Теннесси Уильямс

РЫЦАРЬ НОЧНОГО ОБРАЗА

Моизи и мир рассудка

(Роман)

РОБЕРТУ[1]

Белые черные дрозды существуют, но они такие белые, что их не видно, а черные черные дрозды — только их тени.

Жюль Ренар

I

Комната, где жили я и Чарли — не настоящая комната, а только маленькая часть пустующего склада у доков на Саут-Хадсон-стрит. Ее достоинством было наличие некоего подобия уборной и еще крутая лестница, выходящая на Западную Одиннадцатую улицу, а от пустого пространства, в котором она притаилась, она была кое-как отделена тремя фанерными перегородками, доходившими только до половины высоты потолка. Иногда я называл ее «прямоугольником с крючками», потому что мой предыдущий любовник, единственный предыдущий любовник, прибил к фанере крючки, чтобы вешать на них одежду, и я, рискуя нарушить правила стилистики, могу добавить, что висеть на них давно уже особенно нечему.

В отличие от большинства чувственных людей я не материалист. Я очень чувственный человек. Мне необходимо признаться в этом, потому что это и так можно увидеть: и по моим текстам, по правде и по фантазиям моего существования, и, по-моему, даже по моим глазам: это видно также, как видна реклама, написанная яркими красками на видном месте. Конечно, когда стареешь — а я сейчас вдвое старше, чем был, когда встретил свою первую любовь — возникнет стремление напустить на себя немного материализма, хотя бы просто для того, чтобы демонстрировать его всем окружающим. В пятнадцать лет, когда я встретил свою первую любовь, Лэнса, и вверил ему свою жизнь, я уже был сенсуалистом, но материальные вещи мало значили для меня, и не помню, чтобы я сколько-нибудь удивился, когда он привел меня в свою квартиру, кстати сказать, довольно необычную. Я ведь южанин из маленького городка, а среди людей, вышедших оттуда, принято хранить вежливое молчание, какие бы странности в стиле жизни или манерах тех, кто их принимает, они не замечали. Я думаю, что если бы нам предложили булку с тараканом или чай с мухой, мы, может быть, и не стали делать вид, что едим или пьем, но и не стали бы говорить: «Тут муха», мы бы просто отодвинули это в сторонку и сделали вид, что нас куда больше интересуют люди, чем предложенный нам «чай». Может, в моем взгляде на Лэнса и было что-то вроде вопроса в ту первую ночь, когда он привел меня в прямоугольник с крючками, но только потому, что он сидел на чистой и аккуратно застеленной кровати, по размерам — нечто среднее между одно- и двуспальной, принимающей два тела с легкостью при условии, что они любят друг друга, и он ухмыльнулся мне и сказал: «Малыш, это лучше, чем на улице, но не намного лучше, можешь мне поверить».

Моим ответом было слегка льстивое замечание по поводу одежды, профессиональной и будничной, свисавшей с крючков по стенам прямоугольника. «Элегантный ужас» — такое определение пришло мне в голову, потому что сшита она была с пышностью, предназначенной для бурной ночной жизни — как в центре, так и далеко за городом.

Он посмотрел тогда на меня серьезно и сказал: «Малыш, не заблуждайся на этот счет. Вся эта экипировка, все эти блестящие тряпки на крючках не должны скрывать от тебя тот факт, что это вовсе не номер в „Уолдорф-Астории“, и мне лучше объяснить тебе прямо сейчас, что условия, в которых я живу, не слишком приспособлены ни к моему теперешнему образу жизни, ни к образу жизни, который я должен буду вести в будущем».

Я улыбнулся и ответил: «Вижу», хотя, что он имел в виду, я в ту первую ночь даже предположить не мог.

Пожалуй, я рассказал много, может, даже слишком много, о том, как я начал тут жить. Как писатель, я не сосредотачиваюсь на мастерстве: тем не менее, интуитивно я знаю, что любое объяснение нужно продолжать только до того места, где его можно легко прекратить.

Теперь я уведомил вас, что я писатель, и довольно молодой писатель, по крайней мере, по числу прожитых мною на этой земле лет, но вы, вероятно, уже догадались, что я писатель неудавшийся, что является бесспорной истиной. Моим письменным столом был деревянный ящик с полустертой надписью на нем BON AMI[2]. Электрическая лампочка давно перегорела, и никто не позаботился ее сменить. На этом этаже склада были окна, но не в нашей части, и два ближайших окна были разбиты бурей, так что было невозможно не впускать сюда стихии, но когда присутствует человеческая стихия любви, пусть даже в таком тусклом и ограниченном месте, стихии за окном большую часть времени имеют относительно небольшое значение, и если вы не знаете, что это святая истина, то значит, вы никогда не жили с парнем вроде Чарли или с какой-нибудь другой любовью, на которую я мог бы сослаться.

Да, я забыл упомянуть, что моя предыдущая любовь, светлокожий негр, фигурист по профессии, который сам себя называл «живой негр на льду», отметил мой двадцать первый день рождения проигрывателем с пластинками Иды Кокс, Бесси Смит и Билли Холидей, своего идола, привычкам которой он следовал слишком слепо. Эта оригинальная коллекция пластинок не пополнялась, пока месяц назад владелец соседнего бара, меняя пластинки в своем музыкальном ящике, не подарил мне мою любимую, заигранную «Killing Me Softly with His Song». Этот проигрыватель — справа от кровати, а эта новая пластинка всегда на нем. Я всегда завожу ее, когда ложусь в постель, и Чарли смеется над тем, что она вызывает у меня слезы, как однажды это сделала Леди Дей[3], певшая «Violets for Your Furs».

Чарли говорит, что причина моего провала на писательском поприще лежит в избытке сантиментов, и по этому вопросу я никогда не спорю с ним, даже не пытаюсь сказать ему: «Малыш, тебе двадцать, а мне тридцать, и однажды днем или, может быть, ночью, ты бросишь меня безвозвратнее, чем забросили этот старый склад». Вообще-то я должен сказать ему что-нибудь в этом роде, но боюсь, что он будет смеяться — не потому, что отвергает идею, а над баварским бюргером, чья кровь досталась мне по наследству от предков моего отца.

Пора начать со вчерашнего дня.

Мы с Чарли не хотели вылезать из постели, потому что это был самый холодный день зимы. У Чарли был грипп в его первой, высокотемпературной стадии, отчего было необыкновенно приятно касаться его горячего тела. От одной мысли о том, что надо нагишом бежать в туалет, бросало в дрожь, но от этой мысли никуда нельзя было деться, потому что была уже половина пятого, а мы обещали Моизи помочь ей подготовиться к ее таинственному приему, который должен был начаться в половине шестого. Я знаю, что Моизи — достаточно странное имя, чтобы вводить его так резко, но ее так зовут. Это ее первое, последнее и единственное имя, известное всем, кого я знаю или знал. Поскольку оно ни на что не похоже, а вам, пока не закончилась эта «голубая сойка», придется снова и снова встречаться с этим именем, то позвольте мне научить вас произносить его правильно. Сначала скажите «Мо». А теперь скажите «Изи», постаравшись сделать ударение (ироничное) на тонком и протяжном первом «и». А что касается остальной части названия, которое я дал этому своему труду, то скоро вы поймете не только его уместность, но и совершенную необходимость, так как среди всеобщих дуализмов и прочих плюрализмов всегда существуют мир рассудка и мир вне его: но сейчас довольно об этом.

Пора вернуться ко вчерашнему дню.

Чарли все пытался уверить меня, что одноногий никелированный будильник на ящике возле кровати ночью остановился, но я поднес будильник к его уху, чтобы он мог услышать тиканье. Тогда он стал пытаться удержать меня любовными играми, но я сказал: «Малыш, перестань», — и помчался в импровизированный туалет, и прежде, чем я кончил мочиться, он присоединился ко мне у треснувшего толчка без сиденья, и было очень приятно снова коснуться маленькой горячей печки его тела. У меня уже опустился, но сейчас снова встал, если вы понимаете, о чем я, хотя, думаю, это совершенно глупое добавление, и тут зашло слишком далеко, даже для парня с пастбищ Техаса — то, что он сделал, а я захожу слишком далеко, когда рассказываю об этом, но просто картина без этого будет неполной. Он поймал струйку моей мочи в сложенные ладони и растер ею свое лицо, как будто применил лосьон после бритья, и, что поделаешь, в этом была такая интимность, что я, старше его на десять лет, и будучи родом вовсе не с пастбищ Техаса, почувствовал себя обязанным это записать.

— Давай не будем начинать такое, — резко сказал я ему. Но он улыбнулся мне так сияюще и так невинно, стуча зубами, что я засмеялся, ласково хлопнул его по заднице и пустил из крана воду, столь холодную, что непонятно, как она вообще могла течь.

А в комнате было так холодно, что мы не слишком долго задумывались, что надеть на прием к Моизи. Мы просто натянули на себя все, что сбросили вчера вечером у кровати.

— Моизи будет недовольна, что мы не одеты, — сказал Чарли.

— Не думаю, что она вообще заметит. Надень свитер, мой шарф и армейскую куртку.

— Да, мамочка. — На этот раз он с охотой согласился на мое предложение, так как того, что он носил, не хватило бы, чтобы согреться ни в комнате, ни на улице.

— Нежилая квартира! — сказал я, обведя взглядом наше жилище. И тут я должен покаяться в грехе неоконченных предложений, стилистической особенности моих рукописей, которая больше всего раздражала редакторов тех журналов, куда я посылал свои работы.

— Ну что, бежим?

Но мне пришлось ждать его еще целую минуту наверху лестницы, пока он дурачился со своими золотисто-рыжими волосами до плеч. Из-за фанеры раздался его голос:

— Они слишком длинные, мне осталась только одно — лошадиный хвост.

— Ебать я хотел твои волосы.

— А почему бы и нет, — засмеялся он. — Это единственное место, куда ты еще меня не имел.

И вот мы спускаемся по лестнице, наше дыхание свистит, вылетая изо рта, и клубится паром, как у лошади, пока мы не выходим за дверь.

— Зачем Моизи устраивает этот прием?

— Чарли, ты же слышал ее вчера вечером. Она сказала, что он нужен, чтобы сделать объявление, и она сказала, что хотя оно вообще-то никого, кроме нее, не касается, она хочет сделать его публично.

Вообще нельзя одновременно говорить и бежать так, как мы бежали со склада у доков к дому Моизи на Бликер-стрит, и детально обсуждать такие вещи: так получилось, что Чарли был на полквартала впереди меня, прекрасный маленький скакун с золотой гривой. Я мог слышать, как стучат его башмаки, и как раз или два он громко вскрикивал, что, наверное, типично для техасских пастбищ, иногда он так же с криком вскакивал во сне, а иногда издавал такие звуки по причине, в которую я не хочу углубляться.

Парадная дверь у Моизи была приоткрыта, но самой леди не было в ее обиталище — единственной большой комнате, находившейся в конце длинного узкого коридора (который мы называли ее маточной трубой в мир).

Мы вошли туда и обнаружили, что она купила две двухлитровые бутылки французского вина — одну белого и одну красного, буханку хлеба, бутылочку (крошечную) дешевого соуса, баночку копченых устриц и баночку сардин.

— По-моему, нас ждет ужин аристократки.

— Давай посмотрим, с чего можно начать.

— Нечего стараться, здесь даже стаканов нет.

— Посмотри!

Я показал на бутылку дешевого белого портвейна, почти пустую.

— Да, я видел, вчера она была почти полная, так что сейчас она уже надралась, я думаю.

— Ты посмотри!

Я показал на свежий холст, натянутый на подрамник, и это была одна из чудеснейших вещей, когда-либо выходивших из-под кисти Ла Моизи, но она была вся в серых и черных тонах с редкими едва заметными пятнышками голубого там и сям.

— Что это?

— Это бессмертный кусок шифона, — сказал Чарли легко.

Поскольку он сам был художником, а художники редко хотя бы на ноготь отдают должное друг другу, он не ценил картины Моизи так, как ценил их я. (Выдающийся неудавшийся писатель в возрасте тридцати лет!)

Потом мы внезапно обнаружили, что в комнату молча вошли двое прекрасно одетых мужчин моложе среднего возраста и начали фотографировать примитивным ящиком, камерой великой простоты и красота. Линзы у камеры — квадратные кристаллы, а черный ящик был таким старым, что покрылся рыжеватой патиной и блестел в холодном свете.

А потом открылась дверь посредине коридора и появилась Моизи, все еще одетая в нечто прозрачное, что она носила вчера, и что едва ли можно было назвать одеждой, а было просто прозрачностью с узким отверстием с одной стороны, через которое высовывалась ее голова, с широким отверстием для ее босых ног — с другой, и с двумя прорезями по бокам, через которые ее руки были видны от локтей. Это нечто не имело, само по себе, никакого определенного цвета — что-то вроде бледной винной тени или бледной пыли в сочетании с опаловым сиянием ее тела, пробившимся из-под ткани, когда она вышла на свет.

— Моизи, может, тебе одеться?

— Я полностью одета, — пробормотала она.

— На ней платье хозяйки от Холстона, — тихо заржал Чарли. — Это перспективная модель, оно сфотографировано на мисс Хаттон самим Аведоном для обложки следующего номера «Bazaar».

Она ничего не ответила, только бросила на Чарли быстрый пренебрежительный взгляд и отвернулась от нас, чтобы шепнуть что-то одному из фотографов.

Я решил все-таки быть настойчивым.

— Моизи, натяни, пожалуйста, что-нибудь под него.

— Что, например? Пожалуйста, можешь перерыть мой гардероб, и я буду тебе премного обязана, если ты найдешь там хоть что-нибудь, достойное не только Армии Спасения.

Чарли повернулся ко мне с ухмылкой, от которой его лицо стало для меня страшно неузнаваемым.

— Тише, — прошептал я.

— Прошу вас, никаких шепотков, — сказала Моизи. — Пусть один из вас запрет вход в тоннель нелюбимых, а другого я попрошу расставить столы и стулья для гостей, которых я жду.

Чарли удалился в угол, из которого бросил на меня отчаянный взгляд, после чего опустил веки на полные слез глаза. Я стоял, размышляя. Любовь встает между людьми. Хотя я продолжал видеться с Моизи после появления Чарли, всякий раз, когда она открывала двери на Бликер-стрит в часы приема, между нами вставало что-то еще менее материальное и ощутимое, чем ее сегодняшний наряд. Думаю, что после того, как Лэнс разбился на льду, она решила, что следующей моей любовью будет она сама. Согласитесь, что это только предположение, а не самонадеянность. И я после недолгих размышлений пришел к тому, с чего и начал — что любовь встает между людьми: мне это было так же ясно и так же непонятно, как любой закон природы.

Фотографы сейчас снимали Моизи, как будто происходило важнейшее событие в ее жизни, прыгая вокруг нее, как стройные элегантные лягушки, принимая самые странные позы для каждого снимка. Поведение Моизи было одновременно и кротким, и привычно напрашивающимся на провокацию. Она позировала для них неожиданно легко и свободно. Это совершенно не было похоже на нее, а больше напоминало Айседору Дункан, позирующую Арнольду Генту где-нибудь на ступенях Парфенона.

Клянусь, она была как танцовщица, и я вспомнил, как Лэнс говорил: «Моизи грациозна, и другой быть не способна. Я тоже».

(Может, поэтому их тянуло друг к другу?)

* * *

Я никогда не видел Моизи такой прекрасной, как в этот вечер. Не осознавая этого, я приближался к ней все ближе и ближе, и вот моя рука уже обвилась вокруг ее талии, но ее лицо не изменилось, разве только подбородок поднялся чуточку выше.

— Моизи? Ты можешь выслушать меня?

— Нет. А ты можешь заткнуться?

— Но я должен сказать тебе кое-что, прежде чем все вещи отобьются от рук.

— Что ты имеешь в виду, и от чьих рук они должны отбиться? От моих или от рук этого зареванного молокососа?

— Моизи, ты же понимаешь, что мы имеем в виду.

— Да, — ледяным тоном сказал она. — Ничего. Именно это вы имеете в виду для всех, кроме самих себя, и спасибо вам за ту неоценимую помощь, что вы оказываете мне в проведении приема, устроенного ради моего объявления.

— Моизи, ты можешь хоть немножечко посвятить меня в тайну этого объявления?

— Восьмидесяти семи лет, в Белвью.

Я попытался рассчитать, что можно извлечь из этой информации. Сначала я решил, что она имела в виду своего двоюродного дедушку, к которому она очень привязалась с тех пор, как он стал ее единственным на свете родственником, и подумал — наверное, она имела в виду, что он скончался в своем Белвью, что было весьма правдоподобно, поскольку жил он за счет благотворительности, хотя не получал никакой благотворительности, кроме привязанности Моизи, но как-то все это не вязалось с природой ее надвигающегося объявления. Я чувствовал, что это уже пахнет инквизицией, но меня толкало продолжать допрос.

— Ты имеешь в виду своего двоюродного дедушку?

— О Господи, нет. Патрона, хотя был ли он патроном? Как мог быть этот старый брошенный человек — патроном? Ведь патрон — не паразит, это точно!

— Ах, патрон, ты имеешь в виду патрона, ты потеряла патрона в Белвью.

— В Бога, в душу, в мать, да, да, да. У меня был патрон в Белвью до вечера в среду, когда он испустил дух в возрасте 87 лет, вручая мне 9 долларов и 62 цента. Теперь ты понял, или ты хочешь, чтобы я проиллюстрировала это рисунками пальцем по заднице того мальчика, с которым ты спишь?

Я пытаюсь тут со всей точностью, насколько могу вспомнить, передать ее слова, потому что магнитофона у меня с собой не было.

Ее изо всех сил трясло, я изо всех сил думал.

У Моизи был патрон. Может, это и хорошо, так как у нее не было никаких средств к существованию, что я всегда замечал, но это и плохо, потому что она никогда не упоминала его при мне до этого момента. Но такова Моизи. Насколько Моизи правдоподобна? Думаю, настолько же, насколько правдоподобно ее имя, ее призрачная красота и мое собственное определение себя самого как выдающегося неудавшегося писателя.

Сейчас у Моизи почти ничего не происходило, то есть ничего, за исключением самой Моизи и стройных мужчин в черном мохере, которые снимали ее холсты — несколько законченных и множество незаконченных — своими ящиками-камерами, пока хватало холодного света из окна. Каждый раз, когда Моизи выставляла перед камерами очередной холст, она пыталась прикрыть его от наших глаз, особенно от Чарли, но его слезы, фальшивые или настоящие, уже прошли, и он просто моргал и пожимал плечами на ее маневры. Неизбежно мои мысли обратились к любовнику, предшествовавшему Чарли в моей жизни, и той огромной разнице между тем, как Моизи относилась к нему и он относился к ней, и теми вибрациями, что существуют между нею и Чарли. Я вспомнил ночь после потери Лэнса, фигуриста, когда я спал с Моизи, не в смысле секса, а для компании, вспомнил, что мы не спали, а просто лежали рядом друг с другом, переплетя пальцы, и как на рассвете она повернула голову ко мне, коснулась волос на моей макушке, и прошептала: «Это нехорошо, но это Бог». И я вспомнил еще более ранние времена, когда Лэнс однажды сказал о Моизи и о том, что с ней связано: «Моизи какое-то время еще останется такой, какая она есть, но, малыш, ты знаешь, и я знаю, что какое-то время оставаться такой же — для Моизи ничто, да и для других тоже. И малыш, ты знаешь, что нас мало, и мы должны помогать друг другу».

Чтобы подчеркнуть значение этого мудрого и важного замечания, каким оно показалось мне тогда, он крепко сжал мое тело своими длинными, сильными, красивыми ногами, а потом добавил: «Моя мама в Чикаго сказала мне: „Лэнс, Господь позаботится о тебе, как он заботится обо мне“. А ровно через месяц, во время выступлений в Сиэтле, я получил сообщение из Чикаго, что у мамы огромная опухоль, уже не операбельная; так вот Господь позаботился о ней, и я не сомневаюсь, что точно так же он позаботится и о нас, если мы сами не будем помогать друг другу».

Я был тогда достаточно молод, чтобы легко плакать и без пластинок, и Лэнс успокаивал меня, засунув свой горячий язык в то ухо, в которое он хрипло прошептал мне эти слова ужасной мудрости.

Я знаю, конечно, что и вы уже знаете, почему я неудавшийся писатель, и шокированы моей самонадеянностью — назвать себя выдающимся неудавшимся писателем, но подождите, вас ждет незаконченное предложение.

Говорят, что драматург О’Нил называл все это воздушными замками, и иногда ему затыкали за это рот, но если такое представление захватывало его, что, по всей видимости, и происходило, с его стороны было очень смело повторять это столько раз: я думал об этом, потому что думать о самом себе одновременно как о выдающемся и неудавшемся в своей профессии — это одна из тех алогичных предпосылок, к которым мы должны быть привязаны, если жизнь становится невыносимой.

Теперь Моизи повернулась ко мне. Она сказала:

— Когда-нибудь вы проснетесь, молодой человек, и вспомните, что кто-то по-ангельски мудро однажды заметил, что зрелость — это все.

— Хорошо, Моизи, милая, но только почему ты мне это говоришь?

— Потому что ты здесь, ты понимаешь по-человечески, и вообще, не лезь ко мне, как сказал бы Лэнс, с вещами, которые касаются только меня и моих последних ресурсов в этом мире, от которых остались только Тони Смит из Саут-Ориндж, Нью-Джерси, и его жена Джейни[4].

А потом была долгая напряженная тишина, и чтобы нарушить ее, я сказал:

— У Чарли грипп, и от высокой температуры он поглупел.

— Наверное, у него всегда высокая температура. Пусть у него будет жар, сколько он хочет, но выставлять свой грипп перед моими гостями — это переходит пределы даже моей терпимости, широкой, как равнины Небраски, откуда я родом.

— Наконец-то ты становишься похожей на себя!

— Не знаю, что ты хочешь этим сказать, и, между прочим, я вполне способна сама стоять на ногах, без этой твоей руки.

Но она не отодвинулась, а я не убрал свою руку.

Ее тело, тонкое, как у гончей, ужасно дрожало, и не думаю, что если бы я отпустил ее, она смогла бы устоять на ногах.

Никто не запер дверь, как велела Моизи, и удивительный «прием» шел своим чередом. Чарли вышел и вернулся с бумажными стаканчиками для французского вина. В первые полчаса самым неестественным образом не произошло никаких существенных событий, в которые я вечно вляпываюсь. За окнами уже стемнело, и комната освещалась только толстой желтой ароматной свечой, от которой осталось всего полдюйма.

Я сказал Моизи:

— Милая, этой свечи надолго не хватит. У тебя есть другая?

— Нет.

— Тогда давай я сбегаю в итальянскую кухню на углу и попрошу их дать нам одну взаймы.

— Нет.

— Но Моизи, дорогая, здесь будет совершенно темно, когда свеча догорит!

Она задрожала еще больше под моей рукой.

— Объявлению темнота не помешает, и как-нибудь — (Это предложение не закончила Моизи, это не мое незаконченное предложение.)

Мне показалось, что ее голос был так же близок к угасанию, как оплывающий стеарин свечи, наполняющий большую комнату тонким, приятно грустным ароматом. Мне вспомнилось слово «пачули», и я вставляю его просто потому, что оно звучит так, как надо.

— Моизи, если ты и вправду хочешь сделать свое объявление перед этим странным составом гостей, то мне кажется, пора его делать, потому что когда в комнате станет совершенно темно, никто не поймет, кто говорит — даже если они смогут тебя услышать.

— Нет. И, пожалуйста, успокойся. Я собираюсь сейчас его сделать.

Она казалось совершенно неспособной повысить свои голос настолько, чтобы в переполненной комнате быть слышимой любому, кто был дальше от нее, чем я, и, тем не менее, она сделала объявление, а оно, очевидно, предназначалось для всех присутствующих.

— Все стало непрочным в моем мире.

Она повторила это дважды, как судья, призывающий к порядку в суде. По всей видимости, никто, кроме меня, не слышал ее. Она говорила шепотом, и я позволил себе повторить это утверждение за нею во всю силу моих легких.

— Моизи говорит, что все стало непрочным в ее мире!

Так объявление и продолжалось. Моизи шептала предложение, а я выкрикивал его. Что касается реакции гостей, — или публики, большинство из них не обращало на нас никакого внимания, и продолжало заниматься своими разговорами, разбившись на пары и группы.

Моизи приступила к объяснению.

— Видите ли, мой мир совсем не такой, как ваш. Для меня было бы невыносимо банально сказать, что каждый из нас — единственный обитатель своего собственного мира. Поэтому я не знаю ваш мир, а вы не знаете мой. Конечно, мне представляется… мне представляется совершенно очевидным, что ваш мир — это хотя бы относительно такой мир, в котором еще осталось немного рассудка.

В этом месте она остановилась перевести дух, и до меня дошло, что Чарли стоит передо мною со взбешенным мрачным лицом.

— Ты, болван, — закричал он, — ни одну собаку тут не интересует это дерьмо!

Моизи выслушала его и выдала ему пощечину и удар под коленку, и он отошел, выкрикивая: «Идите все к черту!».

Когда он поворачивался, в мерцающем свете свечи я заметил его задницу в профиль и воскликнул, удивив самого себя, вот такую наигранную сентенцию:

— Что такое жизнь, как не воспоминание о задницах и пиздах, в которых ты побывал?

(Это совершенная неправда, знаете ли, это просто истерический возглас либидо.)

Объявление продолжалось прежним ходом.

— Я думаю, когда-то я жила в мире, более похожем на ваш, то есть в мире рассудка, но все становилось все более и более непрочным, и я начала покидать пространство того мира и переселяться в этот. Не знаю, когда это началось.

В этот момент большинство гостей начало прислушиваться к происходящему, но выражения их лиц были настолько забавными, что это превышает мои возможности словесного портретиста. Могу только сказать, что эти выражения совершенно не соответствовали ситуации, за одним только исключением — лица актрисы по имени Инвикта. Ее лицо было внимательным и понимающим; лица всех других были — я не знаю, как их описать. Скорее, это были лица посетителей бара в Гринич-Виллидж, где показывают старую немую комедию эпохи Кейстоуна.

Моизи упоминала теперь вещи менее абстрактной природы, важные для ее отстранения от мира рассудка. Она говорила:

— Мои цинковые белила закончились, и синего у меня тоже больше нет. Я выжала последние остатки синего на мой последний холст сегодня днем в моем мире. То же и с моим черным. Его не стало. Мою чашку с пиненом можно принять за чашку с пюре. Мое льняное масло — кончилось, кончилось, а что касается моих кистей, то, конечно, я могу рисовать и пальцами, но иногда я думаю о моих кистях, когда вспоминаю — пожалуйста, вы слушаете меня? Вы смотрите на меня так странно, что я не могу говорить — я думаю о моих дорогих холстах, как о джентльмене, который обеспечивал меня теми средствами, без которых я теперь должна продолжать свое существование. Кончился, кончился и он, в восемьдесят семь лет в Белвью…

Она сделала паузу, сжав в пароксизме эмоций мое плечо.

* * *

— Иметь патрона, который был бедняком, означало присутствие Бога в моей жизни, но теперь, о, теперь — жил на социальное обеспечение, умер в приюте, где теперь поэма-Бог? Где надежда на новую белую краску, новую синюю, новую черную и хотя бы на один кусок холста?

Я уже перестал повторять ее шепоту меня не осталось дыхания, не осталось ничего, как ни стыдно мне признаться в этом, кроме желания оказаться дома, в постели с Чарли — с его жаром, которым он согрел бы меня.

Как я люблю Моизи: когда тот, кого ты любишь, совсем уходит из мира рассудка, сомнительного, каким только и может быть этот мир, ты понимаешь, что так отвлекаешься от ее состояния, его состояния, все равно, что ты…

— Моизи, пожалуйста, перестань, они все отвернулись, а актриса Инвикта рухнула на пол!

— Какое она имеет право устраивать театральное представление во время моего объявления? — спросило Моизи. — Немедленно поднимите ее и выставьте отсюда.

— Но, Моизи, ее по-настоящему тронуло твое объявление, на самом деле, мне кажется, она единственная здесь, кто заинтересовался им, кроме тебя и меня.

— Тихо! Объявление продолжается!

И оно продолжилось, и должен сказать, что, несмотря на то, что я привык к шокирующим откровениям или признаниям, посвятив им половину своей жизни, я был ошеломлен, да, я был по настоящему шокирован тем, что она сейчас говорила.

— Этот джентльмен восьмидесяти семи лет, умерший в Белвью — мне жалко, но не стыдно признаться — был, в некотором смысле, моим любовником и одновременно моим патроном. Точнее будет сказать, что я оказывала ему некоторые небольшие услуги, такие, как массаж простаты вместе с некоторой фелляцией, и из своего одиночества, предельного несчастья старости, он называл меня своей любовью, и я… я, конечно, ни в коей мере не могла отклонить его материальную поддержку, летом по субботам, а зимой еще и по средам, и весной тоже, да, это время года действует и на стариков, мне приходилось чаще посещать квартиру «F», третий этаж направо, ужасная лестница, на второй площадке остановка, чтобы отдышаться. А женщины туда не допускались, это был холостяцкий дом, содержавшийся на средства Б’Най Б’Рита[5], ему пришлось снабдить меня высокой черной шляпой и парой брюк, которые он унаследовал еще от своего отца, раввина в Нью-Рошели, чтобы я надевала все это во время своих посещений. Я ловила странные взгляды, когда почти бегом пробиралась к нему, но стоимость автобуса туда и обратно прибавлялась к сумме, вынимаемой из запертого на висячий замок металлического ящика, и передаваемой мне с шепотом, в котором звучала преданность. Не думаю, что это относится к миру рассудка. Я хотела только сказать вам, что его не стало, и я сошла с ума, я осталась без каких-либо средств на существование после этого объявления, если только слухи о нем не дойдут до Саут-Оринджа….

Она остановилась, как бы для того, чтобы подумать — дойдут или не дойдут, и во время этой паузы в объявлении, которое — нет нужды об этом говорить — я уже не повторял, прямо перед нами появился высокий молодой человек и сказал: «Нереально, нереально». Я узнал в этом вновь прибывшем Большого Лота. А потом я заметил, что Чарли идет к нему с бокалом вина. Я поймал его за ремень моей военной куртки, от чего он резко остановился и пролил вино на меня и Большого Лота.

— Чарли, прием уже закончился.

— Прием, ты сказал — прием, и ты имел в виду эту нищую курилку с одним бычком на всех и без единого глотка водки?

Я посмотрел на Большого Лота, который сказал это с одной из своих проказливых улыбочек, которые одних очаровывают, а другим кажутся просто жестокими, так у некоторых люден возникает смех, когда при них скажешь, что Канди отказалась от химиотерапии, потому что от этого у нее волосы могут выпасть. Но я перестал интерпретировать улыбки зимней ночи, а только, запинаясь, спросил:

— Если бы это не был прием, ты бы давно уже был в кустах Центрального парка?

— Нет, малыш, в штанах у одного твоего старого фраера!

Это не было искрящимся обменом колкостями, и не должно было им быть, и светло-карие глаза Большого Лота обратились на Чарли с мечтательно-оценивающим взглядом сверху вниз.

— Может, пойдем к Фебу, чего-нибудь пожуем, сегодня ночь в самый раз для острого чили.

И не повернув взгляда в мою сторону, он велел мне выдать Чарли денег на такси.

— Что еще за такси?

— Четырехколесное транспортное средство, используемое как городской транспорт успешными писателями.

Намеки на мое призвание всегда ранят больнее, когда делаются бывшими друзьями, и я ничего не ответил, но тут Моизи пробудилась от своих воспоминаний. Она сказала Большому Лоту:

— Как это замечательно — быть мастером во всем, включая коварство и предательство.

Ее серо-ледяной взгляд стер улыбку скучающего высокомерия с лица Большого Лота, так что и следа не осталось. Обида и гнев вспыхнули теперь на нем.

— Бога ради, Моизи, если я кого и предаю, то только себя — ради всех, никто не предан ни мне, ни мною, а что касается всей этой болтовни, я нахожу ее слишком нереальной, чтобы поверить, и поскольку лично я не любитель театра абсурда, я иду к Фебу выпить водки, съесть острого чили и отдохнуть от дерьмовых разговоров о предательстве.

— Берегись внезапного метро, — мягко сказала Моизи — так же мягко, как, я читал, натолкнулся на ледяную гору «Титаник» — так мягко, что танцующие в бальном зале даже не почувствовали этого.

(«Внезапное метро» — так Моизи обозначала все катастрофические события, которые притягивались к Большому Лоту с меньшим вредом для него, чем для других, но могло быть и наоборот: в любом случае, это рисковое дело, чтобы…

Да, это предложение по-своему закончено.)

* * *

Образ льда возвращается и снова шепчет, и почти подсознательно в моем мозгу возникает телеграмма, извещающая о смерти фигуриста, ночь, когда я спал с Моизи — исключительно ради компании, наши руки переплетались до самого рассвета, когда она положила кончики своих пальцев на мою макушку и сказала: «Только скажи себе —…»

Незавершенное, так как мне тогда ничего не оставалось сказать себе, кроме как: «Передозировка черных дроздов[6], сверхбольшая, супербольшая передозировка в Монреале, великолепный прыжок, смерть, оборвавшая полет. „Не вышел из скольжения. Так хотел. Публика не заметила, я унес его со льда, высокого улыбающегося мертвого живого“».

Что она имела в виду под «телеграфируй, что делать и любовь»?

* * *

Выдающегося неудавшегося писателя тридцати лет подстрелил и и высшей точке, как будто высшая точка была предложением, которое он имел смелость не заканчивать.

* * *

Актриса Инвикта поднялась, надела свою сногсшибательную черную пелерину, и как будто какой-нибудь командой, вроде «А nous le jouer»[7], ее сдуло

(Точка пропущена сознательно, так как она осталась здесь.)

* * *

Одна оскорбленная леди как-то сказала мне: «Как вы смеете его сравнивать?»

У каждого своя любовь, и сравнения существуют только внутри этого факта.

Теперь назад к…

В этот момент дверь в конце коридора так громко хлопнула, как будто на прием по случаю объявления Моизи нагрянула полиция, так громко она хлопнула о стену, но это была не полиция, а нечто похуже. Это было явление дистиллята змеиного яда в форме человека (?) женского пола по имени Мириам Фигнер. Я узнал, что это вошла она, по неподражаемой и неописуемой пронзительности голоса. Я знаю, что это дело писателя — описывать то, что он видит, слышит, чувствует или придумывает, но обстоятельства, при которых я сейчас пишу, делают для меня невозможным остановить это мгновение, описав голос Фигнер при ее появлении: самое большее, что я могу сделать, это заметить, что, вероятно, ничего похожего не было слышно за пределами зрительских мест древнеримского Колизея в дохристианскую эру, когда упавшего гладиатора вот-вот должен был пронзить трезубец победителя.

Моизи не двинулась с места, ноя крепко держал ее, как будто она бежала к ней, и крикнул:

— Моизи, ты ведь не приглашала ее, скажи, что не приглашала!

— Кого, кого не приглашала?

— Фигнер, на объявление!

— Ах, она пришла, она здесь? Свет такой слабый, я —…

— Она только что вошла со всей своей стаей сопровождающих гиен, и у дверей сейчас ужасная суматоха.

— Ах, только что вошла… Она, должно быть, пропустила мое объявление, мне придется повторить для нее.

— Не надо! — закричал я Моизи, но она с удивительной силой вырвалась от меня и пошла к Фигнер, а Фигнер пошла ей навстречу. Я уверен, что Фигнер умышленно приблизилась к порогу комнаты именно в тот момент, что и Моизи, чтобы им никто не мешал обняться так, как будто это было их заветное желание. Свеча давала еще достаточно света, чтобы я мог увидеть, как Моизи протягивала свою тонкую руку к Фигнер, как бы вежливо приглашая ее войти, а потом возникла эта сумасбродная стычка, но прежде, чем я расскажу вам о ней, позвольте уверить вас, что я вполне осознаю достойное сожаления сходство между фамилией Фигнер и словом «фигурист». Поверьте мне, если я скажу вам, что фигурист и Фигнер — это две крайности, фигурист — это любовь, а Фигнер — ее противоположность. Ну и Бог с ней. Вот что теперь происходило на приеме по случаю объявления Моизи. Фигнер выбросила свои тощие руки высоко вверх в колеблющейся полутени у порога, лицо ее было искажено от отвращения, и она начала издавать громкий свистяще-шипящий звук, который все продолжался, и продолжался, и продолжался. Я буду слышать его всегда. Это было ужаснее, чем шипение любого звероящера, какого только можно себе вообразить из тех, что царили когда-то на земле.

И все же казалось, что Моизи ничего не слышит.

Постепенно он прекратился, как все в конечном счете прекращается, и в тот самый момент, как он затих, свеча окончательно погасла, и в комнате наступила полная темнота, даже не просто темнота в комнате и коридоре, a сгусток темноты.

И дальше, что потом?

До тех пор я не понимал, как ужасно люди боятся темноты, особенно полной и внезапной, даже если свет, который ей предшествовал, исходил всего лишь от свечи, мигавшей перед тем как угаснуть.

Гости пришли в движение. Они спотыкались и падали друг на друга в паническом бегстве к двери на Бликер-стрит, все, кроме Моизи, Фигнер и меня.

Фигнер чиркнула спичкой и прекратила свое шипение. А Моизи, которая, казалось, так и не заметила ни этого шипения, ни бегства гостей, повторила свое объявление с небольшим изменением.

— Мир рассудка перестал быть устойчивым для меня. Когда-то он был таким, теперь — нет. У меня закончились все мои краски, льняное масло и пинен все вышли, кисти стерлись до патрона на занозистых ручках. Так обстоят дела, хотя сказать, что они обстоят, могло бы показаться шуткой, если бы это не было временем, когда…

— Ссссссссс!

— Поскольку о делах в таком состоянии нельзя сказать, что они обстоят, или даже стоят. Однако…

— Ссссссссс!

— Однако, при любых обстоятельствах, прежде, чем капитулировать, природа всего сущего требует сопротивляться до последнего.

Сколько это могло бы продолжаться — предмет для размышления, но в этот момент стая сопровождающих Фигнер гиен, почувствовав, вероятно, что она записала на свой счет победное очко, начала тянуть ее обратно по коридору на улицу, иногда чиркая спичками, и это напомнило мне как колония муравьев тащит свою царицу, и одновременно — что это некорректное утверждение, потому что в этот момент я ни о чем не думал: об этом я думаю сейчас, задним числом, о большом плодовитом насекомом, что-то вроде матки гигантского странствующего муравья, которую с жужжанием тащат в свою колонию злобные создания, как на снятой через лупу фотографии — я видел ее в «National Geographic».

* * *

В прошлом месяце я получил письмо-отказ от журнальчика под названием «Это», и редакторша нацарапала на нем «Бессвязность есть, но нет». Ну и прекрасно.

А что касается связности, я всегда стараюсь писать логично.

* * *

Я остался один с Моизи, то есть, я хочу сказать, что я тогда остался один с Моизи. Мы не могли видеть друг друга, но наши руки касались.

— Это Фигнер была на приеме? Она слышала объявление? Кто свистел в свисток? Свет был таким слабым —…

— Милая, ты не помнишь?

— Они все?

— Что?

— Ушли, не дождавшись просьбы?

— Нет, нет, если ты имеешь в виду Тони.

