заканчивался. Он уже еле волочил ноги. По пути ему встретилось столько ящиков, что он сбился со счета, — и это не считая двух фургончиков «Ройял мейл» и рассыльного на мотоцикле. Гарольд вдруг подумал о том, сколько всего в жизни он упустил зря. Милые улыбки, дружеские угощения порцией пива, люди и люди без числа — на стоянке у пивоварни, просто на улице — на которых он даже не взглянул. Бывшие соседи, новые адреса которых он не удосужился сохранить. Хуже того, сын, не желающий с ним разговаривать, и жена, чьих надежд он не оправдал. Гарольд вспомнил и отца в доме престарелых, и чемодан матери у дверей. А теперь, через двадцать лет, напомнила о себе женщина, поступившая когда-то как настоящий друг. Выходит, вот как оно бывает? В тот самый момент, когда он решился что-то изменить, оказывается, что уже слишком поздно? И жизнь в конечном счете придется сдать без боя, все равно ведь ее обломки, сказать по правде, ничего не стоят? Осознание собственной беспомощности навалилось на Гарольда тяжким грузом, и он разом ослабел. Нет, просто послать письмо недостаточно. Надо найти способ изменить что-то глобально. Он принялся нащупывать мобильник и тут же понял, что оставил его дома. С посмурневшим лицом, нетвердой походкой Гарольд вышел на дорогу.

Рядом завизжали тормоза, и микроавтобус вильнул в сторону. «Раздолбай хренов!» — выкрикнул водитель, но Гарольд его не слышал. Он невидящим взглядом скользнул по почтовому ящику и, достав письмо от Куини, поспешно открыл дверь телефонной будки.

На конверте он отыскал адрес и телефон, но его пальцы так тряслись, что ему едва удалось нажать нужные кнопки, вводя свой пин-код. Наконец из тягостного безмолвия до него донесся тональный сигнал. Меж лопаток Гарольда стекала струйка пота.

После десяти гудков раздался щелчок, и женский голос с заметным акцентом ответил:

— Хоспис святой Бернадины. Добрый день.

— Будьте добры, я хотел бы поговорить с одной пациенткой. Ее имя — Куини Хеннесси.

В трубке молчали. Гарольд добавил:

— Это очень срочно. Мне нужно убедиться, что с ней все хорошо.

Женщина издала непонятный звук, очень похожий на долгий вздох. Гарольд похолодел: Куини умерла, слишком поздно. Он приставил стиснутый кулак ко рту.

Голос произнес:

— Сожалею, но мисс Хеннесси сейчас спит. Передать ей что-нибудь?

По земле стремительно неслись легкие тени от облачков. Над далекими холмами висела светлая дымка — не сумерки, а следствие необъятности расстояния. Гарольд представил, как Куини дремлет сейчас на одной оконечности Англии, а сам он стоит на другой, в телефонной будке, а также все, что их разделяет, пока неизведанное и о чем можно только догадываться: дороги, поля, реки, леса, болота, горы и долы, и множество людей. Со всеми ими ему еще предстоит повстречаться на пути. Он ничего не обдумывал наперед и не рассуждал. Решение пришло само, вместе с картиной, возникшей в его воображении, и Гарольд даже рассмеялся его внешней простоте.

— Скажите ей, что Гарольд Фрай уже в пути. Ей теперь нужно только ждать. Понимаете, я иду ее спасти. Я буду идти и идти, а она пусть живет. Передадите?

Голос пообещал. Может быть, еще что-нибудь? Знает ли он часы приема, ограничения для парковки?

Гарольд повторил:

— Я не на машине. Я хочу, чтобы она жила.

— Простите, вы что-то сказали о вашей машине?

— Я иду пешком. Из Южного Девона до самого Берика-на-Твиде.

Послышался беспомощный вздох:

— Ужасная связь… Куда вы идете?

— Пешком! — заорал он в трубку.

— Ясно, — неторопливо произнесла женщина, словно делая себе на листке пометку. — Пешком. Я ей скажу. Еще что-нибудь передать?

— Я отправляюсь прямо сейчас. Пока я в пути, она должна жить. Пожалуйста, передайте ей, что на этот раз я ее не подведу.

Гарольд повесил трубку и вышел из кабинки. Сердце в груди колотилось так, словно оно слишком разрослось и ему не хватает там места. Дрожащими руками Гарольд отклеил клапан конверта и вынул листок с ответом. Приставив его к стеклянной стене кабинки, он наспех черкнул постскриптум: «Жди меня. Г.» — и опустил письмо, тут же забыв об его существовании.

Он пристально посмотрел на ленту убегавшей вдаль дороги, на суровую стену Дартмурской возвышенности, потом перевел взгляд на свои тапочки для парусного спорта и задался вопросом, что же такое, черт побери, он только что натворил.

Над его головой захохотала и захлопала крыльями чайка.

3. Морин и телефонный звонок

У солнечного дня имелись свои выгодные стороны: на свету лучше проступала пыль, а выстиранное белье сохло едва ли не быстрее, чем в сушильном барабане. Морин уже вымыла, вытерла и отполировала до блеска все поверхности в доме, истребив на них любые живые микроорганизмы. Она успела постирать и высушить простыни, нагладила их и перестелила постели — свою и Гарольда. Какое облегчение, что муж в это время не путался под ногами: за полгода, как он вышел на пенсию, он почти не выходил из дома. Но свершив наконец все подвиги по хозяйству, Морин вдруг забеспокоилась, а потом и встревожилась. Она позвонила Гарольду на мобильник, но знакомые переливы маримбы донеслись с верхнего этажа, а вслед за ними — его запинающийся голос на автоответчике: «Вы звоните на сотовый телефон Гарольда Фрая. Очень сожалею, но… он не может сейчас подойти». Долгая пауза посреди фразы наводила на мысль, что Гарольд отлучался за самим собой.

Часы показывали начало шестого. Непредсказуемость была не в характере Гарольда. Даже привычные звуки — тиканье часов в прихожей, гудение холодильника — раздавались в доме громче, чем всегда. Куда же он подевался?

Морин хотела отвлечься разгадыванием кроссворда в «Телеграфе»[6], но оказалось, что Гарольд уже вписал туда все легкие ответы. Неожиданно у нее промелькнула ужасная мысль. Морин представила себе, как Гарольд лежит посреди дороги с отверстым ртом. Такое бывало: у людей случался сердечный приступ, и их потом разыскивали по нескольку дней. Или, может, в конце концов подтвердились ее тайные опасения. Неужели Гарольд, вслед за своим отцом, не избежал Альцгеймера? Тот умер, не дожив и до шестидесяти. Морин кинулась за ключами от машины, на ходу всовывая ноги в туфли для вождения.

А затем ей пришло на ум, что Гарольд, быть может, задержался с Рексом. Обсуждают, наверное, стрижку газона или погоду. Смешной он все-таки, Рекс… Морин снова поставила туфли у входной двери, а ключи повесила обратно на крючок.

Затем она тихо отворила дверь в комнату, за годы супружества получившую название «лучшей». Входя в нее, Морин всякий раз не могла отделаться от ощущения, что хорошо бы накинуть кардиган. Когда-то здесь стоял большой стол и четыре стула с мягкими сиденьями; каждый вечер в комнате ужинали за бокалом вина. Все это лет двадцать как миновало. Стол теперь убрали, а на книжных полках пылились альбомы с фотографиями, которые никто не раскрывал.

— Где ты? — вслух спросила она.

Тюль на окнах создавал преграду между Морин и остальным миром, лишая его цвета и плоти, и она была этому только рада. Солнце уже клонилось к закату. Скоро должны зажечься фонари.

Зазвонил телефон. Морин бросилась в прихожую и рывком сняла трубку.

— Гарольд?

Долгое молчание.

— Это Рекс, Морин. Ваш сосед.

Морин стала беспомощно озираться. В спешке она оступилась, наткнувшись на какой-то угловатый предмет, вероятно, забытый на полу Гарольдом.

— Что случилось, Рекс? У вас опять закончилось молоко?

— Гарольд дома?

— Гарольд?

В голосе Морин сама собой пробилась визгливая нотка. Если он не с Рексом, то где же тогда?

— Да, конечно, дома, — ответила она тоном, совершенно ей не свойственным — надменно-удрученным, точь-в-точь какой был у ее матери.

— Я просто забеспокоился, не случилось ли чего. Я и не видел, как он возвратился с прогулки. Он ходил письмо отправлять.

В ее воображении вспышками пронеслись самые гибельные образы: «неотложка», полиция, сама Морин, держащая безжизненную руку мужа, и она не могла решить, нашла ли на нее внезапная дурь или она заранее прокручивает в голове наихудший исход, пытаясь предварить возможный удар. Она повторила, что Гарольд дома, и, не дожидаясь новых вопросов, повесила трубку. Ей тут же сделалось совестно. Семидесятичетырехлетний Рекс так одинок. И наверняка хотел, как лучше. Морин уже собралась ему перезвонить, но Рекс ее опередил: телефон затрезвонил прямо в руках Морин. Она ответила как можно невозмутимее:

— Рекс, добрый вечер.

— Это я…

Невозмутимый голос Морин сорвался на крик:

— Гарольд?! Ты где?

— Я на шоссе В-3196. У трактира в Лоддисвелле, — сообщил он на удивление довольным голосом.

От их дома до Лоддисвелла было почти пять миль. Значит, никакого приступа с ним не случилось, он не упал на дороге и не забыл, кто он такой. Возмущение Морин перевесило облегчение. Впрочем, почти сразу у нее забрезжила догадка:

— Ты там не пьешь случайно?

— Выпил лимонаду и чувствую себя превосходно. Давненько мне не было так хорошо. Я тут познакомился с отличным парнем, он продает спутниковые тарелки.

Он умолк, как будто готовясь сообщить нечто судьбоносное.

— Морин, я дал зарок идти. Пешком до Берика.

Она решила, что ослышалась.

— Пешком? До Берика-на-Твиде? Ты?

Гарольда ее вопросы почему-то ужасно развеселили.

— Да! Да! — фыркнул он в трубку.

У Морин пересохло в горле, а ноги едва не подкосились. С трудом обретая дар речи, она произнесла:

— Я что-то не до конца понимаю… Ты идешь навестить Куини Хеннесси?

— Я пойду туда пешком, и тогда она выживет. Так я ее спасу.

Колени у Морин сами собой подогнулись, и она поспешно оперлась ладонью о стенку.

— Вряд ли. Ты никого не можешь спасти от рака, Гарольд. Если только ты не хирург. Ты и хлеб-то не режешь, а больше крошишь. Просто смешно слушать.

Гарольд снова рассмеялся, как будто они говорили не о нем, а о ком-то постороннем.

— Я тут пообщался с девушкой с автозаправки — это она подала мне идею. Она-то как раз поверила, что ее тетя вылечится от рака, и та вылечилась! А еще она показала мне, как разогревать гамбургер. Представь себе, с корнишонами!

Гарольд так рьяно убеждал ее, что совершенно обескуражил. Морин даже бросило в жар.

— Гарольд, тебе уже шестьдесят пять. Ты дальше своей машины никуда не ходишь. И еще, если ты случайно не заметил, ты забыл дома мобильник.

Он хотел что-то ответить, но Морин не дала себя перебить:

— И где ты вообще собираешься ночевать?

— Не знаю. — Он больше не смеялся, а голос его заметно потускнел: — Но просто отправить ей письмо слишком мало. Прошу тебя, мне это очень нужно, Морин…

То, что Гарольд так по-детски упрашивает ее и в конце даже назвал по имени, будто оставляя за Морин право выбора, хотя он уже все для себя решил, переполнило чашу ее терпения. Она вскипела:

— Значит, Гарольд, ты направляешься в Берик. Что ж, раз тебе так приспичило… Хотела бы я посмотреть, как ты будешь одолевать Дартмур.

В трубке резко запикало, и Морин крепче стиснула ее в руке, словно цепляясь за самого Гарольда.

— Гарольд! Ты сказал, ты в трактире?

— Нет, в телефонной будке. Ну тут и вонища! Наверное, кто-то тут…

Его голос умолк. Все стихло.

Морин кое-как добралась до кресла в прихожей. Безмолвие в доме оглушило ее, как будто Гарольд и вовсе не звонил. Оно поглотило остальные звуки, и больше не было слышно ни тиканья часов, ни шума от холодильника, ни пения птиц в палисаднике. Морин ворочала в мозгу слова: Гарольд, гамбургер, пешком, пока среди них не высунулось еще два: Куини Хеннесси. Столько лет прошло… Где-то на самом дне встрепенулось давным-давно схороненное воспоминание.

Морин просидела так до темноты, пока вдали на холмах не зажглись фонари, сочась неоном, стекавшим в янтарные озерца во мраке ночи.

4. Гарольд и постояльцы гостиницы

Гарольд Фрай был долговязый человек, шагавший по жизни, втянув голову в плечи, как будто опасался удариться головой о низкую притолоку или получить щелчок бумажным катышком, запущенным неизвестным злоумышленником. Когда он появился на свет, мать посмотрела на врученный ей сверток и пришла в ужас. Она была совсем молода, ее губки напоминали бутон пиона, а муж, до войны представлявшийся сущей находкой, впоследствии ей таким уже не казался. Никакого ребенка она не хотела и не знала, что с ним делать. Мальчик скоро сообразил: чтобы как-то удержаться на плаву, надо оставаться в тени, притвориться, будто тебя тут и вовсе нет. Иногда он играл с соседскими детьми, но больше подглядывал за ними исподтишка. В школе Гарольд так старательно тушевывался, что часто сходил за тупицу. Уйдя в шестнадцать лет из дому, он начал самостоятельную жизнь, пока однажды вечером на танцах не встретился глазами с Морин и не влюбился без памяти. В Кингсбридж молодоженов привела работа в пивоваренной компании.

Сорок пять лет Гарольд проработал в одном и том же качестве — агента по сбыту. Он никогда не выставлялся, работу свою выполнял незаметно, но добросовестно, не добиваясь ни внимания начальства, ни продвижения по службе. Его товарищи по работе не отказывались от коммивояжерства и от высоких должностей, а Гарольд был доволен тем, что есть. Он так и не завел себе ни друзей, ни врагов, а перед выходом на пенсию попросил не устраивать торжественных проводов. Одна девушка из управления все же предложила быстренько устроить по этому случаю складчину, но лишь немногие в коллективе близко общались с Гарольдом. Кто-то припомнил, будто однажды он попал в какой-то переплет, но в чем суть дела, никто не знал. Последний его рабочий день выпал на пятницу, и, вернувшись домой, Гарольд мог предъявить жене в качестве поощрения за многолетний, занявший большую часть жизни труд лишь богато иллюстрированный «Путеводитель автолюбителя по Великобритании» и ваучер для покупок в «Трэшерс»[7]. Книгу поставили в «лучшей» комнате на полку рядом с прочими ненужными вещицами, на которые никто не удосуживался даже взглянуть. Ваучер так и остался лежать в конверте: Гарольд не брал в рот спиртного.

Он внезапно пробудился от сосущего голода. За время сна матрац не только отвердел, но и успел сползти в сторону, а поперек ковра на полу пролегла полоска света. Что такое Морин сотворила со спальней, если окна оказались на другой стене? И что она сделала с обоями — на них там и сям вдруг появились цветочки? И только тут Гарольд вспомнил, что заночевал в небольшой гостинице к северу от Лоддисвелла и что он идет пешком в Берик, чтобы Куини Хеннесси могла жить дальше.

Гарольд и сам прекрасно отдавал себе отчет в том, что его затея грешит массой непродуманных деталей. У него не было ни подходящей обуви, ни компаса, не говоря уже о карте или смене белья. Хуже всего в его походе, как ни странно, дело обстояло с самим походом. Гарольд не подозревал, что предпримет его, пока не пустился в путь. И даже если оставить в стороне непродуманные частности, у него не было никакого четкого плана. Девонширские дороги он знал неплохо, поэтому решил просто-напросто держать курс на север.

Гарольд взбил обе подушки и, опершись о них, сел на кровати. Левое плечо ныло, но в общем и целом он чувствовал себя отдохнувшим. Уже много лет он так хорошо не высыпался, и его не тревожили сны, обычно приходившие к нему под покровом ночи. Стеганое одеяло на постели было сшито из той же цветастой материи, что и шторы, а под старинным обшарпанным сосновым шкафом притулились тапочки для парусного спорта. В дальнем углу номера размещалась под зеркалом маленькая раковина. На широком кресле, обитом вылинявшим синим бархатом, словно укор, лежали скромной кучкой брюки, рубашка и галстук Гарольда.

Перед глазами вдруг всплыла картина — дом его детства и разбросанные где попало мамины платья. Гарольд и сам не знал, откуда явилось это воспоминание. Он перевел взгляд на окно, пытаясь подумать о чем-то таком, что пресекло бы происки его памяти. Интересно, Куини уже знает, что он идет к ней? Может быть, она как раз сейчас об этом думает…

Позвонив в хоспис, Гарольд пустился преодолевать подъемы и изгибы шоссе В-3196. Непреклонный в своем решении, он миновал множество полей, строений, деревьев, перешел мост через реку Эйвон, а мимо него все это время нескончаемым потоком неслись машины. Ничего из увиденного он конкретно не запоминал, радуясь лишь, что каждая оставшаяся позади веха сокращает расстояние между ним и Бериком. По пути он иногда делал остановки, чтобы справиться с одышкой. Несколько раз приходилось поправлять обувь и вытирать лоб. В Лоддисвелле он зашел в паб утолить жажду, там-то и разговорился с распространителем спутниковых антенн. Когда Гарольд поведал ему о своем намерении, парень так поразился, что от души хлопнул собеседника по спине и призвал всех в пабе послушать его историю. Гарольд выдал им наикратчайшую версию своего замысла: «Я хочу пересечь пешком всю Англию отсюда и до Берика!» Торговец антеннами восторженно взревел: «Вот молодчина!» — и Гарольд, окрыленный его похвалой, кинулся к телефонной будке позвонить жене.

Как было бы здорово, если бы она повторила те же слова… «Вряд ли…» Морин могла возразить, как отрезать, когда он только еще намеревался что-то сказать.

После разговора с ней шаги его словно отяжелели. Нельзя было упрекать Морин за такое отношение к нему, хоть он ей и муж, но Гарольду все равно было неприятно. Он добрел до небольшой гостиницы с накренившимися пальмами, словно их пригнули к земле береговые ветра, и справился, есть ли свободный номер. Разумеется, он привык спать один, но ночлег в гостинице был для него в новинку; даже пока работал, Гарольд приходил домой еще до темноты. Едва успев лечь и сомкнуть веки, он почти сразу же провалился в забытье.

Гарольд оперся спиной о мягкую спинку кровати, согнул левое колено и, крепко обхватив обеими руками лодыжку, потянул ногу на себя, стараясь не потерять равновесия и не опрокинуться. Для более пристального осмотра он нацепил очки для чтения. Пальцы были гладкими и бледными. Подушечки и места вокруг ногтей на ощупь показались ему слегка чувствительными, а на пятке наметился волдырь, но, принимая в расчет свой возраст и отсутствие тренировки, он испытал тихую гордость за себя. Затем так же неспешно, но тщательно Гарольд обследовал и правую ногу.

— Неплохо, — заключил он.

Немного пластыря, плотный завтрак, и он снова готов в путь. Гарольд представил себе, как сиделка сообщает Куини о его походе и что ей теперь надо жить любой ценой. Перед его глазами вдруг возникло ее лицо, словно Куини сидела прямо напротив: темные глаза, маленький рот, крутые черные кудри. Ее образ поразил Гарольда своей живостью, и его даже удивило, почему он до сих пор в постели. Надо идти в Берик. Гарольд спустил ноги с кровати и энергично встал на ковер.

О-е-ей! Снизу в правую икру выстрелило резкой спазматической болью, словно он наступил на оголенный провод. Гарольд поспешно убрал ногу обратно под одеяло, но так стало еще хуже. Ну и что теперь делать? Подогнуть пальцы? Или ступать только на пятку? Он кое-как вылез из-под одеяла и, пританцовывая и морщась, со стонами проковылял к окну. Морин права: счастье, если он доберется хотя бы до Дартмура.

Уцепившись за подоконник, Гарольд Фрай взглянул на проходящую внизу дорогу. Уже настал утренний «час пик», и машины проносились мимо, устремляясь в сторону Кингсбриджа. Гарольду представилось, как на Фоссбридж-роуд жена сейчас готовит завтрак, и у него мелькнула мысль: не вернуться ли домой? Тогда можно будет захватить мобильник, взять с собой кое-какие вещички… Не мешало бы посмотреть в Интернете АА-атлас[8], заказать в дорогу самое необходимое… И в том путеводителе, что ему подарили к пенсии и который он ни разу не раскрывал, наверняка найдутся полезные рекомендации. Но планирование маршрута подразумевало глубокомысленный подход к делу и отсрочку, а ни на то, ни на другое времени не оставалось. К тому же Морин лишний раз озвучила бы ему ту истину, которую сам Гарольд старательно обходил стороной. Давно прошли времена, когда он мог надеяться на ее помощь, ободрение или иную поддержку в том же духе. Нежная, хрупкая голубизна неба за окном была усеяна белыми хлопьями облачков, золотистое марево заливало верхушки деревьев. Их ветви, омываемые бризом, манили его в дорогу.

Гарольд знал, что стоит ему только вернуться домой и заглянуть в атлас, и он ни в жизнь не тронется в Берик. Он поспешно умылся, оделся, повязал галстук и двинулся на запах бекона.

У дверей комнаты для завтрака он помедлил, надеясь, что никого там не застанет. С Морин они могли часами не проронить ни слова, но ее молчание было сродни стенам, которые никуда не денутся, даже если ты на них практически не смотришь. Гарольд нерешительно взялся за дверную ручку. Ему сделалось неловко оттого, что, проработав много лет на пивоварне, он по-прежнему терялся среди посторонних людей.

Он рывком распахнул дверь. Взглянуть на него обернулись разом столько голов, что Гарольд так и застыл, уцепившись за ручку. В комнате завтракала молодая супружеская пара, судя по одежде, отпускники, две пожилые дамы, обе в сером, и бизнесмен, читавший газету. Оставались незанятыми всего два столика: один в центре, а другой в дальнем углу, рядом с папоротником в горшке на подставке. Гарольд негромко кашлянул.

— Добрейшего вам утречка, — сказал он.

Он и сам не знал, почему так выразился — в нем не было ни капли ирландской крови. Это его бывший босс, мистер Напьер, любил завернуть что-нибудь этакое. В нем ирландской крови тоже не было ни капли, но он любил насмешничать.

Постояльцы гостиницы согласились, что утро и вправду выдалось чудесное, и вновь принялись за свой английский завтрак. Гарольда смутило, что он стоит у всех на виду, но и присесть без приглашения, по его мнению, было бы неприлично.

Сквозь хлопающие барные створки, над которыми висела ламинированная табличка «Кухня. Не входить», в зал влетела официантка в черной юбке и топике. Ее темно-рыжие волосы были слегка взбиты, как это умеют делать женщины. Морин не утруждала себя укладкой. «Некогда наводить красоту», — ворчала она себе под нос. Официантка подала яйца-пашот дамам в сером и спросила:

— Вам полный завтрак, мистер Фрай?

Гарольд вдруг вспомнил и устыдился: вчера вечером эта самая женщина проводила его до номера. Это ей в порыве восторга и изнеможения он признался, что идет в Берик. Хорошо, если она уже забыла… Он попытался выговорить: «Да, пожалуйста», — но никак не мог заставить себя поднять на нее глаза и дрожащим голосом пролепетал какую-то невнятицу.

Она указала ему на столик в центре зала, которого Гарольду как раз хотелось избежать, и, двинувшись к нему, он внезапно сообразил, что странный кисловатый запашок, липнувший к нему еще с лестницы, в действительности исходит от него самого. Ему захотелось немедленно кинуться наверх, в свой номер и хорошенько отскрести себя с ног до головы, но это было бы неучтиво, тем более теперь, когда его пригласили сесть. Он повиновался.

— Чай? Кофе? — спросила официантка.

— Да, пожалуйста…

— И то и другое? — уточнила она, терпеливо глядя на Гарольда.

Теперь у него появилось целых три повода для беспокойства: даже если женщина к нему не принюхивалась и не помнила об его походных настроениях, она могла подумать, что он по старости выжил из ума.

— Будьте любезны чаю, — произнес Гарольд.

К его облегчению, официантка кивнула и скрылась за своими хлопающими створками. В зале на некоторое время воцарилось молчание. Гарольд поправил галстук и сложил руки на коленях. Если посидеть вот так, тишком, может, и пронесет…

Две серые дамы завели разговор о погоде, но Гарольд не был уверен, общаются ли они только меж собой или со всеми присутствующими. Ему не хотелось показаться невежливым и еще меньше — быть уличенным в подслушивании, поэтому он напустил на себя серьезный вид и принялся изучать табличку на столе с надписью «Не курить», а затем ту, что висела у окна: «Просим уважаемых гостей воздержаться от звонков по мобильному телефону». Гарольду даже стало любопытно, что же здесь такое творилось, если владельцы сочли необходимым запретить столько всего разом.

Официантка принесла чайник и молоко. Он молча смотрел, как она наливает ему чай.

— Хорошо, хоть с погодой вам повезло, — заметила она.

Значит, не забыла. Гарольд глотнул чаю и обжегся. Официантка все не уходила.

— И часто вы такое проделываете? — поинтересовалась она.

Гарольд заметил, что в комнате повисла напряженная тишина, отчего вопрос женщины прозвучал чересчур громко. Он украдкой глянул на остальных завтракающих — все они застыли в ожидании. Даже папоротник в горшке — и тот как будто затаил дыхание. Гарольд едва заметно покачал головой. Он надеялся, что теперь официантка отойдет к кому-нибудь другому, но у всех здесь, по-видимому, была только одна забота — разглядывать Гарольда. В раннем детстве он так боялся чужого внимания, что ходил крадучись, словно тень. Он наблюдал, как мать красит губы или рассматривает картинки в своем журнале о путешествиях, а она и не догадывалась о его присутствии.

— Если время от времени хоть немного не сходить с ума, на что тогда надеяться? — сказала официантка и слегка похлопала его по плечу.

Потом она наконец ретировалась на кухню сквозь запретные двери. Гарольд чувствовал, что стал центром общего внимания, хотя присутствующие никак этого не выказывали. Даже опуская чашку на блюдце, он будто глядел на себя их глазами и едва не вздрогнул от резкого звяканья. Запашок меж тем все усиливался, и Гарольд мысленно выбранил себя за то, что вечером не догадался прополоснуть носки под краном; Морин бы ни за что не забыла.

— Простите, я хотела вас спросить, — воскликнула одна из пожилых дам, обернувшись к Гарольду. — Нас с подругой страшно интересует ваша затея.

Дама была постарше Гарольда, высокая и элегантная, в тонкой блузке. Седые волосы уложены валиком на затылке. Гарольду подумалось, что и Куини, наверное, теперь уже поседела. Интересно, отрастила ли она волосы, как эта дама, или сделала стрижку, как Морин?

— Какое-нибудь ужасное сумасбродство? — полюбопытствовала дама.

Гарольд разубедил ее, мол, ничего подобного, но, к его смятению, в зале по-прежнему висело молчание.

Вторая дама, наоборот, была толстушкой с ниткой скатного жемчуга на шее.

— У нас весьма скверная привычка прислушиваться к чужим разговорам, — сообщила она и засмеялась.

— Хотя это и очень некрасиво с нашей стороны, — заверили они всех остальных.

Речь обеих была такой же громогласной и отшлифованной, как у матери Морин. Гарольд невольно наморщил лоб, пытаясь вычленить в ней гласные.

— Наверное, полет на воздушном шаре, — предположила одна.

— Или безумно дальний заплыв, — подхватила другая.

Все выжидательно поглядели на Гарольда. Он вздохнул. Если бы ему почаще приходилось слышать звучание собственного голоса, наверное, тогда бы ему было легче представить себя оратором, готовым встать и управиться со словами должным образом.

— Я иду пешком, — выдавил он. — Иду в Берик-на-Твиде.

— В какой Берик? На Твиде? — переспросила высокая дама.

— Но до него где-то около пятисот миль, — сказала ее подруга.

Гарольд не имел об этом понятия. Он пока не решался высчитывать расстояние.

— Да, — согласился он, — а то и больше, если держаться в стороне от М-5[9].

Молодой человек в углу покосился на бизнесмена, и его губы скривились в ухмылке. Гарольд невольно заметил это и расстроился. Конечно, они правы, а он смешон. Старичье на пенсии должно сидеть по домам.

— А вы долго тренировались? — не отступалась от него высокая дама.

Бизнесмен сложил газету и оперся на столик, ожидая ответа. У Гарольда промелькнула мысль, не соврать ли им, но в душе он знал, что так нельзя. Чувствовал он и то, что доброжелательность собеседниц выставляет его в еще более жалком свете, поэтому вместо уверенности ощущал только стыд.

— Я не турист. Меня что-то позвало, и я пошел. Это очень нужно одному человеку. У нее рак.

Молодые супруги воззрились на него в замешательстве, словно Гарольд вдруг перешел на иностранный язык.

— То есть вы идете с религиозной целью? — пришла на помощь полная дама. — Совершаете паломничество?

Она посмотрела на подругу. Та вполголоса запела «Доблестью заручись…»[10]. Понемногу ее высокий звонкий голос окреп, а впалые щеки порозовели. Гарольд снова терялся в догадках, поет ли она для всех или только для своей знакомой, но перебивать в любом случае было бы невежливо. Дама смолкла и улыбнулась. Гарольд тоже улыбнулся, но только из-за того, что не представлял, что говорят в таких случаях.

— А она, значит, в курсе, что вы идете? — задал вопрос мужчина, сидевший в углу.

На нем была «гавайка» с короткими рукавами, а руки и грудь покрывала кудрявая темная поросль. Он развалился на сиденье, откинувшись на спинку стула и раскачиваясь на его задних ножках — привычка, за которую Морин постоянно отчитывала Дэвида. Флюиды сомнений распространялись от него по всей комнате.

— Я передал ей сообщение по телефону. И написал письмо.

— И все?

— На другое времени как-то не хватило.

Бизнесмен циничным взглядом пригвоздил Гарольда к стулу. Ясно было, что Гарольд перед ним весь как на ладони.

— Помнится, два молодых человека тоже отправились из Индии с маршем мира, — начала полная дама. — Это было в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом. Они обошли все ядерные уголки планеты и несли с собой чай. Главам ядерных держав они предлагали, если те вдруг почувствуют, что уже готовы нажать красную кнопку, заварить чайку и поразмышлять.

Ее подруга просветленно покивала. Гарольду вдруг стало душно, воздух в комнате показался спертым, и нестерпимо захотелось выйти наружу. Он тихо поглаживал рукой галстук, словно убеждая себя в собственном присутствии, но все равно чувствовал себя абсолютно не в своей тарелке. «Все-таки он ужасный верзила», — отозвалась о нем однажды тетушка Мэй, как будто этот изъян подлежит исправлению, вроде текущего крана. Гарольд уже жалел, что заговорил с постояльцами о своем походе. И ему совсем не нравилось, что сюда примешали религию. Он не имел ничего против веры в Бога, но религия представлялась ему областью, где все остальные знают, как себя вести, а он нет. Ведь и он однажды обращался к вере, но не нашел в ней утешения. И вот теперь эти две благожелательные дамы взялись обсуждать буддистов и мир во всем мире, но Гарольд был бесконечно далек от всего этого. Он был пенсионером, которого позвало в путь письмо.

Он сказал:

— Когда-то очень давно мы с этой женщиной вместе работали. Моей обязанностью было проверять пабы, чтобы в них все шло нормально. А она работала в финансовом отделе. Иногда нас посылали проверять вдвоем, и я ее подвозил. — Его сердце так колотилось, что Гарольду едва не сделалось дурно. — Как-то раз она меня выручила, а теперь она при смерти. Я не хочу, чтобы она умерла. А хочу, чтобы жила.

Нагота этих слов так поразила Гарольда, словно на нем самом не оказалось одежды. Он уткнулся взглядом в колени, и в комнате повисло молчание. Гарольду хотелось как можно дольше удержать невольно пришедший на память образ Куини, но слишком уж усердно и пристально рассматривали его остальные постояльцы, сомневаясь в его, Гарольда, подлинности, и воспоминание тихо ускользнуло от него, совсем как живая Куини много лет назад. На миг он будто вновь увидел пустое место за ее рабочим столом и постоял возле, неизвестно чего ожидая и все еще не веря, что ее здесь нет и больше она не вернется. Голод у него прошел. Гарольд уже хотел выйти и глотнуть свежего воздуха, но в зал вихрем ворвалась официантка с горячим завтраком. Гарольд старательно принялся за него, но почти ничего не съел. Ломтик обжаренной ветчины и колбасу он раскрошил на мелкие кусочки и, выложив аккуратным рядком, спрятал под ножом и вилкой — тоже привычка Дэвида, — а потом удалился к себе.

Вернувшись в номер, Гарольд постарался разгладить на постели простыни и цветастое одеяло так, как это сделала бы Морин. Ему хотелось развеяться. У раковины Гарольд смочил волосы и пригладил их набок, затем указательным пальцем вычистил из зубов остатки пищи. В своем отражении в зеркале он приметил отцовские черты. Они проступали не только в голубизне глаз, но и в форме губ, немного выпяченных, как будто под нижней все время было что-то спрятано, и в ширине лба, когда-то прикрытого челкой. Гарольд всмотрелся пристальнее, изо всех сил надеясь обнаружить в себе и мать, но, кроме роста, она не оставила в нем никаких иных следов.

Гарольд был пожилой человек — вовсе не заправский ходок и уж тем более не паломник. Кого же он пытается одурачить? Всю свою сознательную жизнь он провел в четырех стенах. Его кожа, натянутая на кости и сухожилия, одрябла и напоминала мозаичный узор. Ему представилось множество миль, отделявших его от Куини, и пришло на ум напоминание жены, что он дальше своей машины никуда не ходил. Вспомнил Гарольд и зубоскала-«гавайца», и бизнесмена-скептика. Все они правы. Он ничегошеньки не смыслит ни в физической подготовке, ни в картах местности, ни даже в открытых пространствах. Надо заплатить по счету и сесть на автобус до Кингсбриджа. Он закрыл за собой дверь номера совершенно беззвучно, будто прощаясь с чем-то, едва только брезжившим впереди. Украдкой ступая по ковру, Гарольд так же бесшумно сошел вниз по лестнице.

Пока он убирал бумажник в задний карман, дверь комнаты для завтрака распахнулась, и из нее показалась официантка, а следом — две серые дамы и бизнесмен.

— А мы уже боялись, что вы ушли, — приглаживая рыжие волосы, сказала слегка запыхавшаяся официантка.

— Мы хотели пожелать вам доброго пути! — воскликнула полненькая дама.

— Очень надеюсь, что вы его преодолеете, — добавила ее высокая подруга.

Бизнесмен втиснул в ладонь Гарольда свою визитку:

— Если все же доберетесь до Гексэма, непременно ко мне загляните.

Они поверили в него. Увидели его тапочки для парусного спорта, выслушали его и сердцем и разумом приняли решение пренебречь внешним впечатлением и вообразить нечто большее, несравненно прекраснейшее, нежели всякая очевидность. Гарольду вспомнились недавние сомнения, и ему стало совестно.

— Вы так добры, — кротко вымолвил он.

Он пожал им всем руки и поблагодарил. Официантка приникла щекой к его щеке и чмокнула воздух за его ухом.

Вполне возможно, что бизнесмен вдогонку Гарольду фыркнул или даже состроил рожу. Гарольду показалось, что из столовой тоже донесся взрыв хохота, сменившийся приглушенным хихиканьем. Но он не стал на этом зацикливаться; он был так благодарен им всем, что, услышав, рассмеялся вместе с ними.

— Я зайду к вам в Гексэме, — пообещал он и, широко взмахнув рукой, зашагал к шоссе.

Позади осталась свинцовая морская гладь, а вдаль до самого Берика раскинулись просторы, за которыми снова лежало море. Гарольд пустился в путь, и в начале похода ему уже грезилось его окончание.

5. Гарольд, трактирщик и хозяйка с угощением

Стоял прекраснейший весенний денек. Дул слабый свежий ветерок, а вверху ярко синели небеса. Гарольд хорошо помнил, что у себя на Фоссбридж-роуд он недавно щурился сквозь тюль на деревья и кусты, и на фоне горизонта они проступали обглоданными скелетами; а теперь, когда он шел по дороге, на вольном воздухе, на что бы ни падал его взгляд: на поля, сады, деревья и изгороди — все вдруг бурно тронулось в рост. Сень ветвей над головой украсилась молодыми клейкими листочками. Он удивлялся желтым облачкам соцветий форсайтии, стелющимся побегам лиловой аубреции, молодой вербе, трепещущей, словно серебристый фонтан. Из почвы проклевывались первые картофельные ростки, а на крыжовнике и смородине колыхались гроздья крохотных соцветий, похожие на сережки Морин. От богатства и многообразия новой жизни у Гарольда закружилась голова.

Гостиница давно осталась позади, а машин на дороге встречалось мало, и ему пришло вдруг на ум, как он все-таки беззащитен — один-одинешенек, без мобильного телефона… Если он невзначай упадет или кто-нибудь выскочит из кустов и набросится на него, кто услышит его крики? Рядом затрещали ветви, и у Гарольда сердце ушло в пятки. Он поспешил ускорить шаг и, оглянувшись, заметил всего-навсего голубя, мостившегося в древесной кроне. Постепенно он выработал свой ритм движения и почувствовал себя увереннее. Под его ногами расстилалась Англия, и ощущение свободы, прорыва в неведомое так бодрило Гарольда, что он не мог удержаться от улыбки. Он был сам себе хозяин в этом мире, и ничто не могло воспрепятствовать ему или попросить подстричь газон.

Справа и слева за изгородями раскинулись поля. Ветерок взъерошил деревья в соседней рощице, и она стала похожа на хохолок. Гарольду вспомнились собственные непослушные юношеские вихры, которые он каждое утро укладывал коком с помощью геля. Теперь его путь лежал в Саут-Брент, где можно было остановиться на ночь в недорогой гостинице. Оттуда по шоссе А-38 он доберется до Эксетера. Гарольд не помнил в точности, сколько это получается миль, но в прежние времена на машине, чтобы добраться туда, он тратил никак не меньше часа и еще минут двадцати. Гарольд выбирал дороги-однопутки. Кусты обступали их по обочинам такой высокой и плотной стеной, что он шел будто по дну рва. Его поражало, до чего молниеносными и агрессивными кажутся автомобили, если сам не сидишь за рулем. Непромокаемую куртку Гарольд снял и нес, перекинув через руку.

Вместе с Куини он бессчетное число раз ездил по этой дороге, но пейзажа не запомнил. Вероятно, тогда его целиком поглощали мысли о работе, о том, чтобы приехать, куда назначено, точно в срок, и местность за окном машины смазывалась в сплошной зеленый поток, а все холмы казались на одно лицо. Зато при ходьбе пешком здешняя жизнь представала ему совершенно иной стороной. Просветы в насыпях круглились, то взбегая вверх, то опадая, там и сям прерываемые шахматной доской полей, разграфленной живым частоколом или чередой деревьев. Иногда Гарольд останавливался полюбоваться. У него спирало в груди от богатства окружавших его оттенков зелени. Некоторые были густыми, бархатистыми, почти черными, другие, совсем светлые, отливали желтизной. Солнечный луч выхватывал мелькнувшее вдалеке окно автомобиля или, может быть, дома, и этот отблеск вздрагивал среди холмов, словно упавшая звезда. Как же так вышло, что Гарольд никогда прежде не замечал ничего подобного? Бледные цветочки, названия которых он не знал, заполонили вместе с фиалками и примулами подножия изгородей. Он не ведал, глядела ли Куини в те поездки в окно машины и видела ли она всю эту красоту.

«В машине пахнет чем-то сладким, — принюхавшись, сказала однажды Морин. — Фиалковыми леденцами».

После того Гарольд стал возвращаться домой вечером с открытыми окнами.

Когда он доберется до Берика, он обязательно купит букет. Гарольд представил себе, как входит в двери хосписа, где Куини сидит в удобном кресле у залитого солнцем окна и ждет его появления. Медперсонал побросает все свои дела, чтобы проводить его взглядом, а пациенты будут ликовать, а может быть, даже захлопают в ладоши — и все из-за того, разумеется, что он проделал такой долгий путь; а Куини засмеется тихонько, как бывало прежде, и возьмет букет из его рук.

Морин когда-то любила вставлять цветущую веточку или осенний листок в петлицу на одежде. Такое случалось, наверное, сразу после их женитьбы. А бывало, если платье без пуговиц, она просто засовывала цветок за ухо, и лепестки сыпались ей на волосы. Забавно смотрелось… Гарольд давно и думать об этом забыл.

Притормозила и резко остановилась совсем рядом машина, оттеснив Гарольда в самую гущу крапивных зарослей. Опустилось стекло, и изнутри хлынула оглушительная музыка. Лиц Гарольд не разглядел.

— Пошел проведать подружку, дедуля?

Гарольд выставил вверх оба больших пальца, ожидая, пока они проедут. Ноги он успел обстрекать, и кожа на них зудела.

Он не спеша шел все дальше и дальше. Смирившись со своей тихоходностью, Гарольд целиком отдался радости движения. Горизонт вдалеке был похож на полоску, проведенную кистью, синевато-прозрачную, словно вода, без вкраплений домов и деревьев. Иногда он расплывался, как будто земля и небо просочились друг в друга и стали двумя половинками единого целого. Гарольд миновал два грузовика, застрявшие нос к носу, и их водителей, поглощенных спором о том, кому из них давать задний ход, чтобы пропустить другого. Его желудок взывал о пище. Гарольд вспомнил о недоеденном завтраке, и у него подвело живот.

На развязке «Калифорния-Кросс» он ради раннего ланча зашел в паб и выбрал в корзине готовых закусок два кругляша сандвичей с сыром. Трое мужчин, с головы до ног покрытых штукатурной пылью и потому похожих на привидения, обсуждали работы в ремонтируемом ими доме. Несколько пьянчужек оторвались от своих пинт, чтобы взглянуть на Гарольда, но эта дорожка никогда его не влекла, и, к счастью, он ни с кем здесь не был знаком. Забрав ланч и лимонад, он не мешкая направился к двери и, выйдя в пивной садик, зажмурился от атаки солнечных лучей. Едва он поднес ко рту стакан, как в рот потоком хлынула слюна, и, вонзив зубы в сандвич, Гарольд ощутил, как вкусовые сосочки его языка мощно взорвались от пикантности сыра и хлебной сладости, словно он насыщался впервые в жизни.

В детстве Гарольд старался есть как можно беззвучнее. Отец терпеть не мог слышать, как он жует. Иногда он молчал, лишь зажимая уши и закрывая глаза, будто сын воплощал для него головную боль, а бывало, обзывал Гарольда свинтусом. «Яблоко от яблони недалеко падает», — замечала ему мама, вывертывая из мундштука сигаретку. «Это все нервы», — слышал Гарольд от соседа. После войны многие начали чудачить. В детстве ему порой хотелось прикоснуться к отцу, постоять с ним рядом, чувствуя на плече тяжесть мужской руки. Он тогда был бы не прочь порасспросить о том, что же случилось еще до его рождения и почему папины руки дрожат, когда он берется за рюмку.

«Чего это пацан так пялится на меня?» — спрашивал иногда отец. Мама легонько щелкала его по костяшкам пальцев, словно прогоняя с них муху, и говорила Гарольду: «Ну, перестань, сынок. Иди, поиграй на улице».

Гарольд изумился тому, что до сих пор все это помнит. Наверное, все дело в ходьбе. А может быть, тот, кто путешествует не на машине, а на своих двоих, видит гораздо больше, чем просто пейзаж.

Солнце теплым душем обливало голову и руки Гарольда. Он снял тапочки и носки под столиком, где никто не мог их увидеть или унюхать, и осмотрел стопы. Пальцы повлажнели и стали угрожающе малиновыми. Кожа на том месте, где задник прилегал к пятке, воспалилась, там уже налился тугой волдырь. Гарольд погрузил своды стоп в мягкую траву и прикрыл глаза, чувствуя утомление, но зная, что спать нельзя. Если замешкаться надолго, потом будет трудно тронуться с места.

— Отдыхайте на здоровьичко.

Гарольд обернулся в испуге оттого, что наткнулся на знакомого. Но это оказался всего-навсего держатель паба — он частично затмил Гарольду солнце. Трактирщик был такого же высокого роста, как Гарольд, но шире в плечах. Одет он был в футболку-регби, длинные шорты и сандалии, которые почему-то казались Морин похожими на корнуэльские пирожки. Гарольд поспешно всунул ноги в тапочки.

— Ничего-ничего, не беспокойтесь, — довольно-таки громко сказал трактирщик, не двигаясь с места.

Гарольд и раньше замечал, что многие рестораторы считают своим долгом создавать видимость беседы, пусть и односторонней и к тому же чрезвычайно, по их мнению, увлекательной.

— В хорошую погодку всем так и неймется чем-то заняться. Взять хотя бы мою жену. Стоит солнышку пригреть, и она готова перемыть все кухонные шкафы сверху донизу.

Морин была готова драить круглый год. «Порядок сам собой не сделается», — бурчала она и, бывало, начинала драить там, где только что навела чистоту. Невозможно было никуда ступить лишний раз — хоть по воздуху летай. Гарольд, тем не менее, помалкивал — держал свое мнение при себе.

— Что-то я вас тут раньше не видел, — сказал трактирщик. — В гостях?

Гарольд объяснил, что здесь он проездом, а затем добавил, что уже полгода как на пенсии, а раньше работал на пивоварне. Он застал те старые времена, когда агенты по сбыту каждое утро выезжали по делам фирмы, а всяких новых технологий было поменьше.

— Значит, вы наверняка знали Напьера?

Вопрос застал Гарольда врасплох. Закашлявшись, он ответил, что Напьер был его начальником до тех самых пор, как не разбился в автокатастрофе, а произошло это пять лет назад.

— Знаю, о покойниках плохо не говорят, — заметил трактирщик, — но сволочь он был еще та. Однажды на моих глазах чуть человека не укокошил. Мы из-за этого его и отшили.

У Гарольда внутри все сжалось. Напьера в разговоре лучше было не касаться… Взамен он стал рассказывать, как отправился в путь из-за письма Куини, но тут же понял, что этим не обойдешься и, прежде чем трактирщик успел напомнить Гарольду, что у него нет ни телефона, ни удобной обуви, ни карты, Гарольд сам предположил, что, наверное, кажется ему смешным.

— Какое редкое нынче имя — Куини, — заметил трактирщик. — Какое-то старомодное…

Гарольд согласился с этим и добавил, что Куини и сама была старомодной, молчаливой и всегда носила коричневый шерстяной костюм, даже летом.

Трактирщик сложил руки, упокоив их на мягком выступе своего чрева и слегка расставив ноги, как будто намеревался рассказать какую-то длинную историю. Гарольду оставалось только уповать, что речь не пойдет о расстоянии от Девона до Берика-на-Твиде.

— Знал я как-то одну милую девушку. Очень симпатичную. Жила в Танбридж-Уэллсе. Ее я первую поцеловал, ну, и кое-что еще она мне позволяла, если вы понимаете, куда я клоню. Так вот, эта самая девушка готова была для меня на что угодно. Но я ничего этого не замечал. Слишком торопился взять жизнь за жабры. И лишь годы спустя, когда меня пригласили к ней на свадьбу, я понял, как чертовски повезло этому малому, ее жениху.

Гарольду хотелось разуверить трактирщика, что сам он никогда не был влюблен в Куини, но перебивать было бы невежливо.

— И я пустился во все тяжкие. Начал пить. Ввязался в одну заварушку, вы понимаете?

Гарольд кивнул.

— Ну и кончил тем, что шесть лет отсидел. Жена смеется, но в то время я увлекся разными поделками. Столешницы красивые мастерил. По Интернету заказывал для них всякие побрякушки, целые наборы. По правде говоря, — трактирщик начал энергично чесать пальцем в ухе, — у всех нас есть прошлое. Все мы жалеем, что что-то когда-то сделали или не сделали. Удачи вам. Надеюсь, вы найдете свою подругу. — Трактирщик вынул из уха палец и, насупившись, принялся его изучать. — Если повезет, доберетесь туда еще до темноты.

Не имело смысла исправлять его заблуждение. Нельзя было даже надеяться, что люди поймут сущность этого похода или что они хотя бы верно представляют себе местоположение Берика-на-Твиде. Гарольд поблагодарил трактирщика и продолжил свой путь. Он вспомнил, что Куини носила в портфеле тетрадку и подсчитывала в ней расстояния. Ей была чужда ложь, по крайней мере, умышленная. Вспыхнувшее в нем на миг чувство вины заставило его ускорить шаг.

К вечеру волдырь окончательно разболелся. Чтобы кожа задника не натирала еще сильнее щиколотку, Гарольд приспособился продвигать ступню ближе к носку тапочки. Он больше не думал ни о Куини, ни о Морин. Не обращал внимания ни на изгороди, ни на горизонт, ни на проезжающие мимо автомобили. Он весь обратился в слова: «Ты не должна умереть», — и они воплотились в его ногах. Иногда эти слова по собственному произволу менялись местами, и Гарольд с изумлением ловил в голове рефрен: «Умереть ты не должна», или «Не должна ты умереть», или просто «Нет, нет, нет». Над ним раскинулось то же самое небо, что и над Куини Хеннесси, и в душе Гарольда росла уверенность, что она уже знает об его почине и ждет его. Теперь он точно знал, что доберется до Берика и что для этого ему надо просто переставлять ноги. Такая простота приводила его в восторг. Надо просто идти вперед, и тогда непременно дойдешь.

Все кругом стихло, лишь шуршали листьями шмыгающие мимо машины. Этот шелест переносил его мысли обратно к морю. Невольно Гарольд наполовину погрузился в случай из прошлого, непонятным образом пробравшийся в его сознание.

Когда Дэвиду было шесть лет, они все вместе поехали на пляж в Бантэм. Дэвид отплыл далеко от берега, и Морин закричала: «Дэвид! Вернись! Сейчас же возвращайся!» Но чем громче она звала, тем крохотнее становилась в море детская головка. Гарольд подбежал вслед за Морин к кромке воды и начал развязывать шнурки на ботинках, но потом почему-то раздумал. Он хотел уже стащить с себя обувь, когда мимо них пронесся спасатель, срывая на ходу футболку. Парень отшвырнул ее, словно навязчивую идею, и врезался всем телом в воду, пока не оказался в ней по пояс. Затем он бросился в волны и, рассекая их, подплыл к ребенку. Дэвида он вынес на руках. Детские ребра торчали, словно раздвинутые пальцы, губы посинели. «Повезло ему, — сказал спасатель, обращаясь к Морин, а не к ее мужу; Гарольд отступил на пару шагов. — Там сильное течение». Его белые парусиновые туфли намокли и блестели на солнце.

Морин никогда впоследствии об этом не упоминала, но Гарольд знал, о чем она тогда подумала, потому что ему самому пришло на ум то же самое: почему он перестал развязывать шнурки, когда тонул его единственный сын?

Много лет спустя он спросил Дэвида: «Почему ты все плыл и плыл? В тот раз, на пляже? Ты что, не слышал нас?»

Дэвид, кажется, был тогда уже подростком. Он воззрился на Гарольда своими чудесными карими глазами полумальчика-полумужчины и пожал плечами. «А не знаю. Уже понятно было, что я в дерьме. Легче было утопнуть в нем, чем вернуться». Гарольд попенял ему, что вовсе не обязательно выражаться, особенно в присутствии мамы, а Дэвид ответил на это что-то типа «отвали».

Гарольд не понимал, с чего вдруг ему все это вспомнилось. Его единственный сын спасается бегством в морских волнах, а через сколько-то лет предлагает ему «отвалить». У него в сознании возникали целые образы, отдельные фрагменты того случая: крапинки света, испещрившие морскую гладь, подобно дождю, и Дэвид, смотревший на него так пристально, словно взглядом хотел стереть его в порошок. Гарольд струсил тогда — вот в чем крылась правда. Он развязал шнурки, потому что его мучил страх, как бы не оказалось, когда уже ни к чему будут все оправдания, что он сдрейфил и не смог спасти своего ребенка. И хуже всего то, что все это знали: и сам Гарольд, и Морин, и спасатель, и даже Дэвид. Гарольд упрямо шел вперед.

Ему было страшно, что следом придут и другие воспоминания. Те образы и мысли, что теснились по ночам в его сознании и не давали уснуть. Через много лет Морин обвинила его в том, что он чуть ли не утопил собственного сына. Гарольд старался больше смотреть по сторонам.

Дорога пролегала по зеленому туннелю со стенами из густого кустарника. Через бреши и разрывы в нем сквозил солнечный свет. По склонам пробивались свежие ростки. Башенные часы вдали пробили три. Время шло. Гарольд ускорил шаг.

Вскоре он ощутил во рту сухость. Гарольд старательно отгонял от себя образ стакана с холодной водой, но стоило картинке возникнуть в его воображении, как прохладная жидкость сама собой защекотала язык, обрела вкус, и все его тело ослабло от желания немедленно утолить жажду. Гарольд ступал как можно осторожнее, стараясь уравновешивать землю, которая иногда качалась под его ногами. Рядом с ним останавливались машины, но он жестом просил их проезжать, не желая привлекать к себе внимания. Каждый вздох казался ему шероховатым и с трудом проникал в грудную клетку. Ничего другого не оставалось, кроме как остановиться у первого попавшегося дома. Гарольд толкнулся в железную калитку, надеясь, что здесь не держат злых собак.

Дом был новым, выстроенным из серого кирпича; вечнозеленая, тщательно подрезанная изгородь стояла ровной стеной. Тюльпаны яркими рядами выстроились на грядках без единого сорняка. Сбоку висело на веревке выстиранное белье: несколько рубашек большого размера, брюки, юбки и бюстгальтер. Гарольд отвел взгляд, не желая показаться бестактным. Подростком он частенько глазел на грации с резинками, лифчики, эластичные панталоны и чулки своих тетушек. Тогда он впервые осознал, что женский мир таит в себе очень заманчивые секреты. Гарольд позвонил в дверь и привалился к стене.

Ему открыла женщина, и при виде Гарольда ее лицо вытянулось. Ему хотелось попросить ее не волноваться, но все внутренности у него саднили, и язык еле ворочался во рту. Женщина кинулась за водой, и Гарольд дрожащими руками принял из ее рук стакан. Ледяная вода опалила ему зубы, десны и нёбо и устремилась вниз, в глотку. Гарольд едва не вскрикнул от правильности происходящего с ним.

— Вам вправду больше ничего не нужно? — спросила женщина, сбегав за вторым стаканом, который Гарольд тоже осушил до дна.

Она была мощного телосложения, в мятом платье; «детородные бедра», — говорила про такие Морин. Кожа на ее лице так обветрилась, что казалась намазанной сверху.

— Может, хотите отдохнуть?

Гарольд заверил, что ему уже лучше. Ему не терпелось снова вернуться на шоссе, негоже было обременять незнакомого человека. Кроме того, он чувствовал, что и так уже нарушил неписаный английский закон: никого зря не просить о помощи. Усугублять значило поставить себя в один ряд с проходимцами и чужаками. Говоря так, он украдкой сипло дышал. Гарольд заверил женщину, что ему предстоит долгий путь, в котором он, видно, пока еще не совсем пообтерся. Он надеялся, что хозяйка улыбнется его словам, но она, кажется, не нашла в них ничего забавного. Давно прошли времена, когда женщины смеялись шуткам Гарольда.

— Обождите-ка, — велела она.

Женщина скрылась в тишине дома и вернулась с двумя складными стульями. Гарольд помог ей разложить их и снова повторил, что ему пора идти, но она грузно опустилась на сиденье, словно сама проделала долгий путь, и настойчиво пригласила его последовать ее примеру.

— Всего только на минутку, — увещевала она Гарольда. — Польза будет и мне, и вам.

Гарольд утомленно устроился на стульчике рядом с женщиной. Им овладела тяжкая осоловелость, и после секундного колебания он смежил веки. Сквозь них красновато пылал солнечный свет, а пение птиц и шум проезжающих машин слились в монотонный гул, отдававшийся внутри Гарольда и где-то далеко-далеко.

Когда он очнулся, женщина успела поставить у его коленей столик, где на тарелке лежали бутерброды с маслом и нарезанное дольками яблоко. Раскрытой ладонью, словно объясняя путь, она указала Гарольду на тарелку:

— Угощайтесь, пожалуйста.

Гарольд даже не подозревал, до чего он голоден, но при виде яблока почувствовал, что желудок пустее пустого. К тому же было бы неучтиво отказываться, раз уж женщина взяла на себя труд все это принести. Он жадно принялся за еду, извиняясь и не в силах остановиться. Она смотрела и улыбалась, поигрывая четвертинкой яблока, словно некой подобранной с земли диковиной.

— Вот, кажется, что может быть проще ходьбы, — наконец вымолвила она. — Просто переставляй ноги, и все. Но меня всегда удивляло, как иногда трудно даются вроде бы инстинктивные вещи.

Она облизала нижнюю губу кончиком языка, как будто подыскивая слова.

— Еда, — помолчав, начала она. — Вот еще трудность. Многие с ней просто мучаются. И разговор. Даже любовь. Все это порой оказывается так сложно.

При этом она смотрела на сад, а не на Гарольда.

— Сон, — вставил он.

Она обернулась:

— Вы плохо спите?

— Бывает.

Он потянулся за новой долькой яблока. Они еще помолчали. Затем женщина добавила:

— Дети.

— Что, простите?

— И с ними тоже бывает трудно.

Он перевел взгляд на выстиранное белье, на безупречные цветочные ряды. Во всем пронзительно ощущалось отсутствие юной жизни.

— А у вас есть дети? — спросила она.

— Только один.

Гарольд подумал о Дэвиде, но это так просто было не объяснить. Он увидел своего карапуза с загорелым, словно спелый орех, личиком. Ему захотелось описать женщине ямочки на его пухленьких коленях и первые башмачки, в которых Дэвид вышагивал, глядя себе под ноги, словно проверял, не подевались ли они куда-нибудь. Он вспомнил, как его сын лежал в кроватке, и вспомнил его пальчики поверх шерстяного одеяльца, такие ужасающе малюсенькие. Посмотришь на них, и кажется, что они вот-вот растают от твоего прикосновения.

Материнство далось Морин совершенно естественно, как будто в ней все это время дремала другая женщина, только и поджидавшая случая появиться на свет. Она знала, как изогнуть тело, чтобы малыш спал, как приглушить голос, как подкладывать сложенную лодочкой ладонь под детскую головку. Знала, какой температуры должна быть вода в его ванночке, когда нужно укладывать его спать и как вязать ему синие шерстяные носочки. Гарольд понятия не имел, что она знает все эти вещи, и с благоговением наблюдал, словно зритель из-за кулис. Они углубляли его любовь к ней и вместе с тем поднимали ее на недосягаемую высоту; но именно тогда, когда он ожидал, что их любовь упрочится, она словно бы сбилась с пути или, по крайней мере, развела их в разные стороны. Гарольд со священным трепетом разглядывал своего крохотного сынишку, и его снедал страх. Что, если он голоден? А вдруг ему плохо? Вдруг, когда он пойдет в школу, его будут обижать мальчишки? Столько напастей на голову этого малыша грезилось ему в будущем, что Гарольд не мог не сокрушаться. Он задавался вопросом, пугаются ли другие мужчины отцовства так же, как он, или это лишь его недостаток. В те дни жизнь была иной. Теперь на улицах полно папаш с колясками, и им ничего не стоит взять и покормить своего ребенка.

— Я вас ничем не расстроила? — спросила хозяйка.

— Нет, нет…

Гарольд, качая головой, встал и пожал ей руку.

— Хорошо, что вы зашли, — сказала женщина. — Я рада, что вы спросили у меня попить.

Гарольд поспешно двинулся к шоссе, и она не успела заметить, что он плачет.

Слева замаячили нижние отроги Дартмура. Теперь Гарольд разглядел: то, что издалека казалось неясной синеватой громадой на краю горизонта, оказалось чередой лиловых, зеленоватых и желтых вершин, не размежеванных полями, с шапками снега на самых крутых пиках. Какая-то хищная птица, может быть, канюк, зависла в воздухе и, скользя на бреющем полете, парила в вышине.

Гарольд спросил себя, правильно ли он сделал много лет назад, не настояв на рождении второго ребенка. «И Дэвида хватит, — возразила тогда жена. — Больше нам не надо». Но иногда ему приходила пугающая мысль, что один ребенок — слишком тяжкое бремя. Он задавался вопросом, не уменьшается ли мука любви от того, что становится больше детей? Растить ребенка значило все больше и больше отдаляться друг от друга. Когда Дэвид однажды раз и навсегда отверг их опеку, они с Морин перенесли это по-разному. Вначале была только злость, на смену ей пришло что-то другое, похожее на безмолвие, но начиненное автономной энергией и яростью. В конце концов, когда Гарольд слег с простудой, Морин перебралась в другую комнату. Как бы то ни было, они оба предпочли отмолчаться на этот счет, и как бы то ни было, обратно она не вернулась.

У Гарольда саднила пятка, ныла спина и начинало припекать подошвы. Любой мельчайший камешек причинял боль; Гарольду приходилось беспрестанно останавливаться, снимать тапочку и вытряхивать ее. Время от времени он замечал, что ноги без всякой видимой причины начинают слабеть, как будто превращаются в студень, и тогда он оступается. В пальцах пульсировало, но, возможно, это происходило от непривычки подгибать их и продвигать ногу ближе к носку. И все же, несмотря ни на что, Гарольд чувствовал себя неимоверно живым. Где-то вдали заработала газонокосилка, и он от души рассмеялся.

Гарольд вышел на шоссе А-3121 до Эксетера, где ему на протяжении целой мили рычали в спину моторы машин, а затем свернул на В-3372 с зелеными травянистыми обочинами. С ним поравнялась пешая группа, судя по виду, спортсменов, и Гарольд посторонился, уступая дорогу. Они обменялись любезностями о прекрасной погоде и о пейзаже, но он не признался им, что идет в Берик. Гарольд счел за лучшее держать это при себе, как спрятанное в кармане письмо от Куини. Они прошли мимо, и Гарольд с любопытством отметил, что у всех есть рюкзаки, кое-кто облачен в свободный спортивный костюм, у некоторых имеются противосолнечные козырьки, бинокли и раскладные тросточки для ходьбы. Но ни у одного он не увидел тапочек для парусного спорта.

Пешеходы помахали ему, а один или два рассмеялись. Гарольд не знал, был ли он им забавен как безнадежный случай или же они им восхищались, но в любом случае, с удивлением понял он про себя, это уже не имеет для него никакого значения. Он теперь очень отличался от того человека, который вышел из Кингсбриджа, и даже от того, кто рассчитывался в гостинице. Он не имел ничего общего с тем, кто отправился опустить письмо в почтовый ящик. Гарольд шел к Куини Хеннесси. Он начал все заново.

Впервые узнав новость об ее назначении, Гарольд был удивлен. «В финансовый отдел, кажется, пришла работать какая-то женщина», — сообщил он Морин и Дэвиду. Они ужинали в «лучшей» комнате; это было еще в те времена, когда Морин любила стряпать, а семейные трапезы были традицией. Припомнив тот эпизод, Гарольд понял, что это происходило на Рождество, потому что беседу оживляла такая штука, как праздничные бумажные шляпы.

«Интересная?» — полюбопытствовал Дэвид. Вероятно, он тогда перешел уже на продвинутый курс в средней школе. Сын с головы до ног был облачен в черное, волосы отросли почти до плеч. Бумажную шляпу он надевать не стал, а наколол ее на вилку.

Морин улыбнулась. Гарольд и не надеялся, что она встанет на его сторону, потому что она, понятное дело, любила Дэвида. Но иногда ему хотелось ощущать себя меньшим изгоем в их обществе, как будто узы матери и сына заключались лишь в отъединении от него.

Дэвид изрек: «Женщина на пивоварне не задержится».

«Но она, говорят, очень хороший специалист».

«Про Напьера всем известно. Он же бандюга. Капиталист с садомазохистскими наклонностями».

«Не такой уж мистер Напьер негодяй».

Дэвид расхохотался. «Папа, — сказал он, как он это умел, давая понять, что кровная связь между ними — не более, чем ужимка судьбы. — Он прострелил кому-то колено. Все про это знают».

«Никогда не поверю».

«За кражу из кассы мелких расходов».

Гарольд промолчал, подбирая корочкой соус. И до него доходили такие слухи, но он старался отгонять от себя всякие домыслы.