— Я имею в виду и Джейн тоже.

— Конечно, и я думаю, актриса.

— Но она потеряла сознание, она, она потеряла, она упала на пол, я думаю, намерения у нее были хорошими, но она упала!

— Моизи, дорогая, все повторяется, а это тот случай, когда все повторится в слухах и сплетнях. Время, на это потребуется какое-то время, а также помощь «Life», «Fortune» и «People»[8], но о приеме сообщат, и в конце концов —…

— Да, я знаю, я знаю. Итак, прием закончился.

Я подумал, что подхватил от Чарли жар, потому что заговорил стихами.

— Вечер прошел, и погашены свечи.

Не очень смешно, но потом:

— Ступай, дорогой, мне надо помолиться. Это лучше делать одной.

Так она выставила и меня, мягко.

Весь обратный путь до прямоугольника с крючками я пел ту песню, от которой я плачу. Вы помните? «Killing Me Softly with His Song…»

* * *

Я уверен, вы уже поняли, что в настоящее время нет никаких условий для приведения вещей в порядок.

Не распространяясь насчет этого замечания, позвольте мне включить краткий отчет очевидца о столкновении Моизи и Фигнер еще в одном случае — за месяц или около того до приема по случаю объявления.

Это была выставка портретов Дона Бакарди в музее возле того места, что когда-то называлось «Коламбас Серкл»[9], а может, и сейчас так называется.

Я пошел с Моизи.

Мы пробыли там меньше пяти минут, любуясь портретами, когда началась большая суматоха у одного из лифтов, который только что приехал. Я понял причину и повернул Моизи к ней спиной.

Да, это была Фигнер, с сопровождением.

Она едва вышла из лифта, а может, еще и не вышла, когда раздался ее феноменально пронзительный голос:

— О господи, выставка реалистических портретов, и это когда в моду вошли мои непортреты!

Вариации этого крика эхом отдались от ее свиты. Это произвело охлаждающий эффект на большой зал, хотя он был забит до отказа, и жара тел было бы достаточно, чтобы обогреть его даже без ради…

Извините. Радиаторы еще существуют?

Следующее, что дошло до меня, что в этом холоде великий мастер слова — кто это был, Ишервуд? Да, конечно, Кристофер — подошел прямо к Фигнер, как бы не подозревая об опасности, и сказал громким, очень чистым и ясным голосом:

— Я не ослышался, вы сказали — непортреты?

— Ссссссссс!

(Эхо от ее свиты.)

— Что такое непортреты, может, вы объясните это понятие, это портреты, которые не портреты, и если это так, то что это такое?

— Ссссссссс!

(Эхо от ее свиты.)

И в этом случае свита утащила ее со сцены, как насекомые с жужжанием тащат тяжелую матку, предназначение которой — продолжение ее ядовитого рода.

* * *

Могу сказать, что прошло целых десять минут, пока у лифта, на котором Фигнер прибыла и уехала со своей свитой, не рассеялся запах серы.

Моизи, казалось, ничего не заметила.

И только в метро, после долгой задумчивой тишины между нами, она произнесла:

— Я думаю…

— Что?

— Фигнер.

— Да?

— Склоняется к…

— Чему?

— Своего рода реалистическим автопортретам.

— Я знаю, но — будучи введена в заблуждение.

— В заблуждение? Нет. Я думаю, мир рассудка — самое подходящее для нее место.

Я уверен, вы поняли, почему я счел нужным вставить этот отчет о предыдущем столкновении, таким, каким оно было или не было, в мою записную книжку с голубой сойкой.

В моей практике редко встречается последовательность. Когда я пытаюсь быть последовательным, мои мысли путаются, а пальцы дрожат, но это три оставшиеся страницы моей последней «голубой сойки», и у меня такое чувство, что время от меня убегает быстрее, чем приходит ко мне, и поэтому целесообразно, конечно, рассказать, наконец, о причине столь яростных отношений между Фигнер и Моизи. Я расскажу плохо, но расскажу. Как могу.

Около двух лет назад художник-преподаватель Тони Смит отозвался с похвалой на лекции в Хантер-Колледже[10] о работе и характере Моизи. Ссылка была в том роде, что чистейший художник из всех сейчас рисующих — это Божье дитя по имени Моизи, и что она терпит такие условия существования, которые невозможно вынести, потому что в ее таланте главные выдающиеся качества — чистота и простота, и они сделали для нее психологически невозможным выставляться при жизни. Этот отзыв о Моизи и ее работе был замечен одним дружески к ней настроенным человеком из «Village Voice»[11], и был напечатан, со ссылкой на Смита, в этой газете. Моизи никогда не упоминала эту публикацию, никогда, но это был первый случай реальной поддержки, полученной ею, и поэтому, как я заключил из ее объявления прошлым вечером, Топи Смит (Хантер-колледж, Саут-Ориндж, Нью-Джерси и мир западного искусстве) стал для нее — Богом.

Я чувствую, что ко мне приближается некое замешательство, и если бы я сидел в самолете, сейчас обязательно бы объявляли: «Пристегните ремни, мы приближаемся к району турбулентности».

(Я никогда не был в самолете, но «живой негр на льду» летал часто, и он рассказывал мне об этих объявлениях, которые всегда так забавляли его, что он надрывался от хохота, как он говорил.)

А теперь я должен ненадолго прервать этот труд, хотя никогда не забываю о вероятности того, что какая-нибудь оплошность, какое-нибудь «внезапное метро» могут остановить его ход навсегда, как остановили мистера Восемьдесятсемь в Белвью.

Отдохните, отвлекитесь, восстановите свои силы, если можете, призыв все еще: «En avant[12]».

* * *

Я считаю, что из человеческой природы просто неустранимо — объяснять любые недостатки в своих любовниках неким посторонним влиянием, а не самым обыденнейшим фактом — несоответствием требований к любовнику. Такое предположение кажется поначалу совершенно недопустимым, и поэтому ты связываешь его со всякими внешними вещами типа высокой температуры и расстроившегося приема у Моизи.

Это позволяет тебе делать все достойные попытки — и еще много недостойных — излечить его от соблазна. Я боюсь, «соблазн» — тут слово неподходящее, но делать нечего, пускай остается. Я уверен, вы понимаете, что оно означает. А потом тебе приходится принять ту самую обычную правду жизни — если предположить, что в жизни правда существует — что его просто захватило что-то новое и более привлекательное, чем то, что давал ему ты, и что это «потом» — это, вероятно, тот момент, когда ты перестаешь быть молодым, даже если волосы на твоих висках еще преждевременно не побелели, а удар от этого не углубил морщины на твоем лице.

Я совершенно не чувствовал себя молодым, когда вошел к Фебу и осмотрел все, включая мужской туалет, и нигде в этом оазисе шика на Восточной Четвертой улице не нашел ни следа Чарли и Большого Лота на их свидании с водкой и чили.

После такого собачьего обнюхивания окрестностей я спросил у бармена, не были ли здесь Большой Лот с длинноволосым мальчиком.

— Большой Рот?

— Лот.

— Никогда о такой не слышал.

Мне лишь слегка полегчало от того, что бармен у Феба ничего не знал о Большом Лоте, который, я считал, известен во всех модных местах подобного типа по всему городу, а бармен даже отнес его к женскому роду.

Итак, на сознательном уровне было уже невозможно продолжать поиски дальше по Восточной Четвертой, но на подсознательном, который для меня более привычен, можно было еще поискать поближе к Бауэри. На улице меня сильно напугал высокий оборванный урод, ведший сзади меня на металлической цепи, которая больше, чем на обычный поводок, походила на орудия пыток, выставляемые в садомазохистских секс-шопах, сопротивляющуюся собаку. Высокий безумец внезапно сорвал цепь со скулящей собаки и начал хлестать ею бедное создание — очевидно, за отказ идти с ним рядом. Все происходило прямо под фонарем, и я видел, что собака покрыта шрамами, старыми и новыми, я ее длинная морда была без волос и вся в крови.

— Перестаньте, перестаньте, или я заявлю на вас!

Избиватель собак мгновенно поднял над головой цепь, готовясь хлестнуть ею и меня, но пока цепь еще была в воздухе, я стремительно перебежал через улицу к яркому свету, разлитому над тротуаром и площадкой перед освещенным входом в далекий офф-бродвейский театр под названием «Трак и Вохауз», что значит «Обмен и Склад».

В этом защищенном светом месте я посмотрел на другую сторону улицы и увидел, что громадная полудохлая собака снова была на цепи и покорно трусила за своим драчуном-хозяином, поворачивая за тот угол, куда и я собирался идти.

Неясные мысли посещали меня, вроде, — «Да, вот так и бывает», имея в виду отношения между двумя безнадежными живыми существами. Я постоял и смутно пораздумывал на эту тему, а потом оставил ее, как слишком негативистскую и себяжалеющую, потому что сердце мое знало, что два безнадежных живых существа, если они живут вместе, более склонны не обижать, а защищать друг друга.

(Хоть что-то прекрасное в ужасном мире.)

До меня стало доходить, что в театре с таким странным названием полным ходом идет спектакль или прогон, и что недавно в нем произошел необъяснимый взрыв и пожар, положившие конец предыдущему спектаклю.

Внизу, на тротуаре, под ярко освещенным входом в театр дорогу мне загораживала фигура бомжа, вытянувшегося горизонтально поперек всей ширины тротуара, будто его поместили сюда как пророка гибели готовящегося в театре спектакля, но у него хватило сознания, чтобы приподнять голову и спросить:

— Мелошью не поделишься?

— Извините, но после уплаты налогов… — что, наверное, прозвучало жестоко, но должно было изображать юмор.

А потом раздался треск открываемой пинком двери, и коротенький, коренастенький человечек вылетел из театра, выкрикивая себе самому:

— Ужасно, просто ужасно!

Он был в шубе такого фасона и размера, что она делала его похожим на медведя-недоростка или на ондатру-переростка.

И человечек в шубе, и бомж находились на моем пути, так что я принужден был колебаться еще какое-то время, в течение которого коротышка продолжал выкрикивать себе и ночному воздуху:

— Клянусь, это так ужасно, что невозможно поверить.

Потом он отметил мое присутствие, обратившись прямо ко мне:

— Вы понимаете меня?

Я сказал:

— Да, — без интереса, но он продолжал стоять на моем пути, а теперь еще пытался схватить меня за руку:

— Поверьте, я не хотел браться за режиссуру, но я чувствовал себя обязанным, потому что все сценические движения казались совершенно неуместными. Актеры без конца двигались по сцене, по всей видимости, желая придать пьесе некоторую оживленность, пьеса очень разговорная, и мне нравился режиссер, но я не мог принять его манеру — пытаться оживить ее, и кто-то сказал мне, что когда я взялся за режиссирование, примадонна заявила директору театра: «Почему мною должен руководить этот всеми заброшенный старик?»

Он казался стареющим, с плохим зрением. Он поднял лицо и сменил очки.

— Мы с вами нигде до сих пор не встречались?

В ответ на его пристальный взгляд я тоже стал разглядывать его и сказал:

— Да, у Моизи несколько лет назад. Вы тогда были в бесчувствии.

— Действительно?

— И да, и нет. Я хочу сказать, вы…

— Пытался?

— Вы оскорбили моего друга, поместив свою руку на то, что было его территорией.

— Ах, я…

— Я объяснил своем любовнику, что это автоматический жест, по привычке.

Его внимание рассеялось, и я попытался освободить руку из его захвата, но он, сжав ее еще крепче, сказал:

— Вы сказали — Моизи?

— Да, я был там в тот вечер, и…

— Как Моизи?

— Вам интересно, или вы просто так спрашиваете?

— Интересно.

— Не очень хорошо.

— У меня сложилось такое же мнение.

— Так вы были там?

— Да, там, где мы встретились.

— Я имею в виду сегодня.

— Нет, я не был у Моизи с тех пор, как этот ваш восточный человек сказал, что он впечатает меня в штукатурку вместе с моей улыбкой.

— Он не был восточным человеком. Я думаю, мне пора идти.

(Я на самом деле чувствовал, что должен идти, потому что эта встреча, кажется, не имела цели, а моя голова как будто висела в нескольких метрах надо мной на тонкой ниточке, готовой оборваться. Но маленький человечек, похожий на таких разных животных, сказал: «Пожалуйста, проводите меня до угла, мне не дойти одному».)

Мы стояли на углу, и теперь я мог видеть, что он не был ни под градусом, ни под кайфом, а просто очень болен.

Это наблюдение особо меня не касалось, но, будучи далеко от Юга, я почувствовал, что не могу его оставить.

— Вы плохо выглядите.

— Да, и тут никакие налоги не помогут.

— Налоги на что?

— На все существующее. Давайте зайдем в этот бар на углу, выпьем вина, и если они не вызовут мне такси, я закажу лимузин от Уэбера и Грина.

— Уэбер и Грин — похоже на пару комедиантов.

— Все на свете на что-то похоже, а их машины похожи на катафалки.

* * *

Я привел его в бар на противоположном углу перекрестка, и в тот момент, когда мы вошли, им овладела сумасшедшая веселость.

— Я кричу: еще вина и сумасшедшую музыку!

Бармен посмотрел на него с пренебрежительным узнаванием и не обратил на этот крик ни малейшего внимания, но человечек упал на стул у столика и начал топать под столом ногами.

С кухни вышел кто-то из помощников, в фартуке, сплошь заляпанном кетчупом. Он повел себя по отношению к моему случайному спутнику немного поприветливее, по крайней мере, сказал:

— Бокал или бутылку?

— Бутылку и два бокала!

Затем старик отправился к музыкальному ящику, опустил четвертак и нажал один номер три раза.

Удивительно, но это оказалась Леди Дей, и моя любимая песня в ее исполнении «Violets for your furs».

Он вернулся к столу, и одновременно произошли две вещи рефлекторной природы. Он поцеловал меня в губы, и я заплакал.

Мне показалось, что за этим столиком кафе на Бауэри мне подали сконцентрированными предыдущие вечер и ночь — как бульонный кубик, брошенный в суп.

Бутылка и два бокала были уже на столе, и он касался моего лица бумажной салфеткой.

— Малыш, я вовсе не собирался этого делать, это чисто автоматически.

(Он решил, что я заплакал из-за его листеринового поцелуя, который я едва заметил.)

Он сидел, уйдя в себя, и пил итальянское вино, как будто гасил пожар в желудке — судя по скорости, с которой он себе наливал. Она немножко снизилась, только когда бутылка наполовину опустела. Затем его здоровый глаз снова остановился на мне, но блеска в нем уже не было, он был обращен внутрь.

— Вы встретились с винохлебом.

— Не редкость на Бауэри.

— После первого бокала я не могу отличить марочное вино от того пойла, что подают здесь, и даже красное от белого. Вы знаете, что человека, написавшего «The Shanghai Gesture», тоже оскорбили на Бауэри? То есть он создал роль матушки Годдэм для старой Флоренс Рид, и продюсерам это принесло состояние, но он умер в канаве на Бауэри куда более молодым, чем я. Вы знаете, кто это?

— Нет.

— Такова слава: я тоже не помню его фамилию, только имя — Джон. Как мелодрама, это было не Бог весть что, но в ней была пара прекрасных монологов, и в качестве прощального жеста я бы возобновил спектакль с Флоренс Рид в роли трансвестита.

— В юности, — продолжал он, — я был таким застенчивым, что с трудом говорил, а сейчас стал болтливым стариком, полным баек и анекдотов, которые выливаются из меня, когда вливается вино.

Я наполнил себе бокал, пока еще была возможность, и его единственный здоровый глаз еще глубже повернулся внутрь.

— Боюсь, вы меня больше не слушаете, — грустно заметил он.

— Боюсь, что да. Я вспоминал кое-что.

— Я спрашивал, любите ли вы стихи.

— Почему вы меня спрашивали?

— Потому что по вашему виду можно сказать, что любите.

Я решил использовать отвлекающую тактику.

— И как выглядят люди, любящие стихи?

— Если они любят лирику, у них бывают глаза, как у вас.

— А если они любят эпическую или интеллектуальную поэзию?

— Академическую, вы хотите сказать. Трудный вопрос. Возьмите, например, Уоллеса Стивенса[13]. Он был великим лирическим поэтом, и одновременно служащим страховой компании в Хартфорде, штат Коннектикут.

Мне показалось, что я преуспел в своей тактике, потому что на его лице появился отсутствующий взгляд, но потом я заметил, что он вынимает из внутреннего кармана мятый листок бумаги.

— Иногда я люблю поэзию, не всю, конечно, и при определенных обстоятельствах, но не сейчас. Сейчас я не хочу ни читать, ни слушать ее.

Тут я увидел, что мои подозрения были необоснованными, так как то, что он вынул из кармана, было только салфеткой, чтобы вытереть слезящиеся глаза.

— Я начинал с поэзии, и, думаю, могу снова к ней вернуться. Ее производить дешевле, и, мне кажется, современный уровень гораздо ниже. Конечно, все формы самовыражения служат одной цели.

Я не спросил — какой, но он продолжал, как будто услышал вопрос.

— Вытащить себя из себя.

Затем его взгляд снова уплел внутрь: я почувствовал себя освобожденным — не от себя, а от него. Думаю, он перебирал воспоминания своих шестидесяти с лишком лет, как тасуют колоду карт таро, и, пока я смотрел на него без особого интереса весь этот период самососредоточения, меня занимала мысль об его этническом происхождении. Если он был евреем, то скорее всего — сефардом, из тех, что никогда не странствовали, а оставались в Испании. Или эта мысль пришла мне только сейчас? Но он действительно больше походил на создание, узлы которого были сработаны за границей, а в Штатах была осуществлена только сборка. Может, он был цыганом, и, как будто угадав мои мысли, старик задумчиво откинулся на спинку стула и сказал:

— С тех пор, как я покинул дом в отрочестве, я вел бродячий образ существования, словно искал то жизненно важное, что где-то потерял.

— Вы даете мне интервью? — спросил я его немного резковато.

— Не будьте таким занудой, милый. Вы южанин, как и я, и мы должны быть джентльменами.

— Но не тогда, когда тебя бросает твоя вторая любовь в жизни, юноша, изваянный Праксителем.

— Художником первой и последней демократии в мире. Интересно, он был блондином, как все древние греки по моим сведениям, и какая у него была кожа?

— Что?

— Безупречно чистая, как атлас свадебного платья цвета слоновой кости?

— Вы перегрелись.

— Бывает, тело отдает тепло.

— Особенно при высокой температуре.

— Всех женихов или влюбленных, которые чего-нибудь стоят, всегда немного температурит.

— Недолго. Они остывают.

— Даже солнце остывает.

— Постепенно, а не резко.

Он слегка кивнул, и его взгляд вновь повернулся внутрь.

— Попытка вернуть свои позиции — неумная попытка, потому что сначала оживляет тебя, как укол амфетамина, но потом тебя ждет катастрофа. Иногда так действуют самые простые вещи — буква, опущенная в твоем имени на театральной странице «Таймз». Что-то где-то… Ах, да, я люблю путешествовать. У меня был постоянный спутник одного со мной пола и наклонностей, пока четыре пачки в день и Мемориальный госпиталь не отняли его у меня. Ему вырезали все, кроме гордости. Она оставалась с ним до конца.

— Думаю, мне пора идти.

— Да, он ушел. Величавый и одинокий, как комета во Вселенной.

Он улыбнулся, как будто и сам совершил с ним этот величественный полет.

— Может, вам вызвать такси?

— Да, а сегодня вечером, или каким-то вечером на этой неделе, я читал о звездном феномене под названием квазар и узнал, что это зародыш новой галактики на небе, которая когда-нибудь образуется путем взрыва, и что он, я не очень силен в цитрах, извините, в цифрах, но, кажется, там говорилось, что он находится на расстоянии то ли два миллиона, то ли два миллиарда световых лет от нас и виден лучше всего, и поэтому, наверное, ближе всего к вам и ко мне, сидящим вот тут. Извините. Мои мозги немножко повредились, потому что однажды утром в госпитале Барнса я получил три удара электрошоком, и поэтому ясность ума теперь не столь часто возвращается ко мне.

Мое внимание начало поворачиваться к нему с большим интересом, так как он тоже был в заключении, и я заметил, что мимолетная иллюзия юности появилась на его лице, морщины были заметны по-прежнему, но призрак куда более молодого лица просвечивал сквозь то, во что это лицо превратилось.

— Мы летели тогда, давно, из Лос-Анджелеса в Сан-Франциско на двухмоторном самолете и находились над горами, когда по проходу прошла стюардесса, пытаясь успокоить нас по поводу механической поломки самолета. Она громко, дрожащим голосом сказала: «Мы возвращаемся в Лос-Анджелес, потому что один из винтов сломался. Прошу не тревожиться, если мы начнем терять высоту». Конечно, я окаменел от страха, несмотря на ее предупреждение, потому что через окно я мог видеть, что мы действительно падаем на горы, и я сказал моему прекрасному молодому компаньону: «Думаю, это все!» — «Не обращай внимания, я летал над Тихим, десантником во время войны, на самолетах, изрешеченных зенитками, без одного или двух моторов, и плевал на все это». У него в руках была книжка, и я заметил, что хотя он делал вид, что читает ее, страницы он листал так быстро, как будто искал фамилию в адресной книге. Мне в голову пришла другая идея, как отдалить от себя угрозу катастрофы: дело в том, что в те дни я всегда имел при себе в кармане розовую капсулу барбитурата. Все в самолете оцепенели, самолет терял высоту, а я встал и пошел в туалет, и проглотил капсулу, и когда я вернулся на свое место рядом с моим другом, я был спокойнее его. Он все еще пролистывал страницы своей книжки — быстрее, чем мог бы читать компьютер — а я был уже настолько натранквилизирован, что положил руку ему на бедро, чтобы успокоить его и одновременно — насладиться его дорогим и таким знакомым контуром. «Бога ради, — сказал он, — перед стюардессой и всеми пассажирами!» — «Никто не видит ничего, кроме собственного ужаса» — «Если завтра до обеда мы не улетим в Сан-Франциско, у тебя больше никогда не достанет смелости вновь когда-нибудь сесть в самолет». И в полдень следующего дня мы снова вылетели во Фриско. Но это был уже четырехмоторный самолет. Видишь, в те дни было кому унять мою панику и организовать для меня мою жизнь, а теперь я должен заниматься этим один, если не считать мимолетных компаньонов.

Он заказал вторую бутылку итальянского красного, так как я допил первую во время его истории.

Он уже далеко продвинулся со второй бутылкой и со вторым рассказом.

— До недавнего времени я утешался компанией одной леди, которую знал, и которая также любила путешествовать, как и я.

(Я удивился, почему он сказал знал вместо знаю, и любила, но это предстояло выяснить.)

— Однажды весной мы летели из Афин на Родос, это такой греческий остров, малыш, в его гавани был большой контингент американских моряков. Мы сидели в прибрежном баре и наслаждались картиной электрических огней, которыми моряки нарядили свои корабли перед тем, как сойти на берег. Там на берегу был один матрос, который затмил все электрические огни в гавани, он был шумным, веселым, и с юмором отвечал на мои взгляды, поэтому я повернулся к этой великой леди за моим столом и начал жаловаться на неудобства нашего отеля на острове Родос. Этот новый отель, находящийся вдалеке от гавани, был как головоломный лабиринт пандусов и лестниц, по которому, как я решил, мне будет очень трудно вести мою спутницу домой после полуночи. Я сказал ей: «Милая, ты знаешь, мы не можем оставаться в нем еще на одну ночь, и ты знаешь, что единственный приличный отель на этом острове — это Отель роз, отсюда недалеко — налево и вниз по улице. Почему бы тебе не пойти туда, не употребить весь свой шарм леди с Юга, и не устроить нас туда на две недели?» Моя спутница, действительно великая южная леди, не могла отказать в такой искренней просьбе, и, качаясь, побрела налево вдоль берега по направлению к Отелю роз, а я остался, чтобы сконцентрироваться на шумном и веселом моряке, но вскоре оказалось, что он больше отвечал на взгляды одного своего товарища по службе, чем на мои, поэтому я сидел там, поглощая одно узо за другим в течение часа, прежде чем моя компаньонша, качаясь, не вернулась обратно, и когда она вышла из темноты на свет, я заметил, что спереди на ее розовой юбке было большое темное пятно, а когда она подошла к столу поближе, я почувствовал запах мочи. Я сказал: «Милая, такое впечатление, что ты пролила что-то жидкое на свою юбку», — а она с беспутной ухмылкой уселась на свой стул и сказала: «По дороге мне захотелось пописать, а женской комнаты нигде не было видно, поэтому я присела на корточки прямо на дороге и все сделала».

В этот момент он со смехом откинулся вместе со своим стулом и упал, но, казалось, даже не заметил этого, просто поднял стул, снова уселся на него и продолжил историю.

— Мне пришлось сказать ей: «О!», а потом я спросил ее, удалось ли ей устроить нас в Отель роз. — «Нет, милый, тут прокол. Портье сказал мне, что все номера в нем забронированы, накрепко, как скала, на следующие шесть месяцев, если не больше». — «Извини, я перебил тебя, но меня очень интересует. Ты пописала на дорогу до или после того, как заходила в отель?» — «Ну конечно, до. Ты же знаешь, у меня слабый пузырь, и я не хотела нарушать общественный порядок в холле отеля». — «Ага, значит, до. Так может поэтому, милая, они и забронированы так плотно и на такой долгий срок?» Может, кому-то покажется, что я оскорбил эту великую южную леди, но она не обратила на это внимания. Леди мало на что обращают внимание. Она смотрела на меня и ухмылялась — кривой ухмылкой пирата — ебать-вас-всех — ухмылкой великого шарма и достоинства, клянусь. Она была тем, что французы называют jolie laide, что означает —…

— Я знаю французский. Это означает «мила назло».

— Правильно, назло всему. Господи, как я любил эту женщину.

Он уже допил вино и вызвал такси.

Мой случайный знакомый погрузился в настроение мечтаний и грустных воспоминаний.

Меня это никак не касалось, но я спросил его из вежливости, путешествует ли он еще с этой jolie laide.

— …Ухмылявшейся, как пират, но бывшей абсолютной леди.

— Я спросил, вы еще путешествуете с нею?

— Нет, больше нет, как я могу? Она курила непрерывно, ноль семьдесят пять литра бурбона, литр виски в день, плюс двойной мартини за едой, нет, я больше не путешествую с ней, Бог да упокоит ее душу в любви.

— Она… ушла на покой?

— На покой в своем небесном доме.

— Ах, уехала.

— Правильно, только слишком далеко, чтобы ехать за нею. Осложнения цирроза и эмфиземы забрали ее из этого мира и оставили меня на мели.

Он переменил очки и уставился на меня.

— Вы любите путешествовать?

— Если вы хотите спросить, хотел бы я заменить ее в качестве вашего спутника в путешествиях, то нет, не хочу, не дальше Западной Одиннадцатой улицы.

Он рассказал мне такую грустную историю, что у меня выступили слезы, как будто я снова слушал Леди Дей.

— Я не хотел вас расстраивать.

Как бы желая утешить меня в потере, такой же великой, как у него самого, он начал гладить меня там и сям, и Бог знает до чего дошло бы дело, если бы такси не остановилось насмешливо резко перед складом и доками.

Я сказал:

— Спасибо, что подбросили, — и выскочил.

— Мы что, здесь выходим?

— Я — да, вы — нет.

— Почему?

— Потому что я живу здесь.

— В месте, настолько большом и темном? Здесь никто не может жить!

— Никто, а я живу.

Он вздохнул и сказал:

— Боже всемогущий! Я не знал, что ты мертв!

— Забудьте или наплюйте.

— Малыш, я хотел сказать, что я думал, что только я был мертв. Единственный обитатель великой башни из слоновой кости! Я не знал, что мы обитаем в одном и том же мире. Эй, подожди!

Я не знаю, крикнул ли он мне или таксисту, но такси быстро укатило, и я совершенно не уверен, что столь подробное изложение этой встречи не связано с некоторым налетом парапсихологии, тонким, как следы голубого на последней (?) картине Моизи.

II

И это привело меня домой и оставило одного с моей маленькой «голубой сойкой». Наверное, я должен объяснить, что «голубая сойка» — это школьные блокноты, столь близкие к вымиранию, как и некоторые виды настоящих птиц. Я был так привязан к ним, к блокнотам с голубой сойкой, из-за бледно-голубой регулярности их параллельных линий на обеих сторонах листа, что выписал их себе по почте в количестве нескольких десятков экземпляров у их производителя в южном городе неподалеку от места моего рождения, в Телме, штат Алабама. На самом деле, я, конечно, выписал их на адрес Моизи, потому что наш заброшенный склад не имел почтового адреса. Я не могу избавиться от чувства, даже сейчас, когда мне тридцать, что я все еще в бегах от школьного инспектора в Телме. И от моей матери, непоколебимой баптистки, которая не писала мне, то есть Моизи, в течение нескольких лет, и тоже, наверное, смогла уйти от земных забот, включая безмерную заботу о ее единственном ребенке, то есть обо мне. А может, ее увезли в какое-нибудь заведение, хотя неизвестно, что лучше. Когда в такое заведение помещают человека, то если это женщина, она занимает кресло-качалку в так называемой дневной комнате. Когда она взволнована, она качается быстро. Когда погружается в летаргию отчаяния, начинает качаться все медленнее и медленнее, а потом ее, скорее всего, переводят на другой этаж, где люди ведут растительный образ жизни, приходя постепенно к тому равенству дней и ночей, которое противоположно весеннему равноденствию.

(Конечно, я предпочитаю думать, что она отбыла, не останавливая кресло-качалку).

Эти карандашные царапанья в «голубой сойке», а скоро — и на других поверхностях, пригодных для царапанья, вряд ли могут быть прочитаны остальными, менее знакомыми с моей собственной системой стенографии, осточертевшей мне до истерии.

Слово «истерия» происходит от слова, означающего «матка» на одном из древних языков — то ли на греческом, то ли на латыни. Я знаю это, потому что женщины проходят полную или частичную гистероктомию, когда их половые органы целиком или полностью удаляются хирургическим путем — из-за болезни или по садистской прихоти хирургов.

Решив сохранить оставшиеся «голубые сойки», я начал писать на письмах-отказах, множество которых, в конвертах и без них, валялось под BON AMI, что сильно замедлило процесс, поскольку я не могу себя заставить не читать запальчивые комментарии редакторов. Редакторши обычно мягче, чем редакторы-мужчины, которые сплошь язвительны. Один пишет просто: «Истерика; обратитесь к доктору». Другой: «Воспаленное либидо; рекомендуется лед на лоб и на область таза до излечения».

Я согласен, но…

Я дома, и один, в эти волчьи часы, которые простираются в восходящем изгибе истерии от полуночи до зимнего дневного света, не различаемого здесь, так как никогда еще он не достигал прямоугольника с крючками.

Либидо — это подсознательное, расположенное в таламусе, находящемся в задней доле мозга, что уводит меня к далеким урокам географии в Телме, штат Алабама, и к грустным, но привычным воспоминаниям о мисс Флориде Деймз, преподававшей там географию, и бывшей старой девой, безнадежно приближающейся ко времени выхода на пенсию или не упоминаемой смерти, которую я сейчас упомянул, как человек во сне открывает закрытую дверь, несмотря, или, напротив, из-за того, что ужасно боится того, что находится за этой дверью.

Итак, я возвращаюсь к урокам географии в седьмом или в восьмом классе, урокам мисс Флориды Деймз в школе города Телмы. Приближается весна, воздух отравлен чувственной томностью, вроде той атмосферы, что существует и преобладает в моих «голубых сойках».

(Чуть не сказал: «В голубых джинсах».)

Фатальным образом однажды мисс Деймз вошла в класс не одна, а со своей маленькой не поющей канарейкой в маленькой мягко поблескивающей клеточке из тонких проволочек: выглядело это, словно она принесла с собой образ неизбежного одиночества, в котором она скоро окажется, и которое не будет мягко поблескивающим и тонким, как проволочки с раскачивающейся жердочкой для любимого сотоварища. Пара девчонок хихикнули, некоторые парни ухмыльнулись, а она кивнула им своей мелко завитой головой, как будто благодарила за скромные аплодисменты, потом ободряюще кивнула канарейке и поставила клетку на свои стол, заметив: «Она сегодня была так перепугана, что я не смогла оставить ее дома», и даже самые бесчувственные тупицы в классе должны были понять, хоть и смутно, что говорила она больше о своем собственном, а не о канарейкином страхе. А потом она села и сказала: «Если она кому-нибудь мешает, пожалуйста, скажите, и я…»

Она не сказала, что: не думаю, что она убрала бы ее. Я думаю, что мисс Флорида Деймз боялась остаться без своей канарейки, желтой, как масло, в клетке, желтой, как тонко раскатанное золото.

Однако присутствие канарейки не больше успокоило ее нервы, чем ее нервное состояние успокоило канарейку. Она начала все больше и больше беспокоиться. Как будто буря из крыльев поднялась в узенькой клетке, и коралловое ожерелье дрожало, и ее голос дрожал вместе с ним, и канарейка прыгала в полном соответствии с ее все возрастающим беспокойством.

— Роджер, будь добр…

(Она остановилась, глотая воздух.)

— Разверни, пожалуйста…

(Глоток воздуха.)

— Карту мира, которую я получила от судоходной компании Р&О в Мобиле.

Роджер — высокий мальчик с первого ряда, и когда он после долгих колебаний встал, чтобы выполнить ее просьбу, ширинка его плисовых штанов вздулась, как будто он предавался похотливым мыслям то ли о мисс Деймз, то ли о ее канарейке или о большой цветной карте мира. Она неоднократно рассказывала нам, что карту ей подарили в головном офисе судоходной компании Р&О в Мобиле двадцать пять лет назад, когда она ездила в отпуск на Гавайи. По причине, которую она никогда не называла, но связанной, наверное, с ее стоимостью, каждый раз, когда она вешала эту карту, дружеский подарок от компании Р&О с ограниченной…

(Ограниченной в чем? В ее возможностях тратить деньги в то лето? Естественно, не в географических деталях карты.)

Снова девчонки хихикают, парни ухмыляются, Роджер вспыхивает и пытается протиснуться в узкое пространство между смущением и гордостью за вздутие своего субэкваториального указательного знака, и дергает карту с яростью насильника, и мисс Деймз вздыхает, и коралловое ожерелье подпрыгивает на ее узкой грудной клетке. Девочки хихикают, парни ухмыляются, канарейка дико прыгает, а мисс Деймз наконец находит в себе силы, чтобы приказать:

— А теперь покажи нам Маркизские острова.

(А меня занимало только одно: «Расстегнет ли он ширинку, чтобы показать их своим?..»)

Он стоял у доски, беззвучно, как канарейка, и тоже начал ухмыляться.

— Роджер, Маркизские острова, где они?

Безголосая до того канарейка издала громкое «Чи-ип», и класс взорвался смехом, а через пару минут распахнулась дверь и в класс ворвался директор, помчался прямо к столу, схватил клетку одной рукой, худой локоток мисс Флориды Деймз другой, прокричал: «Все по домам», когда уже был в дверях с ними обеими, и гам учеников географии внезапно прекратился, а мисс Деймз, пройдя несколько шагов по коридору, начала плакать, как будто ее смертельно обидели.

Я уходил из класса последним, после того, как все помчались из него так, словно в нем бушевал пожар, многие даже прыгали в окна, выбросив перед собой портфели и ранцы, но я остался в теплом пахнущем мелом помещении, подошел поближе к карте компании Р&О, бездумно разыскивая Маркизские острова и обнаружив Соломоновы наверху длинного архипелага маленьких островков, назывемого Луизиады. Я и сейчас вижу их так же отчетливо, как видел тогда в опустевшей томности школьного класса в Телме.

Где находится либидо, воспаленное либидо? В подсознании, конечно, и это так же точно, как то, что остров Сан-Кристобаль находится на западной оконечности архипелага, называемого Луизиады, только либидо выступает гораздо сильнее, и цвета его ярче, потому что оно так воспалено из-за отсутствия неверного Чарли, куда сильнее выступает и куда больше воспалено.

— Истерика, обратитесь к доктору.

Никогда ничего не имел против географии и мисс Деймз…

Но я уже обращался к докторам и не собираюсь обращаться к ним снова, лучше мне увидеть Большого Лота и Чарли, интимно уединившихся в темной нише у Феба, чем когда-нибудь еще хоть одного доктора в жизни, с воспаленным либидо, с истерикой и с чем угодно.

(Я могу продолжать, а вы можете остановиться, когда вам угодно…)

А кстати, кто вы? Мне всегда приходится знакомиться с человеком дважды, потому что при первой встрече меня охватывает такая паника, что я тут же забываю имена.

После бокала французского вина: «Простите, я не расслышал ваше имя», — хочу я или нет, но толика южного благородства в моей природе, или просто…

Воспаленное либидо, любимые контуры…

Гавайи-50 находятся на Сандвичевых островах где-то в подозрительно колеблющемся месте между, извините, никогда не помню названия.

Но у меня есть одно качество, на которое вы можете положиться. Я не бесчестен. Я не пишу на своих чистовиках «непонятно» или «неслыханно», что не значит, конечно, что они не существуют как ограничения моему либидо на черновиках — на письмах с отказами или на старых пыльных картонках, что когда-то приносились для моего любовника номер один вместе с рубашками из прачечной под названием «Ориентальная». Я вскакиваю от своего BON АМI с криком: «Лэнс!», и крик этот эхом отдастся во всех наполненных паникой коридорах моей памяти, девять десятых которой погружено в темные, холодные воды, как тот айсберг, что мягко, но фатально проткнул «Титаник» в его первом «непотопляемом» рейсе через Атлантику, и так я думаю о смерти, его — уже свершившейся, и моей — уверенно теперь приближающейся, и как оркестр играл и большом бальном зале этого самою большого в мире парохода, и как танцующие не поняли, что предвещает этот легкий толчок.

Лэнс реверберирует во всем пустом пространстве склада, большом, как мое сердце в этот момент в «голубой сойке»…

Так что я делаю? Я бегу в импровизированный туалет и плещу воду, чудом не замерзшую, себе в лицо, воспаленное, как мое либидо, и понимаю, что моя хроническая истерия увеличилась за счет жара Чарли, как мое либидо — за счет его отсутствия.

Что тот древний мореплаватель сказал свадебным гостям? Оставайтесь, и я вам расскажу?

Сердечное приглашение.

По-настоящему самонадеянный человек тот, кто не приходит на банкет, на который его приглашали, и не посылает писем с отказом — мои комплименты Жюлю Ренару…

Или это: Сара Бернар спускается по винтовой лестнице, как будто она стоит, а лестница раскручивается вокруг нее. В ее салоне — никаких стульев, только роскошные шкуры и подушки, чтобы прилечь, и у нее было пять пум, которых церемониально вводили ливрейные лакеи на цепях, да, и тех и других, и пум и лакеев, вводили на металлических цепях, плен, заковывание в цепи, любовь.

Успех «Сирано» Ростана и ее ярость, что она не играет в нем, потому что она не Коклен, но она не показывает вида, она мчится из своего театра в его, и она восклицает Ростану: «Я сократила свою сцену смерти, чтобы увидеть ваш последний акт». И если один артист может это сделать ради другого, мир еще не потерян.

Но это было на несколько лет позже. А еще я помню такой стишок о Саре:

— Насколько тонка эта Сара Бернар,

Так же тонка, как тень?

— Нет, тоньше, сынок, — отец отвечал, —

Как тень ото льда в летний день.

А про Дузе я не помню ни одного стишки, только то, что она умерла во второсортном отеле в американском городишке без всяких перспектив на прощальный тур. А про Сару Бернар вспомнил еще один:

У Сары Бернар лишь одна нога,

Деревяшка вместо второй.

Но даже хромая, играет она

Лучше двуногой любой[14].

Да, я один, один с будильником, который шагает со мной военным маршем через волчьи часы до самого утра. Я говорю один с будильником, и подчеркиваю — один, чтобы показать всю глубину одиночества. Конечно, в некотором смысле я еще и с «голубой сойкой», но в более строгом смысле «голубая сойка» — просто продолжение меня самого, и поэтому точнее будет сказать, что «голубая сойка» и я — одни с будильником.

У волка разное число часов, а не один «волчий час». Я бы сказал, что волчьи часы — это часы, которые проводишь один, не убаюканный сном, в тот период ночи, после двенадцати, когда ты привык быть с живым и любимым существом, а никак не с будильником и не с продолжением тебя самого, хотя…

Уже больше двух, если верить одноногому будильнику, который я отставил как можно дальше от себя — насколько допускают размеры этого прямоугольника — не потому, что шум его так уж настойчив сегодня, а потому, что это объект последней картины Чарли, выполненной в стиле известного последователя поп-арта, мистера Джеральда Мэрфи. Чтобы создавать эти потрясающие тонко выписанные красками изображения таких предметов, как спичечные коробки, хрустальные бокалы или внутренний механизм часов, требуется почти невозможное владение кисточкой, тонкой, как кончик перышка, или даже еще тоньше, а портрет одноногого будильника работы Чарли показывает понимание им работ Мэрфи и прочих адептов этого жанра, но не приближается к их потрясающей точности, более точной, чем сам объект.

Я сейчас поместил портрет будильника работы Чарли на место самого будильника.

* * *

Наплевать на тебя, будильник, одноногое никелированное издевательство над моим сердцем, и заодно наплевать на les points de suspension[15], те три точки, что выдают отсутствие желания называть это завершенным или в самом деле законченным. Будильник завершает каждое предложение одним тиканьем, тиканья короткие и звучат вполне определенно, и продолжаются они до тех пор, пока часы не перестают издеваться над твоим сердцем только потому, что останавливаются.

Восхитительное следование собственному курсу, без всяких отклонений от него, а я попытаюсь одно…

К черту, без толку, отклонения — проклятье моей жизни.

Хронологический порядок означает расположение в соответствии с ходом времени: я попытаюсь следовать ему.

Для начала чисто декларативное утверждение.

Я убежал из дому в пятнадцать лет.

У меня много похожего с не по годам развитым Рембо, когда он начал свою литературную карьеру, завершившуюся через пять лет. У меня были (обманчиво) невинные черты лица, задумчиво-светлые глаза, очень светлые тонкие волосы, которые остановили звезду фигурного катания невдалеке от старого бара «Сан-Ремо», достопримечательности Гринич-Виллиджа (и моей истории), больше уже не существующей. Я встретил их одновременно. Лэнса и Моизи, они вместе выходили из «Сан-Ремо», красивый светлокожий негр, возвышающийся на целую голову над толпой у входа, и на целый фут — над Моизи, которая была исключительно высока для девушки. Они стояли в дверях, а я был у края толпы, стремившейся протолкнуться внутрь. Я не стремился внутрь. Я никогда не толкаюсь, я не толкаю ничего, кроме карандаша или ручки, и это часть огромной проблемы в моей жизни. Я знаю, конечно, что моя манхэттенская история была бы совсем другой, если бы эти зеленые глаза в коричневую крапинку не отклонились вниз от дверей «Сан-Ремо» с силой автомобильных фар перед самой аварией. Глаза светились и гипнотизировали. Они посмотрели на меня и пригвоздили меня к тротуару, хотя я не двинулся бы, даже если и мог, и меня не сдвинули бы, даже если бы захотели.

Я услышал, как он крикнул:

— Господи, Моизи, полюбуйся на этого цыпленка «а la reine»[16]!

(Это он про меня.)

И это Моизи сказала:

— Пойдем с нами, мальчик.

— Извините. Куда?

На этот раз он схватил меня за руку, как будто я собирался бежать.

— К тебе или ко мне? — спросила Моизи у Лэнса.

— Давай отведем его к тебе, — сказал Лэнс. — Боюсь, что для склада он еще не созрел.

— Думаю, что могу нарисовать его при свете свечей, — сказали Моизи.

Таким образом Моизи была вовлечена в мое совращение фигуристом, которое произошло в ее мире на Бликер-стрит.

Это место с самого начала производило впечатление странного очарования. Большое окно на задней стене комнаты было покрыто изморозью, отражавшей свет почти неизменного спутника ее жизни — ароматической янтарного цвета свечи, поставленной на голубое блюдечко. И когда я шел в комнату по длинному коридору, почувствовал, что она совершенно не обогревается — ее обогрел своим входом Лэнс. Он внес в нее теплоту и вибрацию, от которой иней на окне немного треснул.

— Как приятно войти сюда с мороза, — сказала Моизи. — Пожалуйста, извините, я на минуточку.

И она ушла в ванную, где оставалась столько времени, что вполне можно было оштукатурить там все стены и начать их красить.

— Откуда ты, малыш?

— Из Алабамы.

— Где по ночам падают звезды?

— Да, я…

— Это долгое путешествие, тебе лучше лечь, отдохнуть и отдышаться. Ты пыхтишь, как будто всю дорогу бежал.

— Я не думал, что город так велик.

— Ты в нем еще ничего не видел.

* * *

Когда Моизи вернулась в комнату, длинные ноги фигуриста ножницами обхватывали мое тело, на простынях была кровь, обжигающие глаза были затуманены любовным раскаянием.

У Моизи душа полна сочувствия и благоразумия. Она совершенно не заметила ни того, что увидела, ни того, что услышала. Она не издала ни звука, пока ходила по комнате, разнося полотенце и бокалы красного вина.

Я пришел в себя настолько, что смог сказать, когда она предложила мне красное вино:

— Вы думаете, от него у меня снова прибавится крови? — Хотя на самом деле я потерял не так уж много крови, несмотря на мою дефлорацию светлокожим негром-фигуристом с очень неплохим концом.

Я помню, что уже говорил, что все последние пятнадцать лет моей жизни могли бы быть совершенно другими, если бы не этот опыт, о котором я рассказал вам со всем уважением к сдержанности(?), что, я надеюсь, может удостоверить мое стремление к исключительности неудавшегося писателя тридцати лет.

Ваши требования объяснить, как такой очевидно совершенно заурядный опыт мог изменить всю мою последующую жизнь, естественно, вполне оправданы. Хорошо, я попытаюсь объяснить. Просто за все последующие пятнадцать лет не было ничего более важного в моей жизни, чем этот фигурист, Моизи и моя привычка писать в длинном ряду блокнотов с голубой сойкой.

Может, я и был цыпленком по-королевски, когда фигурист впервые увидел меня, но я никогда ни сном ни духом не думал, что меня можно употребить так, как он употребил меня в тот первый вечер, и я, пробежав пальцами по его шелковистым бедрам, прервал его шепот вопросом:

— Теперь моя очередь?

— Малыш, я ни разу в жизни не был подстилкой.

— Да, но твоя жизнь еще не кончилась.

С силой, возникшей где-то вне меня, я освободился от его ножниц и занял доминирующую позицию.

— Моизи, цыпленок превратился в петушка. У тебя есть какая-нибудь смазка?

— Под кроватью есть вазелин, — пробормотала она рассеянно. — И еще раз прошу меня извинить. Я хочу закончить покраску ванной.

Даже со смазкой я заставил его вскрикнуть:

— Ой-ой-ой!

— Слишком большой?

— Слишком быстро, полегче, ты у нас не единственный девственник.

Потом, сыграв таким образом свадьбу взаимным проникновением (полноценный вид свадьбы, которым часто пренебрегают натуралы), мы вдвоем отправились в его жилище. Оно было еще холоднее, чем жилище Моизи, но снова с его приходом мгновенно согрелось.

* * *

О моей домашней жизни — в Телме, штат Алабама. Не сомневаюсь, вы уже догадались, что у меня была любящая до одержимости мать, и отец, который любил ее, но ко мне относился чересчур жестоко, потому что, когда он вваливался домой пьяным после бочарной мастерской, где он работал, и бара, завсегдатаем которого он был, он часто находил спальню запертой, выламывал дверь, и находил мать в кровати, прижавшейся ко мне, как будто я мог защитить ее от пьяного насилия.

Однажды ночью, когда мне было пятнадцать, он вышвырнул меня из кровати и заорал: «Вон отсюда, и чтоб я тебя здесь больше не видел!», и в ту же ночь я отправился на север, как перелетная птица, инстинктивно чувствующая дорогу.

Дома не имели понятия, что я отправился в Нью-Йорк, и шесть месяцев назад Лэнс обнаружил, что я нахожусь в общефедеральном списке разыскиваемых лиц. Бюро розыска пропавших никогда не наткнулось бы на меня, но через несколько дней я сам написал письмо матери, выдав ей адрес Моизи за свой, и с этого момента начался поток писем от матери, умоляющей, чтобы я вернулся домой, а Моизи передавала их мне. Сначала мать пыталась заставить меня вернуться домой в Телму фальшивыми жалостливыми приманками, вроде того, что «Твой отец совершенно переменился, перестал пить, и имеете со мной боится за тебя»; «Сынок, ты должен вернуться домой, ты должен продолжать учиться, развивать свой талант, твой преподаватель английского сказал мне, что ты писал самые красивые сочинения, какие он читал за все тридцать лет его преподавательской деятельности».

Потом тон писем сменился на попреки и на признания в болезнях.

Один я бы не мог их читать, и поэтому зачитывал их вслух Моизи и Лэнсу.

«Сынок, ты разбил мое сердце, мне уже больше не быть здоровой, я похудела на десять килограмм с тех пор, как ты убежал в этот город, который, как я слышала, есть современный Вавилон, и может убить твое тело и душу. Доктор говорит, что от тоски мои нервы расшатались, и начались всякие женские проблемы».

«Сынок, ты знаешь, что любишь Телму, и что ты — звезда моей жизни, а жизнь теперь у меня очень нелегкая. Я продаю овощи с нашего огорода, чтобы послать тебе денег на обратную дорогу, ты не можешь быть таким бессердечным, чтобы не вернуться. Если ты не вернешься, я сама сяду в автобус и приеду к тебе, даже если это убьет меня. Я пока ничего не рассказала школьному инспектору, но ты — беглый школьник, и тебя могут там арестовать и привезти домой, хочешь ты или нет. Пожалуйста, не заставляй меня так поступать, но знай, что я это сделаю, если ты не вернешься. Уже зима, а у тебя нет ничего теплого. Завтра я упакую твой плисовый костюм и теплые вещи в ящик, отнесу их на почту и пошлю их тебе по тому адресу, что ты мне дал, и который, я думаю, фальшивый. Сынок, напиши мне, наконец, скажи, что ты возвращаешься к нам, не разрывай сердце твоей матери, время бежит так быстро. Внимательно прочти это письмо, в нем важно каждое слово! Твой отец посылает тебе привет. Он только что вернулся из мастерской, он больше не заходит в бар, ничего не пьет, кроме молока и сладкого сидра».

Я прочитал это письмо Моизи и Лэнсу на квартире Моизи.

Моизи сказала:

— Милый, я думаю…

Она не закончила предложение, поэтому я не знаю, что она подумала, но Лэнс обнял меня и сказал:

— Мальчик мой, считай, что они мертвы, и не вспоминай о них никогда!

Письма от матери продолжали приходить, но это было последним, которое я открыл и прочитал, вслух или про себя. Хотя я и сохранил их все. Они все еще со мной, стопкой лежат в углу прямоугольника с крючками, пожелтевшие от времени и влаги и не открытые.

Но в конце апреля того года моя мать приехала к Моизи. Она села в автобус той компании, которая называется «Серый гусь», и чуть не рухнула у дверей на Бликер-стрит, когда Моизи открыла ей. Моизи отвела ее под руку до кровати, дала ей аспирин и пунш, а затем помчалась на склад и сказала:

— Твоя мать здесь, в ужасном состоянии, ты должен пойти со мной.

Я сказал:

— Не могу.

Она продолжала настаивать:

— Ты должен, ты знаешь, что должен!

И она схватила меня за руку и не отпускала всю дорогу, когда я шел рядом с ней, как осужденный на смерть по дороге на эшафот.

Мать сидела на кровати Моизи, когда я вошел туда. На ней было ее лучшее платье, то, что она обычно надевала в баптистскую церковь в Телме, но оно ужасно помялось за долгую дорогу в автобусе, и к тому же стало для нее слишком велико. Я стоял там и молча смотрел, как она плачет, пытается встать с кровати и падает обратно, и бормочет, бормочет о преображении моего отца и о том, как по мне все скучают в Телме, и потом она достала из своей сумочки два обратных билета до Телмы компании «Серый Гусь».

Я отошел к столу Моизи, стоял там и пил белый портвейн, пока снова смог взглянуть на бормочущий призрак моей матери. Взглянув на нее, я сказал:

— Ты сильно похудела, мама.

— Сынок, ты знаешь, мне пришлось работать не разгибаясь в огороде, чтобы посылать продукты на рынок. Весь огород засажен сейчас помидорами, вьющимся горошком, капустой, морковью, брюквой и…

Она остановилась перевести дыхание, и я подумал, может, мне и вправду вернуться вместе с нею, но, восстановив дыхание, она начала упрекать меня.

— Твой отец перестал пить, а ты начал. Ты стоишь у стола и пьешь вино, потому что не можешь поднять на меня свои глаза, красные от вина. Не надо, сынок, ничего не укладывай, мы покидаем это ужасное место немедленно и едем прямо на автостанцию.

Тогда я испугался и побежал к двери, и за дверь, и к своему ужасу увидел, что моя мать бежит за мной. Я оглянулся и увидел, как она выбегает от Моизи, бормочет что-то, как сумасшедшая, и мечется, не зная, куда бежать. Я поворачивал на каждом углу, но она бежала за мной. Потом я услышал полицейский свисток, и еще раз оглянулся. Она упала на тротуар, и ее арестовали, как пьяную.

Она продолжала кричать:

— Держите его, держите его, это мой сын, он убежал из дома, — не понимая, что это ее поймали и держат, а не меня.

* * *

Я слышал, как некоторые говорят, что не могут спать одни, другие — что не могут есть одни, или пить одни, или просто жить одни или умирать одни…

Я слышал, многие вообще ничего не могут делать одни, но я никогда не слышал о писателе, который не мог бы писать один. Большинство писателей, которых я знаю — несмотря на инстинктивное нежелание знать других, занятых тем же делом — я предпочитаю знать художников, сутенеров, да кого угодно, кроме, может быть, адвокатов и людей при исполнении закона и прочих, кто имеет возможность командовать, поскольку большинство из них оказывается нарушителями тех или…

Я знаю, когда предложение становится слишком длинным для ритма умственного дыхания читателя, не говоря уже о писателе, поэтому позвольте мне закончить то, что я начал говорить, оставить этот предмет и идти дальше. Я не знаю ни одного писателя, который бы говорил, что не может писать один. Ну и как это выглядит в простом утвердительном предложении?

Хотя я всегда рассматривал писательство как самое одинокое занятие по эту сторону смерти, тем не менее у меня есть склонность быть писателем, который предпочитает не писать один, особенно после полуночи, и я знаю, что в этом утверждении прячется противоречие, но от него никуда не денешься. Я думаю, что от многих противоречий, маскирующихся под парадоксы — или не маскирующихся — никуда не деться, из-за противоречий того слова из шести букв, которое для меня является синонимом слову «существование», противоречий сущности и значения, да и вообще — противоречия практически бесконечны по эту сторону смерти, и я вполне осознаю, что три раза упомянул смерть на одной-единственной странице — или поверхности для размещения слов. Наверное, это потому, что я пишу один после полуночи. Тиканье будильника — наиболее интимный шум в жизни. Я называю его шумом, а не звуком. От него чувства раздражаются еще больше, чем от предутреннего мусоровоза. Он так настойчиво. И я понимаю, что это наречие без глагола, но существуют нарушения правил и порядка писания, которые я позволяю себе, даже не осознавая этого. Моизи как-то сказала: «Ты хитрый», но при этом она не имела в виду, что я умный. По-моему, это было единственный раз, когда она сказала мне что-то не с целью меня утешить, хотя и это каким-то образом доставило мне массу утешения, потому что я давно уже, если не всегда, понимал, что хитрость принадлежит к тем животным сторонам человека, что помогают ему выжить в обстоятельствах, не самых лучших для выживания.

Если начинаешь писать не один, как я делал это с Лэнсом, фигуристом, и продолжал в течение такого долгого времени, перестаешь использовать пишущую машинку, не только потому, что стук пишущей машинки — это тоже шум, а не звук, который хуже, чем предутренний мусоровоз, но потому что открываешь чистейшее удовольствие жизни — общество в тот момент, когда ты занимаешься делом, которое волнует тебя больше, чем сами занятия любовью…

Я пишу один в час двадцать семь ночи в прямоугольнике с крючками, едва отделенном от пустоты заброшенного склада. Конечно, я и раньше писал один, но это было всегда для меня неудобно. Я предпочитал хоть какое-то присутствие общества. Думаю, что частично это объясняет мою любовь к «голубым сойкам», почему я и использую только их.

Но когда написанное начинает становиться похожим на заклинание — вворачиваешь его изящно, как вставляет вращения опытный фигурист, если ты, конечно, не Гертруда Стайн, которая отреклась от своей жизни ради Алисы Б. Токлас[17] — а я не она, хотя иногда отпускаю себе усики и проявляю интерес к кухне, по крайней мере, в такой степени, чтобы знать, когда что-то разогревается на задней горелке, и когда готовить особенно нечего.

Я упомянул время, еще текущее, и тот факт, что я пишу один в этот самый момент, объявленный одноногим будильником у кровати. Я пьян. Я под кайфом. Я один. Называйте, как хотите, и я тоже буду, и в этом другое противоречие, поскольку я не один, а с будильником.

* * *

И у меня мои «голубые сойки». У Лэнса были его «черные дрозды» и «белые кресты»[18].

Несвятая троица, и я не знаю, что в ней самое сумасшедшее — было или есть.

Откуда-то из небытия я вспоминаю историю, которую мне и Моизи рассказал Лэнс, историю о превратностях любви, в которые он вкатывался за свою короткую жизнь.

После представления в Омахе, штат Небраска, весьма юный болельщик ворвался в мужскую раздевалку, увидел раздевающегося Лэнса, попытался всунуть ему пятидесятидолларовую банкноту и, задыхаясь, сказал: «Я хочу купить ваш бандаж!»

— Да, он пытался сунуть мне эту зеленую бумажку с портретом генерала Гранта, и я бы принял это лестное предложение, если бы мужчина среднего возраста, вовсе не его законный отец, не ворвался туда в этот момент и не выгнал его из раздевалки — я потом слышал, как они за дверью ругались между собой, как дикие кошки, а в утренней газете я прочел, что семнадцатилетний юноша выпрыгнул из окна спальни богатого промышленника, находившейся на десятом этаже. Это было в начале двухнедельных гастролей, через несколько дней газета сообщила, что мальчик будет похоронен на таком-то кладбище завтра днем, и я пошел туда с цветами, чтобы положить их на могилу, и я хочу, чтобы вы знали, что ровно через неделю после этого газета сообщила, что богатый промышленник прыгнул с крыши того же самого приюта для жирных котов, и назвала то же самое кладбище, где останки должны были быть захоронены через несколько дней. Я подумал тогда о тебе, и о нас, и о любви хорошей и плохой, стал совершенно как пьяный, и сделал одну отвратительную вещь. Я пошел на панихиду с таким одухотворенным лицом, как будто это я осиротел, и слушал священника, превозносившего высочайшие достоинства ушедшего духа. И каждый раз, когда он придумывал очередное достоинство для превозношения, я громко всхлипывал. Я вплотную приблизился к родственникам покойного, которые, казалось, страшно мерзли в своих шубах, и в то же время боялись идти домой. На гроб, покрытый оранжерейными цветами, начал падать снег, и его ближайшие и дражайшие больше интересовались лимузинами, чем панегириком по усопшему. Выглядели они так, как будто никогда о нем ничего не слышали, кроме того, что он был президентом завода волшебных волокон, но я продолжал свои ой-ой-ой и ай-ай-ай, как выражают горе в комиксах, а сам все время держал свой бандаж в кармане пальто, и все ближе пробирался к гробу, покрытому цветами в снегу, клянусь Богом, это была еще та сцена, даже мать этого сукиного сына, она была так стара, что у меня не было никакой надежды, что она сможет покинуть кладбище, но она старалась подняться на ноги и вернуться в теплый лимузин. Никто, казалось, не замечал ее героических попыток встать. Я тогда сидел на ЛСД, дело было после нашего последнего утренника в этом промороженном городе, и мой бандаж в кармане пальто был еще теплым после выступления, и вы знаете, я помог старушке подняться на ноги, подвел ее к гробу, который собирались опускать, и прямо перед ее лицом с разинутым ртом я вытащил свой бандаж, поднял его над гробом и над своей головой, чтобы все могли видеть, и понять, что это такое, челюсти у священника и владельца похоронного бюро отвалились, как у старой леди, когда я поднес его к снегу, покрывшему цветы на гробе, который уже начали опускать, и закричал: «Это в память о мальчике Джоне Саммерсе, который ушел, соблазненный до смерти в его спальне на десятом этаже», и я бросил его на опускаемый гроб, покрытый цветами, и повел мать волоконного короля к большому черному сверкающему таракану-лимузину, всунул туда ее задницу, и помчался с кладбища так, как будто был на льду под действием ЛСД, и, Господи, да, если я и украл это шоу с погребения волоконного короля, да, я остановил несколько шоу, и украл несколько шоу, но лучше этого — никогда, а теперь я понимаю, зачем я это сделал, я сделал это, чтобы выразить социальное возмущение и расовый протест, а вовсе не в память Джона Саммерса и не в честь черной любви короля волокон, или…

Он продолжал бы и дальше, но Моизи спокойно остановила его:

— Постой, Лэнс, ты же знаешь, панегирики на кладбище не поют.

— Конечно, не поют, — согласился я. — Панегирики поют в церкви, а на кладбище только немного читают из молитвенника, твои мозги, наверное, были под влиянием ЛСД.

— Может, и были, — сказал Лэнс. — Я вполне удовлетворен и польщен тем, что мой бандаж похоронен вместе с королем, я это знаю, и какая разница, где я слышал панегирик — на кладбище или в церкви, я мог бесплатно прокатиться в кадиллаке, но вернулся в отель на крыльях ЛСД.

— Давай сменим тему, — предложил я Лэнсу, потому что мне стало ясно, что в зимней комнате тяжело находиться даже при шести теплых руках.

— Не возражаю, только не забывай, что я могу быть более гадким и низким, чем собака с помойки, когда мною движет дух, это всегда неплохо знать о живом негре на льду.

Моизи издала такой протяжный вздох, какой она издавала только стоя над нами, сидящими, и когда касалась руками моей головы.

— Забери его домой и напои горячим шоколадом, — предложила она мне, и тогда Лэнс выдернул меня из узкой кровати Моизи с такой силой, что у меня плечо болело до самого утра, и закричал при этом:

— Он получит кое-что посветлее, чем шоколад, но куда горячее.

На обратном пути в прямоугольник с крючками я начал плакать, как будто слушал Леди Дей, поющую «Violets for Your Furs», потому что в первый раз тогда мне открылась обратная сторона любви.

Уже десять утра, а я все еще один, если не считать «голубой сойки» и карандаша…

* * *

Но теперь я громко разговариваю, да, громко разговариваю сам с собой, как в бреду, что со мной случается, когда я один с карандашом и «голубой сойкой», и один раз у меня возникли из-за этого серьезные проблемы. Мне было примерно столько же лет, сколько сейчас Чарли, в прямоугольнике с крючками прошла замечательная осень, все углы были смягчены присутствием Лэнса, с крюков свисало очень много всякой одежды, больше всего ярких и блестящих костюмов Лэнса. Его вещи выглядели профессиональными костюмами, и почти все были придуманы и сшиты им самим, он мог своими руками сделать или починить почти все, кроме своей головы.

Не могу сказать, что я совсем не был готов к предстоящим гастролям шоу на льду, но не хотел даже думать об этом, как стараются не думать о приближающейся смерти. И все же они приближались и однажды вечером наступили, как раз, когда он кончил в меня.

Он сказал мне:

— Ну вот, милый мой, ты знаешь, шоу уезжает завтра утром.

— Я знал, что это будет скоро, но почему ты ждал до последнего дня, чтобы сказать, что завтра уезжаешь?

— А зачем тебе думать об этом заранее и расстраивать нас обоих?

— Сам ты, по-моему, не расстраиваешься.

— Почему я должен расстраиваться, почему ты должен расстраиваться?

— Ты думаешь, мне весело оставаться одному здесь, в этом углу пустого склада у доков, когда ты исполняешь фантастические прыжки, вращения и арабески на коньках в ледовых дворцах по всему континенту, и от тебя — ни строчки, одни только дикие телеграммы, да и те — редкость?

— Хорошо. Переселяйся к Моизи.

— Это самое последнее, что я сделаю. Моизи — одиночка, когда тебя тут нет, я тоже, а если двух одиночек поселить вместе, то пары не получится.

— Милый мой, ты и Моизи — естественная пара, и я знаю, что вас прибьет друг к другу, когда я разобьюсь об лед.

— Я не поеду к Моизи.

— И куда ты денешься?

— Сниму комнату у Макберни, если ты оплатишь ее вперед.

— Милый мой, если ты поселишься в гостинице молодых христиан, тебя выпишут оттуда с доской, прибитой гвоздями к твоей заднице.

— Так мне что, остается только Моизи?

— Я думаю, ты не прав насчет пары одиночек, таких, как ты и Моизи, но…

Он встал с кровати, чтобы помочиться, а когда вернулся, то сказал:

— Я сниму тебе номер в отеле «Эрли» и заплачу вперед до Рождества, когда шоу вернется в Мэдисон-Сквер.

* * *

Именно в отеле «Эрли» я начал разговаривать вслух, когда писал, и через неделю другие жильцы, в основном, бывшие актрисы, занятые только тем, что сравнивали свои альбомы газетных вырезок, пожаловались, что сумасшедший мальчик вторгся в их святилище, и что он все ночи напролет что-то вслух бормочет, так что они не высыпаются и выглядят ужасно, когда по утрам начинают обходить своих агентов и продюсеров, и поэтому им впервые в жизни предлагают характерные роли. Только одна из них защищала меня от других. Это была актриса по имени Клер с чем-то, которая когда-то имела громадный успех в пьесе Стейнбека. Она была дамой с добрым сердцем и сильным характером, но от ее защиты было мало толку, потому что ее великолепная фигура и замечательный альбом газетных вырезок отдаляли ее от прочих тамошних актрис. Так меня и увезли для наблюдения на Губернаторский остров, а это, если вы не знаете, психлечебница на Ист-ривер, и там меня наблюдали, после чего решили не выписывать оттуда, несмотря на протесты Моизи и Клер, которые навещали меня каждое воскресенье. Я вслух не протестовал, и вообще не протестовал, я в отчаянии ждал чего-то, а именно — возвращения «живого негра на льду» и его воскресных концертов в Мэдисон.

Ужасный опыт вроде этого помогает взрослению, особенно в камере, потому что даже когда ты смотришь в никуда, пока ждешь, ты замечаешь некоторые происшествия, а не только бурю в своей голове. Я опишу только одно. Среди обитателей моей палаты на острове был один совершенно карикатурный стареющий педераст, поступивший к нам крашеным блондином, но теперь ставший совершенно серебряным. Он вечно находился в движении, курсируя по коридору и вокруг дневного зала, всегда с расческой в руке, касаясь ею своих кудрей, и совершая одну ужасную ошибку — он останавливался, чтобы закатить свои глазки прямо перед ирландцем — водителем грузовика не по профессии, так называют здоровых мужиков — мужланов, он тоже был здесь под наблюдением, потому что по ночам избивал свою жену, и его кулаки всегда самопроизвольно сжимались, как только приближался вечер, как если бы он ждал, что сейчас появится его жена. Ну и один раз, когда это фантастическое существо останавливалось перед ним что-то уж слишком часто, водитель грузовика вскочил и с такой силой всадил кулаком по зубам педерасту, что выбил ему все передние зубы. Само по себе это не стоило бы и рассказывать, я думаю, но что мне кажется достойным упоминания, когда я сижу сейчас с тикающим будильником, показывающим пять часов, а Чарли все нет, это то, что на следующее утро среброволосый педераст снова прошествовал по коридору в дневную комнату, провел расческой по своим кудрям, не замечая, как он выглядит с раздутыми губами, полуоткрытыми над темно-красной каверной рта, где так внезапно были удалены все зубы. Водитель грузовика сидел точно на том же месте, что и предыдущим вечером, а среброволосый педераст с темно-красной каверной остановился точно перед ним, точно также закатывая глазки и с фальшивой глупой улыбкой, и тут что-то случилось, но я не знаю, что. Я честно не помню, хотя точно помню, что случилось что-то шокирующее.

Конечно, я знаю также, что запомнил всю эту сцену с педерастом и водителем грузовика, как если бы это был юмористический комикс, хотя тогда, когда мне было двадцать, он совсем мне таковым не показался.

«Ужасный опыт», «помогает взрослению», дерьмо собачье…

О Господи, вспомнил. Водитель грузовика вскочил снова, обнял педераста, прижал его к себе и всунул свой язык в окровавленную каверну его рта со страстными стонами, сказать про которые — трансцендентальные, значит ничего не понимать в романтике.

Может, это и «помогает взрослению» в конце концов, только я не знаю, насколько я после этого повзрослел и для чего.

* * *

Минуту назад я выходил за пределы прямоугольника с крючками, в котором мы живем, чтобы взглянуть в окна безлюдной пустоты, где прямоугольник приютился. Не помню, ходил ли я еще туда этой ночью. Хотя давно уже не ночь, поскольку больше пяти утра, но если так темно, то и этот час можно назвать волчьим.

Мое первое впечатление от темной пустоты было — тишина. Потом я начал различать в ней тихие звуки, приглушенный расстоянием перестук лапок грызунов, отчаянный визг маленького существа, попавшего в зубы большому.

Я думал о многом: жили бы крысы в этом месте, если бы в части его не обитали люди? Думаю, вероятно, да, потому что крысы — существа, выживающие благодаря приспособляемости, над землей и под землей, в местах, обеспечивающих им существование, скрытое для всех, кроме самих себя и кошачьей угрозы, которая для них то же самое, что Моизи называет «внезапное метро» для людей. У меня отвращение к крысам и прочим грызунам, хотя я обожаю их хитрость и их упорство при всех обстоятельствах и во все времена года. Думаю, они соревнуются с насекомыми и микробами за право пережить человека на этой земле. Я подумал о микробах, о венерических видах, потому что Лэнс дважды меня заражал гонококками, а еще лобковыми вшами. У меня в бесплатной клинике дважды брали на анализ мазки из члена и заднего прохода, и этот опыт был для меня таким же оскорбительным и ужасным, как и пребывание на Губернаторском острове, а что касается лобковых вшей, то я никогда не чувствовал себя так отвратительно. Я ничего не слышал об их существовании, пока они у меня не появились и Лэнс не объяснил мне, что это такое. Он раскаивался из-за них, но защищал свою потребность в сексе во время турне с шоу на льду.

— Малыш, если ты научишься кататься, я возьму тебя в шоу и буду самым верным любовником на свете, но пока ты заявляешь, что твои лодыжки слишком слабы для фигурного катания, а я гиперсексуальный кот, то время от времени мне придется заражать тебя лобковыми вшами и триппером. Ты же знаешь, я не специально, просто потому, что я гиперсексуален, и если в полночь оказываюсь на улице и приближаюсь к симпатичному длинноволосому мальчику, то это как зов природы, от которого никому с пищеварительным и мочеполовым трактами не отмахнуться.

— Лэнс, ты рационализируешь недостатки твоей природы.

— Малыш, ты же знаешь, они летят на меня как мухи, я не вру, точно, как мухи.

— Так носи с собой в кармане спрей против мух, когда ночью выходишь на улицу, или утешай свое либидо фантазиями, как делаю я, когда ты гастролируешь.

— Что ты понимаешь под утешением либидо фантазиями? Как ты это делаешь?

— Я думаю о тебе и ласкаю свое тело по ночам, иногда зажигаю свечу и смотрю на твою фотографию в трико.

— И мастурбируешь?

— Нет. От этого секс теряет чувства, это грязная привычка, я просто фантазирую, что ты меня ласкаешь, везде-везде, пока не засыпаю.

Он подержал меня в замке своих ног, а потом сказал:

— Иногда мне кажется, что мне тебя послал сам Бог.

Он заставил меня встать, вытащил из своего багажа бутылку под названием «А-200» с бледно-зеленой жидкостью, которую медленно и тщательно втер в мои лобковые волосы, вокруг гениталий, подмышками, и даже в легкий пушок, окружающий мои соски. Укусы перестали чесаться, и возникло холодное и успокаивающее ощущение. Очевидно, эта штука мгновенно убивает паразитов, а я чуть не кончил от манипуляций его пальцев.

— А теперь то же самое сделай мне.

Я так же медленно и тщательно промассировал его этой волнующе холодной жидкостью, «А-200», и когда я натирал ему яйца, громадные, как у мула, я внезапно прошептал ему:

— Я сейчас кончу.

— Быстрее, быстрее, давай его мне!

* * *

Иногда трудно провести границу между правдивым отчетом о своей любовной жизни и тем, что называют сладострастием, но я не могу перестать писать сейчас, на последних страницах «голубой сойки», которая может оказаться моей самой последней «голубой сойкой».

Я вам говорил уже, что выходил за пределы увешанного крючками прямоугольника любви. Эту любовь называют извращенной, поэтому, в соответствии с «их» определением, время от времени приходится выходить за его пределы, особенно когда эти пределы не имеют никаких окон, ты находишься в них один, и хочешь видеть, не брезжит ли свет.

Глупо было надеяться увидеть его, потому что все еще стояли зимние волчьи часы.

Я постоял там, и от моего присутствия крысы замерли, как, говорят, иногда замирают употребляющие сильные наркотики после приема своей дозы.

Потом я повернулся на каблуках и сквозь щель в фанере, что отделяла прямоугольник с крючками от безлюдной пустоты остального склада, проскользнул обратно, еще раз удивившись, почему его до сих пор не приговорили и не снесли, раз так давно не используют, если не считать меня и двух моих любовников.

Я криво усмехнулся и сказал. «Бог их простит за…»

Потом я сел и сказал: «Это памятник живому негру на льду».

Потом, как кукушка, что кукует трижды, я вслух прочитал последнюю строчку стихотворения, которое когда-то знал:

«Мальчишки, как занозы в сердце».

Я вспомнил, что в стихотворении речь шла и о девчонках, и о мужчинах, но не смог вспомнить, что говорилось о них, кроме того, что там было больше лести и меньше чувства.

Но чувство было болью, а боль была мучительна, и в третий раз в своей жизни я серьезно взвесил все за и против — не покончить ли с собой, и каким способом это лучше сделать.

(Два других раза? Когда меня привезли на остров на Ист-ривер, а в первый раз — когда Лэнс заразил меня тем желтым насморком, что подхватил где-то на далекой улице.)

Покончить с собой.

На острове на Ист-ривер я подумывал о вскрытии вен, но там совершенно нечем было их вскрывать, потому что у меня конфисковали очки, наручные часы, все стеклянное и все острое, кроме моего желания увидеть Лэнса, оно было достаточно сильным, чтобы пустить кровь, но не было материальным.

Во времена того «насморка» я больше думал о воде, скорее всего потому, что мне вспомнился старый баптистский гимн под названием «Омытый в крови агнца». (Мать обычно пела его в церкви так страстно, что люди с испуганными глазами оборачивались, чтобы посмотреть на нее.)

Это напомнило мне еще одно стихотворение, касающееся мальчиков, снова всего одну строчку:

«Они предлагают свои глаза, как испуганные цветы».

(Речь идет о мальчиках на углах улиц.)

Помню, как я сказал поэту: «Я думаю, они предлагают свои глаза, как сломанные костыли».

И он ответил: «Это потому, что ты негативист по природе».

Было ли это правдой? Если честно — я так не думаю. Даже теперь, когда я гляжу на следующую страницу «голубой сойки» и ее бледно-голубые параллельные линии, еще не исчерканные карандашом, мне кажется, смотреть на уродство — не пессимизм, как и на голую красоту, хотя, как Миллей[19] и Эвклид, я предпочитаю второе.

И вот эта следующая страница «голубой сойки» изнасилована карандашом, и это больше не голая красота…

* * *

Я не единственный писатель в роду моей семьи с материнской стороны. Моя бабушка Урсула Филипс была вдовой очень красивого и элегантного молодого джентльмена, на которого «внезапное метро» наехало, когда ему было двадцать семь лет. По современным стандартам этой восточной столицы его достижения в области литературы нельзя назвать поразительными, разве что в шутку. Его карьера была как метеор. Он вспыхнул на литературном небосклоне в возрасте двадцати двух лет и рухнул замертво через пять лет, обгорелые остатки прекрасного юноши, физическим данным которого, если верить бабушке Урсуле, мог бы позавидовать сам Аполлон: сильное и стройное тело, безупречная кожа, большие глаза не то синего, не то зеленого цвета с тяжелыми ресницами.

— Некоторые обвиняли его в том, что он употребляет косметику, — сказала она мне, — но можешь мне поверить, все, что он носил, это легкий одеколон под названием «Вежеталь сиреневый».

Когда бабушка Урсула сказала это мне, я засмеялся:

— Ба, ты хочешь сказать, что он ходил совершенно голым, если не считать легкого одеколона?

Она хлопнула меня по ушам и сказала:

— Мальчик мои, твой дедушка был из Кентукки, страны голубой травы[20], и кровь его была голубой, как трава. Не забывай этого и не делай саркастических замечаний, которые ошибочно принимаешь за юмор.

— Ба, перестань, все так поступают, и никто не обращает на это внимания.

— Твой дедушка плевал бы на Алабаму, если бы воспитание позволяло ему плевать.

Она встала из своей качалки с самым серьезным видом, свойственным всем одержимым, и принесла два литературных творения своего давным-давно утраченного идола. Одно из них было тонюсенькой печатной книжечкой, ее можно было с трудом назвать новеллой, которая называлась «Эдит такая-то», я забыл какая, а второе было сценарием, который он написал, когда его пригласили в Голливуд после поразительного успеха его новеллы.

— Посмотри, мой мальчик. Как я понимаю, ты воображаешь себя будущим писателем. Открой эту книгу, и прочти мне хотя бы первое предложение.

И несмотря на то, что я не помню в данный момент названия новеллы, это первое предложение я помню совершенно отчетливо.

«Эдит была субдебютанткой, то есть будущей дебютанткой, и уже было очевидно, что она будет совершенно очаровательной девушкой будущего года».