«Что ж, будем надеяться, ваша новенькая не феминистка, — продолжал Дэвид. — И не лесбиянка. Или социалистка. А, папа?» Вероятно, он уже покончил с мистером Напьером и теперь перешел к темам, более понятным за семейным столом.

Гарольд на мгновение поймал на себе взгляд сына. Его глаза в те дни еще сохраняли колючесть и задиристость; если долго глядеть в них, становилось не по себе. «Ничего не имею против тех, кто на меня непохож», — произнес он, но сын лишь поцокал языком и поглядел на мать.

«Ты читаешь „Дейли телеграф“», — уличил он Гарольда. Затем отодвинул тарелку и встал. Гарольд с трудом мог переносить вид его бледной худосочной фигуры.

«Поешь еще, радость моя», — попросила Морин. Но Дэвид покачал головой и тихонько ретировался, как будто один лишь облик отца способен был отбить аппетит от рождественского ужина.

Гарольд поднял глаза на Морин, но она уже собирала со стола тарелки.

«Он у нас умник, ты же понимаешь…» — сказала она.

Под этим подразумевалось как бы само собой, что ум не только все извиняет, но и простирается далеко за пределы их понимания. «Не знаю, как ты, но для вишневого бисквита я уже слишком объелась». Морин наклонила голову и сбросила с головы бумажную шляпу, словно вдоволь наигравшись в детство, и пошла мыть посуду.

К вечеру Гарольд добрался до Саут-Брента. Он снова ступил на брусчатку и изумился, до чего мелкими кажутся булыжники и какие они правильные по форме. Перед ним снова были сливочного оттенка дома, палисадники и гаражи с автоматическими замками, и теперь он чувствовал себя триумфатором, обретающим цивилизацию после долгого путешествия.

В мелочной лавке Гарольд накупил пластырей, питьевой воды, дезодорант в аэрозольной упаковке, расческу, зубную щетку, пластиковые станки и пену для бритья, стиральный порошок, а также два пакетика с чайным печеньем «Рич». В отеле он снял одноместный номер с гравюрами вымерших попугаев на стенах и тщательно обследовал ступни, прежде чем наклеить пластыри на сочащийся влагой волдырь на пятке и на распухшие пальцы. Каждая частичка его тела отдавалась болью. Гарольд чувствовал себя изнуренным. Никогда в жизни он еще не проходил за день такое расстояние, зато ему удалось преодолеть восемь с половиной миль, и он ужасно проголодался. Надо было поесть, позвонить Морин по таксофону и затем улечься спать.

Солнце плавно скользило над Дартмурской горной грядой, пропитывая небо багровой дымкой. Холмы окутывала сизоватая пелена, и коровы, щиплющие на них траву, отливали медовой рыжиной на фоне умирающего светила. Гарольду очень хотелось, чтобы Дэвид узнал о его походе. Интересно, расскажет ли Морин об этом сыну и в каких именно выражениях. Звезды понемногу, одна за другой, утыкали ночной небосклон, и сгущающаяся тьма замерцала ими. Гарольд смотрел и находил все новые.

Уже второй раз кряду он уснул и спал без сновидений.

6. Морин и ложь

Вначале Морин не сомневалась, что Гарольд вернется. Что он позвонит, продрогший и усталый, и ей придется ехать и забирать его, и случится это посреди ночи, и придется надевать пальто поверх ночной сорочки, искать туфли для вождения, и во всем этом будет виноват только Гарольд. Ночью она спала урывками, с зажженным ночником, положив у изголовья мобильник, но муж так и не позвонил и не вернулся.

Она вновь и вновь обдумывала случившееся. Завтрак, розовое письмо, молчаливый Гарольд, украдкой проливающий слезы. В голову закралась незначительнейшая подробность: как он сложил вчетверо листок с ответом и сунул в конверт так, чтобы она не заметила. Морин старалась подумать о чем-нибудь другом или вовсе ни о чем не думать, но в уме всплывала одна и та же картина: Гарольд, глядевший на письмо от Куини с таким видом, как будто в самой глубине его существа что-то медленно развязывалось. Ей до невозможности хотелось поговорить с Дэвидом, но она не знала, как все это выразить. В уходе Гарольда было что-то невообразимо ошеломляющее и унизительное, и Морин опасалась, что ее слова не достигнут цели, а уж этого ей ни за что не перенести.

Словом, когда Гарольд сообщил ей, что идет в Берик, подразумевал ли он под этим, что собирается там остаться?

Что ж, пусть идет, если хочет. Давно уже следовало этого ожидать. Весь в мать; Морин ни разу не виделась с Джоан, а сам Гарольд ни разу о ней не заговаривал. Но какая же женщина собирает чемодан и уезжает, не оставив даже записки? Да пусть себе уходит. Бывало, ей и самой начинало казаться, что с нее довольно. И дома ее держал лишь Дэвид, а вовсе не супружеская любовь. Она уже позабыла подробности их первой встречи с Гарольдом и что именно она в нем разглядела; помнила лишь, что однажды он подцепил ее на муниципальном балу и что ее мать, познакомившись с ним, нашла его заурядным.

«Мы с твоим отцом все-таки ожидали для тебя чего-то лучшего», — изрекла она в своей обычной отрывистой манере.

В те дни Морин не имела привычки прислушиваться к чужому мнению. И что из того, что он без образования? Что из того, что он не их круга? Что из того, что он снимает комнату в подвальном этаже и работает в стольких местах, что не успевает выспаться? Она смотрела на него, и сердце у нее ухало вниз. Она станет для него любовью всей жизни. Женой, матерью, подругой. Всем, чем угодно.

Иногда, оглядываясь в прошлое, Морин удивлялась, куда подевалась та юная безрассудная барышня?

Она просмотрела бумаги Гарольда, но не нашла в них никаких объяснений, почему он отправился к Куини. Ни писем, ни фотографий, ни черкнутых наспех адресков… Единственно, в прикроватной тумбочке она обнаружила свой собственный снимок послесвадебной поры, и еще один с Дэвидом, помятый, черно-белый, который Гарольд, вероятно, прятал здесь, потому что она отчетливо помнила, как наклеивала эту карточку в альбом. Безмолвие в доме напомнило ей времена, когда уехал сын; тогда сам дом, казалось, затаил дыхание. Она включила телевизор в гостиной и радио на кухне, но все равно везде было слишком тихо и пусто.

Неужели он ждал Куини все эти двадцать лет? А Куини что, тоже ждала его?

Назавтра предстоял мусорный день. Мусором у них заведовал Гарольд. Морин зашла в Интернет и заказала у нескольких компаний проспекты летних круизов.

С наступлением сумерек Морин поняла, что мусором придется заняться самой. Она сволокла мешок вниз по тропинке и привалила к садовой калитке, словно живой укор ушедшему Гарольду, который пренебрег своими мусорными обязанностями. Рекс, видимо, углядел ее из окна второго этажа, потому что на обратном пути она застала его у ограды.

— Все в порядке, Морин?

Она резко ответила, мол, да, все в полном порядке.

— А почему сегодня не Гарольд выносит мусор? Морин подняла глаза к окну спальни. Пустота за ним с таким неистовством накинулась на нее, что нежданный приступ муки свел ее лицо судорогой. У Морин комок подкатил к горлу.

— Он в постели.

Она через силу улыбнулась.

— В постели? — Рекс даже разинул рот. — Почему? Гарольд что, приболел?

Элизабет однажды поведала ей с другой стороны бельевой веревки, что чрезмерная опека матери превратила Рекса в невозможнейшего ипохондрика. Она ответила:

— Нет, ничего страшного. Просто оскользнулся. Ногу подвернул.

Глаза Рекса округлились, словно пуговицы.

— Это случилось на вчерашней прогулке, да, Морин?

— Просто попался шаткий булыжник в мостовой. Он поправится, Рекс. Ему сейчас нужно отлежаться, вот и все.

— Морин, но это ни в какие ворота не лезет! Шаткий булыжник? Боже ты мой…

Он принялся скорбно покачивать головой. В доме тем временем зазвонил телефон, и у Морин сердце едва не выскочило из груди. Это наверняка Гарольд. Он возвращается! Она кинулась к двери, а Рекс, все еще не отходя от забора, выкрикнул вслед:

— Вам надо пожаловаться в муниципалитет по поводу этого булыжника!

— Не беспокойтесь! — бросила она через плечо. — Непременно пожалуюсь.

Сердце так колотилось, что Морин не знала, рассмеется она сейчас или расплачется. Она подбежала к телефону и сорвала трубку, но в этот момент сработал автоответчик, и на том конце отключились. Морин набрала 1471, но номер не определился. Тогда она села у телефона и стала смотреть на него и ждать, когда Гарольд позвонит еще раз или придет домой, но он не сделал ни того, ни другого.

Самое невыносимое началось ночью: Морин не понимала, как люди вообще могут спать. Она вынула из прикроватных часов батарейки, но ничего не могла поделать ни с лаем собак, ни с визгом тормозов машин, несшихся к новому кварталу в три утра, ни даже с криками чаек, пробудившихся ни свет ни заря. Она лежала тихонько, призывая сон, и иногда ее на миг окутывало бесчувствие, но потом она вновь просыпалась и снова все вспоминала. Гарольд идет к Куини Хеннесси. Осознавать этот факт после сонного неведения было даже мучительнее, чем впервые услышать о нем по телефону. Получался двойной обман. Но так оно и бывает — Морин уже знала. Надо притворяться, что все идет своим чередом, ничему не верить, а потом тебя снова отбрасывает назад, и истина неумолимо и непреклонно является во всей красе.

Морин открыла ящик в прикроватной тумбочке Гарольда и принялась рассматривать утаенные им там фотографии. На одной Дэвид в своих первых башмачках балансировал на одной ножке, уцепившись за ее руку, а другую поднимал перед собой, будто разглядывал с недоверием. На второй была заснята она сама, хохочущая так, что волосы длинными темными прядями ниспадали на лицо. Она баюкала в руках кабачок, выросший до размеров младенца. Вероятно, снимок сделали тогда, когда они только что переселились в Кингсбридж.

Когда из круизных компаний пришли три заказанных конверта, Морин, не распечатывая, отправила их в мусорную корзину.

7. Гарольд, пеший турист и женщина, любящая Джейн Остин

От внимания Гарольда не укрылось то обстоятельство, что несколько сотрудников пивоварни, не исключая и самого мистера Напьера, начали вдруг репетировать специфическую походку, которая вызывала у них истерический хохот, как будто в ней крылось что-то безудержно веселое. «Ты глянь!» — слышал он их подзадоривания со двора. Один из парней отставлял в сторону локоть, словно курица крыло, слегка приседал, придавая дополнительный вес нижней части торса, и начинал ковылять вразвалочку.

«Вот-вот! Мать твою, точно!» — вопили другие. Иногда вся компания выплевывала окурки и описывала гуськом целый круг.

Через несколько дней наблюдений его вдруг осенило, что объект их подражательства — та самая новенькая из бухгалтерии. Они корчили из себя Куини Хеннесси с сумочкой под мышкой.

С мыслью об этом Гарольд проснулся и сразу ощутил настоятельную потребность поскорее выйти наружу. Яркий солнечный свет обрамлял по краям занавески, словно силился во что бы то ни стало проникнуть к нему. Гарольд с облегчением ощутил, что, несмотря на ломоту в теле и боль в ногах, он может пошевелить обеими, а волдырь на пятке слегка подзажил. Свою рубашку, носки и трусы он накануне вечером развесил на батарее, предварительно простирнув с порошком в горячей воде. За ночь они заскорузли и не до конца просохли, но для использования вполне годились. Гарольд ровным строем налепил на пальцы пластыри и аккуратно сложил пожитки в пластиковый пакет.

Гарольд был единственным посетителем в столовой, являвшейся, по сути, маленькой гостиной с придвинутым к стене диванным комплектом и столиком на двоих посередине. Комната освещалась оранжевым абажуром, и в ней пахло сыростью. В застекленном шкафчике разместилась коллекция кукол-испанок и засушенных васильков, похожих на жгутики папиросной бумаги. Владелица мини-гостиницы сообщила Гарольду, что горничная ушла. Объявила она об этом с таким видом, будто в отсутствии горничной было что-то подпорченное, словно та была снедью, которую пришлось выбросить. Женщина поставила на стол Гарольду завтрак и встала в проходе, сложив руки на груди. Он обрадовался, что можно обойтись без всяких объяснений, и принялся жадно и торопливо есть, глядя через окно на шоссе и высчитывая в уме, сколько потребуется времени не привыкшему к ходьбе человеку, чтобы пройти шесть миль до аббатства Бакфест, не говоря уже о четырехстах восьмидесяти с лишком милях до Берика-на-Твиде. Он снова перечитал строки из письма Куини, хотя уже успел выучить его наизусть.

«Дорогой Гарольд, ты, вероятно, удивишься, получив мое письмо. Знаю, мы давно с тобой не виделись, но в последнее время я часто думаю о прожитом. В прошлом году мне сделали операцию…»

— Ненавижу Саут-Брент, — произнес кто-то совсем рядом.

Гарольд с удивлением оторвался от чтения. В комнате, кроме него и владелицы, никого не было, но голос вряд ли принадлежал ей. Она по-прежнему опиралась о косяк, скрестив на груди руки, и покачивала ногой. Тапка на ее ноге болталась, рискуя вот-вот свалиться. Гарольд опять принялся за письмо и за кофе, но голос вдруг добавил:

— Нигде в Девоне не столько дождей, как в Саут-Бренте.

Да, это говорила владелица, не глядя, впрочем, на Гарольда. Она уперлась взглядом в ковер, бездумно округлив губы, и они будто бы сами произносили слова за нее. Гарольду захотелось сказать ей что-нибудь в утешение, но в голову не лезло ничего подходящего. Возможно, его молчания или даже просто присутствия было достаточно, потому что женщина продолжала:

— Даже когда здесь солнце, меня это не радует. Я начинаю думать: «Ага, сейчас погода хорошая, но это ненадолго». Дождь тут или уже идет, или вот-вот ожидается.

Гарольд сложил письмо от Куини и убрал в карман. Что-то во внешнем виде конверта тревожило его, но он не мог понять, что именно. К тому же невежливо было и дальше не обращать внимания на женщину, раз ей хотелось с ним поговорить.

Владелица меж тем начала снова:

— Однажды я выиграла поездку в Бенидорм. Оставалось только собрать чемодан и уехать. Но я не смогла. Мне прислали по почте билет, но я даже не вскрыла конверт. Почему? Почему, когда мне представилась возможность, я не воспользовалась ею?

Гарольд свел брови. Он подумал о том, сколько же лет они с Куини не общались.

— Наверное, вы побоялись, — предположил он. — У меня когда-то был настоящий друг, но я понял это только через много лет. Довольно забавно, но познакомились мы с ней в шкафу для писчих принадлежностей.

Он усмехнулся, вспомнив тот случай, но женщина промолчала. Наверное, ей сложно было такое представить. Она перестала качать тапкой, как маятником, и принялась рассматривать ее с таким вниманием, словно впервые увидела.

— Когда-нибудь я уеду отсюда, — пообещала она.

Женщина оглядела унылую комнатушку, встретилась взглядом с Гарольдом и наконец-то улыбнулась.

Вопреки предсказаниям Дэвида, Куини Хеннесси оказалась вовсе не социалисткой, не феминисткой и не лесбиянкой. Это была полноватая невзрачная женщина без признаков талии, с сумочкой, которую держала под мышкой. Ни для кого не являлось секретом, что мистер Напьер воспринимал женщин немногим лучше, чем гормональные бомбы с запущенным часовым механизмом. Он назначал их барменшами и секретаршами, а взамен ожидал известных услуг на заднем сиденье своего «Ягуара». Таким образом, Куини своим появлением на пивоварне ознаменовала поворотный пункт в работе фирмы. Мистер Напьер в жизни бы на это не пошел, если бы на ее должность нашелся еще хотя бы один претендент.

Держалась Куини тихо и незаметно. Гарольд услышал, как один из сослуживцев отозвался о ней: «По правде говоря, даже забываешь, что она женщина». Буквально через несколько дней стало известно, что Куини Хеннесси навела в финансовом отделе невиданный доселе порядок. Но пародии и смех, наполнявшие коридоры, от этого ничуть не прекратились. Гарольд надеялся, что они не достигают ее ушей. В столовой он иногда видел ее с сандвичами, завернутыми в вощеную бумагу. Куини сидела вместе с молоденькими секретаршами и слушала их с таким видом, как будто ни ее, ни их там не было.

Но как-то вечером, когда Гарольд уже взял портфель, чтобы отправиться домой, вдруг из-за двери большого шкафа донеслось странное сопение. Он хотел пройти мимо, но сопение не прекратилось. Гарольд вернулся.

Чуть приотворив дверь, он, к своему облегчению, вначале не обнаружил за ней ничего, кроме коробок с бумагой. Но звук, похожий на всхлипывание, повторился, и тогда Гарольд заметил женщину, сидевшую на корточках у самой стенки к нему спиной. Шов по всей длине ее жакета сильно натянулся.

«Прошу прощения», — сказал он. Гарольд хотел уже закрыть дверь и поскорее ретироваться, но женщина вдруг зарыдала.

«Простите, простите…»

«Это я должен извиняться…» Одной ногой Гарольд стоял в шкафу, а другой снаружи, рядом с незнакомой женщиной, сморкавшейся в манильские конверты.

«Я справляюсь с работой», — пожаловалась она.

«Конечно… — Гарольд выглянул в коридор, надеясь, что кто-нибудь из молодых сотрудниц подойдет и поговорит с ней. Сам он никогда не был силен в утешениях. — Конечно», — повторил Гарольд, как будто многократность могла спасти дело.

«У меня диплом! Я не тупица!»

«Я знаю», — вымолвил он, хотя, по правде сказать, это было не совсем так: он почти ничего не знал о Куини.

«Тогда почему мистер Напьер все время так поглядывает? Как будто хочет поймать меня на ошибке? И почему им всем обязательно надо насмехаться?»

Их босс и для него являлся загадкой. Гарольд не знал, имели ли под собой почву слухи о простреленном колене, но он своими глазами видел, как самые несговорчивые трактирщики превращались у мистера Напьера в шелковых. За неделю до того босс с треском уволил секретаршу только за то, что она посмела дотронуться до его стола. Гарольд сказал: «Не сомневаюсь, что он считает вас превосходным бухгалтером». Ему просто хотелось, чтобы она перестала плакать.

«Мне необходима эта работа. Жилье ведь само за себя не заплатит. Но я уже готова сдаться. Мне иногда по утрам даже вставать не хочется. Папа всегда мне говорил, что я слишком обидчивая». Гарольд не знал, как реагировать на все эти откровения.

Куини поникла головой, и он увидел на ее затылке мягкие темные завитки. Они напомнили ему о Дэвиде, и Гарольда пронзила жалость.

«Не сдавайтесь, — произнес он, понизив голос и слегка наклонившись к ней. Он говорил от чистого сердца. — Мне тоже поначалу показалось непросто. Я чувствовал себя не на своем месте. Но потом станет легче. — Она молчала, и Гарольд на миг усомнился, слышит ли она его. — Ну, а теперь не пора ли выйти из шкафа?»

Он протянул ей руку и сам удивился своему жесту, но еще больше его изумило, что Куини подала ему свою. Ее ладонь оказалась мягкой и теплой.

Очутившись снаружи, она быстро отняла руку, затем огладила юбку, как будто Гарольд был складкой, которую следовало расправить.

«Благодарю», — суховато произнесла Куини, несмотря на отчаянно алый нос, и пошла прочь, выпрямив спину и вздернув подбородок, словно не она, а Гарольд оказался в щекотливой ситуации.

Вероятно, она раздумала сдаваться, потому что он каждый день проверял, на месте ли она, и Куини всегда сидела за своим столом и преспокойно работала. Они почти не разговаривали. Гарольд даже начал замечать, что стоило ему появиться в столовой, как она забирала свои сандвичи и уходила.

Утреннее солнце сеяло золото на высочайшие вершины Дартмура, но в тени все еще висел над землей редкий туман. Впереди столбы лучей стояли вертикально, доставая до земли, словно придорожные вехи. Погода опять ожидалась отличная.

Покидая Саут-Брент, Гарольд увидел, как человек в домашнем халате оставлял на блюдечке корм для ежиков. Он перешел дорогу, чтобы не наткнуться на собак. Дальше ему встретилась девушка в татуировках, благим матом оравшая под окном второго этажа: «Я знаю, что ты дома! Ты же слышишь меня!» Поеживаясь от ярости, она расхаживала туда-сюда, то и дело пиная садовую ограду, и каждый раз, уже собираясь оставить попытки, снова возвращалась к дому и вопила: «Эрран, обормот чертов! Я знаю, что ты там!» Потом Гарольду попались по дороге внутренности распотрошенного холодильника, выброшенный тюфяк, разрозненные башмаки, множество использованных полиэтиленовых пакетов и колпак от колеса, но наконец мостовая оборвалась, и шоссе перешло в однопуток. Гарольд и не ожидал, что с таким облегчением выйдет вновь к распахнутому над головой небу и обрадуется обступившим его по обеим сторонам дороги деревьям и склонам, густо поросшим папоротником и ежевикой.

Харборнфорд. Верхний Дин. Нижний Дин.

Он открыл вторую упаковку с печенинками «Рич», по пути доставая их одну за другой из пакета. Некоторые, увы, оказывались слишком рассыпчатыми и на вкус отдавали чем-то сернистым, вроде стирального порошка.

Не слишком ли он медлит? Жива ли Куини? Нельзя останавливаться ни на перекусы, ни на ночлег. Надо торопиться.

К полудню Гарольд обнаружил, что правая икра ноги сзади время от времени отдает стреляющей болью, а бедренный сустав будто заклинивает при спуске с холма. Вверх тоже приходилось взбираться медленно, придерживая ладонями поясницу — не столько оттого, что ее ломило, сколько оттого, что ему требовалась хоть чья-нибудь поддержка. Гарольд сделал остановку, проверил пластыри на ногах и заменил один на пятке, где волдырь сочился сукровицей.

Дорога свернула, взяла вверх, потом опять пошла под уклон. Иногда Гарольд видел перед собой и холмы, и поля, а иногда не видел абсолютно ничего. Он совершенно потерял ориентировку, думая о Куини и гадая, как она жила все эти двадцать лет. Интересно, вышла ли она замуж? Родила ли детей? Тем не менее из адреса было ясно, что она сохранила девичью фамилию.

«Я могу спеть „Боже, храни королеву“ задом наперед, — похвасталась она однажды Гарольду. И спела, посасывая при этом мятный леденец „Поло“. — А еще могу „Ты не приносишь мне цветов“ и почти освоила „Иерусалим“».

Гарольд улыбнулся. Он не помнил, улыбнулся ли он в тот раз. Стадо коров ненадолго отвлеклось от пережевывания травы, чтобы взглянуть на Гарольда. Пара буренок двинулась к нему, сначала неспешно, а потом легкой рысцой. Их тяжелые туловища двигались по инерции, не в силах остановиться. Гарольд радовался, что движется вперед, хотя и не без труда. Пакет с покупками колотил его по ногам, ручки впивались в запястья, оставляя на них белые бороздки. Гарольд попытался пристроить пакет на плечо, но тот неуклонно дрейфовал обратно к локтю.

Может быть, из-за непривычной тяжести, которую приходилось тащить, Гарольду вдруг вспомнилось, как его сын стоял в школьном коридоре у стены, обитой деревянными филенками, с увесистым ранцем за плечами. На нем была серая ученическая форма; вероятно, Дэвид тогда в первый раз пошел в школу. Он, как когда-то его отец, тоже возвышался на добрых несколько дюймов над одноклассниками, отчего производил впечатление переростка или, по крайней мере, акселерата. И вот так, стоя у стены, он посмотрел на Гарольда и сказал: «Я не хочу быть здесь». Он не проливал слез, не цеплялся за Гарольда, не давая ему уйти. Дэвид обратился к нему с воистину обезоруживающим простодушием и самосознанием. А в ответ Гарольд ему — что? Что же он тогда ответил? Он тоже посмотрел сверху вниз на сына, которому желал всех мыслимых благ, и будто онемел.

«Да, жизнь — ужасная штука», — можно было отделаться так. Или: «Да, но скоро станет легче». Или в конце концов: «Да, бывает хорошо, а бывает и не очень». А еще лучше было бы, за неимением слов, просто подхватить Дэвида на руки. Но он этого не сделал. Он вообще ничего не сделал. Гарольд так остро переживал страхи Дэвида, что не видел никакого спасения от них. И в то утро, когда его маленький сын взглянул на него и обратился за помощью, Гарольд не смог ее оказать. Он поскорее сбежал обратно к машине и уехал на работу.

И для чего ему все это помнить?

Он ссутулился и прибавил шагу, как будто не столько хотел прийти к Куини, сколько уйти от самого себя.

Гарольд прибыл в Бакфестское аббатство перед самым закрытием сувенирной лавки. Прямоугольная громада собора из известняка уныло вырисовывалась на фоне затуманенных горных пиков. Гарольд вдруг вспомнил, что однажды уже бывал здесь много лет назад, на день рождения Морин. Дэвид тогда отказался выходить из машины, а Морин настояла, чтобы остаться с ним, и они уехали домой, даже не покинув пределов автостоянки.

В монастырской лавке Гарольд накупил открыток и приобрел сувенирную ручку. Он долго колебался, не взять ли в придачу еще и баночку монастырского меда, но путь до Берика-на-Твиде предстоял еще долгий, и неизвестно было, удобно ли нести банку в пакете и не просочится ли в нее невзначай стиральный порошок. В конце концов, он все же приобрел ее, попросив у продавца вдобавок пузырчатую упаковку. Монахов он нигде не приметил, только туристические группы. Очередь в заново отделанный «Фермерский» ресторан была длиннее, чем в само аббатство. Интересно, замечал и ли это монахи и имели ли они что-нибудь против.

Гарольд взял себе большую порцию цыпленка-карри и отошел с подносом к окну на террасу, выходившую на покрытую лавандой лужайку. Он так проголодался, что не успевал подносить пищу ко рту. За соседним столиком супруги лет под шестьдесят что-то обсуждали, похоже, маршрут по карте. Оба были в защитного цвета шортах и таких же защитных толстовках, а на ногах у них Гарольд приметил коричневые носки и добротную обувь для ходьбы, так что, сидя друг напротив друга, они могли сойти за мужской и женский экземпляры одного и того же человека. Даже сандвичи они ели одинаковые и пили один и тот же фруктовый напиток. Гарольд попытался представить себе Морин в одинаковой с ним одежде и не смог. Он начал подписывать открытки.

«Дорогая Куини,

Я уже прошел приблизительно 20 миль. Держись и жди меня,

Гарольд (Фрай)»

«Милая Морин,

Добрался до аббатства Бакфест. Погода нормальная. Обувь пока держится, ноги тоже. Г.»

«Милая девушка из автосервиса (Рады помочь),

Спасибо вам. От человека, который отправился пешком».

— Простите, не можете одолжить мне ручку? — попросил турист.

Гарольд подал ее, и мужчина несколько раз обвел что-то кружком на карте. Его жена молчала. Возможно, она даже насупилась — Гарольд предпочел не вглядываться.

— Вы с Дартмурского маршрута? — полюбопытствовал турист, возвращая ручку.

Гарольд ответил, что нет, он идет пешком к давнему другу по совершенно особому случаю. Он собрал открытки на столе и сложил их в аккуратную стопочку.

— Мы с женой, естественно, пешие туристы. Каждый год здесь бываем. Даже когда она сломала ногу, мы и то сюда добрались. Очень уж мы любим это дело.

Гарольд сказал, что он с женой тоже каждый год отдыхал в одном и том же месте, на базе в Истборне. По вечерам там всегда давали развлекательную программу, а для желающих были различные состязания.

— Однажды наш сын победил в конкурсе по твисту на приз «Дейли мейл», — добавил он.

Мужчина нетерпеливо кивал, словно подгоняя Гарольда.

— Естественно, самое главное — что вы надеваете на ноги. Какая у вас обувь?

— Тапочки для парусного спорта.

Гарольд улыбнулся, но мужчина оставался серьезен.

— Лучше надевать «Скарпу». Все профи носят «Скарпу». Мы просто молимся на «Скарпу».

Его жена взглянула на него и сказала:

— Это ты молишься на «Скарпу».

Глаза у нее были чересчур круглые, как будто она носила контактные линзы и они были ей велики. На мгновение Гарольд смешался, вспомнив о забаве, которой иногда предавался Дэвид: засекал время, сколько он продержится не мигая с открытыми глазами. По лицу сына ручьем текли слезы, но он и не думал сдаваться. На базе отдыха в Истборне о таких состязаниях и речи быть не могло. На него тогда жалко было смотреть.

Турист поинтересовался:

— Какого типа у вас носки?

Гарольд взглянул на свои ноги. «Нормальные», — уже собирался сказать он, но собеседник вовсе не ждал его ответа.

— Вам нужны специализированные носки, — изрек турист. — Все остальное — хлам.

Вдруг он спросил без всякого перехода:

— Какие у тебя носки?

Гарольд и понятия не имел. И сообразил, что обращаются вовсе не к нему, лишь когда откликнулась супруга туриста.

— «Торло», — обронила она.

— А куртка из гортекса?

Гарольд раскрыл рот, но тут же снова закрыл.

— Ходьба — вот на чем держится наш брак. Каким маршрутом вы идете?

Гарольд объяснил, что его маршрут составляется по мере продвижения, но в общем и целом он направляется на север. И перечислил пункты: Эксетер, Бат и, возможно, Страуд.

— Я придерживаюсь шоссе, потому что всю сознательную жизнь провел за рулем. Я к ним привык.

Мужчина говорил не переставая. До Гарольда вдруг дошло, что турист принадлежит к разряду людей, которым для разговора вовсе не нужны собеседники. Жена туриста разглядывала свои руки.

— Котсуолдский маршрут, естественно, слишком разрекламирован. А вот Дартмурский — да хоть каждый день!

— А мне Котсуолдский нравится, — вмешалась его жена. — Препятствий там, правда, поменьше, зато он романтичнее.

И стала с таким упорством вертеть на пальце обручальное кольцо, что казалось, вот-вот открутит себе палец.

— Она любит Джейн Остин, — рассмеялся ее муж. — Все фильмы по ней смотрела. А я больше человек мужского рода, если можно так выразиться.

Гарольд невольно закивал, хотя и понятия не имел, что хотел сказать турист. Он даже близко не принадлежал к тому типу мужчин, которых Морин называла «типичный мачо». Он всегда старался избежать грандиозных попоек с мистером Напьером и прочими сослуживцами у них в пивоварне. Порой он сам изумлялся, как ему удалось проработать столько лет рядом с алкоголем, сыгравшим столь трагическую роль в его жизни. Наверное, людей притягивает то, чего они боятся.

— Нам больше нравится Дартмурский, — подытожил турист.

— Тебе больше нравится Дартмурский, — поправила его жена.

Они посмотрели друг на друга как два совершенно незнакомых человека. В повисшем молчании Гарольд прибрал свои открытки. Он очень надеялся, что дело не закончится перебранкой. Неприятно было бы натолкнуться на одну из тех супружеских пар, которые на людях высказывают друг другу те опасные упреки, которые не решаются озвучить дома.

Ему снова припомнились каникулы в Истборне. Морин упаковывала для путешествия сандвичи, они приезжали на базу в такую рань, что ворота были еще заперты. Гарольд всегда с нежностью думал о тех летних днях — пока Морин недавно не призналась ему, что, если Дэвиду нужно было описать смертную скуку, он говорил: «тоскливо, как в треклятом Истборне». Сейчас они с Морин, конечно, никуда уже не выбирались, но Гарольд все-таки был убежден, что насчет Истборна Морин погорячилась. Они там столько смеялись. Дэвид находил одного-двух приятелей по играм. Однажды на вечере он даже выиграл танцевальный конкурс. Он был тогда счастлив.

«Скучно, как в треклятом Истборне»… Морин нарочно выделила это слово, и оно прозвучало осквернением из ее уст.

Голоса за соседним столиком отвлекли его от воспоминаний. Супруги перешли на повышенные тона. Гарольду хотелось как-нибудь улизнуть, но в перепалке не возникало ни малейшей паузы, когда он мог бы встать и, извинившись, тихо уйти.

Женщина, любившая Джейн Остин, спрашивала:

— Думаешь, так приятно было торчать здесь со сломанной ногой?

Ее муж уставился в карту, будто вопрос был обращен не к нему, а она продолжала, не обращая внимания на его безразличие:

— Я больше нипочем сюда не поеду.

Гарольд был бы рад, если бы она прекратила. Он был бы рад, если бы муж улыбнулся ей или взял ее за руку. Он подумал про них с Морин, про годы молчания в доме номер тринадцать по Фоссбридж-роуд. Не возникало ли и у Морин подчас желания взять и высказать во всеуслышание правду об их браке? Такая мысль раньше не приходила ему в голову, и она так растревожила Гарольда, что он не заметил, как вскочил и направился к двери. Супружеская чета, кажется, даже не заметила его ухода.

Гарольд остановился в маленькой гостинице, где пахло центральным отоплением, вареными гусиными потрохами и освежителем воздуха. Все его тело гудело от усталости, но, распаковав пожитки и осмотрев мозоли, он присел на кровать, не зная, чем заняться. Он чувствовал себя слишком взбудораженным, чтобы уснуть. На первом этаже передавали ранний вечерний выпуск новостей. Морин, наверное, тоже смотрит, пока гладит белье. Он еще посидел, слушая и ничего не слыша, утешаясь осознанием, что, по крайней мере, хоть в этом они едины. Ему вспомнилась чета из ресторана, и Гарольд вдруг так затосковал по жене, что уже не мог думать ни о чем другом. Если бы он тогда все переиграл, могло ли теперь быть иначе? Что, если бы он распахнул тогда дверь в гостевую комнату? Или заказал тур за границу? Но Морин никогда бы не согласилась… Ее слишком пугала невозможность поговорить с Дэвидом, нельзя было пропустить его приезд, которого она так ждала.

Вспомнилось и другое. Первые годы их супружества, еще до рождения Дэвида, когда Морин выращивала овощи в огородике на Фоссбридж-роуд и поджидала Гарольда после работы на углу возле пивоварни. Они вместе шли домой, иногда сворачивая к набережной, или останавливались у причала и смотрели на корабли. Морин сшила из матрасного чехла занавески, а из остатков — платьице-балахон. И пристрастилась выискивать в библиотеке какие-нибудь новые рецепты для готовки. Пошли запеканки, карри, спагетти, фасоль. За ужином она расспрашивала Гарольда о приятелях из пивоварни и об их женах, хотя, когда доходило до Рождества, они всегда оставались дома.

Он вспомнил, как любовался на Морин в ее красном платье с веточкой остролиста, приколотой к воротничку. Если прикрыть глаза, можно было бы, наверное, даже припомнить исходивший от нее сладостный аромат. Они пили в саду имбирное пиво и смотрели на звезды. «Зачем нам кто-то еще?» — вопрошали они по очереди.

Он вспомнил, как она, держа сверток с их новорожденным сыном, предложила Гарольду его подержать. Он не решился, и она улыбнулась: «Почему ты не хочешь его взять?» Гарольд ответил, что ребенок больше привязан к ней и, кажется, даже сунул руки в карманы.

Как же получилось, что обстоятельство, некогда вызывавшее у Морин улыбку и желание склонить голову Гарольду на плечо, через много лет стало источником такого возмущения и злобы? «Ты никогда не брал его на руки! — орала она, когда их ссоры доходили до критической точки. — За все его детство ты ни разу даже не дотронулся до него!» Строго говоря, это было не совсем так, что он и заметил ей в скобках, хотя в сущности Морин была права: Гарольд страшился брать на руки собственного сына. Но почему же раньше она могла это понять, а спустя годы перестала?

Он задался вопросом, мог ли бы Дэвид навестить ее теперь, когда его отец удалился на безопасное расстояние.

Сидеть взаперти, ломая голову над подобными вещами, и предаваться бесчисленным сожалениям показалось Гарольду слишком мучительным. Он потянулся за курткой. За окном над хлопьями облаков висела убывающая луна. Женщина с ярко-розовой шевелюрой, заметив Гарольда, перестала поливать цветочные кашпо и уставилась на него, как на пришельца.

Гарольд позвонил Морин из таксофона, но у нее не нашлось для него новостей, и их разговор получился коротким и запинающимся. Она лишь раз упомянула про его поход, спросив, догадался ли он хотя бы глядеть в карту. Гарольд ответил, что, как только доберется до Эксетера, намеревается приобрести себе подобающее снаряжение для ходьбы. И добавил, что в большом городе выбор богаче. Он даже упомянул тоном знатока про гортекс.

Морин произнесла:

— Ясно.

Ее голос звучал безжизненно, словно Гарольд затронул что-то неприятное для нее, чего она все время опасалась. В повисшем молчании до Гарольда донесся цокающий звук ее языка о нёбо и следом — журчание глотка. Затем Морин сказала:

— Надеюсь, ты уже высчитал, во сколько все это обойдется.

— Я собираюсь использовать свои пенсионные накопления. Но я держусь в рамках.

— Ясно, — повторила она.

— Мы ведь все равно ничего такого не планировали…

— Да.

— Значит, все нормально?

— Нормально? — переспросила она, как будто ей не приходило в голову взглянуть на ситуацию в таком свете.

На миг растерявшись, он едва не предложил: «Не пойдешь ли и ты со мной?» — но зная, что она тут же осадит его своим извечным: «Вряд ли», спросил вместо этого:

— Но тебе-то нормально? Что я так поступаю? Что я иду?

— Там видно будет, — ответила Морин и повесила трубку.

И Гарольд вышел из телефонной будки, всей душой желая найти понимание у Морин. Но они много лет провели в том краю, где речь утратила всякое значение. Ей достаточно было просто взглянуть на Гарольда, и прошлое с новой силой принималось ее терзать. Они обменивались ничего не значащими словами, чтобы не нанести друг другу боль. Оба скользили над поверхностью океана навеки невысказанного, необозримого и потому не доступного никакой переправе. Гарольд вернулся в свой временный приют и простирнул одежду. Он представил себе их раздельные кровати в доме номер тринадцать по Фоссбридж-роуд и попытался вспомнить, когда же Морин перестала открывать рот при поцелуе. До или уже после?

Он пробудился на рассвете, удивленный и благодарный тому, что может идти дальше, правда, на этот раз все еще утомленный. Отопление нагнало духоту, и ночь в гостиничном номере показалась Гарольду бесконечной и мучительной. Он не мог отделаться от ощущения, что намек жены на его пенсионные средства, пусть и косвенный, был вполне справедлив. Гарольд не должен был единолично тратить их на себя, без ее согласия.

Хотя, видит Бог, давно миновали времена, когда ему удавалось произвести на нее впечатление.

Из Бакфеста Гарольд двинулся по трассе В-3352 к Эшбертону, а на ночь остановился в Хитфилде. Он встречал по пути и других ходоков, и они обменивались краткими замечаниями о красоте ландшафта и о наступлении лета, а потом желали друг другу доброго пути и отправлялись каждый своей дорогой. Гарольд сворачивал то вправо, то влево, огибая холмы вслед за шоссе и никуда от него не отклоняясь. Вороны взлетали с веток, с шумом хлопая крыльями. Из кустов под ноги вдруг выскакивал олененок. Машины с ревом возникали из ниоткуда и уносились неведомо куда. За воротами лаяли собаки, а у канав попадались барсуки — мохнатые туши. Одинокие вишневые деревья красовались в цветочном уборе, а когда налетал ветерок, сыпали лепестками, как конфетти. Гарольд был готов удивляться чему угодно и когда угодно. Подобная свобода выпадала нечасто.

«Я — папа», — сказал он однажды матери, когда ему исполнилось шесть или семь лет. Она посмотрела на него с интересом, и Гарольд оробел от собственной дерзости. Он еще не придумал, что сделает следом. Оставалось нахлобучить на голову отцовскую холщовую кепку, напялить домашний халат и уставиться обвинительным взглядом на пустую бутылку. Мамины губы вдруг запрыгали, и Гарольд подумал, что нотации, по крайней мере, ему не избежать. А потом, к его изумлению и вящему восторгу, мама запрокинула голову на нежной шее, и в воздухе, словно звон колокольчика, разлился ее смех. Гарольд стоял и смотрел на ее прекрасные зубы и розовое небо. Никогда еще ему не удавалось так рассмешить маму.

«Клоун, да и только!» — сказала она.

Гарольд вдруг вырос до самой крыши. Стал взрослым. Он невольно и сам рассмеялся — сначала просто ухмыльнулся, а потом захохотал от души, сгибаясь пополам от натуги. После того случая он стал искать способы снова ее развеселить. Собирал шутки. Строил рожицы. Иногда это срабатывало, иногда нет. А бывало, смешным оказывалось то, на что он заранее никогда бы не подумал.

Гарольд шел по улицам и переулкам. Дорога то сужалась, то расширялась, поднималась и опускалась вновь. Порой его прижимало к изгороди, а бывало, он шел по мостовой совершенно свободно. «Не наступай на трещины! — вспомнил он, как повторял вслед за мамой. — Если наступишь, появятся призраки!» Но однажды мама вдруг посмотрела на него, как на некую невидальщину, и начала наступать на все трещины подряд, и Гарольду пришлось бежать за ней, неистово хлопая себя по бокам руками, словно крыльями. С такой женщиной, как Джоан, невозможно было соскучиться.

На обеих пятках вздулись новые волдыри. За полдень Гарольд почувствовал, что и на подушечках пальцев налились водяные мозоли. Он и не подозревал, что ходьба — такой мучительный процесс. В голове вертелась неотвязная мысль о пластырях.

Из Хитфилда он по трассе В-3344 дошел до Чадли-Найтона, а уже оттуда — до Чадли. На это потребовалось немало усилий, учитывая его полное внутреннее истощение. Гарольд остановился на ночь в гостинице, досадуя, что удалось покрыть всего пять миль, но на следующий день он поднатужился и, выйдя с рассветом, преодолел еще девять. Утреннее солнце пронзало кроны деревьев лучистыми спицами, а к полудню небо заволокли назойливые облачка, похожие, если долго на них смотреть, на серые шляпы-котелки. В воздухе туда-сюда сновали мошки.

На шестой день по выходе из Кингсбриджа и примерно на сорок третьей миле от Фоссбридж-роуд на животе у Гарольда провис брючный ремень, а на лбу, носу и ушах кожа, обгоревшая на солнце, зашелушилась. Бросая взгляд на часы, он то и дело убеждался, что знает время наперед. Утром и вечером он обследовал пальцы ног, пятки и ступни, наклеивая пластыри и смазывая кремом там, где кожа потрескалась или облупилась. В пабах он пил лимонад в саду, а в дождь делил компанию с курильщиками. В блеклых лужицах под луной показались первые незабудки.

Гарольд пообещал себе, что в Эксетере приобретет настоящее спортивное снаряжение и очередной сувенир для Куини. Солнце село за городские стены, стало зябко, и тогда Гарольд вспомнил, что с письмом от Куини что-то неладно, но ему все еще было невдомек, что именно.

8. Гарольд и седой джентльмен

«Милая Морин,

Пишу это на скамейке у собора. Двое парней дают уличное представление, но, того и гляди, подожгут сами себя. Я отметил свое местоположение крестиком. Г.»

«Дорогая Куини,

Не сдавайся. С наилучшими пожеланиями, Гарольд (Фрай)».

«Милая девушка из автосервиса (Рады помочь),

Я хотел спросить, молишься ли ты Богу. Я как-то попытался, но оказалось, слишком поздно. Боюсь, я в этом смысле человек конченый. Всего доброго,

Посетитель, который пошел пешком

P. S. Я и до сих пор иду».

Время приближалось к полудню. У собора собралась кучка зевак, окружившая двух молодых парней, глотавших огонь под музыку из CD-плеера. Неподалеку от них старик, завернутый в одеяло, рылся в мусорном бачке. Файерщики были облачены в темные промасленные костюмы, свои длинные волосы они убрали в хвосты. В их действиях было что-то хаотичное, и казалось, у них вот-вот что-нибудь не заладится. Парни попросили публику отодвинуться и начали жонглировать пылающими факелами. Зрители нервно захлопали. Старик вдруг обратил внимание на представление, протолкался в первые ряды и влез между двумя артистами, оказавшись буквально меж двух огней. Он заливался хохотом. Парни заорали, чтобы он убирался, но старик вместо этого начал пританцовывать под их музыку. Получалось у него дергано и грубовато — огнеглотатели на его фоне враз предстали искусниками-профессионалами. Они выключили CD-плеер, упаковали свой инвентарь, и толпа понемногу рассеялась, превратившись в обычных прохожих. Старик остался танцевать у собора сам с собой, растопырив руки и прикрыв глаза, как будто и музыка, и зрители никуда не исчезали.

Гарольд хотел было снова пуститься в путь, но его остановило соображение, что старик тоже старается ради посторонних, к тому же как единственный зритель и воспитанный человек он не мог покинуть танцора.

Гарольд вспомнил, как Дэвид наяривал джайв на базе отдыха в Истборне в тот вечер, когда выиграл приз по твисту. Прочие конкурсанты сконфуженно покинули площадку, оставив восьмилетнего мальчишку отплясывать в одиночестве. Он так быстро вихлял всем телом, что невозможно было сказать с уверенностью, весело ему или больно. Конферансье лениво захлопал и отпустил какую-то шутку, мигом облетевшую весь зал, так что зрители взревели от хохота. Гарольд в замешательстве тоже улыбнулся, не представляя себе в ту минуту, что нет на свете ничего труднее, чем быть отцом собственного сына. Он глянул на Морин — она тоже смотрела на него, зажав рот ладонью. Улыбка сползла с лица Гарольда, и он ощутил себя распоследним предателем.

Дальше — больше. Наступили школьные годы Дэвида. Его одиночные бдения у себя в комнате, высшие оценки, отказы принимать помощь родителей. «Ну и пусть он сам по себе, — урезонивала мужа Морин. — У него другие интересы». Они ведь тоже были нелюдимы. Сначала Дэвид потребовал микроскоп. Через неделю — собрание сочинений Достоевского. Потом «Немецкий для начинающих». Дерево-бонсай. Благоговея перед жадностью, с которой он усваивал новые знания, они покупали все, что он просил. Дэвиду были дарованы ум и возможности, которых сами они никогда не имели; они не должны были подвести сына, чего бы им это ни стоило.

«Папа, — спрашивал Дэвид Гарольда, — ты читал Уильяма Блейка?» Или: «Ты знаешь что-нибудь о дрейфовой скорости?»

«Что-что, о чем ты?»

«Так я и знал».

Гарольд всю свою жизнь прожил с поникшей головой, дабы избежать конфронтации, и все же в нем иногда подавал голос другой человек — тот, кто имел собственное мнение и мог при случае его отстоять. Ему было совестно, что он ухмыльнулся в тот вечер, когда танцевал его сын.

Старик вдруг застыл на месте. Кажется, он только сейчас заметил Гарольда. Он отбросил прочь одеяло и низко поклонился, шаркнув пальцами по земле. На нем было некое подобие костюма, правда, настолько грязного, что сложно было сказать, где кончается сорочка и начинается пиджак. Старик выпрямился и в упор уставился на Гарольда. Гарольд обернулся на случай, если старик увидел кого-то за его спиной, но прохожие торопливо обходили их стороной, явно уклоняясь от контакта. Старик, несомненно, имел в виду Гарольда.

Гарольд медленно направился к нему. На полпути он вдруг так сконфузился, что вынужден был остановиться, притворившись, будто ему что-то попало в глаз, но старик терпеливо ждал. Когда между ними было уже не более фута, старик вскинул руки, словно положив их на плечи невидимого партнера. Гарольду ничего не оставалось, как тоже поднять руки, копируя его движения. Они медленно прошлись влево, затем вправо, не касаясь друг друга, но танцуя вместе. И если от одного пахло мочой и, кажется, даже блевотиной, то от Гарольда, по правде сказать, пахло еще хуже. Звуковым сопровождением им служил рев машин и шум толпы.

Старик вдруг остановился и снова поклонился. Гарольд в порыве чувств тоже кивнул ему. Он поблагодарил старика за танец, но тот уже подобрал свое одеяло и заковылял прочь, забыв про музыку и про все на свете.

В сувенирной лавке при соборе Гарольд купил подарочный набор карандашей, который, по его мнению, должен был понравиться Морин. Для Куини он выбрал небольшое пресс-папье с моделью собора внутри. Гарольд перевернул его, и собор окутали блестки. Неожиданная, но верная мысль поразила его: туристы приезжают к памятникам культа и покупают возле них безделушки и сувениры, потому что не знают, что еще там делать.

Эксетер застиг Гарольда врасплох. Он уже успел выработать собственный неспешный ритм, а бешеная городская суета грозила теперь его уничтожить. Под открытым небом и в чистом поле, где всему находилось свое место, Гарольд чувствовал себя куда безопаснее. Там он ощущал себя чем-то большим, нежели просто Гарольдом. А в городе при ограниченном обзоре приходилось опасаться, как бы чего-нибудь не приключилось — любая ерунда, но к которой он совсем не готов.

Гарольд глядел под ноги, стараясь отыскать открытую почву, но видел только сплошную мостовую и асфальт. Все вокруг пугало его. Уличное движение. Здания. Люди в сутолоке пихали друг друга, орали в свои мобильники. Гарольд улыбался всем и каждому, и это здорово утомляло его, учитывая количество незнакомых людей.

Он потратил целый день в бесплодных скитаниях. Каждый раз, когда он уже намеревался покинуть город, что-нибудь отвлекало его еще на целый час. Он долго ломал голову над покупками, неизвестно зачем ему понадобившимися. Не выслать ли Морин новую пару садовых перчаток? Продавщица принесла ему пять различных типов, сама примерила их для наглядности, но Гарольд вдруг вспомнил, что жена давным-давно забросила свои овощные грядки. Он зашел поесть и до того растерялся перед ассортиментом сандвичей, что забыл про голод и ушел ни с чем. (Предпочитает ли он сыр, или ветчину, или дежурную начинку — смесь из морепродуктов? А может, он желает что-нибудь совершенно другое? Суши? Рулетики с уткой по-пекински?) То, что казалось ему таким ясным, пока он был один и стоял обеими ногами на обычной земле, вдруг улетучилось от избытка выбора, улиц и застекленных магазинных витрин. Гарольду отчаянно захотелось поскорее выбраться за город.

И теперь, когда появилась возможность приобрести снаряжение для ходьбы, он снова заколебался. Проведя час в обществе молодого австралийца, с энтузиазмом предлагавшего ему не только спортивную обувь, но и рюкзак, и небольшую палатку, и говорящий шагомер, Гарольд рассыпался в извинениях и купил всего-навсего карманный фонарик. Он убедил себя, что прекрасно обойдется тапочками для парусного спорта и пластиковым пакетом, а при известной ловкости сможет разместить зубную щетку и пену для бритья в одном кармане, а дезодорант и стиральный порошок — в другом. Из магазина он зашел прямиком в привокзальное кафе.

Двадцать лет назад Куини наверняка останавливалась здесь, на станции Эксетер-Сент-Дэвидс. Поехала ли она отсюда прямо в Берик? Были ли у нее там родные? Или друзья? В разговоре с ним она никогда ни о тех, ни о других не упоминала. Однажды в машине она услышала по радио песню и зарыдала. «Властная, как роза». Из динамика лился мужской голос, ровный и глубокий. Песня напомнила Куини об отце, как она призналась Гарольду, судорожно глотая слезы: он умер незадолго до того.

«Простите, простите», — шептала она.

«Ничего».

«Он был хороший человек».

«Нисколько не сомневаюсь».

«Вам бы он понравился, мистер Фрай».

И она рассказала ему историю из детства — как отец играл с ней в одну игру, притворяясь, будто она невидимка. «Я здесь! Я здесь!» — смеялась она, а он смотрел прямо на нее и призывал, как будто не видя: «Выходи сию же минуту! Где ты, Куини?»

«Было так весело, — вымолвила она, утирая кончик носа платком. — Мне очень его не хватает». Даже скорбь у нее обладала достоинством немногословия.

В привокзальном кафе было оживленно. Гарольд разглядывал путешественников, отвоевывавших своими чемоданами и рюкзаками каждую свободную частицу пространства между столами и стульями. Ему пришло в голову, не заходила ли и Куини сюда по пути. Он живо представил себе ее, одинокую, в старомодном костюме, с тонкими бледными чертами и решительным взглядом, устремленным прямо перед собой.

Он не должен был тогда отпускать ее вот так, не попрощавшись.

— Простите, — произнес над ним чей-то любезный голос, — это место не занято?

Гарольд рывком перенесся обратно в настоящее. Слева от него возвышался элегантно одетый человек и указывал на сиденье напротив. Гарольд утер повлажневшие глаза, с изумлением и стыдом обнаружив, что снова расплакался. Он ответил мужчине, что место совершенно не занято, и настоятельно пригласил его занять.

Незнакомец был одет в дорогой костюм и темно-синюю сорочку с маленькими перламутровыми запонками. Сложение он имел субтильное и изящное, а его густые серебристо-седые волосы были зачесаны назад. Мужчина сел, и складки на его брючинах пришлись точно посередине коленей. Он сложил перед собой ладони точно купол стройной колокольни. По виду он был таков, каким всегда хотелось быть Гарольду, — «изысканный», по выражению Морин. Вероятно, Гарольд слишком бесцеремонно его разглядывал, поскольку после того, как официантка принесла чайник с цейлонским чаем (без молока) и подрумяненный гренок, джентльмен прочувствованно вымолвил:

— Расставаться всегда нелегко.

Налил себе чаю и добавил лимон.

Гарольд объяснил ему, что идет к женщине, которую когда-то давно очень подвел. И надеется, что дело не окончится расставанием, он всей душой верит, что она выживет. Рассказывая, он не смотрел в глаза собеседнику, а вместо этого сосредоточил внимание на куске подрумяненного хлеба. Гренок был величиной с тарелку. Растопленное масло на нем напоминало золотистый сироп.

Мужчина нарезал одну половинку гренка ровными длинными ломтиками и стал есть, слушая Гарольда. В кафе было людно и шумно, окна так запотели, что казались матовыми.

— Куини из тех женщин, которых окружающие не ценят. Она была не то, что остальные красотки на пивоварне. Может быть, у нее даже попадались волоски на лице. Нет, не усы, не подумайте. Но все наши над ней смеялись. Обзывали ее. Она на них обижалась.

Гарольд не знал, слушает ли его джентльмен напротив. Он не мог надивиться опрятности, с которой тот клал ломтики в рот и после каждой такой манипуляции вытирал пальцы салфеткой.

— Хотите? — вдруг предложил собеседник.

— Что вы, не надо!

Гарольд заслонился обеими руками, словно обороняясь от угощения.

— Мне вполне хватит и половины. Жаль выбрасывать остальное. Прошу вас, не стесняйтесь.

Седой джентльмен аккуратно выложил нарезанные ломтики на бумажную салфетку, а тарелку с нетронутой половинкой пододвинул к Гарольду.

— Можно вас спросить? — осведомился он. — Вы производите впечатление порядочного человека.

Гарольд кивнул, потому что хлебец уже оказался у него во рту, и невозможно было бы просто взять и выплюнуть его. Он принялся подбирать пальцами потекшее по рукам масло, но оно все равно струилось по запястьям, пятная обшлаг рукава.

— Я приезжаю в Эксетер каждый четверг. Утром я сажусь в поезд, а к вечеру возвращаюсь. Я встречаюсь здесь с молодым человеком. Мы проделываем с ним разные штуки. Об этой стороне моей жизни никто не знает.

Седой джентльмен прервался, чтобы налить себе еще чаю. Хлеб застрял у Гарольда в глотке. Он чувствовал, что собеседник ищет его взгляд, но никак не мог решиться поднять на него глаза.

— Можно, я продолжу? — спросил джентльмен.

Гарольд кивнул. Судорожным глотком он протиснул кусок в горло, оцарапав миндалины и все, что дальше.

— Мне нравится то, что мы с ним делаем, иначе я не стал бы сюда приезжать, к тому же я очень к нему привязался. Под конец он приносит мне стакан воды и иногда что-нибудь рассказывает. Его речь не слишком совершенна. В детстве он, вероятно, перенес полиомиелит, поэтому слегка прихрамывает.

Тут седой джентльмен почему-то запнулся, как будто хотел побороть что-то внутри себя. Он приподнял чашку, но его руки так дрожали, что, пока он нес ее ко рту, чай выплеснулся через край и пролился на ломтики гренка.

Гарольд отвел взгляд. Он заколебался, не уйти ли, но, поразмыслив, понял, что не сможет. Ведь он съел половину гренка, предложенного собеседником. Но, так или иначе, зрелище чужой беспомощности походило на бесцеремонное вторжение с его стороны, тем более что джентльмен при всей своей элегантности оказался таким сердечным. Гарольд жалел, что тот пролил свой чай, и надеялся, что тот промокнет пятно на гренке, но джентльмен не двигался — просто сидел, видя мокрое пятно и не обращая на него внимания. Его гренок на глазах превращался в кашу.

С видимым усилием мужчина продолжил, медленно выговаривая слова, каждое по отдельности:

— Я облизываю его кроссовки. Это часть нашей игры. Но только сегодня утром я заметил в одном из них дырочку на носке. — Его голос дрогнул. — Мне хотелось бы купить ему новую пару, но я боюсь его обидеть. Однако мне еще более невыносимо знать, что он ходит по улицам в дырявой кроссовке. Он промочит ноги. Что мне делать?

Он с такой силой втянул в себя губы, словно хотел остановить напирающую изнутри лавину печали.

Гарольд молчал. Седой джентльмен на поверку оказался совсем не тем, кем поначалу представлялся Гарольду. Это был его собрат, со своей неповторимой болью, вроде бы без видимых отклонений, и вы ничего такого не заподозрили бы, если бы просто встретились с ним на улице или случайно подсели к нему за столик в кафе и не съели бы половинку его коржика. Гарольд представил себе этого джентльмена на платформе в его шикарном костюме, такого же, как множество ему подобных, каких не перечесть во всей Англии. Люди покупают молоко, заправляют машины бензином, даже отправляют письма, но никто вокруг не догадывается, какой чудовищный груз тайно тяготит каждого из них. Каких нечеловеческих усилий стоит выглядеть нормальным, рядовым элементом непринужденной повседневности. И какое в этом одиночество. Тронутый и притихший, Гарольд подал джентльмену салфетку.

— Я, наверно, купил бы ему новые кроссовки, — сказал он.

Он наконец решился встретиться взглядом с седым джентльменом. Радужка глаз у того оказалась голубовато-водянистой, а белки болезненно-розовыми. У Гарольда сжалось сердце, но взгляда он не отвел. Несколько мгновений оба сидели молча, пока у Гарольда не сделалось на душе легко-легко, и тогда он робко улыбнулся. Он понял, что предпринятый им поход во искупление собственных ошибок призван также научить его принимать странности других. На правах прохожего он был допущен в мир, где все, а не только земля, открывалось перед ним как на ладони. Люди вольны были говорить, а он волен был слушать. И уносить с собой частичку каждого. Прежде он многим пренебрегал в жизни, и этой толикой благородства он теперь выплачивал долг Куини и своему прошлому.

Джентльмен тоже улыбнулся:

— Благодарю вас.

Он утер сначала рот, потом пальцы и наконец край чашки. Вставая, он добавил:

— Наши дороги вряд ли когда-нибудь снова пересекутся, но я очень рад нашей встрече. И рад, что поговорил с вами.

Они пожали друг другу руки и разошлись, оставив на столе недоеденный гренок.

9. Морин и Дэвид

Морин не знала, что показалось ей хуже: оцепенение от шока, вызванного новостью о том, что Гарольд отправился к Куини, или сменившая его гневная наэлектризованность. Она получила от мужа открытки: одну из Бакфестского аббатства, другую — с вокзала в Дартмуре («Надеюсь, у тебя все хорошо. Г.»), но они не принесли ей ни успокоения, ни разъяснений. Он звонил ей почти каждый вечер, но обычно такой усталый, что еле ворочал языком. Деньги, которые они вместе отложили на старость, должны были разлететься за какие-то несколько недель. Как он посмел оставить ее — после того, как она сорок семь лет терпела его! Как он осмелился так унизить ее, что ей мучительно было бы признаться в этом даже собственному сыну?

На столике в прихожей скопилась кучка счетов за жилье на имя мистера Г. Фрая, напоминавшая Морин об его отсутствии всякий раз, как она торопливо проходила мимо.

Она достала пылесос, вознамерившись уничтожить всякие следы пребывания мужа, и высосала насадкой из углов все до последнего волоска и пуговицы. А его тумбочку, шкаф и постель опрыскала бактерицидным спреем.

Но не один гнев занимал теперь Морин. Она ломала голову над тем, что говорить соседу, и уже раскаивалась в своей лжи, будто Гарольд слег с опухшей лодыжкой. Рекс едва ли не каждый день являлся на порог, справляясь, можно ли навестить Гарольда, и приносил с собой гостинцы: коробочку конфет «Милк трей», колоду карт, заметку об удобрении для газонов, вырезанную им из местной газеты. Дошло до того, что Морин начала с тревогой поглядывать на входную дверь рифленого стекла, опасаясь вновь увидеть за ней дородный силуэт соседа. Ей пришло в голову, не сообщить ли ему, что мужа вечером увезла «неотложка», но подобная новость растревожила бы Рекса до такой степени, что уж этого Морин бы не вынесла. К тому же он начал бы донимать ее предложениями подвезти до больницы. Теперь она чувствовала себя пленницей в собственном доме даже в большей мере, чем до исчезновения Гарольда.

Через неделю после ухода Гарольд позвонил Морин из таксофона и сообщил, что остается в Эксетере еще на ночь, а назавтра с самого утра отправится в Тивертон. Потом он добавил:

— Иногда мне кажется, что я делаю это для Дэвида… Ты слышишь меня, Морин?

Она слышала. Но у нее не было слов.

Гарольд продолжал:

— Я много о нем думаю. Вспоминается всякое. Об его детстве. Может быть, это к лучшему…

Морин втянула воздух с такой силой, что почувствовала холодок на зубах. Наконец она нашлась:

— Ты хочешь сказать, это Дэвид заставляет тебя идти к Куини Хеннесси?

Гарольд помолчал, потом вздохнул:

— Нет.

Тоскливо так, будто обронив что-то.

Морин не унималась:

— Ты что, говорил с ним?

— Нет.

— Видел его?

И снова:

— Нет.

— Что ж…

Гарольд молчал. Морин расхаживала по ковру в прихожей, меряя шагами свой триумф.

— Если уж ты отправился к этой женщине, если ты собираешься пройти всю Англию из конца в конец без карты и мобильника, даже не уведомив сперва меня, тогда будь любезен признаться в своем поступке. Ты сам этого захотел, Гарольд. Не я и уж во всяком случае не Дэвид.

Закончив на столь ослепительно-победной ноте, Морин не нашла ничего лучшего, чем повесить трубку. Она тут же пожалела об этом и даже попыталась перезвонить, но номер не определился. Подчас у нее в запале соскакивали с языка словечки, какие она вовсе не подразумевала. Они против воли сами вплетались в ткань ее речи. Морин попробовала как-нибудь развлечься, но не выстиранным оставался только тюль, и она не представляла себе, как будет снимать его с окон. Снова наступил вечер и прошел, и опять ничего не случилось.

Морин спала урывками. Ей снилось, будто она на каком-то светском рауте с множеством гостей в черных галстуках и вечерних платьях, но ни с кем из них она не знакома. Она уже заняла место за банкетным столом, но, случайно взглянув себе на колени, обнаружила, что на них вывалилась ее печень. «Искренне рада нашему знакомству», — сказала она мужчине, сидевшему рядом, прикрывая печень руками, чтобы он не заметил. Но печень все равно проскальзывала между пальцев, просачивалась под ногти, и Морин понемногу пришла в отчаяние от того, что не может ее удержать. Официанты тем временем начали разносить блюда, накрытые серебряными колпаками.

Боли тем не менее она не чувствовала, по крайней мере ярко выраженной. Ее ощущения скорее напоминали ужас, вернее, приступ паники. Она овладела ею до такой степени, что даже кожу под волосами закололо. Как ей теперь вернуть печень в тело так, чтобы никто ничего не заподозрил, тем более что на животе не было никакого разрыва, через который можно было бы запихнуть ее обратно? Как Морин ни старалась высвободить пальцы, они прочно прилипли к печени; она попыталась помочь себе свободной рукой, но и та тут же приклеилась. Ей хотелось вскочить и завизжать во все горло, но она знала, что этого делать нельзя: надо сидеть тише воды ниже травы, тогда другие нипочем не догадаются, что она баюкает собственные внутренности.