— Да, очень мило, — заметил я и вернул книжечку бабушке, а потом взял сценарий, который его наняли написать под влиянием его книжки про Эдит. Сценарий показался мне тогда более интересным. Я помню, что был зачарован направлениями камеры и глубоким знанием дела, с которым бабушка Урсула объяснила их мне. Конечно, я не мог сейчас восстановить ни сам диалог, ни бабушкины технические объяснения, время прошло, я могу только сымпровизировать что-нибудь похожее. Декорацией служит (т. е. служила) экзотически декорированная pied-à-terre[21] на Сансет-бульваре, и мой дедушка (выписавший себя с нарциссической экстравагантностью — силуэт в облепляющем шелковом халате на фоне витражного окна — как предполагалось, это позволит лучше подать его, как портрет мастера вставляют в раму и освещают таким образом, чтобы это было и нежно, и драматично) обращается к своей визави — видимо, моей бабушке — не поворачиваясь к ней лицом. Он говорит ей нечто вроде:

— У меня не было намерения проституировать себя, когда я разрешил издателям поместить на суперобложке моей новеллы мою фотографию в купальном костюме, отчасти слишком откровенном.

— Я не вполне понимаю, о чем ты говоришь, — тупо говорит визави. — Мне фотография показалась очень милой.

— Настолько милой, что она вдохновила продюсера-педераста нанять меня, чтобы написать сценарий для звезды немого экрана, пытающейся сделать себе имя в звуковом кино.

Я все время наталкивался на название направления камеры — POV[22], насколько я помню, и бабушка объяснила мне, что это означает положение камеры, и мне, молодому тогда человеку, показалось, что POV дает очень большие преимущества моему дедушке. Даже когда диалог переключался на его визави, которая на совершенно очевидное отношение к ней дедушки Кренинга продолжала замечательно удивляться и застывать от неожиданности, POV оставалось на Кренинге, и я помню, что его глаза., его лицо, вся его фигура снова и снова описывались, как «неэлюктабельно» то-то и то-то. И хотя для рано повзрослевшего мальчика из маленького алабамского городка у меня был очень обширный словарь, я не понял, что значит «неэлюктабельно».

Она ответила уклончиво:

— Мальчик мой, твой дедушка был литературным гигантом.

Имела ли она в виду, что Кренинг был литературным гигантом каждый раз, когда был «неэлюктабельно» что-то? Теперь-то я знаю, что это слово означает «необоримо», быть «неэлюктабельно» чем-то означает быть этим неизбежно, и мне стало ясно, что дедушка Кренинг Филипс совсем не был так уж неэлюктабельно или неизбежно гигантом литературы, или чудом чистоты, да, я верю, это было чисто неэлюктабельно в его голове, что и показал киносценарий.

Тем не менее вся эта сцена киносценария была построена на нем. Если выражаться современным языком, он окончательно запудрил ей мозги своими опаляющими признаниями и своим заключительным возгласом: «Ради Бога и меня, не позволяй этому чудовищу меня совратить!»

Этот призыв заставил его визави окончательно потерять дар речи, но POV осталось на Кренинге в шелковом халате, прозрачно-зеленом, как его глаза. Даже тогда мне показалось, что здесь что-то не так. Если облегающий халат был одновременно прозрачным и зеленым, разве это не значило, что его кожа была зеленой?

Я решил не спрашивать бабушку Урсулу о цвете кожи ее давно почившего супруга, проглотил этот вопрос и просто сказал ей:

— Вау, это же динамит, бабушка, они поставили фильм по нему?

— Мальчик мой, им пришлось бы снимать этот фильм над трупами конторы Брина и того продюсера, перверсии которого были в ней разоблачены. Поэтому не забывай, если станешь писателем и тебе предложат работу в Голливуде, откажись, не обращай внимания, это убило твоего дедушку Кренинга, на которого ты похож во всем, кроме роста, ты на целых двенадцать сантиметров короче его божественных метра восьмидесяти.

— Но бабушка, если он сбежал из Голливуда в Египет, штат Кентукки, почему ты говоришь, что его убил Голливуд?

— Мальчик мой, всю эту блеск и славу, что Голливуд проставляет как золотого тельца из Библии, словно без них теряется смысл существования, потрясти очень трудно. Фильм по этому сценарию все не снимали и не снимали, пока не прошел месяц или два после того, как мы вернулись в Кентукки, и тот же продюсер, что соблазнял моего мужа, прислал ему телеграмму: «Возвращайся на главную роль в „Сердце как дубинка“ в паре с Первой Леди Экрана, то есть, нет нужды говорить, с Бетт Дэвис». Этот фильм тоже не сняли, но в течение пяти лет мы как челнок мотались между Египтом, штат Кентукки, и Голливудом, штат Калифорния, как пара перелетных птиц, а еще точнее, леммингов, тех зверьков, что с берега бросаются в океан, уплывают и тонут от истощения неизвестно где. Я не хотела во всем этом участвовать, но телеграммы все шли и шли и сыпались обещания, которые никогда не выполнялись.

— Как дедушка умер?

— Мальчик мой, ты унаследовал не только талант Филипа, но и его сердечную слабость, которая, учти, тоже передается по наследству. Не бегай. Ходи пешком. Смотри, куда идешь. Твой дедушка был соблазнен этим городом несбыточных надежд, отпечатков ног в мокром бетоне и банкетов в гавайском стиле у светящихся по ночам бассейнов. Да, я сказала бассейнов, с подводными голубыми огнями и копиями кораллов и Голубого грота на Капри, Кренинг писал и рассказывал мне обо всех этих вещах с угрожающим акцентом на бассейнах и на гротах, на их копиях, и он говорил мне, что продюсер тратил всего несколько минут, попивая текилу, на просмотр набросков, заметок и сценариев Крекинга, бормоча при этом: «Идеально, мечта то, что надо для Гэри и Марлен! А теперь, мой мальчик, давай нырнем в бассейн, освежимся перед дискуссией? Только никаких плавок, бассейн — только для нас, для меня и для тебя, мой Ганимед». А мой Кренинг не умел плавать, разве только на надувном резиновом матрасе, и у него был клаустрофобический ужас перед копией Голубого грота, но после многих отказов однажды ночью он нырнул, и распутно возбужденный продюсер потащил его в грот, откуда его идеальное молодое тело было извлечено без признаков жизни. Я говорила ему, Боже мой, если тебя преследует с распутными намерениями этот голливудский Могол, повернись и врежь ему в пах, может быть, он так и сделал, когда продюсер потащил его в копию Голубого грота, но удар под водой неэффективен, ты знаешь, совсем не так эффективен, поскольку на глубине он теряет и в скорости и в силе. При расследовании было выявлено, что на них были кислородные маски, когда они ныряли в грот, но одна из масок обеспечивала совсем небольшое количество кислорода, в то время как другая давала его очень много, и можешь сам отгадать, какая маска была у Кренинга, а какая у его соблазнителя: о расследовании сексуальных домогательств в отношении Кренинга сначала заикнулись, но потом быстро все замяли. Деньги убивают, я имею в виду, все решают, особенно в сочетании с влиянием власти и положения. А красота умирает, и юность умирает, поскольку редко сочетаются с влиянием и властью, но, мой мальчик, не забывай моего совета твоему дедушке: если тебя преследуют с распутными намерениями, быстро повернись и врежь в самый —…

— Мама! — закричала моя мама.

Она стояла за спиной бабушки Урсулы уже минуту или две, а никто из нас этого не заметил.

— Мама, иди спать, тебе пора!

Я молча стоял, пока медленная процессия из двух леди шествовала от кресла-качалки моей бабушки Урсулы в ее крохотную спальню и еще не дошла до цели, когда я сказал бабушке:

— Не беспокойся, я туда никогда не поеду.

— Нет, нет, нет, — сказала бабушка, исчезая.

* * *

Я происхожу от череды исчезающих женщин. Когда-то я сказал Моизи:

— Я чувствую, что во мне сидит женский инкуб — суккуб.

Она посмотрела на меня задумчиво, а потом произнесла:

— В каждом человеке есть animus[23] и есть anima[24], это всеобщий принцип, и не надо его приписывать суккубу, потому что это — злой дух.

— И что мне со всем этим делать?

— Использовать, малыш. А что еще?

* * *

Я давно уже пишу не в «голубой сойке», а на оборотной стороне впечатляющей коллекции писем-отказов и на конвертах, в которых их прислали — интересно, это важно или нет? У меня такое чувство, что я пишу, чтобы не думать о времени и о Чарли, он опередил время на десять лет, я отстал от него на десять лет, и снова призрак жалости к самому себе таится ближе, чем будильник в прямоугольнике с крючками.

Но когда я говорю — призрак, я именно это и имею в виду. Это не жалость к себе, a насмешка над собой и ярость.

Я только что начал писать на особенно удручающем письме, я взял его, потому что оно пришло в большом конверте формата А4, где много подходящего для писания места. Сообщение об отказе так расстроило меня, что я после него почувствовал себя просветленным. Я знаю, это кажется странным. Вы, естественно, думаете, что я псих, чтобы ассоциировать глубокую депрессию с состоянием просветления, но так может думать только человек, не знакомый с музыкой того Штрауса, который не писал вальсов[25]. Он написал сочинение под названием «Смерть и просветление». Конечно, смерть отличается от депрессии, но принадлежат одному и тому же пространству человеческого опыта, сказал бы я сегодня, с жаром Чарли без Чарли.

В письме стояло: «„Метла“ не принимает незаверенные рукописи». Собственно, это и был весь отказ, но ниже печатного текста яростным почерком было добавлено красным фломастером: «Вас необходимо судить за использование почтовой службы для пересылки такой грязи. Это не только грязно и грешно, но и сочится жалостью к себе, и может перевозиться только мусоровозами. Искренне ваш, Мэнли Ходкинз IV».

Мне кажется, что когда-то я слышал о болезни Ходкинза, и что она повреждает лимфатические узлы практически фатально, так что фамилию этого редактора можно интерпретировать в какой-то степени как лимфатическую злокачественность четвертой степени, что, по моему мнению, было бы окончательным приговором.

Именно на этом конверте я хочу написать о жалости к себе как элементе человечности и человеческом выражении. Самое лучшее, что я могу в этом смысле сделать — точно восстановить по памяти один разговор между мной и Лэнсом.

— Малыш, ты жалеешь себя, как и я, совершенно разумно.

Я ничего не понял.

— Жалеть самого себя — это секрет, скрытый в маленьком тайном банковском сейфе твоего сердца до тех нор, пока ты не узнаешь, как…

Он остановился на «как», но я думаю, он имел в виду, как преобразовать его в…

Как видите, я не уверен, во что.

Поэзию юмора? Очень трудно выполнить, особенно фигуристу, танцующему в ледовых дворцах по всей стране. Я видел его, вращающегося в воздухе с ослепительной улыбкой на лице, выражавшей эйфорию вкупе с чувством приближения гибели.

Это все связывается вместе, за исключением того, что это Лэнс, а не я встретил приближающуюся гибель без угрюмого выражения на лице.

Лэнс уснул, так и не закончив свое предложение, а я, со своей привычкой к чудесному, нежно приподнял толстый гладкий росток человеческой спаржи, что пробивался из его кустиков, подсознательно надеясь, что он станет твердым, и поскольку он не стал, даже когда я полизал его немножко языком, повернул его наверх и положил в бархат его пупка.

Для Мэнли Ходкинза это может быть грязью и грехом, но уж точно не жалостью к себе, которую, как мне кажется, я так и не научился после депрессии преображать в сияющую тающую в воздухе улыбку.

В Телме, штат Алабама, у нас была горячая вода, которая текла всю ночь, я иногда проскальзывал в ванную, пускал ее, намыливал свой член и ритмично толкал его между ладонями, сжатыми вокруг него, пока не кончал, прижавшись бедрами к углу раковины.

Одинокая ночная привычка, сладостное извержение семени творения в спускное отверстие раковины, куда оно и должно было лопасть в моем случае, совершенно не предназначенном для потомков.

* * *

Во время моего пребывания в палате для буйных на маленьком островке на Ист-ривер меня раз в неделю посещал студент-психиатр, визиты которого я ждал наравне с визитами Моизи. Он, конечно, носил белый накрахмаленный халат, и из всех членов персонала на него было наиболее приятно смотреть. В дни его посещений я не только мылся с необычным вниманием к деталям, но и мыл волосы крохотным кусочком хозяйственного мыла, что был в мужском душе, так что мое сходство с молодым Рембо подчеркивалось еще больше.

Во время последнего визита он сказал мне:

— Я знаю, и не заглядывая в вашу карту, что вы — сексуальный девиант, потому что ваши глаза постоянно опускаются от моих глаз к той части моего тела, которая должна интересовать только мою жену.

(Мог бы назвать и попрямее.)

— Теперь скажите мне, — продолжал он, — был ли у вас когда-нибудь в вашей жизни нормальный опыт любви?

(Может, он сказал — сексуальный опыт.)

— Да, однажды, когда я был еще мальчиком, в тринадцать лет.

— Так, расскажите мне об этом, с кем это было и какова была ваша реакция?

— Это случилось на чердаке дома одной девочки, моей подруги по играм. Мы часто проводили время там, на чердаке ее дома, рисовали картинки, придумывали истории по этим картинкам, а один раз там было очень жарко — это было летом, в Телме, штат Алабама — и я заметил, что она поднимает свою юбочку, которая была до колен, дюйм за дюймом, и раздвигает ноги, и в конце концов ее юбка обнажила ее очень-очень прозрачные нейлоновые трусики, светло-голубые, и сквозь них я увидел то, что выглядело, как разрезанный треугольник булочки, слегка выпячивающийся вперед.

— Это напоминало булочку Дома Паркера? — спросил молодой доктор, впервые проявивший интерес за все время наших разговоров.

— Что такое булочка Дома Паркера?

— Булочка, которую придумали в Чикагском отеле под названием Дом Паркера, — ответил он нетерпеливо, — и которую вскоре стали выпекать в булочных по всей стране. Она такая выпуклая, с разрезом посредине, ее подают слегка хрустящей и теплой. А теперь продолжайте. Вы увидели ее гениталии. Они были еще без волос в этом возрасте, сколько ей тогда было?

— Столько же, сколько и мне.

— Теперь или тогда?

(Его скорость и интерес росли очень быстро.)

— Тогда. Тринадцать, как и мне.

— И это обнажение дюйм за дюймом ее женского органа, было ли это, как вы чувствовали, задумано, чтобы вас взволновать и соблазнить, или просто невинный способ немножко остудить себя на жарком алабамском чердаке, что это было, невинность или соблазн, и реакция — ваша и ее?

— Ее реакция была первой.

— Как, что, продолжайте.

— Да, она продолжала.

— Обнажение?

— Да.

— Как?

— Стала спускать бледно-голубые нейлоновые трусики, дюйм за дюймом, пока они не оказались на ее щиколотках, и тогда она вынула из трусиков одну ногу, другую подняла и отбросила ею трусики в сторону, а сама развела шире — что? Булочку Дома Паркера? Шире?

— Ага, тогда это определенно акт соблазнения.

— Да, мне тоже так кажется.

— Были вы тогда способны к эрекции?

— Да.

— И у вас возникла эрекция в парилке этого чердака?

— Да, и…

— Что?

— Я…

— У вас совсем присох язык, и вы вспыхнули без всякой причины, это ведь чисто медицинская дискуссия, давайте перейдем к чистым фактам.

— Я сделал..

— Что вы сделали?

— Опустился.

— На что?

— На колени между ее коленями.

— И, и?

— Стал лизать.

— Ее?

— Булочку Дома Паркера.

— Выполнили куннилингус с этим тринадцатилетним ребенком, вы, маленький извращенец?

— А вы бы не стали?

— О Господи. Может до вас дойти, наконец что субъект обсуждения — вы?

— Тогда почему эрекция — у вас?

Он прикрыл ее своей папкой.

— Давайте, продолжайте, что дальше?

— Она сказала: «Продолжай», точно, как вы.

— И вы продолжили?

— Да, как просила.

— Вы вставляли свой язык между губами ее вульвы?

— Да.

— И что вы делали потом?

— Что?

— Дотрагивались кончиком языка до ее клитора?

— А что это такое?

— Клитор — это женский аналог пениса, только он находится внутри, а не снаружи, и это вызывает у женщины оргазм при копуляции.

— А, так это и было это?

— Что это было это?

— Горячее и жидкое, что случилось внутри ее булочки Дома Паркера, когда она схватила мою голову руками и закричала: «Глубже, лижи глубже!». Мне показалось, что она сошла с ума, а мне не понравился этот вкус, и я не люблю, когда меня хватают за голову, я никогда не любил, когда меня хватают за голову, кроме…

— Вашего живого негра на льду?

— Да, его, когда он не хотел ебать, а хотел, чтобы ему сосали.

— О Господи, проклятый маленький…

— Извращенец?

Его глаза лихорадочно блестели.

— Вы проникли в нее тогда своим пенисом?

— Нет, нет, нет, нет.

— Заткни свою грязную пасть.

— Именно это я тогда и сделал.

— Сдержался?

— Нет, сбежал с чердака, и никогда больше туда не возвращался, а через какое-то время я слышал, что ее выгнали из школы, и что школьного инспектора отправили в отставку, и что они покинули город вместе, а еще позже моя бабушка сказала мне, что эту девочку, с которой я играл на чердаке, нашли мертвой в каких-то кустах в Тускалузе, убитой, сказала моя бабушка, дьявольски соблазненной, как твой дедушка, но только в кустах, а не в копии Голубого грота.

— Вы несете чепуху.

— Нет, сэр. Может, я немного и сочиняю, но не фантазирую для вашего удовольствия, сэр.

Да, то, что я вам рассказываю — я думаю, не фантазия. Я думаю, я только воображаю, что когда он поднял папку оттуда, где была его эрекция (возможно, тоже воображаемая), там было мокрое пятно. Воображаемое или нет, но следующее, что я подумал, или вообразил, это что теперь я по-настоящему способен волновать словами, хорошими и плохими, что теперь я по-настоящему способен писать, и что-то, что я буду писать, может быть и презираемо за свое висцеральное (органическое) содержание.

Я увидел — или вообразил — что он потерял свою накрахмаленность, и именно поэтому снова уронил папку на свой ненакрахмаленный белый халат, нацарапал несколько слов и сказал мне:

— Я только что сделал свою окончательную запись в вашей карте.

— Какую, скажите?

— «Застрял в пубертатном возрасте. Безнадежен».

* * *

Больше мы с ним не виделись, а когда я пересказывал Моизи это последнее интервью, конец которого я немножечко прифантазировал, она улыбнулась мне и заметила:

— По-моему, он занялся не своим делом, дорогой. У людей это часто бывает.

* * *

Один раз мне удалось убедить Лэнса взять меня с собой на гастроли его шоу на льду. Это было на следующий сезон после моего пребывания на островном курорте.

— Милый мой, с тобой это больше не повторится.

— Тогда возьми меня с собой.

— Как ты будешь кататься? На заднице?

— На твоей спине.

— У меня и без тебя хватает обезьян на спине.

Но я уговорил его, он взял меня той осенью на гастроли со своим шоу на льду и это привело к целому крещендо несчастий.

Менеджер этого шоу был белый, но темный, из Техаса, и панически боялся десегрегации.

— Лэнс, что ты делаешь с этим белокожим мальчиком?

— Это Божье дитя — не белый, а альбинос.

— У альбиносов розовые глаза.

— Это все сказки старой бабушки. Перед вами самый настоящий молодой альбинос с голубыми глазами.

— Покажи мне бумаги, подтверждающие, что он является негром-альбиносом, и тогда я разрешу ему жить в отеле вместе с тобой, Лэнс.

— Ну, босс, вы и даете, — сказал Лэнс с налетом угрозы в мурлыкающем голосе и с холодной усмешкой, — с каких пор неграм-альбиносам дают бумаги, чтобы вам их показывать? Даже я, продукт смешения рас, как вы это называете, не имею такой бумажки. У меня нет бумажки, чтобы доказать очевидное, но я докажу, что я живой негр на льду, я уйду из шоу, со всеми своими прыжками и вращениями в воздухе, нарушающими закон всемирного тяготения. Вы хотите давать гастроли без меня?

Лэнс выиграл первую битву, но прочие несчастья последовали по возрастающей.

Во всех отелях Лэнс и я жили в двухместном номере вместе с еще одним светлокожим негром из шоу, и с его громадной черной собакой, которую ему разрешили взять с собой после долгих препирательств. Темный менеджер каким-то образом сделал исключение — по всей видимости, потому, что громадная собака была черной, и ничего не утверждал, что она — альбинос.

Черная собака и ее хозяин были так привязаны друг к другу, что собака несла бессонную вахту у кровати хозяина, быстро и мягко дыша долгими осенними ночами.

Мы с Лэнсом спали, прижавшись друг к другу в нашей одноместной кровати, но однажды ночью, дело было в Кливленде, штат Огайо, Лэнс дал мне таблетку, чтобы я перестал говорить но сне. И этой ночью я встал пописать и ничего не соображая, вернулся из туалета и не понял, где наша кровать, а где не наша, повернул к той, что была не нашей, и натолкнулся на громадную черную собаку, мгновенно, прокусившую до костей обе моих лодыжки, как будто такой маленький альбинос, как я, мог атаковать или изнасиловать ее хозяина.

Лэнса мой крик поднял с кровати, как выстрел. Кровь текла, но мне так ударило в голову, что я и не думал об этом. Лэнс, однако, вызвал гостиничного доктора, который зашил мне раны. То есть специальной металлической штучкой, степлером, свел вместе края укусов на моих лодыжках.

— Черт, с меня хватит, завтра же полетишь домой.

Но я не полетел, не смог, я отказался выйти из машины, в которую Лэнс сунул меня, чтобы отвезти в аэропорт.

— Хорошо, малыш, но только учти, что когда неприятности начинаются, они уже не кончаются.

Мы вернулись в свой Шебойган, штат Висконсин, я — с металлическими скрепками в лодыжках. А потом, однажды вечером в этом Шебойгане, раздеваясь, чтобы лечь спать, я с трудом смог снять туфли, потому что мои лодыжки были инфицированы и вздулись до слоновьих размеров. Только тогда я почувствовал боль и жар.

— Ну, маленький альбиносик, теперь ты видишь, что тебе не следовало ездить ни на какие гастроли всяких шоу на льду, если ты не способен увидеть такую очевидную вещь, как собственные распухшие лодыжки.

Он снова вызвал гостиничного врача, прибывшего в состоянии некоторого ступора после сильных возлияний, но на которого тем не менее вид моих раздутых лодыжек произвел сильное впечатление.

— У мальчика стафилококковая инфекция.

— Это плохо?

— Достаточно, чтобы убить за одну ночь, я думаю.

Он достал из своего саквояжа такую иглу, какую, я думал, используют только для лошадей, и наполнил ее комбинацией антибиотиков потом сказал:

— Снимай штаны, — и вкатил в меня содержимое лошадиного шприца.

Моя реакция была мгновенной, как у испуганного ребенка. Мне стало так трудно дышать, что я доплелся до окна и открыл его. За окном была метель, а я был в одних трусах.

— Ты с ума сошел, там же ветер и снег!

— Так я хоть могу вздохнуть, по-другому я не могу дышать.

(У меня был шок от лошадиной иглы.)

Это немножко отрезвило гостиничного доктора, он схватил телефон и вызвал мне «скорую».

И снова меня вынесли из гостиницы на носилках, спустили на грузовом лифте и засунули в «скорую», которая уже ждала внизу.

Конечно, Лэнс провожал меня до самого приемного покоя, крепко держа мою руку и подавая мне команды дышать: «Вдох выдох, вдох, выдох» всю дорогу, а в приемной палате больницы меня положили в занавешенную белым кабинку и стали закачивать анти-антибиотики, на что потребовалось три часа работы, а в соседних кабинках, за их белыми занавесками, я слышал звуки борьбы между жизнью и смертью других несчастных, находившихся примерно в том же состоянии, что и я.

Я должен отметить скорость, с какой врачи и сестры носились от кабинки к кабинке, закрывая и открывая занавески. Я слышал предсмертные крики и звуки торжествующей жизни.

Около четырех утра объявили, что опасность миновала, и сказали, что меня переводят в палату наверху.

Лэнс проводил меня наверх и нежно обнял на глазах недовольной белой сестры.

— Ну, милый, завтра у нас утреннее представление, мне лучше пойти соснуть хоть часок.

Сестра издала хмыкающий звук накрахмаленного недовольства. Он повернулся к ней с медленной смертельной ухмылкой и сказал:

— А вы позаботьтесь об этом маленьком негре альбиносе.

Когда он ушел, я потребовал у нее снотворного.

— После такого шока? Вы шутите?

Ладно, я встал с кровати и натянул на себя свою одежду. Было очень больно идти с моими слоновьими лодыжками вдоль длинного коридора до дежурной сестры, но я дошел и сказал сестре, у которой глаза на лоб вылезли от удивления:

— Пожалуйста, вызовите мне такси.

— Это больница, а не отель, откуда вы можете уехать сами, здесь вы должны подождать, пока вас не выпишут.

— Я сам себя выписываю.

И пока она звала на помощь, чтобы задержать меня я, ковыляя, выбежал в объятья снежной бури, и так сложилось, что Бог послал мне свободное такси.

(В распоряжении у Бога есть и такси, и внезапное метро.)

— Отвезите меня в —…

В этот отчаянный момент я никак не мог вспомнить название отеля.

— Куда?

Я увидел, что два молодых врача выскочили из дверей, чтобы задержать меня, и от ужаса название отеля всплыло в моей памяти.

— Отель «Нобль», быстро!

— Остановите его, он —…

— Что у тебя за проблемы, парень? — спросил водитель.

Я засмеялся и сказал:

— Любовь и собака.

Когда я вернулся в свой двухместный номер, Лэнс дрых без задних ног, и у дверей меня встретила собака, которая немедленно начала лизать мои лодыжки.

Сосед не спал.

— Или ты, или собака, — сказал он.

— Что именно?

— Один из вас должен уйти.

— Так как собака — это волк, или близкий родственник волков, так, может быть, тебе стоит отпустить ее в лес, если она представляет такую опасность для человечества?

— Ты не имеешь никакого отношения к человечеству, по моему мнению, или по мнению собаки, и собаке в лесу без меня не выжить. У тебя есть Лэнс, а все, что есть у меня — это моя собака.

Ответить было нечего.

Я дополз до кровати, и хотя Лэнс никогда еще не был теплее, приятнее на ощупь и надежнее, я прошептал нашему соседу:

— Хорошо, уйти должен я, ты оставайся с собакой, но занимайте с ней одноместный номер.

— Одноместные трудно получить.

— Я знаю, но мне они достаются часто.

(Сегодня ночью, например.)

* * *

Я останавливаюсь, чтобы передохнуть, смотрю на BON AMI.

Что такое BON AMI, точнее, чем это было? Я знаю, по-французски это означает «добрый друг», «хороший друг», и я помню, что когда я спросил Лэнса — вскоре после того, как начал пользоваться BON AMI как письменным столом, — он сказал:

— Черт, это какое-то старье, давно вышедшее из употребления, то же ждет и нас с тобой когда-нибудь.

Это не все, что он сказал. Лэнс ненавидел BON AMI, потому что любил свой сон, и по той же причине он ненавидел черное домино без глазных прорезей, которое ему подарила Моизи в те дни, когда еще могла позволить это себе — до того, как она бежала от всего такого. Он утверждал, что они давят ему на глазные яблоки и портят его зрение. Конечно, дело было не в этом. Его глазные яблоки были совсем не теми шарами, на которые BON AMI и черное домино давили. Те шары были в его штанах — Лэнс ненавидел BON AMI и черное домино, потому что они мешали или задерживали его ритуалы любви, которые были для него самым главным условием хорошего ночного сна.

— Оторви свой зад от BON AMI и немедленно в кровать, малыш!

— Мой зад не касается BON AMI.

— Не пререкайся со мной, Телма.

— Если ты еще раз назовешь меня Телмой, я…

— Что я?

— Я назову тебя…

— Ты меня никак не назовешь, потому у меня есть вот этот направленный на тебя королевский жезл, а у тебя только одна пара…

Разговор в этом стиле мог продолжаться и дальше, но я упрямый писатель, такой же упрямый, как и неудавшийся, и если Лэнс продолжал пытаться оторвать меня от «голубой сойки», когда мне она была нужнее, чем он сам, я убегал по лестнице и продолжал писать в баре «Десятый пирс» — он когда-то находился через дорогу от склада, но уже давно не существует.

(Я помню, что когда летними ночами я проделывал такое, Лэнс шел за мной в «Десятый пирс», угрожающе входил в двери, его оголенный торс над брюками блестел, как только что отполированная бронза, и все смотрели на него, а он смотрел на меня, делающего вид, что не заметил его появления. Он садился у стойки и начинал самым диким языком обсуждать мою персону.

— Видите этого хуя, который делает вид, что он писатель?

Бармен обычно бормотал что-то вроде сдавленного «ага», двое или трое пьяных поворачивались, чтобы посмотреть на меня и сделать пару замечаний, после которых я один раз запустил в них пивной кружкой, но обычно бармен своевременно подмигивал им, предупреждая, если они еще не знали, что говорить обо мне и Лэнсе было очень опасно. И Лэнс продолжал в том же духе:

— Воображает, что сделал литературную карьеру, но мне-то прекрасно известно, что вся его карьера — то, на чем он сидит, если случайно не стоит или не лежит.

Я конечно, не боялся Лэнса, даже когда он выражался на публике подобным образом. Конечно, я переставал писать, выводя в своей «голубой сойке» одну и ту же фразу снова и снова, и эта фраза была «ебучий сукин сын».

Любовный язык часто бывает грубым.

А через пару минут Лэнс подходил к столику, в буквальном смысле отрывал меня от него и относил на склад, с «голубой сойкой» и карандашом, зажатыми в кулаке и…

Грубая любовь — это признание.)

* * *

Я только что отодвинул BON AMI от себя и теперь шарю внутри в поисках клочка бумаги и нахожу. Да, нахожу. Вы бы ни за что не поверили, что такой сравнительно небольшой ящик, как BON AMI, имеет внутри объем, в котором бы поместились все эти груды писем с отказами и конверты, в которых они пришли. Хотя одни из них — просто напечатанные типографским способом бланки, сообщающие, что у редакции нет времени читать незаверенные рукописи, другие, как я уже писал, украшены — назовем это так — рукописными комментариями редакторов. Похоже, что ми всех просто приводит в ярость либидо, присутствующее в моих рукописях, фраза «сексуальная истерия», или ей подобные постоянно повторяются на этих приписках. Мисс Сильвия Уизерс информирует меня, что мир полон очаровательных объектов для художественной литературы — помимо той грязной эротики, которая не может быть напечатана в «New Humanities Quarterly». Мистер С. Генри Фолк из «Guard Before Monthly» предлагает мне самоограничение и рекомендует монастырь в Грейт-Смоки-Маунтинс, где царят тишина и воздержание.

(Оба этих журнала сейчас сдохли, ха-ха! Смех гулкий, как бравада побежденного боксера. Конечно, я знаю, что страдаю хроническим воспалением либидо и часто впадаю в истерию. В конце концов, я южанин с необрезанной крайней плотью и с членом размером побольше, чем было бы пропорционально для большинства мужских тел моего роста, я все еще ношу шорты с талией двадцать восемь дюймов, и едва ли вешу шестьдесят килограмм. Лэнс любил повторять: «Малыш, у меня висит, что надо, но у тебя висит просто что-то невероятное для парня ростом метр шестьдесят восемь с хвостиком, и когда мое сердце разобьется об лед, а твое сердечко еще будет продолжать биться, смотри за этим». За чем смотреть, что он имел в виду? За последствиями того, что я ношу между ног полуостров своего тела, который, если взять его отдельно, мог бы сойти за банан — уже созревший, но еще не пожелтевший на солнце? Нет, он, наверное, имел в виду что-то менее материальное, что-то, связанное с будущим, а оно, как он думал, не принесет мне ничего хорошего.)

Что такое будущее для существа, у которого хронически воспалено либидо, когда сладкоголосая птица юности уже покинула его тело и дух? Не существует эмпирей, в которые эта птичка могла воспарить, как святой дух. Если воспаленное либидо не скорректировать или не контролировать, оно приведет тебя в бани, туда, где теряется и достоинство, и претензии на него. Наступит время воспаленных, как либидо, глаз на рассвете, и неутолимого желания — желания, которое не утопишь никаким количеством ртов. Лэнс часто рассказывал мне про надпись на стене в одном 113 номеров бостонской бани: «Провел чудесную ночь. Имел десять хуев, восемь самых больших принял в зад». Под этим победным восклицанием была подпись: «Королева педерастов района Бэк-Бэй». Нет. Повторяю, нет. Я предпочту кастрацию или раннюю смерть такому будущему.

Несколько месяцев назад я встретился с негром из Гарлема, живым свидетелем истории развития музыки и танца Гарлема от блюза к джазу и би-бопу, и их различных настроений — от дикого до холодного и сладкозвучного сейчас, и то, что он сказал, застряло у меня в мозгу. «Господь не придет, когда ты хочешь Его, но Он всегда будет вовремя».

О Господи, я вытащил его из штанов, держу его в руке и…

Дома, когда ты один, либидо все эта часы входит в тебя, как инкуб, и если твое сопротивление ослабло, оно будет управлять твоей рукой и потянет ее туда, где, как оно нашептывает тебе, ты живешь. Ты должен крикнуть ему:

«Нет, я тут больше не живу, я не живу в Свинячьей Аллее, как не живу и в Сакре-Кёр на Монмартре, но…»

Где ты живешь, когда одинок?

Медленно и печально я засовываю его обратно в джинсы, и застегиваю их на все пуговицы, и задаю себе этот вопрос: «Где ты живешь, когда одинок?»

В уголке дневной комнаты того сумасшедшего дома на том острове на той реке на востоке?

Слова! — вас не хватает…

* * *

Я только что нашел очень старые картонки из прачечной, те, что вставляют в рубашки, еще со времен, когда мои рубашки сдавались для стирки и глажки в прачечную, давно уже не существующую прачечную под названием «Ориентальная». Это далеко не идеальное поле для карандаша, поскольку оно темнее его естественного серого цвета, уголки запнулись, и пахнет…

Я хочу сказать — тараканами, насекомыми так мне ненавистными, что меня трясет, когда я…

Она берет начало на кухне в Телме, штат Алабама, эта моя тараканофобия. Даже в детстве у меня сон в одиночестве ассоциировался со смерило, я часто вставал по ночам и босиком шел на кухню, и прежде чем успевал включить свет, уже раздавался этот ужасный звук хрустнувшего под ногой таракана, и я понимал, что снова наступил на одного из них. Ужасная жижа вытекала из них, желтая и склизкая. Я садился у края раковины и пускал холодную воду на ступню, пока не смывал все следы этой гадости и снова не чувствовал себя чистым. Очиститься от грязи очень приятно, и, думая об этом, я вспомнил один случай в Телме, когда появились признаки моего созревания: тонкий пушок на лобке и подмышками, изменившийся голос, и пенис, поднимавшийся во сне, когда что-нибудь снилось, до экстатического испускания спермы, «влажных инициалов Эроса», как я назвал это в одном из стихотворений много лет спустя.

А случай был такой.

В город прибыл странный лимузин, и в нем сидели четыре странных молодых человека. Невозможно было не заметить их элегантное медленное блуждание по всему городу, и как они замедляли ход и рассматривали молодых людей, занятых в бочарной мастерской, а Телма — совершенно невинный город, и о причине такого их поведения никто точно не догадывался. Никто не знал, где они останавливаются, если они вообще где-либо останавливались. Днем они никогда не опускал и стекол своего лимузина, ночами — опускали, чтобы позвать мягкими голосами того или иного парня на тротуаре. Они пробыли в городе только два дня и две ночи, и распространился всеобщий слух, что они из Тускалузы или из Бирмингема, и прибыли в Телму, чтобы вызвать профсоюзные беспорядки среди работающих в бочарной мастерской.

Во вторую ночь их пребывания в Телме один из четырех сидевших в лимузине воркующим, как у голубя, голосом позвал не рабочего мастерской, а меня — сквозь быстроопущенное стекло лимузина, темного, как причина их пребывания в Телме.

— Мальчик, ты куда идешь, тебя подбросить?

Я был в кино в Бижу, смотрел фильм с Гэри Купером, и был так захвачен его лицом, что едва следил за сюжетом.

— Конечно, спасибо.

Быстро, тихо, задняя дверь лимузина открылась, чтобы впустить меня, и блондин, который разговаривал со мной, поднял меня, перенес через свои колени и посадил между собой и скульптурно неподвижным молодым человеком с таким же оцепеневшим взглядом.

Не успел я оказаться между блондином и темноволосым, как стекло поднялось и лимузин тронулся.

Блондин заговорил первым.

— Куда тебе, мальчик?

— Домой.

— Это куда?

— Угол Персиковой и Вишневой.

Когда я упомянул название улиц, кто-то на передних сидениях засмеялся, и все четыре пассажира этого лимузина засмеялись, как эхо. Наверное, это была их частная шутка — название улиц, на пересечении которых я жил.

— Тебе сколько лет, мальчик?

— Четырнадцать.

— Ты не боишься ехать в машине с четырьмя незнакомыми мужчинами?

От такого вопроса я начал дрожать, особенно после того, как рука темноволосого и рука блондина довольно плотно обхватили мои колени, как будто я был в их машине арестантом.

Но я ответил:

— Нет, почему я должен бояться?

— Такой симпатичный мальчик, как ты?..

— Я не понимаю, о чем вы, но я хочу выйти.

В ответ лимузин увеличил скорость, но ехал он не в направлении моего дома, а в темное пространство пригорода.

— Вы едете не в сторону Вишневой и Персиковой.

Снова смех хором. Блондин рассмеялся мягче других и сказал:

— Подышим сначала свежим воздухом.

— Нет, нет, я хочу выйти.

На этот раз я испугался уже не на шутку, потому что лимузин с таинственной четверкой был уже на темной безлунной ночной дороге, и руки обоих моих соседей медленно двигались от моих коленей и ритмично сжимались, как женщины сжимают дыню, чтобы посмотреть, спелая ли она.

Блондин достиг уже моего паха и спросил:

— Разве тебе это неприятно?

Приятно мне было или неприятно, я был слишком напуган, чтобы отвечать.

Внезапно лимузин остановился, темноволосый взял мою руку, положил ее себе на ширинку, плотно прижал там, и я почувствовал его мощную эрекцию, а потом он заговорил.

— Снимите с него штаны, разденьте и проинструктируйте его.

— О чем? — спросил блондин неожиданно хриплым недовольным голосом.

— Как сосать и…

— Слышишь, сука, мальчик еще совсем ребенок, немедленно отвозим его домой на Вишневую и Персиковую. Иди сюда мальчик. Садись ко мне на колени. Не позволяй этому выродку касаться себя.

Он поднял меня к себе ни колени, раздвинув их, и плотно прижал к себе.

Очевидно, он обладал властью над ними, потому что лимузин снова тронулся и повернул к городу.

У блондина тоже была эрекция, но он не делал мне никаких предложений, а просто защищал меня, держа между своими плотно сжатыми бедрами.

Лимузин дернулся и остановился на углу Вишневой и Персиковой. Наступила тишина. Блондин просунул руку мне под рубашку.

— Его сердце бьется, как дикая птица.

— Выпусти его, — сказал темноволосый.

Дверь со стороны блондина открылась, его бедра освободили меня, я поднялся, чтобы выйти, и почувствовал его руку на моей заднице, она не сжимала, а гладила, и он сказал темноволосому:

— Было бы здорово, если бы ты все не проебал.

— Никто никого не ебал.

— Еще нет, но ты будешь сидеть на моем хуе всю дорогу до Мобиля, и я надеюсь, что дорога будет, как стиральная доска.

Я не вышел из лимузина, я выпал из него.

Блондин выглянул из окна.

— Все в порядке, малыш?

Я встал на ноги. Красивая голова блондина все еще высовывалась из окна.

И я поцеловал его, мягким, долгим поцелуем.

— Осторожнее, осторожнее, — прошептал он, и лимузин уехал.

* * *

Обдумывая это приключение — сейчас, спустя шестнадцать лет — я чувствую, что эти четыре чужака уехали куда-то дальше, чем в Мобиль, и в ночь куда более темную. Атмосфера смерти витала над ними на неведомой дорожной карте существования совсем рядом — невзирая на тот факт, что водитель лимузина, темная голова которого ни разу не повернулась в мою сторону, как будто он сам был частью машины, ее продолжением, тем, кто владеет контрольным пакетом акций корпорации-лимузина, хотя я уверен, что владельцем машины был блондин. Но смерть — она была нанесена невидимыми чернилами на всех их индивидуальных дорожных картах существования невдалеке друг от друга, четыре смерти, как группка едва светящихся знаков, замеченных мною на приборной доске, и я верю, что это чувство принадлежит сфере парапсихологии, до полной веры в которую я теперь дорос.

Когда находится одна вещь, весьма вероятно, что найдется и вторая, и третья, и я нашел вторую картонку из прачечной, лежавшую под кроватью немного дальше, чем первая, чистая поверхность которой уже вся исписана. Я уменьшил размер моих карандашных строчек до такой степени, что прочитать их смогу только я один — чтобы подольше удержать эту баррикаду слов против одиночества.

Что касается четырех молодых людей, которые уехали в Мобиль, и моего предчувствия, что их жизни завершились после того, как они покинули Тельму, то мне оставалось только признаться, что в тот момент, когда они уехали, мне очень захотелось обнять блондина, и чтобы он сидел у меня на коленях. Это эротическое чувство, нет нужды говорить вам. Мне бы хотелось чувствовать судорожные движения его распростертого тела, когда оно отдавало бы тепло своей жизни, поместить одну руку ему на лоб, другую на пах, чтобы успокоить те два места, где он жил наиболее интенсивно, и которые больше всего сопротивлялись бы насильному переходу в мертвое, минеральное царство.

* * *

Конечно, не все, но многие из моих приключений в Телме, штат Алабама, были того же сорта, что всплыли сегодня на поверхность моего подсознания. То, что я делаю сегодня ночью, я делал и все остальные ночи, которые провел один в этом едва отделенном от куда большего и куда более темного пространства месте, что неизбежно напоминает мне о неупоминаемом, и о чем я снова упоминаю — о безмерной пустоте Ничего и Нигде, откуда появляются мерцающие искорки жизни, снова стремительно в нее падающие, даже в самых затянувшихся случаях, волшебным падением воздушного гимнаста из-под купола цирка, перелетающего с трапеции на трапецию без страховочной сетки под ним. Это действие, момент совершенного блеска — и затем падение, прыжок из света в сердце тьмы, и великий вздох ужаса и страха публики, сравнимый с тем, что происходит в сердце этого гимнаста, когда он обнаруживает, что не рассчитал свой полет и это будет стоить ему жизни.

О Господи, у меня-то что общего с этим аффектированным стилем Пьера Лоти эпохи смены столетий?

Я сказал: то что я делаю сегодня ночью, я делаю всегда, когда бываю один с тех пор, как вступил в «хрупкий мир любви», за исключением того, что я не лежу голым в постели на животе, и не прижимаю свой теплый наполовину вставший член к пустоте, оставшейся от Лэнса.

— Малыш, ты хочешь писать, но у тебя нет образования, — сказал он мне однажды, рассерженный тем, что я остался сидеть за BON AMI со своей «голубой сойкой» и царапать карандашом, а не пошел к нему в постель.

— Ты имеешь в виду формальное образование, а не соответствующую подготовку.

— Малыш, у тебя его еще меньше, чем у меня.

— Откуда ты знаешь?

— Послушай, инспектор по прогулам сидел у тебя на хвосте, когда я тебя встретил.

— Это если верить моей матери, первоклассной сочинительнице. На самом деле в Телме, штат Алабама, я получил, такую же подготовку, как и поэт Артюр Рембо в Шарлевилле, когда он схватил школьный приз и бежал.

— Это что еще за тип?

— Если не знаешь, то и не хвастайся своим образованием.

— Не забывай, что когда я тебя встретил, ты был в общефедеральном розыске.

— Я и до сих пор в нем.

— Малыш, тебя хорошо ебут? Ответ на этот вопрос — да, и поэтому если тебе чего не хватает то не так ж и многого.

— Мне бы хотелось стать чем-то более постоянным, чем простым резервуаром для спермы, зараженной к тому же микробами от анонимных доноров, которых ты встречаешь ночами во время гастролей твоего ледового шоу.

— Ты там не сиди и не разговаривай со мной, как маленькая библиотечная проститутка.

— А ты там не лежи и не разговаривай со мной, как будто ты меня купил за право жить в этой дыре.

— Если тебе не нравится мой стиль жизни…

— А тебе нравится?

— Стиль жизни человека должен соответствовать его будущему, а не настоящему, а в моем будущем я не хочу быть звездой балета, мне не вечно оставаться живым негром на льду, малыш, но я буду наркоманом, и эта дыра вполне подойдет для моей будущей жизни.

— С этим я не спорю, поскольку знаю твои привычки, но как насчет меня, могу я мою жизнь приспособить к будущему…

— Негра-наркомана?

— Это ты сказал, не я.

— В тебе пробуждается южанин-плантатор, и предупреждаю тебя, я в ответ могу стать дикой кошкой.

— У тебя зеленые глаза в коричневую крапинку, Лэнс, как у хищной кошки, они горят, они прожгли тебе путь в мою жизнь, ты можешь сжечь и себя, и я останусь выжженным, как деревня из хижин с соломенными крышами, которую ты поджег, разграбил и разорил и… не надо!

Он пытался вытащить меня из-за ящика и отнести в кровать, и я знал, что это не для любви, а для мести.

— Это может быть нашим последним причастием, — предупредил он меня, и его рука ослабила хватку.

— Но без таинства в нем.

— Хорошо, давай без этих трагедий. Расскажи мне о твоем самообразовании в Телме, малыш.

Я глубоко вздохнул, прежде чем продолжить разговор, который оказался нашим последним разговором, и потом сказал спокойно, насколько это было возможно, когда его хищные кошачьи глаза прожигали дыры в моей спине:

— В Телме я каждый вечер ходил в публичную библиотеку, завещанную городу одной богатой вдовой, и там были переводы всей классики от древних греков до молодого поэта Рембо, на которого я похожу.

— А откуда ты знаешь, на кого он был похож, на тебя или не на тебя?

— Оттуда, — и я вытащил страницу, вырванную из книжки в библиотеке Телмы, штат Алабама, со знаменитым портретом Рембо — фотографией в «Au Coin de la Table» где он сидит среди парижской литературной богемы тех дней, когда он впервые приехал в Париж.

— Это ты, малыш?

— Видишь, как бывает — это поэт Рембо, я вырвал его в Телме, штат Алабама, из библиотечной книжки о нем. Мне надо было сделать это тайно, я пошел в хранилище, куда меня допускали, и очень громко там кашлял, чтобы заглушить звук вырываемой страницы.

— Так ты был маленькой библиотечной проституткой в Телме, вырывал картинки из книг, и поэтому достаточно образован, чтобы стать писателем в Нью-Йорке — ты мне эту лапшу вешаешь?

— Это правда, а не лапша. Мне никогда не давалась тригонометрия или диалоги Платона по-гречески, но как писатель — я не такой инвалид в смысле грамотности, как ты думаешь.

Его большая горячая рука грубо схватила мое плечо, и он выдернул меня из-за BON AMI в кровать.

— Уволь меня от всей этой литературной чепухи.

Он во всю длину вытянулся с кровати, чтобы задуть керосиновую лампу, при свете которой я писал за BON AMI, и при свете которой я пишу и сейчас.

— Посвятишь себя своей литературной карьере, когда я посвящу себя своей, на льду и совершенно не литературной.

* * *

Хочу вернуться к признанию, что только немногие из моих приключений или случаев в Телме имели не по годам эротический характер.

Я действительно ходил каждый вечер в публичную библиотеку Телмы, и к десяти годам я прочитал, например, всего Шекспира, которого предпочитал романам Эдгара Райса Бэрроуза и книжкам про Фу Маньчжу[26].

— Добрый вечер, маленькое чудо, — так меня приветствовала библиотекарша, в насмешку, я думаю.

В моем характере заложено, наверное, что я предпочитал «Тита Андроника» «Гамлету» и едва ли не «Отелло» и «Макбет».

Читая его, я смеялся над неистовой невоздержанностью Королевы готов, которой подали на пиру мясной пирог с начинкой из мяса двух ее сыновей, изнасиловавших Лавинию.

(Думаю, что писатели предрасположены смеяться над любой невоздержанностью, кроме своей собственной.)

В те времена там жили ушедший на покой священник и его жена, Его преподобие и миссис Лейкланд, еле сводившие концы с концами, но сидели они на своем сером крылечке так покойно, как будто в их жизни не было никаких переживаний. Они подремывали рядышком в своих креслах, он в порыжевшей рясе со свеженакрахмаленным круглым воротничком, она в чистом белом платье в желтую полоску, еле заметную, как мазки краски на последнем(?) холсте Моизи. К тому же, все знали, что она страдает каким-то внутренним недугом, причинявшим ей сильную боль, но морфина не принимает — то ли потому, что морфин стоит больше, чем они могли себе позволить, то ли потому, что гордость не позволяла им принимать его бесплатно.

— Добрый вечер, Ваше преподобие, как поживаете, миссис Лейкланд?

— Спасибо, прекрасно, просто прекрасно. Как вы поживаете?

Такой разговор повторялся долгими летними вечерами в Телме практически каждый день, потому что жили они в соседнем доме.

В их голосах звучало героическое усилие.

И все же они отказывались принимать, точнее брать, корзины с продуктами, что иногда появлялись незаметно у их дверей. Священник Лейкланд передавал эту милостыню время от времени заглядывавшему к ним беловолосому негру, еще более старому, чем сам священник.

— Добрый вечер, мистер Линден.

— Добрый вечер, Ваше преподобие, как поживаете, миссис Лейкланд?

— Спасибо, прекрасно, просто прекрасно. Вы не будете так добры забрать эту корзину с…

К этому времени беловолосый негр уже поднимался на крыльцо, и их голоса становились неслышным шепотом, которым они переговаривались между собой, поглядывая из своих кресел на приближающийся вечер.

Сидя как-то около нашего дома, совсем рядом с их крыльцом, я спросил у матери:

— На кого они похожи, мама?

— Они эксцентричные.

Моя бабушка засмеялась, мягко и насмешливо.

— Ты — как твой сын, он тоже никогда не отвечает на вопросы.

— Пожалуйста, давай оставим этот предмет.

— Ты всегда все предметы оставляешь — где-нибудь не там, — проворчала ее мать протестующим тоном.

— Сынок, помоги своей бабушке вернуться в дом и сделай ей чашечку какао.

— Мне не нужно в дом, и мне не нужно какао. Послушай, мальчик мой. Ты знаешь, что такое оскорбление, а им нанесли именно его, им нанесли невыносимое оскорбление епископ Дайосиз и город Телма. Как ты думаешь, почему еще они сидят здесь, как не в качестве вызова проходящим мимо людям, нанесшим им это невыносимое оскорбление, и думающим, что могут загладить его корзинами, оставленными около их дверей, когда их нет на крыльце, и почему он отказывается от морфина для своей жены, у которой боли невыносимые, такие же, как оскорбление от церкви и города Телмы.

— Мама, — сказала мама, резко вставая со своей качалки и распахивая двери в дом.

Бабушка дала ей постоять так, занявшись изучением ночного неба, а потом с безразличным видом встала и отправилась в дом.

— Это было невыносимым оскорблением, и тебе не объяснить ему, что это значило для Лейкландов, но он скоро сам узнает значение этого слова для себя самого, и я надеюсь, вынесет его так же спокойно и достойно, как выносят они.

И она ушла в дом, величественная старая тигрица.

Мой интерес к Его преподобию и к миссис Лейкланд вырос после этого до такой степени, что потребовал более пашой информации, и скоро я наткнулся на ее источник в лице одной крашеной рыжей леди по имени Пинки Сейлс, волосы которой пламенели в дни ее юности и продолжали пламенеть, когда ей минуло шестьдесят, при помощи бутылочек из аптеки. В один и тот же час голубых сумерек она быстрым шагом проходила мимо нашего дома, разговаривая со своей компаньоншей, шедшей на цепочке — пуделихе с красными, как у пьяницы, глазами. Каким-то образом им удавалось создать театральный эффект парада с оркестром, хотя оркестром был только пронзительный шепот Пинки и редкое непокорное тявканье пуделихи.

— Иди спокойно, перестань все нюхать и на все мочиться, я не собираюсь гулять с тобой всю ночь.

И я подумал, раз она разговаривает с красноглазой пуделихой, она будет разговаривать и со мной, поэтому я пристроился к ней как-то вечером, и после вежливого «Добрый вечер» сказал ей:

— Мне бы хотелось, чтобы вы рассказали мне о бывшем священнике, что живет по соседству с нами, мисс Пинки.

— Сынок, боюсь, что для такого разговора история слишком страшная, а ты слишком юный.

— Мне только хочется знать, наносил ли ему невыносимое оскорбление епископ Телмы, и что это было за оскорбление.

— Хорошо, дорогой, помог и мне отвести мою Белль до аптеки и обещай больше никому не рассказывать то, что я расскажу тебе о священнике Лейкланде, а я расскажу, что знаю. У них была дочь, ты знаешь, которая кричала из окна, и однажды, когда епископ обедал у них, эта дочь появилась у стола, притащила стул и уселась прямо напротив епископа.

— И закричала?

— Нет, бросила ему в лицо курицу.

— И все?

— Господи, мальчик мой, этого было достаточно, учитывая еще и еретические взгляды священника Лейкланда на Библию. Он утверждал, что Ветхий Завет — это собрание сказок, герои которых слишком часто вступают друг с другом в кровосмесительные связи, община была этим не очень довольна, епископ тоже, а курица была такая твердая, что у него возникли проблемы. А потом дочь закричала, да еще и запустила ему в лицо куриной ножкой, с которой капала подливка. «Ля, ля, ля», — приговаривал Лейкланд, пытаясь стереть с него подливку. Но это не помогло. «Уберите куда-нибудь подальше свою дочь и отрекитесь с амвона от своей ереси в следующее же воскресенье, или вы будете отставлены без пенсии, Бог да сохранит ваши души, спокойной ночи». И епископ уехал, а в следующее воскресенье священник Лейкланд отслужил две службы: одну о бегстве его дочери в неизвестные места и вторую — об укреплении в своем мнении, что Ветхий Завет — это самая невероятная книга из всех когда-либо написанных. Так все и получилось. Вылетел без пенсии и, как я слышала, не имея и следа своей дикой дочери. Как люди исчезают в этом мире, а вот и аптека, спокойной ночи.

Она дернула Белль, недовольно тявкнувшую, подошла, стуча своими тонкими каблучками, к стойке с косметикой и громко сказала продавщице:

— Хну, пожалуйста, духи «Шалимар», и ты заткнешься, наконец, Белль?

За несколько дней до того, как я покинул Телму, штат Алабама, миссис Лейкланд, наконец, уступила своей болезни, и в ту же ночь их дом сгорел, кремировав обоих: две старых человеческих досочки, двух неразлучных голубков, на которых снизошли любовь и сумасшествие, как два неразделимых призрака. Шланги пожарников больше были направлены на наш дом, чтобы защитить его от заразы огня, ереси и скандала с беглой дочерью. Но желание бежать накрепко вселилось в сыновей и дочерей Телмы — так же крепко, как желание упорствовать текло в более медленной крови их отцов и матерей.

Как много таких спокойных ночей в Телме.

А здесь — бродяжничество, и Bon soir, Désespoir[27], в стольких сердцах в этот час, но мы живем с этим до конца наших голубых соек, за исключением тех, кто имел мужество священника Лейкланда в ту ночь, когда он остался один и решился на поджог и грех самоубийства.

(Их тела были погребены в неосвященной земле.)

И я думаю, мне пора написать «Ребе сказал» или выскользнуть через угловую щель фанерной загородки, чтобы посмотреть, сколько длиться еще этой ночи.

* * *

Что я сделал на самом деле: пошел в туалет посмотреть на свое лицо в маленьком квадратном зеркальце, с помощью липкой ленты прикрепленном к стене над умывальником — я делаю это всегда, когда у меня пропадает чувство реальности меня самого, а не просто убедиться в том, что я, в отличие от вампира, отражаюсь в стекле — и пока я был там, изучая себя, видимого и правдоподобного, я услышал шаги по лестнице с Западной Одиннадцатой улицы. Естественно, я подумал, что это возвращается Чарли. Мое сердце в груди забилось, как просыпающаяся птица. Я еще больше приблизил лицо к зеркальцу, чтобы увидеть, достаточно ли оно подготовлено к встрече с моим непостоянным любовником, но то, что я увидел, больше напоминало героя немого кино, который кипит и сыплет искрами от ярости — крупный план, сопровождаемый титрами вроде: «Как ты смел показаться мне на глаза?» Я стоял там, считая до десяти и пытаясь стереть эту гримасу и заменить ее видом полного безразличия, если такое выражение лица вообще существует в природе, когда человек, который, спотыкаясь, тащился по лестнице, заговорил — голосом, охрипшим от большого количества выпитого, и таким низким, каким голосу Чарли не стать никогда. Голос мне что-то напоминал, не старое знакомство, а совсем недавнюю встречу, но узнать его я не мог.

— Ага, так ты тоже писатель, — вот что сказал этот голос.

Тут я понял, кто это был, вышел из туалета, и на самом деле, это был он, капризный старый драматург, пытающийся вернуться в театр — через театр «Трак и Вохауз», что означает «Обмен и Склад», на Бауэри. Он сидел на кровати, листая мою последнюю «голубую сойку». Наверное, до него дошло, что я наблюдаю это возмутительное вторжение в мою — можно ли сказать — приватность, когда это касается писания? Нет, конечно, но тем не менее рыться в бумагах писателя без приглашения — верх наглости. Он отложил «голубую сойку» в сторону, все еще не глядя на меня, стал косить своим здоровым глазом на картонку из «Ориентальной» и на большой конверт с отказом. Смотрел он печально, но не удивленно. Я прокашлялся. Переступил с ноги на ногу. Он продолжал коситься и читать.

В конце концов я нарушил тишину словами:

— Это у вас привычка такая — копаться в чужих неопубликованных рукописях без разрешения? И у вас привычка врываться в чужие спальни в любой час ночи просто потому…

— Потому что? — спросил он голосом, почти таким же отсутствующим, как и его внешность.

— Потому что у них двери не заперты?

— Частная собственность — это частная собственность, я как-то подзабыл это из-за…

— Из-за чего?

— Из-за отчаяния, этого продукта времени, исследовать который тебе еще не довелось.

— Откуда вы знаете, что не довелось?

— Я плохо вижу. К тому же, у помянуть отчаяние — безвкусное проявление симпатии, а я — чуть не сказал, что не хочу симпатии, но и это все — тоже дерьмо.

— Но вы сказали это, намеренно или нет. Вы знаете, при некоторых обстоятельствах я мог бы испытывать симпатию к вам, но сейчас, я боюсь, обстоятельства другие. Вы мне кажетесь старым ловким игроком, только играющим в слова, а не в пирамиду или в покер с краплеными картами.

— Это очень странно, что ты упомянул пирамиду. Знаешь несколько лет назад я плыл в Европу, потому что считал что от трансатлантического перелета у меня опять случится инфаркт, и за день до отплытия у меня произошла по телефону стычка с секретаршей моего издателя. Я узнал, что они планируют выпустить несколько томов моих пьес под названием «Собрание сочинений». Я позвонил им, нарвался на эту секретаршу и сказал, что не принимаю такое название, «Собрание сочинении», потому что не считаю, что закончил свою работу, и сказал: «Передайте им, что у меня есть другое название, „Пирамида“», и объяснил ей, что это такая мошенническая игра, в которой раздевают старых дураков, имеющих сбережения в банке. Не буду утомлять тебя деталями, думаю, ты их знаешь. Но за обедом в первый же вечер на корабле я получил от издателя телеграмму, в которой он сообщил мне, что не считает мои труды мошеннической игрой, и что если я возражаю против «Собрания сочинений», он предлагает вместо этого название «Театр такого-то».

И он замолчал.

— Это все?

— Я верю в мирные уступки, поэтому я сообщил им, что согласен на «Театр», хотя это кажется мне излишне претенциозным и…

— Вы тоже верите в незаконченные предложения.

— Тебе не хочется, чтобы я продолжал?

— К чему, я все понял. Вы бы не могли немного подвинуться?

Он слегка подвинулся.

— Если нетрудно, еще немного.

— Ты думаешь, я пришел сюда соблазнять тебя?

— В мире безграничного риска зачем рисковать лишний раз?

— Так годится?

Сейчас он передвинулся на самый край кровати, так что я тоже смог сесть.

— Поднимите вашу умную задницу с моей подушки, пожалуйста.

Он вытащил из-под себя подушку, положил ее за спину и откинулся на нее.

— Я вернулся в свой отель, но не мог войти в него один. Я пытался возвращаться по ночам в одиночку во многие отели, но с каждым разом это становится все страшнее и страшнее. Я дошел до того, что спрашивал коридорных и лифтеров, когда у них заканчивается смена, и если это случалось до рассвета, просил заходить ко мне в номер, и ждал их до последнего, прежде чем пытался заснуть. А вот это смешно. Несколько ночей назад один из них появился у меня перед рассветом, соблазненный обещанием большого вознаграждения за его службу, которая заключалась в том, чтобы подержать меня за руку, пока не подействует нембутал — действительно, только подержать за руку, клянусь. Желательно — раздетым, но не обязательно. Ну, этот появился. На мне был одни из двух моих шелковых халатов, я предложил ему надеть другой, но он отказался, только сел на стул у кровати и сказал: «Так пейте свой нембутал, я не могу сидеть с вами весь день». Я проглотил таблетку, запив стаканом вина, и внезапно, когда мое зрение стало затуманиваться, я увидел его киноактером Далессандро. Я вздохнул и сказал ему: «Держи меня, держи меня». И что он сделал? Он взял мою руку так осторожно, как будто боялся заразиться от нее какой-нибудь ужасной болезнью. Правда, смешно?

— Мне это совсем не кажется смешным, как не показалось коридорному или…

— Лифтеру, — подсказал он. — Только в тот же вечер, когда он посетил меня в номере на десятом этаже, он имел наглость сказать мне, когда я выходил из лифта: «Осторожнее, мисс».

— Он польстил вам, не сказав «мадам».

— Ты тоже хорошая сука, ну да ладно. В этой части города это естественно.

— Это вам за посещение наших трущоб.

— Малыш, для меня не трущобы даже Бути-стрит в Сингапуре, где тараканы после полуночи садятся тебе прямо на лицо, зато там живут самые красивые трансвеститы в мире, более женственные, чем женщины, клянусь.

— Я с вами не спорю, мне только хотелось бы, чтобы вы перестали ворошить мои рукописи, как будто я вас об этом просил.

— Извини. Я не нарочно. Какой-нибудь интерес к заграничным путешествиям у тебя есть?

— Вы меня уже об этом спрашивали. Ответ был отрицательным, таким он и остался — может быть, даже стал еще более отрицательным.

— Я бы тебя сильно не утруждал — только занять номер по соседству, отвечать на телефонные звонки, помогать таскать багаж. Седеть со мной за ленчем и обедом. Видишь ли, спать один я еще могу, а вот есть один и пить один не могу совершенно.

— Мне кажется, в вашем возрасте можно было бы научиться переносить многое.

— Да, включая себя самого. Я помню, как-то ведущий телешоу спросил меня: «Вы себя любите?», на что я ответил пустым взглядом и молчанием, и тогда он сказал: «Вы себя обожаете?», и я сказал в конце концов: «Я привык к себе, и стараюсь терпеть себя, как могу». Так ты не любишь заграничных путешествий?

По-моему, он давно уже не слушал даже себя самого.

Когда он не говорил, он был, точнее, мог бы быть, вполне терпимым. Но сколько подобное существо могло не говорить, пока в нем теплилась жизнь? Я понял, что он был прав, когда назвал меня хорошей сукой — частично прав, поскольку он был не совсем в себе. В конце концов, его наглость выходит за всякие рамки. С другой стороны, его одиночество может поспорить с нею размерами. Я стал способен более объективно оценивать его. Я увидел, что он был примерно одного со мною роста, а его глаза Циклопа были такого же цвета, как мои — я всегда считал их украшением и гордостью моего лица — светло-салатовые. В его случае, однако, наблюдалось хроническое воспаление, и просветленность могла быть признаком катаракты, развивающейся и на здоровом глазу. И рот у него всегда был очень неприятно приоткрыт. Нос был обычным, но ноздри слегка раздуты, и на них проступали кровеносные сосуды. Он расстегнул, но не снял свою шубу. Вероятно, когда-то он был стройным. Но это было когда-то, не сейчас — теперь он был неплохой моделью для художника, склонного рисовать сферами. Я мог быть уверен, что намеренно или не намеренно, под влиянием двух бутылок вина или барбитуратов, он может выйти через дверь в соседнее помещение, там раздеться или переодеться в шелковый халат и закричать: «Держи меня, держи меня!» Люблю ли я заграничные путешествия? Могу ли я стать до такой степени проституткой — чем я не был никогда в жизни? Нет, заметил я окончательно, и наверное, произнес это вслух, потому что его глаза снова сфокусировались на мне, и он заморгал, так что полоска влаги потекла по его щеке с моей стороны

— «Нет» что?

— Не люблю заграничных путешествий.

— Но ты можешь постепенно развить в себе вкус к ним, особенно если путешествовать первым классом, реактивными самолетами можно много рассказывать, что такое выйти из-под облаков над ночным Гонконгом, со всеми его неоновыми иероглифами, которые ты не можешь прочесть, но зато можешь вообразить себе, что они рекламируют все чувственные обольщения и удовольствия Востока, если у тебя желтая лихорадка или вкус к ягодицам, гладким, как грудки, и там еще есть несколько отелей в традиционном стиле, которые пока еще не опустились — так, например, «Королевский Гавайский» с высоченными потолками и вращающимися вентиляторами, а из отеля «Мена» в Каире видны пирамиды, находящиеся в нескольких минутах езды верхом на верблюде, а в Бангкоке ты можешь занять тот же номер, что когда-то занимали Сомерсет Моэм или Ноэль Кауард, или можешь поселиться в современной высотной пристройке, с кондиционером, комфорт на Дальнем Востоке иногда важнее эстетики. Токио совсем не для меня из-за загрязнения воздуха, но я никогда не забуду поездку в такси с японским юношей, похожим на бледную желтую розу — после того, как я упал у его ног где-то на Гинзе, он отвозил меня в Иокогаму, а примерно на полпути я очнулся, и чтобы отвлечь себя от напоминания о своей смертности, имевшем место на Гинзе, я положил свою руку на его бедро, а он передвинул ее, как пешку в шахматной игре, на свой пах, и сверху положил свою руку…

— Кто-нибудь, наверное, потом переиграл его руку.

— Кто-нибудь всегда так делает. Я не знаю, это человеческая комедия или человеческая трагедия, но в этом бывает столько человечности. Ты любишь заграничные путешествия, я хочу сказать, сможешь ли ты вынести их со мной?

— Может быть, лет через пять, если мы будет живы.

(Я чуть не добавил — а вы не будете парализованы и не потеряете дар речи.)

Я почти был шокирован жестокостью моего отношения к этому бездомному, приковылявшему в мою жизнь несколько часов назад, крича — а что он там кричал как резаный, вылетев из фойе театра «Трак и Вохауз»? О чем-то ужасном, во что нельзя поверить? Он разговаривал тогда не со мной, и в тот момент не могла зародиться симпатия. Меня беспокоило отсутствие у меня симпатии к нему сейчас, когда я с ним познакомился. Отсутствие симпатии к незнакомцу, о котором в газетах сообщили, что он сгорел заживо при пожаре дома для престарелых — это, может быть, и плохо, симпатию чувствуешь, чувствуешь, может быть, даже некий эрзац-ужас, но уже в следующую минуту смеешься над крупным планом Никсона и Брежнева на обеде во дворце пятнадцатого века в Кремле, но сейчас ледяное раздражение я чувствовал по отношению к человеку, который единственное, что делал — соблазнял меня роскошными заграничными путешествиями как платой за его вторжение в мою жизнь, почти такую же бездомную, как и его, разница только в годах, и не было ли это зловещим знаком любому, кто хочет писать? Не означает ли это, что я уже слишком стар для выбранного мною занятия? Постарел с реактивной скоростью из-за дезертирства Чарли? Или раздражение из-за —…

Бывают предложения, которые выдающемуся неудавшемуся писателю заканчивать стыдно, все равно, что раскрывать тайну, опубликованную во вчерашней газете. Я громко и протяжно вздохнул, что напомнило мне о дыхании Королевы Трагедии, читавшей псалмы на одной давнишней шикарной вечеринке — она вздыхала так, что этим воздухом можно было поднять к небу черный аэростат, но все, что из этого получилось — тривиальное и подозрительное предположение:

— Вы пытаетесь купить меня, а я не продаюсь.

Я взглянул на него еще раз, и, о Господи, снова увидел собственный портрет только состарившийся — как юноша Дориан у Св. Оскара.

Все хватит самоненависти — этой формы жалости к самому себе: я знал уже в то время, что его не остановят даже двойные запертые двери между соседними номерами, нет он позвонит начальнику всех коридорных и потребует сиплым шепотом открыть двери между нами, и тут, как бы это сказать, когда в мире полно проституток, достаточно голодных, чтобы не отказываться ни от каких предложений, почему он должен выбрать именно меня?

Затем он подвел итог нашему разговору, произнеся самое короткое слово, он сказал:

— Я, — мне показалось, что от этого немедленно прояснилась причина моего раздражения, и я мгновенно воспользовался предоставленным мне преимуществом, сказав:

— Вы, вы, вы, вечно вы, разве не в этом ваша проблема?

— И твоя.

— Нет, я считаюсь и с другими тоже.

— А я, по-твоему, не считаюсь? По-твоему, легко было вернуться сюда в другом такси с очень нетерпеливым таксистом, когда не знаешь никакого адреса, кроме: Западная Одиннадцатая улица и запах реки?

— Каковы ваши мотивы совершить этот подвиг? Вчера я узнал новое слово, раньше я его не слышал. Это слово «солипсизм». Я пошел в библиотеку, посмотрел в словаре и узнал, что это означает что-то вроде жить исключительно в себе и для себя. Записать его вам? Достаньте мне листочек бумажки из вашего портмоне.

— Я это слово знаю не хуже собственного имени.

Теперь мы оба смотрели прямо перед собой и дышали, как выдохшиеся бегуны. Я чувствовал, что мы с ним уже расстались, хотя физически сидели пока рядом. Мне не хватало еще нескольких слов, и он сказал их мне, одновременно положив руку на мою коленку.

— Мои дорогой мальчик.

— Извините, мне нужно выйти в другую комнату. — Я вскочил. — Я подумал, вдруг мой любовник вернулся через черный ход.

— Если он вернулся и не потрудился зайти поцеловать тебя и пожелать спокойной ночи или объяснить свое отсутствие, то может быть, он — ошибка?

— Может, ему стыдно смотреть мне в глаза или неудобно мешать нашему серьезному разговору, и в любом случае я предпочитаю его всем заграничным путешествиям.

— Я помню. Изваян Праксителем или ловко скопирован у мастера его подмастерьем. Я знаю, что говорят люди — похотливый, сладострастный, декадентский, бесстыдный, непристойный, в меня швыряли все эти обвинения, но я продолжаю держаться, а что касается твоего предпочтения, я принимаю его, неохотно, но с пониманием. Вчера я листал свою записную книжку с адресами и телефонами и вычеркнул очень много номеров и имен, ставших жертвами времени — так много, что я безутешен и почти до смерти напуган, а это и есть солипсизм.

— Для вас лучше принять это как факт.

— Это неприемлемо.

— Это еще одно ваше неправильное представление, что солипсизм вашей жизни будет содержать в себе солипсизм вашей смерти, и если вы, когда я вернусь, еще не покинете эту комнату, я постараюсь вызвать «скорую помощь», чтобы отвезти вас в Белвью.

Я был уже на ногах, но еще не двигался, и по какой-то причине — не знаю, по какой, или предпочитаю не знать — я весь дрожал, как будто сильный электрический ток бежал по моим нервам, да, он равнялся по силе ЭШТ на острове на Ист-ривер.

А потом фантазия победила. Я не поворачивал головы, чтобы взглянуть на него, но моя голова сама повернулась, и мои глаза повернулись — так, что я увидел улыбающегося старика, мудро улыбающегося мне очень строго ребенка.

Он кивнул мне, затем повернулся снова лицом к BON AMI и начал писать что-то на листке гостиничной бумаги, и, по-моему, даже не заметил, когда я вернулся через щель в перегородке моего прямоугольника, как будто на самом деле существовали какие-то другие обитаемые комнаты на этом складе, где мог бы ждать Чарли.

Подозреваю, что когда я перечту все это, я вычеркну весь кусок о бездомном, приходящем в гости к бездомному…

* * *

Как странно обнаружить себя здесь, наверху, в этот неопределенный час, на крыше заброшенного склада, шестью пустыми этажами выше того маленького импровизированного убежища, что я занимал с невероятным чувством безопасности, сохранившимся вопреки всему в течение пятнадцати лет и двух романов. Я не использую восклицательных каков, мне они кажутся наиболее ненужными знаками препинания, до них автор может снисходить, только если пишет для тупых актеров и актрис — вроде того несчастного драматурга, которого я встретил перед театром «Трак и Вохауз». Думаю, что для менее одаренных членов актерской профессии приходи гея указывать, что фразу нужно выкрикивать, или произносить с ужасом или яростью и снабжать ее этим презренным элементом пунктуации. Что касается выдающегося неудавшегося прозаического писатели, то он, конечно, может обойтись запятой, сложным законченным предложением и знаками прямой речи отдельных персонажей, а в моем странном случае — также несколькими точками, показывающими конец одного раздела и начало другого, как небольшие вариации показывают развитие фуги в музыке.

А как, собственно, мне удалось забраться сюда, на крышу склада, если не существует никаких подъемных устройств, кроме крыльев (если бы они у меня были) или таких механических приспособлений для движения вверх, как эскалатор или лифт, ни одного из которых в рабочем состоянии нет в пустой темноте здания?

Упомянув темноту, скажу теперь о свете. На крышу я поднялся по длинным пролетам лестницы, и действительно оказался на самой крыше склада, и еще я обнаружил, что на крыше намного светлее, чем мне представлялось. Света здесь достаточно, чтобы можно было сидеть на приступочке над доками Западной Одиннадцатой, и продолжать писать, и видеть, что я пишу — если писать чуть-чуть пожирнее, сильнее, чем обычно, нажимая на карандаш.

Мое сердце бьется после подъема на шесть темных необитаемых этажей, и иногда я чувствую, как не в такт с остальным сердцем открывается дефектный клапан, который, по заявлению бабушки Урсулы, я унаследовал от кентуккских Филипсов, но, по-моему, он является следствием одной из тех детских болезней, что редко распознаются докторами в маленьких южных городках как ревматическое воспаление (или лихорадка денге, если ребенок цветной), и остаются без соответствующего лечения.

(Я знаю, что у меня был долгий период болезни, в восемь или в девять лет, когда я целый год не ходил в школу, и за этот год я научился одиноким развлечениям — таким, как чтение и фантазирование, а когда постельный период закончился, ноги у меня так ослабли, что при попытке встать я сел на задницу прямо посреди пола, и мне подарили детское транспортное средство под названием «Ирландская почта» — трехколесную штучку передвигавшуюся за счет толкания вперед-назад пары рычагов, и помню, что в первый раз на этой штучке я уехал за полквартала, внезапно устал, не смог повернуть и поехать назад, и начал плакать, повиснув на рычагах, пока моя мать, наблюдавшая за мной из окна, не выбежала ко мне, докатила меня до дома, подняла на крыльцо и сказала, что я не должен больше выходить из дома, но я был таким же упрямым, как поврежденный сердечный клапан, и, конечно, продолжал выходить, несмотря на ее истерические протесты, и каждый раз уезжал немного дальше, пока не смог объехать весь квартал.)

Пока мое сердце медленно переходит к более естественному ритму, я думаю: «Итак, ты ближе к вечности (этому эвфемизму постоянного затемнения), чем большинство других мужчин в тридцать лет, но зато теперь обходишься без „Ирландской почты“, и кроме того, если ты брошен своей второй любовью, о третьей не может быть и речи, почему ты должен колебаться у турникета метро?»

(А нет ли у нас в городе станции метро «Far Rockaway»?)

* * *

Сидя на приступочке крыши склада с ногами, болтающимися в воздухе так же естественно, как если бы я сидел на фантастически высоком стуле, одетый совершенно не по сезону для снежной ночи, я дрожу, но знаю, что не от холода. И я знаю эту иллюзорную теплоту, какая бывает от высокой температуры (в данном конкретном случае слово «иллюзорную» следует вычеркнуть), или от искусственного состояния сознания под действием «белого кресла» и ускоренного кровотока, или от чего бы это ни было — мне совершенно все равно, как будто относится не ко мне, а к незнакомцу, которого я никогда не видел.

Возвращаюсь к теме света.

Часть его шла от далеких уличных фонарей, погруженных в речной туман, или даже от нескольких окон на той стороне улицы, зажженных монашествующими учеными или любовниками, которым нравится смотреть друг на друга в момент раздевания перед любовными играми, но я подозреваю, что часть его излучается небом, независимо от того, в тучах оно или в тумане.

Моизи называла меня «Божье дитя» — лестное имя (и когда Он попадет, наконец, под программу по контролю за рождаемостью?), я нахожусь в достаточной степени под кайфом от высоты этой складской крыши и от «белого креста» для того, чтобы понять, что сейчас наступило время очищения моего заброшенного и страдающего тела мыслями об абсолютах существования, и об их отсутствии до того, как они возникают, и после.

На этой крыше я чувствую себя немного мистиком, это правда.

Глядя с крыши вверх, я вижу на небе области менее темные, почти светлые, как будто здесь за облаками кто-то спрятал несколько лун, решив проявить внимание к «пластическому пространству», которое видит Моизи в распределении мазков более темных и более светлых красок — когда у нее есть краски, чтобы распределять мазки. Она занимается этим состредоточенно, как шахматист во время ответственного матча. А говоря о пластическом пространстве, я вспоминаю, что когда я только познакомился с нею, она использовала этот термин, рассказывая о холсте, который назвала «Северные пределы плавучих льдов». Это было до того, как я узнал ее получше, и во времена, когда я хотел произвести впечатление на Лэнса своими интеллектуальными способностями (которых не было), и когда я был в разгаре первой страсти той великой любви, которая всегда включает в себя неблагородный элемент нежелания хоть с кем-нибудь делить объект этой страсти. Я тогда сказал:

— Я знаю, что такое пластическое, и конечно, знаю, что такое пространство, но какого черта они означают, когда их соединяешь вместе в термин — «пластическое пространство»?