Морин проснулась в четверть пятого вся в поту и включила ночник. Ей вспомнился и Гарольд в Эксетере, и тающие на глазах пенсионные накопления, и Рекс со своими гостинцами. И еще она подумала о тишине, которую не выметешь никакой метлой. Силы ее были на исходе.

Дождавшись рассвета, Морин поговорила с Дэвидом. Она призналась ему в том, что его отец идет к одной женщине, которую знал в прошлом, и сын ее выслушал.

— Мы с тобой не были знакомы с Куини Хеннесси, — сказала Морин. — Но она тоже работала на пивоварне. Занимала должность в бухгалтерии. Подозреваю, что она из породы старых дев. Очень одинокая.

Потом Морин напомнила Дэвиду, что очень любит его и ей бы очень хотелось, чтобы он ее навестил. Он сказал, что тоже этого хочет.

— Но что мне делать с Гарольдом, радость моя? — спросила Морин.

Он в точности обозначил проблему, постигшую его отца, и поторопил Морин с визитом к доктору. Он назвал своими именами те вещи, которые сама она боялась даже допустить.

— Но я же не могу никуда выйти, — возразила Морин. — Он может вернуться! Он вернется, а меня нет!

Дэвид рассмеялся. Ей показалось, чуть резковато, но ведь он никогда не стеснялся в выражениях. Выбор за ней. Можно сидеть дома и ждать неизвестно чего. А можно действовать. Морин представила, как Дэвид улыбается, и на ее глаза навернулись слезы. А потом он сообщил ей неожиданную подробность: он знал о Куини Хеннесси. Она была добрым человеком.

Морин ахнула:

— Но ты же ни разу не видел ее!

Дэвид признал, что это правда, зато неправда то, будто Морин никогда не встречалась с Куини. Та приходила однажды на Фоссбридж-роуд с запиской для Гарольда. И сказала, что это срочно.

Эти слова решили дело. Как только открылась клиника, Морин позвонила туда и записалась на прием к врачу.

10. Гарольд и знак

Утреннее небо удивительной синевы исполосовали волнистые перья облаков, хотя лунный серпик все еще висел в кронах деревьев. Гарольд с радостью вновь шагал по шоссе. Из Эксетера он вышел в самую рань, прикупив в дорогу подержанный определитель диких растений и путеводитель по Великобритании. Их он вместе с подарками для Куини сложил в пластиковый пакет. Накануне он пополнил и теперь нес с собой запас воды и печенья, а также тюбик вазелина для ног, купленный по совету аптекаря. «Я мог бы предложить вам специальный крем, но не хочу тратить ваше время и деньги», — заверил продавец. Он же предупредил Гарольда и о неблагоприятном прогнозе погоды.

В городе Гарольд на время избавился от мыслей, но сейчас, вернувшись к земле, он вновь оказался на просторе, и череда образов свободно потекла в его сознании. Путешествуя пешком, он высвободил свое прошлое, которого всеми усилиями избегал целые двадцать лет, и теперь оно журчало и стремилось в его мозгу необузданным потоком, вырываясь из самых глубин души. Гарольд больше не мерил расстояния в милях. Он измерял их воспоминаниями.

Минуя садовые участки, он видел, как Морин в их огородике на Фоссбридж-роуд — в старой мужниной рубашке, с хвостиком на затылке, чтобы волосы не растрепались на ветру, с заляпанным грязью лицом — обихаживала побеги фасоли. Наткнувшись на пустую скорлупу птичьего яйца, он с душераздирающей нежностью вспоминал, какой хрупкой была головка у их новорожденного сына. Когда тишину прорезало глухое воронье карканье, Гарольд неожиданно перенесся в отрочество, когда, лежа в постели, услышал точно такой же крик, и его сердце зашлось от одиночества.

«Ты куда?» — спросил он маму. Он тогда уже перерос отца, но с удовольствием отмечал, что ей он все еще по плечо. Мама взяла чемодан и обмотала шею шелковым шарфом. Конец шарфа ниспадал ей на спину, словно волосы.

«Никуда», — ответила она, открывая входную дверь.

«Я с тобой. — Он взялся за ее шарф, за самые кисточки, чтобы она не заметила. Они были такие мягкие на ощупь. — Можно?»

«Не сходи с ума. Ты не пропадешь. Ты уже почти взрослый мужчина».

«Хочешь, расскажу анекдот?»

«Не сейчас, Гарольд. — Она высвободила шарф. — Ну что за глупости! — Она утерла глаза. — Я размазалась?»

«Ты красавица».

«Пожелай мне удачи». Она набрала в грудь воздуха, словно собираясь нырнуть, и вышла за порог.

Воспоминание было для него реальнее, чем земля под ногами. Гарольд как сейчас вспомнил ее мускусный запах. Увидел белесую пудру на мамином лице, зная, хотя дело было давнее, что, если бы она позволила чмокнуть себя в щеку, он ощутил бы на губах вкус алтейного суфле.

«Я решила предложить тебе эти для разнообразия, вдруг понравятся», — сказала однажды Куини. Она приподняла крышку небольшой жестянки, внутри которой оказались белые леденцовые квадратики в сахарной глазури. Гарольд, не отрываясь от руля, покачал головой. Алтейных леденцов Куини больше не приносила.

Солнечные лучи просачивались сквозь ветви деревьев, и молодые листочки, колыхаемые ветерком, блестели, будто фольга. В Брэмфорд-Спик стали попадаться соломенные крыши, а кирпичные дома из кремнисто-серых сделались по большей части красновато-рыжими. Стебли таволги, словно рукава, пригибались под тяжестью цветения, а почву тут и там прокалывали ростки живокости. С помощью определителя Гарольд распознал «бороду старика»[11], «олений язык»[12], смолевку, герань Роберта, «кукушкину пинту»[13], а также обнаружил, что звездчатые цветочки, чья красота прежде умилила его, называются лесными ветреницами. Вдохновленный новыми сведениями и с головой зарывшись в словарик растений, он прошел еще две с половиной мили до Торвертона. Вопреки предсказаниям аптекаря, дождь не начался, и Гарольд возблагодарил за это провидение.

Направо и налево от него простирались земельные угодья, переходящие в отдаленные холмы. Гарольд по пути обогнал двух молодых женщин с колясками, мальчика в разноцветной бейсболке с самокатом, троих гуляющих с собаками и одного путешественника. Вечер он провел, беседуя с соцработником, мечтавшим стать поэтом. Тот предложил ему добавить в лимонад пиво, но Гарольд отказался. Он пояснил, что алкоголь когда-то стал причиной несчастий — и для него самого, и для его близких. Вот почему он уже много лет избегает спиртного. Гарольд вкратце рассказал новому знакомому о Куини: об ее хобби петь задом наперед, загадывать загадки и о том, что она была сластеной. Среди конфет она отдавала предпочтение леденцам «дюшес», лимонному щербету и лакрице. Порой ее язык окрашивался в неистовые красные и фиолетовые оттенки, но Гарольд не считал нужным сообщать ей об этом.

— Чтобы спасти положение, я обычно приносил ей стакан воды.

— Вы святой, — подытожил соцработник, когда Гарольд рассказал ему о своем походе в Берик.

Гарольд, с хрустом разгрызая свиную отбивную, возразил, что он вовсе не святой.

— И моя жена вам это подтвердит.

— Вы бы посмотрели на тех, с кем мне приходится иметь дело, — не согласился соцработник. — У вас бы сразу руки опустились. Вы и вправду верите, что Куини Хеннесси вас ждет?

— Верю, — сказал Гарольд.

— А в то, что дойдете до Берика? В этих тапочках?

— Верю, — повторил Гарольд.

— А вам не бывает страшно? В глубине души?

— Поначалу бывало. Но я уже привык. Я знаю, чего ожидать.

Соцработник пожал плечами, а потом спросил:

— А как же другие? Те, с кем я вынужден общаться? Что будет, если вы столкнетесь с одним из них?

Гарольд вспомнил тех, с кем ему довелось встретиться в пути. Их истории удивили и растрогали его, и ни одна не оставила его равнодушным. В мире уже накопилось немало тех, за чью судьбу он переживал.

— Я обычный человек, прохожий. Я не из тех, кто выделяется из толпы. И я никому не причиняю вреда. Когда я рассказываю людям о своей цели, они, мне кажется, меня понимают. Они оценивают собственную жизнь и желают мне непременно добраться до места. Им хочется, чтобы Куини осталась жива, ничуть не меньше, чем мне самому.

Соцработник слушал его с таким вниманием, что Гарольда даже бросило в жар. Он поправил на шее галстук.

В ту ночь ему впервые приснился сон. Гарольд проснулся прежде, чем грезы успели оформиться в его сознании, но один образ — костяшки пальцев, из которых вот-вот брызнет кровь, а если не принять меры, случится и кое-что похуже, — задержался и не уходил. Гарольд встал у окна, глядя в черный провал неба, и ему вспомнился отец, не сводивший глаз с входной двери в тот день, когда мать ушла от них, словно от его упорства зависело, чтобы дверь вновь распахнулась и беглянка показалась на пороге. Отец поставил напротив входа стул и две бутылки. И сидел так целыми часами.

«Она вернется», — твердил он, а Гарольд лежал в постели, напряженно вслушиваясь, и ему чудилось, что он не мальчик, а само безмолвие. Утром мамины платья оказались разбросанными по всему их небольшому дому. Часть этих пустотелых мам усеяла даже клочок лужайки, величаемый у них газоном.

«Что там у вас происходит?» — поинтересовалась дама, жившая по соседству.

Гарольд собрал мамину одежду и скрутил ее в ком. Мамин запах впитался во все ее платья, он так живо напоминал о ней, что абсолютно не верилось, будто она уехала навсегда. Чтобы не стонать и не будить соседей, он впивался ногтями себе в локти. Снова и снова проживая то воспоминание, Гарольд заметил, как поредела темнота ночного неба. Понемногу он успокоился и вернулся в постель.

Через несколько часов он с трудом мог понять, что же изменилось. Он едва мог двигаться. Волдыри, умягченные пластырями, не слишком беспокоили, но стоило перенести вес на правую ногу, как судорожная боль выстреливала из лодыжки в икру. Гарольд произвел все обычные приготовления: принял душ, поел, уложил вещи в пластиковый пакет, затем расплатился по счету, однако боль внизу икры, едва он начинал ощупывать голень, сразу же давала о себе знать. Небо отливало холодноватым синим кобальтом, солнце висело низко над горизонтом, подсвечивая белые самолетные следы. По Силвер-стрит Гарольд вышел на шоссе А-396, ничего по пути толком не замечая. Каждые двадцать минут он вынужден был останавливаться, спускать носок и щипать себя за икроножную мышцу. И с облегчением убеждался, что с виду нога вполне здорова.

Он попытался отвлечься, думая о Куини или о Дэвиде, но мысли получались какими-то бесформенными. Воспоминание появлялось и так же стремительно исчезало. Гарольду приходили на память слова сына: «Спорим, ты не сможешь назвать все страны на Африканском континенте», — но стоило ему попытаться назвать хоть одну, как в ноге вспыхивала боль, и он во мгновение ока забывал, что собирался припомнить. Через полмили ему начало казаться, что голень сзади разрезана надвое; он едва мог ступать на ногу. Приходилось делать широкий шаг левой, а правой мелко перепрыгивать. С наступлением дня небо заволокли плотные облака. Несмотря на все усилия, Гарольд не мог избавиться от ощущения, что его продвижение к северу через всю Англию начинает походить на штурм высоты. Даже ровные участки неожиданно приобрели уклон, по которому приходилось взбираться.

У него не шел из ума образ отца, сидевшего, развалясь, в кухне на стуле в ожидании жены. Этот образ всегда пребывал в памяти Гарольда, но он чувствовал, что впервые воспринял его. Отца тогда, наверное, вырвало прямо на пижаму — Гарольд счел за лучшее не принюхиваться.

«Убирайся», — процедил отец. Его глаза с такой быстротой метнулись от сына к стенам, что непонятно было, что из двух ему противнее.

Соседи, прослышав обо всем, принялись утешать отца. «Джоан была себе на уме, — говорили они. — Считайте, вам повезло; вы ведь еще молодой, у вас все впереди». Неожиданно в их доме в невиданных количествах расплодилась женская активность. Распахивались настежь окна, перетряхивались шкафы, проветривались матрацы. Откуда ни возьмись возникли запеканки, пироги и заливное мясо, а вдогонку к ним сладкие пудинги, варенья и фруктовые кексы в плотной коричневой обертке. В доме никогда еще не бывало столько еды: мать Гарольда вообще редко видели за столом. Черно-белые фотоснимки перекочевали подальше в чемоданы. Из ванной исчезли ярко-красные помады, а вместе с ними — флаконы маминых духов. Гарольд по-прежнему встречал ее на перекрестках, видел иногда, как она переходит улицу. Порой даже замечал, что она ждет его после школы, стремглав выскакивал навстречу и снова наталкивался на незнакомую даму в маминой шляпке или юбке. Джоан всегда питала слабость к ярким расцветкам. Он отметил тринадцатый день рождения, не получив от нее ни единой весточки. Через полгода мамин запах окончательно выветрился из ванной. Пространство, прежде занятое женой, отец начал заполнять дальними родственницами.

«Поздоровайся со своей тетушкой Мюриэль», — представлял отец Гарольда. К тому времени он уже вылез из домашнего халата и обрядился вместо него в костюм, слишком просторный в плечах. Он даже умудрился побриться.

«Боже, какой великан! — Широколицая женщина, укутанная в меха, придерживала пальцами-сосисками пакетик с миндальным печеньем. — Можно его угостить?»

При этом воспоминании рот Гарольда наполнился влагой. Он уже съел все печенюшки из своего пакета, но они не насытили отчаянного стремления, поначалу принятого им за голод, но так и не утоленного. Он то и дело сплевывал густую белую слюну, а встречая прохожих, прикрывал рот платком, чтобы не вызвать подозрений. Гарольд купил две пинты пастеризованного молока и выпил обе залпом, залив себе подбородок. Он пил слишком поспешно, но жажда была сильнее доводов разума; он снова и снова присасывался к картонной упаковке. Молоко текло в рот чересчур медленно. Через несколько футов Гарольд вынужден был остановиться, чтобы исторгнуть его наружу. Он не переставая думал о той поре, когда от них ушла мама.

Упаковав чемодан, она лишила Гарольда не только своего смеха, но и общества единственного человека, превосходящего его ростом. Джоан сложно было бы назвать нежной и заботливой, но она, по крайней мере, занимала промежуточное положение между сыном и облаками. Тетушки одаривали его сладостями, останавливались порой, чтобы ущипнуть за щеку или даже спрашивали его мнения, хорошо ли сидит платье, но окружающий мир в одночасье утратил контуры, и Гарольд уклонялся от их ласк.

«Не сказать, чтоб он был чудак, — говорила тетушка Мюриэль. — Но он все время отводит глаза».

Гарольд дошел до Бикли, где, по заверениям путеводителя, можно было посетить небольшой замок красной кирпичной кладки, приютившийся на берегу реки Экс. Однако встреченный им длиннолицый человек в оливкового цвета брюках обескуражил Гарольда новостью, что эта книжка безнадежно устарела. И, если его не привлекает роскошно обставленная свадьба или театрализованный уикенд с загадочным убийством, он может посетить Бикли-Милл, где в ремесленно-сувенирной лавке найдет то, что больше соотносится с его вкусом и кошельком.

В лавке Гарольд долго разглядывал стеклянные брелоки, лавандовые саше и целую подборку кормушек для птиц — изделия местных резчиков, но ни одна из безделушек не поразила его воображения, не показалась ни привлекательной, ни тем более необходимой. Гарольд опечалился. Он уже хотел уйти, но в магазинчике он был единственным покупателем, а продавщица не сводила с него глаз, поэтому пришлось купить хоть что-нибудь. Из лавки Гарольд вышел с четырьмя ламинированными подставками под горячее для Куини с изображениями видов Девона. Для жены он приобрел шариковую ручку, которая при нажатии при письме тускло отсвечивала красным, так что Морин, если бы вдруг ее посетило такое желание, могла бы писать в темноте.

«Сиротка Гарольд», — обзывали его мальчишки в школе. Он начал пропускать занятия — днями, потом неделями, так что со временем одноклассники превратились для него в чужаков до такой степени, будто сам он был представителем совершенно иной породы. Тетушка Мюриэль посылала учителям записки: «У Гарольда болела голова», «У Гарольда недомогание». Иногда она вытаскивала словарь и выказывала толику фантазии: «В четверг около шести вечера у Гарольда появились желтушные высыпания». Провалив экзамены, Гарольд окончательно забросил учебу.

«Он хороший, — рассуждала в утешение тетушка Вера, занявшая место отбывшей тетушки Мюриэль. — Так славно рассказывает анекдоты. Вот только концовку всегда зажевывает».

Измученный и несчастный, Гарольд зашел поужинать в «Рыбацкую хижину» с видом на реку. Поговорив с несколькими посетителями, он узнал, что мост через бурный поток вдохновил Саймона и Гарфункеля на создание известной композиции, но, кивая и улыбаясь в течение всей беседы и усиленно притворяясь внимательным слушателем, он ощущал, что в действительности его мысли поглощены его походом, его прошлым и тем, что же творится с его ногой. Опасно ли это? Пройдет ли само собой? Гарольд лег пораньше, уповая на то, что сон — лучшее лекарство. Но он обманулся.

«Дарагой сынок, — писала Джоан в своем единственном письме к нему, — Новая Зиландия — чюдесное место. Правильно я сюда переехала. Мотеринство не для меня. Передавай отцу от меня превет». Больше всего Гарольда мучил не ее отъезд, а то обстоятельство, что она не смогла толком его объяснить.

На десятый день ходьбы Гарольд при сгибании правой ноги не знал ни секунды, чтобы свербящая боль в икре не напомнила ему о себе. Ему пришло на память, с какой поспешностью он пообещал медсестре из хосписа прийти к Куини пешком — этот поступок теперь казался ему по-детски опрометчивым. Гарольд устыдился и своего недавнего разговора с соцработником. Ночью как будто что-то стронулось с места — словно поход и вера, прежде неделимые, теперь раскололись и стали двумя половинками, а Гарольду в результате досталась только изнурительная ходьба. Десять дней подряд он просто шел, тратя всю свою энергию на простое упражнение по переставлению ног. Но теперь, когда вся его вера сосредоточилась в этих самых ногах, на смену утилитарным опасениям пришло нечто куда более коварное.

Отрезок в три с половиной мили по шоссе А-396 до Тивертона оказался самым тяжелым. От машин практически некуда было спрятаться, и хотя из-за свежеподстриженных изгородей посверкивала серебром река Экс, ее отблески бесчеловечно слепили Гарольда, и он отводил глаза. Водители неистово сигналили ему и орали, чтобы он убирался с дороги, а он ругал себя за медлительность: такими темпами он едва ли доберется до Берика и к Рождеству. «Ребенок, — бранил он себя, — и тот бы тебя обогнал».

Он вспомнил демонический танец Дэвида. Его мальчишеский заплыв в Бантэме. Гарольду вспомнился и эпизод, когда он пытался рассмешить сынишку анекдотом, но тот только морщился. «Я не понимаю», — твердил он, готовый вот-вот расплакаться. Гарольд объяснил ему, что это шутка, что она веселая, над ней смеются. Он повторил все сызнова. «Все равно не понимаю», — уперся Дэвид. Позже Гарольд подслушал, как сын в ванной пересказывал анекдот Морин. «Он говорит, что это смешно, — жаловался Дэвид. — Он два раза повторил, а мне вовсе не хотелось смеяться». Даже в том возрасте сын во всем видел мрачную сторону.

А потом Дэвид припомнился Гарольду восемнадцатилетним — с волосами ниже плеч, с непомерно длинными руками и ногами. Сын, уже молодой человек, лежал на кровати, взгромоздив ноги на подушку и глядя в пространство, так что Гарольду на миг показалось, будто сын видит что-то, ему самому недоступное. Запястья у Дэвида были как у скелета.

Гарольд как сейчас услышал себя: «Мама сказала, ты поступаешь в Кембридж…»

Дэвид даже не удостоил его взглядом. И продолжал взирать в никуда.

Гарольду так хотелось обнять его — крепко-крепко. Сказать: «Ты мой красавчик! И откуда в тебе столько ума, ведь у меня-то нет!» Но, взглянув в непроницаемое лицо Дэвида, он вымолвил только: «Ну, надо же… Очень хорошо. Ну и ну…»

Дэвид фыркнул, будто услышал что-то донельзя остроумное о своем отце. А Гарольд в ответ закрыл дверь в его комнату, утешая себя, что когда-нибудь, когда сын станет достаточно взрослым, им будет легче договориться друг с другом.

Выйдя из Тивертона, Гарольд решил придерживаться магистральных дорог. Он рассудил, что такой маршрут будет наикратчайшим. Надо идти вдоль Большой Западной дороги[14], а там срезать проселками, пока не выйдешь на шоссе А-38. Тогда путь до Тонтона займет не больше двадцати миль.

Приближался ливень. Тучи нависли над землей, словно клобук, источая жутковатое свечение над Блэкдаунскими холмами. Гарольд впервые пожалел о своем мобильнике; он вдруг почувствовал, что не готов к тому, что вот-вот начнется, и ему страшно захотелось поговорить с Морин. Вершины деревьев сияли на фоне взбухшего гранитного неба и вдруг заколыхались от налетевшего порыва ветра. В воздух взметнулись листья и ветки. Птицы всполошились и громко загалдели. Вдали уже развернулась полоса дождя, раскинувшись между холмами и Гарольдом. Упали первые капли, и он поплотнее запахнулся в куртку.

Укрыться было негде. Струи воды молотили по его непромокаемой куртке, затекали за воротник, проникали даже под эластичные обшлага. Капли отскакивали от него, словно зернышки перца. Они сливались в лужицы и ручейки по краям сточных канав и с каждой проезжавшей машиной перехлестывали через край тапочек Гарольда. Через час его обувь окончательно раскисла, а кожа от непрерывного трения о мокрую одежду начала зудеть. Гарольд не понимал, голоден ли он, и не помнил, когда ел в последний раз. От боли в правой икре в глазах рябило.

Рядом остановилась машина, окатив Гарольда водой по пояс. Он даже не обратил на это внимания: стать мокрее для него было уже невозможно. Окно с пассажирской стороны медленно опустилось. Из салона хлынул запах новой кожи и разогретого воздуха. Гарольд втянул голову в плечи.

Из окна на него глядело юное и сухое личико.

— Заблудились? Подсказать дорогу? — осведомилось личико.

— Я знаю, куда идти. — От дождя у Гарольда щипало в глазах. — Но спасибо вам, что остановились.

— Нельзя гулять в такую непогоду, — не унималось личико.

— Я дал зарок, — ответил Гарольд и выпрямился. — Но я признателен вам, что меня заметили.

Одолевая следующую милю, Гарольд уже спрашивал себя, не сделал ли он глупость, не попросив о помощи. Чем больше он упорствовал в своем начинании, тем меньшей казалась ему вероятность того, что Куини доживет до его завершения. И тем не менее Гарольд не сомневался, что она его ждет. Если он не выполнит свою часть сделки, пусть и лишенной всякой логики, навряд ли он снова увидит Куини.

«Что мне делать? Подай же мне знак, Куини!» — взмолился Гарольд то ли вслух, то ли про себя. Он уже не мог точно определить, где проходит граница между ним и внешним миром.

На Гарольда с грохотом надвинулся грузовик, истошно просигналив и с головы до ног обдав его грязью.

И вот тогда-то оно и случилось — одно их тех мгновений, проживая которые осознаешь, что они несут в себе символический смысл. К вечеру дождь прекратился — настолько внезапно, что трудно было даже поверить в его недавнюю неистовость. На востоке тучи разошлись, и в узкий опоясок над самым горизонтом хлынул ясный серебристый свет. Гарольд стоял, не в силах оторвать глаз от серой облачной массы, являющей сквозь расколы все новые и новые оттенки: голубой, янтарно-бурый, персиковый, зеленый и малиновый. Затем туча вылиняла в тусклую розовость, как будто праздничные цвета просочились сквозь нее и слились в единое месиво. Гарольд не двигался. Он должен был пронаблюдать все изменения. Землю заливало золотистое сияние, и даже кожа Гарольда казалась от него теплой на ощупь. Почва под его ступнями шуршала и вздыхала. В воздухе пахло зеленью и свежими побегами. От земли поднимались испарения, тонкие, как струйки дыма.

Гарольд так утомился, что едва волочил ноги, но чувствовал себя настолько обнадеженным, что грезил наяву. Теперь он знал, что если и дальше будет устремлять взгляд на то, что превосходит его самого, то когда-нибудь все же доберется до Берика.

11. Морин и дежурный врач

Регистраторша извинилась: установленная в клинике система электронной записи не позволяла ей самолично отправить Морин на прием к врачу.

— Но вот же я, стою перед вами, — не поняла Морин. — Что тут невозможного?

Регистраторша указала ей на монитор, расположенный рядом с ее стойкой, уверяя, что новая процедура записи предельно проста.

У Морин взмокли ладони. Электронный регистратор спросил у нее, какого она пола, и Морин нажала неверную кнопку. Затем нужно было ввести дату рождения, и она набрала месяц перед датой. В конце концов, она вынуждена была призвать на помощь молодого пациента, чихавшего прямо за ее плечом. К тому времени, как Морин прошла весь реестр вопросов, за ней образовалась небольшая очередь из охающих и кряхтящих больных. На мониторе высветилась надпись: «Обратитесь в регистратуру», — и вся очередь дружно покачала головами.

Регистраторша снова извинилась: терапевта Морин вызвали по неотложному делу, поэтому она, если хочет, может посетить дежурного врача.

— Почему же вы сразу мне об этом не сказали, когда я вас спрашивала?! — не стерпела Морин.

Регистраторша принялась извиняться по третьему кругу, пояснив, что при новой системе каждый пациент должен сначала пройти электронный опросник.

— Даже пенсионеры по старости.

Потом она спросила, желает ли Морин подождать или явится на прием завтра утром, на что Морин лишь покачала головой. Если сейчас уйти домой, она отнюдь не уверена, что снова вернется сюда.

— Дать вам воды? — предложила регистраторша. — Вы так побледнели…

— Лучше я присяду на минутку, — ответила Морин.

Дэвид, конечно, был прав, убеждая ее, что она может выходить из дома без опаски, но он и представить себе не мог, как она растревожится по пути на прием. Морин уговаривала себя, что вовсе не скучает по Гарольду, но одиночный выход в свет почему-то сильно обескуражил и потряс ее. Люди на улице занимались привычными делами: вели машины, катили детские коляски, прогуливали собак или возвращались домой, как будто жизнь нисколько не изменилась, что совершенно не соответствовало действительности. Все вокруг стало незнакомым и неправильным. Морин наглухо застегнула пальто, подняла воротник, прикрывая уши, но ветер все равно казался ей чересчур холодным, небо — донельзя разверстым, а формы и цвета — слишком кричащими. Она поспешила прочь от дома по Фоссбридж-роуд, пока Рекс ее не заметил, и устремилась в центр города. Лепестки нарциссов вдоль пристани превратились в бурый сор.

В приемной Морин попыталась отвлечься просмотром журналов, но слова, которые она читала, не складывались в предложения. Она видела, что семейные пары, вроде них с Гарольдом, пришли сюда не поодиночке и теперь сидели рядышком друг с дружкой. Лучи предвечернего солнца были усеяны пылинками, кружившимися в душном воздухе, словно взболтанные невидимой ложкой.

Из кабинета выглянул молодой человек и пробубнил имя очередного пациента. Морин ждала, что кто-нибудь сейчас встанет, и даже удивилась, почему они так долго тянут, как вдруг до нее дошло, что вызывают ее саму, и поспешно вскочила. Дежурный врач был ни дать ни взять вчерашний школьник, утопающий в своем коричневом костюме. Его начищенные туфли блестели, словно каштаны; Морин некстати пришли на ум школьные ботинки Дэвида, и на нее нахлынула тоска. Она уже жалела, что обратилась к сыну за советом. Лучше было остаться дома.

— Чем могу помочь? — пробормотал дежурный врач, опускаясь на стул.

Слова слетали с его губ практически беззвучно, и Морин пришлось податься к нему всем телом, чтобы ничего не упустить. Прояви она нерадивость, и он, чего доброго, проверил бы ее на тугоухость.

Морин принялась объяснять, что ее супруг отправился навестить женщину, которую не видел двадцать лет, убежденный в том, что сможет излечить ее от рака.

— Он уже одиннадцать дней, как в пути, — говорила она, скатывая носовой платок в плотный комочек. — Но он не дойдет до Берика. У него нет ни карты, ни подходящей обуви… Вдобавок, уходя, он оставил дома мобильник.

Пересказ обнажил болезненные стороны происшествия, и Морин боялась расплакаться. Наконец она решилась поднять взгляд на доктора. Ей показалось, что, пока она не глядела, кто-то подошел к нему и прочертил на его лбу черным фломастером резкие линии. Наверное, она хватила через край.

Дежурный врач начал неспешно, словно подбирая верные слова:

— Ваш муж полагает, что может излечить свою бывшую коллегу?

— Да.

— От рака?

— Да…

Морин почувствовала нетерпение. Ей вовсе не хотелось пускаться в дальнейшие объяснения: она надеялась, что он и сам как-то обо всем догадается. Она же пришла сюда не для того, чтобы выгораживать Гарольда.

— И каким же образом он хочет ее излечить?

— Он, видимо, надеется, что его поход спасет ее.

Врач насупился, и морщины теперь пролегли от его скул к подбородку.

— Он считает, что ходьба может вылечить от рака?

— Одна девушка подала ему такую идею, — пояснила Морин. — Служащая с автозаправки. Которая разогрела ему гамбургер. Дома Гарольд даже не прикасается к гамбургерам.

— Какая-то девушка уверила его в том, что он способен излечивать от рака?

Если бы прием затянулся, лицо бедняги-доктора пришло бы в невообразимый хаос. Морин покачала головой, пытаясь привести мысли в порядок. Она вдруг почувствовала, что ужасно устала.

— Я очень беспокоюсь о здоровье Гарольда, — сказала она.

— А сам он вполне здоров?

— У него небольшая дальнозоркость, и он читает в очках. По бокам от резцов у него две коронки. Но не это меня беспокоит…

— Значит, он уверовал, что может излечивать благодаря своему походу. Я что-то недопонимаю. Он верующий?

— Гарольд? Да он Бога поминает, только когда у него косилка заглохнет!

Она улыбнулась, чтобы врач понял — это шутка. Тот, видимо, был озадачен.

— Гарольд уже полгода как вышел на пенсию. И с тех пор стал таким…

Она умолкла, не находя нужного слова. Врач покачал головой, давая понять, что не догадывается, каким именно.

— …неподвижным, — нашлась наконец Морин.

— Неподвижным? — переспросил доктор.

— Целыми днями сидит в одном и том же кресле.

В глазах доктора вспыхнула догадка, и он с облегчением кивнул:

— А! Депрессия.

Он взял ручку и щелкнул колпачком.

— Я бы не сказала, что у него депрессия.

Сердце у Морин учащенно забилось.

— Дело в том, что у Гарольда болезнь Альцгеймера.

Вот. Сказала-таки.

Доктор раскрыл рот, даже причмокнув от замешательства. Ручку он снова положил на стол, но колпачок на нее не надел.

— У него болезнь Альцгеймера, и он идет в Берик?

— Да.

— Миссис Фрай, какие препараты принимает ваш муж?

Повисло молчание — настолько многозначительное, что Морин невольно содрогнулась.

— Я сказала про Альцгеймера, — с трудом выговорила она, — хотя диагноз еще не поставлен.

Врач снова перевел дух, даже рассмеялся.

— Вы имеете в виду, что он забывчив? Что у него бывают провалы в памяти? Каждый из нас может оставить дома мобильник, но это не значит, что у всех у нас Альцгеймер.

Морин нехотя кивнула. Она не могла понять, что задело ее сильнее: намек на провалы в памяти в ее адрес или снисходительная улыбочка доктора.

— У него это наследственное, — вымолвила она. — Я узнаю симптомы.

Тут она кратко пересказала историю жизни Гарольда. О том, как его отец вернулся с войны алкоголиком, склонным к депрессии. О том, что его родители вовсе не хотели ребенка и что его мать собрала чемодан и уехала с концами. Морин пояснила, что потом отец Гарольда поочередно сближался с несколькими женщинами, пока наконец не указал сыну на дверь накануне его шестнадцатилетия. После этого они отдалились друг от друга и много лет не общались.

— А затем моему мужу как снег на голову свалилась какая-то женщина и заявила по телефону, что она его мачеха. «Заберите своего отца, — сказала она, — у него совсем шарики за ролики зашли».

— Это и была болезнь Альцгеймера?

— Я подыскала ему дом для престарелых, но он умер, не дожив и до шестидесяти. Мы несколько раз навещали его, но отец Гарольда все время кричал на нас и кидался разными предметами. Он даже не узнавал Гарольда. А теперь и мой муж пошел по той же дорожке. Он не просто забывается — есть и другие симптомы.

— Заменяет ли он одни слова другими, не подходящими по смыслу? Забывает ли целые беседы? Оставляет вещи в непривычных местах? Страдает резкой сменой настроений?

— Да, да!

Морин нетерпеливо всплеснула рукой.

— Ясно… — произнес дежурный врач, закусив губу.

Морин уже предвкушала победу. Она устремила проникновенный взгляд на доктора и начала:

— Я только хотела бы знать… Вы сами как врач — не считаете ли вы, что Гарольд подвергает себя опасности этим путешествием и что надо его как-то остановить?

— Остановить?

— Да. — У Морин перехватило дыхание. — Можно ли его принудить вернуться домой? — У нее так стучало в висках, что голова разболелась. — Не может же он пройти пятьсот миль! Он не спасет Куини Хеннесси. Его необходимо вернуть.

Тишина зазвенела от ее слов. Морин положила руки на колени, прижав ладонь к ладони, и сдвинула ступни, поставив их ровно рядышком. Она выдала все, что собиралась сказать, но чувствовала совсем не то, что планировала, и ей пришлось физическим усилием подавлять в себе неприятное ощущение, зреющее где-то глубоко внутри.

Врач молчал. Из коридора доносился детский плач, и Морин страшно хотелось, чтобы ребенка утихомирили. Врач произнес:

— Кажется, случай действительно серьезный и здесь не обойтись без полиции. Вашего мужа когда-нибудь помещали на принудительное лечение?

Морин выбежала из кабинета доктора, сгорая от стыда. Поведав врачу про поход Гарольда и про его прошлое, она впервые взглянула на них мужниными глазами. Да, сама идея была бредовая и совершенно не в его характере, но она не имела отношения к болезни Альцгеймера. В ней даже проглядывала своеобразная красота, учитывая, что Гарольд осуществлял задуманное, в кои-то веки проникнувшись верой и наперекор всем трудностям. Врачу Морин сказала, что подумает и что все ее тревоги, пожалуй, напрасны: просто Гарольд немного постарел. Скоро он придет домой. Может, он уже там. Напоследок она попросила выписать для нее несильное снотворное.

А по пути к набережной истина вдруг высветилась сама собой, словно луч, пробивающий мрак. Все эти годы Морин оставалась с Гарольдом вовсе не из-за Дэвида. И даже не из жалости к мужу. Она не уходила от Гарольда потому, что, как бы одиноко ей ни жилось с ним, мир без него стал бы еще пустыннее.

В супермаркете Морин купила лишь одну свиную отбивную и пожелтевший кочанчик брокколи.

— Это все? — спросила кассирша.

Морин не смогла выдавить ни слова.

Она вернулась на Фоссбридж-роуд, думая о безмолвии, поджидавшем ее в доме. Неоплаченные счета за жилье лежали там аккуратной, но оттого не менее устрашающей стопкой. На Морин навалилась тяжесть, ноги не держали ее.

Когда она подошла к воротам палисадника, Рекс подстригал секатором изгородь.

— Как там пациент? — спросил он. — Получше?

Морин кивнула и скрылась за дверью.

12. Гарольд и мамы-велосипедистки

Как ни странно, свел Гарольда и Куини много лет назад не кто иной, как мистер Напьер. Он вызвал Гарольда в свой обшитый деревом офис и сообщил, что Куини по его поручению будет проверять конторские счета непосредственно в подчиненных им пабах. Трактирщикам он не доверяет и намерен заставать их врасплох. А даму, поскольку сама она не водит машину, должен туда кто-то подвозить. Посасывая сигарету, босс объявил, что обдумал дело со всех сторон; как старейший служащий и к тому же один из немногих женатых, Гарольд представлялся ему наилучшей кандидатурой. Мистер Напьер стоял, широко раздвинув ноги, словно отвоевывая себе дополнительное пространство, он выигрывал по сравнению с другими и в росте, хотя по сути он был прохвост в отменном костюме и едва доставал Гарольду до плеча.

Отказаться, конечно, было невозможно — пришлось согласиться. Но в глубине души Гарольд обеспокоился. После того неловкого происшествия со шкафом он и словом не перекинулся с Куини. К тому же время в салоне машины он привык воспринимать как свое личное. Например, Гарольд понятия не имел, нравится ли ей «Радио-2», и надеялся, что Куини окажется молчуньей. Он и с приятелями-то не находил общих тем, а говорить про всякие женские штучки не умел тем более.

«Вот и ладненько, — резюмировал мистер Напьер и подал Гарольду руку. Его ладонь, обескураживающе хрупкая и влажная, походила при рукопожатии на юркую рептилию. — Как жена?»

Гарольд смешался: «Хорошо. А как…» По его спине пробежал панический холодок. Мистер Напьер за шесть лет был женат уже в третий раз — на блондинке с высокой прической, недолго проработавшей у них барменшей. Он не слишком любил, когда кто-то забывал ее имя.

«Вероника отлично. Я слышал, твой отпрыск поступил в Кембридж…»

Мистер Напьер ухмыльнулся. Ход его мыслей унесся в неизвестном направлении — Гарольд никогда не мог предугадать, что за этим последует. «Котелок пухнет, а членик сохнет», — наконец выдал босс, выпустив струю дыма из угла рта. Мистер Напьер пялился на Гарольда и посмеивался, ожидая, отбреет ли его подчиненный в ответ, и понимая, что этого не произойдет.

Гарольд потупился. На рабочем столе мистера Напьера была выставлена драгоценная коллекция фигурок муранского стекла — одни с синими лицами, другие — развалясь на спине, третьи — музыканты с инструментами.

«Не трожь, — предостерег мистер Напьер, наставив на Гарольда указательный палец, словно пистолет. — Они достались мне от матери».

Все знали, что мистер Напьер души не чает в этих статуэтках, но для Гарольда это были отвратительные уродцы, словно вымазанные слизью, с оплывшими на солнце, да так потом и застывшими телами и лицами. Он не мог отделаться от ощущения, что даже они, эти жалкие марионетки, потешаются над ним, и глубоко внутри в нем взметнулся язычок гнева. Мистер Напьер раздавил в пепельнице окурок и направился к двери.

В проходе он остановил Гарольда и добавил: «И пригляди там за Хеннесси, ладно? Ты ведь знаешь, на что эти суки способны…» И приставил к носу кончик пальца, который теперь символизировал не пистолет, а некую секретную договоренность, хотя Гарольд понятия не имел, что босс под этим подразумевает.

Ему пришла в голову мысль, а не задумал ли мистер Напьер уволить Куини, несмотря на все ее заслуги. Босс никогда не доверял тем, кто был умнее его.

Первый их выезд состоялся через несколько дней. Куини подошла к машине Гарольда, держа под мышкой свою вечную квадратную сумку, как будто собиралась не инспектировать конторские счета в пабах, а совершить прогулку по магазинам. Гарольд знал трактирщика, к которому они направлялись, — даже в лучшие моменты он казался пройдохой, — и встревожился за Куини.

«Мне сказали, что вы меня повезете, мистер Фрай», — вымолвила она с начальственной ноткой в голосе.

Ехали они молча. Куини сидела рядом с Гарольдом, сама чопорность, стиснув руки на коленях в розовый комок. Гарольд никогда прежде не обращал внимания на то, как он поворачивает руль, выжимает сцепление или давит на тормоз, останавливаясь. Он выскочил из машины, чтобы открыть пассажирскую дверцу, и дождался, пока нога Куини неспешно высунулась из салона, нащупывая мостовую. Лодыжки Морин были до того стройны, что Гарольд обмякал от желания. У Куини они, наоборот, были толстыми. Он ощутил, что она сродни ему, что ей тоже недостает телесной оформленности.

Подняв на нее глаза, Гарольд помертвел: Куини в упор смотрела на него. «Благодарю вас, мистер Фрай», — наконец вымолвила она и стремительно удалилась, зажав сумку под мышкой.

Позже, проверяя уровень пива в емкостях, он несказанно удивился, застав трактирщика всего в испарине и багрового, как свекла.

«Черт меня возьми, — признался тот, — эта дамочка — сущий дьявол. Ничего от нее не укроешь».

Гарольд ощутил легкий прилив восхищения с оттенком гордости.

По дороге домой Куини опять молчала, словно затаившись. Гарольд подумал, что она, может быть, задремала, но счел неучтивым всматриваться, тем более если она и не думала спать. Он зарулил во двор пивоварни, и Куини вдруг сказала: «Спасибо вам».

Он неловко пробормотал, что был, мол, только рад.

«Я имела в виду: спасибо за тот случай, — пояснила Куини. — Со шкафом».

«Не стоит благодарности», — сказал Гарольд, искренне в этом уверенный.

«Я тогда очень расстроилась. А вы проявили участие. Я должна была еще раньше вас поблагодарить, но стеснялась. Это неправильно».

Гарольд боялся встретиться с ней взглядом. Но, даже не поднимая глаз на Куини, он знал, что она закусила губу.

«Всегда рад помочь». Он снова застегнул кнопки на водительских перчатках.

«Вы благородный человек», — вымолвила Куини. Слово «благородный» она разделила на две половинки, и Гарольд впервые понял его настоящий смысл: «благу родной». А затем, опередив Гарольда, она сама открыла дверцу и вышла из машины. Он смотрел ей вслед, как она идет по двору, прямая и чопорная в своем коричневом костюме, и у него вдруг заныло сердце. От ее безыскусной честности. В тот вечер, ложась спать, Гарольд дал себе тайное обещание выполнить просьбу мистера Напьера, какой бы маловразумительной она ему ни казалась. Отныне он собирался присматривать за Куини.

Из темноты выплыл голос Морин: «Надеюсь, ты обойдешься без храпа».

На двенадцатый день на небо и землю надвинулась необъятная серая перина, накрытая грязными простынями дождя, лишающими все вокруг цвета и контуров. Гарольд продолжал стремиться вперед, с трудом отыскивая направление в просветах облачности, еще недавно очаровывавшей его, но мир снова представал ему будто сквозь тюлевую занавеску. Разнообразие окружающего стерлось. Гарольд останавливался, чтобы заглянуть в свои путеводители, поскольку разрыв между их осведомленностью и его неведением был ему нестерпим. Гарольду чудилось, что он сражается с собственным телом и вот-вот проиграет бой.

Его одежда уже не просыхала. Кожа тапочек настолько разбухла от воды, что они лишились всяческой формы. Уитнидж. Уэстли. Уайтбол. Многие населенные пункты начинались почему-то на «У». Деревья. Изгороди. Телеграфные столбы. Домики. Мусорные баки. Станок и пену для бритья он случайно оставил в гостиничной туалетной комнате, и у него не хватало сил купить новые. При осмотре ноги он с тревогой обнаружил, что обжигающая боль в икре материализовалась в виде воспаленного пунцового пятна на коже. Впервые за весь поход Гарольд испугался не на шутку.

Из Сэмфорд-Арундейла он позвонил Морин. Ему необходимо было услышать ее голос и к тому же получить от нее напоминание, зачем он отправился в путь, пусть даже высказанное в гневе. Гарольд не хотел, чтобы она заподозрила о его мучениях и о боли в ноге, поэтому спросил только, как она себя чувствует и как дела дома; Морин ответила, что и то и другое пребывает в наилучшем виде. Затем она спросила, продолжает ли он свой поход, и Гарольд сообщил ей, что уже миновал Эксетер и Тивертон и теперь направляется в Бат через Тонтон. Требуется ли ему что-нибудь выслать? Мобильник, зубную щетку, пижаму или смену белья? Морин спрашивала с участием, но Гарольд счел, что это — плод его воображения.

— У меня все нормально, — заверил он.

— Ты, наверное, уже почти добрался до Сомерсета?

— Точно не знаю. Вероятно, да, почти.

— Сколько прошел сегодня миль?

— Кто его знает. Наверно, семь.

— Угу, угу, — повторяла Морин.

Дождь колотил по крыше телефонной кабинки, а тусклый свет за ее окошками был жидок и текуч. Гарольду хотелось остаться и еще поговорить с Морин, но молчание и отчужденность, выпестованные ими за двадцать лет, разрослись до такой степени, что даже клише стали пустыми оболочками и больно ранили.

Наконец Морин вымолвила:

— Что ж, мне пора, Гарольд. Дел много.

— Ага. У меня тоже. Просто хотел узнать, как ты, и все такое. Удостовериться, что у тебя все хорошо.

— О, просто прекрасно. Все время занята. Дни так и мелькают. Даже не замечаю, что ты ушел. А у тебя?

— У меня тоже все очень неплохо.

— Что ж, очень хорошо.

— Да…

Разговор угас сам собой. Гарольд сказал на прощание: «Ну, тогда пока», — целое предложение. Теперь ему хотелось повесить трубку не меньше, чем снова двинуться в путь.

Он выглянул наружу, надеясь, что дождь вот-вот перестанет, и увидел понурившуюся ворону, вымокшую до такой степени, что ее перья блестели, словно деготь. Гарольд загадал, чтобы ворона взлетела, но мокрая птица только сонно топорщила перья. А у Морин было столько дел, что она не замечала отсутствия Гарольда.

В воскресенье он проснулся уже перед обедом. Боль в ноге не прошла, и дождь летел по-прежнему. Гарольд слышал, как окружающий мир шумит себе за окном, занимаясь своими делами: машины, люди — все куда-то спешили. Никто вокруг не знал, кто он и где. Гарольд лежал в постели неподвижно, не представляя себе, как встать и идти целый день напролет, но вместе с тем понимая, что домой ему нельзя. Он вспомнил, как Морин когда-то лежала бок о бок с ним, и вообразил ее нагой — такую безупречную, такую миниатюрную, — и вдруг затосковал по нежности ее пальчиков, торящих путь по его телу.

Достав тапочки, Гарольд убедился, что подошвы истончились, словно бумага. Он не стал ни принимать душ, ни бриться, ни осматривать ноги, но, втискивая их в обувь, чувствовал, будто загоняет их в колодки. Затем бездумно оделся, поскольку любая мысль неизбежно привела бы его к очевидности. Хозяйка гостиницы настаивала, чтобы он хотя бы позавтракал, пусть и с запозданием, но Гарольд отказался. Он опасался, что, поддавшись на ее любезность, если только наберется смелости взглянуть ей в глаза, то непременно расплачется.

Гарольд вышел из Сэмфорд-Арундейла, ненавидя каждый свой шаг. Он морщился от боли. Неважно, что думали встречные: он жил вне их всех. Гарольд не останавливался, хотя его тело взывало об отдыхе. Он ненавидел себя за хилость. Его сек косой дождь. Тапочки износились настолько, что их без сожаления можно было бы и вовсе выкинуть. Гарольд тосковал по Морин и не мог думать ни о чем другом.

Как же случилось, что у них все пошло наперекосяк? Ведь вначале они были вполне счастливы. Если сын и был повинен в их взаимном отчуждении, то лишь отчасти. «Где Дэвид?» — спрашивала мужа Морин, а Гарольд мог в ответ сообщить только, что слышал, как хлопнула входная дверь, когда он чистил зубы. «Ах, вот как», — реагировала она как ни в чем не бывало, давая понять, что ничего страшного в том, что их восемнадцатилетний сын отправился ночью шататься по улицам, нет. Высказать свои тайные опасения для Гарольда значило присовокупить их к тревогам Морин. А ведь в те времена она еще что-то стряпала на кухне. И делила с ним супружескую постель.

Но невысказанные противоречия не могли вечно оставаться под спудом. Как раз накануне исчезновения Куини их благополучие треснуло по швам и раскололось на части. Морин осыпала мужа упреками. Она рыдала. Колотила Гарольда кулаками в грудь. «И ты еще называешься мужчиной!» — причитала она. И потом: «Ты во всем виноват. Только ты. Если бы не ты, ничего этого бы не случилось».

Слышать такое было выше его сил, и пусть потом Морин плакала в его объятиях и просила прощения, ее слова звенели в ушах Гарольда, когда он оставался один, и не было способа заставить их замолчать. Это все из-за него.

А потом все прекратилось: разговоры, брань, ее провокации. Пришедшая им на смену тишина сильно отличалась от прежней. Несмотря на то, что когда-то они обещали беречь друг друга от ненужных переживаний, теперь избавлять было больше не от чего. Морин не трудилась даже высказывать свои соображения на этот счет. При одном взгляде на нее Гарольд уже знал, что ни единое произнесенное им слово, никакой жест невозможно теперь исправить. Морин уже не порицала Гарольда. Она больше ничего не выкрикивала ему в лицо — зато лишила его своих утешительных объятий. Перенесла свою одежду в гостевую комнату, и отныне он лежал в супружеской постели, но не шел к жене, потому что она больше не желала его, лишь терзала своими всхлипываниями. Наступало утро, и они заходили в ванную по очереди. Гарольд одевался и завтракал, пока Морин рассеянно бродила из комнаты в комнату, словно мужа нет дома, как будто беспрестанное движение это лучший способ сдерживать эмоции. «Я пошел». — «Пока». — «До вечера». — «Ага. Угу».

Слова больше ничего не значили. Можно было с тем же успехом разговаривать по-китайски. Пропасть между двумя людьми оказалась слишком велика для любой попытки сблизиться. Перед самым выходом на пенсию Гарольд предложил жене напоследок сходить на рождественскую вечеринку на их пивоварне, но Морин в изумлении разинула рот и воззрилась на него так, будто он попытался взять ее силой.

Гарольд перестал глядеть на холмы, небо и деревья. Он больше не обращал внимания на придорожные знаки, указывающие направление на север. Он шагал против ветра, пригнув голову, и видел перед собой только пелену дождя, потому что ничего больше рассмотреть было нельзя. Трасса А-38 оказалась намного хуже, чем он ожидал. Гарольд все время прижимался к обочине и, когда возможно, спасался за ограждением, но машины неслись мимо с такой скоростью, что он насквозь промок и находился в постоянной опасности. Через несколько часов он обнаружил, что, вспоминая и оплакивая свое прошлое, целых две мили прошагал не в том направлении. Ничего не оставалось, как возвращаться обратно тем же путем.

Идти по собственным следам оказалось еще хуже. То же самое, что вообще никуда не двигаться. Или еще хуже: выедать часть самого себя. К западу от Бэгли-Грин Гарольд наконец сдался и остановился на ферме, предлагавшей постой.

Хозяин, встревоженного вида человек, сообщил Гарольду, что незанятой осталась всего одна комната. Другие он сдал шестерым велосипедисткам, следовавшим по маршруту «Лэндс-Энд — Джон-о’Гротс»[15].

— Они все — матери, — добавил он. — И похоже, отрываются по полной.

Хозяин посоветовал Гарольду поменьше высовываться и не вмешиваться.

Ночью Гарольд спал плохо. Ему опять снились сны, а мамы-велосипедистки, вероятно, устроили у себя вечеринку. Гарольд дрейфовал между явью и сном, страшась боли в ноге и отчаянно желая забыть о ней. Гомонящие за стенкой женщины трансформировались в тетушек, явившихся на смену его матери. До Гарольда доносился их смех и удовлетворенное кряхтенье отца. Гарольд лежал с открытыми глазами, чувствуя биение пульса в икре и моля лишь о том, чтобы ночь поскорее кончилась и он ушел бы отсюда куда глаза глядят.

Утром боль усилилась. Кожу повыше пятки исчертили багровые прожилки, а лодыжка распухла настолько, что Гарольд не знал, как обуться. Морщась от боли, он с силой вбил ступню в тапочку. На миг он поймал свое отражение в зеркале — осунувшееся, обожженное солнцем лицо, заросшее колючей щетиной, словно утыканное иголками. Вид у него был нездоровый. Ему почему-то представился отец в доме престарелых в шлепанцах не на ту ногу. «Поздоровайтесь с сыном», — предложила сиделка. Отца при виде Гарольда тут же бросило в дрожь.

Гарольд надеялся покончить с завтраком еще до того, как мамы-велосипедистки проснутся, но не успел он даже осушить до дна чашку кофе, как все они спустились в столовую фермера, флуоресцентно поблескивая лайкрой и заливаясь от хохота.

— Знаете что, — заявила одна, — я просто не представляю, как снова сесть на велик.

Другие расхохотались ей в ответ. Она выделялась среди приятельниц громким голосом и, вероятно, верховодила среди них. Гарольд решил, что, если вести себя тихо, можно будет ускользнуть незамеченным, но женщина перехватила его взгляд и подмигнула.

— Надеюсь, мы вам не мешали, — сказала она.

Предводительница была смуглой, с костистым лицом и до того коротко остриженными волосами, что голова ее казалась совсем хрупкой и незащищенной. Гарольд подумал, что шляпа ей бы не повредила. Женщина сообщила Гарольду, что ее подружки — гарант ее жизни; без них она бы не выдюжила. Она живет с дочерью в небольшой квартирке.

— Со мной непросто поладить, — призналась мама-велосипедистка. — И мне вовсе не нужен мужчина.

Она стала перечислять, сколько занятий ей доступны без оного, и Гарольду показалось, что их до ужаса много. Женщина, впрочем, так тараторила, что ему для успешного понимания пришлось сосредоточиться на ее губах. А с той болью, что угнездилась в нем, совсем непросто было смотреть, слушать и вникать.

— Я свободна, как птица, — заключила предводительница и раскинула руки, поясняя смысл своих слов.

Под мышками у нее пышно кустились темные завитки. Приятельницы заулюлюкали, выкрикивая: «Давай, подруга!» Гарольд счел себя обязанным поддержать их, но не смог выдать больше, чем вялые аплодисменты. Женщина рассмеялась и поочередно стукнулась ладонью о ладони своих спутниц, хотя в ее независимости Гарольду почудилось нечто лихорадочное, донельзя его смутившее.

— Я сплю, с кем хочу! На прошлой неделе у меня был дочкин учитель по фортепиано. А в нашей йоговской общине я перепихнулась с буддистом, а ведь он давал обет целомудрия!

Несколько мам-велосипедисток восторженно гикнули.

Гарольд за свою жизнь спал только с Морин. Даже когда она повыбрасывала все свои кулинарные книжки и коротко остригла волосы, даже когда он каждый вечер слышал щелканье замка в ее спальне, он не пытался найти ей замену. Гарольд знал, что у сослуживцев на пивоварне бывали интрижки. Он знавал барменшу, которая смеялась над его шутками, даже самыми жалкими, и подталкивала ему по стойке стаканчик виски так, что их руки почти соприкасались. Но на большее его не тянуло. Он не мог представить себя ни с какой другой женщиной, кроме Морин: у них накопилось столько общего. Жить без нее было то же, что лишить себя какого-то насущного органа, превратиться в неверную оболочку из собственной кожи. Гарольд поймал себя на том, что поздравляет маму-велосипедистку, поскольку не знал, как лучше с ней распроститься, а потом встал и принес свои извинения. Ногу опять ожгло болью, он оступился и вынужден был ухватиться за край стола. Он притворился, будто ему понадобилось почесать руку, и приступ миновал, но вернулся с новой силой.

— Счастливо вам! — напутствовала его мама-велосипедистка.

Она поднялась обнять Гарольда, обдав его резким запахом цитруса и пота — в чем-то приятным, но не то чтобы очень. Рассмеявшись, женщина отступила на шаг, не снимая рук с его плеч.

— Свободна, как птица, — повторила она.

В ее лице он не увидел и тени сомнения. В его сердце проник холодок. Скосив глаза, он заметил на руке женщины два глубоких рваных шрама, изуродовавших кожу между запястьем и локтем. Местами на них еще не отстали корочки струпьев. Гарольд неловко кивнул и пожелал ей удачи.

Пройдя с четверть часа, Гарольд вынужден был остановиться, чтобы дать отдых правой ноге. Спина, шея, руки и плечи болели так, что он не мог почти ни о чем думать. Дождевые струи кололи тело будто тупыми иглами, отскакивали от крыш и бетона. Через час Гарольд начал спотыкаться и больше всего на свете мечтал постоять спокойно. Вдали виднелись кроны деревьев и маячило что-то красное, похожее на флаг. Люди иногда оставляют на обочине самые неожиданные предметы.

Дождь бил по листьям, и они тряслись мелкой дрожью. Воздух пропах мягкой лиственной прелью, по которой ступал Гарольд. Приблизившись к флагу, он невольно съежился. Яркое цветное пятно оказалось вовсе не флагом. Это была футболка ливерпульской команды, надетая поверх деревянного креста.

Гарольду по пути уже встретилось несколько придорожных поминальных знаков, но ни один не растревожил его до такой степени, как этот. Он велел себе перейти на другую сторону шоссе и не глядеть, но был не в силах повиноваться. Его тянуло к кресту, как к чему-то запретному, на что нельзя смотреть. Вероятно, друг или родственник украсил крест рождественскими игрушками в виде елочек и искусственным венком из веточек падуба. Гарольд стоял и разглядывал увядший букет в целлофане, уже выцветший, и фотоснимок в пластиковом чехле. Мужчине, темноволосому крепышу, было, наверное, слегка за сорок. На его плече лежала детская ручонка, а сам он ухмылялся в объектив. «Лучшему папе на свете», — значилось на промокшей открытке.

Какого же панегирика заслуживал худший из пап?

«Пошел ты!» — шипел Дэвид. Ноги его не слушались, и он едва не слетел кубарем с лестницы. «Пошел ты!»

Чистым концом носового платка Гарольд стер дождевые капли с фотографии и отвел в сторону букет. Он двинулся дальше, и у него из ума не шла недавняя мама-велосипедистка. Гарольда занимало, когда же ее так накрыло одиночество, что она порезала себе вены и истекла кровью. Он гадал, кто нашел ее тогда и что сделал. Хотела ли она, чтобы ее спасали? Или ее вернули к жизни насильно — как раз в тот момент, когда она уже считала, что освободилась от всего? Гарольд жалел, что не сказал ей чего-то такого, что отбило бы у нее охоту повторять тот опыт. Если бы он утешил ее, может быть, она сейчас не занимала бы все его мысли. Как бы то ни было, он понимал, что, повстречав ее на пути и выслушав, он положил добавочный груз себе на сердце, но не ведал, сколько еще в силах принять и унести. Невзирая на боль в ноге и озноб, проникавший до самых костей, несмотря на сумятицу в голове, Гарольд все прибавлял и прибавлял шагу.

К вечеру он достиг окраины Тонтона. Домики, утыканные спутниковыми тарелками, теснились друг к другу. Их окна были завешены серым тюлем, а некоторые забраны металлическими жалюзи. Те немногие палисадники, что еще не успели закатать в бетон, были прибиты ливнем. Облетевшие с вишен лепестки, словно клочки мокрой бумаги, усеивали мостовую. Транспорт проносился мимо на такой бешеной скорости, что закладывало уши. Маслянисто поблескивали мокрые улицы.

В памяти Гарольда всколыхнулось воспоминание, которого он больше всего страшился. И обычно ему удавалось загнать его обратно, в самую глубь. Он попытался думать о Куини, но это не помогло. Тогда он выставил торчком локти, чтобы бойчее идти, и принялся переставлять ноги по булыжной мостовой с таким остервенением, что начал задыхаться. Но ничто не давало ему укрытия от того приснопамятного дня двадцатилетней давности, когда всему, всему пришел конец. Он увидел, как взялся тогда за дверную ручку, ощутил солнечное тепло на своих плечах, запах тлена в прогретом воздухе, услышал неподвижность тишины, бесповоротной и бессмысленной.

— Нет! — закричал Гарольд, отбиваясь от дождя.

И вдруг в икре ноги что-то взорвалось, словно кожу взрезали сбоку до самой мышцы. Шоссе накренилось, взбухая на глазах. Гарольд выставил вперед руку, желая что-то предотвратить, но в тот же самый момент его ноги подогнулись, и его неудержимо потянуло вниз. Он ощутил жгучую боль в ладонях и коленях.

Прости меня. Прости меня. За то, что я так тебя подвел…

Затем он почувствовал, что кто-то подхватил его под мышки и прокричал что-то о «неотложке».

13. Гарольд и врач

Внезапный упадок сил у Гарольда привел к тому, что он рассек себе ладони и колени и ободрал оба локтя. Женщина, поспешившая к нему на выручку, заметила его из окна ванной. Она помогла Гарольду подняться на ноги, собрала все, что рассыпалось из его пакета, затем перевела через дорогу, пытаясь голосовать проезжавшим машинам. «Доктора, доктора!» — выкрикивала она. В доме женщина усадила Гарольда в удобное кресло и ослабила на шее галстук. В комнате было не прибрано и прохладно, телевизор стоял наискось на упаковочной коробке. Рядом, за закрытой дверью, заливалась лаем собака. С собаками Гарольд никогда не находил общего языка.

— Я разбил что-нибудь? — спросил он.

Женщина ответила, но он не разобрал что.

— Там была банка с медом, — вдруг встревожился Гарольд. — Она цела?

Женщина кивнула и нащупала у него пульс. Прижала пальцы к запястью Гарольда и, затаив дыхание, стала считать, устремив взгляд прямо перед собой, словно разглядывала что-то по ту сторону стены. Она была молода, но ее лицо казалось изможденным трудностями, а треники и толстовка были ей явно велики, словно позаимствованы у кого-то. У мужчины, вероятно.

— Мне не нужен врач, — хриплым шепотом произнес Гарольд. — Пожалуйста, не звоните в «неотложку» и не вызывайте доктора.

Гарольд совсем не радовался, что попал сюда. Он не хотел отнимать время у хозяйки, не хотел привязываться к очередному встречному и боялся, как бы женщина не отправила его домой. Его тянуло поговорить с Морин, но он опасался, что не сумеет подыскать таких слов, чтобы не встревожить ее. Гарольд корил себя, что не устоял на ногах. Надо было держаться и идти дальше.

Молодая женщина подала ему чай в кружке, повернув ее ручкой к Гарольду, чтобы он не обжег пальцы. Она что-то говорила ему, но он не мог вникнуть в смысл ее речи. Вместо этого он попытался улыбнуться, словно все понимал, но женщина пристально поглядела на него, ожидая ответа, а потом повторила, несколько громче и медленнее:

— Какого черта вы бродите под дождем?

Теперь он расслышал, что она говорит с акцентом. Скорее всего, восточноевропейским. Гарольд и Морин читали о таких людях в колонках новостей. Там говорилось, что они едут сюда ради пособий. Меж тем лай собаки за дверью понемногу переходил в вой дикого зверя, бросавшегося всем телом на дверь своей временной темницы. При освобождении он грозился укусить хотя бы одного из них. Про подобных собак тоже писали в газетах.

Гарольд заверил хозяйку, что, как только выпьет чаю, сразу отправится дальше. Он рассказал ей свою историю, и она молча выслушала его. Вот почему он не должен задерживаться и обращаться к врачу: он дал Куини обещание и не может ее обмануть. Гарольд отхлебнул из кружки и поглядел в окно. Вид заслонял толстый древесный ствол. Его корни, вероятно, подтачивают фундамент, а крона нуждается в стрижке. За окном был слышен гул часто проносящихся мимо машин. Мысль о возвращении на улицу переполняла Гарольда ужасом, но выбора не было. Он перевел взгляд на молодую женщину — она по-прежнему без улыбки разглядывала его.

— Херовые у вас дела, — произнесла женщина равнодушно и без всякого осуждения.

— О да, — откликнулся Гарольд.

— Башмаки у вас херовые. И весь вы. И очки. — Она показала ему две половинки от очков для чтения, держа их в обеих руках. — Как ни крути, все у вас херово. И как вы намерены добираться до Берика?

Гарольд вспомнил, с каким нарочитым наслаждением выражался когда-то Дэвид, будто тщательно отбирал ругательства из множества вариантов, но, исходя из чувств, испытываемых им к отцу, самые скверные оказывались наиболее подходящими.

— Дела мои, как вы совершенно верно отметили, херовые…

Гарольд понурился. Его брючины были забрызганы грязью и протерлись на коленях, а тапочки разбухли от влаги. Он с сожалением подумал, что напрасно не снял их у порога.

— Я признаю, что путь до Берика ужасно долог. Признаю, что одежда у меня совсем не подходящая. И не могу спорить с тем, что я нетренированный, физически не подготовленный к такому походу человек. Я не могу объяснить, почему я так верю в успех, хотя не имею на него никаких шансов. И все-таки я верю. Даже когда большая моя часть убеждает меня, что надо прекратить, я не могу. Даже когда мне вовсе не хочется никуда идти, я иду. — Он запнулся, подобные речи давались ему с трудом и нагоняли тоску. — Я искренне прошу прощения за то, что, кажется, натоптал у вас на ковре.

Снова украдкой взглянув на молодую женщину, Гарольд удивился: она впервые улыбнулась. Хозяйка предложила Гарольду остановиться у нее на ночлег.

У лестницы на второй этаж хозяйка пнула ногой дверь, за которой содержался злой пес, и попросила Гарольда следовать за ней. Он боялся разъяренного животного и не хотел доставлять ей беспокойства своими неисчислимыми бедами, поэтому постарался не отставать, хотя колени и ладони саднили после падения, а на правую ногу он совсем не мог опираться. Женщина сказала, что ее зовут Мартина и что она приехала из Словакии. Он не должен обращать внимания ни на эту поганую дыру, в которой она ютится, ни на шум.

— Мы всегда надеялись, что ненадолго застрянем в этом гадюшнике.

Гарольд постарался ничем не показать, что не очень-то привык к такой манере разговора: ему не хотелось выглядеть критиканом.

— Многовато я ругаюсь, — заметила хозяйка, словно прочитав его мысли.

— Вы у себя дома, Мартина, и вольны говорить все, что вздумается.

Пес беспрерывно скулил и расцарапывал когтями низ окрашенной двери.

— Заткнись, мать твою! — рявкнула Мартина так, что Гарольд разглядел пломбы на ее коренных зубах.

— Мой сын всегда мечтал о собаке, — вымолвил он.

— Это не моя. Моего сожителя.

Она распахнула дверь в комнату второго этажа и отступила, пропуская Гарольда вперед.

В комнате пахло свежей краской и пустотой. Посреди голых беленых стен контрастно выделялось пурпурное покрывало на кровати, подобранное в цвет к шторам. Поверх подушек красовались три расшитые блестками думочки. Гарольда тронуло, с каким вниманием Мартина, несмотря на ожесточение, выбирала для дома мягкую мебель. К стеклу прижимались и скреблись в него верхние ветви и листья старого дерева. Мартина выразила надежду, что здесь Гарольду будет удобно, и он подтвердил, что несомненно. Оставшись один, он вытянулся на постели, ощущая подрагивание в каждой мышце. Он понимал, что необходимо осмотреть царапины и промыть их, но не находил в себе сил пошевелиться. У него не было сил даже снять тапочки.

Гарольд не знал, как он будет справляться дальше. Ему стало страшно и одиноко. Вспомнились годы отрочества, когда он запирался в своей комнате, пока отец бушевал в пьяном угаре или сношался с тетушками. Он уже жалел, что принял приглашение Мартины остаться у нее на ночь. Вдруг она в этот самый момент звонит доктору? Снизу до Гарольда доносился ее голос, но как он ни вслушивался, не мог разобрать ни слова. Возможно, она разговаривала со своим сожителем. А тот, возможно, потребует отвезти гостя домой.

Гарольд вынул из кармана письмо от Куини, но без очков строчки плыли перед его глазами.

«Дорогой Гарольд, ты, вероятно, удивишься, получив мое письмо. Знаю, мы давно с тобой не виделись, но в последнее время я часто думаю о прожитом. В прошлом году мне сделали операцию опухоли, но рак уже распространился, и сделать ничего нельзя. Я не мучаюсь, мне здесь хорошо, но я хотела поблагодарить тебя за дружбу, которую ты проявлял ко мне в те далекие годы. Передай, пожалуйста, от меня привет своей жене. Я до сих пор с нежностью вспоминаю Дэвида. С наилучшими пожеланиями…»

Он слышал ее ровный голос так отчетливо, словно Куини стояла рядом. Какой стыд… Стыд от того, что сподличал, оставил без поддержки такую замечательную женщину.

— Гарольд, Гарольд!

Надо идти к ней. Надо добраться до Берика. Надо ее разыскать.

— Как вы там?

Гарольд встрепенулся. Его окликала не Куини, а хозяйка, предоставившая ему комнату. Мартина. Гарольд с усилием отделил прошлое от настоящего.

— Можно войти? — громко спросила она.

Гарольд попытался подняться, но не успел спустить ноги с постели, как дверь приоткрылась, и Мартина застала гостя в нелепой согбенной позе — полусидя, полустоя. Она встала на пороге, держа в одной руке таз с водой, а в другой — пластиковую аптечку. С ее локтя свисали два полотенца.

— Это для ног, — пояснила Мартина, указав кивком на тапочки Гарольда.

— Не собираетесь же вы мыть мне ноги…

Гарольд наконец встал.

— Не мыть я собираюсь, а осмотреть. Ходите вы как-то несуразно.

— С ногами все нормально. Никаких проблем.

Мартина нетерпеливо свела брови и подбоченилась, оперев тяжелый таз на бедро.

— И как вы за ними ухаживаете?

— Наклеиваю пластыри.

Мартина рассмеялась, но как-то невесело.

— Гарольд, если вы и вправду задумали дойти до этого чертова Берика, нам надо привести вас в порядок.

Впервые хоть кто-то отозвался о его походе как об общей ответственности. Но вместо того, чтобы заплакать благодарными слезами, Гарольд просто кивнул и снова сел на постель.

Мартина опустилась на колени, затянула потуже хвост на затылке, затем аккуратно разложила на ковре одно из полотенец и разгладила на нем складки. В тишине слышно было только, как с гулом проносились мимо дома машины, шумел дождь и ветер, прижимая к окну ветки, громко скрежетал ими о стекло. Смеркалось, но Мартина не стала зажигать свет. Она подставила ладони и выжидающе посмотрела на Гарольда.

С трудом нагнувшись, он снял тапочки и носки и отлепил сравнительно недавно наклеенные пластыри. Он чувствовал на себе ее пристальный взгляд. Поставив босые ступни рядышком на полотенце, он вдруг взглянул на них глазами постороннего и испытал потрясение, словно увидел впервые в жизни. Ему сразу бросилась в глаза их нездоровая белизна, почти сероватость, рубцы от носков на коже. На пальцах, пятках и подъеме вздулись волдыри; одни кровоточили, другие воспалились и гноились. Ноготь на большом пальце отвердел, ороговел и налился темной синевой в том месте, где прилегал к носку тапочка. На пятках появились толстые кожные наросты, кое-где потрескавшиеся и источавшие сукровицу. От скверного запаха у Гарольда сперло дыхание.

— Не надо вам смотреть…

— Надо, — не уступила Мартина. — Закатайте брючину.

Гарольд поморщился: ткань, скользя по коже, обжигала ее, словно огнем. Никогда еще чужой человек не прикасался к его наготе. Гарольд вспомнил, как в первую брачную ночь стоял в ванной комнате отеля в Холте и разглядывал свою голую грудь, опасаясь разочаровать Морин.

Мартина терпеливо ждала. Наконец она вымолвила:

— Ничего. Я все умею. Я училась.

Правая ступня Гарольда по собственному произволу юркнула за левую лодыжку, ища там укрытия.

— Вы, стало быть, медсестра?

Мартина с сардоническим видом взглянула на него:

— Я врач. В наше время это не редкость. Я проходила практику в больнице в Словакии. Там я и встретила своего сожителя. Он тоже там работал. Дайте мне вашу ногу, Гарольд. Я не стану отправлять вас домой. Обещаю.

Выбора не оставалось. Гарольд осторожно приподнял пятку и кожей ощутил мягкую теплоту рук Мартины. Она дотронулась до его ноги, медленно обследуя пальцами стопу. Заметив багровую опухоль над правой лодыжкой, она вздрогнула, замерла и склонилась ближе. Кончиками пальцев Мартина прошлась по поврежденной икре. Где-то в глубине мышцы вспыхнули спазматические искры.

— Здесь больно?

Было больно. Даже очень. Чтобы не поморщиться, Гарольд напряг и свел вместе ягодицы.

— Да не сказать…

Мартина приподняла ногу Гарольда и рассмотрела икру снизу.

— Опухоль тянется до самого колена.

— Но мне не больно, — повторил Гарольд.

— Если и дальше наступать на эту ногу, станет еще хуже. И надо заняться вашими волдырями. Самые большие я сейчас дренирую. Потом перебинтуем вам ступни. Вы посмотрите и дальше сможете бинтовать сами их.

Гарольд, не моргнув глазом, наблюдал, как Мартина проткнула иголкой первую гнойную мозоль, затем аккуратно, чтобы не сдвинуть кожный слой, выдавила из нее жидкость. Гарольд послушно дал погрузить его левую ногу в тазик с приятно теплой водой. В действиях женщины было что-то в высшей степени сокровенное, имевшее касательство только к Мартине и к его ноге, а не к нему целиком. Чтобы не смущать и не смущаться, Гарольд стал рассматривать потолок. Он вел себя как истый англичанин, но не мог ничего с собой поделать.

Он всегда держал себя слишком по-английски — под этим он подразумевал свою заурядность. Ему недоставало оттенков. Другие умели описать интересный случай, задать неожиданный вопрос. Спрашивать Гарольд не любил, потому что боялся ненароком обидеть. Каждый день он повязывал галстук, но иногда ему случалось усомниться, не цепляется ли он за порядок или свод правил, никем в действительности не установленный. Может быть, все пошло бы по-другому, если бы он получил соответствующее образование. Или хотя бы закончил школу. Поступил в университет. Но вышло так, что на шестнадцатилетие отец преподнес ему в подарок пальто и указал на дверь. Пальто было не новое, пахло шариками от моли, а во внутреннем кармане завалялся автобусный билет.

«Жаль все-таки, что он уходит», — сказала тетя Шейла. Слезу, впрочем, не пустила. Гарольд выделял ее среди прочих тетушек. Тетя Шейла склонилась к нему и подставила щеку, обдав таким густым ароматом, что он поспешно отошел прочь, боясь сглупить и обнять ее на прощание.

С каким облегчением он оставил детство позади! И хотя Гарольд осуществил все то, что так и не удалось отцу, — нашел работу, содержал жену и сына и любил их, пусть и немного с расстояния, — но ему иногда казалось, что безмолвие ранних лет перекочевало за ним во взрослую жизнь и поселилось в его доме под ковром, за занавесками и обоями. Начала начал остаются сами по себе, и от прошлого никуда не денешься. Даже повязав галстук…

Разве Дэвид — не подтверждение тому?

Мартина положила ногу Гарольда себе на колени и тщательно промокнула ее, не вытирая, мягким полотенцем. Затем выдавила на палец мази с антибиотиком и нанесла мелкими мазками на ступню. Нежная ямка у основания ее шеи покрылась пунцовыми пятнами, лицо сосредоточенно хмурилось.

— Вам следует надевать две пары носков, а не одну. И почему вы не купите себе кроссовки? — спросила она, не отрывая глаз от своего занятия.

— Я хотел приобрести их, когда добрался до Эксетера. Но потом, прошагав большое расстояние, передумал. Я посмотрел на свои тапочки, и они показались мне самыми что ни есть подходящими. Я не мог понять, зачем менять их на другие.

Мартина взглянула на него и улыбнулась. Гарольд почувствовал, что чем-то угодил ей своим ответом и тем самым способствовал их сближению. Мартина сказала, что ее сожитель тоже увлекается ходьбой. Они даже собирались летом в отпуск в Феллз.

— Может, дать вам его старые башмаки? Он купил себе новые. До сих пор стоят в коробке в шкафу.

Гарольд заверил ее, что уже привык к своим тапочкам. И добавил, что не хочет изменять им. Если волдыри слишком его мучают, он бинтует ноги пластырем и продолжает идти.

Мартина вытирала руки бумажным полотенцем. Ее движения были плавными, успокаивающими.

— Вы, судя по всему, хороший врач, — заметил Гарольд.

Мартина закатила глаза.

— В Англии я могу претендовать только на работу уборщицы. Вы думаете, у вас ноги грязные. Посмотрели бы вы на те гребаные туалеты, которые мне приходится отдраивать.

Оба посмеялись, а потом она спросила:

— Так вы завели сыну собаку?

Боль поразила его, словно удар молнии. Пальцы Мартины мгновенно замерли, и она снизу заглянула в лицо Гарольду, опасаясь, что затронула еще одно чувствительное место. Напрягшись всем телом, он понемногу выровнял дыхание и наконец смог сложить вместе слова:

— Нет. Очень жаль, но так и не завели. Мне кажется, я очень скверно поступил, когда упустил своего сына двадцать лет назад…

Мартина отстранилась, словно желая оглядеть его с большего расстояния.

— И сына, и Куини? Вы упустили обоих?

Впервые за долгое время кто-то спрашивал его о Дэвиде. Гарольд был не против рассказать ей, но не представлял, с чего начать. Сидя в незнакомом доме в закатанных до колен штанах, он вдруг нестерпимо затосковал по сыну.

— Да, скверно все-таки… Никогда больше.

Глаза защипали слезы. Гарольд сморгнул их.

Мартина разорвала ватный шарик, чтобы прочистить ему ранки на ладонях. Антисептическая жидкость жгла содранную кожу, но Гарольд даже не шелохнулся. Он покорно подставил обе руки и ждал, пока Мартина их не протрет.

Мартина разрешила Гарольду позвонить с ее мобильника. Он набрал номер Морин, но связь оказалась плохой. Гарольд попытался объясниться, но жена все равно не могла взять в толк, где он находится. «У кого ты остановился?» — беспрестанно переспрашивала она. Гарольд не собирался рассказывать ни о своей ноге, ни о падении, поэтому заверил, что с его походом все обстоит нормально. Время летит.

Мартина дала ему слабый анальгетик, но спал Гарольд неважно. Его будил шум машин и неумолчный шелест дождя в кроне дерева за окном. Он то и дело проверял, как нога, надеясь, что уже полегчало, осторожно сгибал ее в колене, но полностью наступать на нее пока не решался. Ему представлялась спальня Дэвида с синими шторами, и его собственная, с платяным шкафом, в котором висели одни только его рубашки и костюмы, а потом гостевая комната, где стоял запах Морин, до тех пор, пока он незаметно не уснул.

На следующее утро Гарольд потянулся сначала левым боком, затем правым, разогнул по очереди все суставы и зевал до того, что глаза застила пелена. Дождь, кажется, прекратился. Свет проникал в окошко, пробиваясь сквозь ветви дерева, и легкая тенистая зыбь, какая бывает от воды, волновалась на беленой стене. Гарольд снова потянулся и тут же опять заснул, проспав на этот раз до двенадцатого часа.

Осмотрев его ногу, Мартина сказала, что с виду опухоль стала получше, но она не рекомендовала бы ему сейчас же отправляться в путь. Она заново перебинтовала Гарольду ступни и осведомилась, не против ли он лишний денек отдохнуть: собака сожителя только обрадуется компании, пока сама Мартина сходит на работу. Бедной псине ужасно не хватает общения.

— У одной из моих тетушек была собака, — сказал на это Гарольд. — Она кусала меня, когда никто не видел.

Мартина рассмеялась, а вслед за ней и Гарольд, хотя в то время укусы казались ему незначительными по сравнению с громадой обнажаемого ими одиночества.

— Мама ушла из дому как раз накануне моего тринадцатилетия. Они с отцом были очень несчастливы вместе. Он пил, а ей хотелось путешествовать. Вот и все, что я запомнил о том времени. Когда она уехала, он чуть не спился, но потом прознали соседи. И стали с ним нянчиться. Мой отец пережил новый расцвет. Приводил домой бесчисленных тетушек. Стал немножечко Казановой.

Никогда еще Гарольд не рассказывал так откровенно о своем прошлом, и ему не хотелось думать, будто он набивается на жалость.

Уголок губ Мартины пополз вверх.

— Тетушек? Родных, что ли?

— Фигуральных. Знакомился с ними в пабах. Они оставались у нас ненадолго, а потом отчаливали. Каждый месяц в доме пахло новыми духами. А на веревке каждый раз сушилось новое белье. Я лежал на траве и разглядывал его снизу. В жизни не видал ничего прекраснее.

Улыбка Мартины вылилась в очередное прысканье. Гарольд заметил, как веселье смягчает ее черты и как красит их румянец. Прядь волос выбилась у нее из хвоста. Он порадовался, что Мартина не прибрала ее.

На мгновение его взор заполонило видение юной Морин, ее широко распахнутых глаз, доверчивого, почти наивного личика, приоткрытых нежных губок, ловящих каждое его слово. Воспоминание о том, как он умел завладевать ее вниманием, оказалось таким трепетным и сильнодействующим, что Гарольд принялся подыскивать, чем бы еще рассмешить Мартину, но так ничего и не придумал.

Она спросила:

— И вы потом больше не видели мать?

— Нет.

— И не искали ее?

— Сейчас я иногда жалею об этом. Я бы с радостью успокоил ее и сказал, что у меня все нормально — если бы вдруг она вздумала переживать за меня. Но у нее не было призвания быть матерью. Вот у Морин — наоборот. Она, кажется, с самого начала знала, как любить Дэвида.

Гарольд замолчал, и Мартина тоже. Он ничуть не опасался, что поведал все это хозяйке. С ней он чувствовал то же, что прежде с Куини. Той можно было в машине довериться в чем угодно, зная, что Куини надежно спрячет эти признания меж собственных мыслей, и не станет осуждать его за них, и не использует против него ни через год, ни через два. Он подозревал, что такие отношения и называются дружбой, и ужасно жалел, что был лишен их все эти годы.

Днем, пока Мартина ходила на работу убираться, Гарольд починил очки, склеив их пластырем, а затем распахнул заднюю дверь и вставил в нее распорку, намереваясь привести в порядок садик за домом. Пес сидел и с интересом наблюдал за ним, но не лаял. Гарольд отыскал набор инструментов сожителя Мартины, закрепил края газона и остриг лишние ветки с изгороди. Нога гнулась плохо, и, поскольку Гарольд не помнил, куда задевал свои тапочки, он везде ходил босиком. Пыль под пятками на ощупь казалась бархатистой и смягчала напряжение. Гарольд подумал было разобраться и с деревом, заслонявшим вид из спальни, но лезть пришлось бы слишком высоко, а стремянки он нигде не обнаружил.

Вернувшись с работы, Мартина вручила Гарольду коричневый бумажный пакет, в котором оказались его тапочки, начищенные и снабженные новыми подошвами. Мартина даже вдела в них новые шнурки.

— От здравоохранения такой услуги не дождешься, — обронила она и тут же отошла, не дожидаясь благодарности.

Вечером они вместе поужинали, и Гарольд напомнил Мартине, что она должна взять с него плату за ночлег. Та возразила, что они еще увидятся завтра утром, но Гарольд покачал головой. Он собирался выйти с рассветом, чтобы наверстать упущенное время. Пес сидел у его ног, положив голову ему на колени.

— Как жаль, что мне так и не довелось познакомиться с вашим другом, — произнес Гарольд.

Мартина нахмурилась.

— Он больше не придет.

Гарольд застыл, как громом пораженный. Ему вдруг пришлось перекроить все представления о Мартине и об ее жизни, и поспешность этого передела была ему горька.

— Не понимаю, — вымолвил Гарольд. — Где он сейчас?

— Не знаю…

Мартина скривилась и оттолкнула от себя тарелку, хотя еще не доела.

— Как это вы не знаете?

— Вы наверняка думаете: эта дура чокнулась.

Гарольд вспомнил о тех, кого уже встретил за время похода. Все люди были разными, но никто из них не поразил его своей необычностью. Он взвесил свою собственную жизнь и то, какой заурядной она, вероятно, выглядела в глазах других, хотя в действительности была исполнена и мрака, и горя.

— Я вовсе не думаю, что вы чокнулись, — сказал он и протянул Мартине руку.

Она на мгновение уставилась на нее, словно раньше ей не приходило в голову, что можно пожать человеку руку. Затем ее пальцы коснулись его пальцев.

— Мы приехали в Англию, чтобы он нашел себе более достойную работу. И прожили здесь всего несколько месяцев. А однажды в субботу вдруг появляется женщина с двумя чемоданами и с ребенком. И говорит, что это его ребенок. — Мартина сильнее сжала руку Гарольда, и обручальное кольцо больно впилось ему в кожу. — Я не знала, что у него есть другая женщина. И о ребенке ничего не знала. Он пришел домой, и я думала, что он сейчас их выгонит. Ведь он меня так любил. Но он не выгнал. А взял ребенка на руки, и я вдруг будто увидела перед собой незнакомого человека. Я сказала ему, что пойду прогуляться. А когда я вернулась, их уже не было. — Мартина так побледнела, что на ее веках проступили голубые жилки. — Он оставил все свои вещи. Собаку. Садовые инструменты. Даже новые ботинки. Он так любит путешествовать пешком. А я каждый день просыпаюсь и думаю: «Сегодня он обязательно вернется». И каждый день этого не происходит.

На минуту повисло молчание, цепляющееся за ее слова. Гарольд с новой силой поразился тому, как жизнь способна измениться в один миг. Ты можешь заниматься самыми будничными делами — выгуливать собаку своего друга, обуваться — даже не догадываясь, что все твои чаяния скоро пойдут прахом.

— Может, он еще вернется…

— Уже прошел год.

— И все же…

— Нет.

Мартина шмыгнула носом, как будто простыла, хотя оба знали, что это не так.

— И вот появились вы — по пути в Берик-на-Твиде…

Гарольд с опаской подумал, не начнет ли Мартина отговаривать его от такого невозможного предприятия, но она вымолвила только:

— Мне бы хоть крупицу вашей веры…

— Но она у вас есть!

— Нет, — возразила Мартина. — Я жду того, чему никогда не бывать.

Она сидела, не двигаясь, и Гарольд догадался, что она думает о прошлом. А еще он понял, что и его вера, какой бы она ни была, сама по себе очень непрочна.

Гарольд очистил тарелку Мартины, отнес на кухню, включил горячую воду и вымыл грязные кастрюли. Объедки он отдал собаке, а сам все думал о Мартине, ожидавшей мужчину, который никогда не придет. Ему вспомнилась жена — как усердно она оттирала никому не видимые пятна. Ему вдруг показалось, что он понимает ее, и тут же захотелось ей об этом сказать.

Позже, когда он укладывал пожитки в пластиковый пакет, в прихожей послышалось шуршание, а затем стук в дверь. Гарольд открыл. Мартина подала ему две пары плотных носков и моток синей изоленты. Повесила ему на запястье за лямку рюкзак, а в ладонь вложила медный компас. Все эти вещи когда-то принадлежали ее сожителю. Гарольд уже собирался возразить, что ему столько не унести, но она склонилась к нему и мягко поцеловала в щеку.

— Удачи вам во всем, Гарольд, — напутствовала Мартина. — А за комнату вы мне ничего не должны. Вы просто гостили у меня.

Компас, нагретый ее ладонью, приятной тяжестью лег ему в руку.

Гарольд вышел из дома, как и обещал, чуть свет. На подушке он оставил открытку, в которой поблагодарил Мартину, а также набор ламинированных подставок, потому что ей они, вероятно, пригодятся больше, чем Куини. Тьма на востоке раскололась, явив бледную полоску, понемногу ширившуюся и вскоре захватившую весь горизонт. Спустившись по лестнице, Гарольд потрепал на прощание покинутого хозяином пса.

Он тихо прикрыл за собою дверь, не желая будить Мартину, но она провожала его взглядом из окна ванной, прижавшись к стеклу лбом. Гарольд не обернулся и не помахал ей. Он успел разглядеть в окне ее лицо и постарался шагать как можно бодрее, подозревая, что она переживает из-за его мозолей и тапочек, и печалясь, что оставляет ее одну, в компании одного лишь пса и ботинок для ходьбы. Нелегко далось ему это гостевание. Тяжело уходить, когда только-только начал что-то понимать.

14. Морин и Рекс

После беседы с дежурным врачом Морин все больше впадала в уныние. Она со стыдом вспомнила о визите, который Куини Хеннесси нанесла им двадцать лет назад, и пожалела, что не отнеслась к ней участливее.

Теперь, без Гарольда, бесконечные дни перетекали один в другой, и Морин апатично наблюдала за их сменой, не зная, чем их заполнить. Она решила было снять белье с постелей, но потом сообразила, что в этом нет никакого смысла, поскольку некому смотреть, как она с грохотом хлопает крышкой корзины для белья или ворчит, что она прекрасно управится без чьей-либо помощи, большое спасибо. Она развернула на кухонном столе карту автодорог, но стоило ей начать рассматривать ее, пытаясь проследить путешествие Гарольда, как одиночество укололо ее еще острее. Внутри Морин простерлась такая пустота, словно сама она тоже превратилась в невидимку.

Морин разогрела себе баночку томатного супа. Как же случилось, что муж идет в Берик, а она сидит дома и страдает от безделья? Что такое между ними она упустила? В отличие от мужа Морин окончила школу с приличным аттестатом. Затем закончила секретарские курсы, а пока Дэвид ходил в начальную школу, выучила французский в Открытом университете. Ей всегда нравилось заниматься садоводством. Когда-то на их участке на Фоссбридж-роуд каждый дюйм был засажен фруктами или цветами. Морин постоянно что-нибудь стряпала. Она читала Элизабет Дэвид[16] и с удовольствием выискивала у нее новые ингредиенты. «Сегодня мы в Италии, — со смехом распахивала она дверь столовой и подавала Дэвиду с Гарольдом ризотто со спаржей. — Buon appetito». Сожаления о том, сколько всего она с тех пор позабросила, захлестнули ее с головой. Куда подевалась былая предприимчивость? И силы все это проворачивать? Почему она никогда не путешествовала? Почему так мало занималась сексом, когда это было еще возможно? В последние двадцать лет она только и делала, что вытравливала и истребляла минуту за минутой свою жизнь. Что угодно, лишь бы ничего не чувствовать. Что угодно, лишь бы не встречаться взглядом с мужем и не говорить о невыразимом.

Жизнь, прожитая без любви, это вовсе не жизнь. Морин вылила суп в раковину, присела у кухонного столика и крепко прижала ладони к лицу.

Именно Дэвид подал ей идею выложить Рексу всю правду о походе Гарольда. Однажды утром он признался ей, что долго обдумывал ее положение и понял, что откровенность пойдет ей во благо. Морин рассмеялась и возразила, что она совсем не знает Рекса, но сын не согласился, ведь Рекс ей сосед, поэтому они не могут не знать друг друга.

— Но это не значит, что мы разводим с ним беседы, — не сдавалась Морин. — Они переехали сюда всего за полгода до того, как у него умерла жена. К тому же мне вовсе не обязательно с кем-то это обсуждать. У меня есть ты, радость моя.

Дэвид признал, что это, конечно, так, но только и Рекс может извлечь для себя пользу из ее откровенности. Невозможно скрывать правду всю оставшуюся жизнь. И только Морин хотела высказать, как она по нему соскучилась, как Дэвид посоветовал ей пойти и немедленно поговорить с Рексом.

— Скоро мы увидимся? — спросила она.

Сын заверил, что скоро.

Она застала Рекса в палисаднике: тот подравнивал серпом газонный бордюр. Морин встала у забора, разделявшего их участки, немного скособочившись на крутоватом склоне, и беспечным тоном спросила, как он поживает.

— Тружусь вот… Что еще нам остается? Как Гарольд?

— Хорошо…

Ноги у Морин подкашивались, пальцы вдруг задрожали. Она набрала в грудь воздуха, словно начиная разговор с новой строки.

— Дело в том, Рекс, что Гарольда нет дома. Я солгала. Извините.

Она прижала кончики пальцев к губам, словно боясь выболтать лишнее, и отвела глаза.

В гнетущей тишине Морин слышала, как Рекс положил серп на траву, и не глядя почувствовала его приближение. Запах мятной пасты сопроводил его слова, сказанные вполголоса:

— Неужели вы думали, что я ни о чем не догадываюсь?

Он протянул руку и тихо положил на плечо Морин. Впервые за бесконечно долгое время к ней кто-то прикасался, и облегчение от этого показалось ей непривычно глубоким, а все тело сотряс горестный озноб. По щекам Морин потекли слезы, но ей было уже все равно.

— Почему бы вам не зайти ко мне? Я поставлю чайник, — предложил Рекс.

Морин не переступала порога в жилище Рекса с самых похорон Элизабет. Все предыдущие месяцы она воображала, что у него, наверное, пыль скаталась войлоком и везде ужасный беспорядок, потому что мужчины обычно не обращают внимания на такие вещи, тем более если они в трауре. Но, к ее изумлению, все в доме сверкало чистотой. На подоконнике стояли в горшочках кактусы — через промежутки настолько равные, словно Рекс отмеривал их по линейке. Нигде не валялись кипы нераспечатанных писем, а на коврике не было заметно грязных следов в виде грибочков. Более того, Рекс, очевидно, самостоятельно купил кусок пластикового покрытия и настелил из него дорожку к входной двери, потому что при жизни его жены Морин ничего подобного здесь не видела. Морин взглянула на себя в круглое зеркало и высморкалась. Она была бледна и выглядела утомленной, а ее нос пылал, как красный сигнал светофора. Ей стало любопытно, что скажет сын, когда узнает, как она разнюнилась перед соседом. В беседах с Дэвидом Морин изо всех сил сдерживала слезы.

Рекс крикнул из кухни, что она может подождать в гостиной.

— Вам точно не нужно чем-нибудь помочь? — крикнула она в ответ, но Рекс настоятельно попросил ее чувствовать себя как дома.

В гостиной, как и в прихожей, царили тишина и порядок, так что Морин почувствовала себя непрошеной гостьей. Она подошла к камину и стала разглядывать стоявшую на полке фотографию Элизабет в рамке. Морин вспомнила резковатый смех бывшей хозяйки, статной женщины с тяжеловатым подбородком, и ее растерянный взгляд, какой бывает у приглашенных на коктейль. Она никогда ни с кем, кроме Дэвида, не делилась подобными наблюдениями, но, по правде сказать, Элизабет ее всегда чем-то подавляла. Вполне возможно, что соседка была ей не совсем по нраву.

Рядом задребезжала посуда, и дверь распахнулась. Морин обернулась — на пороге стоял Рекс с подносом. Он умудрился не разлить ни капли чая и даже не забыл про кувшинчик с молоком.

Начав говорить, Морин сама удивилась, как много ей надо было поведать о походе Гарольда. Она рассказала Рексу о письме от Куини, а потом о внезапном решении мужа уйти из дому. Упомянула она и о визите к врачу, и о перенесенном там стыде.

— Я опасаюсь, что он больше не вернется, — сказала она наконец.

— Вернется непременно!

В речи Рекса с мягковатым выговором согласных звучала такая простодушная уверенность, что Морин сразу утешилась. Конечно же, Гарольд вернется. Ей стало легко-легко и захотелось смеяться.

Рекс подал гостье чашечку чая из тонкого фарфора, на блюдечке под пару. Морин представила себе, как Гарольд заваривает кофе, наливает кружку до краев, и ее невозможно стронуть с места, чтобы не пролить и не обжечься. Но и это позабавило Морин.

Она сказала:

— Вначале я думала, что его, может быть, настиг кризис среднего возраста. Только у Гарольда он случился как-то поздновато.

Рекс хохотнул — довольно учтиво, как ей показалось, но лед, так или иначе, был сломан. Он предложил Морин блюдо с хорошим печеньем с кремом и салфетку. Она взяла одно и только тогда поняла, до какой степени проголодалась.

— Вы думаете, Гарольду под силу такой поход? — поинтересовался Рекс.

— Он ни разу в жизни ничего подобного не предпринимал. Вчера он остановился на ночлег в доме какой-то молодой словачки. Он с ней даже незнаком.

— Боже правый… — Рекс подставил ладонь под подбородок, чтобы не просыпать крошки от розовой вафли. — Надеюсь, с ним все хорошо…

— Я бы сказала, он с головой ушел в свой почин.

Они оба заулыбались, потом помолчали. Пауза привела к некоторому отчуждению, и им пришлось снова улыбнуться, на этот раз немножко благовоспитаннее.

— Может, нам стоит поехать за ним вдогонку, — предложил Рекс, — и удостовериться, что у него все порядке? У меня в «Ровере» хватит бензина. Я бы сделал сандвичей, и мы бы сразу отправились в путь…

— Может быть…

Морин закусила губу, думая о своем. Она скучала по Гарольду почти так же сильно, как по Дэвиду, и ей не терпелось снова его увидеть. Но стоило ей представить себе, что будет дальше, когда она нагонит супруга, как Морин почему-то заколебалась. Как она будет чувствовать себя, если он все же не захочет быть с нею? Что, если он покинул ее навсегда? Она покачала головой:

— Честно говоря, мы с ним не разговариваем. Больше не разговариваем. По сути это так, Рекс. В то утро, когда он ушел, я придралась к нему из-за булки и варенья. Из-за варенья… Ничего удивительного, что он ушел от меня…

Морин снова опечалилась. Ей вспомнились их холодные постели в разных комнатах и слова, скользившие по поверхности и ровным счетом ничего не значащие.

Рекс, нарушая тишину, поднес чашку ко рту. Морин последовала его примеру. Тогда он спросил:

— Вам нравилась Куини Хеннесси?

Морин меньше всего ожидала такого вопроса. Она поспешно проглотила чай и поперхнулась сухой крошкой имбирного ореха.

— Я всего раз и видела ее. Это было очень давно. — Морин легонько похлопала себя по груди, чтобы унять кашель. — Куини пропала так внезапно. Это все, что я помню. Однажды Гарольд ушел на работу, а когда вернулся, сказал, что в бухгалтерию взяли нового сотрудника. Мужчину, кажется…

— А почему Куини пропала?

— Не знаю. Ходили всякие слухи, но для нас с Гарольдом тогда наступило тяжелое время. Он сам не рассказывал, а я не спрашивала. Вот мы какие на самом деле, Рекс. В наши дни принято раззванивать всем про свои семейные гадости. У врача я, бывает, листаю журналы о знаменитостях, и у меня просто голова идет кругом. Но у нас все было не совсем так. Когда-то мы наговорили друг другу много такого, чего не следовало. И когда речь зашла об исчезновении Куини, я и знать-то ничего не хотела.

Морин замолчала, опасаясь, что слишком разоткровенничалась, и не зная, как продолжить.

— Я слышала, будто она натворила там, на пивоварне, что-то недопустимое. Их босс был крайне неприятный человек. Не умел ни прощать, ни забывать. Может быть, в конечном итоге и к лучшему, что она пропала…

Морин вдруг представила себе Куини Хеннесси так же ясно, как в тот давний день, когда та появилась на пороге их дома на Фоссбридж-роуд с заплаканными глазами и букетом цветов. Ей вдруг сделалось холодно в гостиной у Рекса, и она обхватила себя за талию.

— Не знаю, как вам, — наконец вымолвил хозяин, — а мне глоточек хереса не помешает.

Рекс отвез Морин в Слэптон-Сэндз, в трактир «Тупичок бухты». Она ощутила, как алкоголь, вначале ледяной, а потом почти обжигающий, потек вниз по гортани, понемногу расслабляя мышцы. Она поделилась с Рексом, как непривычно ей показалось снова зайти в паб: она редко брала в рот спиртное с тех пор, как Гарольд сделался трезвенником. Они оба сошлись на том, что стряпать сегодня совершенно не хочется, и заказали в баре ранний ужин под бокал вина. Они подняли бокалы за поход Гарольда, и Морин почувствовала в желудке легкость, напомнившую ей времена юности и первой влюбленности.

Еще не совсем стемнело, и они прогулялись по косе, протянувшейся между морем и топким лугом. После двух рюмок Морин согрелась внутри и лишилась привычной четкости контуров. Стая чаек следовала за ветром. Рекс сказал, что здесь водятся и славки, и большие хохлатые поганки. «Элизабет никогда не интересовалась живностью — говорила, что они все для нее на одно лицо». Морин слушала его и не слушала. Она думала о Гарольде и снова прокручивала в воображении их первую встречу, состоявшуюся сорок семь лет назад. Странно, что она на бесконечно долгое время изгнала из памяти подробности того вечера.

Она сразу же заметила Гарольда. Такое невозможно было пропустить. Он в одиночку отплясывал джайв на самой середине танцзала, и полы пальто вертелись вокруг него, как шестеренки. Создавалось впечатление, что он в танце выпускает наружу нечто, запертое глубоко внутри. Морин никогда не видела ничего подобного; молодые люди, с которыми знакомила ее мать, все как один были чопорными занудами в черных галстуках-бабочках. Вероятно, несмотря на темноту и толкотню танцзала, он тоже заметил, что она глядит на него, потому что внезапно остановился и встретился с ней взглядом. Потом он снова танцевал, а она не сводила с него глаз. Морин словно пригвоздили к месту. Ее влекла за собой необузданная энергия и абсолютная цельность танцора. Гарольд снова замер и снова перехватил ее взгляд. А потом протиснулся к Морин сквозь толпу и навис над ней так близко, что она почувствовала запах его разгоряченной кожи.

Теперь тот эпизод не просто возник в ее памяти, а вспыхнул с первоначальной яркостью — как Гарольд потянулся губами к ее уху и отвел в сторону локон, намереваясь что-то сказать. От дерзости его поступка по затылку ее словно пробежали электрические искры. Даже теперь Морин чувствовала кожей легкое покалывание. Что же такое он ей тогда сказал? Наверное, что-то ужасно смешное, потому что оба расхохотались до колик, до неприличной икоты. Морин вспомнила, как развевались за ним полы пальто, когда он пошел в бар за стаканом воды, а она осталась его ждать. В ту пору ей казалось, что все кругом освещается, словно по волшебству, стоит только Гарольду появиться где-то поблизости. Кто были те два юных существа, предававшиеся смеху и танцам с таким самозабвением?

Морин вдруг почувствовала, что Рекс замолчал. И смотрит на нее.

— Дорого бы я дал, Морин, чтобы узнать ваши мысли!

Она улыбнулась и покачала головой:

— Так, ерунда…

Они стояли рядышком и смотрели на морскую гладь. От закатного солнца по ней от горизонта к берегу протянулась алая дорожка. Морин подумалось, где, интересно, спит сейчас Гарольд, и захотелось пожелать ему спокойной ночи. Она сильно запрокинула голову, выглядывая в вечереющем небе первые проблески звезд.

15. Гарольд и новое начало

Окончание ливня ознаменовалось новым буйным ростом. Деревья и травы пышно цвели и благоухали. На трепещущих ветках конского каштана распустились и тянулись ввысь тонкие розоватые свечки. Белые зонтики бутеня заполонили обочины. Мускусная роза карабкалась по садовым оградам, и первые багровые пионы расправляли лепестки, словно вырезанные из шелковой бумаги. Яблони понемногу сбрасывали свой наряд и наливались бусинками плодов, на опушках голубели пространные омуты пролески. Опушились начиненные семенами головки одуванчиков.

Уже пять дней Гарольд шагал без устали, минуя Отери, Полден-Хиллз, Стрит, Глэстонбери, Уэллс, Рэдсток, Писдаун-Сент-Джон, и утром в понедельник добрался до Бата. В день он в среднем проходил миль по восемь, и теперь по совету Мартины пополнил запас ваты, лосьона от загара, пластырей, чистых бинтов, антисептического крема, накладок на волдыри «Молскин», купил щипчики для ногтей и — на всякий случай — энергетическую мятную плитку «Кендал». Он также приобрел впрок туалетных средств и стирального порошка и, тщательно упаковав их, сложил вместе с новым рулоном изоленты в рюкзак сожителя Мартины. Проходя мимо витрин магазинов, Гарольд видел в них отражение подтянутого, чрезвычайно бодрого человека и иногда вынужден был присматриваться, точно ли это он сам. Компас показывал строго на север.

Теперь Гарольд не сомневался, что его поход только начинается. Раньше он думал, что пустился в путь в тот момент, когда решил дойти до Берика, а сейчас понимал, как был тогда наивен. Начала случаются не однажды и весьма по-разному. Можно убеждать себя, что начинаешь что-то с нуля, тогда как на деле все преспокойно идет, как прежде. Гарольд осознал свои недостатки, преодолел их, и подлинное его предприятие разворачивалось только с недавних пор.

Каждое утро солнце выглядывало из-за горизонта, постепенно достигало зенита и снова садилось. Так происходила смена дней. Гарольд надолго останавливался посмотреть на небо и на то, как менялась под ним земля. Восход золотил холмы, а окна, его отражавшие, пламенели так, что казалось, будто они объяты пожаром. Вечером под деревьями ложились длинные тени — тоже лес, только особый, сотканный из темноты. Гарольд шагал, рассекая предутренний туман, и улыбался придорожным столбам, упрямо тянувшим головы ввысь из молочно-белой дымки. Холмы становились все более пологими, сглаживались, расстилая перед ним свою нежную зелень. Гарольд миновал протяженные сырые сомерсетские низины с ручейками, посверкивавшими, будто серебряные иголки. У линии горизонта маячил грузный силуэт горы Гластонбери-Тор, а за ней простиралась Мендипова гряда.

Ноге Гарольда мало-помалу полегчало. Опухоль из багровой превратилась в зеленоватую, а потом сошла в еле заметную желтизну, и он больше не боялся за нее. Даже напротив, обрел уверенность в себе. Переход от Тивертона до Тонтона был исполнен боли и ярости. Гарольд требовал от себя больше, чем ему было по силам, поэтому поход обернулся битвой с самим собой, и Гарольд потерпел в ней поражение. Теперь по утрам и вечерам он не забывал сделать несколько несложных упражнений на растяжку, а через каждые два часа пути отдыхал. Волдыри он лечил, не дожидаясь воспаления, и нес с собой запас питьевой воды. Он снова начал штудировать справочник дикорастущих трав и узнавал по нему придорожные растения и их применение: какие из них дают плоды, используются в кулинарии, ядовиты и прочее, листья каких из них имеют целебные свойства. От дикого чеснока в воздухе разливался сладковато-едкий аромат. Гарольда с новой силой поразило разнообразие под его ногами, на которое он раньше не удосуживался даже взглянуть.

Он по-прежнему слал открытки Морин и Куини, сообщая им о своем продвижении, и иногда писал девушке с автозаправки. По совету путеводителя по Великобритании Гарольд посетил музей обуви в Стрите и по пути заглянул в магазинчик в Кларкс-Вилидж, хотя был твердо убежден, что нехорошо бросать свои тапочки для парусного спорта, если уже проделал в них такой путь. В Уэллсе он купил для Куини розовый кварц — подвеску на окно, а для Морин — карандаш, вырезанный из ивового прутика. Несколько милых представительниц «Женского института»[17] убеждали его купить бисквит «мадера», но Гарольд их не послушал и выбрал вместо него берет ручной вязки того самого коричневого оттенка, который нравился Куини. Затем он зашел в кафедральный собор и посидел там в умиротворяющих лучах света, льющегося из-под купола, словно вода. Гарольд напомнил себе, что столетия назад люди строили церкви, мосты и корабли и делали все это, если вдуматься, в порыве безумия и веры. Убедившись, что никто не смотрит, он опустился на колени и попросил поберечь тех, с кем он успел познакомиться в походе, и тех, с кем ему только предстоит встретиться. Для себя он пожелал достаточно воли, чтобы продолжать путь. Заодно попросил прощения за свое неверие.

На дороге ему попадались клерки, собачники, шопоголики, дети, спешащие в школу, мамы с колясками, ходоки вроде него самого, а также несколько туристических групп. Встретился налоговый инспектор, он же друид, не носивший обуви вот уже десять лет. Гарольд разговорился с молодой женщиной, разыскивавшей своего настоящего отца, потом со священником, сознавшимся ему, что он любит болтать во время мессы, с несколькими спортсменами, готовившимися к марафону, и с итальянцем — владельцем поющего попугая. Часть дня он провел с «белой» колдуньей из Гластонбери и с бездомным бродягой, пропившим свой дом, с четырьмя велосипедистами, разыскивавшими трассу М-5, и с матерью шестерых детей, доверившей ему по секрету, что она не и подозревала, сколько в этой жизни одиночества. Гарольд шел с ними всеми какое-то время и слушал их исповеди. Он никого не осуждал, хотя по мере того, как дни текли за днями, он начинал путать беседы и места и уже не мог припомнить, ходил ли налоговый инспектор босиком или с попугаем на плече. Впрочем, это уже не имело значения. Гарольд вдруг постиг, что его переполняет восторгом и нежностью не что иное, как незначительность его случайных попутчиков. И их одиночество тоже. Мир был населен людьми, привыкшими идти по жизни, просто передвигая ноги, поэтому, возможно, сама жизнь часто представлялась им заурядной оттого только, что они слишком устали от однообразия этого процесса. Теперь, сталкиваясь с кем бы то ни было на пути, Гарольд лишний раз убеждался, что все люди одинаковы и по-своему уникальны — в этом и состоит парадокс человеческого существования.

Он шел вперед так уверенно, словно всю жизнь только и ждал, чтобы встать со своего кресла.

Морин по телефону сообщила ему, что перебралась из гостевой комнаты в семейную спальню. Гарольд столько лет спал в одиночестве, что поначалу удивился, а потом обрадовался, потому что их общая спальня была просторнее и гораздо симпатичнее, к тому же расположена по фасаду дома, и из нее открывался живописный вид на весь Кингсбридж. Однако ему пришло в голову, что такой переезд мог означать решение Морин перенести его собственные вещи в гостевую комнату.

Он вспомнил, как часто ему доводилось бросать взгляд на ее закрытую дверь, зная, что Морин добровольно выслала себя далеко за пределы его досягаемости. Иногда он касался дверной ручки, словно это была одушевленная часть самой Морин.

Из телефонной тишины до него донесся ее голос:

— Я вспоминала, как мы с тобой впервые познакомились.

— Что, прости?

— На танцах в Вуличе. Ты коснулся моей шеи. И пошутил. Мы потом смеялись до слез.

Гарольд наморщил лоб, стараясь представить себе эту картину. Сам танец он запомнил, но помимо него — лишь то, какой прекрасной ему показалась тогда Морин и какой изящной. Он отплясывал там, как болван, и еще у него перед глазами стояли ее длинные темные локоны, бархатисто обрамлявшие ей лицо. Но чтобы он набрался смелости, пробрался к ней через переполненный зал и завел разговор — такое казалось совершенно невероятным. Еще менее правдоподобным ему казалось то, что он смог рассмешить ее до слез. Гарольду подумалось, уж не путает ли его Морин с кем-нибудь.

Она сказала:

— Ладно, я тебя, наверное, задерживаю. Знаю, тебе надо торопиться.

Она говорила с ним тем же голосом, что и с врачом, когда хотела уверить его, что не хочет причинять лишнего беспокойства. А потом Морин произнесла:

— Мне бы так хотелось вспомнить, что ты сказал тогда на танцах. Это и вправду было ужасно смешно.

И повесила трубку.

Оставшуюся часть дня Гарольд предавался воспоминаниям, как у них с Морин все было в самом начале. Думал он о походах в кино и в «Лайонс Корнер Хаус»[18]. Ему еще ни разу не доводилось видеть, чтобы кто-нибудь ел с такой деликатностью, измельчая пищу на крохотные кусочки, прежде чем отправить ее в рот. Уже тогда Гарольд начал откладывать средства на будущее. С утра он подрабатывал грузчиком на мусоровозе, а после обеда ездил в автобусе кондуктором. Дважды в неделю он по ночам дежурил в больнице, а в субботу отправлялся помогать в библиотеку. Иногда он так выматывался, что заползал там под полку и засыпал.

Морин в те дни пристрастилась садиться в автобус у своего дома и проезжала весь маршрут до конечной остановки. Гарольд выдавал билеты, подавал звонок водителю, но не видел вокруг ничего, кроме Морин, ее синего пальто, фарфорового личика и ярких зеленых глаз. Бывало, она ходила вместе с ним на дежурство в больницу, и, надраивая в коридорах полы, он думал только об одном: где она в этот момент и что она видит, убегая домой. Иногда Морин заскакивала к нему в библиотеку и изучала корешки кулинарных книг, а он следил за ней взглядом от стола регистратора, и у него кружилась голова от желания и недосыпа.

Гостей на свадьбу пригласили немного, и все были незнакомые, в перчатках и шляпах. Послали приглашение и отцу Гарольда, но, к облегчению жениха, его родитель не явился.

Оставшись наконец наедине со своей молодой женой в гостиничном номере, Гарольд смотрел, как она расстегивает пуговицы на платье. Ему отчаянно не терпелось прикоснуться к ней, но вместе с тем он изнемогал от страха. Сняв галстук и пиджак, который он одолжил у приятеля из автобусного парка, слегка короткий в рукавах, он снова взглянул на Морин — она сидела на кровати в одной комбинации. Она была так прекрасна, что Гарольд не смог этого вынести, удрал в ванную и заперся там.

«Гарольд, это из-за меня?» — спросила она через дверь, когда прошло полчаса.

Вспоминать подобные вещи было мучительно, особенно теперь, когда они отдалились от него на недоступное расстояние. Гарольд несколько раз сморгнул, стараясь прогнать видения, но они снова всплывали в его памяти.

Он шел сквозь города, наполненные голосами других людей, по дорогам, изрезавшим страну вдоль и поперек, и проникался эпизодами прошлого так, будто они случились только что. Иногда ему всерьез казалось, что он живет не в настоящем, а лишь в воспоминаниях. Он просматривал картины из своей жизни, словно зритель из-за стекла. Но, осознавая ошибки, несообразности, последствия неправильного выбора, он теперь уже не мог ничего изменить.

Гарольд вспомнил, что именно он снял трубку, когда сообщили о смерти матери Морин, внезапно скончавшейся всего через два месяца после тестя. Он тогда крепко сжал жену в объятиях, стараясь смягчить удар.

«Мы с тобой теперь совсем одни», — рыдала Морин.

Гарольд притронулся к выпуклости ее растущего чрева и пообещал, что все будет хорошо. Сказал, что будет заботиться о ней. И ничуть не кривил душой. Больше всего Гарольду хотелось, чтобы Морин была счастлива.

Она в те дни верила ему. И думала, что ей в жизни ничего не нужно, кроме Гарольда. Сам он тогда этого не знал, зато теперь понял. Отцовство явилось для него настоящим испытанием — и развенчанием. Гарольд задался вопросом, не лучше ли ему будет остаток жизни провести в гостевой комнате.

Гарольд все шел и шел на север, по направлению к Глостерширу, и его шаги порой были так легки, что давались без всяких усилий. Он даже забывал о том, как поднимать или опускать то правую, то левую ногу. Ходьба и все его тело были естественным продолжением уверенности, что Куини может выжить благодаря ему. В эти дни Гарольд преодолевал подъемы на холмы практически без труда; он предположил, что окреп физически.

Увиденное порой необычайно увлекало его; Гарольд пытался подыскивать наиболее точные эпитеты, чтобы передавать каждое изменение ландшафта, но бывало, что описания, как и его эпизодические попутчики, беспорядочно смешивались в голове. Хотя выпадали и такие дни, когда Гарольд не отдавал себе отчета ни в том, кто он, ни зачем он идет, ни куда. Он вообще ни о чем не думал, во всяком случае, в той мере, чтобы облекать мысли в слова. Он просто был. Плечами ощущал солнечное тепло, смотрел на бесшумное парение пустельги, отрывая пятку от земли, переносил с нее вес на подушечки пальцев, все снова и снова, и в этом заключалась суть.

Только ночи доставляли Гарольду неудобства. Он по-прежнему выбирал недорогие гостиницы, но их интерьеры вставали невидимой преградой между ним и его целью. Гарольд интуитивно стремился некой своей частью остаться снаружи. Шторы, обои, гравюры в рамочках, подобранные под цвет личные и банные полотенца — все эти предметы представлялись ему чрезмерными и бессмысленными. Гарольд открывал настежь окна, чтобы и ночью ощущать присутствие неба и воздуха, но спал все равно плохо. Его все больше одолевали образы прошлого или механические грезы ходьбы. Просыпаясь до рассвета, он смотрел в окно на луну и чувствовал себя в западне. На заре он уже расплачивался у портье по кредитке и снова пускался в путь.

Его сопровождал восход солнца, и Гарольд с замиранием сердца любовался яркими сполохами неба, постепенно выцветавшего до однотонной голубизны. Утром он словно заставал абсолютно иную интерпретацию грядущего дня, донельзя чуждую всякой банальности. И ему очень хотелось пересказать это Морин.

Вопрос, когда и как он доберется до Берика, отошел на второй план; Гарольд знал, что Куини его ждет, так же ясно, как видел собственную тень. Это давало ему право с удовольствием воображать свое прибытие и залитый солнцем стул Куини у окна. То-то они наговорятся! Обо всем, что бывало прежде. Гарольд напомнит ей, как однажды по дороге домой Куини вынула из сумки батончик «Марс».

«Так я совсем растолстею», — заметил он.

«Вы? Да у вас только кожа да кости!» — Она рассмеялась.

Возникла странная недоговоренность, но не из разряда неловких или неприятных, и именно она положила начало перемене в их отношениях. Гарольд понял, что Куини выделяет его среди всех — в положительном смысле. С того момента она каждый день приносила ему какое-нибудь лакомство, и они стали называть друг друга по имени. Во время поездок они непринужденно болтали. Однажды по дороге они завернули в «Поваренок»[19] и, сидя заламинированным столом, вдруг обнаружили, что все темы исчерпались.

«Кто такие два воришки?» — вывела его Куини из задумчивости. Они уже успели вернуться в машину.

«Что, прости?»

«Это шутка», — пояснила она.

«Ах вот оно что… Отлично. И кто же они такие?»

«Это дамские штанишки! — Куини зажала ладонью рот, но ее так и распирало от смеха. Она оглушительно фыркнула сквозь пальцы и вся залилась краской. — Мой отец любил эту шутку».

В конце концов, Гарольду пришлось остановить машину, потому что оба помирали от хохота. Вечером за спагетти карбонара он пересказал шутку Морин и Дэвиду, но жена и сын воззрились на него с таким безучастием, что, когда он дошел до «изюминки», она получилась даже не веселой, а какой-то похабной.

Гарольд и Куини часто говорили о Дэвиде. Ему было интересно, помнит ли она до сих пор эти их беседы. У нее самой не было ни детей, ни племянников или племянниц, и она живо интересовалась успехами Дэвида в Кембридже. «Понравился ли ему город? — допытывалась она. — Много ли он завел приятелей? Увлекается ли греблей?» Гарольд заверял, что сын не теряет времени даром, хотя в действительности тот не утруждал себя ни частой перепиской, ни ответами на звонки Морин. Дэвид и словом не обмолвился им ни о приятелях, ни об учебе. О гребле он и подавно не упоминал.

Гарольд не стал рассказывать Куини о припрятанных в сарае пустых бутылках из-под водки, обнаруженных им после каникул Дэвида. Умолчал и о коричневом пакетике с анашой. Он никому не сказал о нем, даже жене. Гарольд запер их понадежнее, а потом выбросил в мусор по пути на работу.

«Вы с Морин, должно быть, очень гордитесь сыном», — не раз говорила Куини.

Снова и снова он припоминал их совместную бытность на пивоварне, хотя оба были там «белыми воронами». Помнит ли Куини барменшу-ирландку, заявившую однажды, будто она залетела от мистера Напьера, и в одночасье уволенную? Поговаривали, будто он сам подыскивал ей врача для аборта, и там не обошлось без осложнений. Был еще случай, когда один новичок, молодой агентишка, так напился, что его потом нашли привязанным к воротам пивоварни и раздетым до трусов. Мистеру Напьеру пришла в голову мысль спустить на него со двора сторожевых псов. «Вот будет потеха», — сказал он. Парень вопил благим матом, и по его ногам текли бурые струйки.

Проживая вновь тот эпизод, Гарольд почувствовал, как к горлу подкатывает тошнотворный стыд. Дэвид не ошибся насчет Напьера. И только Куини не оробела перед ним.

Он снова вспомнил ее улыбку — медлительную, словно даже жизненные радости таили в себе печальную сторону.

И снова в его ушах прозвучал ее голос: «На пивоварне что-то стряслось. Сегодня ночью».

Она пошатнулась. Или это он сам? Гарольду тогда показалось, что он вот-вот рухнет на пол. Он с удивлением взглянул на ее маленькую ручку, вцепившуюся ему в рукав и трясшую его изо всех сил. После истории со шкафом она ни разу к нему не прикасалась. Ее лицо побелело как снег.

Она спрашивала: «Ты слышишь меня? Гарольд, ведь это не шутки! Совсем не шутки. Напьер этого так не оставит!»

Тогда он видел ее в последний раз. И понял, что она обо всем догадалась.

Ему и теперь было невдомек, зачем она приняла огонь на себя, и понимала ли она, как он впоследствии жалел о содеянном. Еще один вопрос занимал его: почему она в те далекие дни не зашла к нему попрощаться? Размышляя об этом, он только качал головой и неуклонно шел дальше на север.

Ее с треском вышвырнули с работы. О пакостях Напьера судачила вся пивоварня. Он будто бы даже запустил в Куини какой-то круглой вещицей, пепельницей или, может быть, небольшим пресс-папье, едва не угодившим ей в лоб. Секретарша мистера Напьера потом разболтала нескольким агентам, что босс и раньше недолюбливал эту бухгалтершу. И еще она утверждала, что Куини твердо стояла на своем. Секретарше не удалось как следует расслышать доводы Куини, поскольку дверь в кабинет была закрыта, но мистер Напьер орал так, что суть ее слов угадать не представляло труда, в том числе некоторые реплики: «Я не понимаю, из-за чего весь этот сыр-бор. Я просто хотела помочь». «Будь она мужчиной, — сказал Гарольду один из сослуживцев, — мистер Напьер сожрал бы ее с потрохами». Гарольд сидел в тот момент в пабе в жестоком похмелье. Услышав это, он схватил стакан с двойным бренди и осушил его в один присест.

Гарольд сгорбился от того воспоминания; все-таки он проявил непростительную трусость и теперь в меру своих сил пытался загладить давнюю вину.

Впереди показался Бат со знаменитыми зданиями-полумесяцами и улицами, врезавшимися в отлогий склон, подобно зубчикам. Кремового оттенка здания сверкали в утренних лучах солнца. День предстоял жаркий.

— Папа! Папа!

Гарольд удивленно обернулся, ясно услышав рядом детский призыв. Кругом шумел транспорт, но никого поблизости не оказалось.

16. Гарольд, врач и очень известный актер

Гарольд решил сократить до минимума свое пребывание в Бате: по Эксетеру он помнил, что город обесценивает его цель. Нужно было починить тапочки, но сапожник до полудня отсутствовал по семейным делам. Время в ожидании его Гарольд решил потратить на приобретение новых сувениров для Куини и Морин. Солнечный свет вымостил дворик аббатства яркими плитами, настолько ослепительными, что Гарольду пришлось заслонять глаза рукой.

— Убедительно прошу вас выстроиться в колонну!

Обернувшись, Гарольд обнаружил, что невольно оказался членом туристической группы иностранцев в холщовых панамках, направлявшихся на экскурсию в римские термы. Гидом была девушка-англичанка от силы лет двадцати, с тонкими чертами лица и аристократическим грассированием. Гарольд уже собирался объяснить ей, что он затесался сюда случайно, но девушка вдруг призналась ему, что впервые в жизни сопровождает группу.

— Они ничего не смыслят в том, что я им рассказываю, — шепнула она Гарольду.

Своими манерами она поразительно напоминала Морин в юности, Гарольд просто остолбенел. У нее тряслись губы, как будто она собиралась вот-вот расплакаться, и он был сражен. Гарольд нарочно пристроился в хвост группы, уже почти завершившей программу осмотра, и всякий раз, задумав улизнуть, вновь вспоминал свою молодую жену в синем пальто и не мог подвести гидессу. Через два часа экскурсия завершилась в сувенирной лавке, где Гарольд приобрел открытки и мозаичные брелоки для Морин и для Куини. Гидессе он сказал, что с большим удовольствием выслушал ее пояснения к священной весне и что они были чрезвычайно сметливые люди, эти римляне.

Девушка слегка повела носиком, как будто унюхала неприятный запах, и осведомилась, не желает ли он посетить батские минеральные источники, расположенные неподалеку. Там можно насладиться изумительным видом на город, а также самыми современными банными услугами.

Гарольд немедленно кинулся туда. Он старался содержать в чистоте и одежду, и тело, но воротник его рубашки успел расползтись, а ногти обвела черная кайма. Уже заплатив за билет и за прокат полотенца, он вдруг сообразил, что у него нет плавок. Пришлось опять выйти наружу и отыскивать ближайший спортивный магазин, повысив дневные расходы до небывалой прежде суммы. Продавщица разложила перед ним ассортимент плавательных костюмов и очков, и, когда Гарольд сообщил ей, что он вообще-то больше ходок, чем пловец, она с не меньшим усердием начала предлагать ему водонепроницаемые чехлы для компаса и целую подборку уцененных брюк на любую погоду.

Когда он выходил из магазина с плавками, уложенными в пакетик, на тротуаре успела собраться внушительная толпа. Гарольда моментально притиснули к медной статуе какого-то викторианца в цилиндре.

— Мы ждем, вы его знаете, того известного актера, — пояснила стоявшая рядом женщина.

От жары ее лицо раскраснелось и покрылось испариной.

— Он раздает автографы к своей новой книге. Если он только на меня посмотрит, я, наверное, грохнусь в обморок!

Разглядеть того самого известного актера, тем более привлечь его взгляд, было делом нелегким, потому что он оказался весьма малорослым, к тому же его стеной окружали продавщицы книжного магазина в черных униформах. Фотографы поднимали над головой камеры, и воздух искрился от вспышек. Гарольду даже захотелось на минутку представить себе, каково это — достигнуть в жизни подобного успеха.

Женщина рядом принялась рассказывать, что она назвала своего песика в честь этого актера. И уточнила, что у нее кокер-спаниель. Ей очень хотелось поделиться этим известием с самим актером. В журналах она прочла о нем буквально все; он превратился для нее почти что в друга. Гарольд попытался приподняться повыше, чтобы лучше видеть, и привалился к статуе спиной, но получил от нее тычок под ребра. Небосвод выгорел от солнечного сияния. Пот выступил у Гарольда на затылке и растекся под мышками, рубашка прилипла к телу.

К тому времени, как он вернулся в баню, бассейн оккупировала компания женщин, собравшихся там на девичник. Они резвились в воде, и Гарольд не захотел мешать им и путаться под ногами. Он лишь ненадолго заглянул в парилку и поспешно ретировался. В питьевом зале он осведомился, можно ли приобрести целебной воды для одной очень хорошей знакомой из Берика-на-Твиде. Официант налил для него бутылочку и взял за это пять фунтов, потому что Гарольд уже успел куда-то затерять билет в римские термы. Время перевалило за полдень — пора было снова отправляться в путь.

Гарольд зашел в общественную уборную и, споласкивая руки, увидел у соседней раковины актера из книжного магазина. Он был одет в кожаные штаны и пиджак, а на ногах были ковбойские ботинки с небольшими каблучками. Актер рассматривал себя в зеркале, оттягивая кожу на лице, будто выискивал в ней какой-то изъян. При близком рассмотрении его волосы оказались настолько черными, будто были сделаны из пластика. Гарольду не хотелось показаться назойливым; он начал вытирать руки, делая вид, что думает о своем.

— Только не говорите мне, что вы назвали собаку в мою честь, — сказал актер, в упор глядя на Гарольда. — Я сегодня не в настроении.

Гарольд заверил актера, что у него вообще нет собаки. В детстве, добавил он, его не раз кусал пекинес по кличке Япошка. Возможно, имя не самое политкорректное, но его тетю, владелицу пекинеса, мало заботили чувства других людей.

— Правда, в последнее время я путешествую пешком, и мне попадались очень симпатичные собаки.

Актер вернулся к разглядыванию своего отражения и продолжил разглагольствовать на тему собачьих кличек, как будто не слышал признаний Гарольда о его тете.

— Каждый день ко мне кто-нибудь пристает с разговорами о своей собаке и о том, что он назвал ее моим именем. И говорит об этом с таким видом, будто я должен прыгать от радости. Они же ни шиша не знают.

Гарольд согласился с неуместностью подобных заявлений, хотя в душе считал, что это даже лестно. Лично он не мог себе представить, чтобы кто-нибудь назвал своего домашнего питомца Гарольдом.

— Я годы потратил на серьезную работу. Целый сезон отыграл в Питлохри[20]. А потом принял участие в одной костюмной постановке, вот так. У нас в стране принято думать, что это так уж оригинально — называть собак моим именем. Вы приехали в Бат ради моей книги?