— Эй, бледнолицый братец, — сказал живой негр на льду, — прикуси себе язык и молчи, когда Моизи обсуждает свои работы, а иначе, Телма, штат Алабама, я засуну твой язык в твою собственную жопу, потому что эта девушка знает, что говорит, хотя говорит она редко.

— Тогда что такое пластическое пространство? — продолжал я упрямо щетиниться.

— Позволь мне рассказать тебе, — прошептала она. — На холсте всегда есть пространство, и пространство всегда должно быть пластическим, как живопись, ты увидишь потом, что я всегда начинаю холст, покрывая его для начала белой, слегка сероватой, или черной, слегка разбавленной, краской. Это — пространство. И пространство это — пластично. Это значит, что оно так же вибрирующе живо, как и мазки краски, так тщательно накладываемые на него. Пространство живо, не мертво и не пусто, это не просто грунт. Это такая же часть живого холста, как и краски. Я была студенткой Ганса Хоффмана, он открыл мне эту тайну, значение и важность пластического пространства.

Она продолжала говорить, но ее голос ушел за пределы слышимости, хотя губы продолжали шевелиться, глаза лучились, и я был под таким впечатлением, что…

Лэнс почти болезненно прижал меня к себе, а его пальцы оставались на губах Моизи, и я понял тогда, что благодаря их привязанности он научился искусству читать по губам, прикасаясь к ним…

* * *

«Белый крест» склонил меня к долгим рассуждениям подобного рода, но теперь я вплываю в обсуждение абсолютов существования, как бумажный змей в равнодушном потоке воздуха может вдруг подняться из нескольких метров над землей, или над твоей головой а потом снова упасть, как будто решив, что ни к чему заниматься левитацией.

«Абсолюты существования» — термин куда более претенциозный, чем «пластическое пространство», но за этим проявлением претенциозности в нем присутствует очень важный смысл — если, конечно, ты хочешь поддерживать существование над поверхностью ежедневной и еженощной покорности будничному течению жизни. Ты размышляешь над ними, даже не желая этого — особенно, если одинок, и хочешь знать, наказан ты пожизненным одиночеством или это дар милосердия.

Очень трудно, все-таки, размышлять об этих абсолютах, даже с гриппозной температурой, с «белым крестом» внутри и с ночным небом над головой. И чем больше ты о них рассуждаешь, тем больше они становятся и тем труднее в них проникнуть сбитой с толку головой «маленького бледнолицего», которого, я думаю, он действительно принимал за доступную белую плоть, и ценил он именно плоть, а не кожу и ее цвет.

Абсолюты отодвигаются в наше размышление и понимание, они просто глядят сквозь них — как глаза неба, наверное.

Эти абсолюты (а это Бог) говорят нам:

— Твои платежи отодвинуты до…

— До — когда?

— До тех пор, когда я решу быть познанным тобой.

— После смерти?

Нет ответа.

И я думаю: «Старые надменные Абсолюты» или — «Тщеславный г-н Э.», это мое имя для Бога.

Но это только момент раздражения на них, а потом ты возвращаешься к очищающему зрелищу ночного неба, местами залитого странным светом — словно от заоблачных лун или мазков краски в пластическом пространстве.

Твой жар и «белый крест» поднимают тебя над мелочностью твоего раздражения на то, чего ты не можешь знать — ни сейчас, ни, может быть — никогда.

И поэтому я смотрю в сторону Бликер-стрит, где Моизи объявила о своем уходе из мира рассудка, который, как она по ошибке считала, находится за пределами ее комнаты, и коридора, и двери без адреса, и того места, где она проявляет свое остающееся незамечаемым обожание бородатого ведуна из Саут-Оринджа, и где ее объявление и обожание было повторено с небольшой вариацией под аккомпанемент кошмарного свиста-шипения Фигнер и сопровождающих ее сук. Я посмотрел в ту сторону и увидел, что ночь уже прошла. Таков зимний феномен нижнего, у доков, течения Гудзона, тут свет еле пробивается сквозь раннее утро. Уличные фонари потускнели, как будто появился солнечный свет, но возникла только легчайшая уступка серому и…

Внезапная и очень сильная вспышка лихорадки — и я бегом мчусь вниз по этим ранее неизвестным мне лестницам, ведущим с крыши склада. Пару пролетов по пути мне пришлось проделать на заднице — мое сердце кентуккских Филипсов тут же начало страшно биться, но все это не имело никакого значения. Всего этого я не замечал. Я не заметил бы ничего менее существенного, чем сломанная нога или инфаркт — типа того, что мой дедушка с материнской стороны перенес в копии Голубого грота в копии нового Вавилона, или, еще точнее, нового Содома, но если я его так назову, на мою несчастную голову обрушится весь гнев Движения за гражданские права гомосексуалистов, которому отдано мое сердце, категорически, как говорится, «сломя жопу»…

«Сломя жопу» — это, конечно, способ «через жопу», и пока еще я в фаворе у всех вменяемых борцов за эти самые права по эту сторону от вьетнамской войны и от маньяков-педофилов.

Итак, я вернулся в прямоугольник с крючками, запыхавшийся, с бьющимся сердцем, и все еще дрожащий от пребывания на зимней крыше, и тут я услышал внизу гудки такси, повторяющиеся, как крики перелетных гусей по осени. Гудки раздавались со стороны главного входа на первый этаж заброшенного склада, и естественно, моей первой мыслью было: «Чарли вернулся на такси, и не может расплатиться, и вызывает меня вниз, чтобы заплатить за него сдачей своей крови. Или снова прибыли власти, чтобы отвезти меня на этот островной курорт на Ист-ривер?»

Разрываемый этими двумя возможностями, я стоял у фанерной загородки, прислушиваясь, колеблясь между опасением с надеждой и опасением потерять эту надежду, но тут внизу человеческий голос назвал меня по имени, и голос был женский, а не Чарли, но тем не менее я загремел вниз по лестнице на улицу, чтобы найти там в бездверном дверном проеме актрису Инвикту, героически закутанную в черную пелерину, с лицом из греческой трагедии, поднятом, словно для декламации на сцене.

Своим мощнейшим вокальным инструментом она спросила меня:

— Там ли он, наверху, и кто это такой увел его от Моизи, потому что у Феба его нет, и вообще нет нигде, хотя искала я его всю ночь?

Я так запыхался, что смог сказать только:

— Кого его?

— Моего Бога!

— Я не знаю, кто ваш Бог.

— Большой Лот моей жизни!

— Пожалуйста, только не кричите так. У нас с вами одна и та же проблема: а это не сценический диалог, к вашему сведению.

— Все, что я хочу — это информации, мне ни к чему кауардовские реплики в этот час!

— Ночь полна часов, но в нашей резиденции Чарли нет, а Большой Лот вообще никогда не числился в списке приглашаемых в наш дом — с тех пор как я был вычеркнут из его списка.

— Как, никогда?

— Желаете подняться и посмотреть?

Она начала подниматься, но отступила — наверное, впервые в своей жизни.

У нее драматически упал голос.

— Вы знаете, это не смешно.

— Я не хотел быть смешным, и я понимаю ваше стремление защитить Большого Лота — точно так же, как не понимаю его эксплуататорское отношение к вам.

— Тогда вы ничего не понимаете в любви.

— Не будем спорить по этому вопросу у занесенного метелью входа.

— Женская любовь совсем другая.

— Мы едем или остаемся? — закричал таксист.

— Едем, одну минуточку, — закричала она в ответ, снова моделируя свой голос так, как будто он должен достигнуть последнего балкона самого большого театра на Бродвее.

Ее глаза увеличились до невероятности, когда она снова повернулась ко мне.

— В моей жизни еще не было такой ужасной ночи.

— В моей тоже.

— Там, у Моизи. Меня так начало трясти при ее появлении, я хочу сказать, от ее состояния, и от этой прозрачной тряпки, что была на ней, что я ничего не поняла из ее объявления, разве только то, что в нем содержался призыв к Тони Смиту из Саут-Оринджа, правильно?

— Да, правильно.

— Прекрасно, тогда, пожалуйста, передайте ей, что я могу связаться с ним через Службу Знаменитостей — и сделаю это сегодня же. Я знаю и Джейн, и Тони — я знала их еще со времен голливудских дней с Францем, и уверена, что они откликнутся на ее призыв, но до того — вы не будете так добры передать Моизи эту двадцатку?

— Да. Конечно. Передам.

— Спасибо. А теперь скажите мне, где на этой земле смогу я найти своего Лота?

— Вы найдете его там же, где я нашел бы своего Чарли, если бы знал где.

— Ну и сучий ответ.

— Не спорю.

— Вы понимаете или не понимаете?

— Не понимаю и не знаю.

Как раз в этот момент кошка выскочила со склада с чем-то пищащим в зубах.

— Боже мой, — сказала она, — тут хуже, чем в Дакоте!

И тут все смешалось из-за высокой темной человеческой фигуры, переходящей улицу в направлении такси, которое стало отъезжать, а актриса закричала:

— Лот!

Когда все успокоилось, актриса стояла перед этой фигурой, которую она в истерике приняла за Лота, и визжала:

— Вы что, думаете, я стояла бы в этот час на углу, если бы у меня не было пистолета?

Человек повернулся и пошел, став намного ниже ростом.

— Может, зайдете ко мне и подождете?

Думаю, она меня не услышала.

Она зашагала прочь в своей героической черной пелерине, как будто в жизни никогда ничего не слыхивала об опасности волчьего часа, и, поднимаясь по лестнице к себе, я произнес:

— Итак, теперь я знаю, что любовь — это разрушение.

Но вернувшись к себе в прямоугольник с крючками, я подправил это легкое маленькое определение единственной вещи, которая больше чем жизнь, добавив к нему немного риторики.

— Среди прочего, что включает любовь — беспредельная, как жизнь, а может и как смерть — есть и разрушение собственного «я», а возможно, и объекта любви! — Что возвращает меня к давнишнему шепоту Моизи: «Это нехорошо, но это Бог».

* * *

Не осознавая сначала, что же такое было в комнате, что в ней давно отсутствовало, и чье отсутствие (я не имею в виду Чарли) очень меня тревожило, я сидел перед BON AMI, сжав карандаш, и всматривался, вслушивался, напряженный, как старый, согнутый от старости крестьянин в далекой воюющей стране мог бы всматриваться и вслушиваться в небеса, чтобы услышать или увидеть приближающиеся самолеты врага. Я не верю, что я знал — с самого начала — был ли это звук или вид чего-то, что перестало присутствовать в прямоугольнике с крючками в моей жизни. Я был, конечно, ошарашен — даже больше, чем когда сидел в напряженной тишине (исключительно моей собственной) палаты для буйных на острове на Ист-ривер.

(Простите за эти каракули, мои руки трясутся, мысли сбиваются, когда я пытаюсь писать маленькими, но читаемыми буковками на прачечной картонке номер два.)

Исчез постоянный до этого времени звук одноногого будильника, убранного мною в самый дальний угол прямоугольника, но который, хоть и приглушенный расстоянием, я слышал, и который напоминал мне о его существовании. Да. Он — он исчез, начисто, и то, что я этой ночью просто не завел его, не улучшило предзнаменования его внезапного молчания. Я почувствовал себя, как должен чувствовать себя старик, который всю свою жизнь — или большую ее часть — прожил у горного водопада, и который в один прекрасный день (или ночь), едва очнувшись ото сна, нежно баюкавшего его в этот час, вдруг обнаружил, что этот вечный шум водопада прекратился — без предупреждения.

Часо-биение, сердцебиение: ты не хочешь их слышать, но всегда веришь, что они с тобой, потому что если остановятся они, не будет тебя.

Остановка, остановка — кто же ее хочет, даже если речь идет о старой пародии на часы и о сердце, изношенном к тридцати годам.

Теперь не будет другого способа узнавать, еще ночь или уже утро — только периодически посещать поле битвы котов и крыс на пустом этаже склада.

После того, как мне стало ясно, что тиканье будильника исчезло, я сходил еще раз в эту безлюдную пустыню, увидел через окна, что время и на самом деле приближается к утру — хотя и тусклому из-за грязи на окнах и речного тумана. Я простоял там, парализованный тяжелой утратой, пока не принял эти совершенно новые условия жизни.

А потом я чихнул — раз, другой, третий — подряд. Я коснулся лба, почувствовал, что он горит, как горит и все тело, и прошептал себе: «Мне не пережить».

(Я не буду перечитывать этот кусок, потому что на нем лежит смущающий меня отпечаток жалости к себе — наиболее презренной из сохранившихся эмоций человечества, и от чтения я могу умереть на картонке номер два, как умер на ней мой будильник.)

Потом, потом, потом.

Сзади я услышал звуки — не будильника, не мои, в прямоугольнике с крючками, и я повернулся к нему, и пошел по направлению к узкой щели фанерной перегородки, которая пропустит тебя, если ты худой.

И там был Чарли — вернувшийся после своей ночной экскурсии, не поздоровавшийся со мной, а уставившийся вниз на мои армейские ботинки, которые он в этот момент расшнуровывал.

Тишину нарушил я.

— Чарли, я думал, что умру.

— А сам работаешь за BON AMI.

— А что мне еще делать?

— И я пришел к определенным выводам.

— Например?

— Узнал тебя.

— Лучше раньше, чем никогда.

— Наконец-то я знаю тебя, Чарли.

— Молодец, старик. Теперь можешь спокойно выйти, посмотреть на зеленый свет у Дейзи-дока и сдохнуть от тоски.

— Это не правда, как сказали Скотт и Джек Клейтон.

— Тогда иди и катайся на коньках, я устал как собака и хочу спать.

— Один.

— Надеюсь.

Сейчас он лениво, как стриптизер, снимал с себя одежду, инстинктивно провоцируя меня даже сейчас, но провокация была не такая, к какой я привык при его раздевании.

На сознательном уровне это не было ни отвращением, ни ненавистью, но из этого могло вырасти что-то, от чего толстый лед треснул бы легче, чем оливка без косточки, проткнутая зубочисткой.

Я смотрел, как он медленно разделся догола и юркнул в постель, потом он заговорил, и то, что он сказал, показалось мне пересказом чужих мыслей:

— Неверность — изобретение не нашего времени.

Он имел в виду, что я любил фигуриста тринадцать лет до того, как он, Чарли, вошел в мою жизнь — через неделю после того, как фигурист навсегда разбился о проклятый лед, и навсегда ушел в безмолвный ледяной мир, где не катаются на коньках, из-за случайной или намеренной передозировки, называйте это, как хотите, я не знаю — все, что я знаю, что у него чередовались взлеты и падения, и постоянной оставалась только красота. Я не имею в виду себя…

* * *

— Ну, Чарли, рассказывай, что было, как все прошло?

— Так лучше не начинай.

— Как так?

— Вопросы, допросы — мне этого не надо.

— Я знаю, что тебе этого не надо, но подозреваю, что тебе хочется кое-что мне рассказать.

— Ничего мне не хочется, но я расскажу. После того, что было у Моизи, Большой Лот сказал, что ты остаешься у нее, и еще сказал: «Поехали в „Фактори“», и мы поехали, и там был ЛаЛанга. Он был там, и между нами случилось это. Ты знаешь, я и Большой Лот убежали оттуда с бутылкой красного французского, по дороге в «Фактори» мы его выпили, и я увидел ЛаЛангу как живую поэму, и я знал, что он живая поэма, и я знал, что то, что он вставил в мое тело, тоже было поэмой, вот!

— Ах, так!

— Да!

Я знал, что потерял Чарли, что он ушел к живым поэмам живых поэтов, а то, что я считал поэмой между нами, сейчас угасало, как теплый ароматный огарок вчера вечером у Моизи.

Разве не всегда так — и у голубых, и у натуралов?

Мой ответ — всегда. Просто иногда, прежде чем уйти в вечное безмолвие, фигурист катается дольше.

— Уходишь?

— Да. Прощай. Чарли.

— И куда это ты идешь в такое время?

— Возвращаюсь к Моизи.

— Не думаю, что застанешь ее.

— С чего ты взял?

— Убежавшие с этого «приема» говорили, что когда свеча догорела, там начался разгул. Чуть не насмерть затоптали беременную девушку, кто-то вызвал полицию, Моизи заперла двери, и Большой Лот сказал, что она ни за что не отопрет до тех пор, пока великий рыжебородый отец из Саут-Оринджа не получит послания и не придет сломать двери.

— Прощай, — сказал я снова. На этот раз с легким сучьим оттенком, которого нельзя избежать, когда прощаются друг с другом бывшие любовники. И добавил:

— Берегись внезапного метро, вот и все, Чарли.

— Чего?

(Сказано небрежно.)

— Прощай.

— Так ты на самом деле возвращаешься к Моизи?

— Естественно.

— Почему?

— Хорошо, скажу. Если я лягу с тобой, то оскверню поэму ЛаЛанги, а я этого не хочу.

— Я бы и не разрешил тебе это сделать.

— Не надо, я и так уйду. Прощай.

— Ты мне говоришь «прощай», а не «спокойной ночи»?

— Правильно.

— Почему?

Я не отвечал, пока не надел армейскую куртку и шарф, которые он сбросил, а когда шел к двери, снял фотографию фигуриста с крючка на грязной стене и сказал Чарли:

— Я иду к Моизи, и хотя это случилось раньше, чем я хотел, и еще раньше, чем меня там ожидали, все равно это будет лучше, чем —…

Я пошел к двери, и Чарли заметил:

— Это было незаконченное предложение, но из чего еще сделана наша жизнь?

— В Эфиопии кочевые племена, живущие за счет скотоводства, потеряли девяносто восемь процентов своего скота из-за великой засухи, и я сегодня видел снимок: грифы сидят на телеграфных столбах вдоль дороги к морю, ожидая, когда кто-нибудь там появится.

— Да, это тоже жизнь, — сказал Чарли, все еще небрежным тоном.

И вот последняя дверь между нами почти закрылась, и он добавил еще вот что:

— Фигнер сказала, что она убила бы Моизи.

— Я так не думаю, Чарли.

Но я несколько лишних мгновений поколебался у дверей.

— С чего это у Фигнер возникло такое желание?

— У них это уже давно, — ответил Чарли, равнодушно зевнув и даже не повернувшись, чтобы взглянуть на меня, когда я промедлил еще одно мгновение.

— Да, я знаю, что злоба Фигнер практически неисчерпаема, как и то распутство, которое ты принимаешь за любовную жизнь.

— Как это, мальчик мой?

Тут он повернулся, чтобы посмотреть на меня, и я бы не поверил, что он может смотреть на меня столь безразлично — ведь я знал (или воображал, что знал его) в течение двух лет. Это то, что надо отряхнуть со своих ног и ни в коем случае не забирать с собой из нашей импровизированной прямоугольной секции второго этажа заброшенного склада у доков — нет, это я с собой не возьму, в отличие от фотографии любовника, которую я снял со стены.

Казалось, что он сейчас смотрит на меня с настоящим презрением — нет, это было невозможно, это не могло быть частью мира рассудка, и все же это было — холодный нож его взгляда, брошенный в меня, пока я ждал.

— Едва ли ты веришь, ты вообще едва ли во что-нибудь веришь, что существа вроде тебя и Моизи могут выжить без средств. Вы что — растения с воздушными корнями, а здесь что — тропики? Ты что, жалкий сукин сын, не понимаешь, что тебе с твоим гриппом не выжить ни у Моизи, ни на улицах этого города? Моизи — с помощью Фигнер — дошла до ручки, она знает, что с нею все кончено, но ты, ты, дядя, думаешь, что этой старой фотки негритоса, которую ты, слава Богу, забираешь с собой, и твоих сумасшедших бумажек тебе хватит, чтобы выжить? Нет, дядя, правда не имеет ничего общего с тем, чего ты ждешь.

— Чарли, самое плохое в тебе то, что ты считаешь, что правда — это ничто.

Я вернулся в комнату, так сильно хлопнув дверью, что она упала на лестничную площадку.

— Не подходи ко мне!

— Успокойся, ближе, чем сейчас, я к тебе уже никогда не подойду, но я хочу тебе кое-что сказать. Я люблю ЛаЛангу как поэта, но ты не выучил ни одной его поэмы от того, что он выпустил порцию своей спермы в твой зад, который, кстати, не всегда останется филейной частью благородного оленя, малыш, нет — ты вскоре поймешь, что подставлять свою задницу поэту — не значит принять от него толику его таланта, этого никогда не будет, и это та правда, которая кое-что да значит, вопреки твоему юношескому мнению, которое и не созреет, а просто завянет вместе с тобой — вы с Фигнер можете думать, что у вас хватит силы своей фальшивостью и злобой лишить листвы весь мир, но нет, это мир лишит вас листвы, потому что твои глаза, их взгляд — как шипение Фигнер, и ты знаешь, почему она так поступила у Моизи — потому что Тони Смит делал доклад о работах Моизи, и ни о какой Фигнер он знать ничего не знает, и Фигнер по природе так переполнена ненавистью, и она отдаст себе отчет своим высохшим сердцем — шипящим центром ее существа, которое нельзя назвать сердцем, если живешь в мире рассудка или вне его, что она только жалкая подражательница Моизи и никогда до нее не дотянется, и жить она всегда будет только на побочные доходы от газетных иллюстраций по части дешевой женской одежды, и ничто не поможет ей продвинуться в том, что она называет — по наглости — своим творческим призванием — призванием, в которое она сама не верит, а что касается ее шипения у Моизи, могу тебя заверить, пидор несчастный, что Моизи его даже не слышала и внимания не обратила, и еще могу тебя заверить что шипение змеи по имени Фигнер никогда еще никого не убивало и не убьет, даже если его услышать и обратить на него внимание.

— Посмотри, — сказал Чарли, — ты снес дверь, и это единственный действенный жест за всю твою жизнь, которая уже закончилась. А теперь уноси свою старую задницу через то пространство, где эта дверь висела, уйди из моей жизни к призраку Моизи, и как можно быстрее. Господи, да разве могут два человека так походить друг на друга? Я принадлежу ЛаЛанге, завтра позирую Анди, и Большой Лот говорит, что когда ты уйдешь с моего пути, меня ничто не остановит!

Конечно, эти слова звучали, как пожарный набат, как полицейские сирены ада, когда я, шатаясь, спускался по лестнице и выходил в почти непроглядную метель улицы, думая, а не закрыла ли Моизи и вправду свою дверь для мира рассудка окончательно и бесповоротно, и услышит ли она, обратит ли внимание на мой стук и крики у этой двери.

А потом до меня дошло, что я и сам не принадлежу миру рассудка, который, как она объявила, потерял свою устойчивость для нее, и потому думать, услышит ли она меня и обратит ли на меня внимание — все равно, что начать сомневаться, существует ли Бог (все равно — абстракция или личность), и остаться непоколебимо верующим.

Метель немного утихла, и я, бездумно и спокойно, отправился по Одиннадцатой на восток в направлении Бликер, держа над своей головой, как крест, фотографию, снятую со стены прямоугольника.

А что касается всех замерзших вод земли, то мне нужна была только канава, над которой в сумерках наклонился мальчик, чтобы опустить в нее бумажный кораблик — хрупкий, как майская бабочка, и если вода в канаве замерзла, приношу мои извинения Рембо за эти навязчивые образы льда.

III

Этот последний преследующий меня образ, позаимствованный мною из «Пьяного корабля» Рембо, только что рассыпался из-за инцидента, неслыханно грубого и злобного, как удар кнутом. Я бы предпочел опустить его, но раз уж он произошел, мне придется рассказать о нем и внести в мой рассказ то печальное настроение, которое могло бы служить концовкой пьесы с атмосферой или пригодилось бы для композиции хорошо темперированного клавира.

Я не люблю театр, потому что не люблю занавесов: они всегда кажутся немного искусственными, а я не люблю ничего искусственного. Думаю, это отвращение к завершению — еще один серьезный недостаток моей концепции творческой работы. Если Моизи завершает свой холст, то это действительно завершенный холст, вплоть до едва различимой «М» ее подписи, которая так хорошо вписана в живопись, словно является ее частью. Она верит в занавесы, в завершенность, и она достигает ее, этой завершенности, как если бы у нее с самого начала было чутье на совершенство, видимое только ею одной, — идеальность отделки, которой всегда так не хватает мне в «голубых сойках» моей жизни.

Конечно, она визионерша, провидица, она работает в состоянии транса, и его нельзя прерывать, не вызвав шоковых последствий для нее и для той строго упорядоченной анархии, в которой она живет. Неправильная формулировка. Получается что-то больше похожее на афоризм, чем на голую правду. Это вид волшебства, в которое я, кажется, не посвящен, и когда я пытаюсь обсуждать его, то прибегаю к фальшивым словам типа «строго упорядоченная анархия» — фраза, не выдерживающая ни малейшего испытания. «Дерьмо», — сказал бы Лэнс. Моизи бы не сказала ничего, но, наверное, чем-нибудь бросила бы в меня. Или с ней бы случился припадок — с ней так бывает, когда во время транса ей начинает мешать что-то или кто-то, чужие в ее «комнате», я ставлю слово «комната» в кавычки, потому что его значение шире, чем просто комната — это ее мир и жизнь.

Раньше только Лэнсу, а потом Лэнсу и мне, дозволялось видеть ее за работой.

— Это деревянная ложечка, милый.

И она с вызывающей улыбкой, которую Лэнс понимал, но мне не объяснял, показывала на грязноватую палочку, какой доктора прижимают язык.

Очевидно, что когда она работала в привычных для нее условиях, с ней ничего подобного не происходило: это только доказывает, что ей нравилось присутствие Лэнса, а позже — Лэнса и меня, когда она писала, хотя при этом всегда существовала возможность, что даже знакомые и любимые люди могут помешать сильному внутреннему течению процесса ее рисования. Это понятно мне, как образ. Ее работа над холстом была неудержимым потоком к завершению, к завершенности, как горный ручей бежит к водоему, в который он стремится; водопад, что впадает в состояния покоя, как седьмой день творения, Лэнс сказал бы «дерьмо» и на это тоже, а я скоро научился ничего не спрашивать или не замечать то место, где в нижнем правом углу холста ее заглавное «М» выписывалось таким образом, что казалось неотъемлемой его частью с самого начала.

Я могу позже вернуться к этой почти поучительной истории о Моизи за работой, но я упомянул случай, который произошел, когда я шел своим сумасшедшим путем от Западной Одиннадцатой на Бликер-стрит.

И все-таки, вот так, прямо, перейти к этому брутальному случаю было бы слишком резко. Я чувствую, что еще недостаточно рассказал вам о комнате Моизи, какой она была, когда меня и Лэнса пускали туда каждый вечер, если Лэнс не был на гастролях со своим ледовым шоу.

Почти с самого начала моего знакомства с Моизи я держал «голубую сойку» на ее квартире на Бликер-стрит, обычно даже пару, и содержание этих «голубых соек» практически целиком составляют записи произнесенных ею вслух видений, обычно, когда она держала кисточку или палец с краской перед холстом. Мне кажется, она не помнила, что говорила, потому что всегда замирала, когда эти видения озвучивались моим голосом, или, реже, голосом Лэнса — когда Лэнс еще был со мной.

В те старые добрые времена Лэнс был гораздо порядочнее, чем я, когда она заговаривала во время рисования. Он обычно старался стать тихим и незаметным, разувался, чтобы его шаги по скрипучему полу меньше ей мешали, и если я собирался произнести какой-нибудь комментарий или задать вопрос, он большей частью закрывал мне рот ладонью и делал предупреждающий жест в сторону Моизи.

— Что, что, что? — вскрикивала она, освобождаясь от чар.

— Ничего, милая, rien de tout, ma chere![28] — шептал Лэнс, и она снова погружалась в свои грезы перед «тайной», как она называла каждый неоконченный холст.

Я как раз думал об этих «голубых сойках», которые хранил у Моизи, приближаясь к ее ателье на Бликер-стрит сквозь туман зимнего утра, когда туман неожиданно разрезал свет фар патрульного автомобиля.

Нет нужды говорить, что я не испытывал ни малейшего чувства приязни к полицейским автомобилям — особенно, когда я один на улице в такой безлюдный час.

Я сделал вид, что не замечаю автомобиля, медленно катившегося сзади меня, пока из машины не прокричал мне угрожающий голос этакого супермена:

— Эй, там, брось то, что держишь, лицом к стене, упрись руками.

— Это вы мне?

— Я сказал, брось, что держишь, и…

— Это всего лишь фотография в рамке под стеклом. — Я все еще продолжал держать ее над моей головой.

Я ее, конечно, не бросил, а тихонечко опустил. Быстрые и лихорадочные образы, носившиеся в моей голове, тут же родили аналогию между медленным жестом опускания фото Лэнса из положения над моей головой в положение перед моим лицом и движениями священника, держащего во время евхаристии чашу с вином, и эта аналогия вызвала у меня нечто среднее между смехом и вздохом. Я не слышал, открылась или захлопнулась дверь машины, не слышал тяжелых шагов полицейского, но снова вздохнул, на этот раз без смеха, когда фото вырвали у меня из рук.

— Тут фотка голого мужика.

— Это не фотография голого мужчины, это фотография звезды фигурного катания в трико.

— Еще один извращенец. Поставь его к стенке.

Меня грубо повернули лицом к угловому зданию, толкнули к нему, и руки начали меня обыскивать. Мой жар преувеличил их размер и брутальность. Мне стыдно признаться, но грубое обращение было мне почти приятно — думаю, оно напоминало мне грубый иногда подход Лэнса к любовным играм, если я слишком долго, по его мнению, засиживался с «голубой сойкой».

— Что с тобой за бумаги?

— Литературные труды, которые я…

— Двигайся в машину.

И тут я почувствовал, как что-то твердое и холодное обернулось вокруг моих щиколоток, стянув их вместе.

Мне на щиколотки наручники — и двигаться!?

— Как и куда?

— Отвезем тебя на станцию.

— На Центральную или на Пенсильванию? — истерически засмеялся я.

— Хитрую жопу любят, только когда ебут.

Он снова повернул меня и толчком швырнул на решетку.

— Вы мне чуть руку не сломали!

— Я тебе, хуесосу, все кости переломаю, если ты у меня не запрыгаешь как жаба, ха-ха, давай прыгай или ползи, но чтоб быстро!

Посмотрев вверх, я увидел, что его лица почти не видно из-за зимнего предутреннего тумана, и подумал, что моего лица точно так же не видно ему.

— А я думал, вы к несовершеннолетним никогда не пристаете без причины.

Особого впечатления это не произвело, а я получил удар по заду.

Я знаю, в это трудно поверить, но можно прожить полжизни в этом городе и ни разу не попасть в подобного рода инцидент — без провокации, без вызывающего поведения на публике.

— Я не собираюсь прыгать и не собираюсь ползти, а если бы вы работали как следует, актрисе Инвикте не пришлось бы пугать одного мордоворота вон там, на Западной Одиннадцатой.

— Врежь ему, — сказал полицейский в машине.

Удар повторился, на этот раз сильнее.

— Хе-хе-хе!

Это был гортанный смех нью-йоркского темного белого, который живо заставил меня вспомнить все неопознанные тела, молодые и старые, раздетые и расчлененные, обнаруженные на пустырях и в мусорных баках или сброшенные с мостов во всех пяти буйных частях нашего города.

— Господи, Господи, — сказал я, плашмя падая на мостовую.

Именно в этот момент высокая худая фигура вынырнула из тумана на Бликер-стрит, и это была Моизи, все еще в своем прозрачном одеянии.

— Дикари, что вы делаете с моим братом? — потребовала она ответа голосом таких вокальных данных, каких я в ней и не подозревал.

Второй полицейский выскочил из автомобиля и подошел к призрачной фигуре.

— Что вы такое?

— Я еще «кто», а не «что». А вы — две обезьяны на общественной службе, тогда как я не просто член этого общества, а человек с высочайшими связями.

Через улицу осветилось окно; показалось лицо пожилой женщины.

— Леди, леди, — позвал я, но ответом были закрывшееся окно и выключенный свет.

Полицейские взглянули друг на друга. Один кивнул, другой покачал головой.

Тот, кто кивнул, заговорил насмешливо-вежливым голосом:

— Как вы и ваш братец относитесь к небольшой поездке тут неподалеку, мисс?

— Моизи, из окна выглядывала свидетельница.

— Нет никакой необходимости, — сказала Моизи, — я позвонила в Центральное Управление полиции, прежде чем вышла из дома.

Копы пошептались немного, потом один из них громко сказал:

— Завязываем дурачиться с этой парочкой.

Один полицейский освободил мои щиколотки, а второй в это время пытался продемонстрировать Моизи свое либидо.

Я услышал громкий звук пощечины.

— Сопротивляюсь. Непристойностям.

— Черт, уже утро, поехали.

Хлопанье дверей, рев заводящегося мотора.

Мы остались на углу одни.

— Господи Боже.

— Что?

— Я потерял портрет Лэнса.

— У меня есть его копии.

Она собрала мое литературное богатство, разбросанное полицейскими по улице.

— Откуда ты узнала, что здесь происходит, Моизи?

— Таинственно, но просто.

(Может, позже она объяснит.)

IV

Отсутствие и часов, и будильника не устраняет моего беспокойства по поводу хода времени: скорее, оно усиливает его. Зимний свет, пропускаемый большим окном в черной стене — единственный здесь хранитель времени, и у Моизи я ловлю себя на том, что снова и снова смотрю на него, чтобы понять, который час, но окно сплошь покрыто изморозью, и свою функцию хранителя времени выполняет из рук вон плохо. Почему оно так замерзло, я не знаю — у Моизи нет никакого отопления, кроме моего жара, моего страха и ее спокойного живого присутствия.

Я боюсь, несмотря на буддистский покой Моизи. Я еще не примирился с уходом из существования — даже вместе с ней. Я пытаюсь завязать разговор, но ее ответы или неслышны, или односложны. Я знаю, что она предпочитает мое присутствие полному одиночеству за пределами мира рассудка (или безрассудства), но помалкивает, не находясь в состоянии ступора, а как будто ожидая приговора да или нет, и не хочет, чтобы мои попытки вовлечь ее в разговор отвлекли ее от этого пассивного ожидания. Она сидит на краешке кровати, как могло бы сидеть женское божество, и даже не глядит на замерзшее окно, совершенно не разделяя моего беспокойства по поводу хода времени.

Лэнс посоветовал бы мне заткнуться, но так как Лэнса давно уже нет — ни в этой комнате, ни в какой другой, его замечаний тоже давно уже нет, и я продолжаю выманивать Моизи из ее холодной тишины.

— Моизи?

— Да? Что на этот раз?

— Ты не поговоришь со мной? Мы сидим с тобой, как сидят чужие в зале ожидания на вокзале.

— А разве не так же сидят все, кто сидит все равно где и все равно с кем?

— Нет. Так никогда не бывало, когда Лэнс…

— Когда Лэнс, когда Лэнс, это как во времена рыцарей — так далеко от современной жизни.

— Я знаю, но я надеялся, что когда ты снова пустишь меня в свою комнату, мы будем хоть немного общаться — хотя бы знаками или взглядами, но ты сидишь, полностью погруженная в свои мысли, ты далека, как Гималаи для путешественника без паспорта или без средств передвижения.

— Хорошо, я прерву свое молчание и скажу тебе кое-что. В твоем характере после ухода Лэнса и появления твоего шныряющего кругом конского хвоста появилось что-то дешевое, такое немного уцененное. Должна тебе сказать, что у вас, писателей, людей с литературного факультета, слова, фразы, слоганы, лозунги замещают простые истинные чувства. Вставите пару слов в нужное, как, вам кажется, место, и уже считаете себя свободными от настоящих переживаний.

(До этого взрыва ее эмоций я не осознавал, что Моизи в своем импровизированном прозрачном платье не обнаруживала никаких телесных проявлений или умственного оживления, как будто у нее отсутствовали все признаки жизни: она дышала без звуков или видимых движений груди, а если ее веки трепетали, то незаметно. Теперь я понял, что мои чувства по сравнению с бурей ее эмоций могли показаться абсолютным спокойствием.)

— Это совсем на тебя не похоже.

Ее ответом был вульгаризм, который она никогда до этого не использовала, по крайней мере, при мне. Вульгаризмы как в словах, так и в действиях, казалось, находились за пределами сферы ее компетенции, они, казалось, принадлежали миру за дверью на Бликер-стрит, несмотря на признания, сделанные предыдущим вечером, по поводу «противоестественных отношений» с патроном «восьмидесяти семи лет в Белвью».

— Ебать вас, писак, в рот.

— Почему?

— Вы хоть когда-нибудь сбрасываете свои шкуры, свою крокодилову кожу, чтобы можно было увидеть вас самих, а не ваши умничанья: бла-бла-бла? Вы не видите жизни из-за ваших жизней, воняющих до небес. Можешь записать это в свою «голубую сойку».

— Моизи, я тебя не узнаю.

— Ты думал, я вся такая сложная, а я обыкновенный дикарь. Ты говоришь, я думаю — я ничего не думаю. Думать — значит размышлять, бороться с какими-то проблемами, а я этого не делаю. Что я делаю — так это рефлектирую, а рефлектировать — это знать то, что не содержит проблем, потому не имеет и решений — никаких — а только набор условий, нарушить которые может только время и смерть — окончательный предел времени, и не используй слово «семантика», не бросай в меня это ебаное слово, а то я буду знать, что ты похож на того ужасного рыжебородого профессора из Нью-Йоркского университета, который даже Мэри Маккарти[29] уронил, как раскаленный камень.

— По крайней мере, я буду знать предмет твоих рефлексий.

— Знать-то ты будешь, но, думаю, пожалеешь об этом. Я размышляла о том, что в этом городе старые карги встречаются на каждом шагу.

Вот так.

Моя природная хитрость подсказывала мне не заметить слово «карги», а что касается ее рефлектирования по поводу того, что их в городе огромное количество, то это было очень любопытно, потому что хотя сама Моизи была вне времени, назвать старой ее было никак нельзя.

— Что такое «карги», Моизи?

— Посмотри в словаре, — ответила она резко.

— Прекрасно, где словарь?

— Если он есть, то он…

Она показала на шкаф, встроенный в противоположную стену. В нем была собрана любопытная смесь всяких «находок» и прочего хлама, самым заметным из которого был «Кто есть кто» за 1952 год.

— Почему ты хранишь экземпляр за 1952 год? — спросил я ее.