Гарольду пришлось признаться, что это совершенно не так. Он пересказал актеру историю о Куини в мельчайших подробностях. Единственно, он решил опустить свои фантазии об аплодисментах медперсонала по его грядущем приходе в хоспис. Актер вроде бы слушал его со вниманием, но под конец все равно спросил, есть ли у Гарольда его книга и хочет ли он получить автограф.

Гарольд хотел. Он счел, что книга может послужить для Куини прекрасным подарком: она всегда любила читать. Гарольд уже собирался выяснить, не согласится ли актер обождать, пока он выскочит на минутку и купит его книжку, но актер перебил:

— А впрочем, не стоит труда. Все равно она — хлам. Я не написал в ней ни единого слова. И даже не читал. Я трахаль-конвейерщик и плотно сижу на коксе. На прошлой неделе я сошелся с одной бабой, а потом выяснилось, что у нее член! Про такое в книжках не пишут.

— Ага.

Гарольд посмотрел на дверь.

— Я во всех ток-шоу. Во всех журналах. Все думают, что я — такой славный парняга. И никто не знает обо мне ни шиша. Как будто во мне два разных человека. Сейчас вы, чего доброго, скажете, что вы — журналист.

Он хохотнул, и в его смехе вдруг проглянуло что-то пренебрежительно-мрачноватое, напомнившее Гарольду о Дэвиде.

— Я не журналист. Газетчик из меня, наверное, вышел бы неважный.

— Скажите-ка еще раз, зачем вы идете в Брэдфорд? Гарольд спокойно поправил, что он направляется в Берик, чтобы примириться со своим прошлым. Его обескуражили признания известного актера, и он до сих пор не находил внутри себя уголка, куда мог бы их уместить.

— А откуда вы знаете, что эта женщина вас ждет? Она вам об этом писала?

— Писала? — переспросил Гарольд, хотя прекрасно расслышал вопрос.

Он просто хотел выгадать время для ответа.

— Она говорила вам, что ей это вообще нужно? Гарольд открыл рот и открывал его несколько раз, но не мог произнести ни слова.

— Так как же эта штука работает? — спросил актер. Гарольд потрогал галстук.

— Я шлю ей открытки. Я знаю, что она меня ждет. Он улыбнулся. Актер тоже улыбнулся. Гарольду хотелось, чтобы его собеседник сам нашел необходимые резоны, потому что не знал, как еще его убедить, и на мгновение ему показалось, что актер почти проникся, но потом его лицо перекосилось, как будто он распробовал что-то неподходящее.

— На вашем месте я бы поехал на машине.

— Простите, что?

— Какого хрена идти пешком!

— Но в этом вся суть! — Голос Гарольда дрогнул. — Поэтому она и должна выжить! Джон Леннон когда-то устроил лежачую забастовку в постели. У моего сына над кроватью висела его фотография.

— Вместе с Джоном Ленноном в постели была Йоко Оно и вся мировая пресса. А вы один-одинешенек тащитесь в Берик-на-Твиде! У вас на это уйдет не одна неделя! А если она не получала вашего письма? Может, ей забыли его передать. — Актер скривил рот, словно воображая все последствия подобной оплошности. — Какая разница — пойдете вы туда пешком или вас подбросят? Вам же просто надо с ней повидаться! Я одолжу вам свою тачку. И шофера. Вы доберетесь туда сегодня же вечером.

Открылась дверь, и мужчина в шортах направился к писсуару. Гарольд подождал, пока тот закончит. Ему необходимо было донести до очень известного актера истину, что и обыкновенный человек может стремиться к чему-то необыкновенному, пусть даже он не способен объяснить это логически. Но его неотвязно преследовал образ машины, едущей в Берик. Актер был прав: Гарольд оставил для Куини сообщение и слал ей открытки, не имея никаких подтверждений, что она приняла его поступок всерьез и что ей вообще известно о его звонке. Он представил себя в тепле автомобильного салона. Скажи он «да», и через несколько часов будет уже на месте. Гарольду пришлось стиснуть свои руки: так они тряслись.

— Я не слишком вас огорчил? — поинтересовался актер.

В его голосе вдруг послушалась забота.

— Я же предупреждал вас, что я сволочь.

Гарольд понуро покачал головой. Он жалел, что человек в шортах оказался свидетелем их разговора.

— Мне надо идти, — тихо сказал он, не ощущая в себе, впрочем, прежней уверенности.

Пришедший пролез к раковине между ним и актером и стал мыть руки. Вдруг он захихикал, словно припомнив что-то глубоко личное, и начал:

— Хотел сказать вам… Есть у нас песик…

Гарольд вышел на улицу.

Небо обложили плотные облака. Они нависли над городом, словно намереваясь выдавить из него любые признаки жизни. Посетители баров и кафе высыпали на улицу. Завсегдатаи пабов и магазинов разделись до маек, и их кожа, не видавшая солнца на протяжении месяцев, ярко заалела. Гарольд перекинул куртку через локоть, но ему то и дело приходилось вытирать лоб рукавом рубашки. В стоячем воздухе неподвижно висели семена и пушинки растений. Придя в обувную мастерскую, Гарольд нашел ее по-прежнему запертой. Лямки его рюкзака отсырели от пота и врезались в ключицы. Продолжать путь было слишком жарко, и сил на это у Гарольда не осталось.

Ему пришло в голову, что можно укрыться в аббатстве. Гарольд надеялся обрести там прохладу, а заодно и прилив вдохновения, напоминание о том, что значит верить. Но оказалось, что аббатство закрыли для посетителей из-за музыкальной репетиции. Гарольд уселся в тени, рассматривая бронзовую статую, но рядом вскоре раскапризничалась девчушка оттого, что статуя помахала ей рукой и протянула леденец на палочке. Гарольд переместился в закусочную, где, по его прикидкам, он вполне мог позволить заказать себе чайничек чаю.

Официантка насупилась:

— Днем мы не подаем только напитки. Могу предложить «Регентский батский чай» со сливками[21].

Гарольд все равно уже расположился за столиком. Он заказал «Регентский батский чай».

Столики были расставлены слишком близко друг к другу. Посетители сидели, раздвинув ноги, и обмахивались ламинированными меню. Принесли заказ. В жирной жижице плавал крохотный холмик комковатых сливок. Официантка пожелала напоследок:

— Приятного аппетита.

Гарольд спросил у нее, знает ли она кратчайший путь в Страуд, но официантка пожала плечами.

— Вы не против, если к вам подсядут? — сказала она, даже не трудясь придать голосу вопросительную интонацию.

Она окликнула человека, стоявшего у дверей, и указала ему на сиденье напротив Гарольда. Мужчина с извиняющимся видом сел и вынул книжку. У него был чеканный профиль и коротко остриженные светлые волосы. Рубашку он расстегнул у ворота, открыв правильный треугольник карамельного оттенка кожи. Попросив Гарольда передать ему меню, он заодно осведомился, как ему нравится в Бате. Затем мужчина сообщил, что он американец и путешествует по Англии. Его подружка в тот самый момент наслаждалась впечатлениями по Джейн Остин. Гарольд не вполне уяснил, что бы это могло означать, но понадеялся, для ее же блага, что впечатления никак не связаны с очень известным актером. Он почувствовал облегчение, когда они оба погрузились в молчание. Гарольд никоим образом не желал повторения той встречи, что произошла в Эксетере, и недавнего разговора в уборной тоже. Несмотря на обязательства по отношению к другим людям, сейчас он предпочел бы сидеть в пустых стенах.

Чай Гарольд выпил, но приняться за булочки был не в силах. На него вдруг навалилось такое же безразличие, как на пивоварне в те годы, когда там не стало Куини; словно он был пустотой внутри собственного костюма, которая произносила иногда какие-то слова, слышала их, садилась каждый день в машину и возвращалась домой, но уже никак не была связана с другими людьми. Управляющий, назначенный после мистера Напьера, предложил Гарольду до пенсии отсидеться в конторе. Заняться архивами. При необходимости давать консультации. Гарольду отвели отдельный стол с компьютером и его фамилией на табличке, но никто и не думал к нему обращаться. Он накрыл тарелку салфеткой и случайно перехватил взгляд чеканного мужчины напротив.

— В жару есть не хочется, — заметил тот.

Гарольд согласился и тут же пожалел об этом. Чеканный мужчина, видимо, счел себя обязанным продолжить беседу.

— Бат, судя по всему, приятное местечко, — заявил он и закрыл книгу. — Вы здесь в отпуске?

Гарольд нехотя, не вдаваясь в подробности, пересказал ему свою историю. В частности, опустил упоминание о девушке с автозаправки и обстоятельства спасения ее тети. Вместо этого он сообщил, что его сын по выходе из Кембриджа отправился в пеший поход в Озерный край, но неизвестно, много ли в общей сложности он тогда прошел. Возвратившись из похода домой, Дэвид несколько недель не выходил из дому.

— Ваш сын путешествует с вами? — поинтересовался мужчина.

Гарольд ответил отрицательно. Он спросил у американца, чем тот занимается в жизни.

— Я врач.

— Я недавно познакомился с одной словачкой, она тоже врач. Но ей приходится работать уборщицей. А вы какой доктор?

— Онколог.

Сердце у Гарольда так заколотилось, словно он нечаянно бросился бежать сломя голову.

— Вот как! — вырвалось у него.

Оба пришли в явное замешательство и не знали, как продолжить разговор.

— О боже…

Онколог вздернул плечами и огорченно улыбнулся, как будто сожалел, что у него именно такая профессия. Гарольд оглянулся в поисках официантки, но она в тот момент подавала воду другому посетителю. От зноя у него кружилась голова, и он слегка промокнул себе лоб.

Онколог осведомился:

— Вам известно, какой вид рака у вашей знакомой?

— Точно не знаю. В письме она говорит, что ничего уже сделать нельзя. И больше она ничего об этом не пишет.

Гарольд ощутил такую беззащитность, словно онколог собирался скальпелем взрезать на нем его собственную кожу. Он ослабил галстук, затем расстегнул воротник. Ему хотелось, чтобы официантка подошла как можно скорее.

— Рак легких?

— Я правда не знаю.

— Можно мне взглянуть на ее письмо?

Гарольд не был расположен показывать послание от Куини, но онколог уже протянул руку. Гарольд полез в карман и нащупал конверт. Он укрепил пластырь на склеенных половинках очков, но его лицо так лоснилось от пота, что пришлось придерживать их на переносице. Он вытер стол рукавом свободной руки, затем обмахнул еще раз салфеткой, развернул розовую страничку и разгладил ее. Время, казалось, замерло. Доктор потянулся за письмом и тихонько пододвинул к себе. Пальцы Гарольда невольно устремились следом, в нерешительности зависнув над листком.

Он принялся читать письмо вместе с онкологом. Ему казалось, что он должен как-то защитить послание, и сделать это можно, только если не спускать с него глаз. Он снова обратил внимание на постскриптум: «Ответа не требуется». За постскриптумом следовала неряшливая закорючка, как будто кто-то попытался зачеркнуть написанное левой рукой.

Онколог откинулся на спинку стула и вздохнул:

— Какое трогательное письмо…

Гарольд кивнул и убрал очки в нагрудный карман.

— И превосходно напечатано, — откликнулся он. — Куини была аккуратисткой. Видели бы вы ее рабочий стол…

Он нерешительно улыбнулся. Кажется, все прошло гладко. Онколог заметил:

— Но, мне кажется, ей помогала сиделка.

— Что, простите?

Сердце у Гарольда на миг перестало биться.

— Вероятно, состояние не позволило бы ей сидеть в кабинете и печатать письма. За нее это сделали работники хосписа. И все же она молодец, адрес надписала сама. Вы же видите, как она старалась.

Онколог улыбнулся, желая, очевидно, тем самым утешить Гарольда, но забыл стереть с лица улыбку, и она застыла на нем неуместной гримасой.

Гарольд взял в руки конверт. Истина вдруг обрушилась на него сверху громадной глыбой, и все разом распалось под ее тяжестью. Он теперь не мог с уверенностью сказать, страдает ли он от непереносимого зноя или от леденящего холода. Снова неуклюже нацепив на нос очки, он ясно увидел то, что прежде не мог постичь: он заблуждался с самого начала. Почему же он сразу не уразумел? И этот детскообразный почерк, с нисходящим наклоном и почти комической неравномерностью… Тот же самый, что и в хаотическом росчерке под письмом, при ближайшем рассмотрении оказавшемся неудачной попыткой воспроизвести ее имя.

Это и был почерк Куини. Вот что с ней теперь стало…

Гарольд убрал письмо, но его руки так дрожали, что он не сразу попал в конверт уголком сложенного листка. Ему пришлось вынуть его, сложить заново, и только тогда удалось запихнуть его внутрь.

После долгого молчания онколог спросил:

— Много ли вы знаете об онкологических заболеваниях, Гарольд?

Гарольд зевнул, подавляя эмоциональное напряжение, корежившее ему лицо, а онколог тем временем спокойно и неторопливо рассказывал ему, как формируется опухоль. Он говорил обстоятельно, без всякого отвращения, объясняя, что клетка может бесконтрольно репродуцироваться, в результате чего образуется аномальное количество ткани. Он сообщил Гарольду, что различают две сотни видов рака, и у каждого свои причины и симптомы. Онколог растолковал ему разницу между первичным и вторичным раком и то, как от диагностирования происхождения опухоли зависит ее лечение. Он подчеркнул, что новообразование, возникшее в отдаленном органе, будет вести себя так же, как изначальная опухоль. Например, рак груди, развившийся в печени, не сделается раком печени, а останется первичным раком груди, с вторичными метастазами уже в печени. И, как только будут задействованы другие органы, симптомы болезни усугубятся. Если рак распространился за пределы своего первоначального местонахождения, лечить его становится гораздо труднее. Если он, скажем, попадет в лимфатическую систему, летальный исход ускорится, впрочем, ослабленный иммунитет может спровоцировать смерть пациентки от любой инфекции.

— Даже от обычной простуды, — подытожил доктор.

Гарольд слушал, не шелохнувшись.

— Я вовсе не утверждаю, что рак неизлечим. Если хирургия оказывается бессильной, остаются еще нетрадиционные методы лечения. Но я как врач никогда не скажу пациенту, что надежды нет, не будучи в этом сам абсолютно уверен. Гарольд, у вас есть жена и сын. И позволю себе заметить, вид у вас утомленный. Вам действительно необходимо идти туда пешком?

Гарольд встал, будто онемев. Он потянулся за курткой и начал просовывать руки в рукава, но никак не мог попасть, и онкологу пришлось встать и помочь ему.

— Удачи, — подал ему руку на прощание доктор. — И прошу вас, позвольте мне сделать для вас хотя бы самую малость — оплатить счет.

Остаток дня Гарольд слонялся по улицам, не зная толком, куда пойти. Ему нужен был кто-нибудь, кто не усомнился бы в исходе его начинания, чтобы Гарольд и сам смог снова в него поверить, но у него не оставалось сил даже на простую беседу. Он наконец получил тапочки из ремонта и купил очередную упаковку пластырей, чтобы хватило дойти до Страуда. Взяв кофе в закусочной, он лишь мимоходом упомянул про Берик, но ничего не сказал о том, как намерен туда добираться и для чего. Никто из посетителей не обнадежил Гарольда словами, которые он жаждал услышать. Ни один не ободрил: «Ты непременно дойдешь, и Куини выживет». И ни одна живая душа не заверила: «Тебе, Гарольд, все будут рукоплескать, потому что прекраснее затеи в мире не бывало. Ты обязательно доведешь ее до конца».

Гарольд попытался поговорить с Морин, опасаясь все же, что лишь отнимает у нее время. Он чувствовал, что обыденные слова и каждодневные вопросы, выливавшиеся в привычный обмен банальностями, вдруг перестали ему подчиняться, и общение с женой стало из-за этого еще мучительнее. Гарольд сообщил ей, что у него все великолепно. Он даже набрался смелости обмолвиться, что кое-кто выразил сомнения в успехе его предприятия, надеясь, что Морин своим смехом рассеет их, но она вместо этого сказала:

— Что ж, ясно.

— Я даже сам не знаю, она…

И слова вновь ускользнули от него.

— Она — что?

— Ждет ли она меня.

— А я думала, ты знаешь…

— Вовсе нет.

— Ни у каких словачек ты больше не ночевал?

— Я познакомился с одним доктором и с очень известным актером.

— Боже ты мой! — воскликнула Морин со смехом. — Подожди-ка, сейчас скажу Рексу.

Мимо телефонной будки проплелся плешивый коренастый тип в пестром женском платье. Люди останавливались, показывали на него пальцами и смеялись. Пуговицы у него выпирали спереди на выпуклом брюхе, а один глаз полностью заплыл свежим синяком. Гарольд пожалел, что взглянул в его сторону, но ничего поделать было нельзя, и он уже знал, как невыносимо будет снова и снова возвращаться мыслями к этому прохожему, и что, так или иначе, все равно придется думать о нем.

— У тебя точно все нормально? — спросила Морин.

Повисло молчание, и Гарольд вдруг испугался, что сейчас расплачется, поэтому сказал, что тут уже очередь звонить, а самому ему пора идти. На западе простерлась красная полоса, и солнце начало клониться к закату.

— Ну, всего хорошего! — пожелала Морин.

Гарольд долго сидел на скамейке у аббатства, пытаясь определиться, куда идти дальше. Ему казалось, что вместе с курткой он следом снял и рубашку, и кожу — слой за слоем, и все мышцы. Любое пустячное дело представлялось ему сейчас неодолимым. Продавщица рядом начала убирать полосатый навес, производя при этом такой треск, что у Гарольда от шума едва не раскололась голова. Он оглядел пустынную улицу, где он никого не знал и где не имел никакого пристанища, как вдруг на противоположном конце его взгляд различил возникшего там Дэвида.

Гарольд разом встал. Сердце у него заколотилось так, что стук отдавался даже во рту. Это не мог быть его сын — его не было в Бате. И все же, рассматривая сутулую фигуру человека, размашисто шагавшего по направлению к нему, пыхая сигаретой, так что полы пальто развевались сзади, как крылья, Гарольд убедился, что это именно Дэвид и что он сейчас поравняется с ним. Гарольда так трясло, что он вынужден был, нащупав рукой скамейку, снова присесть.

Даже издалека он разглядел, что Дэвид опять отрастил волосы. Вот Морин обрадуется… Она горько плакала, когда их сын однажды обрился наголо. Его походка ничуть не изменилась; он шел широким шагом, сильно подавшись вперед и вперив глаза в землю, как будто намеренно не замечая встречных. Гарольд выкрикнул: «Дэвид! Дэвид!» Их теперь разделяло всего футов пятьдесят.

Сын пошатнулся, будто едва не потерял равновесия или оступился. Может быть, он был нетрезв, но это не имело для Гарольда никакого значения. Он закажет Дэвиду кофе. Или даже рюмочку, если тот захочет. Они могут закусить. Или обойтись без закуски. Они займутся тем, чем только пожелает его сын.

— Дэвид! — крикнул Гарольд.

И двинулся к нему навстречу. Потихоньку, чтобы показать, что у него на уме только хорошее. Просто сократить расстояние еще на несколько шагов, вот и все.

Ему вспомнилась костлявая худоба Дэвида после похода в Озерный край и то, как колебалась его голова на тонкой шее, наводя на мысль о том, что его тело отвергло весь остальной мир, интересуясь лишь самоистреблением.

— Дэвид! — снова позвал Гарольд, на этот раз погромче, чтобы сын услышал.

Тот взглянул на Гарольда, но даже не улыбнулся. Дэвид глядел на него так, словно его тут вовсе не было, словно он был неопознаваемой деталью окрестностей. У Гарольда внутри все перевернулось. Он очень боялся упасть.

Это оказался не Дэвид. Кто-то другой. Еще чей-то сын. Просто Гарольд на один миг позволил себе подумать, что Дэвид может появиться в одном конце улицы в тот момент, когда сам он сидит на другом. Молодой человек резко свернул направо и быстро зашагал прочь, постепенно уменьшаясь и становясь все неразличимее, пока в какой-то миг не исчез за углом. Гарольд подождал, вдруг тот передумает и в конечном итоге окажется Дэвидом, но молодой человек не передумал.

Впечатление было даже хуже, нежели в последние двадцать лет вовсе не видеть сына. Выходило, будто Гарольд обрел его и опять потерял, в очередной раз. Он вернулся на скамейку у аббатства, понимая, что нужно подыскать какое-нибудь место для ночлега и не в силах сдвинуться с места.

Остановился он в результате недалеко от вокзала, в душной комнатке с видом на шоссе. Гарольд рванул на себя оконную раму, чтобы впустить воздух, но снаружи ревел безостановочный поток машин и пронзительно кричали поезда, возвещая о своем прибытии и отбытии. Из-за стены доносился голос на незнакомом языке, орущий в телефонную трубку. Гарольд лег в постель, очень мягкую, на которой до него уже спало множество незнакомых людей, вслушался в непонятные ему слова и отчего-то испугался. Он снова вскочил и начал расхаживать туда-сюда по комнате, слишком тесной, с застоявшимся воздухом, а машины все ехали и поезда шли куда-то по своим надобностям.

Прошлое изменить нельзя. И неоперабельный рак вылечить невозможно. Гарольд вспомнил незнакомца в женском платье с фингалом под глазом. Ему снова представился Дэвид, как он выглядел в день выпуска из университета и все последующие месяцы — спящий с открытыми глазами. Это было уже чересчур. Для продолжения похода явно чрезмерно.

С рассветом Гарольд был уже в пути, но он не позаботился свериться ни с компасом, ни с путеводителями. Вся его воля и силы уходили на то, чтобы просто переставлять ноги. Лишь когда три девчушки-подростка спросили у него дорогу в Шептон-Моллет, он осознал, что потерял целый день, двигаясь не в том направлении.

Гарольд сел у обочины, глядя на поле, сплошь объятое желтым пламенем каких-то цветов. Он не помнил их названия и не дал себе труда вынуть определитель диких растений. Правда заключалась в том, что он тратил слишком много денег. И после трех недель похода Кингсбридж все еще оставался ближе к нему, чем Берик. Первые утренние ласточки порхали и ныряли в воздухе над его головой, резвясь, будто дети.

Гарольд не представлял, как снова подняться на ноги.

17. Морин и огород

— Да, Дэвид, — говорила Морин сыну, — он все еще идет. И звонит обычно по вечерам. А Рекс — большой добряк. Как ни смешно, но я даже горжусь Гарольдом. Только не знаю, как ему об этом сказать.

Лежа на двуспальной кровати, которую когда-то делила с мужем, Морин созерцала квадрат яркого утреннего света, попавший в ловушку из сетчатого тюля. За последнюю неделю случилось столько всего, что Морин иногда ощущала себя женщиной, влезшей в чью-то чужую кожу.

— Он шлет мне открытки, а иногда балует сувенирами. Ручки у него, судя по всему, — любимицы.

Она помолчала, опасаясь, что чем-то раздражила Дэвида, потому что он не ответил.

— Я люблю тебя, — окликнула она его.

Ее слова уплыли в пустоту. Дэвид не произнес ни слова.

— Тебе, наверное, пора, — наконец закончила она разговор.

Прервав беседу, Морин, конечно, не ощутила облегчения, но впервые за все время общение с сыном оставило после себя чувство неловкости. Ей казалось, что с уходом Гарольда их близость с сыном должна возрасти. Но, выбирая подходящий момент, чтобы поведать Дэвиду о своих делах, она то и дело обнаруживала, что неимоверно занята. И даже во время бесед ее не раз посещало смутное, но неотвязное ощущение, что сын ее не слушает. Морин находила множество причин, чтобы больше не прибирать в его комнате. И как-то вдруг перестала надеяться, что однажды они увидятся.

Поездка в Слэптон-Сэндз стала для Морин поворотным пунктом. В тот вечер, кое-как попав ключом в замок входной двери и крикнув на прощание слова благодарности Рексу, стоявшему у смежной изгороди, она, не снимая туфель, поднялась по лестнице на второй этаж и прошла прямиком в общую спальню. Не раздеваясь, Морин рухнула на постель и закрыла глаза. Посреди ночи она сообразила, где находится, и легкая паника тут же сменилась облегчением. Все кончилось. Морин не могла с точностью сказать, что именно, но она освободилась от безотчетной тягостной боли. Она натянула на себя одеяло и положила голову на подушку Гарольда. Наволочка пахла мылом «Перз» и мужем. Позже, окончательно проснувшись, Морин снова ощутила в себе недавнюю легкость, омывшую ее, подобно воде.

Потом она целыми охапками начала перетаскивать свою одежду из гостевой комнаты и развесила ее в платяном шкафу рядом с вещами Гарольда, на противоположном конце перекладины. Она также подстегнула себя обещанием: каждый день, прожитый без мужа, браться за какое-нибудь новое дело. Морин перенесла на кухонный стол кипу нераспечатанных конвертов со счетами за жилье, достала чековую книжку и начала понемногу оплачивать их. Она позвонила в страховую компанию и удостоверилась, что медицинский полис Гарольда не просрочен. Съездила в автосервис и проверила давление в шинах. Она даже повязала на шею давнишний шелковый шарф, как бывало в прежние дни. Когда у садовой изгороди неожиданно появился Рекс, Морин невольно потянулась к шарфу и дернула за конец, чтобы ослабить узел.

— Я выгляжу нелепо, — предположила она.

— Ничуть, Морин!

Рекс, очевидно, вынашивал какую-то идею. Они начали судачить об огородных делах и о местонахождении Гарольда, и вдруг на лице соседа проступило некое соображение, и он подозрительно затих. Морин с тревогой спросила, что с ним, но Рекс лишь покачал головой.

— Погодите-ка, — заявил он. — Я тут придумал одну штуку.

Морин догадалась, что тут как-то замешана она сама.

На прошлой неделе, протирая пыль на подоконнике спальни за тюлевыми занавесками, она случайно заметила, как почтальон доставил к дверям соседа загадочный картонный тубус. На следующий день с того же наблюдательного пункта она тайком подглядела, как Рекс, нащупывая ногами тропинку, нес от «Ровера» к дому некую прямоугольную конструкцию размером с окно, сколоченную из реек и неумело спрятанную под клетчатым пледом. Морин терялась в догадках. Она пыталась подстеречь Рекса у ограды, даже вынесла во дворик корзину с высушенным бельем и снова развесила его на веревке, но сосед целый день не высовывал носа из дому. Тогда она постучалась к нему с вопросом, не закончилось ли у него молоко, но Рекс сквозь едва приоткрытую щелку пробормотал, что молока вдоволь и что он намерен пораньше лечь спать. Тем не менее, выйдя на дворик около одиннадцати вечера, Морин увидела у соседа на кухне свет и его самого, чем-то там занимавшегося.

Наутро легкий стук по почтовому ящику сорвал ее с места. Она ринулась в прихожую — за пузырчатым дверным стеклом маячил неопределенный прямоугольный силуэт, увенчанный крохотной головкой. Открыв дверь, Морин увидела на пороге Рекса, скрытого чем-то объемным и плоским, упакованным в коричневую бумагу и плотно обвязанным сверху бечевкой.

— Можно войти? — спросил он.

Он так запыхался, что едва мог говорить.

Морин не помнила, когда ей в последний раз дарили подарки не на Рождество или день рождения, а просто так. Она проводила Рекса в гостиную и предложила чаю или кофе. Он заверял, что на это нет времени, и настойчиво предлагал снять упаковку.

— Разорвите бумагу, Морин, — убеждал он ее.

Морин не могла совладать с собой. Она была вне себя от возбуждения. Она надорвала бумагу с угла и обнаружила под ней деревянную рамку, затем освободила еще один угол — там было то же самое. Рекс сидел, сцепив руки на коленях, и с каждой оторванной полосой бумаги приподнимал ноги, словно перепрыгивая через невидимую веревку, и переводил дух.

— Быстрее же, ну! — торопил он.

— Но что там такое?

— Снимайте! Давайте. Поглядите-ка, Морин, что я для вас смастерил!

Внутри оказалась гигантская карта Англии, наклеенная на картонную основу. Сзади, на одинаковом расстоянии от краев, Рекс прикрепил два крючка, чтобы можно было повесить рамку на стену. Он указал Морин на Кингсбридж, и она увидела на месте их города чертежную кнопку, обмотанную синей ниткой, протянувшейся к Лоддисвеллу. Оттуда нить вилась к Саут-Бренту и дальше — к Бакфестскому аббатству. Весь пройденный Гарольдом на сегодняшний день путь был отмечен кнопками и нитками и заканчивался южнее Бата. Вверху на карте флуоресцентно светился обведенный зеленым фломастером Берик-на-Твиде с воткнутым в него миниатюрным самодельным флажком. В отдельной коробочке лежали запасные кнопки, чтобы Морин могла ими пришпиливать присланные Гарольдом открытки.

— Я решил, что их можно прикрепить на те регионы, куда он не собирается идти, например, Норфолк или Южный Уэльс. Думаю, в этом нет ничего страшного.

Рекс прибил в кухне гвозди для карты, и они повесили ее над столом, чтобы Морин удобнее было следить за продвижением Гарольда и помечать остаток пути. Карта повисла немного косо, потому что Рекс не сразу сладил с дрелью и первый испорченный дюбель утонул в стене. Однако если смотреть на рамку, чуть наклонив голову, то кривизна практически не чувствовалась. К тому же, как утешила Рекса Морин, не обязательно во всем непременно стремиться к совершенству.

Такая мысль и для нее самой явилась настоящим открытием.

Разобравшись с подарком, они на целый день отправились на прогулку. Морин проводила Рекса в крематорий, где они возложили розы к урне Элизабет, а потом выпили чаю в «Бухточке надежды». Затем они съездили в Салкомб и совершили прогулку на катере по устью реки. В другой день Рекс отвез Морин за крабами в Бриксэм. Они прогулялись по дороге вдоль берега до Бигбери и полакомились свежими морепродуктами в «Устричной хижине». Рекс признался, что с огромным удовольствием он наконец-то выбрался из дома, и осторожно поинтересовался, не навязывается ли он со своими развлечениями, но Морин разуверила его, мол, ей тоже полезно хоть ненадолго перестать думать об одном и том же. Они посидели в Бантэме, глядя на дюны, и там Морин рассказала, как впервые приехала с Гарольдом в Кингсбридж — сорок пять лет назад, сразу после свадьбы. Тогда у них было столько надежд.

— Мы никого здесь не знали, но нас это совершенно не беспокоило. Нам хватало друг друга. У Гарольда было трудное детство. Я знаю, что он очень любил мать. А его отца война, должно быть, здорово изломала. Я хотела стать для мужа всем, чего он был прежде лишен. Дать ему домашний очаг и семью. Научилась готовить. Шила занавески. Раздобыла деревянные ящики и сама сколотила из них журнальный столик. Гарольд вскопал мне перед домом грядки, и я выращивала там всякие овощи: картошку, фасоль, морковь… — Она засмеялась. — Мы были так счастливы.

Говорить о былых временах оказалось так приятно, что Морин пожалела о том, как мало у нее слов, чтобы это передать.

— Очень счастливы, — повторила она.

Море далеко отступило с отливом, и песок в солнечных лучах блестел, словно покрытый глазурью. Между берегом и островом Бург протянулась полоска суши, пестревшая разноцветными ширмами и раскладными тентами, что воздвигли на ней отдыхающие. Собаки носились по песку, поднося хозяевам брошенные палки и мячики, детишки суетились тут же со своими ведерками и лопатками, а вдалеке сверкала морская гладь. Морин вдруг вспомнила, как их сын мечтал о собаке. Она полезла за носовым платком, попросив Рекса не обращать на нее внимания. Наверное, всему виной был приезд в Бантэм теперь, когда прошло столько лет… Потом она множество раз укоряла Гарольда за то, что Дэвид чуть не утонул в тот день.

— Бывает, я наговорю такого, чего и сама не ожидаю. Получается, что я не имею в виду ничего дурного, но, как только начинаю высказывать это Гарольду, плохое почему-то само выскакивает. А если он захочет со мной чем-нибудь поделиться, я сразу же его обрываю своим «вряд ли» и даже не дослушиваю до конца…

— Я всегда раздражался на Элизабет из-за того, что она забывала закрывать зубную пасту. Теперь, когда я начинаю новый тюбик, я больше не навинчиваю на него колпачок. У меня вдруг отпала в этом надобность.

Морин улыбнулась. Их с Рексом пальцы почти соприкасались. Морин подняла руку и ощупала подбородок и кожу под ним, до сих пор не утратившую мягкости.

— В юности я смотрела на людей нашего возраста и думала, что все в судьбе предопределено. Мне даже в голову не приходило, какой у меня самой в шестьдесят три года случится в жизни кавардак.

Теперь Морин жалела о том, что многое делала совершенно не так, как хотелось бы. Нежась на кровати в лучах утреннего солнышка, она зевала и потягивалась, нащупывая края матраца руками и ногами, дотягиваясь даже в ненагретые уголки. Затем она перешла к собственному телу. Потрогала щеки. Потом шею. Обвела по контуру груди. Она представила руки Гарольда на своей талии, а его губы — на своих губах. Ее кожа теперь одрябла, а кончики пальцев утратили чувствительность, свойственную молодой женщине, но ее сердце билось по-прежнему неистово, и пульс отдавался во всем теле. Снаружи хлопнула соседская входная дверь. Морин рывком села на постели. Через несколько мгновений завелся мотор, и послышался шум отъезжающей машины. Морин опять свернулась под одеялом, подоткнув его ближе к себе и обняв, словно любимого человека.

Дверь платяного шкафа была приотворена, и из нее выглядывал рукав одной из покинутых Гарольдом рубашек. Морин вдруг пронзила застарелая боль. Она откинула одеяло, ища, чем бы развлечься. Превосходное занятие представилось само собой при одном взгляде на шкаф.

Многие годы Морин распределяла одежду по своей особой системе, точнее, по материнской, сообразно сезону. С одной стороны в шкафу висели зимние вещи — верхняя одежда и теплые пуловеры, а с противоположной — летние, и вместе с ними легкие пиджаки и кардиганы. В спешке переместив свои пожитки из гостевой комнаты и определив их в шкаф к Гарольду, она и не заметила, что в его собственных вещах царит полный сумбур и что они развешаны, не соотносясь ни с погодой, ни с материалом, ни с фасоном. Ей предстояло осмотреть каждую вещь в отдельности, выкинуть то, что Гарольд перестал носить, а остальное расположить как следует.

Здесь до сих пор хранились костюмы, в которых он ходил на работу, обтрепавшиеся на лацканах, — их Морин вынула и разложила на кровати. Тут же висело несколько кардиганов, все протертые на локтях — на них следовало поставить заплатки. Перебирая запас рубашек, белых и в клеточку, Морин неожиданно наткнулась на твидовый пиджак, купленный Гарольдом специально по случаю вручения Дэвиду диплома. Ее сердце заколотилось в груди, словно зверек в капкане. Много лет она не смотрела на этот пиджак.

Морин сняла его с вешалки и подержала перед собой на уровне роста Гарольда. Двадцати лет как ни бывало, она снова увидела их с мужем в Кембридже у часовни Королевского колледжа, стесняющихся своих новых одежек, ожидающих Дэвида точно в том месте, где он велел его ждать. На Морин, она сейчас вспомнила, было атласное платье с высокими подплечниками, кажется, цвета вареных креветок — наверное, чтобы оттенить румянец. Гарольд сутулился, неловко выставив вперед руки, будто рукава его пиджака были не из ткани, а из дерева.

Морин нападала на него с упреками: следовало заранее узнать план мероприятий. Она нервничала и плохо владела собой. В результате они прождали два часа, но оказалось, что церемония проходила в другом месте. Они все пропустили. И несмотря на то, что Дэвид извинился перед ними — они случайно столкнулись с ним, когда он выходил из паба (негоже было укорять его слишком строго, ведь сын праздновал окончание университета), — он все же не явился на лодочную прогулку, которую сам же и пообещал. Долгий путь от Кембриджа до Кингсбриджа супруги проделали в полном молчании.

«Он сказал, что отправляется в пеший поход», — вымолвила наконец Морин.

«Очень хорошо».

«Чтобы отвлечься. Пока не начал работать».

«Очень хорошо», — повторил Гарольд.

От досады у нее в горле будто застыл ком, и захотелось плакать.

«По крайней мере, у него теперь диплом! — не выдержала Морин. — И он может чего-то достичь в жизни!»

Дэвид приехал через две недели, как снег на голову. Причину столь скорого возвращения сын не объяснил, но пока он поднимался в свою спальню, в его коричневом вещмешке, которым он стукался о перила лестницы, что-то звякало, и потом Дэвид не раз отзывал мать в сторонку и просил у нее денег. «Это университет отнял у него все силы», — утверждала Морин, оправдывая неудачи сына с устройством на работу. Или успокаивала: «Ему бы только подыскать подходящее место». Дэвид не являлся на собеседования, а если и приходил, то немытым и нечесаным. «Дэвид чересчур умен», — твердила Морин. Гарольд кивал, как всегда покладисто, будто и вправду верил ей, и Морин хотелось выбранить его за притворство. Что скрывать, их сына редко можно было застать твердо стоящим на ногах. Иногда она взглядывала на него украдкой и уже начинала сомневаться, получил ли он и вправду свой диплом. Если оглянуться назад, то по поводу Дэвида возникало столько несоответствий, что даже хорошо знакомые, казалось бы, понятия вдруг разваливались на глазах. Морин потом винила себя за подобные сомнения, но весь гнев тем не менее вымещала на Гарольде. «По крайней мере, у твоего сына есть перспективы, — твердила она. — И волосы». Все, что угодно, лишь бы вывести мужа из терпения. Из ее кошелька начали пропадать деньги. Сначала мелочь. Потом купюры. Морин делала вид, что ничего не замечает.

Все последние годы она донимала Дэвида расспросами, могла ли она дать ему что-то большее, а он ее утешал. В конце концов, она подчеркивала подходящие вакансии в газетных разделах о поисках работы. Она записала сына на прием к врачу и сама отвезла его туда. Она вспомнила, как он уронил рецепт ей на колени, как будто лекарства были выписаны не ему. Там значился протиаден — от депрессии, диазепам — успокоительное, и еще темазепам — на случай, если бессонница не пройдет сама собой.

«Какая куча всего! — воскликнула Морин, вскакивая со стула. — Но что тебе сказал доктор? Что он думает?»

Дэвид пожал плечами и закурил очередную сигарету.

Но, так или иначе, после визита к врачу наступило улучшение. Морин по ночам прислушивалась, но Дэвид, вероятно, все же спал. Он уже не вставал завтракать в четыре утра. И больше не отправлялся на ночные прогулки в домашнем халате, не прованивал весь дом тошнотворно-сладким дымом своих самокруток. Дэвид теперь не сомневался, что найдет работу.

Ей вновь представился тот день, когда их сын задумал поступить в армию и перед собеседованием решил собственноручно обриться наголо. По всей ванне валялись его длинные локоны. На голом черепе, там, где рука дрогнула и бритва соскользнула, виднелись порезы. От столь варварского обращения с этой бедной, разнесчастной головушкой, которую она любила до самозабвения, Морин едва не завыла в голос.

Она тихонько опустилась на постель и спрятала лицо в ладонях. Что еще они могли для него сделать?

— Ах, Гарольд…

Она коснулась шероховатого твида на мужнином пиджаке — символе английского джентльменства.

У нее вдруг возникло побуждение совершить какой-нибудь беспримерный поступок. Испытав небывалый прилив энергии, Морин опять невольно вскочила на ноги. Она отыскала тот самый креветочного оттенка наряд, который надевала на вручение диплома, и повесила его на самую середину перекладины. Затем надела на вешалку костюм Гарольда и пристроила его рядом с платьем. Вдвоем они смотрелись чересчур одиноко и обособленно друг от друга. Тогда она порывисто приподняла рукав пиджака и пристроила его на соседнем розовом плечике.

После этого Морин к каждому своему комплекту подобрала пару из одежды Гарольда. Манжету одной блузки она засунула в карман его синего костюма, а подолом расклешенной юбки обвила брючину. Рукавами другого платья обняла мужнин голубой кардиган. Получилось, будто в шкафу спряталось множество невидимых Морин и Гарольдов, только и ожидавших случая выйти из заточения. Морин сначала улыбнулась, а потом расплакалась, но перевешивать одежду не стала.

Ее отвлек звук подъехавшего соседского «Ровера». Через некоторое время из ее палисадника донесся какой-то скрежет. Подняв тюлевые занавески, Морин обнаружила, что Рекс с помощью бечевки и колышков успел разметить на дерне прямоугольнички и теперь вскапывал их лопатой.

Он помахал ей:

— Если повезет, еще успеем посадить фасоль!

Обрядившись в старую рубашку Гарольда, Морин высадила двадцать росточков и аккуратно подвязала их нежные зеленые стебельки к бамбуковым палочкам. Она уплотнила почву у корней и полила рассаду. Вначале она наблюдала за ней с беспокойством, волнуясь, как бы ее не поклевали чайки и не прихватили майские утренники. Но за день непрерывного присмотра тревога понемногу улеглась. Растения окрепли и вовремя выпустили новые листочки. Морин высадила на грядки латук, свеклу и морковь и вычистила заваленный камнями декоративный прудок.

Приятно было ощущать под ногтями почву и снова что-то лелеять.

18. Гарольд и решение

— Добрый день. Я звоню, чтобы справиться о пациентке по имени Куини Хеннесси. С месяц назад она посылала мне письмо.

На двадцать шестой день, в шести милях к югу от Страуда Гарольд решил остановиться. Он наверстал пять миль в сторону Бата и потом четыре дня шел по трассе А-46, но прежняя ошибка в выборе направления здорово выбила его из колеи, и ходьба давалась с трудом. Живые изгороди вдоль дорог сменялись канавами, а те — изгородями сухой кладки. Просторы расстилались прямо перед ним, а также направо и налево. Всюду, куда хватало глаз, тянулись гигантские опоры ЛЭПа. Гарольд отмечал взглядом все это, но не чувствовал ни малейшего интереса к их первопричине. С какой стороны ни глянь, дорога представлялась ему бесконечностью, не сдерживающей обещаний. Он напрягался всеми ошметками своего существа, чтобы идти все вперед, уверенный в глубине души, что сил больше нет.

Зачем он тратил столько времени на то, чтобы любоваться небом и холмами, беседовать с людьми, размышлять о жизни и предаваться воспоминаниям, когда можно было давным-давно сесть за руль? Нипочем ему не дойти туда в этих тапочках! И Куини не станет жить просто потому, что он ей так велел. Ежедневно над ним нависало низкое небо, белесое, подсвеченное серебристым солнечным прожектором. Гарольд пригибал голову, чтобы не видеть пикирующих сверху птичек или молниеносно проносящиеся машины. Он ощущал такое одиночество и покинутость, какие не испытывал бы, наверное, даже на одинокой горной вершине.

Принимая решение, Гарольд думал не только о себе. О Морин тоже. Его тоска по ней становилась все нестерпимее. Он знал, что лишился ее любви навсегда, но несправедливо было бы бросить все и предоставить ей одной разбирать осколки неудавшейся жизни; он и без того принес ей немало огорчений. К тому же повлиял и Дэвид. После случая в Бате Гарольд с каждым днем все острее чувствовал, какое мучительно далекое расстояние отделяет его от сына. Он теперь скучал по ним обоим.

И наконец, деньги. Гостиницы он выбирал дешевые, но так или иначе подобные траты были ему не по карману. Гарольд проверил свой счет в банке и ужаснулся. Если Куини до сих пор жива и ей все еще нужно, чтобы он ее навестил, то он доедет поездом. И к вечеру доберется до Берика.

Женщина на другом конце линии спросила:

— Вы уже звонили нам?

Гарольд мог только гадать, была ли она той сиделкой, с которой он в самом начале передавал сообщение. Прежняя вроде бы говорила с шотландским акцентом… Или с ирландским? Он слишком устал, чтобы сообразить.

— Можно мне побеседовать с Куини?

— Мне очень жаль, но, боюсь, это невозможно.

Гарольд будто с размаху ударился в невидимую стену.

— Она уже..? — В груди у него все горело. — Она уже..?

Он не смог договорить.

— Вы тот джентльмен, который путешествует пешком?

Гарольд сглотнул комок. И ответил, мол, да, так и есть. И извинился.

— Мистер Фрай, у Куини не было семьи, не было друзей. Когда у человека нет тех, ради кого жить, он обычно не задерживается на этом свете. Мы давно ждем вашего звонка.

— Ясно…

Гарольд едва шевелил языком. Он мог только слушать. Даже кровь, казалось, остановилась и застыла в жилах.

— После вашего звонка мы заметили в Куини перемену. Очень разительную.

Гарольд представил себе тело, лежащее на носилках в смертном окоченении. И понял, что менять что-то по существу теперь, пожалуй, поздновато. Хриплым шепотом он произнес: «Да». И потом добавил, поскольку из хосписа ничего не отвечали: «Что ж, разумеется». Он уперся лбом в стену кабинки, прижался к стеклу ладонями и прикрыл глаза. Если бы только можно было перестать чувствовать…

Женщина издала какой-то дребезжащий звук, похожий на смешок, что было бы, конечно, совершенно невероятно.

— Мы еще ни разу такого не наблюдали. Иногда она даже может садиться. Она показала нам все ваши открытки!

Гарольд покачал головой, все еще не понимая:

— Простите?

— Она ждет вас, мистер Фрай! Как вы ей и сказали.

У Гарольда вырвался радостный крик, изумивший его самого.

— Она жива?! Ей лучше?

Он рассмеялся, совершенно невольно, но уже не мог остановиться, и восторг волнами выплескивался наружу и увлажнял его щеки слезами.

— Она меня ждет?

Он распахнул дверь телефонной кабинки и ударил кулаком по воздуху.

— Когда вы позвонили и сказали о своем походе, я засомневалась, что вы правильно оценили всю серьезность ситуации. Но сами видите — я ошиблась. Довольно-таки необычное средство исцеления… Не знаю, как это пришло вам в голову. Но, может быть, миру как раз это и нужно? Чуть меньше разума, чуть больше веры.

— Да. Да!

Он все еще смеялся. Просто не мог остановиться.

— Позвольте узнать, как продвигается ваш поход?

— Хорошо! Замечательно! Вчера или нет, позавчера, я ночевал в Олд-Содбери. Потом прошел Данкерк. А сейчас я, скорее всего, в Нейлсворте.

Ему все казалось весело. Голос в телефоне тоже посмеивался.

— Подумать только, бывают же такие названия! Когда нам вас ожидать?

— Минуточку…

Гарольд высморкался и утер с лица остатки слез. Он посмотрел на часы, соображая, как скоро он сможет сесть в поезд, и прикидывая, сколько разнообразных последствий это за собой повлечет. Затем ему вновь представилось расстояние между ним и Куини: холмы, дороги, люди и небо. Он увидел их так же, как в первый день похода, с той лишь разницей, что на этот раз он помещал себя среди них. Он слегка ослаб, немного подустал, спина ни к черту, но подвести Куини он не мог.

— Недельки через три. Может, и больше, но вообще-то — гораздо быстрее.

— Чудеса! — засмеялась женщина. — Я ей передам.

— И попросите ее не сдаваться. Скажите, что я все иду и иду!

И он рассмеялся вслед за сиделкой.

— Скажу непременно.

— Даже если ей будет страшновато, все равно пусть обязательно дождется. Ей нужно жить!

— Думаю, у нее получится. Благослови вас Бог, мистер Фрай.

Гарольд шел весь оставшийся день до темноты. От жестоких сомнений, одолевавших его до звонка в хоспис, не осталось и следа. Он избегнул великой опасности. Чудеса все же случаются на свете. Если бы он сел в поезд или в машину, он сейчас ехал бы в Берик, думая, что поступает правильно, и непоправимо бы заблуждался. Он едва не сдался, но произошло нечто из ряда вон, и вот он уже снова в пути. Теперь он ни за что с него не свернет.

Дорога из Нейлсворта пролегала мимо строений бывшей мельницы и вывела его к окрестностям Страуда. По пути к центру города Гарольду встретилась «змейка» из красного кирпича; с одного из домов еще не сняли леса и приставные лестницы, а рядом был установлен контейнер для строительного мусора. Внимание Гарольда привлек странный силуэт на земле. Задержавшись, он сдвинул в сторону обломки фанеры и нашел под ними спальный мешок. Гарольд хорошенько встряхнул его, чтобы выбить пыль. Мешок был в одном месте порван, и в дыру, словно мягкий белый язык, высовывался утеплитель, но в остальном чехол не пострадал, и даже молния оказалась исправной. Гарольд скатал находку в рулон и подошел к дому. В нижнем этаже уже зажгли свет.

Услышав историю Гарольда, владелец позвал жену, и они предложили ему вдобавок складной стульчик, чаеварку и коврик для занятий йогой. Гарольд заверил их, что вполне обойдется одним спальным мешком.

Жена владельца предупредила:

— Вам нужно быть поосторожнее. Буквально на прошлой неделе нашу бензоколонку захватили четверо неизвестных с оружием!

Гарольд пообещал, что не утратит бдительности, хотя он уже успел проникнуться верой во врожденную доброту людей. Сумерки густели, толстым слоем, будто мехом, укутывая силуэты древесных крон и крыш.

Гарольд всматривался в квадратики маслянистого света в окнах домов, видел людей, суетившихся там. Он мысленно представлял, как они скоро улягутся в постели и попытаются забыться сном. Его поразило внезапное осознание заботы о них и облегчения от того, что всех у них есть подобие крова и тепла, хотя сам он добровольно обрекает себя на скитания. В принципе, мало что изменилось с прежних пор: он всегда чувствовал себя немножко изгоем. В небе проявился, возносясь все выше, круглый диск луны, похожий на упавшую в воду серебряную монетку.

Гарольд попробовал толкнуться в дверь одного сарая, но она оказалась запертой на висячий замок. Обогнув сарай, Гарольд вышел на спортплощадку, но не обнаружил на ней никакого подходящего укрытия. Затем ему попалось строящееся здание, с окнами, заклеенными пластиковой пленкой. Но Гарольду не хотелось проникать туда незваным гостем. По небу протянулись длинные облачка, светящиеся на фоне неба и похожие на серебристо-черных макрелей.

Взобравшись на крутой откос холма, Гарольд по раскисшей тропинке добрел до амбара, рядом с которым не заметил ни собак, ни машин. Крыша и три стены строения были из гофрированного железа, а с четвертой стороны его защищало полотнище брезента, высветленное лунным светом. Гарольд приподнял брезент за нижний угол и, пригнувшись, проник внутрь. В амбаре пахло чем-то сухим и сладким, и от тишины закладывало в ушах.

Тюки сена, сложенные друг на друга, лежали кое-где низко, а местами достигали стропил. Гарольд взобрался наверх; карабкаться в темноте оказалось куда проще, нежели ему представлялось. Сено поскрипывало под подошвами тапочек и проминалось под ладонями. Он развернул под крышей спальный мешок, опустился на колени, чтобы расстегнуть молнию, и лег, затаившись. Его беспокоило только то, как бы ночью не начали мерзнуть нос и голова. Пошарив в рюкзаке, Гарольд нащупал мягкую шерсть вязаного берета Куини. Она не обидится, если он одолжит его у нее. На другом конце долины мерцал свет в окнах какого-то дома.

Сознание Гарольда обрело прозрачность, а тело незаметно растворилось в темноте. По крыше и брезенту забарабанили капли, ласково, успокоительно — так Морин убаюкивала Дэвида, когда он был малышом. Дождик прекратился, и Гарольд заскучал, как будто уже успел к нему привыкнуть. Он почувствовал, что между ним, землей и небом не осталось никакой настоящей преграды.

Гарольд проснулся очень рано, еще до рассвета. Приподнялся на локте и, выглядывая в щели, стал наблюдать, как день превозмогает ночь, и из-за горизонта просачивается свет, бледный, пока еще бесцветный. Даль стала различимее, день понемногу вступал в свои права, и птицы бурно приветствовали его своими трелями; небо через оттенки серого, кремового, персикового и индиго стало наконец голубым. Туман пополз по дну долины, расстелившись мягким облачным языком, а из него вырастали дома и вершины холмов. Диск луны подернулся реденькой дымкой.

Свершилось! Гарольд впервые переночевал под открытым небом. Прилив сомнений скоро сменился радостью. Вскочив и согревая дыханием озябшие ладони, он думал, как хорошо было бы поделиться своим достижением с Дэвидом. Воздух кругом сплошь звенел от птичьего гомона и оживленной возни, и Гарольду чудилось, будто он стоит под дождем. Он плотно скатал спальный мешок и снова пустился в путь.

Гарольд шел весь день напролет, иногда нагибаясь, чтобы ладонями зачерпнуть ключевой воды из попавшегося на пути родника и выпить, наслаждаясь ее прохладой и прозрачностью. В придорожной палатке он купил кофе и шашлык. Продавец, услышав историю об его походе, отказался брать с него деньги. У его матери тоже был рак в стадии ремиссии, и он с удовольствием угостил путника. Гарольд взамен отдал ему бутылочку с батской минеральной водой: попадутся впереди и другие источники.

В Слэде из окна верхнего этажа выглянула женщина и по-доброму улыбнулась ему; оттуда Гарольд направился в Бердлип. Солнечный свет искрился в кронах Крэнхемского леса, разбрызгиваясь трепетной филигранью на лиственном буковом ковре. Гарольд и вторую ночь провел на воздухе, найдя приют в пустом дровяном сарае, а наследующий день дошел до Челтенхема, где слева гигантской чашей опрокинулась Глостерская долина.

Вдали горизонт оседлали Черные горы и Малвернские холмы. Гарольд различал очертания фабрик, смутный абрис Глостерского кафедрального собора и еще какие-то крохотные силуэты — вероятно, жилых домов и машин. Там происходило столько всего разнообразного, там кипела жизнь, повседневная суета, исполненная лишений, страданий и борьбы, не ведающая о том, что Гарольд сидит здесь и смотрит на нее. Его опять до самых глубин пронизало ощущение равной причастности своему внутреннему миру и миру внешнему, неразрывности и одновременно мимолетности по отношению к ним обоим. Гарольд понемногу приходил к осознанию, что эта истина применима ко всему его путешествию в целом. Он был частью всего сущего и обособленной от него его единицей.

Чтобы преуспеть в своем начинании, он должен был сохранять верность изначально вдохновившему его чувству. И пусть другие люди на его месте сделали бы по-своему — если вдуматься, это все равно неизбежно. Он собирался и дальше придерживаться автодорог, потому что, несмотря на случайных лихачей, ощущал себя там в большей безопасности. Не беда, что у него не было с собой мобильного телефона. Ничего страшного, что он не спланировал заранее свой маршрут и не имел при себе карты. У него была другая карта, которую он держал в голове, составленная из мест и встреч, которые случились на его пути. И он не мог расстаться со своими тапочками для парусного спорта, хотя они были уже совсем истерты и поношены, просто потому, что они были с ним с самого начала. Гарольд убедился, что для человека, отбросившего общепринятые понятия и ставшего просто прохожим, любая необычность приобретает совершенно новую значимость. И понимание этого еще более убедило его, как важно позволить себе не изменять природному чутью, благодаря которому он именно Гарольд, а не кто-то иной.

Все эти понятия он осмыслил до основания. Так почему же его все равно не покидало ощущение непонятного дискомфорта? Гарольд сунул руку в карман и побренчал завалявшейся в нем мелочью.

Ему вдруг припомнилась сердечность накормившей его однажды женщины, а потом Мартины. Они не поскупились для него на поддержку и приют, и, хотя он поначалу принял их помощь с опаской, но, решившись принять ее, познал новые для себя истины. Полученный дар ни в чем не уступал отданному, и для его обретения требовались и мужество, и смирение. Гарольд подумал о том, какой душевный покой снизошел на него, пока он лежал в амбаре в спальном мешке. Он снова и снова проигрывал в голове недавние открытия, а земля под ногами таяла, сливаясь у горизонта с небом. И вдруг он понял. Наконец-то Гарольд узнал, что именно он должен сделать, чтобы дойти до Берика.

В Челтенхеме Гарольд подарил стиральный порошок студенту, направлявшемуся в прачечную самообслуживания. В Престбери ему встретилась женщина, безуспешно рывшаяся в сумке в поисках ключей, и Гарольд отдал ей свой фонарик. На следующий день он презентовал оставшиеся пластыри и антисептический крем матери мальчонки, хныкавшего из-за ободранного колена, а чтобы лучше отвлечь его, пожертвовал также и расческой. Путеводитель по Британии Гарольд вручил немецкой супружеской паре, заплутавшей неподалеку от Клив-Хилла, и, поскольку сам он уже выучил определитель растений наизусть, то предложил озадаченным иностранцам взять и его. Он заново как следует уложил подарки для Куини: баночку меда, розовый кварц, пресс-папье с блестками, римский брелок и шерстяной берет. Недавно купленные сувениры для Морин он запаковал в бандероль и отнес на почту. Компас и рюкзак Гарольд оставил себе, поскольку лично ему они не принадлежали.

Далее его маршрут пролегал через Уинчкомб к Бродуэю, оттуда к Миклтону, Клиффорд-Чемберс и потом — к Стратфорду-на-Эйвоне.

Через два дня Морин, накручивая стебли фасоли на колышки, услыхала у ворот призыв почтальона получить посылку. В ней оказалась целая россыпь подношений, а вместе с ними и бумажник Гарольда, его часы и открытка с изображением длинношерстной котсуолдской овцы. Он писал:

«Милая Морин, прилагаю свою кредитку и прочее. Я решил избавиться от всех этих вещей. Если я пойду налегке, то доберусь непременно. Часто думаю о тебе. Г.»

Склон до входной двери Морин преодолела, не чуя под собою ног.

Бумажник Гарольда она убрала в его тумбочку, положив под фотографии Дэвида и свою, а открытку прикнопила к карте, принесенной Рексом.

— Ах, Гарольд… — вымолвила она едва слышно.

И ей почему-то подумалось, что, несмотря на увеличивающееся между ними расстояние, он все же услышал ее.

19. Гарольд и поход

Никогда еще не бывало такого прекрасного мая. Небо каждый день блистало бесподобной голубизной без намека на облачка. Палисадники ломились от люпинов, роз, дельфиниума, жимолости и зеленых кустиков манжетик. Всюду ползали, парили, гудели и шмыгали насекомые. Гарольд шел мимо лугов, покрытых лютиками, маками, ромашками, клевером, викой и смолевкой. Изгороди, перевитые побегами ломоноса, хмеля и собачьих роз, сладко пахли бузиной, склонявшей тяжелые головки соцветий. На грядках тоже царило изобилие — рядки латука, шпината, мангольда, свеклы, раннего картофеля и целые вигвамы зеленого горошка. На крыжовнике повисли первые ягоды, напоминавшие волосатые зеленые коконы. Огородники выставляли для прохожих ящики с излишками зелени и табличкой: «Берите, кто хотите».

Гарольд знал, что теперь он нашел верное средство. Он всем рассказывал о Куини и о девушке с автозаправки и просил встречных по возможности помочь ему. Взамен он выслушивал их рассказы. Иногда его угощали сандвичем, бутылкой питьевой воды, могли предложить упаковку пластырей. Он никогда не брал больше, чем требовалось на тот момент, и вежливо отклонял предложения подвезти его, равно как и походное снаряжение или запас снеди в дорогу. Срывая по пути с вьющегося стебля стручок гороха, он съедал его с жадностью, словно лакомство. Встреченные им люди, места, где он побывал, — все это были этапы его пути, и в сердце Гарольда находился уголок для каждого.

После ночевки в амбаре он постоянно проводил ночи на свежем воздухе, выбирая сухие места и внимательно следя за тем, чтобы ничего там не нарушить. Умывался он в общественных туалетах, в родниках и ручьях. Белье Гарольд стирал там, где его никто не видел. Иногда он вспоминал тот полузабытый мир с улицами и машинами, где люди живут в домах, едят трижды в день, спят по ночам и общаются друг с другом. Он радовался, что у них все благополучно, но больше тому, что сам он наконец-то ушел оттуда.

Гарольд шел по шоссе с маркировкой «А» и «В», по тропинкам и проселкам. Стрелка компаса, вздрагивая, указывала на север, и он слушался ее. Он шел и днем и ночью, в зависимости от настроения, нанизывая милю за милей. Если на ногах взбухали волдыри, он бинтовал их изолентой. Спал он тогда, когда настигала охота, а затем поднимался и продолжал путь. Он шел при свете звезд и в неярком сиянии юного месяца, похожего на выпавшую ресничку; стволы деревьев светились в нем, словно косточки. Он шел в ветер и в непогоду, и под выбеленными солнцем небесами. Гарольду казалось, что всю свою жизнь он ждал этого похода. Он не представлял себе, насколько далеко продвинулся — лишь то, что он упрямо двигался вперед. Белый котсуолдский известняк домов сменился уорикширским красным кирпичом, а ландшафт к центру Англии понемногу уплощился. Гарольд смахнул рукой муху, севшую ему на губу, и нащупал густые пучки отросшей бороды. Куини будет жить. Он был в этом уверен.

Но самое непостижимое для него состояло в том, что водитель, обгонявший его, видел мельком не более, чем какого-то старикана в рубашке, галстуке и, кажется, тапочках для парусного спорта — обычного пешехода, бредущего по обочине. Это соображение так забавляло Гарольда и переполняло его таким счастьем, вместе с ощущением единства с землей под его ногами, что он смеялся и дивился их непередаваемой простоте.

Из Стратфорда Гарольд отправился в Уорик. К югу от Ковентри он познакомился с компанейским молодым человеком, чьи голубые глаза смотрели кротко, а на скулах повисли шелушки обожженной солнцем кожи. Парень сказал, что его зовут Мик; он купил Гарольду лимонаду. Подняв стакан с пивом, Мик предложил тост за бесстрашие нового знакомого.

— Значит, вы полагаетесь на милость посторонних людей? — спросил он.

Гарольд улыбнулся.

— Нет. Я осторожен. По ночам я не слоняюсь в центре города. Ни к кому не цепляюсь. Но если брать в целом, те люди, которые готовы выслушать, обычно не отказываются и помочь. Пару раз бывали случаи, когда я перетрусил. На шоссе А-439 мне попался человек, который, как мне показалось, собирается меня ограбить, а он просто захотел меня обнять. У него умерла жена от рака. Я неправильно понял его из-за того, что у него не хватало передних зубов.

Гарольд увидел, какие темные на фоне стакана с лимонадом у него пальцы с обломанными побуревшими ногтями.

— Вы и вправду верите, что дойдете вот так до Берика?

— Я себя не подгоняю, но и не слишком мешкаю. Если просто идти и идти, то разумно предположить, что когда-нибудь дойдешь. Мне теперь представляется, что мы сидим гораздо больше, чем следовало бы. — Он улыбнулся. — А иначе для чего нам ноги?

Молодой человек облизал губы с таким видом, будто предвкушал нечто многообещающее.

— Ваш поход — это паломничество двадцать первого века. Просто фантастика! Ваш рассказ тронет кого угодно.

— Вас не очень затруднит купить мне пакетик чипсов с солью и уксусом? — осведомился Гарольд. — Я с самого обеда ничего не ел.

Перед расставанием Мик спросил, можно ли ему сфотографировать Гарольда на свой мобильник.

— Просто на память.

Боясь, что вспышка помешает нескольким посетителям, игравшим в дротики, Гарольд предложил:

— Может, лучше выйдем наружу? Там я буду целиком в вашем распоряжении.

Мик попросил Гарольда встать под придорожным знаком, указывавшим стрелкой на северо-запад, в сторону Вулвергемптона.

— Но я иду не туда, — возразил Гарольд.

Мик заверил его, что эта незначительная подробность из-за темноты на фотографии видна не будет.

— Притворитесь, что вы смертельно устали, — велел Мик.

Гарольду удалось это без особого труда.

Бедуорт. Ньюнетон. Твайкросс. Эшби-де-ла-Зуч. Через Уорикшир, по западным окраинам Лестершира до самого Дербишира — пешком, все пешком. Бывали дни, когда Гарольд преодолевал по тринадцать миль, а в другие, проплутав по плотно застроенным улицам, едва насчитывал шесть. Синь неба сменялась чернотой и снова синевой. Между промышленными центрами и жилыми массивами вставали округлые холмы.

В Тикнелле Гарольда удивили два путника, начавшие в упор рассматривать его. К югу от Дерби мимо проехал таксист, показав два выставленных вверх больших пальца, а уличный музыкант в фиолетовом шутовском колпаке перестал играть на аккордеоне и ухмыльнулся. В Литтл-Честере златовласая девчушка подарила ему упаковку сока и весело хлопнула себя по коленкам. На следующий день в Рипли компания моррис-танцоров[22] при виде Гарольда отвлеклась от пивных кружек и приветствовала его ободрительными возгласами.

Элфритон. Клей-Кросс. Силуэт крючковатого честерфилдского шпиля ознаменовал вступление в Скалистый край[23]. Утром в круглосуточной кофейне в Дронфилде незнакомец подарил Гарольду ивовую тросточку и дружески стиснул его плечо. Еще через семь миль продавщица в Шеффилде сунула Гарольду мобильник, чтобы он мог позвонить домой. Морин заверила его, что у нее все хорошо, если не считать небольшой неполадки — протекающей насадки для душа. Затем она спросила, в курсе ли он последних новостей.

— Нет, Морин. Я не читал газет с тех пор, как тронулся в путь. А что случилось?

Ему послышалось — впрочем, он не был уверен, — что Морин всхлипнула и потом вымолвила:

— Новость — это ты, Гарольд. Ты и Куини Хеннесси. Ты буквально повсюду.

20. Морин и журналистка

После того, как в «Ковентри Телеграф» появилась публикация о Гарольде, ни одно утро на Фоссбридж-роуд не обходилось без происшествий. Тема попала на пустой новостной день, и вскоре ей посвятили радиопередачу в прямом эфире. Историю тут же подхватило несколько местных изданий, в том числе «Саут-Хэмс газетт», где ей отвели первую полосу и целый разворот. Затем ею заинтересовалась парочка центральных изданий, и неожиданно вокруг Гарольда возник ажиотаж. Его поход сделался предметом обсуждения в передаче «Размышления о сегодняшнем дне» на Радио-4 и породил множество передовиц о природе современного паломничества, типично английского явления, и о мужестве поколения читателей «Саги»[24]. Люди обсуждали его в магазинах, парках, пабах и офисах, на спортплощадках и вечеринках. История захватила всеобщее воображение, как и пообещал Мик редактору своей газеты, и по мере распространения обрастала все большими подробностями и домыслами. Некоторые утверждали, будто Гарольду уже за семьдесят, другие — что он переживает не лучшие времена. Многие видели его в Корнуолле и в Инвернессе, а также в Кингстоне-на-Темзе и в Скалистом краю. Горстка репортеров оккупировала мощеную булыжную тропинку у дома Морин, а местная съемочная бригада дежурила за соседской изгородью из бирючины. При наличии необходимого оснащения можно было даже следить за путешествием Гарольда в «Твиттере», но у Морин такового не имелось.

При взгляде на его фотографию в местной газете Морин больше всего поразилась тому, как он изменился. Каких-то полтора месяца назад Гарольд вышел отправить письмо, а теперь он выглядел неправдоподобно высоким — и вполне довольным жизнью. На нем по-прежнему была непромокаемая куртка и галстук, но волосы на голове свалялись в сплошной колтун, борода пестрила проседью, а кожа на лице потемнела так, что Морин пришлось долго всматриваться, чтобы разглядеть в нем знакомые черты.

«Невероятное паломничество Гарольда Фрая» — гласил заголовок. В статье описывалось, как пенсионер из Кингсбриджа (между прочим, родного городка мисс Южный Девон) отправился в Берик без денег, мобильника и карты, чем и стяжал славу героя двадцать первого века. Заканчивалась статья маленьким снимком с подписью: «Эти ноги пройдут пятьсот миль»; на нем можно было увидеть тапочки для парусного спорта — такие же, как у Гарольда. Они, несомненно, уже выбились в лидеры продаж.

Синяя нитка на карте Рекса проложила путь от Бата на север, затронув Шеффилд. Морин подсчитала, что, если Гарольд будет продолжать в том же духе, уже через несколько недель он доберется до Берика. Но, невзирая не его успех, несмотря на процветание ее огородика и дружбу с Рексом, не говоря уже о ежедневно получаемых ею письмах поддержки от доброжелателей и онкобольных, иногда на Морин вдруг накатывало ощущение потерянности. Неизвестно, откуда она бралась; бывало, она заваривает чай, и тут вдруг ее сиротливая чашка вызывает желание закричать в голос. Рексу Морин в этом не признавалась, а в таких случаях поднималась в спальню, задергивала занавески, забиралась под одеяло и рыдала взахлеб. Казалось, так легко взять и больше не вставать с постели. Перестать умываться. И есть. Одинокая жизнь требовала постоянных усилий.

Звонок от некой молодой женщины, предложившей услуги пиар-представителя, был для Морин как гром среди ясного неба. Женщина уверяла, что всем интересно выслушать версию жены Гарольда.

— Но у меня ее нет, — возразила Морин.

— Что вы думаете о затее вашего мужа?

— Что это, должно быть, очень утомительно.

— Правда ли, что у вас проблемы в семье?

— Простите, как-как вы себя назвали?

Молодая женщина повторила, что занимается связями с общественностью. Ее работа состоит в том, чтобы представлять своих клиентов широкой публике в наиболее выгодном свете и защищать их права. Морин попросила ее обождать минутку: на грядке с ростками фасоли расположился фотограф, и ей пришлось предупреждающе постучать по оконному стеклу.

— Я во многом могу быть вам полезна, — продолжила дамочка.

Она перечислила моральную поддержку, утренние телеинтервью и приглашения на рауты списка «Б».

— Вам стоит только выразить ваши пожелания, и я тут же ими займусь.

— Вы очень добры, но только я вовсе не любительница ходить по тусовкам.

Порой Морин не могла определить наверное, какой из миров безумнее: тот, что в ее голове, или тот, о котором она читала в газетах и журналах. Она поблагодарила девушку за любезное предложение.

— Мне, честно говоря, помощь не особенно требуется. Если только вы не возьметесь за глажку?

Морин рассказала об этом Рексу — он только посмеялся. Пиар-девица меж тем не оценила ее юмора. Морин с Рексом пили кофе у него в гостиной, потому что у нее закончилось молоко, а у ворот сада, кажется, надолго обосновалась группа фанатов, ожидавших новостей о Гарольде. Они принесли Морин гостинцы: кексы «данди» и носки ручной вязки, но она объяснила им, как и прежде приходившим поклонникам, что у нее нет адреса для отправки.

— Кто-то из журналистов назвал поход Гарольда идеальной историей любви, — тихо вымолвила она.

— Но Гарольд не влюблен в Куини Хеннесси. И его поход преследует совсем иную цель.

— Журналистка спрашивала о наших семейных проблемах.

— Морин, вам надо обязательно верить в мужа и в ваш брак тоже. Гарольд вернется.

Морин принялась рассматривать край юбки. Шов в одном месте распоролся, и подогнутый край провис.

— Но верить так трудно! Даже больно. Я ведь не знаю, любит ли он меня до сих пор. И любит ли он Куини… Иногда мне даже кажется, Рекс, что мне было бы легче, если бы он умер. Тогда я, по крайней мере, знала, чего ждать. — Она взглянула на соседа и побледнела: — Какие ужасные вещи я говорю!

Он пожал плечами:

— Ничего…

— Я же знаю, как вы скучаете по Элизабет.

— Все время скучаю. Умом понимаю, что ее больше нет, но все еще жду. Разница лишь в том, что я уже привык к утрате. То же самое бывает, когда вдруг набредешь на огромную яму. Вначале про нее постоянно забываешь и то и дело проваливаешься. А потом, раз уж она никуда не девается, привыкаешь ее обходить.

Морин закусила губу и кивнула. В конце концов, и на ее долю выпало немало скорбей. Ее вновь поразило, до чего мятежно сердце человеческое, невзирая на возраст. Юноше, повстречай он Рекса на улице, тот показался бы беспомощным стариком, потерявшим всякую связь с реальностью, абсолютной развалиной. А ведь под его морщинистой кожей, в этой тучной оболочке сердце билось с тем же пылом, что и у подростка.

Рекс спросил ее:

— Знаете, о чем я больше всего жалею после ее смерти?

Морин покачала головой.

— Что я ее не предотвратил.

— Но у Элизабет была опухоль мозга. Как же, Рекс, вы могли ее предотвратить?

— Когда врачи сказали, что смерть неизбежна, я взял жену за руку и стал преспокойно ждать. Мы оба. Я понимаю, что все в итоге закончилось бы тем же, но мне жаль, что я не показал жене своих стараний ее удержать. Я должен был вцепиться в нее мертвой хваткой, Морин.

Она склонилась над чашкой, будто в молитве. Рекс тоже сидел, потупив глаза, потом повторил с потаенной силой, какой она за ним раньше не замечала:

— Мертвой хваткой вцепиться…

Кулаки он сжал так, что побелели костяшки.

Эта беседа запала Морин в душу. Она снова погрузилась в уныние и целыми часами глядела в окна, предаваясь мыслям о прошлом и ничем толком не занимаясь. Морин вспоминала, какой была та молодая женщина, уверенная, что сможет стать для Гарольда всем, чем угодно, а затем оценила ту, какой она стала теперь. Вряд ли даже женой. Морин вынула из прикроватной тумбочки Гарольда найденные там фотографии: одну, где она смеялась в огороде вскоре после свадьбы, и снимок Дэвида в его первых башмачках. Внезапно что-то на снимке привлекло ее внимание. Морин присмотрелась внимательнее — рука. Та, что поддерживала сына, пока он балансировал на одной ножке. По позвоночнику пополз неприятный холодок. Это была не ее рука. Гарольда.

Она сама их фотографировала. Ну, конечно! Теперь Морин вспомнила. Гарольд держал Дэвида за ручку, пока она бегала за фотоаппаратом. Как же ей удалось выбросить из головы такую важную подробность? Она годами изводила мужа упреками, что он никогда не прикасался к собственному сыну. Не дарил ему той любви, которая так нужна любому ребенку.

Морин пошла в лучшую комнату и достала с полки альбомы, которых давно никто не открывал. На их обрезах свалялась пыль — Морин стерла ее краем юбки. Глотая слезы, она принялась просматривать альбомы, страница за страницей. Там в основном хранились снимки ее и Дэвида, но среди них попадались и другие. Их новорожденный сын лежал на коленях у Гарольда, а тот смотрел на него, опустив голову и держа руки в воздухе, словно запрещая себе притрагиваться к младенцу. На другой фотографии Дэвид восседал на отцовских плечах, а Гарольд пригибал шею, чтобы сыну было удобнее. Вот Дэвид уже подросток и стоит рядом с Гарольдом; сын длинноволос и одет во все черное, а отец в костюме и при галстуке — оба высматривают в пруду серебристых карасей. Морин рассмеялась. Они все же тянулись друг к другу! Пусть исподволь, пусть на свой лад. Но Гарольд стремился к единению, а подчас и Дэвид тоже. Морин сидела, забыв про раскрытый на коленях альбом, и, глядя перед собой, видела не тюлевые занавески, а одно лишь прошлое.

Она снова восстановила в памяти тот день в Бантэме, когда Дэвида понесло течением. Она видела, как Гарольд возился со шнурками, и у нее в сознании вновь пронеслись годы обвинений, которые она на него обрушивала. А потом ей вдруг представился тот эпизод в новом ракурсе, как будто проектор повернулся и обратился на нее саму. Внутри у нее что-то екнуло. По кромке воды бегала женщина, кричала и размахивала руками, но в воду не бросалась. Мать, не помнившая себя от испуга, не предпринимала ровным счетом ничего. Если Дэвид чуть не утонул тогда в Бантэме, ее вины в этом было ничуть не меньше.

Дни, что потянулись следом, сделались еще унылее. Альбомы со снимками лежали разложенными по всему полу в лучшей комнате, потому что у Морин не хватало духу убрать их на место. Простирнув с утра пораньше белье с отбеливателем, она оставила его на целый день преть в барабане стиральной машины. Она замаривала червячка сыром и крекерами, потому что лень было даже вскипятить воду в кастрюльке. Морин целиком ушла в воспоминания.

Когда наконец позвонил Гарольд, она все больше молчала и слушала его. «Боже!» — время от времени бормотала она. Или: «Подумать только!» Он пересказывал ей, где ему довелось ночевать: в дровяных сараях, бытовках, шалашах, на крытых автобусных остановках и в амбарах. Его речь выстреливала из трубки с таким напором, что Морин чувствовала себя древней старухой.

— Я внимательно слежу, чтобы ничего не порушить. И я ни разу не взломал ни одного замка, — похвастался Гарольд.

Он знал названия всех придорожных растений и их применение. Он даже несколько перечислил, но Морин ни одного не запомнила. Теперь, по его словам, он учился ориентироваться в природных условиях. Гарольд описывал встреченных им людей и то, как они угощали его или чинили ему обувь — даже наркоманы, пьяницы и бродяги.

— Если остановиться и выслушать человека, Морин, увидишь, что не так он и страшен.

У него, судя по всему, находилось время на каждого из них. Он настолько обескураживал ее, этот одинокий путешественник, расположенный знакомиться с каждым встречным и поперечным, что Морин отвечала ему с принужденным оживлением, выражая сочувствие по поводу мозолей на его ногах или непогоды. И ни разу не сказала: «Гарольд, я была к тебе несправедлива». Не призналась ему, как хорошо им было вместе в Истборне и что она теперь жалеет, что не согласилась завести собаку. Тем более не спросила его: «Неужели теперь слишком поздно?» Но, слушая его, она беспрестанно думала обо всех этих вещах.

После беседы с мужем Морин долго сидела в холодном свете луны и прорыдала, наверное, не один час, как будто лишь одинокая луна могла сокрушаться вместе с ней. Ей даже не хотелось разговаривать с Дэвидом.

Морин смотрела на уличные фонари, рассеивавшие тьму над Кингсбриджем. В этом уютном спящем мирке ей не находилось места: Морин не покидали мысли о Рексе, до сих пор мертвой хваткой державшемся за Элизабет.

21. Гарольд и последователь

Гарольда кто-то преследовал — он ощущал это спиной. Он ускорил шаг, но человек, шедший вслед за ним по обочине, сделал то же самое, и, хотя держался пока на приличном расстоянии и не показывался Гарольду на глаза, но вскоре, вероятно, собирался нагнать его. Напрасно Гарольд выискивал взглядом на дороге других пешеходов — нигде не было ни души. Он быстро обернулся — среди желтых рапсовых полей вдаль до самого горизонта убегала лента асфальта, нагретая полуденной жарой и мерцающая на солнце. Машины возникали из ниоткуда и тут же пропадали из виду; даже водителей Гарольд не успевал разглядеть. Но ни по дороге, ни по обочинам никто за ним не шел.

Тем не менее ощущение, что сзади кто-то неотступно следует за ним, не пропадало, а превратилось в уверенность и засело в затылке, отчего волоски на нем встали дыбом. Не прекращая ходьбы, Гарольд дождался промежутка в потоке машин и стремглав бросился на другую сторону шоссе, перебегая его под углом и скашивая взгляд налево. Он никого не заметил, однако через несколько минут уже знал, что его преследователь тоже пересек шоссе. Гарольд снова пошел быстрее, пока не начал задыхаться и не почувствовал сильное сердцебиение. Пот тек с него ручьями.

Он шагал еще с полчаса, то и дело останавливаясь, оборачиваясь и по-прежнему никого не обнаруживая, но твердо зная, что он не один. Только раз, оглянувшись, Гарольд заметил в низком кусточке какое-то шевеление, хотя день стоял безветренный. Впервые за несколько недель он пожалел, что не взял с собой мобильник. В ту ночь Гарольд нашел себе приют в незапертой бытовке, но лежал в своем спальнике тихо-тихо, прислушиваясь к человеку, который — Гарольд нутром чуял — поджидает его снаружи.

На следующее утро, неуклонно двигаясь из Барнсли к северу по шоссе А-61, Гарольд услыхал, как кто-то окликнул его с другой стороны дороги. Между машинами лавировал худощавый юнец в зеркальных очках и бейсболке. Задыхаясь и тараторя, он сообщил Гарольду, что хочет примкнуть к нему. Его скулы были похожи на карандаши. Юнца звали Уилф. Гарольд свел брови. «Уилф», — повторил юноша. И еще раз: «Уилф». Он выглядел недокормышем с виду лет двадцати и был обут в кроссовки с зелеными флуоресцентными шнурками.

— Я тоже стану пилигримом, мистер Фрай. И тоже буду спасать Куини Хеннесси. — Паренек показал, держа на весу, спортивную сумку — явно новую, как и его кроссовки. — У меня и спальник есть, и все, что нужно.

Он разговаривал, как Дэвид. У него даже руки дрожали точно так же.

Гарольд не успел ничего возразить, как парень уже пристроился рядом и, приноравливаясь к его шагам, принялся нервно трещать без умолку. Гарольд пытался вслушиваться, но стоило ему взглянуть на Уилфа, как он находил в нем все новые напоминания о сыне. Обгрызенные до мяса ногти. Манера глотать слова, как будто они не предназначались для чужих ушей.

— Я видел ваше фото в газете. И тогда я попросил дать мне знак. Я сказал: «Господи, если я должен идти к мистеру Фраю, подай мне знак!» И знаете, что Он сделал?

— Не знаю.

Рядом притормозил фургон. Водитель выставил в окно мобильник, видимо, чтобы сфотографировать Гарольда.

— Он послал мне голубку!

— Кого?

Фургон поехал дальше.

— Ну, может, и голубя. Но главное, это был знак! Господь милостив. Просите у него указать вам путь, мистер Фрай, и Он укажет!

Услышав, как Уилф произносит его имя, Гарольд впал в еще большее смятение: похоже, будто юноша знал о нем что-то этакое или имел какие-то неведомые притязания на его счет. Они все шли по заросшей травой обочине, хотя иногда она сужалась настолько, что идти рядом становилось невозможно. Уилф не поспевал за Гарольдом и иногда пускался боком в легкий галоп.

— А я и не знал, что у вас есть собака.

— Нет у меня собаки.

У Уилфа озадаченно вытянулось лицо. Он оглянулся.

— А эта тогда чья?

Он оказался прав: через дорогу от них остановилась передохнуть собачонка и, свесив на сторону язык, смотрела куда-то в небо. Собачка была маленькая, цвета палой листвы, с жесткой, словно щетка, шерстью. Она, судя по всему, и просидела всю ночь у бытовки.

— Мне эта собака незнакома, — сказал Гарольд.

Он двинулся дальше, за ним, чтобы не отстать, поскакал Уилф, краем глаза Гарольд заметил, что и собачонка перебежала дорогу и потрусила вслед за ними. Стоило Гарольду остановиться и оглянуться, псина, понурившись, жалась к кустам изгороди, словно убеждая, что ее здесь нет или что она совсем не то, чем кажется. Изваяние собачки, например.

— Уходи отсюда! — крикнул ей Гарольд. — Иди домой!

Собачка склонила голову набок, словно услышала нечто занимательное. Затем подбежала к Гарольду и аккуратно положила у самой его ноги камешек.

— Может, у нее нет дома? — предположил Уилф.

— Ерунда, есть у нее дом.

— Ну, может, ей дома плохо. Может, ее там бьют и все такое. Бывает же… И ошейника нет.

Собачка подобрала камешек и положила его у другой ноги Гарольда. Присела и терпеливо воззрилась на него, не мигая и не шевелясь. На горизонте темнели вересковые пустоши Скалистого края.

— Недосуг мне обзаводиться собаками. У меня нет корма. И я иду в Берик по автострадам. Тут слишком опасно. Иди, собака, домой!

Они попытались обмануть ее, закинув камень далеко в поле и спрятавшись за кустами, но собака принесла камень и села у изгороди, повиливая хвостом.

— Вся фишка в том, — шепнул Уилф, — что вы ей чем-то понравились, я так прикидываю. Она хочет идти с нами.

Они выбрались из укрытия и продолжили путь. Собака, уже не скрываясь, потрусила у ног Гарольда. Идти дальше по трассе А-61 показалось Гарольду небезопасно. Он выбрал обходную и более спокойную В-6132, но продвигались они медленно: Уилф то и дело останавливался, снимал кроссовки и вытряхивал. Они одолели только милю.

Гарольда неимоверно удивило, когда какая-то женщина, срезавшая в палисаднике отцветшие розы, вдруг узнала его.

— Вы и есть пилигрим, верно? — спросила она. — Должна вам признаться, ваша затея просто потрясающа!

Она расстегнула бумажник и подала ему двадцатифунтовую банкноту. Уилф утер лоб кепкой и присвистнул.

— Я не могу это принять, — сказал Гарольд, чувствуя, что паренек вот-вот просверлит глазами дыру в его боку. — А вот от сандвичей мы бы не отказались. Хорошо бы еще спички и свечку на ночь. И чуток масла. Этого у меня в запасе нет. — Он взглянул в неспокойное лицо Уилфа. — Нам, наверное, без всего этого не обойтись.

Хозяйка радушно пригласила Гарольда на легкий ужин, а вместе с ним и Уилфа, предложив им обоим воспользоваться ее ванной и телефоном.

Морин взяла трубку лишь после седьмого звонка и не слишком любезно спросила:

— Вы, случайно, не пиар-журналистка?

— Нет, Морин. Это я.

— Все с ума посходили, — пожаловалась она. — Какие-то незнакомые люди напрашиваются ко мне в гости. Рекс недавно застукал какого-то юнца, когда тот отколупывал камешек с фасадной стены.

К тому времени, как Гарольд принял душ, хозяйка, по-видимому, успела собрать на лужайке нескольких приятелей на рюмочку хереса. Завидев его, гости дружно чокнулись, провозгласив тост за здоровье Куини. Он нигде еще не видел такого количества взбитых подсиненных локонов и вельветовых брюк горчичного, золотистого и терракотового оттенков. Под столом, уставленным блюдами с канапе и холодными мясными закусками, пристроилась собака и увлеченно грызла что-то, зажатое между лапами. Время от времени ей бросали косточку, псина ловила ее и принималась ждать новой подачки.

Мужчины пересказывали свои приключения, связанные в основном с яхтами и охотой; Гарольд терпеливо выслушивал всех. Он заметил, с каким воодушевлением Уилф беседовал с хозяйкой. Она визгливо хихикала — Гарольд уже давно не слыхал такого смеха. Он раздумывал, заметит ли кто-нибудь, если он потихоньку улизнет отсюда.

Гарольд уже забрасывал на плечо рюкзак, когда Уилф, отделавшись от собеседницы, быстро нагнал его.

— А я и не знал, что вас так принимают, — промычал он, всей пятерней запихивая в рот блин с копченой лососиной с такими усилиями, словно блин был живой. — А почему мы уходим?

— Мне уже пора. И обычно никто так не принимает. Для ночлега я ищу место, где можно расстелить спальник и где меня никто не увидит. Бывали дни, когда я питался одними хлебцами и вообще чем придется. Но если тебе здесь нравится, лучше останься. Не сомневаюсь, что и тебе здесь будут очень рады.

Уилф уставился на Гарольда, очевидно, пропустив его слова мимо ушей, и сообщил:

— Все спрашивают, правда ли, что я ваш сын.

Гарольд неожиданно смягчился и улыбнулся. Обернувшись к гостям на лужайке, он ощутил возникшую между ним и Уилфом непонятную близость, по сути, более тесную, нежели бывает между родственниками, поскольку они, оба парии, были частью чего-то высшего. Они помахали всем на прощание.

— Для моего сына ты слишком юн, — откликнулся Гарольд и похлопал Уилфа по плечу. — Нам пора в дорогу, если мы хотим подыскать местечко для ночлега.

— Удачи! — крикнули им вслед гости. — Куини будет жить!

Собака уже ждала у ворот, и все трое легким шагом тронулись в путь. Их удлиненные тени легли на шоссе, сгущающиеся сумерки сладко пахли цветами бузины и бирючины. Уилф рассказывал Гарольду о своей жизни — о том, как он перепробовал множество занятий, но ни в одном не преуспел. Если бы не Господь, по уверениям Уилфа, сидеть бы ему в тюрьме. Гарольд иногда слушал, а иногда просто следил за порханьем летучих мышей в полумраке. Он задавался вопросом, неужели этот юноша и впрямь прошагает с ним весь путь до Берика и как теперь поступить с собакой. Думал он и о том, обращался ли когда-нибудь Дэвид к Богу. Фабричные трубы вдали изрыгали дым, пополняя небо все новыми облаками.

Всего через час Уилф стал заметно прихрамывать. Они едва ли прошли и полмили.

— Тебе надо отдохнуть?

— Ничего-ничего, мистер Фрай.

Но Уилф уже скакал на одной ноге. Гарольд подыскал подходящее укрытие, и они рано остановились на ночлег. Уилф по примеру Гарольда расстелил свой спальник возле поваленного бурей вяза. На трухлявом стволе выросли блюдца «седел дриады»[25], пятнистые, словно птичье оперение. Пока Уилф, хныча и перетаптываясь, ругал свои ноги нехорошими словами, Гарольд собрал грибы и побродил вокруг в поисках обломанных веток с листьями. Ими и подушечками мягкого мха он выложил земляную яму под комлем, взрыхленную корнями упавшего дерева. Давно уже он так не заботился об устройстве спального места. Собака не отставала от него ни на шаг, то и дело принося камешки и кладя их у его ног.

— Не буду я их бросать, — предупредил ее Гарольд, но пару раз все же бросил.

Затем он напомнил Уилфу, что надо проверить, есть ли у него на ногах волдыри. Гарольд втолковал юноше, как важно заботиться о ногах, и пообещал потом показать, как выдавливать гной.

— Уилф, ты сумеешь развести костер?

— Я до хрена всего умею, мистер Фрай! А где взять бензин?

Гарольд снова объяснил ему, что путешествует без ненужного багажа. Он послал Уилфа поискать еще сучьев для костра, а сам тем временем кое-как разорвал ногтями шляпки грибов на неровные куски. Они оказались жестче, чем ему хотелось, но Гарольд понадеялся, что и такие не подкачают. Он изжарил их на костре в старой консервной банке, которую носил в рюкзаке нарочно для этой цели, сдобрив сливочным маслом и накрошив туда листиков чесночника. В воздухе резко запахло печеным чесноком.

— Ешь, — протянул Гарольд Уилфу банку.

— Чем есть?

— Руками. Потом, если хочешь, вытрешь их о мою куртку. Может, завтра раздобудем где-нибудь картошки.

Уилф отказался, визгливо хохотнув.

— Откуда мне знать, может, они ядовитые!

— Я же ем, смотри. И на сегодня больше ничего нет.

Уилф отщипнул зубами крохотный кусочек и разжевал, сжав губы, словно опасался, что его укусят.

— Блин! — вопил он при этом. — Блин!

Гарольд засмеялся, а Уилф нехотя принялся есть.

— Не так уж несъедобно, правда? — спросил Гарольд.

— Здесь чеснока до хрена! И горчицы.

— Это из-за приправы. У большинства листьев горьковатый вкус. Ты скоро привыкнешь. Если блюдо безвкусное, это даже хорошо. А если вкусное, это уже лакомство. Может, где-нибудь попадется красная смородина. Или земляника. Бывает, найдешь спелую ягоду, так покажется не хуже ватрушки!

Они посидели у костра, обняв коленки. Позади на горизонте желтовато отсвечивал Шеффилд, и, если прислушаться, невдалеке шелестели машины, но Гарольд все равно чувствовал отъединенность от остальных людей. Он рассказал пареньку о том, как учился готовить пищу на костре, как узнавал о свойствах растений из книжицы, приобретенной в Бате. О том, что грибы бывают съедобные и ядовитые и что нельзя их путать. Надо, например, обязательно удостовериться, не набрал ли ложных опят вместо вешенки. Иногда он нагибался к огню, раздувал угли, и ярко вздымалось пламя. В воздух взлетали искры, вспыхивали и обращались в пепел, смешиваясь с темнотой. Ночной сумрак звенел от сверчков.

— Вам разве не страшно? — поинтересовался Уилф.

— Пока я был маленький, родителям не было до меня дела. Потом моя жизнь изменилась, я женился, у нас родился ребенок. Но из этого тоже ничего не вышло. Теперь я живу под открытым небом и понимаю, что здесь бояться почти что нечего.

Ему очень хотелось, чтобы и Дэвид слышал его слова.

Перед тем как улечься спать, Гарольд газетой протер изнутри банку и положил обратно в рюкзак, а Уилф в это время забавлялся тем, что бросал собаке камешек в кусты. Она бешено лаяла, то и дело уносясь в темноту, и тут же возвращалась с камешком и клала его у ног юноши. Гарольду подумалось, как сильно он успел привыкнуть к одиночеству и тишине.

Они улеглись по своим спальникам, и Уилф предложил Гарольду помолиться. Тот ответил:

— Я никому в этом не препятствую, но сам с твоего позволения воздержусь.

Уилф стиснул руки и крепко зажмурил глаза. Кончики его пальцев с обгрызенными ногтями казались особенно уязвимыми. Он по-детски склонил голову и что-то зашептал — Гарольд не стал вслушиваться, надеясь при этом, что кто-нибудь или что-нибудь, кроме него, внимает молитве. Понемногу они погрузились в сон, а на небе все еще светлела полоска заката. Тучи висели низко, стоячий воздух не шелохнулся — Гарольд знал наверняка, что дождя не будет.

Несмотря на молитвы, Уилф очнулся ночью в слезах. Гарольд обнял трясущегося в ознобе паренька — тот был весь в поту, — и обеспокоился, не промахнулся ли он насчет грибов, хотя понимал, что ошибки быть не могло.

— Что там за звуки? — содрогался Уилф.

— Просто лисы. Может, собаки. Или овцы. Вот овцы точно блеют.

— Мы с вами не видели никаких овец.

— Не видели, но ночью все становится гораздо слышнее. Ты скоро привыкнешь к этому. Не бойся, никто тебя не обидит.

Он поглаживал Уилфа по спине и упрашивал уснуть точно так же, как Морин увещевала Дэвида, которому после похода в Озерный край начали сниться кошмары.

— Все хорошо, все хорошо, — повторял он, подражая тону жены.

Он уже жалел, что не подыскал Уилфу лучшего места для первой ночевки; несколько дней тому назад ему попалась незапертая застекленная беседка, и Гарольд роскошно устроился в ней на плетеном диванчике. Даже под мостом было бы комфортнее, хотя там возрастала опасность привлечь нежелательное внимание.

— Чудится, на фиг, всякое, — бормотал Уилф, клацая зубами.

Гарольд достал вязаный берет Куини и натянул его пареньку на голову.

— Мне тоже снились дурные сны, но в походе они прекратились. И у тебя будет так же.

Впервые за несколько недель Гарольд не уснул, а просидел всю ночь возле юноши, перебирая в памяти прошлое и задаваясь вопросом, почему Дэвид выбрал в жизни то, что выбрал, и можно ли было заметить эти ростки в самом зародыше. Изменилось ли бы что-то, будь у Дэвида другой отец, или нет? Он уже давно не растравлял себе душу подобными мыслями. Собака лежала у его ног.

Желтое сияние луны с рассветом выцвело, капитулируя перед лучами восходящего солнца. Гарольд с Уилфом пошли по росе сквозь пушистые розовые метелки осоки, ступая по мокрым прохладным листьям подорожника. На стеблях сверкали самоцветные капельки, а паутинки меж острых травинок повисли мохнатыми облачками. В ярком сиянии низкого светила все контуры и цвета утратили отчетливость, и путники брели словно сквозь туман. Гарольд показал Уилфу матовую тропку, тянувшуюся вслед за ними по заросшей обочине.

— Это мы, — пояснил он.

Уилфу по-прежнему не давали покоя неразношенные кроссовки, но невыспавшийся Гарольд и сам еле брел. За следующие два дня они с грехом пополам добрались до Уэйкфилда, но бросить паренька Гарольд не решался. Уилфа по ночам мучили приступы паники и кошмары; он уверял, что когда-то натворил бед, но что Господь его помилует.

Гарольд не испытывал той же уверенности. Юноша был истощен до болезненности и склонен к быстрым сменам настроения. Только что он забегал вперед, носился с собакой наперегонки и кидал ей камешки — и тут же впадал в тягостное молчание. Гарольд отвлекал его рассказами о придорожных растениях — теми, что почерпнул из справочника, — и о небе. Он объяснял Уилфу разницу между низкой мелкослоистой облачностью и перистыми облаками, плывшими над нею в вышине, подобно валунам. Он показывал, как с помощью наблюдений за тенями и явлениями природы можно вычислять направление. Например, растение, гуще разросшееся по одну сторону холма, наверняка получает больше солнечного света. Из этого можно сделать вывод, что там южный склон и что идти следует в противоположном направлении. Уилф внимал с нарочитой жадностью, хотя иногда перебивал Гарольда вопросами, из которых явствовало, что голова юноши занята чем-то другим. Они сидели под тополем и слушали, как шелестит листва на ветру.

— Дерево-дрожалка, — пояснил Гарольд. — Его сразу узнаешь. Оно так трепещет, что издали кажется, будто на нем зажглось множество огоньков.

Гарольд поведал юноше о людях, встреченных им в начале пути, и о тех, с кем лишь недавно свел его случай. Среди них была женщина, жившая в соломенной хижине, супружеская пара, повсюду возившая с собой в машине козу, и пожилой дантист, каждый день ходивший к роднику за шесть миль, чтобы набрать свежей воды.

— Он говорил очень убедительно. Объяснил, почему мы должны с благодарностью принимать то, что природа дает нам безвозмездно. Это дар милосердия — так он сказал. С тех пор я взял себе за правило останавливаться у родников, чтобы испить воды.

Делясь этими знаниями, Гарольд вдруг понял, как далеко он продвинулся в своем начинании. Он с удовольствием нагревал воду на пламени свечи — по чуть-чуть в баночке — и срывал листочек с липы, чтобы заварить Уилфу чай. И разъяснял, что при желании можно употреблять в пищу луговую и аптечную ромашку, льнянку и сладкие корешки хмеля. Ему казалось, что все это он делает ради Дэвида, хотя, по сути, конечно, для Уилфа. Ему столько всего хотелось показать пареньку.

— Вот стручки вики. На вкус они приятные, но лучше ими не злоупотреблять. Как и водкой, имей в виду.

Уилф взял крохотный стручок, пожевал его и с досадой выплюнул.

— Лучше уж водку пить, мистер Фрай.

Гарольд сделал вид, будто не слышал его слов. Они, затаившись, сидели на корточках и наблюдали, как гусыня откладывает яйцо. Когда оно наконец легло в траву, мокрое, белое и огромное на ее фоне, Уилф принялся отплясывать, вскрикивая:

— Ох, мать твою, вот это круто! Вылезло прямо из задницы! Можно мне кинуть чем-нибудь?

— В гусыню? Нет. Лучше брось камень песику.

— Нет, лучше в гусыню!

Гарольд поспешно увел Уилфа с того места, опять сделав вид, что ничего не слышал.

Они говорили и о Куини Хеннесси, о тех скромных проявлениях доброты, которые она выказывала. Гарольд описывал, как она умела петь задом наперед и до чего любила всякие шарады.

— Думаю, больше никто не знал об этих ее увлечениях, — сказал он. — Мы доверяли друг другу такое, что обычно не обсуждают с посторонними. В дороге это как-то легче выходит.

Он показал Уилфу подарки, которые нес ей в рюкзаке. Пареньку больше всего понравилось пресс-папье с Эксетерским кафедральным собором, осыпаемое блестками, если перевернуть его вверх дном. Гарольд стал замечать, что иногда Уилф без спросу вынимал сувенир и забавлялся им — пришлось попросить его быть поаккуратнее. Тот, в свою очередь, разложил перед Гарольдом свои трофеи: сколок с какой-то стены, крапчатое перо цесарки, камешек с нанизанными на него кольцами. Однажды он вынул из своего рюкзачка садовую фигурку гнома с удочкой, обмолвившись, что нашел ее в мусорном контейнере. В другой раз Уилф притащил откуда-то три упаковки молока, уверяя, что их ему дали бесплатно. Гарольд предостерег его, убеждая не пить слишком много зараз, но юноша не послушался и уже через десять минут стал мучиться животом.

Уилф буквально заваливал своего спутника всяческими подношениями, и Гарольду приходилось оставлять их, пока тот не видел, тщательно зарывая, потому что собака имела обыкновение отыскивать тайники и приносить спрятанное — особенно камешки — обратно к его ногам. Каждая новая находка вызывала у Уилфа восторженный вопль, и сердце у Гарольда вздрагивало от радости. Так мог вести себя только Дэвид.

22. Гарольд и паломники

«Дорогая Куини,

Как удивительно все обернулось! Столько людей спрашивают меня о твоем здоровье!

С наилучшими пожеланиями,

Гарольд

P. S. Служащая на почте любезно не взяла с меня денег за марку. Она тоже шлет тебе привет».

На сорок седьмой день похода к Гарольду присоединились двое: женщина средних лет и отец двоих детей. Кейт дала понять, что недавно перенесла большую трагедию, но больше не хочет об этом вспоминать. Она была невеличка, вся в черном, и вышагивала с выпяченным подбородком, слегка задранным вверх, словно силилась разглядеть что-то из-под мягких полей шляпы. Ее лоб взмок от пота, а под мышками расплылись мокрые полумесяцы.

— Она жирная, — заметил Гарольду Уилф.

— Не надо так говорить.

— Все равно жирная.

Мужчина назвался Ричем — сокращенное от Ричард; фамилия его была Лайон. Раньше он служил финансистом, но, приблизившись к сорокалетнему рубежу, отошел от дел и с тех пор, как говорится, «зависал в свободном полете». Заметка о походе Гарольда вселила в него такую надежду, какую он испытывал разве что в детстве. Рич собрал самые необходимые пожитки и тоже пустился в путь. Он был высок ростом, под стать Гарольду, и в его самоуверенном голосе слышался аденоидно-гнусавый призвук. Он был обут в спортивные ботинки, носил камуфляжные штаны и охотничью панаму из кенгуриной кожи, заказанную по Интернету. Из дома он захватил палатку, спальник и швейцарский армейский нож[26] для непредвиденных случаев.

— Буду с вами откровенен, — поведал он Гарольду, — наломал я в своей жизни дров. На работе меня сократили, и по заслугам, и после этого я немного слетел с катушек. Жена от меня ушла и детишек забрала. — Он с размаху воткнул в землю нож. — Мальчишек моих. Я так скучаю по ним, Гарольд. Я хочу, чтобы они увидели: я еще кое на что способен. Понимаете? Хочу, чтобы они гордились мной. Вам не приходило в голову идти только по пересеченной местности?

Пока новообразованный отряд двигался в сторону Лидса, меж его участниками шли обсуждения дальнейшего маршрута. Рич предлагал огибать города и придерживаться вересковых пустошей. Кейт склонялась к тому, чтобы продолжать путь по шоссе А-61. Они спрашивали Гарольда, что он думает по этому поводу. Не желая вступать в пререкания, Гарольд отвечал, что обе идеи, бесспорно, хороши, лишь бы им всем добраться до Берика. Он так долго пребывал в одиночестве, что непрерывное общение его теперь утомляло. Его трогали вопросы и энтузиазм попутчиков, но они же служили причиной промедления. Впрочем, раз уж эти люди решили идти с ним и поддерживать жизнь в Куини, Гарольд чувствовал за них такую же ответственность, как если бы он сам попросил их примкнуть к нему, а следовательно, должен был прислушиваться к их разнообразным нуждам и обеспечивать безопасное прохождение на всей протяженности пути. Уилф, надувшись и сунув руки в карманы, шагал рядом с Гарольдом и канючил, что кроссовки ему жмут. Гарольда не покидало ощущение, что он имеет дело с Дэвидом; он сожалел, что так плохо выучился ладить с людьми и что его неуверенность может сойти за высокомерие. Потребовалось не менее часа, чтобы подыскать место, которое все сочли бы сносным для ночлега.

Через два дня у Рича возникла размолвка с Кейт. Он признался Гарольду, что дело было даже не в каких-то конкретных ее словах — скорее, в самом поведении. Она якобы держалась с таким видом, как будто она лучше него — на основании того только, что прибилась к группе на полчаса раньше.

— И знаете, еще что? — спросил Рич.

Он почти орал. Гарольд не знал, но такой напор был ему не по душе.

— Она приехала к нам на машине!

В Харрогейте Кейт предложила всем освежиться в Королевских банях. Рич презрительно фыркнул, но после признался, что ему не помешает приобрести запасные лезвия для ножа. Гарольд тоже не пошел мыться, а вместо этого выбрал лавочку в городском парке, где к нему сразу же подошло несколько доброжелателей, хотевших узнать новости о Куини. Уилф куда-то пропал.

К моменту сбора группы к Гарольду подсел молодой вдовец, чья жена скончалась от рака. Он сказал, что хочет идти вместе с ними, но, чтобы обеспечить общественную поддержку в пользу Куини, он намерен совершить паломничество в костюме гориллы. Прежде чем Гарольд успел его отговорить, появился Уилф; каждый шаг, судя по всему, давался ему с превеликим трудом.

— Черт бы его побрал! — выругался Рич.

Они медленно двинулись дальше. Пару раз Уилф упал. Обнаружилось также, что «горилла» мог питаться только через соломинку и был подвержен приступам печали, усугублявшейся изнеможением от перегрева. Через полмили Гарольд предложил всем остановиться на ночлег.

Разводя костер, он напомнил себе, что и ему потребовалось не меньше двух дней, чтобы войти в ритм. Эти люди разыскали его, они жертвовали собой ради Куини, и было бы жестоко не взять их в Берик. Гарольду даже пришло на ум, не зависят ли ее шансы на выздоровление от того, сколько людей поверит в нее и пойдет вместе с ним.

С того дня к ним начали примыкать все новые и новые участники. Некоторые оставались всего на день или два. В солнечную погоду образовывалась целая толпа бывалых ходоков, пеших туристов, семейных пар, бездельников, путешественников и музыкантов. Они несли с собой транспаранты, разводили костры, пускались в дискуссии, устраивали разминки и слушали музыку. Они очень трогательно рассказывали о своих близких, скончавшихся от рака, и о неблаговидных поступках из прошлого. Чем многочисленнее становился отряд, тем медленнее он продвигался вперед. Приходилось ломать голову не только над размещением наименее опытных ходоков, но и над тем, как организовать их прокорм. Путники пекли картошку, насаживали на прутики чеснок, готовили свеклу в фольге. У Рича оказалась книга о питании в природных условиях; он настоятельно предлагал жарить пирожки из борщевика. Ежедневная дистанция постоянно уменьшалась, порой они едва одолевали три мили.

Участники отряда, несмотря на медлительность, были преисполнены уверенности, явившейся Гарольду в диковинку. Они повторяли, что уже перестали быть заурядным набором из туловищ, ног, голов и сердец, а превратились в единый энергетический заряд, устремленный к Куини Хеннесси. Этот поход так долго оставался сокровенной идеей Гарольда, что вера, которую вкладывали в нее посторонние люди, неимоверно его взволновала. Но не только — Гарольд понял, что они тоже наполняют ее смыслом. И если он и раньше не сомневался в этом, то теперь осознал на более глубинном уровне. Его спутники ставили палатки, разворачивали спальники и ночевали под открытым небом. И обещали себе, что Куини будет жить. Слева от них тянулась изломанная череда темных пиков Кили-Мур.

Но всего через несколько дней конфликты вновь дали о себе знать. Кейт терпеть не могла Рича. Она сказала, что он — законченный эгоист, а Рич в ответ обозвал ее злобной коровой. Позже «горилла» и приходящий студент в течение одного вечера успели перепихнуться с одной и той же учительницей начальных классов, и старания Рича утихомирить враждующие стороны едва не окончились потасовкой. Уилф не прекращал попытки обратить своих спутников к Богу и надоедал всем просьбами сообща помолиться за Куини, что вело к ухудшению атмосферы в отряде. Однажды к ним на ночлег присоединилась группа туристов-любителей, что привело к дальнейшим разногласиям. Одни с жаром доказывали, что палатки противоречат самому духу похода Гарольда, другие требовали оставить в покое автострады и двигаться напролом к более сложной Пеннинской тропе[27]. «А как насчет задавленных животных?» — подливал масла в огонь Рич. Гарольд слушал их со все возрастающим смятением. Он не видел принципиальной разницы в том, где люди спят и как они идут. Он не навязывал им, чем питаться. Лично он просто хотел дойти до Берика.

Однако теперь он был неотделим от своих попутчиков. Они ведь тоже перестрадали в жизни, каждый по-своему. Уилф по-прежнему трясся во сне, а Кейт частенько сидела у огня, и щеки ее блестели от слез. Даже Рич, вспоминая о сыновьях, судорожно разворачивал носовой платок и притворялся, будто у него аллергия на пыльцу. Впрочем, если Гарольд и сожалел об их решении присоединиться к нему, не в его натуре было разочаровывать новых товарищей. Иногда он отходил в сторонку и умывался или просто дышал воздухом, напоминая себе, что для его похода не существует правил. Раз или два он уже совершал ошибку, возомнив, что постиг их, а потом убеждался, насколько был не прав. Может, и с паломниками та же история? Может быть, они суть новый этап его похода? Гарольд все больше убеждался, что временами незнание становится высшей истиной, и ничего с этим не поделаешь.

Новости о кампании стали ее движущей силой, словно и сама она обладала неким внутренним импульсом. Стоило где-нибудь пройти слуху, что отряд уже на подходе, как на каждой плите начинали что-нибудь печь и стряпать. Кейт едва не сшиб «Лендровер»: его не в меру ретивая владелица спешила доставить путникам поднос, сервированный ломтиками козьего сыра. Рич за общим костром выдвинул предложение, чтобы Гарольд перед каждой трапезой произносил короткую речь о том, что значит быть паломником. Гарольд отказался, и тогда Рич решил взять инициативу на себя. Он поинтересовался, не желают ли остальные делать себе пометки. Согласился только «горилла», хотя в волосатой перчатке писать ему было нелегко и он все время просил обождать.

В прессе появлялись все новые и новые свидетельства добродетельности Гарольда. У него самого не хватало времени читать газеты, но Рич, судя по всему, был осведомлен гораздо лучше. Один медиум из Клитроу заявил, что у главного паломника золотистая аура. Какой-то молодой человек рассказал душещипательную историю о том, как он уже готов был спрыгнуть с Клифтонского подвесного моста, но Гарольд его отговорил.

— Но я не был в Бристоле, — удивился Гарольд. — Я посетил Бат, а оттуда пошел в Страуд. Я очень хорошо запомнил тот отрезок пути, потому что едва не сдался тогда. Ни на каком мосту я ни с кем не беседовал. И уж подавно никого не отговаривал спрыгнуть.

Рич же утверждал, что такие возражения несущественны. Пустяки, в общем.

— Может, он вам тогда не признался, что хочет покончить с собой! А встретился с вами и обрел надежду! Вы наверняка позабыли.

Он снова и снова убеждал Гарольда, что нужно шире смотреть на вещи и что отсутствие рекламы — плохая реклама. Гарольду пришло на ум, что хотя Рич в свои сорок лет годится ему в сыновья, но общается он с ним так, будто ребенок — это Гарольд. Рич разъяснял, что Гарольду удалось создать монопольный спрос на свой бренд и нужно ковать железо, пока горячо. Сюда же он ввернул и «хлебные» концепции, и корпоративное «пение в унисон», отчего у Гарольда вскоре разболелась голова. В ней толклись никак не связанные меж собой образы — хлебы, хоры и паровые молоты, и ему приходилось то и дело усмирять их в попытке уяснить, о чем толкует ему Рич. Гарольд был бы очень ему признателен, если бы тот употреблял слова в их прямом значении, а не в качестве фигур речи.

В первых числах июня отец Уилфа, давно бросивший семью, дал умилительное интервью о мужестве своего сына («Он даже ни разу меня не видел!» — возмутился Уилф). Муниципалитет Берика-на-Твиде заказал для встречи паломников афиши и материю для флагов. А владелец мелочной лавки из Райпона обвинил их в краже некоторых товаров, в том числе виски.

Рич созвал собрание, на котором без обиняков обвинил Уилфа в воровстве и предложил отправить его восвояси. Впервые Гарольд встал и выразил несогласие; впрочем, вынужденная конфронтация далась ему с такими муками, что стало ясно: второй раз противостоять Ричу он уже не сможет. Тот слушал его, сузив глаза, отчего Гарольд невольно потерял мысль и смолк. В конце концов, Рич уступил с тем, чтобы дать Уилфу еще один шанс, но потом до вечера намеренно избегал Гарольда. Позже юношу угораздило собрать страшно ядовитые грибы под видом съедобных, обезоруживающе схожих с ними, и пол-отряда слегло с температурой и резью в животе. Вдобавок изобилие красной смородины, вишни и недозрелого крыжовника в рационе выздоравливающих тут же вызвало у них опасную вспышку диареи. «Горилла», записывавший выступления Рича, сильно пострадал от укуса: оказалось, что к нему в перчатку забралась оса. Целых два дня паломники не могли сдвинуться с места.

По горизонту протянулась череда синеватых вершин, на которые так мечталось взобраться Гарольду. Солнце высоко стояло на востоке, и выцветшая луна на его фоне казалась сотканной из дымки. Если бы только все они куда-нибудь ушли… Нашли бы себе другое вместилище веры… Гарольд качал головой, браня себя за вероломство.

Рич во всеуслышание объявил, что необходимо как-то внешне отграничить настоящих паломников от просто любопытствующих. И он нашел выход. Рич связался со своим давнишним приятелем-рекламщиком, который заинтересовался его идеей. Тот, в свою очередь, связался с оптовой компанией, распространяющей укрепляющие напитки — ее представители изъявили готовность снабдить всех официальных ходоков футболками с надписью «Паломник» на спине и на груди. Решили, что футболки будут белыми и представлены в трех размерах.

— Белые? — насмешливо переспросила Кейт. — И где же мы будем их стирать?

— Белое заметнее, — пояснил Рич. — И это символ чистоты.

— Воистину речь мужчины! Чушь собачья, — не согласилась Кейт.

Торговая компания взялась в придачу поставлять паломникам укрепляющие фруктовые напитки в неограниченном количестве. От Гарольда требовалось только почаще держать в руке бутылку с таким напитком. После получения футболок организовали посещение репортеров. На трассе А-617 Гарольду предстояло поучаствовать в фотосессии с мисс Южный Девон.

Гарольд сказал:

— Мне кажется, все остальные тоже должны сниматься. Они несут тяготы пути вместе со мной.

Рич возразил на это, что это замутняет идею веры двадцать первого века и ослабляет историю любви к Куини.

— Но я ничего подобного и не пытался доказать! — стал спорить с ним Гарольд. — А люблю я свою жену!

Рич протянул ему бутылку с фруктовым напитком и напомнил, что ее нужно поворачивать этикеткой к камере.

— Я же не прошу вас перестать ее любить. Я просто хочу, чтобы вы подержали бутылку. Я уже говорил, что вас пригласил на обед мэр?

— Я, честно говоря, не особенно проголодался.

— И не забудьте взять с собой собаку. У его жены, кажется, есть связи в «Голубом кресте»[28].

Вскоре выяснилось, что люди чувствуют себя оскорбленными, если паломники вдруг обходят их населенный пункт стороной. Мэр курортного городка в Северном Девоне в интервью обозвал Гарольда «реакционным бюргером-элитистом». Характеристика так потрясла Гарольда, что он счел необходимым принести извинения. Ему даже пришло в голову, не двинуться ли обратно к дому, попутно заходя во все те местечки, которые он проигнорировал по дороге в Берик. Он признался Кейт, что фруктовые напитки сыграли злую шутку с его пищеварением.

— Но ведь Рич предупреждал, — возразила Кейт, — вам вовсе не обязательно их пить. Как только вас сфотографировали, можно сразу выбросить бутылку…

Гарольд грустно улыбнулся.

— Я так не могу: подержать бутылку, открыть ее и не выпить. Я же послевоенный ребенок, Кейт. Мы не кичимся своими достижениями и никогда ничего не выбрасываем. Так уж нас воспитали.

Кейт раскрыла объятия и заключила Гарольда в их потные тиски.

Гарольду хотелось обнять ее в ответ, но он лишь беспомощно стоял, как столб, размышляя о том, что это, пожалуй, тоже симптом его поколения. Глядя на окружающих в майках и шортах, он невольно задавался вопросом, не слишком ли не к месту его костюм.

— Что вас беспокоит? — спросила Кейт. — Вы все время норовите куда-то исчезнуть…

Гарольд выпрямился.

— Мне не дает покоя мысль, что все это неправильно. Весь этот шум… И суета. Я очень благодарен всем за их вклад, но я перестал понимать, как это может помочь Куини. Вчера мы прошли всего шесть миль, а позавчера только семь. Я подумываю о том, чтобы уйти…

Кейт обернулась к нему так резко, словно получила удар в челюсть.

— Уйти?

— Снова пуститься в путь.

— Без нас? — переспросила она, в ужасе глядя на Гарольда. — Так нельзя. Не бросайте нас! Хотя бы сейчас!

Гарольд кивнул.

— Обещайте!

Кейт схватила его за руку. В солнечном луче блеснуло ее обручальное кольцо.

— Никуда я от вас не денусь.

Они шли рядышком и молчали. Гарольд пожалел, что поделился с ней своими сомнениями. У Кейт, очевидно, и без них голова пухла.

Но, несмотря на обещание, Гарольд не мог избавиться от беспокойства. Иногда ходьба давалась отряду легко, но из-за болезней, травм и общественной шумихи потребовалось почти две недели, чтобы преодолеть шестьдесят миль; они еще даже не добрались до Дарлингтона. Гарольд представил себе, как Морин рассматривает его снимки в газетах, и устыдился. Он понятия не имел, что она о нем думает, и не принимает ли, случаем, за дурака.

Однажды вечером, когда последователи и сочувствующие достали гитары и принялись петь у костра, Гарольд потихоньку взял свой рюкзак и улизнул. В черном ясном небе пульсировали звезды, а луна снова шла на убыль. Гарольду вспомнилась та ночь, когда он спал в амбаре неподалеку от Страуда. Всем здесь было невдомек, зачем все-таки он идет к Куини; они лишь притворялись, что понимают. Думали, что это обычная любовная история, или чудо, или высокопарный жест, или даже простое бахвальство — и все они заблуждались. Расхождение между его собственным знанием и домыслами других пугало Гарольда. Он еще раз оглянулся на оставшийся позади лагерь, и ему подумалось, что среди них он так и остался чужаком. Жаркое пламя костра озаряло мрак. До Гарольда доносились голоса и смех посторонних ему людей.

Он снова тронется в путь — и ничто ему не помеха. Да, он дал обещание Кейт, но его верность Куини все же важнее. В конце концов, у него есть все необходимое — тапочки, компас, подарки… А маршрут можно выбирать непрямой, пожалуй, лучше через холмы, чтобы и вовсе ни с кем не встречаться. Ноги сами уводили Гарольда все дальше, и сердце его радостно билось. Он опять будет идти ночами, встречать рассветы… Через несколько недель он уже доберется до Берика.

А затем до него долетел оклик Кейт, пронзительный в ночном воздухе, а следом — лай собаки у ее ног. Во тьме послышались и другие голоса, частью знакомые, а частью нет. Все выкрикивали имя Гарольда. Его связь с этими людьми была несравненно слабее его преданности Куини, но они явно не заслуживали, чтобы он покинул их без всяких объяснений. Гарольд медленно повернул обратно.

Он вступил в неяркий круг костра, и из темноты тут же возник Рич. Заметив Гарольда, он кинулся к нему и сгреб старика в объятия.

— А мы уж испугались, что вы ушли!

Рич говорил с запинками — возможно, от опьянения. По крайней мере, от него явно пахло спиртным. Он цеплялся за Гарольда с такой силой, что тот пошатнулся и едва не упал.

— Стоять! — засмеялся Рич.

Побратавшись с Ричем таким, пусть и немного неустойчивым, образом, Гарольд вдруг почувствовал, что у него сперло дыхание, как будто в этих объятиях ему перекрыли воздух.

На следующий день в газетах появился снимок под заголовком: «Продержится ли Гарольд Фрай до конца?» Его засняли в тот момент, когда он обвис на руках у Рича.

23. Морин и Гарольд

Морин поняла, что больше так продолжаться не может. Рексу она, вопреки совету Дэвида, призналась, что собирается навестить Гарольда. Она говорила с мужем по телефону — по его прикидкам, назавтра после полудня отряд должен войти в Дарлингтон. Морин понимала, что исправлять прошлое уже поздно, но ей хотелось предпринять последнюю отчаянную попытку убедить Гарольда вернуться домой.

Едва рассвело, она схватила со столика в прихожей ключи от машины и сунула в сумочку помаду кораллового оттенка. Однако, запирая входную дверь, Морин с удивлением услышала оклик Рекса. Сосед в панаме и солнечных очках стискивал в руке брошюру с картами автодорог Британии.

— Я подумал, вам понадобится кто-нибудь, чтобы указывать дорогу, — сказал он. — По атласу я посмотрел — ближе к вечеру мы наверняка туда доберемся.

Мимо мелькали придорожные знаки, но Морин их едва замечала. Время от времени она обращалась к Рексу, понимая при этом, что оба они не вникают в смысл ее речей; слова были лишь вершиной огромного айсберга, сложенного из ее опасений. Вдруг Гарольд не захочет видеться с нею? Что, если вокруг него будет куча народу?

— А вдруг, Рекс, вы все же ошиблись? — спрашивала она. — Предположим, он все-таки влюблен в Куини? Может, мне лучше написать ему? Что скажете? Мне кажется, я лучше бы изложила это в письме…

Рекс не ответил, и она обернулась, заметив с тревогой, какой изможденный у него вид.

— С вами все нормально?

Он кивнул принужденно, словно боялся лишний раз шевельнуться.

— Вы уже обогнали автобус и три грузовика с прицепами, — вымолвил Рекс. — А дорога здесь однополосная…

И добавил, что счел за лучшее для себя помалкивать и тихонько глядеть в окно.

Отыскать Гарольда и остальных паломников оказалось несложно: на пешеходной рыночной площади организовали фотосессию для туристического управления. Морин подошла к кучке зевак. Высокий человек отдавал распоряжения фотографам, некто в костюме гориллы еле держался на ногах и, кажется, жаждал присесть, тучная женщина жевала сандвич, а рядом вертелся жуликоватого вида юнец. Увидев Гарольда чужими глазами, Морин почувствовала себя совершенно обезоруженной. Его, конечно, показывали в местных новостях, и она привезла в сумочке газетные вырезки о нем, но все же Морин оказалась абсолютно не готова воспринимать мужа «в реальной жизни», как выражался Дэвид. Нет, Гарольд не сделался ни выше, ни шире в плечах, но при взгляде на этого видавшего виды пирата с выдубленной солнцем кожей и гривой волнистых волос Морин ощутила себя какой-то одномерной и донельзя слабой. Ее бросило в трепет от его лапидарной жизнестойкости, словно Гарольд наконец-то стал таким мужчиной, каким ему и следовало быть. Его футболка была сплошь заляпана и обтрепана у горловины. Тапочки для парусного спорта утратили цвет, сквозь их кожу четко проступали контуры ступней. Заметив Морин, Гарольд в замешательстве остановился, потом сказал что-то высокому человеку и отделился от группы.

Он направился к ней, смеясь с такой искренностью, что Морин пришлось отвести взгляд: ей было неловко видеть его столь откровенную радость. Она заколебалась, подставить ли ему для поцелуя губы или щеку, в последний момент передумала, и Гарольд чмокнул ее в нос, уколов лицо бородой. Люди кругом глазели на них.

— Здравствуй, Морин! — произнес он глубоким и твердым голосом.

У нее вдруг подкосились ноги.

— Что привело тебя в такую даль, в Дарлингтон?

— А, — пожала она плечами. — Решили вот с Рексом прокатиться…

Гарольд, сияя, обернулся.

— Боже ты мой… Он тоже здесь?

— Он пошел в канцтовары Смита[29]. Ему нужно купить скрепки. А потом, он давно мечтал посетить железнодорожный музей. Там выставлен «Локомотив»[30].

Он нависал над ней и, не отрываясь, глядел на ее лицо. Морин казалось, будто на нее направлены два ярких прожектора.

— Паровоз так называется, — пояснила она, поскольку Гарольд по-прежнему не двигался и лишь улыбался ей.

Она же не сводила глаз с его губ. Овал лица, прежде застывший, утратил былую неподвижность, несмотря на бороду, а губы помягчели.

Какой-то старик заорал в мегафон, обращаясь к толпе:

— Накупайте всего как можно больше! Так заповедовал Господь! Покупки придают нашей жизни смысл! Иисус приходил на землю за покупками!

Старик был босой. Его обращение разбило лед: Гарольд и Морин улыбнулись. Она ощутила, что между нею и мужем заключен тайный сговор, как будто только они одни в целом мире видели все в истинном свете.

— Люди, люди…

Морин понимающе покачала головой.

— Всякие попадаются, — отозвался Гарольд.

В его словах не было и толики снисхождения, впрочем, и осуждения тоже. Напротив, они выражали, скорее, великодушие, давая понять, какая это восхитительная штука — человеческие странности, и Морин враз почувствовала себя до невозможности ограниченной личностью. Она спросила:

— Найдется у тебя время на чашечку чая?

Заваривая «Эрл Грей», она никогда не называла это «чашечкой». Удивительно, что свою английскую чопорность она взялась отстаивать, предложив выпить именно чаю.

— С удовольствием, Морин, — ответил Гарольд.

Они зашли в кофейню, расположенную на первом этаже универмага: Морин решила, что следует доверять только тому, что хорошо знаешь. Девушка за прилавком уставилась на Гарольда, словно припоминая, а Морин, несмотря на гордость за него, почувствовала себя немного не у дел. В дорогу она в последний момент решила обуть новые, еще не надеванные кроссовки; они отблескивали на ее ногах, словно маячки.

— Столько всего разного, — произнес Гарольд, задумчиво разглядывая кексы и пирожные — каждое в отдельной бумажной корзиночке. — Ты точно не против заплатить, Морин?

Ей же хотелось глядеть и глядеть на него. Впервые за много лет голубые глаза Гарольда вновь засияли живостью. Он теребил огромную бороду, скручивая из волосков сосульки, и они топорщились, словно сахарные шипы. Морин стало интересно, догадалась ли девушка за прилавком, что Гарольд пришел со своей женой.

— Что ты возьмешь? — спросила она.

Ей хотелось добавить «милый», но слово почему-то застеснялось и не захотело произнестись.

Гарольд попросил купить ему, если можно, ломтик торта «Марс» и клубничное фраппе. Морин звонко рассмеялась, словно его заказ стоил ей кучу денег.

— А мне, пожалуйста, чай, — обратилась она к девушке за прилавком. — С молоком и без сахара.

Гарольд добродушно улыбнулся продавщице, чье имя значилось на табличке, приколотой над левой грудью. Та, к изумлению Морин, покраснела до корней волос и тоже расплылась в улыбке.

— Вы тот самый, из новостей, — сказала она. — Паломник. Мои приятели считают, что вы — просто отпад! Вы подпишете мне?

Она протянула руку и подала фломастер, а Морин в очередной раз подивилась, когда Гарольд без колебаний вывел автограф на нежной коже девушки повыше запястья и следом надписал: «Всего доброго, Гарольд». Он даже ничуть не смутился.

Девушка согнула руку в локте и долго в упор рассматривала подпись. Затем поставила на поднос напитки и пирожное, положив вдобавок булочку.

— За мой счет, — сказала она.

Морин в жизни не видела ничего подобного. Она пропустила Гарольда вперед. Стулья перед ним сами собой раздвигались, а голоса смолкали. Морин заметила, что посетители кофейни бесцеремонно разглядывают его и что-то шепчут друг другу из-под ладоней. За столиком в углу пили чай три дамы приблизительно ее возраста. Морин стало любопытно, куда подевались их мужья: играют в гольф, умерли или тоже слиняли от своих жен.

— Добрый день! — жизнерадостно поприветствовал Гарольд абсолютно незнакомых ему людей.

Он выбрал столик у окна, чтобы присматривать за собакой, оставшейся снаружи. Та лежала на тротуаре и грызла камень, как будто ожидание для нее было самым что ни на есть занимательным делом. Морин пронзило ощущение родства с ней.

Они сели напротив друг друга, а не рядом. Несмотря на сорок семь лет совместных чаепитий, Морин, пока наливала себе чай, не могла унять дрожь в руках. Гарольд втянул щеки, с шумом всасывая через соломинку коктейль. Морин из вежливости подождала, пока он проглотит, но слишком промедлила, и они начали одновременно:

— Как приятно…

— Как чудесно…

Оба рассмеялись, как будто не были знакомы тысячу лет.

— Нет, нет… — уступал Гарольд.

— Ты первый, — возражала Морин.

Они словно вернулись к прежним спорам и снова занялись напитками. Морин хотела долить в чашку молока, но рука ее опять дрогнула и выплеснула все разом.

— Люди часто узнают тебя, Гарольд?

Ей казалось, что она интервьюирует его для теленовостей.