— Потому что в 1952 году одна светская дама, которую я встретила случайно в Центральном парке, познакомилась со мной и захотела, чтобы я послужила ей моделью — она была портретистка-любительница, несчастная старуха без всякого таланта, но с многолетним академическим образованием, страдающая от злокачественной опухоли, на счет которой доктора врали ей, что у нее все в порядке, за исключением швов после последней операции. Ни к селу, ни к городу. Она на несколько недель приняла меня под крыло своего огромного богатства — это важная деталь — и однажды сказала мне: «Я хочу устроить прием в твою честь, нечто вроде дебюта, вот, посмотри эту книгу и выбери по ней тех гостей, кого бы ты хотела». И она дала мне этот «Кто есть кто» за 1952 год. Так случилось, что у меня была родственница по фамилии Коффин, которая обнаружилась и в этой книжке, но эта родственница страдала хронической меланхолией, она накупила на двести тысяч долларов бельгийских кружев во время особо сильного приступа меланхолии и никуда не убрала эти свои кружева — никто не смел к ним даже притронуться, за исключением тучи моли, которая почти полностью их съела. Я позвонила этой своей родственнице Коффин — оказалось, что ее состояние сейчас на стадии улучшения, и она приняла приглашение на прием по случаю дебюта. Я осмелилась также пригласить моих близких друзей — не из «Кто есть кто» за 1952 год, а из списков активистов подрывной деятельности и списков получающих социальную помощь. Родственница Коффин так и не оправилась от этого приема и леди с Парк-авеню — тоже, врача вызвали слишком поздно, и она умерла в лифте своего двухэтажного пентхауза. «Кто есть кто» за 1952 год я храню как память об ее кратком покровительстве, милый мой. Так, что ты там взял?

— Моизи, я нашел свечу и коробок спичек.

— Боже мой, какая радость. Это одна из моих любимых толстых ароматных свечей?

— Да, точно такая же, как вчерашняя, и новая.

Я поставил свечу на стол, «Кто есть кто» за 1952 год вернул в шкаф и сел рядом с Моизи. Она глубоко вздохнула, а потом сказала:

— Христос на кресте, распятый за грехи наши тяжкие, ты спрашиваешь: «Что такое карги?», как будто никогда не замечал их, стоящих согнутыми на крылечках в любую погоду, или выглядывающих из окон, чтобы глотнуть воздуха, или, в спальных районах, разве не проходил ты мимо них, когда они собираются поодиночке?

— «Собираются поодиночке» — это…

— Да, но они именно так и делают, здесь нет противоречия. Спальные районы кишат каргами, причем именно шастающими.

— Так, карги…

Мне кажется, что в этот момент я по вполне понятным причинам разочаровался в Моизи, потому что я сидел тут, как жрец в храме Сивиллы, с «голубой сойкой» и с карандашом в застывших от холода пальцах, ждал, что она очнется от своих безмолвных мечтаний с речью чистой, возвышающей душу природы, с изречениями оракулов такого уровня, о каком мечтал поэт Ките, когда писал об «огромных туманных символах высокого романтизма», а когда я спровоцировал ее на речь, она говорит не о чем-то вдохновенном или вдохновляющем, а о том, что я пишу теперь, точно, как могу, в своей последней записной книжке. Они сидела там, как Гарбо в роли Карениной или Дамы с камелиями, а потом выдала словесный аккомпанемент этому образу, такой же неуместный, как буффонада у Макса Штайнера. Я знаю, конечно, что предельные ситуации часто заставляют жертву опускаться, а не подниматься на новый уровень поведения. Я знаю также, что истинная природа поведения человека в экстремальных обстоятельствах может быть затемнена высказываниями — неадекватными, а то и вовсе несоответствующими страшной предельности ситуации, вроде той, что заключила Моизи в ее мир без рассудка.

— «О Гарри, ты мою похитил юность», — процитировал я одного барда[30].

В ответ она матерно выругалась (я предпочитаю не повторять), легко, но свирепо пожала плечами и отодвинулась от меня.

— Ты хотел, чтобы я говорила — и я говорю, и в этом нет ничего смешного, уверяю тебя, я так же серьезна, как непобедимо живущая актриса или самый великий нарцисс из всех когда-либо ведших дневники — Алима Наймз.

— Моизи, ты что, тоже заразилась гриппом, который я подхватил от Чарли?

— У меня иммунитет, — закричала она, да, она буквально закричала, — к заразам, подхваченным от всяких ганимедов.

— Но ты говоришь лихорадочно, как при высокой температуре.

— По-моему, я не говорю, я кричу.

— Да, ты кричишь, как еретичка на дыбе, которой так больно, что она…

— Отрекается, сознается, même chose[31].

— Тебя, наверное, волнуют планы на будущее.

— Ни в малейшей степени — мое время уже порвало финишную ленту. Ты знаешь, уровень моей жизни упал значительно ниже того, что называется «сводить концы с концами», что и в прошлом мне едва-едва удавалось делать, за исключением того месяца, когда я позировала и дебютировала для несчастной мисс «Кто-есть-кто» из парка. Предполагаю, что Френсис Скотт Фицджеральд обнаружил бы большую и мистическую разницу между очень богатой каргой и бедной каргой, но когда я вспоминаю эту старую леди с Парк-авеню — осаждаемую родственниками, тратящую свое время на живопись — без видения — или заполняющую огромные альбомы вырезками о своем идоле сенаторе Джозефе Маккарти и его крестовом походе против проникновения радикалов, на визиты в «Колонию» на обеды, которые она не переваривала и от которых ее выворачивало уже после пары кусочков, несмотря на несравненное качество пищи 1952 года, нет, старая карга — это старая карга, богатство или бедность — для ее отчаяния это все равно, за тем, может быть, исключением, что те, кто сидит на зимних крылечках с ногами, обмотанными грязными тряпками, счастливее, потому что физические страдания отвлекают от их состояния. Но в спальном районе, где я жила до Бликер-стрит, карги просто кишели, все одного цвета и роста — с камуфляжными целями, я думаю, все одной рукой держатся за стену, а другой сжимают палку или трость, и мне не доводилось видеть у них книг, а иногда они тащат с собой бумажную сумку, полную отбросов, которые собирают на улицах, они прижимают ее к себе той рукой, в которой держат палку, и все они — серенькие, какие-то невыразительно серенькие — одежда, лицо, руки, все одного серого цвета — камуфляж от смерти, наверное. Инстинкт толкает их на улицу, хитрость ведет обратно, и ряды их тают, как тают колонны ветеранов давно прошедших войн на парадах в День Поминовения. Но другие немедленно встают на их место. Появляются новые старые карги. Они никогда не смотрят на тебя, потому что не хотят, чтобы их замечали, и никогда не носят с собой книг, потому что не хотят кричать или поднимать руку для защиты, если книгу у них выхватят.

Пауза. Потом:

— Недавно я узнала, что моя мать превратилась в старую каргу.

Теперь я хотя бы понял, почему она начала этот разговор.

— Откуда у тебя эта информация, Моизи?

— Это было в послании, подсунутом мне под дверь. Это было длинное письмо от моей старой подруги, которая сообщала мне, что моя мать превратилась не просто в старую каргу, а в помоечную старую каргу. Она потрошит телефоны-автоматы из-за нескольких монет, на которые может позволить себе дешевый обед. Подруга упрекает меня за это. Она говорит, что моя мать ближе к вечеру выходит из своей холодной меблированной комнаты, одной рукой держась за стену, а другой сжимая палку. Она отказывается смотреть в паза этой подруге или отвечать на ее приветствия. Она обходит пять-шесть кварталов по соседству, забирается в телефонные будки и дергает за рычажок в надежде, что выпадет пара монеток, чтобы потом съесть в грязной забегаловке обед, по качеству хуже, чем в автоматическом кафе в Сохо, и эта моя подруга утверждает, что это она платит за квартиру моей матери, и сурово упрекает меня в том, что я бросила свою мать на произвол судьбы. Как если бы я что-то могла сделать — в моей-то ситуации. Эта подруга предлагает перевезти мою мать на Бликер-стрит, или мне вернуться в тот район и о ней заботиться. Как заботиться? На какие средства? Тут и обсуждать нечего. Это все, предел, и сделать ничего нельзя — она меня едва помнит, и как мне ее вынести, когда она впала в состояние помоечницы-побирашки? Как будто…

— Что?

— Она когда-нибудь могла терпеть меня или я могла терпеть ее. Когда я занялась живописью, она сказала, что мой удел — проституция, или сумасшествие, или то и другое вместе, и бросила в меня чемоданом, и велела выметаться на улицу. Так я и попала на Бликер.

Ее серые волосы потемнели, как бы отражая наступление темноты, и она снова погрузилась в молчание, за что я был ей почти благодарен. Мне никогда не доводилось слышать, чтобы она говорила так горько, и если не трагически то с большой долей чувства, и о собственной матери, все равно, любимой или жалкой. Не далее как накануне вечером я был еще так молод, что мог прослезиться, а теперь моя юность со всеми своими чувствами прошла, и я был счастлив, что в комнате не было зеркала, а то если бы я посмотрел в него, оно отразило бы лицо на сто лет старше, пригодное только для того, чтобы снимать его для роли Далай-ламы или Дориана Грея в конце его преображения из портрета в саморазрушившуюся плоть.

Думаю, где-нибудь в потаенном уголке моего сердца таится типичное южное чувство к матерям — нечто среднее между сентиментальностью и ощущением непостижимо страшной, но никогда не перерезаемой пуповины, не просто остающейся не перерезанной, а натягивающейся со временем все сильнее и сильнее, и бесстрастный — нет, это не то слово, которое имею в виду — горячий репортажный стиль рассказа Моизи о падении ее матери, напомнивший мне «Хладнокровное убийство» Трумэна Капоте, заставил меня почувствовать, что рядом со мной не та Моизи, которую я знал раньше.

Мягкость ушла от нее, как уходит запах засохших цветов, и даже ее классическая красота в этом прозрачном платье приобрела подозрительный налет искусственности.

Она, казалось, не заметила моей шоковой реакции, но когда продолжила свою речь, тон ее значительно смягчился.

— Видишь ли, сейчас я убеждена, что Моппет мертва.

— Моппет —…

— Нет, нет Моппет уже была мертва.

— «Моппет» — это голливудское словечко, обозначающее ребенка на экране?

— Да, если речь идет о Темпл или О’Брайен, но если речь идет о Моппет, то это была не девочка-звезда, а старая собачья карга, собака, остававшаяся единственной связующей нитью между мною и матерью.

— Ты никогда раньше не говорила об этой Моппет.

— Я упомянула ее сейчас, потому что знаю, что ее давно нет — еще до того, как я покинула квартиру в своем спальном районе, Моппет превратилась в каргу, в помоечную каргу. У нее был ненасытным аппетит, ее нельзя было провести мимо уличной урны с мусором, ее хорошо кормили дома, но она все равно была неестественно голодной, и когда ее водили на прогулку, она могла забыть помочиться — так она стремилась к мусорным урнам, ее невозможно было оттащить от них, она упиралась со сверхъестественной силой, если ее оттаскивали от урны, и — о Господи, то, как она смотрела своими большими карими глазами сквозь космы грязной седой шерсти, извини, я сейчас заплачу — но сердце могло разорваться, такой был гигантский аппетиту этой крошечной собачонки, размером не больше, чем увеличенное насекомое. И мне так хотелось позволить ей по часу проводить у каждой урны с мусором, но, видишь ли, ее пищеварение позволяло ей есть только небольшими дозами. Я водила ее к ветеринару, и он сказал мне, что она такая голодная, по всей видимости, из-за того, что ее пищеварительная система больше не способна усваивать еду, милый мой. И если я плачу, потому что я плачу, так это потому, что Моппет ушла, и мама…

Она остановилась или голос ей отказал.

— Я понял, Моизи. Ты расстроилась, потому что твоя мать стала как эта Моппет.

— Да, точно, как она посмела?

— Ты немного неблагоразумна, Моизи.

— Полностью, а почему бы и нет, chez moi и entre nous[32]?

— Прошло, наверное, уже больше пятнадцати лет, как ты покинула свой спальный район, и это правда, что ты покинула его, потому что твоя мать бросила в тебя каким-то чемоданом?

— О Господи, — сказала Моизи, — ну о чем ты говоришь, моя мать бросила в меня чемоданом? Это последнее, что могло прийти ей в голову, дорогой мой. Наоборот, она пыталась встать в дверях, когда я ей сказала, что ухожу навсегда. Она стояла в дверях, руки в стороны, как Иисус на кресте, но мною овладела сверхчеловеческая сила, я распахнула дверь, и она упала на пол, а Моппет пыталась убежать за мной на улицу.

Снова ее голос стал неслышимым. Я боялся посмотреть на нее — в комнате стало так холодно.

В конце концов я взял ее за руку.

— Ты знаешь, тут есть параллель между моим отъездом из Телмы и моим собственным бегством от матери на Западной Одиннадцатой улице, когда она упала, и ее арестовали, как пьяную.

— Точно, параллель, и поэтому ты здесь, и я здесь, в этой заледеневшей комнате. Мы с тобой — пара чудовищ, схожих в чем-то друг с другом. Хотя есть и разница. У тебя всегда были альтернативы, одну из которых ты выбирал. Думаю, ты здесь долго не задержишься.

— Ты планируешь выселить меня?

— Ну конечно, нет. Я бы тебя никогда не выселила. Но я знаю твою натуру. Ты находишься под влиянием Марса при восходящей Венере. Знаки предвещают, что ты добровольно переселишься во внешний мир.

— Моизи, это только твои предположения, а вовсе не мое намерение.

— Может, не в этот раз, но будут и другие времена. И другие люди. Твоя природа…

— Что?

— Мимолетна, ты мимолетен по природе. И бесконечно переменчив, как змея Нила, дитя мое.

(Я в тот момент взял «голубую сойку» и начал туда все это записывать. И все, что было до этого. Я не знаю, сколько времени это заняло у меня, но когда я закончил писать, в комнате стало еще холоднее и еще темнее. Вы знаете, мне самому не очень ясно, какая часть этой истории записана в «голубых сойках», какая — на картонках из прачечной, и какая — на письмах с отказами и на конвертах от них, но написано уже действительно много, так много, что я с трудом верю, что из этого может получиться нечто, определяемое как «упорядоченная анархия» — это та отвратительная фраза, которой мне, кажется, не избежать.)

Моизи снова говорит:

— Думаю, мне очень скоро придется завести животное для компании.

— Да?

— Да. В конце концов, каждому нужна какая-нибудь компания.

— Это значит, что я — не компания?

— Только временная. Не заставляй меня повторять мой совершенно точный анализ твоей природы.

Ее голос звучал несколько визгливо, почти сварливо, что напомнило мне о том, как мало мы должны доверяться широко распространенной идее, что люди в одной лодке — обязательно добрые партнеры по плаванию. Или что делить хлеб отчаяния, умирать от одной и той же неизлечимой болезни в компании себе подобных должно доставлять некоторый душевный комфорт. Или она…

Я хотел начать писать «снова играет», но разве она намеренно когда-нибудь изображала из себя что-нибудь, кроме Моизи, которую нельзя изображать, потому что она и есть она. Вопросительный знак тут вовсе не нужен.

— Ничто в мире не идеально, Мо.

— Как ты смеешь сокращать мое имя до Мо. Что ты себе позволяешь, ты, маленький распутный — тьфу!

Да, она сказала «тьфу», это уже несовременное выражение неудовольствия, настолько неподобающее ее словарю — Моизи, по-своему, личность совершенно «сегодняшняя». А то, как она сказала, заставило меня использовать презренный знак пунктуации, который, как мне казалось, не появлялся в этих хрониках до этого — то есть, до того — момента.

— Ничто не идеально в твоем мире, но мой мир сейчас более упрощен. Упрощение — это предельная стадия. Да, я не сказала тебе, что моя подруга вложила в письмо фотографию моей матери, выходящей из своей квартиры для обхода окрестных телефонов, и без Моппет. Вот она, посмотри, и перевари это, если можешь. Я не смогла. Она выглядит, как мумия, которую только что достали из саркофага, а в юности она…

Я посмотрел на фотографию, и не смог себе представить мать Моизи в юности.

— В юности моя мать обладала несравненной красотой, или ее иллюзией, что еще выше. Когда-то, молодой, она мечтала о сценической карьере, но надежды сбились с пути, как и ее планы, и так далее.

— Она когда-нибудь выходила на сцену?

— Да, это так же точно, как то, что актриса Инвикта появляется на сцене регулярно, как комета, которая, как утверждают астрономы, возникает на небе через промежутки времени, столь же предсказуемые, как если бы небо было большими часами. Что, может быть, и так. Правда, от этой мысли можно содрогнуться?

— Да, Моизи, небо, когда я смотрел на него прошлой ночью с крыши склада, вызвало во мне лихорадку. Это было противоположностью компании.

Она, по всей видимости, услышала только слово «компания».

— Я рада, что ты согласен, что мне нужно животное для компании, но оно должно быть сообразительным. Ему придется шарить по помойкам, потому что я не могу обеспечить ни одну живую душу в мире, а у животных есть души.

— Как насчет кошки?

— Что насчет кошки?

— Я обнаружил, что на складе полно кошек, и, наверное, котят, а также крыс. Я вечером могу вернуться туда и набрать тебе полную сумку котят, ты можешь выбрать, и остальных я верну, если ты не захочешь всех.

— Одного мне хватит, — сказала Моизи, — но отбери его для меня тщательно.

— Я могу отобрать его по цвету и размеру, но я не смогу сказать, сообразительный он или нет.

— Он должен уметь шарить по помойкам.

— Я думаю, это умение врожденное, оно в крови у большинства кошек.

— Хорошо, тогда давай посмотрим — сейчас конец января, и если ты принесешь мне котенка, на него будет оказывать влияние…

Внезапно она начала двигаться судорожно, и я схватил лопаточку для прижимания языка, думая, что у нее начинается припадок.

— Бога ради, не надо, — выкрикнула она, когда я прижал деревянную ложку к ее рту. — У меня не приступ, ты же видишь — я не работаю, потому что мне нечем работать. Просто в мире без рассудка все замерзло, как горы в Гренландии.

— Я уверен, что станет теплее — до того, как станет еще холоднее.

— Потому что холоднее не бывает.

— Нет, потому что у тебя будет теплая компаньонша — кошечка со склада.

— Ты так говоришь, что мне приходится поверить тебе.

— Я никогда не лгал тебе, Моизи.

(Я в тот момент взял «голубую сойку» и начал в нее все это записывать.)

— Умирающим все лгут.

— Живые, может быть, и склонны лгать умирающим, но умирающие умирающим не лгут.

— Попытайся остаться здравомыслящим. Мы должны попытаться остаться здравомыслящими.

Моизи подняла длинную, хрупкую руку к моему лицу.

— Милый, у тебя щека колется, тебе надо побриться — нельзя пренебрегать своей внешностью, даже здесь.

— Я не взял с собой бритву.

— У меня когда-то была бритва, чтобы сбривать волосы на лобке, — заметила она мечтательно. — Ты знаешь, ко входу в свою вагину я отношусь с некоторым тщеславием, и всегда старалась, чтобы там не было волос — как у девочки. Меня никогда не ебали, ты знаешь, только в рот — не из-за отвращения к мужскому органу и не из-за пуританской стеснительности, а потому что у меня воинствующее отношение к самой большой мировой проблеме за пределами этой комнаты, каковой является переизбыток населения, увеличивающегося на два миллиона в год только в этой стране, и на миллиард, наверное, если брать всех.

— А мне всегда это нравилось.

— Переизбыток народа?

— Нет, нет, твое вагинальное отверстие!

— Но бритва заржавела. Я больше не брею волосы на лобке.

— Но волосы на твоем лобке такие светлые и пушистые, что твой нетронутый вход прекрасно виден, даже когда ноги не раздвинуты.

— Так, хватит про мою вагину, — сказала она. — Но тебя с бородой я не представляю.

— Я тоже, но мне пришлось бежать сломя голову без…

— Без всего, что тебе нужно для жизни, кроме себя самого, и я бы сказала, что так для тебя гораздо лучше.

— Но в постели было так тепло от его жара. Я не обижаюсь на него, хотя знаю, что вторая любовь моей жизни была созданием со своими собственными заблуждениями.

Она вздохнула:

— В моей жизни сейчас так мало времени для друзей, еще меньше для знакомых, а для врагов его нет совсем.

(Если я останусь тут, вместе со складской кошкой, и если так будет продолжаться еще хотя бы месяц, я, наверное, начну писать «молвила Моизи», вместо «Моизи сказала». У меня такое чувство, что по мере развития ее склонности к словесной магии, она начала «молвить», а не говорить, как ворон у Эдгара По: я не помню другого поэта, который бы использовал слово «молвить» вместо «говорить», и себя я поймал сейчас на том, что сам начинаю блуждать мыслями вокруг того, что писали о По и что я читал. Я помню, как писали, что он за всю жизнь никого не любил, кроме сестры и своих фантазий, таких как Ленора, Аннабель Ли и Елена в оконной нише, которая вела в бой тысячу кораблей, и, наверное, никогда не испражнялась. И еще я помню, что он умер в Балтиморе в день выборов, или свалился в этот день и вознесся (цитирую) «высоко над смертной грустью и бессмертною работой» (конец цитаты). А потом мои мысли перетекли на прекрасного седого поэта Уитмена — он, по всей видимости, боялся, но тем не менее осмелился праздновать нашу любовь и наши вечнозеленые дубы Луизианы, где как он заявлял, у него была женщина и нелегальный отпрыск, но ученым так и не удалось доказать ни того, ни другого, и так он и остался с возчиком из Вашингтона и прекрасными ранеными юношами, которых он лечил и за которыми ухаживал в госпиталях гражданской войны. И его стихотворение «Каламус», шокировавшее чувствительного южанина Ланира[33], описавшего поэзию Уитмена как «варварский вой над крышами мира» — хотя почему бы и не повыть варварски над крышами мира вместо того, чтобы играть на флейте в Филадельфии, мистер Сидней Ланир? Я люблю, впрочем, и вас болота Глинна — точно такие, как вы их описали, и у вас есть прекрасная строчка о том, что широта горизонта — как широта души хорошего человека.)

Она снова говорит о кошке-компаньонке.

— Преимущество кошки со склада в том, что когда она голодна, она не будет смотреть на меня…

— Чтобы ты покормила ее — нет, не будет.

— Если только не вырастет очень большая и не проголодается так, что будет смотреть на мои босые ноги и голые руки как на еду.

Я засмеялся и подумал какой все-таки сильный юмор в ее мрачных мыслях. Моизи всегда жаловалась на недостаток у нее юмора, который — без которого — ей бы не выжить в ее «комнате».

— Моизи, ты просила быть здравомыслящими так давай будем.

— Я и пытаюсь мыслить здраво. Я слышала или читала об отшельниках, поселившихся вместе с животными, которые потом съедали этих отшельников, не способных обеспечить их ничем съестным, кроме как собственной плотью — живой или мертвой. Такой конец моего существования был бы скандалом, который стер бы всякую память о моих работах. И поэтому я хочу, чтобы ты пообещал мне, что если эта обещанная мне кошечка-компаньонша должна здесь жить — если уж ничего лучшего придумать нельзя — ты будешь время от времени забегать, после того, как найдешь свою третью любовь, и что ты напомнишь мне в подходящее время найти для кошки новый дом — нет, мне его не найти, тебе придется забрать ее к себе домой вместе с твоею новой любовью.

— И когда настанет это время?

— Когда ты посетишь меня и обнаружишь, что я не способна надлежащим образом ухаживать за моей кошкой.

— Хорошо, я обещаю.

Внешне наши чувства успокоились, в глубине продолжали бурлить. Мы говорили, просто чтобы говорить о чем-нибудь — такой легкомысленный вид разговора, который начинается, когда любые рассуждения должны служить лишь одной цели — отодвинуть отчаяние, хоть на какое-то время.

Но это время уже бежит вовсю. Наступила тишина — если не считать стука зубов — и она продолжалась, пока я не заметил, что свеча, поставленная на бледно-голубое блюдечко, не зажжена, и сказал:

— Моизи, свеча — ты не зажгла ее.

— О, Спаситель милостивый, действительно, не зажгла, извини, малыш, я сейчас зажгу.

Мы оба глубоко и облегченно вздохнули, когда она зажгла ароматическую свечу на блюдечке, и чудо мерцанья и нежный ток ее аромата дали нам обоим, как мне показалось, ощущение благословения, полученного от старого благочестивого священника.

Под этими чарами мы сидели, как загипнотизированные. Когда она снова заговорила, то речь шла о листке гостиничной бумаги, который она подобрала на улице среди прочего литературного богатства.

— Это не твой почерк.

Я забрал у нее листок и увидел, что на нем стоит название отеля в центральной части города, и тут до меня дошло, что это тот листок, на котором всеми заброшенный драматург прошлой ночью начал писать, когда я оставил его одного, поднявшись на крышу.

Под названием отеля и его каббалистическим логотипом шли пять строф слегка зарифмованных стихов, прочитать которые было бы невозможно, если бы они не были написаны такими крупными заглавными буквами. Стихотворение было озаглавлено «Глаз циклопа», и под ним стояла подпись этого драматурга-реликта и вчерашнее число.

— Перепиши его к себе в «голубую сойку», — сказала Моизи.

Поскольку я был не больше впечатлен стихотворением, чем его автором, мне не хотелось занимать место в моей последней «голубой сойке», но Моизи не просила — она приказывала.

Будучи ее гостем, обитателем ее мира, я чувствовал, что должен подчиниться, и поэтому переписал его — маленькими, но читаемыми буквами — в свою записную книжку: оно тут, но по-моему, быть тут не должно:

ГЛАЗ ЦИКЛОПА

Глаз единственный во лбу,

Глаз больной, который видит

Только так, как хочет сам

И как хочет — ненавидит.

И себе угрозу видя

В теплом солнце, в свете ярком,

Сердцу даст сигнал тревоги,

Замахнется для удара.

Ближе к ночи все, кто рядом,

Исчезают, умирают:

Глаз, все полон прежним страхом,

В пустоту себя вперяет.

И пока играют в серых

Сумерках златые горны,

Внутрь с неприязнью глупой

Повернется глаз Циклопа —

Где, любя и ненавидя,

Ему сердце возвращает

Взгляд, горящий лисьей злобой, —

И во тьме все пропадает…

— Ну как? — спросила Моизи, очевидно, желая знать мое мнение.

— Я не чувствую запаха бессмертия в этих виршах, — ответил я, пожав плечами.

— Бог с ними, стихами — кто он?

— Чужак, захватчик, навязчивый человек, который пробыл со мной часть прошлой ночи.

— Расскажи мне о нем.

— О нем нечего особенно рассказывать — разве то, что он пытался уговорить меня отправиться с ним в заграничное путешествие.

— И это приглашение, как тебе кажется, ты отклонил, но на самом деле принял.

— Чепуха, потому что я не только отклонил его, но и оставил его одного у BON AMI, где он и нацарапал эти вирши.

— Твое безразличие тем удивительнее, что этот человек — ты сам, только постаревший!

— Будь здравомыслящей, Моизи.

— А что я еще делаю, по-твоему, раз уж я исповедовалась тебе в вещах, столь ужасно здравых, сколь это можно представить себе в этом мире, раз уж ты вернулся в него.

— И я записал твои исповеди, точно, как мог, в моей последней «голубой сойке».

— Иногда ты просто испытываешь пределы моего терпения своим карандашом и записной книжкой. Я все-таки частное лицо. Ты не оставлял меня в покое. Ты заставлял меня говорить — и я говорила, ради тебя. Ты что думаешь, мне легко говорить о моей матери и о постаревшей Моппет, как о помоечных старых каргах. Ты думал, я хочу, чтобы меня записывали, Бог знает с какими искажениями и с какой вульгарностью, для передачи всем этим безразличным или злоязычным — нет, ты видишь, ты довел меня до бешенства, когда мне нужно спокойно готовиться к —…

— Моизи, только не говори, к чему.

— К увековечению в твоей «голубой сойке», как тебе хотелось бы в глубине души?

Она вскочила, дрожа, и выкрикнула:

— Ебать вас, писак, в рот. Все вы — отвратительные чудовища собственного эго, за одним исключением.

Она не назвала исключение, но думаю, что это была писательница Джейн Боулз[34], жена человека по имени Пол[35], потому что «Полное собрание сочинений» мисс Боулз — единственный образец литературы, хранящийся во встроенном шкафу для ее находок и прочего хлама.

— Полное собрание, и поэтому она умерла, чтобы тем удовлетворить своих издателей, не зная и не подозревая, что в своем страдании она вырвала правду из этого мира.

Она откинулась на кровати, но не для того, чтобы замолчать, чего бы мне теперь хотелось.

— А теперь, — продолжала она, — вернемся к поэту, с которым ты встретился прошлой ночью.

— Он, по-моему, драматург, пытающийся вернуться в «Трак и Вохауз».

— Избегай его, он не для тебя. Его одиночество делает его чудовищем, которое разрушит тебя точно так же, как твое безразличие разрушило бы его.

— Каждому видно, что я не преследую его так, как терьер преследует енота, в чьи шкуры этот реликт был закутан.

— Да, одет он подходяще для поспешного бегства — в звериные шкуры. Что-то в твоем описании заставляет меня думать, что я его знаю.

— Он говорил, что был здесь однажды, и интересовался твоим здоровьем.

— Оно лучше, чем его, как физическое, так и психическое — по крайней мере в этом я могу его заверить. Он превосходит меня только в самопознании, что прекрасно показано в этом — иначе ставшим бы посредственным — стихотворении, написанном твоим будущим почерком.

В этом месте она прижалась к стене, словно для защиты, и заворчала, как зверь, осажденный сворой охотничьих собак.

— Чудовища одиночества не получают и не предлагают милосердия. Они идут страшным путем, как еретики времен испанской инквизиции, и тянут за собой всех, кого могут удержать при себе. Они не святые, но только святые могут выносить их. Ты говоришь, он тебе что-то предлагал?

— Да, он дважды предлагал мне совершить вместе с ним заграничное путешествие, и я дважды отказал ему.

— У тебя очень мало возможностей спастись. Что может быть хуже, чем жить со своим будущим?

— Я не имею отношения к театру, Моизи, думаю, ты это знаешь.

— Я могла бы сказать, что тебя тянет луда, Господь да поможет тебе, милый. Что случилось с его предыдущим компаньоном?

И тогда я рассказал ей о леди с пиратской ухмылкой — в то же время великой леди — и что она умерла от цирроза и эмфиземы со всякими осложнениями.

— Если ты записал все это в «голубую сойку» — вычеркни. Чудовище призналось в убийстве и в любви — вырви это или вычеркни как можно скорее, такое нельзя записывать, особенно если оно существует в твоем собственном будущем.

— Моизи, я пришел сюда в надежде, что ты будешь высказывать мудрые и прекрасные мысли, а вместо этого ты наполняешь мою последнюю «голубую сойку» бредом и глупостями.

— Ты заставил меня говорить — и я говорю, и если говорю не то, что ты хотел, все, что я могу дать тебе — это временное укрытие от мира рассудка, в который ты вернешься со своею любовью номер три, шаги которой, как я слышу, уже близко.

От ее молчания на какое-то время содрогнулось пространство ее мира.

— Ну?

Я отступил от вызова этого слова к заиндевевшему окну, при мерцающем свете свечи переливающемуся разноцветными огоньками. Горящая свеча всегда умиротворяет — это самый лучший свет для восстановления расстроенных мыслей и молчания, нарушенного высказыванием безобразных вещей, это прекрасный свет для любви, пока не задуешь его перед отходом ко сну.

Мне бы хотелось погружаться и дальше в волшебный мир света свечи, отражаемого стеклом, помещенным между ним и сгущающимися зимними сумерками: лучший свет для смерти.

Но Моизи повторила вызов своего «Ну?».

Я отвернулся от окна, как будто меня повернули силой, и увидел, что ее голова тоже поворачивается на длинной не имеющей возраста шее. Бледность ее прошла, глаза сверкали. Я понял, что сейчас она заговорит тем языком ангелов, той блестящей, возвышающей речью, для которой я и держал тут «голубую сойку».

— Держи! — она швырнула в меня записную книжку, потом карандаш, и я поймал их так же ловко, как защитник в бейсболе: к счастью, потому что она встала и отошла в центр комнаты, и стояла там, как на подиуме со знаменами за ее спиной.

— Пространства все меньше, населения все больше! Неудержимое размножение, все новые и новые животы, для которых все меньше еды, реки и моря высыхают, они загрязнены выше меры, морские водоросли и одноклеточные погибают от грязи, это огромная подводная катастрофа, потому что планктон производит кислород. И руки младенцев превращаются в клешни у высохших грудей их матерей, и нет креста на дверях, оберегающего от голодной смерти. А великие церкви, называемые вероисповеданиями, не призывают положить предел размножению, и делают из креста каббалистические знаки вроде свастики — на востоке, на западе — везде. Ничто не свято, кроме святости милосердно нерожденных в мир рассудка, где жить — значит какое-то время хватать и рвать, а потом умереть с пустыми руками и с пустым сердцем. О погибающий мир, я не могу оттолкнуть тебя достаточно далеко от себя!

(Движением в стиле Марты Грэхем она сменила позу. Ее правая рука коснулась лона, которое отвергло свою детородную силу, проклятую ею, как пагубную и вредную, и оно приобрело красоту едва распустившегося цветка; другой рукой она сделала элегантное движение, напоминавшее движение жонглера на проволоке, жест опасного равновесия без осознания опасности.)

— Я знаю, что несколько дней назад красивый акробат, блондин, исполнил танец на проволоке, самовольно протянутой им между двумя самыми высокими зданиями Манхэттена — он станцевал метафору, свой вызов смерти, грациозно, как бы превознося ее, между двумя высочайшими башнями, называемыми башнями Мирового торгового центра, высоко над смертью этого города в городе, где дышать — значит медленно засорять и сжигать свои легкие. Ему, конечно, аплодировали, но никто не понял, что этим он хотел выразить именно это.

(Балансирующая рука присоединилась к первой, образовав чашу вокруг ее лона.)

— Бросить вызов смерти — лучше, чем оплодотворять семена будущих голодных миллиардов. И разве не правда, что международные силы миротворцев бесцельно и безрезультатно мечутся между воюющими расами и народами, пока политики — бла-бла-бла, хоть то, хоть это — бла-бла-бла, — им напишут, они и читают — и эти бла-бла-бла подписываются, меморандумы рассылаются — все говорится и подписывается, кроме соглашения по единственно необходимой вещи — что семя нужно отсасывать или что анус нужно провозгласить единственно разрешенным отверстием тела, и только иногда, конечно —…

(Закончив говорить — с усталой улыбкой истинно верующего, спокойно умирающего после отпущения грехов, — она повернулась к своей кровати.)

— …немного… вазелина…

Она села на кровать.

— Я что-то говорила?

— Да, довольно много.

— И что я сказала, малыш?

— Сейчас я не могу тебе сказать, но потом зачитаю из «голубой сойки».

— Тебе не кажется, что в тебе есть что-то распутное, дорогой мой?

(На этот раз она сказала это не более жестко, чем вы заметили бы другу, что он, по всей видимости, простудился.)

После этого последовала небольшая пауза, а потом, очень тихо и печально, она запела парафраз старой песни, вставив в нее новые, ужасные слова.

— Горячая ночка всех ждет в Лейкхерсте, Нью-Джерси, когда там приземлится «Гинденбург»…

— Моизи, подойди к окну, посмотри, как пламя свечи отражается в инее, это тоже метафора.

Ее ответом стал сдавленный звук. Я быстро повернулся в ее сторону и увидел, что на этот раз у нее начался припадок. Я схватил деревянную лопаточку, чтобы прижать ей язык. Ее глаза вращались в своих орбитах, как серые вертушки, потом они закатились под верхнее веко, а из ее судорожно подергивающегося рта потекла слюна и раздалось бессознательное протяжное «Ааааа», и я понял, что это она ненадолго провалилась в сон. Я коснулся ее маленьких красивых грудей, чтобы убедиться, что в них есть жизнь. А потом я воспользовался интерлюдией ее забытья, чтобы все записать в «голубую сойку».

У меня возникли смешанные чувства по поводу ее тирады. Я не сомневался, что она была высказана вполне серьезно, поскольку за нею последовал припадок и потеря сил, но одновременно все это напомнило мне театральный занавес, упавший после завершающей вспышки монологов. Фальшиво? — нет, но как-то слишком продумано и поставлено.

Я записывал это со всей возможной тщательностью, когда она очнулась ото сна и тихим далеким голосом сказала мне:

— Ну хорошо, что случилось, я взорвала это?

— Если честно…

— То что?

— Если ты имеешь в виду свое хладнокровие, то я бы сказал, что да.

— Прекрасно, я чувствую себя намного лучше после…

— Часа отдыха?

— После забвения матери, Моппет, и любой — каждой — помоечной карги, ах, если бы только у меня было чем писать. Краски и холст — моя milieu[36], а не слова, и не безумные высказывания. Ты знаешь, если бы кровь не была красной, а моя палитра — холодной, я бы перерезала тебе глотку и пальцем стала бы рисовать твоей кровью на стенах комнаты.

— Моизи, ты дикарь.

— Как и ты, и все остающиеся честными.

— В будущем больше ничего не будет напечатано и нарисовано.

— Правильно, как дождь в засуху.

— Давай повернемся к этому лицом, а не…

— Уклончивой спиной. Согласна, d’accord[37], но —…

Что там она хотела возразить, осталось мне неизвестным, потому что ее речь была прервана тяжелыми ударами в дверь на Бликер-стрит. Она, правда, как будто не слышала их… Я, тем не менее, слышал, и очень отчетливо, и даже набрался смелости, встал и побежал по длинному-длинному заледеневшему коридору к…

Удары в дверь были актом Божественного провидения, явленного в форме тяжелой посылки, оставленной у дверей Моизи, и этот акт был настолько Божественно провидческий, что я подумал, что он оправдывает все мои многочисленные ссылки на Бога по ходу всей моей писанины, и по этому поводу я даже завершаю это предложение этим униженным знаком пунктуации — восклицательным знаком, но, поскольку я его упомянул, то теперь могу и опустить ради экономии.

Конечно, я не собирался вас смущать. Акт Божественного провидения — доставка посылки к дверям Моизи — был актом, или акцией, сотрудничества вполне живой актрисы Инвикты и Тони Смита из Хантер-колледжа и Саут-Оринджа, а возможно, еще и Службы знаменитостей.

В качестве посредника или антрепренера — называйте, как хотите — но актрисе Инвикте удалось феноменально быстро доставить просьбу Моизи Смитам в Саут-Ориндж, учитывая бурный водоворот общественной жизни верхних классов Манхэттена, в который она втянута, и ее эмоциональную вовлеченность в розыски Большого Лота.

Все необходимое для живописи было доставлено чрезвычайно быстрым посланником — ни удаляющихся шагов, ни звука автомашины слышно не было. В посылке было тщательно подобранное количество тюбиков краски, кисти для широких мазков и кисточки для тончайших касаний, натянутые холсты самых разных размеров, баночка лака, большие бутылки с льняным маслом и пиненом, кастрюля креветок под соусом карри, а кроме всего этого — еще и сопроводительное послание, написанное неровным почерком, в котором было указано, что когда магазины откроются, поставка продолжится, и продукты будут доставляться к дверям Моизи каждый понедельник — до тех пор, пока она не будет готова взять на себя труд провести небольшую выставку в Хантер-колледже для самых избранных гостей.

Было очевидно, что актриса Инвикта упомянула и инцидент со свистяще-шипящей Фигнер, потому что в письме был постскриптум следующего содержания: «Если Фигнер будет мешать выставке, ее шипящий язык будет вырван калеными щипцами».

Сразу же после этого события у Моизи случился еще один припадок, и я снова на кровати прижимал ей язык грязной деревянной лопаточкой.

Она пришла в себя со вздохом и улыбкой — и с одним из изречений, достойных оракулов и прорицателей, ради которых я и держу у нее «голубые сойки».