— Больше всего меня в них поражает то, до чего они все отзывчивы.

— А где ты спал сегодня ночью?

— В поле.

Она благоговейно покачала головой, но Гарольд, очевидно, понял ее по-своему и поспешно спросил:

— От меня, случайно, не пахнет?

— Нет, нет! — торопливо разуверила его Морин.

— Я мылся в ручье, а потом еще умывался в питьевом фонтанчике. Вот только мыла у меня нет…

Он уже расправился с пирожным и теперь нарезал даровую булочку. Он ел с такой быстротой, будто глотал, не жуя.

Морин предложила:

— Я могу купить тебе мыла. Я видела по пути сюда магазинчик «Боди шоп»[31].

— Спасибо. Ты очень любезна. Но мне не хочется нести с собой лишнее.

Морин вновь пронизал стыд за собственную глупость. Она-то надеялась засверкать перед Гарольдом всеми цветами радуги, а в результате явилась перед ним серой мещаночкой.

— А… — понурив голову, вымолвила она.

Боль в груди все нарастала, сжимала ей горло и мешала говорить. Рука Гарольда подала ей измятый носовой платок, и Морин окунула лицо в его скомканную теплоту. Платок пах мужем и их общим прошлым. Все напрасно. У нее на глаза навернулись слезы.

— Это из-за встречи, — оправдывалась Морин. — Ты выглядишь таким молодцом…

— И ты выглядишь молодцом, Морин.

— Нет, Гарольд, я слишком заброшена.

Морин принялась утирать лицо, но слезы все равно текли меж пальцев. Она не сомневалась, что продавщица пялится на них из-за прилавка, и посетители тоже глазеют, и те безмужние дамы. Ну и пусть… Пусть себе смотрят.

— Гарольд, я очень скучаю по тебе. Если бы ты только вернулся…

Она смолкла, ощущая, как пульс отдается во всем теле.

Гарольд наконец поскреб в голове, словно она у него болела или он хотел что-то в ней сдвинуть.

— Ты скучаешь по мне?

— Да…

— И хочешь, чтобы я вернулся?

Морин кивнула. У нее не хватило духу повторить. Он снова почесал голову и поднял глаза на Морин. Она почувствовала, как внутри у нее все стронулось с места и судорожно запрыгало.

Он медленно выговорил:

— Я тоже скучаю по тебе, Морин. Но я всю свою жизнь провел, ничего, по сути, не делая. А теперь я наконец делаю хоть что-то… Мне надо закончить поход. Куини ждет. Она верит в меня. Понимаешь?

— Ну, конечно, — откликнулась Морин, — безусловно, я понимаю.

Она отхлебнула чай — он был холодный.

— Просто я… извини, Гарольд, но я никак не могу к этому привыкнуть. Ты теперь паломник и все такое… Но ведь я должна и о себе подумать. Я не столь бескорыстна, как ты. Прости меня…

— Я ничуть не лучше других. Нисколько не лучше. Любой может совершить то же, что и я. Но ты должна от всего освободиться. Вначале я не знал этого, а теперь понял. Надо оставить все, что тебе было когда-то нужно: и кредитки, и мобильники, и карты автодорог, и все-все…

Он глядел на нее сияющими глазами и спокойно улыбался.

Морин снова взялась за чай, но, отхлебнув, поняла, что он совсем остыл. Ей хотелось спросить, путешествуют ли паломники с женами или без, но она не решилась. Она вымучила на лице то жизнерадостное выражение, от которого обычно делается еще тоскливее, а потом глянула в окно, за которым по-прежнему ждала Гарольда собака.

— Она грызет камень…

Он засмеялся.

— Грызет… Ты только не вздумай ничего ему бросать. Если кинуть, он подумает, что ты обожаешь это дело, и не отстанет. Он не из забывчивых.

Гарольд снова улыбнулся, и у Морин вдруг отлегло от сердца.

— Ты как-нибудь назвал его?

— Просто Песик. Я решил, что неправильно будет давать ему имя. Он сам-по-себе-пес, из этой породы. И мне показалось, что кличкой я как бы заявлю какие-то права на него.

Морин кивнула, не находя слов.

— Знаешь что, — сказал вдруг Гарольд, — ты можешь идти вместе с нами.

Он коснулся ее пальцев, и Морин не отдернула их. Его ладони были грязными и заскорузлыми, а ее — бледными и хрупкими, и Морин не могла взять в толк, как они с мужем раньше могли держаться за руки. Ее ладонь покоилась в ладони Гарольда, но все внутри у нее будто оцепенело.

В сознании Морин, словно фотоснимки, пронеслись эпизоды их совместной жизни. Она увидела, как Гарольд в первую брачную ночь потихоньку выбрался из ванной, и красота его обнаженного торса привела ее в такой восторг, что она ахнула, а он в ответ поспешно запахнул пиджак. А вот Гарольд в роддоме любуется их новорожденным сынишкой и протягивает ему палец. Ей явились и все те картинки, что хранились в кожаных фотоальбомах и которые она за долгие годы постепенно стерла из памяти. Они мелькали, вспыхивая на лету, узнаваемые лишь ею одной. Морин вздохнула.

Все это давным-давно миновало, и между нею и мужем успело нагромоздиться много чего. Двадцать лет назад они стояли рядышком, не снимая черных очков и не касаясь друг друга.

Его голос раздвинул тяжкий покров ее дум:

— Что скажешь, Морин? Ты смогла бы пойти с нами?

Она отняла руку и отодвинулась от стола.

— Слишком поздно, — еле слышно вымолвила она. — Вряд ли.

Морин встала, а Гарольд остался сидеть, и ей показалось, что меж ними уже стала преградой дверь кофейни.

— Там у меня огород. И Рекс… К тому же я ничего не взяла из вещей.

— Тебе не нужны никакие…

— Нужны, — возразила она.

Гарольд пожевал бороду, не поднимая глаз, словно говоря: «Знаю».

— Лучше я поеду домой. Рекс, кстати, передает тебе привет. Я тут привезла пластырей. И еще фруктовый напиток из тех, что тебе так полюбились. — Она выложила гостинцы на середину стола, на нейтральное место между собой и мужем. — Или паломники и пластырями не пользуются?

Гарольд, откинувшись на спинку стула, засунул подарки в карман. Брюки висели на нем мешком.

— Спасибо тебе, Морин. Все это очень пригодится…

— Я только из эгоизма просила тебя отказаться от похода. Прости меня за это, Гарольд.

Он так сильно понурился, что Морин показалось, будто он уснул, опустив голову на стол. Она стояла и смотрела сверху на его затылок и бледную кожу между лопатками, куда не доставал загар. Ее вдруг охватил трепет, словно она вновь впервые увидела мужа нагим. Он поднял голову и взглянул на нее — она покраснела.

И тогда Гарольд сказал так тихо, будто ветерок прошелестел:

— Это я должен просить прощения.

Рекс ждал ее на пассажирском сиденье с кофе в полистироловом стаканчике и с завернутым в салфетку пончиком. Морин села рядом и принялась судорожно глотать воздух, чтобы унять рыдания. Рекс подал ей угощение, но у Морин не было аппетита.

— Я опять сказала ему: «Вряд ли»! — всхлипывала она. — Сама не знаю, как это вышло…

— Вам надо выплакаться.

— Спасибо, Рекс. Но я уже довольно поплакала, хватит уже…

Морин промокнула глаза платком и поглядела в окно, где люди шли по своим делам. Мужчины и женщины, старые и молодые, вместе или по отдельности. У тех, которые шли парами, вид был чрезвычайно целеустремленный и уверенный в себе. Она вымолвила:

— Раньше, когда мы с Гарольдом только познакомились, он называл меня Морин. Потом мое имя превратилось просто в Mo, и так было долгие годы… А теперь снова стало Морин.

Она прижала пальцы к губам, возбраняя дальнейшие излияния.

— Вы хотите остаться? — осторожно спросил Рекс. — И еще раз поговорить с ним?

Морин повернула ключ зажигания.

— Нет. Поедем домой.

Машина тронулась, и в этот момент Морин снова увидела Гарольда — незнакомца, долгие годы бывшего ее мужем. Рядом с ним трусил песик, а следом гурьбой шли чужие ей люди, его последователи. Но Морин не помахала ему, не посигналила перед расставанием; вот так, без всякой помпы и лишних церемоний, даже как следует не попрощавшись, она уехала к себе, а Гарольд пошел своей дорогой.

Через два дня Морин проснулась ясным погожим утром, сулившим только хорошее. Легкий бриз шевелил на деревьях листву. Чудесный день для стирки. Морин достала стремянку и сняла с окон тюлевые занавески. В дом хлынули свет, цвет и пестрота мира, до того времени томившиеся в тюлевом сачке. За день занавески успели выстираться и высохнуть.

Морин уложила их в мешочки и отнесла в благотворительный магазин.

24. Гарольд и Рич

После того как Гарольд не поехал с Морин, что-то внутри его поменялось, как будто там наглухо закрылась дверца, которую он, сам не осознавая того, держал на всякий случай открытой. Ему больше не доставляло удовольствия представлять себе торжественную встречу в хосписе с участием медперсонала и пациентов. Зримое прежде окончание похода как-то поблекло. Продвижение вперед было медленным и сопряженным с таким количеством споров, что группе понадобилась почти неделя, чтобы добраться от Дарлингтона до Ньюкасла. Ивовую тросточку Гарольд одолжил Уилфу, и тот даже не подумал ее возвратить.

Морин сказала, что скучает по нему. И ждет его домой. У Гарольда не шли из головы эти новости. Он под разными предлогами одалживал мобильники, чтобы позвонить ей.

«У меня все хорошо, — говорила она. — Все нормально». Иногда рассказывала, какое трогательное письмо пришло на их адрес, описывала присланный сувенир или сообщала, как подрастает фасоль. «Но тебе неинтересно слушать про меня», — вдруг спохватывалась она. А ему было все интересно. Буквально все.

— Опять на телефоне? — ухмылялся Рич без тени сочувствия.

Рич снова уличил Уилфа в воровстве, и Гарольд про себя опасался, что это чистая правда. Защищать паренька становилось тем сложнее, что в глубине души он понимал: на Уилфа точно так же, как и на Дэвида, ни в чем нельзя положиться. А тот даже не скрывал опустошенных им бутылок. Иногда его с трудом удавалось добудиться, а когда он все-таки кое-как поднимался, тут же принимался ныть. Выгораживая Уилфа, Гарольд пожаловался попутчикам, что у него разнылась старая травма на правой ноге. Он понуждал увеличивать периоды отдыха и даже предложил им идти вперед. «Нет, нет!» — хором возразили члены отряда, убеждая Гарольда, что он воплощает саму идею паломничества и им без него никак не обойтись.

Впервые он начал испытывать облегчение от прихода в города. Уилф там резко оживал, а Гарольд, наблюдая за людьми и глазея на витрины магазинов и размышляя над ненужностью тех или иных вещей, отвлекался от сомнений, во что в конечном итоге превратилось его предприятие. Он и сам не мог взять в толк, как ему удалось породить нечто, переросшее его возможность держать это в узде.

— Один чувак предложил мне чертову уйму денег за мои приключения, — похвалялся Уилф, вприпрыжку поспешая за Гарольдом.

Он опять весь трясся от возбуждения, и от него разило виски.

— Я сказал ему «нет», мистер Фрай. Я лучше буду держаться за вас.

Паломники разбивали лагерь, но Гарольд теперь не принимал участия в приготовлении пищи и обсуждении завтрашнего маршрута. Рич пристрастился к охоте на зайцев и птиц; он свежевал их и зажаривал на костре. Гарольда бросало в дрожь от одного вида несчастных зверушек с содранной шкуркой, насаженных на вертел. К тому же кровожадный огонек, частенько загоравшийся в глазах Рича, напоминал Гарольду и о мистере Напьере, и о собственном отце, и ему становилось как-то не по себе. Белая футболка Рича была вся забрызгана кровью. На шее он теперь носил шнурок, унизанный зубами убитых грызунов. При взгляде на них у Гарольда неизменно пропадал аппетит.

Измученный, вымотанный почти до предела, Гарольд гулял в сумерках, слушая скрип сверчков и устремляя взор в усеянное звездами небо. Лишь в такие минуты он чувствовал себя на свободе. Он думал о Морин и о Куини, ощущая родство с обеими. Ему вспоминалось прошлое. Так проходили часы, но Гарольд не замечал этого и мог бы бродить так целыми днями, целую вечность. Потом он возвращался в лагерь, где кое-кто из попутчиков уже спал, а кто-то еще пел у костра, и каждый раз ощущал холодный приступ паники. Что его связывает с этими людьми?

Однажды в отсутствие Гарольда Рич тайком устроил собрание и объявил, что он всерьез обеспокоен положением дел. Говорить об этом довольно трудно, но начать кто-то должен: Куини не может дольше ждать. В свете этой проблемы Рич предложил возглавить разведгруппу, которая двинется альтернативным прямым маршрутом.

— Я знаю, нам нелегко на это решиться, ведь мы все так любим Гарольда. Мне самому он как отец. Но в последнее время он еле плетется, и нога у него постоянно болит. Полночи он где-то бродит. А теперь еще и постится. Он совсем не тот, что прежде…

— Ничего он не постится, — возразила Кейт. — Ты его святошей не выставляй. Он просто не хочет есть.

— Пусть как хочет, но для похода он теперь мало годится. Давай называть вещи своими именами. Нам всем надо пораскинуть мозгами, как помочь делу.

Кейт высосала из зуба какое-то травянистое волокно и отрезала:

— Ерунду ты мелешь!

Уилф залился истерическим хохотом, и дискуссия на этом исчерпалась. Остаток вечера Рич тихо просидел в сторонке, обстругивая ножом палочку, срезая лучинку за лучинкой и очинивая ее до немыслимой остроты.

На следующее утро Гарольда разбудили чьи-то крики. У Рича пропал нож. Обыскали близлежащее поле, склоны холмов и кусты; пришлось признать, что нож украл Уилф. Гарольд почти сразу же обнаружил, что вместе с ножом пропало и пресс-папье с блестками — подарок для Куини.

«Горилла» сообщил, что Паломник Уилф завел страничку на «Фейсбуке», у которой уже больше тысячи подписчиков. Там он выложил истории о своих походных приключениях и о спасенных им людях, туда же поместил и несколько молитв. Своим поклонникам Уилф обещал, что новые подробности о нем появятся в воскресных газетах.

— Я предупреждал, что это добром не кончится, — процедил Рич, испепеляя Гарольда взглядом сквозь пламя походного костра.

Исчезновение юноши глубоко растревожило Гарольда. Отходя от лагеря, он с надеждой всматривался в ночной мрак, ожидая его возвращения. В городах он заходил в пабы и приглядывался к молодежным ватагам, тщетно отыскивая среди них исхудалые, болезненные черты Уилфа, прислушивался, не раздастся ли поблизости его безумный смех. Он чувствовал, что все-таки где-то недосмотрел за пареньком и в этом, как водится, остался верен себе. Гарольд снова начал страдать бессонницей и в иные ночи совсем не мог уснуть.

— У вас усталый вид, — заметила ему Кейт.

Они оба удалились от отряда и сидели в кирпичном тоннеле, выложенном вдоль русла реки. Вода в ней застоялась и больше напоминала зеленый бархат, нежели текучую жидкость. Берега поросли мятой и кресс-салатом, но Гарольд утратил былой интерес к травам.

— Я очень отдалился от своего начала. Но и к окончанию слишком мало приблизился. — От зевка он сотрясся всем телом. — Как вы думаете, почему сбежал Уилф?

— Просто ему надоело. Никакой он не злодей, а так… Уилф еще молодой, стержня в нем нет.

Наконец хоть кто-то заговорил с Гарольдом без излишнего пафоса, как в первые дни похода, когда еще никто не имел на его счет никаких предвкушений, в том числе и он сам. Гарольд по секрету признался Кейт, что Уилф очень напоминал ему сына и что предательство по отношению к Дэвиду мучило его в последние дни даже больше, чем вероломство по отношению к Куини.

— Когда Дэвид был еще ребенком, мы с женой увидели, как он умен. Он все время сидел, запершись в комнате, и делал уроки. Если ему не ставили хороших оценок, он расстраивался до слез. Но потом его дарования обернулись против него же. Дэвид был каким-то заумным. И очень нелюдимым. Он поступил в Кембридж и начал попивать. Сам я в школе всегда был отстающим, поэтому преклонялся перед его способностями. Зато в жизненных неудачах мне равных нет.

Кейт рассмеялась — ее подбородок гармошкой сложился на груди. Гарольд заметил, что, несмотря на резковатые манеры этой женщины, ему делается как-то спокойнее в обществе ее внушительных телес. Кейт призналась:

— Я никому не говорила, но мое обручальное кольцо несколько дней назад тоже исчезло.

Гарольд вздохнул, понимая, что доверял Уилфу вопреки всем и вся, но причиной тому была отчасти и привычка находить в каждом человеке врожденное доброе начало. Теперь такому доверию приходилось положить предел.

— Это ничего, что кольцо пропало. Я недавно развелась со своим бывшим. Сама не знаю, зачем я его все это время носила… — Она посмотрела на руку без кольца, согнула пальцы. — Будем считать, Уилф сделал для меня доброе дело.

— Чем еще я мог ему помочь, Кейт?

Она улыбнулась:

— Невозможно спасти всех до единого.

Кейт помолчала, а потом спросила:

— А сейчас вы видитесь с сыном?

Гарольду было больно это слышать.

— Нет.

— Наверное, скучаете по нему? — продолжала расспрашивать она.

После Мартины еще никто не интересовался его сыном; во рту у Гарольда пересохло, а сердце невольно заколотилось. Ему хотелось объяснить Кейт, каково обнаружить своего юного отпрыска в луже рвоты, отнести его в постель, утереть ему лицо, а утром притвориться, будто ничего такого не видел. Он был не прочь поведать ей, каково ребенком наткнуться на мужика, то бишь на своего отца, валяющегося примерно в таком же состоянии. Хотелось допытаться: «Как же это случилось? При чем тут я? Неужели это я виноват?» Но Гарольд промолчал. Негоже взваливать на Кейт подобное бремя. Он лишь кивнул и ответил, что да, он очень скучает по Дэвиду.

Обняв колени, Гарольд припоминал, как отроком лежал у себя в комнате и прислушивался к тишине, в которой больше не было матери. Он вспомнил, как ему впервые сообщили об отъезде Куини и как он от неожиданности плюхнулся на стул, потому что она даже не зашла попрощаться. Он будто наяву увидел побелевшее от ненависти лицо Морин, услышал, как с треском захлопнулась за ней дверь гостевой комнаты. Он заново прожил свой последний визит к отцу.

«Мне очень жаль, — сказала ему санитарка. Она взяла Гарольда за рукав и почти насильно утянула прочь. — Вы же видите, он разволновался. Лучше вам сегодня уйти».

Поспешая за ней, Гарольд оглянулся напоследок, и все, что он запомнил: тщедушный человечек бросался в него ложками и вопил, что у него нет никакого сына.

Разве такое выразишь? Придется пересказать целую жизнь. Можно, конечно, попытаться и найти слова, но для Кейт они будут исполнены совершенно иного смысла. Можно сказать: «мой дом», но она вообразит этот дом по-своему. Нет, этим никак не поделишься…

Они еще посидели вместе и помолчали. Гарольд слушал, как шелестит ветер в ветках ивы, как колышутся ее листочки. В сумерках сияли свечки кипрея и раскрывшейся к вечеру ночной фиалки. Со стороны лагеря доносились смех и крики: Рич в потемках затеял игру в пятнашки.

— Уже поздно, — наконец сказала Кейт. — Вам надо поспать.

Они вернулись к остальным, но сон все не шел. Голова Гарольда была полна неотступных дум о матери в поисках каких-нибудь утешительных воспоминаний. Но на ум приходил только холод, пронизавший дом его детства, запах виски, въевшийся даже в его школьную одежду, и пальто на подкладке — подарок к шестнадцатилетию. Впервые Гарольд всецело отдался страданию от того, что родился не нужным ни отцу, ни матери. Он снова долгие часы пробродил в темноте под небосводом, усыпанным крохотными звездочками. В памяти возникали образы Джоан — как она муслила палец, чтобы перевернуть страницу журнала о путешествиях, или скашивала глаза на отца, трясущимися руками тянувшегося к бутылке; но ни разу не обнаружил он случая, чтобы она поцеловала сына в макушку или хотя бы пообещала, что все у него будет хорошо.

Задавалась ли она хоть когда-нибудь вопросом, что с ним потом сталось? Как он живет-поживает?

Он будто наяву увидел ее отражение в зеркальце пудреницы. Джоан подводила губы яркой помадой и делала это с такой старательностью, что ему чудилось, будто она под краской пытается удержать что-то, ему неведомое.

На него вдруг волной нахлынули переживания: Гарольд вспомнил, как однажды перехватил ее взгляд. Она бросила на середине какое-то занятие и застыла с раскрытым ртом — наполовину мать, наполовину просто Джоан. С бешено бьющимся сердцем, отчего голос у него предательски задрожал, собравшись с духом, Гарольд спросил:

— Скажи мне только честно… Я — урод?

Джоан расхохоталась. На ее щеке выщербилась такая глубокая ямочка, что Гарольд, наверное, мог бы засунуть в нее палец.

Мать вовсе не потешалась над ним. Она просто веселилась от всей души. Но за отсутствием у нее родственной привязанности Гарольд был рад довольствоваться хотя бы ее искренним смехом. Он потом жалел, что разорвал ее письмо на мелкие клочки. «Дарагой сын». Вернуть бы его сейчас… Обнять бы снова Дэвида крепко-крепко и заверить его, что все у них еще наладится. Но Гарольду оставалось только тосковать по невозвратимому.

Развернув перед рассветом спальник, Гарольд обнаружил внутри небольшой сверток: горбушку хлеба, яблоко и бутылку воды. Он утер глаза, поел, но заснуть не смог.

Когда на горизонте выросли контуры Ньюкасла, в отряде с новой силой вспыхнули разногласия. Кейт предлагала вообще обойти город стороной. У некоторых обострился бурсит, и им требовалась помощь доктора или хотя бы медикаменты. Рич по-прежнему фонтанировал идеями о природе современного паломничества, и «горилле» понадобился новый блокнот. В довершение Гарольд обескуражил всех, осведомившись, нельзя ли двинуться окольным путем с заходом в Гексэм. Из кармана пиджака он извлек визитку бизнесмена из гостиницы, в которой впервые заночевал. За давностью она успела измяться и обтрепаться на уголках. Но, несмотря на то, что первые дни похода едва не закончились для него полным фиаско, Гарольд вспоминал о них с тоской. В них была простота, которой он запросто мог в ближайшее время лишиться, если уже не лишился.

— Я, разумеется, не принуждаю вас идти со мной, — объявил Гарольд, — но свое обещание я выполню.

За этим последовала очередная тайная сходка под председательством Рича.

— Неужели у меня одного здесь хватает мужества говорить об этом! Но большинство из вас за деревьями не видят леса! Старик от нас откалывается. Нам нельзя идти в Гексэм! Это целых двадцать миль крюка!

— Но он же пообещал ему! — не согласилась Кейт. — Точно так же, как и любому из нас. Воспитание не позволяет Гарольду нарушить слово. Он поступает очень по-английски и достоин всяческих похвал.

— Между прочим, если ты вдруг забыла, — вскинулся Рич, — Куини умирает! Ставлю на голосование создание группировки, которая двинется прямо в Берик. Он и сам такое недавно предлагал. Мы всего за неделю туда дойдем!

Остальные помалкивали, но утром Кейт поняла, что оживленные обсуждения продолжались всю ночь. Паломники шушукались по палаткам и у затухающего костра и под конец присоединились к мнению Рича: все любят Гарольда, но настало время отделиться от него. Они поискали старика там и сям, но его нигде не было. Тогда паломники сложили спальники и палатки и ушли. Кейт озирала пустой бивак. Если бы не дымящееся кострище, с трудом верилось, что здесь кто-то останавливался.

Гарольда она нашла на берегу реки — он кидал песику камешки, но сидел понурившись, словно на плечи ему давил тяжкий груз. Ее вдруг поразило, как он постарел за последнее время. Кейт рассказала ему, что Рич убедил «гориллу» поспешить и что они увели за собой прочих последователей и немногих из оставшихся журналистов.

— Он созвал собрание и стал всем плести, что вам нужна передышка. Даже слезу умудрился пустить. Мне не удалось их отговорить. Но долго дурачить себя люди не позволят.

— Ничего страшного. Честно говоря, мне это уже порядком надоело.

Ласточки, вертикально бросаясь вниз, чиркали крыльями по поверхности воды. Гарольд следил за ними взглядом.

— Что вы теперь будете делать, Гарольд? Вернетесь домой?

Он с видимым усилием покачал головой.

— Сначала отправлюсь в Гексэм, а оттуда снова пойду в Берик. Теперь недолго осталось. А вы?

— Я возвращаюсь домой. Мой бывший разыскал меня. Предлагает еще разок начать все заново.

В утренних лучах глаза Гарольда увлажнились.

— Вот и хорошо, — сказал он, взял Кейт за руку и пожал ее.

Ей на миг подумалось, что он вспомнил жену. Сидя рядом, они не разняли руки, а наоборот, потянулись друг к другу. Кейт сама не могла понять, кто кого обнимает: она Гарольда или наоборот. Под его футболкой были только кожа да кости. Они посидели так, в нелепом, слегка кособоком полуобъятии, пока Кейт не высвободилась и не вытерла лицо.

— Поберегите себя, — попросила она. — Я вижу, вы — хороший человек, потому и люди к вам тянутся. Но вы себя измотали. Вам нужно лучше заботиться о себе, Гарольд.

Он стоял и ждал, пока Кейт скроется из виду. Она несколько раз обернулась и помахала ему, а Гарольд, не двигаясь, провожал ее взглядом. Он слишком долго шел вместе с чужими людьми, выслушивал их и подчинялся их прихотям. Какое облегчение, что теперь можно слушаться только самого себя. И тем не менее по мере удаления Кейт он все больше ощущал боль от расставания с ней, словно часть его умирала вместе с ее уходом. Кейт выбралась на прогалину, и Гарольд уже собирался тронуться дальше, но она вдруг остановилась, как будто сбилась с пути или вспомнила о чем-то, потом повернулась и пошла обратно, поспешно, почти бегом. Гарольд радостно встрепенулся, потому что из всех попутчиков, включая даже Уилфа, по-настоящему он полюбил только Кейт. Но она опять остановилась и, кажется, покачала головой. Гарольд понимал, что уходить пока нельзя. Нужно было дать ей ощущение постоянства и смотреть ей вслед до тех пор, пока она не исчезнет за деревьями.

Он отчаянно замахал ей, обеими руками. Кейт снова пошла прочь и затерялась меж стволов.

Гарольд долго не сходил с места — на случай, если Кейт надумает вернуться, но тишина вокруг давно поглотила ее шаги.

Тогда Гарольд снял футболку с надписью «Паломник» и вынул из рюкзака свои рубашку и галстук. Они сильно измялись и обтрепались, но, надев их, он будто снова вернулся к себе прежнему. Гарольд задумался, не отнести ли футболку Куини в качестве сувенира, но потом решил, что неправильно было бы дарить ей предмет стольких пререканий. Позже, когда никто не видел, он сунул футболку в мусорный бак. Гарольд чувствовал непривычное изнурение. Ему понадобились целых три дня, чтобы дойти до Гексэма.

Он позвонил в дверь квартиры бизнесмена и полдня прождал возле нее, но хозяин, увы, так и не появился. Потом спустилась соседка с верхнего этажа и сообщила Гарольду, что бизнесмен уехал в отпуск на Ибицу. «Он все время в отпуске», — пояснила она и осведомилась, не хочет ли гость выпить чаю и заодно напоить свою собачку, но он отказался и от того, и от другого.

Через неделю после раскола появились сообщения о том, что отряд добрался до Берика-на-Твиде. Газеты опубликовали фотоснимки Рича Лайона, прогуливающегося по набережной рука об руку с обоими сыновьями, а также человека в костюме гориллы, ткнувшегося носом в щеку мисс Южный Девон. Паломников встретили музыкой духового оркестра, выступлением местной танцевальной группы и банкетом с участием городских чиновников и предпринимателей. Сразу несколько воскресных изданий похвастались исключительным правом на публикацию дневников Рича. Поговаривали даже о съемках фильма.

Телевидение тоже не обошло стороной завершение похода. Благодаря «Прожектору» на Би-би-си, Морин и Рекс посмотрели репортаж о том, как Рич и еще несколько паломников доставили к хоспису цветы и огромную корзину с кексами, которую Куини, к сожалению, принять не смогла. Репортерша посетовала, что никто из медперсонала не вышел и не прокомментировал знаменательное событие. Она стояла с микрофоном у поребрика, а за ней угадывался чисто прибранный садик с голубыми гортензиями, где садовник в комбинезоне сгребал скошенную траву.

— Но все они даже не знали Куини, — возмутилась Морин. — Тьфу, да и только! И почему они не могли подождать Гарольда?

Рекс отхлебнул из кружки «овалтин»[32].

— Наверное, им не терпелось поскорее дойти…

— Но ведь это им не гонки! Важен сам поход! А их предводитель шел вообще не ради Куини — он хотел доказать, что он — герой, и помириться с сыновьями.

— Думаю, в конечном счете он тоже совершил паломничество, — заметил Рекс. — Просто немного иного рода.

Он аккуратно поставил кружку на подставку, чтобы не запачкать стол.

Репортерша вскользь упомянула о Гарольде Фрае, и на экране мелькнул кадр — человек, уклоняющийся от фотокамеры. Он был похож на привидение: грязный, изнуренный, испуганный. В эксклюзивном интервью на пристани Рич Лайон пояснил, что престарелый девонский паломник переутомился и его измучили запутанные эмоциональные проблемы; на участке южнее Ньюкасла он был вынужден отказаться от похода.

— Но ведь Куини-то жива! Вот что главное. К счастью, сюда вмешались мы с ребятами.

Морин фыркнула:

— Боже ты мой, он и по-английски говорить как следует не умеет!

Рич сцепил руки над головой в победном жесте:

— Не сомневаюсь, Гарольд оценит вашу поддержку!

Плотная толпа зевак разразилась одобрительными возгласами.

Репортаж окончился показом причальной стены, сложенной из розоватого камня. Два муниципальных рабочих снимали с нее афиши, составлявшие какой-то лозунг: один продвигался от начала, а другой — от конца. Они срывали букву за буквой и бросали их в фургончик, так что на экране можно было прочитать только: «… вид приветствует Гар…» Морин с досадой выключила телевизор и стала расхаживать по комнате.

— Его просто затерли, — негодовала она. — Они боятся доверять ему, как прежде, и поэтому решили выставить дураком. Какой позор! А ведь начнем с того, что Гарольд и не требовал их внимания!

Рекс в раздумье пучил губы.

— Зато теперь люди оставят его в покое. И Гарольд останется наедине со своим походом.

Морин запрокинула лицо. Возразить было нечего.

25. Гарольд и пес

В одиночестве Гарольду шагалось легче. Они с псом нашли свой ритм, и не надо было больше ни с кем спорить и ничего доказывать. На отрезке от Ньюкасла до Гексэма они останавливались, лишь когда уставали, а набравшись сил, опять трогались в путь. Они снова шли на рассвете, а иногда и ночью, и в Гарольде воскресала надежда. Счастливее всего он чувствовал себя, когда наблюдал, как зажигаются в окнах огни и люди в них живут своей жизнью — наблюдал, никому не видимый, но восприимчивый к странностям других. Он вновь свободно предавался теснившимся в его голове мыслям и воспоминаниям. Собеседниками его были Морин, Куини и Дэвид. Гарольд вновь ощущал в себе целостность.

Он представлял тело Морин, прижимавшееся к его телу в первые годы брака, и прелестную темноту между ее ног. Он вспоминал взгляд Дэвида из окна комнаты, такой пристальный, словно сын обвинял целый мир в краже чего-то насущного. Он воображал, как Куини сидит рядом в машине, посасывает мятные леденцы и напевает задом наперед очередную песенку.

Они с псом настолько приблизились к Берику, что им оставалось только идти и идти вперед. После общения с паломниками Гарольд старательно избегал внимания окружающих. Беседуя с незнакомцами и выслушивая их истории, он, очевидно, ненароком пробудил в них потребность в руководстве, но у него больше не было сил вести их за собой. Подходя к населенным пунктам, которые никак не удавалось обойти, они с псом до темноты спали где-нибудь на краю поля и перед самым рассветом как можно скорей пробирались средь домов. Питались они тем, что находили на кустах и в мусорных контейнерах. Гарольд собирал плоды только на заброшенных участках и деревьях. Они по-прежнему останавливались попить ключевой воды, где бы ни повстречали родник, но за помощью ни к кому не обращались. Раз или два Гарольда попросили попозировать для снимка, и он разрешил, хотя ему неприятно было стоять под прицелом фотокамеры. Иногда его узнавали прохожие и предлагали еду. Один человек, с виду журналист, спросил, точно ли он — Гарольд Фрай. Но, так или иначе, Гарольд старательно избегал контактов и в основном держался отдаленных и необжитых мест, поэтому люди не сильно ему докучали. Он даже своего отражения теперь избегал.

— Надеюсь, вам уже лучше, — обратилась к нему элегантная женщина с борзой собакой. — Так досадно было, что вы отстали. Мы с мужем даже прослезились.

Гарольд не понял, что она имеет в виду, но поблагодарил и двинулся дальше. Местность впереди плавно переходила во взгорье с темными вершинами.

С запада на север принесло сильные ветра и дождь. Спать стало невыносимо холодно. Окоченевший Гарольд лежал в спальном мешке, тщетно стараясь согреться, и глядел на рваные клочья облаков, скользившие по лунному диску. Пес тоже пристроился в спальнике, прижавшись к его телу. Сквозь шкуру пса проступали ребра. Гарольду снова вспомнился день, когда Дэвид уплыл в море в Бантэме — и хрупкость сыновнего тельца на загорелых руках спасателя. Вспомнил порезы на голове Дэвида — там, где соскользнула бритва, и как приходилось втаскивать его наверх, когда он в очередной раз напивался. Да, сын частенько рисковал собой, словно бросая вызов явной посредственности — собственному отцу.

Гарольда все сильнее тряс озноб. Вначале это была просто дрожь, от которой лязгали зубы, но понемногу она усилилась. Пальцы на ногах и руках и сами руки и ноги тряслись так, что было прямо-таки больно. Гарольд огляделся, ища, чем бы утешиться или отвлечься, но не ощутил прежнего братства с окружавшей его природой. Сияла луна, дул ветер. До Гарольда им не было никакого дела. Нет, местность не проявляла к нему враждебности — хуже: она его просто не замечала. Он был совершенно один, вдали от Морин, Куини и Дэвида, в незрячем пространстве, дрожмя дрожащий в своем спальнике. Гарольд попробовал стискивать зубы и сжимать кулаки, но зяб от этого еще сильнее. Лисицы вдалеке загоняли добычу, беспорядочным лаем кроя ночной мрак на куски. Мокрая одежда Гарольда липла к телу и высасывала из него остатки тепла. Он уже промерз до костей. Когда застывает жизнь в организме, только тогда, наверное, и прекращается озноб. У Гарольда не осталось ни малейших внутренних ресурсов противостоять обычному похолоданию.

Он тешил себя надеждой, что, пустившись в путь, сразу согреется. Не тут-то было… Пытаясь отвоевать у ночи хоть толику тепла, он понял, что избавления нет. С ним или без него, луна будет по-прежнему всходить и заходить, а ветер — то дуть, то стихать. Земля будет так же простираться все дальше, пока не достигнет моря. И люди будут продолжать умирать, независимо от того, идет Гарольд куда-то, замерзает или сидит дома.

Это вялое приглушенное ощущение за несколько часов ходьбы переросло в жестокое чувство вины. Чем больше Гарольд раздумывал над собственной ничтожностью, тем больше уверялся в ней. Кто он такой, чтобы идти к Куини? Какая разница, если Рич Лайон займет его место? Каждый раз, когда Гарольд останавливался перевести дух или растереть ноги, чтобы улучшить кровообращение, пес садился рядом и участливо глядел на него. Он перестал отбегать с дороги и больше не приносил Гарольду брошенные камни.

Гарольд принялся размышлять о своем походе — о встречах и местах, где он побывал, о небесах, под которыми ночевал. До сих пор он собирал их в коллекцию воспоминаний; они поддерживали его в те моменты, когда ходьба давалась с неимоверным трудом, и не позволяли ему отказаться от своей затеи. Но теперь, перебирая в памяти все эти встречи, места и небеса, он уже не видел себя среди них. По дорогам, по которым он когда-то прошел, катили теперь другие машины. Люди, с которыми он познакомился, заводили новые знакомства. Следы Гарольда, еще такие отчетливые, вскоре должен смыть дождь. Выходит, ни в каких местах он, по большому счету, не побывал и никого там не повстречал. Гарольд оглянулся: нигде на пути уже не осталось признаков и примет его пребывания.

Деревья полоскали по ветру ветви, словно водоросли в потоке воды. Он оказался непутевым мужем, отцом и другом. Даже сыном был никудышным. И дело даже не в том, что он предал Куини и что родителям он был совершенно не нужен. И даже не в том, что он так напортачил со своим браком и отцовством. Суть в том, что он прошел по жизни, не оставив никакого отпечатка. Он ничего в ней не значил. Гарольд пересек шоссе А-696, ведущее в Кэмбо, и только тут обнаружил, что пес исчез.

Гарольда охватила паника. Ему пришло в голову, что пса, может быть, сбила машина, а он и не заметил. Он пошел обратно, тщательно осматривая обочины и кюветы, но пес как сквозь землю провалился. Гарольд попытался вспомнить, когда он в последний раз глядел на него. Кажется, уже несколько часов прошло с тех пор, как он поделился с ним сандвичем, сидя на скамейке. Или это было вчера? Гарольд не хотел верить, что даже с такой пустяковой задачей он и то не справился. Он принялся голосовать машинам и расспрашивать водителей, не видели ли они собачку, такую лохматенькую, примерно такой вот величины, но те шарахались от него, словно он был бандит. Маленькая девчушка при виде его вцепилась в детское креслице и разразилась плачем. Ничего не оставалось, как идти обратно к Гексэму.

Пса он нашел на крытой автобусной остановке — тот сидел рядом с девочкой в школьной форме. У нее были длинные темные волосы примерно того же оттенка палой листвы, что и мех у пса, и доброе личико. Девочка нагнулась, потрепала песика по макушке, затем подобрала что-то и положила в карман.

«Не бросай ему камней», — хотел предостеречь ее Гарольд, но не стал. Остановился автобус, девочка вошла, пес за ней. Очевидно, он прекрасно понимал, куда едет. Гарольд смотрел вслед автобусу, увозившему девочку и пса. Те не оглянулись и не помахали ему.

Гарольд рассудил, что пес сам принял такое решение. Какое-то время он сопровождал Гарольда, а потом передумал и отправился за девочкой. Такова жизнь. Однако, лишившись последнего из своих попутчиков, Гарольд чувствовал себя так, будто с него содрали очередной слой кожи. Теперь он смутно побаивался того, что же будет с ним дальше, подозревая, что этих слоев у него в запасе совсем не осталось.

Часы сливались в дни, и он уже не помнил, чем один отличался от другого. К тому же он начал ошибаться. С первым проблеском зари Гарольд пускался в путь, послушно следуя зову восходящего светила и нимало не интересуясь, в той ли стороне лежит Берик-на-Твиде или нет. Гарольд спорил с компасом, указывавшим ему на юг, уверяя себя, что прибор сломался или, еще хуже, врет ему назло. Иногда, пройдя миль десять, он обнаруживал, что дал огромную петлю и вернулся практически к тому же месту, откуда отправился. Он развлекал себя тем, что шел на отдаленный возглас или силуэт, но все это, как правило, оканчивалось ничем. Однажды на холме он заметил женщину, зовущую на помощь, но, потратив битый час, чтобы забраться наверх, увидел вместо нее высохший ствол. Он то и дело оступался и спотыкался. Когда очки треснули во второй раз, Гарольд их выкинул.

В отсутствие отдыха и надежды от Гарольда начали ускользать и прочие подробности. Он вдруг осознал, что не может припомнить лица Дэвида. Он живо представлял себе его темные глаза, его пристальный взгляд, но стоило ему попытаться восстановить в памяти нависшую на них челку, как она превращалась в тугие завитки Куини. Он словно мысленно собирал головоломку, в которой не хватало отдельных кусочков. И почему его мозг так безжалостен к нему? Гарольд потерял всяческое представление о времени и о том, сыт он или голоден. Не то чтобы он забывал об этом — просто ему стало все равно. Его больше не интересовало, что встречается на пути, чем один предмет отличается от другого и как они называются. Любое дерево сделалось для него лишь заурядным элементом фона. И порой в голове Гарольда вертелись лишь те слова, что составляли вопрос: зачем он до сих пор идет, если это ничего по существу не изменит? Прямо над ним пролетел одинокий ворон, рассекая воздух черными крыльями, будто хлыстом, и Гарольда переполнил такой нечеловеческий ужас, что он стремглав бросился искать укрытия.

Так громадна была земля и так мал он сам, что, оборачиваясь назад в попытке оценить пройденное расстояние, Гарольд приходил к выводу, что никуда не продвинулся. Все это время он переставлял ноги на одном и том же месте. Гарольд обозревал вершины на горизонте, поросшие травой пустоши, каменные валуны и приютившиеся меж ними серые домишки и удивлялся, как им, таким мелким и недолговечным, удалось до сих пор уцелеть. «Все мы висим на волоске», — подумал он и окончательно пришел в отчаяние от осознания этой истины.

Гарольд шагал и в пекло, и под проливным дождем, и в знобком голубом лунном сиянии, но не отдавал себе отчета, сколько уже прошел. Он сидел под стылым ночным небосводом, оживленным крупицами звезд, и глядел, как постепенно лиловеют у него руки. Гарольд понимал, что нужно поднять их с колен, поднести ко рту и подуть на пальцы, но мысль о том, чтобы согнуть сначала одни мышцы, потом другие, была ему невыносима. Он уже не помнил, какие из мускулов какие конечности обслуживают. Не помнил, почему это должно помочь. Куда проще было просто сидеть в обступающем ночном мраке и простершейся далеко вокруг пустоте. Гораздо легче было бросить все и сдаться, чем продолжать движение.

Однажды поздно вечером Гарольд позвонил Морин из таксофона. Он, как всегда, перевел звонок на счет абонента и, едва услышав ее голос, сказал:

— Я больше не могу. Я не дойду.

Она молчала. Гарольду пришло в голову, что Морин, может быть, уже перестала скучать по нему, а может, успела заснуть.

— Я больше не могу, Морин, — повторил он.

Та судорожно вздохнула:

— Ты где, Гарольд?

Он осмотрелся. Мимо неслись машины. Уже зажглись фонари, люди спешили по своим домам. На рекламном щите, представлявшем новую телепрограмму грядущей осени, красовалось изображение улыбающейся гигантской полисменши. А дальше, между Гарольдом и пунктом его прибытия, простиралась кромешная тьма.

— Я не знаю, где я…

— А откуда ты вышел, знаешь?

— Нет…

— Как называется городок?

— Не знаю… Мне кажется, я в последнее время мало что замечаю…

— Ясно, — произнесла Морин тоном, подразумевающим, что она прозревает и многое другое.

Он с трудом сглотнул.

— Я сейчас, наверное, где-то на подходе к Чевиотским холмам, в районе Ворот. Примерно там. Кажется, я видел табличку у дороги… Но, может, это было несколько дней назад. Здесь везде холмы. Кусты утесника… и много папоротника.

Гарольд услышал, как она прерывисто вздохнула, потом еще раз; ему представилось, как Морин то открывает, то закрывает рот — так она делала всякий раз, когда раздумывала. Он снова начал:

— Я хочу вернуться домой, Морин. Ты была права… Я не могу. Я не хочу больше.

Морин наконец заговорила, неторопливо, тщательно подбирая слова, словно боялась сказать не то:

— Гарольд, я сейчас попытаюсь установить, где ты находишься и что теперь делать. Дай мне всего полчаса. Договорились?

Гарольд прижался лбом к стеклу, наслаждаясь звуком ее речи.

— Ты можешь мне перезвонить?

Он кивнул, забыв, что она его не видит.

— Гарольд! — окликнула она, словно напоминая ему, кто он такой. — Гарольд, ты слушаешь?

— Слушаю.

— Мне нужно только полчаса, всего-навсего.

Гарольд стал бродить по улицам в надежде, что так время пролетит быстрее. У магазина-ресторанчика образовалась очередь, в канаве рядом валялся пьяный. Чем дальше отходил Гарольд от телефонной будки, тем страшнее ему становилось, словно некая невредимая часть его самого оставалась ждать там разговора с Морин. Холмы походили на ужасных черных великанов, затмевающих собой ночное небо. Ватага юнцов высыпала на шоссе и принялась выкрикивать что-то, швыряя пивные банки в проезжавшие машины. В страхе, как бы его не заметили, Гарольд отступил подальше в тень. Он вернется домой, хотя пока не знает, как объяснить людям, почему не смог завершить поход, но это уже неважно. Идея была изначально бредовая, и теперь ему пора остановиться. Он напишет Куини еще одно письмо, и она поймет.

Он снова позвонил Морин за счет абонента.

— Это опять я…

Она не отвечала. Затем послышался звук, похожий на всхлип. Он упрямо повторил:

— Это Гарольд.

— Да…

Морин снова всхлипнула.

— Перезвонить позже?

— Нет…

Она помолчала, потом медленно заговорила:

— Пришел Рекс… Мы смотрели по карте. Звонили в разные места… Он сейчас за компьютером. Мы даже достали твой «Путеводитель автолюбителя по Великобритании».

Что-то все-таки было неладно с ее речью. Слова еле долетали до его слуха, словно Морин только что пробежала длинную дистанцию и теперь не могла совладать с дыханием. Гарольду приходилось с силой прижимать трубку к уху, чтобы ничего не пропустить.

— Передай, пожалуйста, привет Рексу.

Она издала легкий трепещущий смешок.

— Он тоже передает тебе привет.

Гарольд услышал несколько непонятных звуков, похожих на икоту или рыдания, только намного тише. Затем Морин сказала:

— Рекс считает, что ты сейчас в Вулере.

— В Вулере?

— Это похоже на правду?

— Не знаю. Мне все названия на слух теперь одни и те же…

— Мы решили, что ты, скорее всего, где-то свернул не туда.

Гарольд хотел сказать ей, что он делал это не однажды, но не стал даже тратить сил.

— Там есть гостиница под названием «Черный лебедь». Мне оно показалось приятным, и Рексу тоже. Гарольд, я сняла для тебя номер. Там тебя будут ждать.

— Но ты забываешь, что у меня нет денег. И выгляжу я ужасно…

— Я заплатила по телефону по кредитке. И не имеет значения, как ты выглядишь.

— Когда ты сама там будешь? Рекс приедет с тобой?

Он спрашивал с расстановкой, ожидая ее ответа на каждый из вопросов, но Морин молчала. Он даже испугался, не положила ли она уже трубку.

— Ты приедешь? — переспросил он, впадая в панику.

Его аж в жар бросило. Нет, она никуда не делась. Гарольд услышал, как Морин со свистом втянула воздух, словно обожглась, и вдруг ее голос обрушился на него с такой громкостью и поспешностью, что ему пришлось слегка отстранить трубку от уха.

— Гарольд, Куини до сих пор жива! Ты просил ее подождать, и видишь — она ждет! Мы с Рексом посмотрели прогноз погоды — по всему королевству расставлены значки «солнечно». Утром тебе непременно полегчает!

— Морин! — Он хватался за нее, как утопающий за соломинку. — Я не могу. Я ошибался.

Морин не слышала его, а если и слышала, не хотела верить в серьезность его признания. Ее голос взвился еще выше:

— Надо дойти, Гарольд! До Берика осталось всего-то шестнадцать миль! Гарольд, ты сможешь! Только никуда не сворачивай с В-6525.

Гарольд не сумел бы выразить свои чувства от услышанного, поэтому молча повесил трубку.

Гарольд остановился в гостинице, как и велела ему Морин. Он не смел поднять глаз на администраторшу и на молодого швейцара, настойчиво предложившего проводить его до номера и помочь открыть дверь. Паренек раздвинул шторы на окнах, объяснил, как управляться с кондиционером, как пройти в смежную с номером ванную, а также показал мини-бар и гладильный пресс для брюк «Корби». Гарольд, ни что не глядя, кивал. Воздух в комнате показался ему промозглым и гнетущим.

— Принести вам какие-нибудь напитки, сэр? — спросил носильщик.

Гарольду не хотелось объяснять ему про свои взаимоотношения с алкоголем, и он почел за лучшее просто отвернуться. Швейцар ушел, и Гарольд, не раздеваясь, улегся на постель с одной лишь мыслью — что ему больше не хочется никуда идти. Затем он ненадолго заснул, но посреди ночи резко пробудился. Компас сожителя Мартины… Гарольд сунул руку в один карман брюк, потом в другой. Компас пропал. Его не было ни на кровати, ни на полу. И в лифте тоже. Вероятно, Гарольд забыл его в телефонной будке.

Швейцар открыл ему главный вход и пообещал пока не запирать. Гарольд побежал так стремительно, что каждый вдох, наполнявший грудную клетку, напоминал удар. Он настежь распахнул дверь будки, но компаса там не оказалось.

Может, потому что он снова очутился в помещении и лежал на чистых простынях и мягких подушках, но той ночью Гарольда опять стали душить рыдания. Он не мог поверить, что так глупо потерял компас Мартины. Он пытался убеждать себя, что это всего лишь безделица, что Мартина поймет… Но ощущение бесконечной пустоты в кармане не проходило, неизменно возвращая пропавший компас к его мнимому присутствию. Гарольду казалось, что с утратой этой вещи он лишился какой-то своей неотъемлемой, уравновешивающей составляющей. Даже когда он ненадолго проваливался в состояние, близкое к обмороку, в его голове кишмя кишели образы. Ему приходил на память прохожий из Бата в женском платье и с подбитым глазом. Вспоминался онколог, пристально изучавший письмо от Куини, и любительница Джейн Остин, бросавшая реплики в пустоту. Гарольд зарывался лицом в подушку и снова видел седовласого джентльмена, приезжавшего на поезде к юноше в кроссовках. Видел Мартину, ожидавшую своего сожителя, который никогда к ней не вернется. А как там официантка, у которой нет сил уехать из Саут-Брента? А Уилф? И Кейт? И все те, кто ищет счастья? Гарольд очнулся в слезах и проплакал весь следующий день, пока шел.

Морин получила открытку с видом Чевиотских холмов — без марки. На обороте значилось: «Погода хорошая. Г. Целую». На другой день пришла еще открытка — с Адриановым валом[33], но без всякой приписки.

Затем открытки начали приходить ежедневно, иногда по несколько раз. Сообщения Гарольд посылал предельно краткие: «Дождь», «Неважно», «Иду», «Скучаю». Однажды на обороте он нарисовал силуэт холма, в другой раз черкнул закорючку в виде буквы «w» — возможно, изображающую птицу. Некоторые открытки были вовсе не заполнены. Морин предупредила почтальона, чтобы он отслеживал эти послания в отделе сортировки и доплатила ему за их доставку. Она пояснила, что они дороже ей, чем любовные письма.

Гарольд больше не звонил. Она ждала каждый вечер, но все напрасно. Ее страшно мучило, что она заставила его идти дальше именно тогда, когда ему так нужна была ее помощь. Гостиницу она заказывала и разговаривала с мужем, заливаясь слезами. Но они с Рексом уже много раз обсудили и переобсудили: если Гарольд откажется от похода, когда он уже так близок к цели, всю оставшуюся жизнь он будет об этом жалеть.

В начале июля задули ветра и полили дожди. Бамбуковые палочки гнулись к земле точно пьяные, и усики фасоли вслепую тыкались в воздух, ища опоры. От Гарольда по-прежнему приходили открытки, правда, места их отправки больше не составляли строго ориентированного к северу направления. Одну доставили из Келсоу, который, по подсчетам Морин, на двадцать три мили к западу отстоял от правильного маршрута. Другая пришла из Эклза, следующая из Колдстрима — оба населенных пункта лежали гораздо западнее Берика. Чуть не ежечасно Морин принимала решение позвонить в полицию, но, взяв трубку, всякий раз понимала, что не вправе останавливать Гарольда, если со дня на день он может прийти в Берик.

Редкую ночь ей удавалось выспаться. Морин опасалась, что, поддавшись бессознательности сна, она прервет единственную уцелевшую связь с мужем и может потерять его безвозвратно. Она садилась во внутреннем дворике на стул и под звездами бодрствовала ради человека, который где-то вдалеке ночевал под одним с нею небом. Рекс то и дело приносил ей по утрам чашечку чая или доставал из машины дорожный плед. Они оба недвижно и безмолвно наблюдали, как редеет тьма, как начинает брезжить перламутровая заря.

В такие моменты Морин молила только об одном: чтобы Гарольд поскорее вернулся домой.

26. Гарольд и кафе

Последний отрезок пути оказался наихудшим. Гарольд не видел перед собой ничего, кроме дороги. В голове не было ни одной мысли. На правой ноге снова вздулся давний нарыв, и Гарольд поневоле прихрамывал. Никакого удовольствия он уже не испытывал: он давно переселился в тот край, где оно неведомо. Мухи роем вились вокруг его головы. Они кусали, порой даже жалили. Среди огромных пустых полей ехали по дорогам маленькие, словно игрушечные машинки. Опять вершина. Опять небо. Опять новая миля. Ничего не менялось. Все лишь докучало Гарольду, сокрушало его, вынуждая к капитуляции. Теперь он часто забывал, куда должен прийти.

Без любви не бывает — чего? Какое же там слово? Гарольд никак не мог вспомнить. Ему казалось, что оно начинается на «п», и он хотел уже назвать одно, обозначавшее вульву, но тут же решил, что наверняка ошибается. Поиски смысла на поверку приводили к бессмыслице. Небо заволакивало чернотой. Гарольда секли косые дожди. Ветра дули с такой яростью, что он с трудом удерживался на ногах. Он засыпал промокший, и промокший просыпался. Казалось, он навсегда позабыл, что такое тепло.

Кошмары, которые вроде бы давно остались позади, возобновились, и от них не было никакого спасения. Наяву и во сне Гарольд заново погружался в прошлое и с прежней силой переживал старые ужасы. Ему представлялось, как он топором кромсает в щепы их садовый сарайчик, как занозит и без того израненные руки, и в голове у него мутится от виски. Ему мерещились собственные разбитые в кровь кулаки и тысячи цветных стеклянных осколков. Он слышал слова своих молитв, возносимых с зажмуренными глазами и стиснутыми кулаками, — бесполезные и ничего не значащие. Иногда ему являлась Морин; она отворачивалась от него и скрывалась в шаре ослепительного света. И двадцать прожитых лет вдруг отсекались сами собой; невозможно было больше прятаться за обыденностью и избитыми фразами: они перестали существовать, как и прочие элементы пейзажа.

Никому не под силу представить себе подобное одиночество. Гарольд попытался закричать, но не смог издать ни звука. Глубоко внутри его разлился холод, как будто кости начали леденеть. Гарольд сомкнул глаза, намереваясь заснуть и не сомневаясь, что ему не выжить, но не имея воли противостоять этому. Проснувшись, он ощутил, как врезается в тело задубевшая сырая одежда, как саднит лицо, опаленное солнцем, а может быть, холодом. Тогда он встал и потащился дальше.

Его распухшие ступни прорвали в одном месте тапочку по шву, а подошвы истончились, словно ткань. Через истертую кожу на носках должны были вот-вот проступить пальцы. Гарольд перебинтовал тапочки синей изолентой, наматывая ее сплошняком, перекрещивая под стопами и затем поднимаясь к щиколоткам, так что обувь стала частью его сущности. Или наоборот? Он готов был поверить, что тапочки обладают собственной, независимой от него волей.

Вперед, вперед, вперед… Других слов Гарольд не знал. Он не понимал, выкрикивает ли он их вслух, или произносит в уме, или кто-то другой направляет его. Порой ему казалось, что в целом мире остался он один. И нет ничего, кроме дороги. Он сам теперь был просто тело, вместившее в себя ходьбу. Он превратился в обмотанные изолентой ноги, идущие в Берик-на-Твиде.

Во вторник, в полчетвертого пополудни Гарольд почуял в воздухе соль. Еще через час он взобрался на бровку холма и увидел раскинувшийся перед ним город, окаймленный безбрежностью, имя которой — море. Гарольд приблизился к розовато-серым городским стенам, но никто не остановился на ходу, не обернулся на него и не предложил поесть.

Через восемьдесят семь дней с того момента, как Гарольд Фрай вышел отправить письмо, он прибыл к воротам хосписа святой Бернадины. Учитывая ошибки и намеренные отклонения от курса, его поход в общей сложности составил шестьсот двадцать семь миль. Гарольд стоял перед современным, незатейливой архитектуры зданием, обсаженным лиственными деревьями. У главного входа высился старинного вида фонарь, а табличка со стрелкой указывала место для парковки. На лужайке в шезлонгах растянулись пациенты, напоминавшие разложенную для просушки одежду. В небе кружила с пронзительными криками чайка.

Гарольд описал плавный полукруг по бетонной дорожке и приставил палец к звонку. Ему хотелось продлить это мгновение, вырезать его из потока времени — свой потемневший палец на фоне белого звонка, припекающее плечи солнце и хохот чайки. Его путешествие подошло к концу.

Память Гарольда вновь пробежалась по пройденным милям, приведшим его сюда. Он окинул взором шоссейные дороги, холмы, дома, изгороди, торговые центры, светофоры и почтовые ящики — с виду совершенно обычные. Они просто встретились ему мимоходом, а могли попасться кому угодно. От этой мысли на Гарольда неожиданно нахлынула тоска, и в том самом месте, где он меньше всего ожидал испытать иное чувство, кроме триумфа, он вдруг ощутил страх. Как могло ему втемяшиться, что этакие банальности возьмут и перерастут в нечто высшее? Его палец по-прежнему лежал на кнопке звонка, но надавить на нее он не спешил. К чему он все это затеял?

Гарольд вспомнил тех, кто ему помогал. Подумал об отвергнутых, нелюбимых — он сам был из их числа. А затем прикинул, чем все это окончится. Он вручит Куини подарки, поблагодарит ее — и что потом? Он вернется к своему прежнему, уже порядком подзабытому образу жизни, где люди отгораживаются от окружающего мира безделушками на окнах. Вернется в спальню, где будет лежать в одиночестве без сна, а Морин будет лежать в другой.

Гарольд закинул на плечо рюкзак и повернул прочь от ворот хосписа. Люди на шезлонгах не приподнялись и не посмотрели ему вслед. Его никто здесь не ждал, а потому не заметил ни его прихода, ни ухода. Самый выдающийся эпизод в жизни Гарольда не оставил по себе никакого следа.

В маленьком кафе Гарольд попросил у официантки стакан воды и разрешения воспользоваться туалетом. Он извинился, что ему нечем заплатить. Терпеливо подождал, пока она внимательно рассмотрит его всклокоченные волосы, продранный пиджак и галстук, постепенно спускаясь взглядом все ниже, к пропитанным грязью брюкам и остановившись, наконец, на тапочках для парусного спорта, едва видных под слоями синей изоленты. Она скривила рот и оглянулась через плечо на особу в сером пиджаке, беседующую с клиентами. Та женщина была старше по возрасту и, несомненно, по статусу. Официантка предупредила Гарольда: «Постарайтесь не задерживаться», — и проводила его до дверей уборной, стараясь невзначай не коснуться его.

В зеркале Гарольд увидел смутно знакомое лицо. Кожа на нем обвисла темными складками, словно на черепе было ее слишком много. На лбу и на скуле непонятно откуда появились порезы. Шевелюра и борода выглядели запущеннее, чем он предполагал, а из ноздрей и бровей выбивались отдельные колючие волоски, похожие на проволочки. Не старик, а посмешище. В нем не осталось ничего от человека, который пошел отправить письмо. В нем больше ничего не напоминало о паломнике, носившем футболку с надписью и позировавшем перед фотокамерами.

Официантка принесла ему воды в одноразовом стаканчике, но присесть не предложила. Он осведомился, не одолжит ли ему кто-нибудь бритву и расческу, но тут подоспела администраторша и указала ему на вывеску у окна: «Не попрошайничать». Она предложила Гарольду уйти по-хорошему, или она вызовет полицию. Он направился к двери, и никто не проводил его благоговейным взглядом. Гарольду подумалось, что от него, должно быть, дурно пахнет. Он так много времени провел под открытым небом, что уже забыл, какие запахи хороши, а какие — не очень. Он давно замечал, что люди конфузятся в его присутствии, и не хотел доставлять им лишних огорчений.

За столиком у окна молодая пара гулюкали над своим малышом. Резкая боль пронзила все естество Гарольда, и он еле устоял на ногах.

Он обернулся к администраторше и посетителям закусочной — они в упор смотрели на него. Гарольд сказал им:

— Я хочу видеть сына.

Выговорив эти слова, он весь затрясся — но не обычной дрожью, а забился в конвульсиях, идущих из самого его нутра. Скорбь перекосила ему лицо, раздирая грудь и пробивая себе путь к самому горлу.

— Где же он? — поинтересовалась администраторша.

Гарольд сжал кулаки, изо всех сил стараясь не упасть.

Администраторша снова спросила:

— Вы пришли сюда навестить сына? Он живет в Берике?

Кто-то положил руку на плечо Гарольду и участливо спросил:

— Простите, сэр, это вы идете пешком?

Гарольд судорожно вздохнул. Доброжелательность посетителя разорвала его душу напополам.

— Мы с женой читали о вас в газетах. У нас здесь живет знакомый, с которым мы давно потеряли связь. А на прошлой неделе мы приехали его навестить. Мы вспоминали о вас…

Гарольд слушал его, не отнимая руки, но ничего не отвечал — просто стоял с окаменевшим лицом.

— А кто ваш сын? Как его зовут? — не унимался человек. — Может быть, я могу чем-нибудь помочь?

— Его зовут…

Сердце Гарольда вдруг оборвалось, как будто он взошел на стену и оступился в пустоту.

— Он — мой сын… Его зовут…

Администраторша выжидательно и хладнокровно взирала на него. И посетители, и участливый человек, все еще державший Гарольда за рукав, тоже ждали ответа. Они даже представления не имели. Не могли вообразить себе того ужаса, смятения и раскаяния, что лютовали в сердце Гарольда. Он не мог вспомнить имя собственного сына.

На улице молодая женщина попыталась вручить ему какой-то листочек.

— Уроки сальсы для тех, кому за шестьдесят, — пояснила она. — Обязательно приходите. Начать никогда не поздно.

Но ему было поздно начинать. Давным-давно уже поздно. Гарольд исступленно помотал головой и, пошатываясь, двинулся прочь. Его ноги вдруг стали совершенно бескостными.

— Возьмите листовку, — не отставала девушка. — Всю пачку возьмите. Можете выбросить ее в корзину, если что. Мне просто очень хочется домой.

Гарольд, спотыкаясь, брел по улицам Берика с толстой кипой листовок, не зная, куда теперь идти. Люди уклонялись с его пути, но Гарольд шел, не обращая на них внимания. Он уже простил своих родителей за то, что они нехотя произвели его на свет. За то, что не научили любить и даже не научили нужным словам. Заодно он простил и их родителей, и тех, что были прежде них.

Ему хотелось только одного — увидеть своего сына.

27. Гарольд и другое письмо

«Милая девушка с автозаправки,

Я должен рассказать тебе всю правду. Двадцать лет назад я схоронил моего сына. Никакому отцу такого не пожелаешь: мне очень хотелось увидеть, каким человеком станет мой сын. И сейчас хочется не меньше.

Я до сих пор не понимаю, почему он так поступил. Он впал в депрессию и употреблял спиртное вперемешку с лекарствами. Не мог найти работу. И я всем сердцем жалею, что он не обратился тогда ко мне.

Он повесился в нашем сарайчике. Достал где-то веревку и привязал к одному из крюков, на которые я вешал садовые инструменты. Он так накачался спиртным и таблетками, что, по словам коронера, ему пришлось немало потрудиться, чтобы затянуть петлю. Установили, что это было самоубийство.

Именно я нашел его. И с трудом могу писать об этом. В тот момент я взмолился Богу, хотя, как я говорил тебе на автозаправке, с религией я не в ладах. Но тогда я взмолился: „Милостивый Боже, пусть он будет жив. Я что угодно сделаю“. Я снял его с крюка, но он был уже бездыханный. Я опоздал.

Зря мне сказали тогда, что он долго трудился, прежде чем затянул петлю.

Ужас, что потом творилось с моей женой. Она не выходила из дома, а на окна повесила тюль, потому что не хотела никого к нам приглашать. Все соседи постепенно разъехались, а новые не знали ни нас, ни того, что у нас приключилось. Но каждый раз, как Морин глядела на меня, я понимал: она видит перед собой мертвого Дэвида.

Она начала с ним беседовать. А мне объяснила, что он остался с ней. Она до сих пор ждет его. Морин сохраняет все в его комнате в том виде, как было в день его гибели. Я столько раз огорчался из-за этого, но она сама так пожелала. Жена не может смириться с его смертью, и я ее понимаю. Для матери такое невыносимо.

Куини все знала о Дэвиде, но никогда не заводила разговора о нем. Она заботилась обо мне. Приносила мне сладкий чай и заговаривала о погоде. И лишь однажды обмолвилась: „Может, хватит уже вам, мистер Фрай“. Тут вот еще какое дело — я стал пить.

Началось все с рюмочки, чтобы хватило духа выслушать заключение коронера. Но потом я начал прятать бутылки на работе под столом в бумажных пакетах. Бог знает, как я добирался вечерами домой на машине. Мне просто хотелось ничего не чувствовать.

Как-то ночью, когда я был уже в полной отключке, я снес наш садовый сарай. Но и этого мне показалось мало. Тогда я вломился на пивоварню и совершил невозможный проступок. Куини догадалась, что это сделал я, и взяла вину на себя.

Ее тут же вышвырнули с работы, а потом она бесследно исчезла. Поговаривали, будто ей предложили убираться подобру-поздорову и даже не думать совать носа на юго-запад. А секретарша, водившая дружбу с домохозяйкой Куини, проболталась кому-то по секрету, что бывшая жилица не оставила даже нового адреса, а я подслушал. Я не остановил ее тогда. Не вмешался в травлю. Но пить перестал.

Мы с Морин долго скандалили, а потом постепенно вообще перестали разговаривать. Она перешла от меня в другую спальню. И перестала любить меня. Я все ждал, что она вовсе уйдет от меня, но она не ушла. С тех пор ни одной ночи я не знал покоя.

Люди думают, что я иду к Куини потому, что все эти годы между нами сохранялась влюбленность, но это не так. Я шел к ней потому, что она спасла меня, а я ее даже не поблагодарил. Потому-то я и пишу тебе. Хочу, чтобы ты знала, как здорово ты помогла мне три месяца назад, когда рассказала о своей вере и о тете, хотя, как мне кажется, моя храбрость — ничто по сравнению с твоей.

С наилучшими пожеланиями и смиренной благодарностью,

Гарольд (Фрай)

P. S. Прошу прощения за то, что не знаю твоего имени».

28. Морин и гостья

Морин потратила не один день, подготавливая дом к возвращению Гарольда. Она вынула из тумбочки спрятанные Гарольдом фотографии, измерила и заказала к ним рамки. Перекрасила лучшую комнату в светло-желтый оттенок, а на окна повесила голубенькие бархатные шторы, которые присмотрела в благотворительном магазине. Они были новехонькие — оставалось только подкоротить. Напекла и убрала в морозилку кексы и разные пироги, а также мусаку, лазанью и беф-бургиньон — все те блюда, которые готовила еще при жизни Дэвида. В буфете стояли рядками банки с чатни из свежевыращенной фасоли, маринованными огурчиками и свеклой. В кухне и спальне Морин держала списки дел — их накопилось предостаточно. И все же иногда, глядя в окно или лежа в кровати и слушая крики чаек, напоминавшие ей плач младенца, она чувствовала, что, несмотря на все ее усердие, что-то она упустила, словно забыла охватить нечто, самое главное.

Вдруг Гарольд вернется только для того, чтобы сказать, что ему нужно идти дальше? Что, если он все-таки в чем-то ее перерос?

С утра пораньше в дверь позвонили, и Морин кинулась вниз открывать. На пороге она увидела девушку с болезненно-бледным лицом, прилизанными волосами и в плотном полупальто, хотя погода на улице стояла теплая.

— К вам можно, миссис Фрай?

За чаем с абрикосовым печеньем девушка поведала Морин, что это она три месяца назад разогревала Гарольду гамбургер. С тех пор он регулярно посылал ей красивые открытки; правда, из-за неожиданного взлета его популярности у автозаправки стало виться множество надоедливых поклонников и журналистов. В конце концов босс вынужден был попросить ее уволиться из соображений охраны труда и техники безопасности.

— Вы потеряли работу? Это ужасно, — огорчилась Морин. — Представляю, как расстроится Гарольд.

— Ничего страшного, миссис Фрай, все равно эта работа мне не нравилась. Клиенты постоянно орут и все время торопятся. Но меня не перестает беспокоить, что я сказала тогда вашему мужу, будто вера превозмогает все…

Вид у девушки был суетливый и беспокойный; она то и дело убирала за ухо прядь волос, которая и так никуда не выбивалась.

— Я боюсь, что создала у него ложное впечатление…

— Но Гарольда так вдохновили ваши слова! Ваша вера и внушила ему мысль пойти пешком…

Девушка поплотнее запахнулась в пальто и с такой силой впилась зубами в свою губу, что Морин испугалась, как бы она не прокусила ее до крови. Затем девушка вытащила из кармана конверт, вынула из него несколько листочков и дрожащей рукой протянула Морин.

— Вот, — сказала она.

Морин озадачилась:

— Сальса для тех, кому за шестьдесят?

Девушка потянулась к листочкам и перевернула их:

— Там на обороте написано… Письмо от вашего мужа. Оно пришло на заправку. Меня один приятель предупредил, чтобы я забрала письмо, пока босс не увидел.

Морин читала молча, проливая слезы над каждым предложением. Потеря, двадцать лет назад разметавшая их с Гарольдом в разные стороны, терзала и мучила ее своей непостижимостью и теперь, как будто случилась вчера. Закончив, Морин поблагодарила девушку и сложила письмо, прижав ногтем по сгибу. Затем убрала листочки в конверт и снова смолкла.

— Миссис Фрай…

— Я должна пояснить…

Морин облизала губы и заговорила. Наконец-то она облегчит душу. Исповедь Гарольда разбередила ее, и Морин теперь не стеснялась поведать хоть кому-нибудь о самоубийстве Дэвида, о беде, расколовшей жизнь его родителей.

— Сначала мы все время ругались… Я жестоко обвиняла Гарольда. Наговорила ему ужасных вещей. Что он не был хорошим отцом… Что пьянство у него в семье — наследственное. А потом слова как-то сами собой иссякли… И примерно тогда я начала разговаривать с Дэвидом.

— С его призраком? — спросила девушка.

Она, судя по всему, переусердствовала с просмотром фильмов. Морин покачала головой:

— Не с призраком, нет… Просто с ощущением. Как будто он здесь. Это было моим единственным утешением. Вначале я ограничивалась двумя-тремя фразами: «Где ты?», «Я скучаю» — в таком роде… Но постепенно стала более многословной. Я доверяла ему все, что не могла сказать Гарольду. Бывали моменты, когда я почти жалела, что все это затеяла, но потом забеспокоилась, что если перестану, то каким-то образом предам Дэвида. А вдруг он и вправду меня слышит? Вдруг я ему все еще нужна? Я уверяла себя, что если у меня хватит терпения дождаться, то я увижу его. О таком постоянно пишут в тех журналах, которые от нечего делать листаешь, дожидаясь приема у врача. А я так хотела его увидеть… — Морин утерла слезы. — Но этого так и не случилось. Сколько я ни вглядывалась, он ни разу не появился.

Девушка уткнулась в носовой платок и зарыдала в голос.

— Боже мой, до чего это грустно!

Она посмотрела на Морин — ее глаза от плача превратились в щелки, а на щеках проступила краснота, словно с них содрали кожу. Из носа и рта на подбородок текло.

— Я такая обманщица, миссис Фрай…

Морин взяла девушку за руку. Ручка была маленькая, будто детская, и удивительно теплая. Морин крепко стиснула ее.

— Вы не обманщица. Ведь именно с вас начался этот поход. Вы рассказали Гарольду о вашей тете и этим вдохновили его. Ну, не надо плакать!

Девушка опять зарыдала, зарывшись лицом в носовой платок. Наконец она подняла голову, поморгала опухшими глазками и судорожно вздохнула.

— В том-то все и дело, — сказала она. — Моя тетя умерла. Уже несколько лет назад.

Морин показалось, будто что-то незримое разом распалось. Комнату тряхнуло с неимоверной силой; чувство было такое, словно на лестнице провалилась под ногой ступенька.

— Она… что?

Слова застряли у Морин в горле. Она снова и снова пыталась сглотнуть, но безуспешно. Наконец она зачастила:

— А как же ваша вера? Я думала, ваша вера спасла ее? Я думала, в этом-то вся соль…

Девушка теперь прикусила уголок верхней губы, сдвинув челюсть на сторону.

— Если рак уже вцепился в человека, его ничем не остановишь…

Морин словно впервые узрела истину и поняла, что знала это с самого начала. Конечно же, рак на последней стадии ничем не остановишь. Морин вспомнила обо всех тех, кто поверил в Гарольда и примкнул к его походу. Подумала и о самом Гарольде, который в этот самый момент, пока они с девушкой сидят и разговаривают, устало бредет по дороге. Ее охватил озноб.

— Я же говорю, что я обманщица, — сказала девушка.

Морин легонько постукала себя пальцами по лбу. Откуда-то из самых глубин ее существа вздымалось некое чувство, но, в отличие от правды о Дэвиде, оно вызвало у нее лишь мучительный стыд. Морин медленно вымолвила:

— Если кто здесь и обманщица, так это я.

Девушка покачала головой, явно не понимая ее.

И тогда Морин негромко и неторопливо, не глядя на девушку, потому что ей нужно было сосредоточиться и по крупицам выудить из себя все до последней подробности, хранившиеся в одной ей известном потаенном месте, поведала историю о том, как двадцать лет назад, сразу после самоубийства Дэвида, Куини Хеннесси явилась к ним на Фоссбридж-роуд и спросила Гарольда. Она была очень бледна и в руке держала букет цветов. Несмотря на вполне заурядную внешность, весь ее облик был исполнен удивительного достоинства.

— Она спросила: «Можно оставить Гарольду записку?» Дело касалось их пивоварни. Куини хотела о чем-то предупредить Гарольда. Потом она рассказала мне обо всем, что там случилось, вручила букет и ушла. Думаю, со мной последней она и повидалась перед отъездом. Цветы я выбросила в мусорный бак, а записку не передала.

Морин смолкла: ее мучили раскаяние и стыд.

— О чем же она рассказала вам, миссис Фрай? — спросила девушка.

Ее голос был легким, словно прикосновение руки в темноте.

Морин, помешкав, призналась, что тот период был очень тяжелым для них. Но, разумеется, это не извиняет ее поступка, вернее, бездействия, и она искренне жалеет, что так получилось.

— Но я тогда слишком обозлилась. Дэвид погиб… К тому же я поддалась ревности. Куини относилась к Гарольду по-доброму, а я не могла. Я боялась, что если отдам ему записку, то он, чего доброго, утешится. А я этого не хотела. Я не могла допустить, чтобы он перестал горевать, когда я так страдаю!

Морин вытерла лицо и начала снова:

— Куини рассказала мне, как незадолго до того Гарольд ночью вломился в кабинет к Напьеру. Накануне вечером она заметила, как он сидел в машине у ворот пивоварни. Она не стала к нему подходить: подумала, может быть, он плачет, и не захотела навязываться. А на следующий день, когда все уже обсуждали случившееся, она без труда отгадала, кто виновник. «Горе его заставило, — сказала она мне. — В горе люди порой такое способны натворить». Она считала, что Гарольд нарочно набивался на неприятности. Он разбил тех муранских стеклянных паяцев вдребезги, потому что хотел спровоцировать Напьера на какое-нибудь злодейство. Их босс и вправду был сам не свой от ярости и жаждал отомстить. — Морин помолчала, промокая нос. — И Куини взяла вину на себя. Она сказала, что некрасивой женщине это сделать легче; Напьер пришел в замешательство от ее признания. Она уверила его, что нечаянно смахнула фигурки на пол, когда вытирала пыль.

Девушка рассмеялась сквозь слезы:

— Вы хотите сказать, что вся эта буча поднялась из-за того, что ваш муж разбил стеклянных клоунов? Они что, были настолько ценные?

— Ничуть. Они достались Напьеру от матери. Он был головорез и распутник. Три раза женился, и все три жены ходили у него с фингалами под глазами. Одну даже увезли в больницу с переломом ребер. Но мать свою он любил…

На ее лице ненадолго застыла неловкая улыбка, но Морин вскоре опомнилась, дернула плечом и опять погрустнела.

— Словом, Куини пришла к нему и отвела подозрение с Гарольда на себя; и не стала спорить, когда Напьер выкинул ее с работы. Все это она мне тогда рассказала и попросила передать Гарольду, чтобы он ни о чем не беспокоился. Она сказала, что он был очень добр к ней, и с ее стороны это лишь небольшая благодарность.

— А вы ему так ничего и не передали?

— Нет. Я хотела, чтобы он и дальше страдал. А потом это превратилось в очередное умолчание между нами, и мы еще больше отдалились друг от друга. — Морин, не моргая, смотрела перед собой, и слезы лились рекой из ее глаз. — Видите, не зря он меня бросил…

Девушка не отвечала. Она взяла еще одно печенье и несколько минут была всецело поглощена лакомством. Наконец она произнесла:

— Я думаю, вовсе он вас не бросил… И я считаю, никакая вы не обманщица, миссис Фрай. Мы все можем ошибаться. Но вот еще что я думаю…

— Что?! Что?! — стонала Морин, уткнув лицо в ладони и раскачиваясь из стороны в сторону.

Как можно исправить ошибки многолетней давности? Ее семейной жизни пришел конец…

— На вашем месте я не сидела бы здесь, не пекла бы кексы и не разводила со мной беседы. Я бы действовала!

— Но я же ездила к нему в Дарлингтон! И это ни к чему не привело!

— Тогда все обстояло гораздо лучше. А с тех пор многое изменилось.

Девушка говорила неторопливо и с такой убежденностью, что Морин подняла голову и всмотрелась в ее лицо. Оно по-прежнему было бледным и вдруг озарилось обезоруживающей ясностью. Наверное, Морин вздрогнула, а может, даже вскрикнула, потому что девушка рассмеялась:

— Поезжайте в Берик-на-Твиде!

29. Гарольд и Куини

Написав письмо, Гарольд уговорил прохожего молодого человека купить ему конверт и самую дорогую марку. Идти к Куини с визитом было уже поздновато, поэтому ночь он провел на скамейке в городском парке, закутавшись в спальный мешок. Ранним утром Гарольд сразу же направился в общественный туалет, умылся и, как мог, расчесал шевелюру пальцами. Кто-то оставил в раковине пластиковый станок для бритья, и Гарольд обкорнал им бороду. Полноценного бритья, конечно, не получилось, но основные заросли он удалил, и на подбородке вместо завитков теперь топорщилась щетина и кое-где — кустистые пучки. Место вокруг губ казалось обесцвеченным и будто обособленным от выдубленной кожи на носу и у глаз. Гарольд вскинул на плечи рюкзак и двинулся к хоспису. Внутри него зияла пустота, и он подумал, что, кажется, давно уже ничего не ел. Но аппетита не было. Наоборот, его даже тошнило.

Небо покрывала густая белая пелена облаков, хотя в соленом воздухе уже грезилось тепло. На пляж начали прибывать семьи отдыхающих на машинах; они раскладывали стулья и снедь для пикника. Море у горизонта отсвечивало металлическим блеском.

Гарольд чувствовал, что конец путешествия близок, хотя понятия не имел, как все произойдет и как ему быть дальше.

Он снова ступил на дорожку, ведущую к дверям хосписа святой Бернадины, и проделал тот же путь до самого входа. Бетон был свежий и немного пружинил под ногами. Гарольд без колебаний нажал на звонок и принялся ждать, закрыв глаза и привалившись к стене. Он гадал про себя, встретит ли его та самая сестра, что разговаривала с ним по телефону. Ему хотелось надеяться, что слишком долго объясняться не придется. У него не осталось сил на слова. Дверь отворилась.

Перед ним возникла женщина в косынке, в длинном одеянии кремового оттенка с высоким воротником и в черном фартуке. Гарольд ощутил, как колются выбритые щеки.

— Я — Гарольд Фрай, — сказал он. — Я прошагал ужасно длинное расстояние, чтобы спасти Куини Хеннесси.

Ему нестерпимо захотелось глотнуть воды. Ноги дрожали. Гарольд мечтал куда-нибудь присесть.

Монахиня улыбнулась. Ее лицо было гладким и нежным; Гарольд разглядел под косынкой седину у корней волос. Она протянула к Гарольду руки и заключила его ладони в свои. Они оказались теплыми и шершавыми, в них чувствовалась сила. Он испугался, что сейчас заплачет.

— С прибытием вас, Гарольд, — произнесла монахиня.

Она назвалась сестрой Филоменой и пригласила его войти. Гарольд вытер ноги, потом еще раз.

— Ничего страшного, — сказала сестра Филомена.

Но Гарольд не унимался. Он основательно потопал на пороге, затем поочередно приподнял ноги и проверил, не прилипла ли к подошвам грязь. Убедившись, что нет, он тем не менее продолжал скрести подошвами о жесткий коврик, как бывало в детстве, когда он старался угодить тетушкам, чтобы его впустили в дом.

Затем он нагнулся и принялся отдирать с ног изоленту, на что ушло немало времени, потому что клейкие обрывки липли к пальцам. Чем больше он усердствовал, тем больше жалел, что все это затеял.

— Наверное, мне лучше оставить обувь у входа…

В хосписе было прохладно и тихо. Пахло чем-то дезинфицирующим — запах напомнил Гарольду о Морин — и какой-то горячей пищей, возможно, картофелем. Наступив носком одной тапочки на задник другой, он стащил ее, затем проделал то же со второй. Стоя на полу в одних носках, Гарольд ощутил себя нагим и ничтожным.

Монахиня снова улыбнулась:

— Вам наверняка не терпится повидать Куини.

Она спросила, готов ли он к встрече, и Гарольд кивнул. Они бесшумно двинулись по коридору, устланному синей ковровой дорожкой. Никто вокруг не аплодировал, не было ни смеющихся медсестер, ни обрадованных пациентов. Был один Гарольд, идущий по чистому и пустому коридору вслед за объемным силуэтом монахини. Откуда-то будто бы доносилось пение, но, прислушавшись, Гарольд решил, что ему, наверное, померещилось. Может быть, просто ветер свистит в оконных рамах или кто-то кого-то окликнул. Он вдруг вспомнил, что забыл принести цветы.

— Все хорошо? — спросила сестра Филомена.

Гарольд опять кивнул. По левую сторону потянулись окна, распахнутые во внутренний садик. Гарольд с вожделением покосился на гладко выстриженную лужайку, воображая травянистую мягкость под своими голыми ступнями. Газон окружали скамейки, а дугообразные струи дождевальной установки подрагивали, искрясь в лучах проглянувшего солнца. Вдаль по коридору тянулась череда закрытых дверей. Гарольд не сомневался, что Куини ждет за одной из них. Он устремил взгляд в сад, неожиданно почувствовав, что ему страшно.

— Сколько, вы сказали, вы шли?

— О… — произнес Гарольд.

Чем дальше он шагал за монахиней, тем незначительнее представлялся ему проделанный путь.

— Долго.

Она сказала:

— Честно говоря, мы не пригласили сюда тех, других паломников. Мы видели их по телевидению. Они показались нам слишком крикливыми.

Она обернулась к нему и, кажется, подмигнула, но Гарольд не поверил своим глазам. Они прошли мимо полуоткрытой двери. Он нарочно не посмотрел в ту сторону.

— Сестра Филомена! — позвал кто-то немощным, похожим на шепот голосом.

Монахиня остановилась и заглянула в палату, взявшись руками за косяки.

— Я только на минутку! — пообещала она тому, кто позвал ее.

Сестра Филомена помедлила, отставив одну ногу назад на носок, словно танцовщица, обутая в кроссовки. Повернувшись, она одарила Гарольда сердечной улыбкой и сообщила, что они почти пришли. Он чувствовал озноб, и усталость, и еще что-то, выдавливающее из него остатки жизни.

Монахиня подошла к следующей двери и тихо постучалась. Прислушалась, замерев с поднятой рукой и приникнув к двери ухом, а затем рывком дернула ее на себя и заглянула в палату.

— А у нас гость! — объявила она куда-то в пустоту.

Отведя дверь к стене, сестра Филомена распласталась по ней, пропуская Гарольда вперед.

— Какой волнующий момент! — заметила она ему.

Он глубоко вздохнул, набрав воздуху откуда-то из самых ступней, и поднял глаза на распахнутый перед ним проем. Он увидел обычное окно, полуприкрытое тонкими занавесками, а за ним — убегающее вдаль серое небо. Деревянный крест на стене в изголовье простой кровати, под ней судно, а в ногах — пустой стул.

— Но ее же здесь нет!

У Гарольда отлегло от сердца. Сестра Филомена усмехнулась:

— Где же ей быть, как не здесь…

Она кивком указала ему на кровать, и, приглядевшись, Гарольд обнаружил на белоснежной наволочке чей-то едва заметный профиль. Рядом на подушке вытянулось что-то, напоминавшее тонкую бесцветную клешню, но, всмотревшись еще раз пристальнее, Гарольд вдруг понял, что это рука Куини. В виски ему ударило жаром.

— Гарольд, — обратилась к нему монахиня.

Она подошла совсем близко, и он разглядел сеть морщинок на ее лице.

— Куини немножко не в себе, ее терзают боли. Но она ждала вас. Как вы и велели.

Она дала ему пройти. Гарольд Фрай сделал несколько шагов, потом с бьющимся сердцем подступил почти к самой постели. И случилось так, что у изголовья женщины, к которой он прошагал множество миль, ноги вдруг едва не подвели его. Куини лежала без движения, повернув лицо к льющемуся из окна свету — можно было вытянуть руку и запросто коснуться ее. Гарольд не знал, спит она, или погружена в наркотическое забытье, или ждет кого-то другого, а вовсе не его. Что-то глубоко сокровенное почудилось ему в том, что она не шевелится и не замечает его присутствия. Ее тело практически не имело очертаний под простыней, оно было крошечным, как у ребенка.

Гарольд снял с плеча рюкзак и прижал его к животу, словно хотел отгородиться им от представшего ему видения. Затем двумя шажками подступил вплотную к Куини.

От ее волос остался невесомый белесый пушок, какой бывает на отцветших придорожных венчиках; их будто взметнул и сбил на сторону невидимый, но яростный порыв ветра. Сквозь волосы просвечивала пергаментная кожа черепа. Шея была скрыта под бандажом.

Куини Хеннесси оказалась не похожей на себя. Она была незнакомкой. Призраком. Пустой оболочкой. Гарольд оглянулся в поисках сестры Филомены, но в дверях уже никого не было. Монахиня куда-то скрылась.

Можно было просто оставить подарки и уйти. Черкнуть открытку. Идея написать Куини на прощание воодушевила Гарольда — можно придумать что-нибудь утешительное. Почувствовав внезапный прилив сил, он хотел уже ретироваться, как вдруг голова Куини начала медленное, но неуклонное путешествие прочь от окна, и Гарольд застыл на месте, не в силах отвести от нее взгляд. Сначала показался левый глаз, затем нос, правая щека, пока ее лицо полностью не обратилось к нему, и они наконец-то посмотрели друг на друга — впервые за двадцать лет. У Гарольда перехватило дыхание.

С головой Куини творилось что-то совсем скверное. Их было две — вторая росла из первой. Она начиналась примерно над скулой и выдавалась за пределы подбородка. Этот нарост, или лицо без черт, был таким огромным, что, казалось, он вот-вот прорвет кожу и исторгнется наружу. Правый глаз из-за него совершенно закрылся, оттянутый уголком к уху. Нижняя губа тоже сползла на сторону и провисла. Зрелище было нечеловеческим. Куини подняла иссохшую руку, словно заслоняясь от какой-то неприятной грезы. Гарольд застонал.

Он сам не ожидал, что издаст этот мучительный звук. Рука Куини нащупывала в воздухе нечто неосязаемое. Он укорял себя, что глядит на нее с нескрываемым ужасом, но ничего не мог с собой поделать. Открыв рот, он выдавил всего два слова:

— Здравствуй, Куини…

Позади остались шесть сотен миль — и вот все, на что он оказался способен.

Она молчала.

— Я — Гарольд, — вымолвил он. — Гарольд Фрай.

Он вдруг заметил, что беспрестанно кивает и преувеличенно тщательно выговаривает слова, обращая их не к обезображенному лицу Куини, а к ее клешнеобразной руке.

— Мы с тобой вместе работали, когда-то давно… Ты помнишь?

Он украдкой снова окинул взглядом ее опухоль, напоминавшую гигантский клубень. Под ее блестящей поверхностью проступало переплетение нитевидных жилок и кровоподтеков, словно сама кожа изнемогала, сдерживая ее в себе. Открытый глаз Куини помигивал, а из другого тянулась к подушке слизисто-мокрая дорожка.

— Ты получила мое письмо?

Ее взгляд был беззащитным, словно мелкий зверек, посаженный в коробку.

— А открытки?

«Я умираю? — вопрошал мраморный шарик — ее глаз. — Это больно?»

Гарольд поневоле отвел взгляд. Он раскрыл рюкзак и принялся рыться в его недрах, хотя внутри было темно, и руки у него тряслись, к тому же Куини неотступно следила за ним, и Гарольд не сразу вспомнил, что он ищет.

— У меня для тебя есть несколько гостинцев. Я приобрел их по пути сюда. Вот подвеска из кварца — она будет чудно смотреться на твоем окне. Сейчас, где же она… И еще где-то тут был мед… — До него вдруг дошло, что с такого размера опухолью Куини, пожалуй, неспособна есть. — Может, конечно, мед тебе и не по вкусу… Зато горшочек очень хорош. Можно, к примеру, класть в него ручки… Он из Бакфестского аббатства.

Гарольд вынул бумажный пакетик с розовой подвеской и подал Куини. Она даже не шевельнулась. Тогда он положил подарок возле ее исхудавшей руки и дважды похлопал по ней. Посмотрев ей в лицо, он застыл от ужаса: Куини сползала с подушки, словно вес омерзительной опухоли тянул ее голову вниз, к полу.

Гарольд не знал, что предпринять. Он понимал, что нужно как-то помочь, но не представлял, как именно. Он боялся, что под шейным бандажом обнаружатся и другие приметы рака. Еще более зверские. Варварские свидетельства телесной непрочности Куини. Нет, этого он не сможет вынести… Гарольд позвал на выручку. Вначале он тихо окликнул монахиню, чтобы не напугать больную, но потом выкрикнул уже громче, во весь голос.

— Привет, Куини! — воскликнула вошедшая в палату сиделка.

Только, кажется, теперь появилась уже другая; ее голос был моложе, чем у сестры Филомены, а сама она полнее телом и развязнее обхождением.

— Давай-ка впустим немного света! Не то здесь как в морге!

Она подошла к занавескам и раздернула их в стороны; кольца резко скрипнули по металлическому карнизу.

— Как славно принимать гостя!

Все в ней задевало Гарольда чрезмерной живостью, неуместной и для палаты хосписа, и для болезненного состояния Куини. Он даже обозлился, что подобного человека приставили присматривать за такой слабой пациенткой, но в душе испытал облегчение от того, что сиделка принялась за свои обязанности.

— Она…

Гарольд, не зная, как выразиться, указал пальцем на постель.

— Бывает! — лучезарно улыбнулась монахиня, как будто Куини была младенцем, срыгнувшим еду на слюнявчик.

Она подошла к кровати с другой стороны, поправила подушки и поддернула больную повыше, взяв ее под мышки и чуть приподняв. Куини, словно тряпичная кукла, покорно вынесла манипуляции над собой; Гарольду подумалось, что именно такой он ее и запомнит — безропотно претерпевающей, пока кто-то вздергивает ее тело на подушки и отпускает в ее адрес ненавистные ей комментарии.

— Вот Генри шел-шел и пришел! А пришел он… Откуда вы, Генри?

Гарольд уже открыл рот, чтобы объяснить, что он совсем не Генри и что он из Кингсбриджа, но охота возражать вдруг пропала сама собой. Не стоило тратить сил на исправление недоразумения. В тот момент даже личное тождество — и то показалось ему малозначительным.

— Вроде из Дорсета, вы говорили? — спросила сиделка.

— Да, именно так, — откликнулся Гарольд, приноравливаясь к ее тону.

На миг ему показалось, будто они оба перекрикивают шум ветра и морских волн.

— Немного к югу…

— Угостим его чаем? — обратилась медсестра к Куини, даже не взглянув на нее. — Вы, Генри, тут пока располагайтесь и поболтайте немного, а я заварю нам всем по чашечке. Задали вы нам работенку, правда? Столько писем, открыток… На прошлой неделе одна дама написала из самого Перта!

Выходя, она обернулась к Гарольду:

— Она вас слышит.

Гарольд про себя подумал, что если Куини и вправду слышит, то упоминать об этом не очень-то тактично. Но промолчал. Пора было вернуться к главному.

Гарольд взял стул у изголовья постели и со скрежетом отодвинул его чуть-чуть, чтобы не сидеть на проходе. Сунув сложенные ладони меж коленей, он повторил: «Здравствуй», — как будто они только что увиделись.

— Скажу тебе, выглядишь ты молодцом. Моя жена — ты ведь помнишь Морин? — передает тебе горячий привет.

Вовлекая в разговор Морин, Гарольд почувствовал себя как-то увереннее. Он ждал, что Куини скажет что-нибудь и тем самым разобьет лед между ними, но она не произнесла ни слова.

— Да-а, держишься ты молодцом… — Он помолчал. — Правда-правда, большим молодцом.

Гарольд оглянулся, ожидая, когда же монахиня принесет чай, но их уединение пока никто не нарушал. Он широко зевнул, хотя спать ему совсем не хотелось.

— Я так долго шел… — нерешительно начал снова Гарольд. — Подвесить тебе кварц? В лавочке подвешивали его на окно. Надеюсь, тебе понравится. Говорят, он обладает исцеляющими свойствами. — Ее одинокий глаз смотрел на него в упор. — Но я точно не знаю…

Гарольд вопрошал себя, сколько еще он сможет все это переносить. Он встал, держа кварцевую подвеску за ниточку, и сделал вид, что подыскивает для нее подходящее место. Небо за окном слепило белизной, и невозможно было определить, скрыто оно облаками или сияет на солнце. Под окном в садике монахиня в соломенной шляпе, что-то приговаривая, везла по травке больного в кресле-каталке. Возможно, молилась. Гарольд позавидовал ее спокойной уверенности.

В нем вдруг всколыхнулись застарелые переживания и образы из прошлого, давно похороненные в толще времени, потому что совместное существование с ними было превыше человеческих сил. Вцепившись в подоконник, Гарольд судорожно и глубоко вздыхал, но духота в палате не приносила ему облегчения.

Он заново пережил события того дня, когда отвез Морин в похоронное бюро, где им предстояло в последний раз увидеть Дэвида — уже в гробу. Жена собрала кое-что: алую розу, плюшевого мишку и подушечку, чтобы положить сыну под голову. Пока ехали, она спросила, что он приготовил Дэвиду, зная, впрочем, что Гарольд ничего с собой не везет. Солнце стояло низко над горизонтом, выжигая Гарольду глаза. Оба были в темных очках. Морин не снимала свои даже дома.

В бюро она удивила Гарольда, заявив, что хочет проститься с сыном в одиночестве. Он сел у дверей траурного зала и, обхватив руками голову, стал ждать своей очереди. Остановился прохожий и предложил ему сигарету. Гарольд взял, хотя не курил с тех пор, как работал кондуктором. Он пытался придумать, что может сказать отец умершему сыну. Его рука с сигаретой так тряслась, что прохожий истратил три спички, прежде чем Гарольд смог прикурить.

От густого никотина запершило в горле; струя дыма хлынула в самое нутро, выворачивая его наизнанку. Гарольд склонился над мусорной урной. На него пахнуло горьким зловонием тлена, а сзади через закрытую дверь донеслось душераздирающее рыдание, утробный, почти зверский вопль. Гарольд так и застыл, нависая над урной.

— Нет! — вскрикивала Морин в траурном зале. — Нет! Нет! Нет!

Ее плач отдавался во всем его теле, отскакивая от стального неба.

Гарольд уронил в урну белый пенистый плевок. Показалась Морин, и едва он успел взглянуть на нее, как она судорожно надвинула на глаза темные очки. Она так горевала, что, казалось, вся изошла слезами. Гарольда вдруг потрясло, до чего она похудела: черное платье висело на ее плечах, как на вешалке. Он хотел подойти, обнять ее, хотел, чтобы она тоже обняла его, но от него несло куревом и блевотиной. Он потоптался у урны, притворяясь, будто не замечает жену, а та торопливо прошла мимо него к машине. Преграда, разделявшая их, сверкала на солнце, словно стекло. Гарольд утер руки и лицо и в конце концов двинулся вслед за Морин.

Домой они ехали в молчании, и Гарольд понимал, что между ними произошло нечто такое, чего уже никак не поправить. Он не попрощался со своим сыном. Морин — да, а он — нет. И эту разницу теперь не устранить вовеки. Затем последовала скромная кремация, но Морин никого на нее не пригласила. Окна она завесила тюлем от любопытных глаз, но Гарольду иногда казалось, что так ей легче запретить себе самой выглядывать на улицу. Какое-то время она еще бранилась и обвиняла Гарольда, а потом и это прекратилось. Отныне они встречались на лестнице, словно чужие.

Вспоминая тот миг, когда она вышла из траурного зала и, прежде чем надвинуть на глаза темные очки, коротко взглянула на него, он подумал, что тем обоюдным взглядом они скрепили пакт, по которому брали на себя обязательство всю оставшуюся жизнь говорить друг другу ничего не значащие пустяки и навсегда разорвать между собой связь, державшуюся на одной любви.

Вспомнив все это в хосписе, где Куини умирала от рака, Гарольд задрожал от невыносимой боли.

Он так надеялся, что, увидев Куини, он сможет поблагодарить ее и даже как следует попрощаться. Что они все-таки встретятся, и их свидание каким-то образом искупит ужасные ошибки прошлого. Но никакой встречи не могло состояться, а вместе с ней и прощания, потому что когда-то знакомой ему женщины не было и в помине. Гарольд не знал, стоять ли ему и дальше, опираясь на подоконник и ожидая, что он когда-нибудь постигнет эту нехитрую истину. Или лучше снова присесть — как будто это могло что-то изменить. Но, стоя или сидя, он понимал, что понадобится немало времени, чтобы вплести в ткань своей жизни осознание той малости, что осталась от Куини. Дэвид тоже умер, и ничто не вернет его назад. Гарольд привязал подвеску к колечку шторы простым узелком. Она закачалась, поворачиваясь на свету, тоненькая, едва заметная.

Гарольд вспомнил, как возился со шнурками в тот день, когда Дэвид чуть не утонул. И как вез Морин домой из похоронного бюро, зная, что все кончено. Но было еще кое-что. Он вновь увидел себя подростком, распростертым на постели после ухода матери, гадающим, скорее ли помрешь, если совсем не двигаться. И вот теперь, спустя годы, одна его знакомая, не самая близкая, но такая чуткая, уже несколько месяцев борется ради него за ничтожные крохи оставшейся в ней жизни. Нет, так нельзя… Не годится стоять и глазеть на это с обочины.

Он молча подошел к постели Куини. Она повернула голову, взглянула на него зрячим глазом. Гарольд сел рядом — так, чтобы она видела, — и коснулся ее руки. Пальцы у Куини были совсем хрупкие, кожа да кости. Они тихонько согнулись и прикоснулись к его руке. Гарольд улыбнулся.

— Много воды утекло с тех пор, как я нашел тебя в шкафу, — сказал он.

Или просто подумал про себя, но хотел сказать. И вокруг надолго повисла тишина и пустота — пока рука Куини не выскользнула из руки Гарольда, а дыхание замедлилось.

Услышав дребезжание чашек, Гарольд очнулся.

— У вас все хорошо, Генри? — спросила моложавая монахиня, весело врываясь в палату с подносом.

Гарольд перевел взгляд на Куини — она, кажется, задремала.

— Вы не обидитесь, если я откажусь от чая? — спросил Гарольд. — Мне уже пора идти.

И он ушел.

30. Морин и Гарольд

Чья-то согбенная фигура на скамейке съежилась от ветра, словно человек сидел здесь и смотрел на взморье всю свою жизнь. Небо было серым и мрачным, и море тоже было серым и мрачным, и невозможно было сразу сказать, где кончается одно и начинается другое.

Морин помедлила. Ее сердце тяжело ухало в груди. Она подошла к Гарольду и остановилась рядом, почти вплотную. Он не поднял головы и не заговорил с ней. Мягкие отросшие пряди волос касались воротника непромокаемой куртки; Морин до боли захотелось протянуть руку и погладить их.

— Привет, странник, — сказала она. — Можно посидеть с тобой?

Он не ответил, но подобрал полы пиджака и слегка подвинулся, давая ей место. Волны набегали на пляж, разбиваясь белыми бахромчатыми брызгами пены, швыряли на берег мелкие камешки и обломки ракушек и отбегали назад. Начинался прилив.

Морин села на скамейку чуть поодаль.

— Как ты думаешь, эти волны принесло издалека? — спросила она.

Гарольд пожал плечами и покачал головой, словно говоря: «Вопрос, конечно, интересный, но я и в самом деле не знаю». Его профиль показался ей осунувшимся, словно разъеденным немощью. Вокруг глаз залегли синеватые тени. Гарольд опять стал другим. Кажется, он постарел сразу на несколько лет. Ошметки его бороды вызывали жалость.

— Как все прошло? — поинтересовалась Морин. — Ты навестил Куини?

Руки Гарольда были зажаты между колен. Он кивнул, но промолчал.

Морин снова спросила:

— Она знала заранее, что ты придешь именно сегодня? Она обрадовалась?

Он со свистом вздохнул.

— Но ты… виделся с ней?

Гарольд снова кивнул и продолжал кивать некоторое время, словно забыл подать мозгу сигнал отключиться.

— И вы поговорили? Что она тебе сказала? Куини смеялась?

— Смеялась?

— Ну, да… Она обрадовалась?

— Нет… — тихо ответил он. — Она мне ничего не сказала.

— Ничего? В самом деле?

И снова кивки… Его молчаливость была сродни болезни, которая исподволь начала передаваться и Морин. Она подоткнула воротник под самый подбородок. Морин ожидала застать мужа печальным и изнуренным, но его нынешнее поведение, как она решила для себя, объяснялось завершением похода. Это своего рода апатия, высосавшая из человека все жизненные силы.

Морин спросила:

— А как подарки? Понравились?

— Я оставил рюкзак монашкам. Так, наверное, будет лучше…

Гарольд говорил очень спокойно, осторожно балансируя на грани слов, словно понимая, что подвергает себя опасности в любой момент сорваться вниз, в кратер, полный переживаний.

— Не надо мне было вообще браться за это… Нужно было просто отправить письмо. Только письмо, и все. Если бы я ограничился письмом, я мог бы…

Морин ждала, но Гарольд глядел куда-то за горизонт. Кажется, он уже забыл про то, что начал говорить.

— И все же… — вымолвила она. — Мне удивительно… после всех твоих подвигов… Куини ничего тебе не сказала?

Он наконец-то повернулся к ней, и они посмотрели друг другу в глаза. Ни в его лице, ни в голосе не осталось ни капли жизни.

— Она не могла. У нее нет языка.

— Прости, что-что?

Морин ахнула так, что воздух вокруг зазвенел.

— Думаю, ей его вырезали. Вместе с половиной горла и частью позвоночника. Последняя отчаянная попытка спасти ей жизнь не удалась. Ее нельзя прооперировать, потому что у Куини уже не осталось живого места, которое можно оперировать. Опухоль растет прямо из ее лица.

Он снова отвернулся туда, где раскинулось небо, и полуприкрыл глаза, словно отсекая от себя внешний мир, мешавший ему яснее разглядеть очертания некой новой истины.

— Вот почему она никогда не отвечала мне по телефону. Она не может говорить.

Морин тоже глядела на море, пытаясь переварить услышанное. Волны вдали тускло отсвечивали сталью. Ей подумалось, знают ли они, где завершится их долгое путешествие.

Гарольд меж тем начал снова:

— Я не мог остановиться, потому что не находил нужных слов. Я и сразу не нашел их, когда впервые прочитал ее письмо. Морин, я из тех дураков, которые благодарят говорящий будильник. Что я изменил по существу? Как мне только в голову взбрело, что я могу спасти человека — женщину — от смерти?

Гарольдом, казалось, овладела беспощадная всепоглощающая скорбь. Он крепко зажмурил глаза и сидел очень прямо, из его открытого рта неслись беззвучные рыдания.

— Она была такой доброй… Старалась помочь… Я ее подвозил, и каждый раз она приносила мне что-нибудь вкусное на дорожку… Спрашивала, как там Дэвид, и про Кембридж…

Не в силах продолжать, Гарольд затрясся всем телом. Лицо его скривилось, горькие слезы хлынули из глаз и залили ему щеки.

— Ты должна сходить… Тебе надо навестить ее, Mo! Это так несправедливо!

— Знаю.

Морин потянулась к руке Гарольда, безвольно лежавшей на колене, и крепко сжала ее. Она разглядывала его побуревшие пальцы и синие гребешки жилок. Морин знала эту руку, как свою: последние, ни на что не похожие недели не в счет. Она могла бы узнать ее, даже не глядя. Морин не отпускала его руки, пока он рыдал. Постепенно Гарольд успокоился и лишь тихо проливал слезы.

Он признался:

— Пока я шел, я столько всего вспомнил. Оказывается, я многое успел позабыть… И про Дэвида, и про тебя, и про себя. Я даже мать свою вспомнил. От некоторых моментов прошлого у меня делалось тяжело на душе. Но все остальные были такими прекрасными. И мне теперь страшно. Страшно, что однажды придет день — может быть, очень скоро, — когда я все это опять позабуду, и уже навсегда.

Его голос дрогнул, и, вздохнув снова, уже решительнее, Гарольд начал пересказывать свои воспоминания — эпизоды из жизни Дэвида, собранные в один драгоценный альбом жизненных заметок.

— Я не хочу забывать, какая у него была головка, когда он только что родился… И как он спал, пока ты ему пела. Я хочу сохранить все это в памяти.

— Ты и сохранишь, — успокоила его Морин.

Она неловко рассмеялась, чтобы поскорее уйти от этой темы, но по тому, как Гарольд неотрывно смотрел на нее, она поняла, что он еще не до конца выговорился.

— Я не мог вспомнить имя Дэвида! Как я мог его забыть? Мне невыносимо думать, что в один прекрасный день я посмотрю на тебя и не узнаю твоего лица!

В глазах у Морин едко защипало. Она покачала головой.

— С твоей памятью все в порядке, Гарольд. Просто ты очень, очень устал…

Она встретила его взгляд — полностью обнаженный. Они оба не сводили друг с друга глаз, и толща лет вдруг обрушилась с них. Морин вновь увидела перед собой прежнего юношу, когда-то давно отплясывавшего перед ней демонический танец и наполнявшего каждую ее жилку любовной сумятицей. Она быстро заморгала, вытерла глаза… Волны яростно накидывались на берег, отвоевывая себе все новые и новые пространства. Вся эта неистовая энергия, вся эта мощь, бороздящая океаны, качающая на себе парусники и лайнеры, бросалась теперь ей под ноги и умирала, разбиваясь напоследок в мельчайшую пыль.

Морин задумалась, что им обоим предстоит. Теперь не обойтись без регулярных посещений терапевта. Возможны осложнения после простуды, вплоть до воспаления легких. Анализы крови, проверки слуха, зрения… Может быть, предстоят операции и — Господи, помоги! — постепенное выздоровление. А потом неминуемо настанет день, когда один из них останется на свете один. Ее передернуло. Гарольд прав: это невыносимо. Пройти такой немыслимый путь, обрести наконец то, что желал и о чем мечтал, и тут же осознать, что предстоящая потеря неизбежна. Еще она подумала, не отправиться ли им обратно домой через Котсуолд и не остановиться ли там на несколько деньков, или поехать окольным путем через Норфолк. Ей так хотелось снова побывать в Холте… А может, и не стоит. Огромность происшедшего пока не умещалась в ее голове, и Морин на время перестала думать об этом. А волны все набегали, катили, накатывали…

— Хоть бы в один и тот же день, — прошептала Морин.

Она придвинулась к Гарольду и вскинула руки.

— Ах, Mo! — тихо вскрикнул он.

Она крепко обняла мужа, дожидаясь, пока утихнет печаль, прижимая его к себе, такого долговязого, оцепенелого — и бесконечно родного.

— Ты мой дорогой…

Она губами отыскала его лицо и расцеловала в мокрые соленые щеки.

— Ты взял и сделал такое… И если твоя попытка найти выход, когда ты сам не был уверен, что дойдешь, — если это само по себе не маленькое чудо, тогда я не знаю, как еще это назвать…

Губы не слушались ее. Она заключила лицо Гарольда в свои ладони — оно стало близким настолько, что его черты расплылись под ее взглядом, и она могла рассмотреть только свое чувство к нему.

— Я люблю тебя, Гарольд Фрай, — шепнула она ему. — Вот чего ты добился…

31. Куини и гостинец

Куини всмотрелась в затуманенный мир перед нею и обнаружила в нем нечто непривычное, чего не было раньше. Она прищурилась одним глазом, стараясь придать зрению резкость — в воздухе висело что-то розовое, светящееся. Оно крутилось туда-сюда, отражаясь от стен мириадами цветовых бликов. Зрелище было очень красивым, но долго наблюдать за ним показалось ей утомительно, и Куини скоро отвлеклась.

Она была близка к небытию; миг — и ее не станет.

Кто-то приходил к ней, потом снова ушел… Какой-то хороший человек. Не из сиделок, хотя все они тоже очень добрые. И не отец — кто-то другой, но такой же сердечный. Он что-то говорил о походе, и вправду — теперь она вспомнила, — он пришел к ней пешком. Но ей не удалось припомнить, откуда именно. Может быть, просто с автостоянки… В голове у нее гнездилась боль, и Куини хотелось попросить воды; да, она позовет кого-нибудь, сейчас-сейчас, но пока можно просто полежать, вот так, тихонечко, побыть в покое… И поспать.

Гарольд Фрай… Теперь она вспомнила. Он приходил попрощаться.

Когда-то ее звали Куини Хеннесси; она была счетоводом и писала безукоризненным почерком. Она не раз влюблялась, а потом теряла любовь, как это всегда и бывает. Она слегка потеребила жизнь, немного поиграла ею, но жизнь — верткая шельма, и настал момент, когда надо закрыть за собой дверь и уйти, оставив все позади. Жутковато было думать об этом в последние годы… А теперь? Уже не так страшно. Совсем не страшно. Она так устала… Куини прижалась лицом к подушке, чувствуя, что в тяжелеющей голове распускается что-то подобно цветку.

Ей вдруг явилось давно позабытое воспоминание. Оно подступило совсем близко, дохнув на нее своим ароматом. Куини увидела себя в доме своего детства; в красных кожаных туфельках она бежит вниз по лестнице, а отец окликает ее — или это тот добрый человек, Гарольд Фрай? Она торопится, смеясь на бегу, ей очень весело. «Куини! — выкрикивает он. — Ты там?» Она видит его высокий силуэт против света, а он все зовет и озирается, ища ее взглядом где угодно, но только не там, где она есть на самом деле. У нее перехватило в горле. «Куини!» Ей уже хочется, чтобы он поскорее отыскал ее. «Ты где? Где же эта девочка? Ты готова?»

«Да», — отвечает Куини. Свет бьет ей прямо в глаза; даже за прикрытыми веками ощущается, какой он серебристый. «Да! — откликается она уже громче, чтобы он наконец услышал. — Вот она я!» У окна что-то качнулось, осыпая палату потоком бликов.

Она приоткрыла рот, чтобы вдохнуть поглубже, но воздух исчез. Вместо него в Куини проникло нечто иное, легчайшее, как само дыхание.

32. Гарольд, Морин и Куини

Морин восприняла новость довольно спокойно. В гостинице у побережья она сняла двухместный номер. Вначале они вдвоем немного перекусили, а потом она наполнила для Гарольда ванну и вымыла ему голову. Затем Морин аккуратно сбрила мужу остатки бороды и увлажнила его кожу кремом. Подстригая Гарольду ногти и отскребая с его ног мозоли, она призналась ему во всех неблаговидных поступках из прошлого, в которых горько раскаивалась. А он рассказал ей о своих. У него, судя по всему, начиналась простуда.

После звонка из хосписа Морин взяла Гарольда за руку и слово в слово передала ему то, что сказала сестра Филомена: Куини перед кончиной выглядела умиротворенной. Точно спящий ребенок. Одной из монахинь почудилось, будто перед смертью Куини звала кого-то и тянулась к нему, вероятно, к очень близкому человеку. «Но сестра Люси еще молода», — тут же обмолвилась сестра Филомена.

Морин спросила Гарольда, хочет ли он побыть один, но он покачал головой.

— Сходим к ней вместе, — предложила она.

Тело уже перенесли в зал, примыкавший к часовне. Они шли вслед за молодой монахиней и молчали, потому что слова в такой момент все равно вышли бы натужными и надломленными. До Морин долетали обычные звуки хосписа: приглушенные голоса, переливы смеха, журчание воды в трубах. На мгновение снаружи донеслись птичьи трели — или звуки хорала? Ей казалось, что она попала в святая святых некоего незнакомого мира. У закрытой двери они остановились, и Морин снова спросила, хочет ли Гарольд остаться один. Он опять покачал головой.

— Я боюсь, — признался он, заглядывая своими голубыми глазами ей в лицо.

В них смешались паника, тоска и отвращение. И внезапно до нее дошло: Гарольд видел Дэвида мертвым в сарае и не хотел повторения.

— Понимаю… Но ничего, я здесь, с тобой. На этот раз, Гарольд, все пройдет как надо.

— Она упокоилась с миром, — доверительно сообщила им монахиня, пухленькая девушка с ярким румянцем во всю щеку.

Морин порадовало, что такая юная и энергичная особа полна жизни, несмотря на то, что заботится об умирающих.

— Перед кончиной она успела улыбнуться. Как будто познала что-то такое…

Морин взглянула на Гарольда — он был бледен, как полотно, словно полностью обескровленный.

— Я рада за нее, — сказала Морин. — Мы рады, что она обрела покой.

Монашка уже собралась уходить, но вдруг вспомнила что-то и обернулась.

— Сестра Филомена спрашивала, не хотите ли вы прийти к вечерне?

Морин вежливо улыбнулась. Поздновато уже обращаться к вере.

— Спасибо за приглашение, но Гарольд очень устал. Мне кажется, сейчас ему прежде всего нужен покой.

Монахиня невозмутимо кивнула.

— Разумеется. Просто на всякий случай знайте, что мы вам всегда рады.

Она повернула ручку и открыла им дверь в зал.

Едва войдя внутрь, Морин узнала этот особый запах ледяной неподвижности, смешанный с густым ароматом ладана. Под скромным деревянным крестом покоились останки, некогда бывшие Куини Хеннесси. Ее аккуратно расчесанные волосы лежали вокруг головы на подушке, руки были вытянуты вдоль тела, а открытые ладони развернуты вверх, как будто Куини с радостью выпустила из них что-то. Ее голову заботливые монахини слегка повернули набок, и опухоль была почти не видна. Морин с Гарольдом стояли подле Куини и молчали, вновь поражаясь тому, как бесповоротно уходит из человека жизнь.

Морин вспомнила Дэвида и то, как много лет назад приподнимала в гробу его недвижную голову и целовала без конца, не в силах поверить, что одного ее желания вернуть сына недостаточно, чтобы он ожил. Гарольд стоял рядом с ней, сжав изо всех сил кулаки.

— Она была хорошим человеком, — сказала Морин. — И настоящим другом.

Кончики ее пальцев ощутили близкое тепло — Гарольд крепко стиснул ее руку.

— Ты не мог ничего поделать, — добавила она, думая в этот момент не только о Куини, но и о Дэвиде.

Да, его поступок разделил их, бросил в беспросветность отчуждения, но, в конце концов, Дэвид добился того, к чему стремился.

— Я была неправа. Я не имела права обвинять тебя.

И она еще крепче сжала его руку.

В щели над и под дверью пробивался свет, и звуки хосписа наполняли пустоту зала, точно вода ручья. В зале смерклось, и все вокруг стало смутным; Куини тоже погрузилась в полутьму. Морин снова вспомнились волны и мысль о том, что жизнь без своего завершения будет неполной. Она решила стоять рядом с Гарольдом столько, сколько ему будет нужно. Наконец он повернулся к выходу, Морин последовала за ним.

Они закрыли за собой дверь, а в часовне уже давно служили мессу. Оба постояли в нерешительности, не зная, поблагодарить ли монахинь или незаметно уйти. Гарольд вдруг на минуту замешкался. Голоса певчих возвысились, сливаясь воедино, и от величественности и праздничной красоты момента у Морин перехватило в горле. «Если мы не можем распахнуть свое сердце, — подумала она, — и принять то, что выше нашего понимания, тогда нам и вправду не на что уповать».

— Ну вот, теперь я готов, — сказал Гарольд.

Они вдвоем прогуливались в темноте по набережной. Любители пикников уже ушли, забрав с собой складные стульчики; на пляже встречались лишь редкие собачники и бегуны трусцой в флуоресцирующих куртках. Гарольд и Морин говорили о всяких пустяках: об отцветающих пионах, о первом школьном дне Дэвида, о прогнозе погоды. О пустяках… Луна сияла в вышине, и ее дрожащий двойник отражался на водной глади. Вдалеке, мерцая огнями, неторопливо шел корабль, двигаясь вперед почти незаметно. На нем кипела жизнь, разворачивалась деятельность, не имеющая к Гарольду и Морин никакого отношения.

— Столько разных судеб… Сколько незнакомых людей, — обронила она.

Гарольд посмотрел в ту сторону, но его голова была полна иных мыслей. Он не знал, когда пришел к такому выводу и следует ему радоваться или огорчаться, но его не покидала уверенность, что Куини навсегда останется с ним — как и Дэвид. Напьер, Джоан и отец со всеми своими тетушками тоже никуда не денутся, но с ними уже не надо воевать, и прошлое наконец-то перестанет мучить его. Эти воспоминания — лишь часть той атмосферы, которой он дышал, путешествуя, а вместе с ними и все недавние его встречи. Гарольд понял, что люди все равно будут принимать те решения, которые им больше по вкусу; какие-то из этих решений причинят страдания и им самим, и их любимым, некоторые пройдут незамеченными — но будут и такие, что доставят радость всем. Он пока не представлял себе, что проистечет из его похода в Берик-на-Твиде, но был готов принять любой исход.

Гарольду вдруг припомнился давнишний вечер, когда он отплясывал на танцах и поймал взгляд Морин, брошенный из толпы. Он и теперь ощутил трепет в ногах и руках, которыми брыкался и размахивал, как будто хотел стряхнуть с себя все, что было с ним прежде — от одного лишь мимолетного внимания прекрасной незнакомки. Ободренный им, он продолжал наяривать с удвоенным усердием, выкидывая коленца и взмахивая руками. Затем остановился и снова посмотрел на нее. Она не сводила с него глаз, а на этот раз еще и рассмеялась. Она так развеселилась, что волосы упали ей на лицо, а плечи вздрагивали, и Гарольд впервые в жизни не стал бороться с искушением, а пошел прямо к ней сквозь плотную толпу и коснулся незнакомки рукой. Ее упругая щека под бархатом волос была бледной и мягкой. Девушка не отстранилась.

«Привет», — сказал он ей. В тот же миг детство откололось от него, и все вокруг исчезли — остались только он и она. Гарольд понял тогда: что бы потом с ними ни случилось, их пути отныне пересеклись. И он готов был сделать ради нее все, что угодно. Вспомнив об этом, Гарольд переполнился необыкновенной легкостью и вновь согрелся — всем сердцем.

Морин подняла воротник, спасаясь от ночной прохлады. Поодаль сияли огни городка.

— Может, вернемся? — предложила она. — Ты как?

Гарольд в ответ чихнул. Она обернулась, подавая ему носовой платок, и с удивлением обнаружила, что он беззвучно разевает рот, словно задыхаясь. Гарольд заслонился рукой, но не смог совладать с собой и опять издал тот же звук — не чих и не вздох, а фырканье. Хихиканье.

— Что с тобой? — удивилась Морин.

Гарольд из последних сил сдерживал в себе что-то, грозившее выплеснуться наружу. Морин подергала его за рукав:

— Гарольд?

Он лишь потряс головой, зажимая ладонью рот, но наружу опять прорвался смешок.

— Гарольд! — обеспокоилась Морин.

Он растягивал руками губы, словно пытаясь распрямить их, а потом признался:

— Нельзя смеяться. Я не должен. Просто…

И опять поперхнулся хохотом. Морин пока не уяснила, в чем дело, но уголки ее губ тоже поползли вверх.

— Может, стоит и посмеяться, — возразила она. — А по какому поводу?

Гарольд глубоко вздохнул, изо всех сил стараясь успокоиться. Он обратил на Морин взгляд своих прекрасных глаз — они замерцали в темноте.

— Сам не знаю, почему это пришло на ум… Помнишь в тот вечер, на танцах?..

— Когда мы познакомились?

Она тоже начала посмеиваться.

— Мы хохотали до поросячьего визга.

— А! Гарольд, что ты мне тогда сказал?

Из него вырвался настоящий шквал смеха, обессилив его настолько, что Гарольд схватился за живот. Морин смотрела на него, ее и саму понемногу распирало; она уже почти догадалась, но не совсем, чтобы окончательно взорваться от хохота. Гарольд же перегибался пополам, словно в приступе колики. Наконец ему удалось пролепетать:

— Это не я… Не я сказал… а ты.

— Я?!

— Да! На мой привет ты посмотрела на меня… и сказала…

Вот оно что… Теперь она вспомнила. Откуда-то изнутри поднялась волна веселья и наполнила ее чем-то похожим на гелий. Морин прикрыла ладонью рот:

— Конечно…

— Ты сказала…

— Верно, я…

Они не могли произнести те слова, не могли их выговорить. Едва кто-то из них пытался открыть рот, как обоих вновь поражала немота и с головой накрывала очередная волна безудержного хохота. Им пришлось схватить друг друга за руки, чтобы устоять на ногах.

— О Боже! — стонала Морин. — Боже мой! Ведь это даже не остроумно…

Она, как могла, сдерживалась и в результате начала всхлипывать и подвывать. Наконец последний беспощадный приступ застал ее врасплох и сразил окончательно, вылившись в жестокую икоту. Это только ухудшило дело: Морин и Гарольд висли друг на друге и, сгибаясь чуть не до земли, сотрясались от мысли, до чего комично они выглядят. Из глаз у обоих ручьем текли слезы, а лица сводило почти до боли.

— Люди подумают, что у нас совместный сердечный приступ! — задыхалась Морин.

— Ты права — ведь ничего потешного… — сказал Гарольд, утираясь носовым платком.

К нему на миг вернулась рассудительность.

— В том-то все и дело, любовь моя… Шутка была так себе. Но мы тогда смеялись от счастья.

Они вновь взялись за руки и побрели к морю, две крохотные фигурки на фоне черных волн. Время от времени кто-нибудь из них вспоминал шутку, и оба с прежней силой предавались веселью. Они стояли у самой кромки воды, не в состоянии успокоиться, и пошатывались от хохота.

Выражение признательности

Путешествие Гарольда состоялось благодаря участию многих людей. Антон Роджерс, Анна Мэсси, Найэм Кьюсак, Трейси Нил, Джереми Мортимер и Джереми Хоу начали его дневным радиоспектаклем на Би-би-си-4. Найэм, а вместе с ним Пол Винейблз, Майра Джойс, Анна Паркер, Кристабель Дилкс, Хизер Малки и Сара Лингард читали отрывки и подбадривали меня. Свою важную лепту внесли Клэр Конвилл, Джейм Смит-Босанкет и остальные сотрудники «Конвилл и Уолш», а также Сюзанна Уэйдесон и весь коллектив «Трансуорлд», Кендра Харпстер, Эби Притчард, Фрэнсис Арнольд, Мэтью «Страуд-фуражир», Ричард Скиннер и группа «Фабер-2010».

И наконец, Хоуп, Кизия, Джо и Нейл — вы не раз примечали Гарольда на обочине дороги.

Примечания

1

Отрывок из трактата Джона Баньяна «Путешествие пилигрима в небесную страну» (перевод А. С. Пушкина).

2

«Базилдон бонд» — фирменное название высококачественной почтовой бумаги.

3

«Раундап» — гербицид, производства компании «Монсанто».

4

Чатни — индийская кисло-сладкая приправа из фруктов и овощей.

5

«Ф. У. Вулворт» — филиал американской торговой компании, владеющей однотипными универсальными магазинами во многих городах Великобритании.

6

Британская газета «Дейли телеграф».

7

«Трэшерс» — торговая сеть по сбыту алкогольной продукции.

8

АА — Автомобильная ассоциация.

9

М-5 — автострада Бирмингем — Бристоль — Эксетер.

10

«Не who would valiant be» — церковный гимн на слова Джона Баньяна.

11

Луизианский мох.

12

Листовик сколопендровый.

13

Дикий аронник.

14

Сеть частных железных дорог, обслуживающая западную и южную часть Англии.

15

Лэндс-Энд — букв, «конец земли», мыс на полуострове Корнуолл, крайняя юго-западная точка Великобритании; Джон-о’Гротс — местность в Шотландии, считается самой северной частью Великобритании.

16

Всемирно известный автор книг по кулинарии.

17

Организация, объединяющая женщин, живущих в сельской местности.

18

Лондонский ресторан.

19

Сеть придорожных кафе.

20

Курорт в графстве Перт, Шотландия, где ежегодно проводится театральный фестиваль.

21

К чаю со сливками в Англии подаются также булочки и варенье.

22

Моррис — народный театрализованный танец на средневековые мотивы.

23

Живописный холмистый район в графствах Дербишир и Стаффордшир, известный национальный парк.

24

«Сага мэгэзин» — журнал для людей пенсионного возраста, печатающий статьи разнообразной тематики.

25

Гриб-трутовик.

26

Перочинный ножик с несколькими лезвиями, в том числе ножницами и отверткой.

27

Туристский пеший маршрут в Пеннинских горах протяженностью 402 км.

28

Добровольное общество, оказывающее бесплатную ветеринарную помощь домашним животным.

29

«WH Smiths» — розничная торговая сеть, основанная Генри Уолтаном Смитом с семьей и торгующая книгами и канцелярскими товарами.

30

«Локомотив № 1» — один из первых британских паровозов, сконструированный Джорджем и Робертом Стефенсонами и 27 сентября 1825 г. провезший первый поезд по первой в мире общественной железной дороге между Стоктоном и Дарлингтоном.

31

«Боди шоп» — английская фирма по производству косметики и парфюмерии на натуральной растительной основе.

32

Фирменный шоколадно-молочный напиток.

33

Адрианов вал — каменная стена, построенная по приказу римского императора Адриана во II веке н. э. для защиты северной границы империи от нападения кельтских племен.

Content

Рейчел Джойс
Невероятное паломничество Гарольда Фрая

1. Гарольд и письмо

2. Гарольд, девушка с автозаправки и вопрос веры

3. Морин и телефонный звонок

4. Гарольд и постояльцы гостиницы

5. Гарольд, трактирщик и хозяйка с угощением

6. Морин и ложь

7. Гарольд, пеший турист и женщина, любящая Джейн Остин

8. Гарольд и седой джентльмен

9. Морин и Дэвид

10. Гарольд и знак

11. Морин и дежурный врач

12. Гарольд и мамы-велосипедистки

13. Гарольд и врач

14. Морин и Рекс

15. Гарольд и новое начало

16. Гарольд, врач и очень известный актер

17. Морин и огород

18. Гарольд и решение

19. Гарольд и поход

20. Морин и журналистка

21. Гарольд и последователь

22. Гарольд и паломники

23. Морин и Гарольд

24. Гарольд и Рич

25. Гарольд и пес

26. Гарольд и кафе

27. Гарольд и другое письмо

28. Морин и гостья

29. Гарольд и Куини

30. Морин и Гарольд

31. Куини и гостинец

32. Гарольд, Морин и Куини

Выражение признательности

Примечания