— Я глубоко опечалена необходимостью отклонить их приглашение присоединиться к Симбиотической Армии Освобождения в качестве товарища их фельдмаршала. Пожалуйста, соединись с ними вместо меня и объясни, что их лестное предложение прибыло с опозданием на один день, но я надеюсь, что Бог и время позволят мне использовать новые краски и кисти из Саут-Оринджа, штат Нью-Джерси, для попытки создания холста, который они могут использовать в качестве анархистской эмблемы, предвидя, что мой неизбежно окольный стиль работы еще не набрал достаточно силы. Да, и скажи, что мне нужно немного подождать, пока я не забуду их эмблему со змеями, так как я недавно…

Тут она выдохлась, но упоминание змей и «недавно» прояснило мне, что она вчера вечером даже не заметила спектакля Фигнер.

А что касается ее знания о Симбиотической Армии Освобождения и ее фельдмаршале, то все, что я могу сказать: сумасшествие — род провидчества, поскольку она давно уже не впускает в свою комнату никакие статьи из средств массовой информации.

* * *

Только что она прервала мои записи в «голубой сойке», приблизившись ко мне на коленях с влажной тряпкой, обратившись ко мне «mon petit capitain»[38] и начав обмывать мои ноги теплой водой. А теперь она, наклонившись, вытирает их своими длинными распущенными волосами.

Мне пришлось проявить твердость.

— Прекрати эти дурачества, дорогая, и ступай работать над своей анархистской эмблемой.

— Слушаюсь, mon petit capitain, — прошептала она.

Я помог ей встать, и тут она сделала жест в направлении холста на подрамнике, и, к моему удивлению — там уже была начата ее работа над дизайном эмблемы, которая должна заменить змей, в ее «окольном» стиле, но с мазками оранжевого, розового и красного.

Это, наверное, было непрямым намеком на художника, уже зараженного духом революции, но ждущего только Бога и нужное время.

Я вернулся к «голубой сойке», но заметил, что Моизи впустила в комнату двух мужчин с камерами-ящиками, в темных прекрасного кроя мохеровых пальто, и они собираются фотографировать новые холсты на первых стадиях работы над ними. Комната полна тихих шепотков, таких же тихих щелчков, а за ее пределами — тихих звуков Джека Мороза, стирающего свои гравюры с окон, через которые начинает пробиваться тишина позднего зимнего дня.

Отблеск света, отраженного от огромной хрустальной линзы в камере, заставил меня поднять глаза, и снова я должен записать странное явление, причем такой приятной природы, что, чувствую, моя работа на сегодня скоро закончится.

Когда я поднял свой взгляд, более молодой из двух мужчин с фантастическими камерами смотрел прямо на меня, и в его глазах стояло неприличное и открытое проявление любви. Конечно, я тут же ответил таким же взглядом — не ответить было совершенно невозможно. Но он был так скромен, что в то мгновение, когда я ответил на его взгляд любви своим взглядом, он повернулся ко мне спиной, и я заметил одну очень интересную вещь. Он снял пальто и пиджак, и я увидел, что его плечи вдвое шире его бедер, и что шелковистый темный мохер его штанин прилипает к его бедрам так же плотно, как краска к холсту, и еще я заметил, что его волосы не преждевременно седые, а натуральные бледно-золотые.

В комнате скоро станет темно, и я думаю: сможет ли дерзость, которая заставляет мое сердце подскакивать, как-нибудь выгнать злого духа его робости, и то ли просто так, то ли в ответ на этот вопрос — вопрос, который заставляет меня задыхаться от волнения, — в мире Моизи раздались еще три звука, в близкой, но неторопливой последовательности: щелчок камеры с квадратным хрустальным глазом, щелчок мороза на окне, и — от Моизи — шепот.

— Я верю, что мы все принадлежим этой комнате.

— Спасибо, да, — сказал тот мужчина, который снял свой пиджак, сложил его так аккуратно, как в универмаге братьев Брукс, и положил его рядом с ее чайными принадлежностями (без чая) по соседству с ее кроватью.

— Не я, но Бог, — сказала Моизи тоном, который можно было бы описать как несказанно нежный — учтивой фразой бесчисленных писак викторианской эпохи.

Она вздохнула и продолжила:

— Я думаю, Он знает, что сила рассудка должна обслуживать маленькие прихоти любви, по крайней мере, пока…

Она не завершила свой шепот, и, снова подняв свой взгляд, я мог бы увидеть, почему. Это был случай перехода от слов к действию. Она встала на колени перед тем фотографом, который был еще пока в пиджаке, и своими нежными пальцами художника начала снимать с него брюки. Говоря точнее, она одной рукой расстегнула его брючный ремень, в то время как другой она пошарила под своей на удивление широкой кроватью и достала оттуда начатую баночку с вазелином, которую Божественное провидение скоро заменит на полную.

Я, конечно, переместил свой взгляд от экстаза Моизи на свой собственный предмет — да, конечно, на фотографа без пиджака, и заметил, что он стоит сейчас передо мной точно в профиль, спиной к Моизи и ее партнеру.

Эта позиция — в профиль, ее возвышенность, и деликатные отблески света там и сям почти разбили мое сердце, но он вылечил эту разбитость очень легким движением своей головы вверх и вниз, которое я расценил как беззвучное согласие, такое, какое дает робкая невеста перед алтарем.

В комнате еще не темно, но все темнее и темнее, и все, что я слышу сейчас — это шаги великана, приглушенные гигантские шаги Великого Неизвестного, приближающегося к нашему миру рассудка или безрассудства — называйте, как вам нравится. А теперь…

Последняя «голубая сойка» исписана до конца.

Перевод с английского по изданию: Tennessee Williams «Moise and the World of Reason», A Novel, изд-во Simon and Schuster, New York, 1975.

Рыцарь ночного образа

(Повесть)

Когда Гевиннер Пирс вернулся домой после нескольких лет путешествия со своим наставником — покойным доктором Горацием Гривзом — все, что он увидел из иллюминатора самолета, включая аэропорт, было настолько неузнаваемо для него, что он подумал, что самолет совершил вынужденную посадку. Он уже собрался повернуться и подняться по ступенькам трапа обратно в самолет, когда услышал женский голос, окликнувший его по имени. Он посмотрел в сторону, откуда раздался этот голос, и увидел молодую женщину, приближающуюся к нему со скоростью футбольного нападающего, и норковое манто, развевающееся вокруг нее. Паре дюжих вооруженных охранников на несколько мгновений удалось задержать ее стремительный полет.

— Руки прочь, руки прочь от меня! Вы не знаете, кто я? Я миссис Брейден Пирс, я встречаю брата моего мужа! Его зовут Гевиннер — также, как и наш город!

Охранники в стальных шлемах отпустили ее с короткими странными, но почтительными приветствиями, и она продолжила свое стремительное движение в сторону Гевиннера, который приготовился защищаться всеми доступными ему средствами — выставил торчком перед собой складной черный шелковый зонтик и напрягся всем своим легким телом, чтобы выдержать удар. Но он был приятно удивлен и успокоен тем, что эта молодая женщина — жена его брата, которую он видел в первый раз, вместо того, чтобы врезаться в него, резко сбавила обороты и представилась ему в такой манере, которую можно было назвать фривольной и резкой, но, тем не менее, разумной и логичной.

— Ой, Гевиннер, — закричала она ему так, словно он находился в самом дальнем конце аэродрома, — спорю, что ты не знаешь, кто я такая, а я жена Брейдена, Вайолет. Мамаша Пирс, Господь да благословит ее, ужасно хотела сама встретить тебя, но не смогла, потому что сегодня тот день, когда она возлагает венок к мемориалу нашим парням, погибшим в Куат Синь Хау, и поэтому, Господь да благословит ее, она послала меня приветствовать тебя здесь, в твоем родном городе.

— А… Хорошо, — сумел вставить Гевиннер.

В этот момент они уже двигались к зданию аэропорта, и Вайолет продолжала поддерживать этот странный односторонний разговор:

— Как полет, ничего? Я узнала тебя сразу же, как только ты появился на трапе самолета, не потому, что ты похож на своего брата, Брейдена, ты ни капельки не похож, но потому что ты выглядишь точно так, как я себе представляла, клянусь, я так и представляла, а ты так и выглядишь!

— И как ты себе меня представляла? — спросил Гевиннер с живейшим интересом к тому, что она ответит. В нем чувствовался некоторый налет нарциссизма, и он всегда относился с большой долей любопытства к людям, незнакомым с его внешностью.

— Ну как же, я знаю, что в семье тебя называли Принц, и сейчас так называют, и если кто-нибудь когда-нибудь выглядел как принц из волшебной сказки, так это ты, Господь да благословит тебя, конечно, ты!

А потом, безо всякой паузы, она выкрикнула:

— О Господи, они снова играют «Babe’s Stomp»!

— Что играют? — спросил Гевиннер.

— Стомп, а Бейб — это дочка президента, ты же знаешь!

— Нет, не знаю, — сказал Гевиннер.

— Ну как же, сначала был «Babe’s Нор», а теперь «Babe’s Stomp», и я хочу, чтобы ты знал — я терпеть не могла этот хоп, но по сравнению со стомпом этот хоп просто прелесть, клянусь, без дураков!

Вайолет говорила о музыке ритм-бэнда, которая гремела из громкоговорителя, установленного на крыше здания аэропорта. От этого аэропорт был похож на большую дискотеку, и несколько входящих в него пассажиров и встречающих двигались дергающимся, подскакивающим шагом.

Гевиннер попытался перекричать грохот музыки.

— Что за воздух? — крикнул он. — Какой-то запах очень странный.

— Ах, воздух, — крикнула Вайолет, — это просто дым от Проекта.

— Что такое Проект? — крикнул ей в ответ Гевиннер.

Можно было уже не кричать, потому что «Babe’s Stomp» прекратился так же внезапно, как и начался. Вопрос, выкрикнутый Гевиннером, привлек ненужное внимание во внезапно повисшей относительной тишине.

Уголком рта Вайолет сказала:

— Об этом пока ни слова.

А потом она воскликнула:

— Уильям, Уильям!

Невозмутимый мужчина в униформе, наверное, служивший семье, вынырнул из толпы, чтобы забрать у Гевиннера квитанции на получение багажа.

— А теперь, — сказала Вайолет, — мы пойдем и подождем в машине, познакомимся, если ты, конечно, не хочешь пропустить по маленькой в баре. Если честно — надеюсь, что хочешь. Мне самой адски хочется залить себе за воротник стингер[39]. Стоит мне немного пробежаться, и меня сразу начинает мучить жажда. Поэтому, Принц, вперед — по этой лестнице, в зал под крышей. Ты знаешь, мы все так разволновались, что ты возвращаешься домой после всех твоих путешествий. Давай сядем к стойке, так будет быстрее. Так где ты был в последнее время?

— В стране Полуночного Солнца, — сказал Гевиннер, уже зная по дикому, но тусклому выражению ее глаз, что она не обратит никакого внимания на его ответ, который он только что выдумал. А на самом деле путешествовал он по Манхэттену, где его спутник и наставник, доктор Гривз, пал жертвой передозировки «лекарства», которое он принимал для расширения своих ощущений. Лекарство не только расширило ощущения доктора Гривза, но и привело их в некоторый беспорядок, так что добрый седой философ и доктор гуманитарных наук сошел прямо с крыши пятиэтажного кирпичного дома в районе Тертл-Бей на Манхэттене, как будто отвечал на зов из внешнего пространства — а может, и не как будто…

В коктейль-баре аэропорта Гевиннер заказал кампари с содовой, но не получил, поскольку бармен не знал, что это такое. Вайолет проявила более напористый характер, приказав бармену подать им обоим по стингеру. Свой она проглотила так быстро, словно тушила пожар в желудке, а потом сказала Гевиннеру:

— Ну, Принц, ты отпил от своего стингера меньше, чем выпила бы птичка! Но ничего, я тебе помогу. — И она залпом проглотила и стингер Гевиннера. — То, что доктор прописал, — сказала она, — а я всегда выполняю приказы докторов. А теперь бежим к машине, пока семейные ищейки не заподозрили, что мы сюда заходили.

Глядя из окна машины по дороге домой, если это можно назвать домом, Гевиннер по-прежнему не находил ничего, что он когда-то знал в этом городке, который теперь сильно разросся и стал именоваться городом. Густой парк, где росли ивы, превратился в забетонированную площадку, полную обезьян, по ошибке принимаемых за детей — по меньшей мере, такое впечатление возникло у Гевиннера.

Больше для себя, чем для Вайолет, он заметил:

— Я помню, что это место напоминало декорации романтического балета — по озеру плавали лебеди, на берегах были видны журавли, цапли, фламинго, даже павлин с несколькими павами, а теперь — ни ив, ни лебедей, ни озера для лебедей.

— А потому нечего и разводить вокруг этого мрачную философию, — сказала Вайолет.

— Я ничего не развожу, я просто вспоминаю и сравниваю, — ответил Гевиннер.

Он бросил на Вайолет короткий взгляд, думая о том, где она получила образование — если оно у нее было.

— Думаю, ты не совсем понимаешь, — сказала Вайолет, сжимая его руку, как бы успокаивая, — но все эти перемены — из-за Проекта.

— Так что же это такое? — снова спросил Гевиннер.

— Принц, ты несерьезен!

— Правда, я никогда не слышал о Проекте.

— А теперь услышал, — сказала Вайолет, — и понюхал, более того, и увидел. Вон там! И там! Посмотри!

Лимузин проезжал сейчас мимо здания, напоминавшего тюрьму для самых опасных преступников. Его территория была окружена высоким металлическим забором, на котором через небольшие промежутки было написано: «Опасно, высокое напряжение!», а за забором территорию патрулировали люди в униформе и с собаками. Собаки, казалось, хотели бежать быстрее люден и с недоумением оглядывались на них, натягивая свои поводки. Потом собаки снова устремляли свой взгляд вперед с таким выражением, которое можно описать только как самое свирепое. Головы людей и собак одновременно поворачивались справа налево и слева направо, как будто и тех, и других тренировали в одной и той же школе и выпустили из нее одинаково обученными искусству патрулирования, и нельзя было сказать — да и кому? — кто из них смотрел свирепее — охранники-люди или охранники-собаки.

— Как, здесь же был бизнес моего отца, Завод Батареи Красного Дьявола, — сказал, а точнее, почти прокричал, Гевиннер.

— Да, правда, здорово? — сказала Вайолет с легким присвистом. — Твой отец, Господь да благословит его, превратил свой Завод Батареи Красного Дьявола в Проект, и я хочу, чтобы ты знал, что твой брат, Брейден Пирс, большой начальник здесь, то есть не просто большой, а самый-самый большой!

— И что этот Проект делает или выпускает? — спросил Гевиннер.

— Ну я просто тащусь от тебя, Принц, — закричала Вайолет. — Только подумать, ты и вправду не знаешь, зачем нужен этот Проект! Он нужен, чтобы разработать такую штуку, которая способна снести их всех с лица земли, ко всем чертям и навсегда!

— Кого их?

— Их — это их, кого еще! Ты серьезно, Принц, или просто меня разыгрываешь?

Он услышал легкий скрип и увидел, что она достала из сумочки маленькую записную книжку и что-то в ней царапала. Она вырвала страницу и вжала ее ему в руку.

В записке стояло: «Смени тему, машина прослушивается».

Гевиннер едва успел прочитать эту странную записку, как она вырвала ее, скомкала, бросила себе в рот, растерли между зубами, проглотила, поперхнулась, кашлянула, нажала кнопку включения радио, прочистила глотку и проглотила еще раз, на этот раз успешно.

Немедленно после этой серии автоматических действий, только возбудивших его любопытство, ежа начала щебетать снова.

— Принц! Гевиннер! Видел бы ты довольные выражения их лиц — мамы и Брейдена — когда они услышали, что ты возвращаешься домой, и так внезапно! Это надо было видеть, скажу я тебе! Ну вот мы и приехали. Узнаешь?

Машина свернула на дорожку к серому каменному зданию, напоминавшему — скорее намеренно, чем случайно — старинный сарацинский замок, перенесенный в современность.

— Это единственное, что я узнал с тех пор, как сошел с самолета, — сказал Гевиннер, и это была почти правда.

Не задавая вопросов, только слушая и сопоставляя обрывки разговоров, Гевиннер за последующие дни узнал многое, что было связано с переменами в городе — например, то, что бывший Завод Батареи Красного Дьявола, принадлежавший его отцу, превратился в нечто под названием Проект, и что этот Проект денно и нощно работал над проектом какого-то страшно таинственного оружия уничтожения. Число занятых в нем превышало число жителей в городке в те времена, когда Гевиннер отправился в свои путешествия. Орды ученых, техников, золотопогонников с большими и со средними звездами, контрразведчиков, рабочих высшей квалификации, обычных рабочих, заполнивших все ступени иерархической лестницы, были вовлечены в Проект. Как сказала бы Вайолет, это был не простой большой, а самый-самый большой Проект, без капли преувеличения.

Всех занятых в Проекте и их семьи поселили в небольших типовых зданиях из бетонных блоков, названных «Домами солнца», вокруг них выросло множество предприятий для удовлетворения их нужд и предоставления полезных и здоровых удовольствий, и все они тоже получили радостные названия, вроде «Радуга», «Синяя птица», «Лира».

Одним из таких предприятий, не большим и не маленьким, было автокафе под названием «Смеющийся Парень», расположенное наискосок от дома Пирсов, и это автокафе раздражало и оскорбляло чувства Гевиннера Пирса сильнее, чем все остальные проявления вульгарности, вместе взятые, появившиеся в его родном городе за время его отсутствия. Оно было построено на земле, принадлежавшей Пирсам. Младший брат Гевиннера, Брейден, сдал ее в аренду на девяносто девять лет своему другу детства, чей портрет в золотом неоне теперь улыбался и громко хохотал с десятисекундными интервалами с раннего утра и до полуночи. И это, не забывайте, на элитнейшем бульваре в жилой части города. У Гевиннера совершенно не было заблуждений насчет элегантности и благородства дома Пирсов, но факт остается фактом — Гевиннер был Пирсом, и смеющийся неоновый парень казался ему личным оскорблением. Он хохотал так громко, что заглушал любую симфоническую музыку — кроме, может быть, самых громких пассажей — которую он слушал по ночам для успокоения нервов, а в дополнение к «ха-ха» этого автокафе сутра и до полуночи раздавались еще и непрерывные гудки автомобилей, требующих немедленной выдачи им кингбургеров, чизбургеров, шашлыков на ребрышках, пива, кока-колы, кофе и тому подобного. Разносили все это по машинам девушки, и иногда из-за своей нелегкой работы они теряли над собой контроль, и дело доходило до припадка, после чего, как правило, раздавалась сирена «скорой помощи», или полиции, или и той, и другой одновременно. Когда разносчицу-истеричку отвозили в Центр неотложной помощи «Солнечное сияние», Смеющийся Парень, казалось, начинал ржать именно над этим, и хотя Гевиннер понимал, что это может показаться смешным — каким нибудь извращенным образом — но механическое «ха-ха» совершенно убивало юмор, по крайней мере, для Принца семейства Пирсов.

А теперь небольшое отступление о причинах его возвращения домой.

Когда Гевиннер еще совершал свои путешествия, он получал от своей матери ровно два послания в год: телеграмму на Рождество и телеграмму на Пасху, обе адресуемые ему через «American Express» в Лондон — столицу, которую Гевиннер навещал время от времени для обновления своего гардероба. Эти телеграммы были очень и очень своевременные. Рождественская гласила: «Христос родился, люблю, мама», пасхальная: «Христос воскрес, люблю, мама». А однажды, между Рождеством и Пасхой, Гевиннер отослал телеграмму мамаше Пирс, которая показалась ей крайне бессмысленной; в ней говорилось: «Дорогая мама, а что Он делает теперь? Люблю, Гевиннер».

На самом деле, однако, корреспонденция мамаши Пирс была куда более болтливой, чем это можно было заключить по делавшимся дважды в год посланиям своему путешествующему сыну, и «болтливой» — mot juste[40] для нее, так как все ее исходящие письма и телеграммы кричались личному секретарю, маленькой мисс Женевьеве Гудли. И «кричались» — совершенно точное слово, потому что эти послания диктовались, пока мамаша Пирс подвергалась обработке «Виброчудом», что было очень громкой трехчасовой процедурой, которая позволяла ей выглядеть много моложе собственного возраста, в комфортных условиях отдав ей (взяв у нее?) несколько часов.

В то конкретное утро, на которое мы вернули время, поступила телеграмма от Гевиннера, но мамаша Пирс игнорировала входящую корреспонденцию, пока не выкрикивала всю свою исходящую феноменальной мисс Гудли, и «феноменальная» — здесь также точнейшее определение мисс Гудли, потому что она улавливала каждое слово этой корреспонденции, даже когда «Виброчудо» работало на самой высокой из своих пяти скоростей. В то время, именно в то утро, мамаша Пирс кричала письмо к своей наиболее видной подруге в национальной столице.

— Дорогая Бу, — кричала она, — я не сообщу тебе новость, если скажу, что президент, первая леди и их божественная дочь, Бейб, гостили у меня в прошлый уик-энд, и, душа моя, как же мы, девушки, веселились, пока мужчины проводили свои консультации на высшем уровне по поводу кризиса в Гу Гок Шу. Конечно, я уже знала по предыдущим встречам, что первая леди веселее, чем целая бочка или целый корабль обезьян, но в этот последний визит у нас стоял просто непрерывный стон. Вершиной всего стала пирушка в Даймонд-Брайт-клубе. Я сказала Мэг: «Государственный корабль в надежных руках, поэтому нам нечего о нем беспокоиться», и я хочу, чтобы ты знала — мы и не беспокоились, потому что, милая, пока Шеф и мой драгоценный мальчик Брейден решали, где сражаться в следующий раз, и с кем сражаться, ты бы никогда не догадалась по нашему веселью и нашим шалостям, что где-нибудь в мире происходит что-нибудь более серьезное, чем охота на опоссумов. В нашем распоряжении было несколько джаз-бэндов, игравших друг за другом; Уайлдкэт Файв — ты знаешь, по нему сейчас все сходят с ума; негр, в которого надо было бросать бейсбольные мячики, и если в него попадали, он падал в бочку с холодной водой, и пара боксирующих кенгуру с рефери-собакой. Вот так! И тут произошло такое! В самый разгар веселья распахивается дверь, и входит мой драгоценный мальчик Брейден, толкая перед собой красно-бело-синюю тачку с Шефом, а Шеф палит из двух пистолетов сразу. Они выглядели как двое мальчишек только что спаливших школу, и, скажу я тебе, фотографам и газетчикам хватило работенки, они ворвались и стали щелкать камерами и записывать с бешеным энтузиазмом, суматоха и столпотворение начались уже абсолютно невообразимые, как вдруг оркестр ударил «Babe’s Stomp», в честь Бейб, и Бейб как пушечное ядро полетела к моему мальчику Брейдену и заключила его в такие медвежьи объятия, что я на секунду даже испугалась не сломает ли она ему ребра. «Потанцуй со мной стомп, милый», — услышала я ее рев, и они пошли танцевать. Надо было видеть, как они во время танца врезались в почетную хозяйку приема, и она отлетела к тому концу стола, где стояли пирожные. Потом Бейб велела оркестру сыграть медленный танец под названием клинч, и ты знаешь, Бу, меня трудно чем-нибудь удивить, и трудно найти вторую такую же современную первую леди, как Мэг. Но это Мэг сказала мне, Бу, это она наклонилась ко мне и сказала: «Нелли, ты видишь то, что вижу я? Наши дети танцуют, так тесно прижавшись друг к другу, что между ними не просунешь даже почтовую марку, и посмотри на выражение их глаз, я скоро заплачу так, как я плакала только на свадьбе!»

И что теперь делать, Бу? Ты понимаешь, какая тут заключена трагическая ирония? Бедняжка Вайолет никогда, никогда не соответствовала тому положению, которое она теперь занимает в жизни, ее, мне кажется, внезапно вынесло далеко за пределы ее возможностей, и она стала бы самой счастливой девочкой, если бы осознала свой потенциал и никогда бы его не превышала. Только я чувствую, Бу, что эту трагедию жизнь еще может исправить. Если Брейдена и Бейб с такой силой потянуло друг к другу, и обнаружилось такое родство душ, я думаю, это Божья воля, и наша моральная обязанность сделать все, что в наших силах, чтобы они почаще встречались. Я пишу тебе, потому что у тебя идеальные возможности свести их там вместе, а я могу сводить их вместе тут, и можешь мне поверить, что гораздо труднее будет удержать Бейб и Брейдена на расстоянии, чем свести их друг с другом. Бу, ты меня понимаешь? Я понимаю, что это совершенно ненужный вопрос, потому что ты не смогла бы понять меня, только если бы была слепа, как десять летучих мышей на колокольне, чего, конечно, о тебе не скажешь. Твой нюх и твои мозги никогда нельзя было провести. Я думаю, такие невинные мероприятия, банкет, пикник и всякие забавы спасут жизни двух прекрасных молодых людей, провидением предназначенных друг для друга. Только прошу тебя, Бу, держи язык за зубами, и если тебе мое предложение кажется таким же чудесным, как и мне, то немедленно телетайпируй мне одно единственное слово «чудесно», но если у тебя есть какие-то оговорки или вопросы, то пошли мне одно слово «туман», и —…

— Ой, — вскрикнула мисс Гудли, — у меня сломался карандаш!

— Какого черта, — завопила мамаша Пирс, — что творится сегодняшним утром!

Мисс Гудли, ни разу не слышавшая, чтобы ее работодательница так сильно выражалась, помчалась, всхлипывая, в туалет, чтобы привести себя в чувство.

Пока она была там, мамаша Пирс завершила свой сеанс «Виброчуда» и, поскольку делать ей в тот момент было нечего, лениво взяла телеграмму, пришедшую утром. Так случилось, что телеграмма была от Гевиннера. В ней стояло: «Дорогая мама, я был потрясен и очень опечален известием, что мой дорогой отец переселился на небеса. Чувствую, что должен быть с тобой в этот тяжелый и горестный момент, и останусь при тебе столько, сколько необходимо, чтобы придумать способ, как избежать излишнего сокращения моих расходов на путешествия. Заклания упитанного тельца не требуется, но ждите моего возвращения домой в ближайшие несколько дней. Точную дату телеграфирую позднее. С преданнейшей любовью, Гевиннер».

— Господи, смилостивься над нами, — закричала мамаша Пирс. Она заметила, что на телеграмме не было ни номера телефона, по которому можно было бы позвонить, ни адреса, по которому можно было бы ответить и дать Принцу знать, как мало она нуждается в его присутствии, чтобы поддержать ее в этом новом вдовьем состоянии.

А теперь еще дальше уйдем назад, ко временам, когда Гевиннер был весь в нетерпении — с той своей шестнадцатой весны, с того утра той весны, когда его спутник и наставник, покойный мистер Гораций Гривз, так быстро и легко убедил отца и мамашу Пирс в том, что их первородному сыну, Принцу из башни, будет гораздо полезнее заниматься гуманитарными науками, путешествуя по разным заграничным странам и морям. Покойный доктор Гривз едва начал свое обращение к родителям, как покойный мистер Пирс заорал: «Прекрасно, чудесно, великолепно, ради Бога, отправляйтесь», а мамаша Пирс почти одновременно позвонила шоферу, чтобы быстро, как молния, он отвез ее сына и его наставника в аэропорт и не выпускал их из вида, пока они не сядут в самолет, а самолет не оторвется от земли.

Так начались путешествия Гевиннера с его спутником и наставником.

Гевиннер расцвел во время этих путешествий, а его спутник и наставник впал в нервное состояние, осложненное бессонницей и завершившееся ударом, за ним последовали несколько рецидивов, после которых он в конце концов немного пришел в себя на баварском курорте, специализирующемся на лечении нервных расстройств с помощью льда. Бедного доктора Гривза на три месяца обложили льдом, его температуру поддерживали на уровне температуры тела рыб и ящериц, и во время этого ледникового периода в стоической жизни доктора Гевиннер каким-то образом умудрился попасть в военно-морской флот. Его рывок во флот оказался чрезвычайно коротким, он продолжался всего десять дней плюс-минус несколько минут. После чего Гевиннер вернулся к штатской жизни, а его имя и все, к нему относящееся, было вычеркнуто из всех анналов военно-морских сил, как будто он, Гевиннер, вообще никогда не существовал.

Гевиннер тогда телеграфировал доктору Гривзу: «Вылезайте изо льда и давайте гудеть дальше». И так случилось, что доктора Гривза именно в тот день, когда телеграмма настигла его, вышли изо льда, и хотя у выдающегося ученого и воспитателя в области гуманитарных наук не было достаточно времени полностью оттаять, он не менее Гевиннера страстно желал снова начать гудеть, особенно где-нибудь в области экватора.

Два события произошли непосредственно друг за другом и привели к задержке продолжения их путешествий, и эта задержка на самом деле больше напоминала полную отмену. Одно из этих событий было уже упомянуто: фатальный несчастный случай с доктором Гривзом на Манхэттене, в районе Тертл-бей, произошедший по иронии судьбы во время прощального банкета на крыше пятиэтажного городского дома, банкета, на котором главным, и единственным, блюдом был вид грибов, обычно относимый к поганкам, под влиянием которых добрый доктор принял себя за парашютиста и окончил свои земные путешествия внизу на безжалостном тротуаре. О втором событии, однако, еще предстоит рассказать. Это была небольшая информация, полученная Гевиннером от служащего банка — информация, что его отец в настоящее время похоронен на семейном участке, а все имущество перешло в ведение мамаши Пирс и младшего сына, Брейдена. Это обстоятельство произвело тяжелое впечатление на Гевиннера, поскольку означало, что его денежные поступления больше не будут соответствовать его прежнему изысканному стилю жизни и возможности путешествовать по всему свету.

Гевиннер вполне здраво полагал, что если он на какое-то время вернется домой, у него не займет много времени убедить мамашу Пирс и младшего брата, что будет гораздо лучше, если он, Гевиннер, продолжит свои путешествия в том роскошном стиле, к которому он привык.

Хотя Брейден Пирс, брат Гевиннера, был на год его моложе, он обладал зрелостью семейного человека, в то время как Гевиннер все еще выглядел грациозным подростком — благодаря своей стройности и качеству кожи, такой гладкой, что она казалось лишенной пор, как тончайший шелк, при взгляде на который забываешь, что он соткан из нитей.

Гевиннер жил в башне дома из серого камня, спроектированного в виде старинного замка, но построенного в стиле поп-арт. Он поселился в башне, еще когда ему едва минуло десять лет, чтобы быть как можно дальше от семейной жизни Пирсов, насколько это позволяла география дома, к тому же у него была железная пожарная лестница, спускавшаяся от окна до лужайки, так что его непрерывные входы и выходы посреди ночи не будили никого из семьи. Его звали Принцем как из благоговения, так и в насмешку за природное изящество.

Брейден Пирс выглядел так, как выглядят игроки в американский футбол, когда перестают заниматься спортом, уходят в бизнес и женаты уже несколько лет: раздобревший, растолстевший, с начавшим багроветь лицом, то есть превратившийся в бычка, который сметает все препятствия одной своей массой и энергией движения, который смягчается от обильной выпивки к сорока пяти — пятидесяти годам, и у которого не выдерживает сердце к шестидесяти.

Как раз в это время Брейден был на вершине своей мужской силы. Его жена, Вайолет, по утрам выглядела бледноватой и сыроватой, как будто ночи она проводила в парилке. Их спальня, к несчастью Гевиннера, находилась в точности под его комнатой в башне, и когда они занимались сексом — а было это практически каждую ночь — то оба рычали, как дикие звери в джунглях. Когда кончал Брейден, он выл и ругался, а когда кончала Вайолет, она кричала, как целый загон растревоженных павлинов. Очевидно, в экстазе они также катались и метались, сшибая все, что стояло на их прикроватном столике. Иногда по ночам мамаша Пирс даже подходила к их дверям и кричала:

— С вами ничего не случилось? Сынок, Вайолет, с вами ничего не случилось?

Никто из них, конечно, не отвечал. Вайолет продолжала всхлипывать и кричать, как будто ее душили, а Брейден — сыпать проклятия и ругательства еще минуты две после испуганного вопроса мамаши Пирс, а потом, наконец, они вдвоем отвечали хриплыми голосами:

— Нет, нет, мама, нет, мама, все в порядке, мама, иди ложись, мама.

Однажды их соседи — овдовевшая леди Фишер и ее холостой сын — пришли к ним сыграть партию в бридж, которая не успела закончиться, когда Брейден и Вайолет отправились спать. Гевиннер тоже участвовал в игре, поскольку любил перехитрить свою мать в бридж, и так они продолжали играть, когда по всему замку стали разноситься завывания, проклятия, религиозные и богохульные восклицания. Мамаша Пирс прокашлялась несколько раз, а потом попросила Гевиннера включить свой магнитофон, но Гевиннер, противно ухмыляясь, сказал:

— Мама, музыка мешает мне сосредоточиться на игре.

— Я думаю, — сказала мамаша Пирс, но не закончила свою мысль, потому что как раз в этот момент какой-то очень тяжелый предмет, по всей видимости, Брейден, упал на пол, и с потолка дождем посыпалась штукатурка прямо на бридж, а люстра закачалась, как маятник — почти без преувеличения. Соседская леди, игравшая в бридж в паре с Гевиннером, тоже несколько раз прокашлялась, объяснив всем, что у нее хрипота, и принялась отряхивать штукатурку со своего платья.

— Гм, — произнесла, наконец, миссис Пирс, пытаясь улыбнуться плотно сжатыми губами, — я пас.

Потом, поскольку она была на раздаче миссис Пирс встал и из-за стола, бормоча:

— Извините, я на минуточку, — и с топотом отправилась наверх стучать в двери молодой пары.

— Сынок! Вайолет! — слышно было, как она звала, и прежде, чем она успела спросить, не случилось ли с ними чего, по всему дому разнесся голос Брейдена:

— Черт тебя подери, ты будешь держать свою задницу на кровати?

А Вайолет в ответ завизжала:

— Ты убьешь меня, я умираю, лучше останемся на полу!

Партнер миссис Пирс, нервный холостяк, которому было под пятьдесят, дергался, краснел, поскольку сцены такой природы очень смущают южных джентльменов, когда рядом находятся их матери. Он забыл, что назначал козырей, и бросал карты, не глядя. Никто ничего не сказал после замечания соседской леди, что у нее хрипота, и они с сыном по очереди кашляли без остановки. Потом Гевиннер начал громко говорить, как бы сам с собой, выбрав предмет, никак, казалось, не связанный с играми — ни внизу, ни наверху. Речь сама собой ровным потоком текла с его губ, а на них блуждала улыбка не то Гамлета, не то Моны Лизы — слегка ироничная, и в то же время немножечко жестокая. То, что он говорил в своей необычайно эллиптической речи, произносимой под качающейся люстрой и непрерывным дождем сыплющейся известковой пыли, ни за что бы не выдержало проверки на логичность, если бы было изложено на бумаге — где оно теперь и изложено, как будто бы переписано с магнитофонной ленты, записавшей все эти очень свободные ассоциации галлюцинирующего романтика.

— Миссис Фишер, — сказал он, как будто обращался к ней, — курс истории изменился, когда отряд наемных солдат, вооруженных новейшим оружием, называвшимся большим луком, опустился на колени среди маленьких полевых цветов, разбросанных по сверкавшей от утренней росы траве на каком-то поле, мне кажется — в Нормандии, ставшем известным в истории под названием Азенкурское поле[41]… Мама, мы играем пять пик?

— Нет, сынок, было шесть бубен, удвоенных и учетверенных — до того, как —…

— Ага.

Гевиннер продолжал спокойно и нелогично, как будто играл в блестящую игру:

— Нет, — продолжал он, — простые грубые солдаты не собирали полевые цветы, они, скорее всего, их и не замечали, но опустили стрелы на тетиву луков, и стрелы полетели на атакующих рыцарей в доспехах и плюмажах, а потом что-то щелкнуло в ясном утреннем воздухе, и все это так и запечатлелось навсегда — до конца существования человеческого рода. Стрелы из больших луков ударили с устрашающей точностью, атака рыцарей была отбита, наемные солдаты поднялись с росистого поля, помчались вперед, снова коленями встали на маленькие полевые цветки, и снова зазвенели их стрелы, пущенные в белых и серебряных противников на поле Азенкурском. Мне кажется, это было немного похоже, как если бы внезапно перешли от игры в шахматы на игру в шашки. Я имею в виду всеобщую игру друг против друга в этом мире. Вы понимаете меня? Сомневаюсь. Но поскольку вы меня не слушаете, то какая разница. Я всегда чувствовал, что в этом доме, спроектированном в виде средневекового замка, присутствовал некий сумасшедший романтизм, но абсурдность зашла слишком далеко с постройкой автокафе «Смеющийся Парень» прямо наискосок от фальшивого замка. Прошлый раз, когда я гостил дома, на башне замка развевалось знамя, раздвоенный треугольник белого шелка, украшенный гербом в виде рыцарской рукавицы и девизом: «Carpe Diem», что означает «Владей днем». Все это заставляет меня подозревать, что там, далеко за солнцем, и там глубоко под нашими ногами, в центре земли, не какие-то возвышенные тайны, а пара книжек с анекдотами. Однако, что касается меня, я все еще хожу по ночам один и чувствую что-то там, за далекими звездами, и там глубоко под моими ногами. Я не знаю, что. Может быть — простое удовольствие оттого, что ты далеко от фальшивого средневекового замка и автокафе «Смеющийся Парень».

— Извините, — сказала миссис Фишер, — вы что-то сказали?

— Я сказал, — ответил Гевиннер, — что каждый раз, когда Земля поворачивается вокруг оси, клерк на небесах, такой маленький плохо оплачиваемый клерк, черкает еще один знак минуса после того символа, который они используют для обозначения синдрома Дон Кихота, или как там они называют его на небесах, и я не знаю, разражаются ангелы слезами или начинают петь песни.

Соседский сын поднял голову и сказал:

— Ты что-то сказал, Гевиннер? Я что-то ничего не понял.

— В моих речах было не больше смысла, чем в проповеди неверующего священника, но кто-то должен был что-нибудь говорить, и я сказал, что через дорогу, по диагонали от замка Пирсов, находится настоящая жемчужина неоколониальной архитектуры, знаменитая своими шашлыками на ребрышках, цыплятами-гриль, конфетами с толстым-толстым, как бетон, слоем шоколада и всегда свежайшим и горячим кофе. Не совру, если скажу вам, что шуму от него столько же, или почти столько, сколько от Вайолет и Брейдена в постели, и столько же, пли почти столько, сколько от Проекта, когда на нем одна смена отправляется по домам, чтобы уступить место следующей смене, давайте посмотрим, шесть бубен, заявка удвоена, еще раз удвоена, и вы без семи взяток, то-то будет чем похвастаться, когда мама вернется.

Тяжелые удары в пол наверху все еще продолжались, Фишеры — и сын, и мать — из багровых стали белыми как стена, но вдова Фишер опять заговорила, чтобы еще раз спросить Гевиннера, что он сказал, потому что она была занята своими картами.

— Да так, я только болтал, — сказал он, — просто чтобы слышать собственную болтовню, это помогает мне сконцентрироваться за картами. Но когда мама вернется к нам от своих безуспешных попыток подрезать крылья Эросу, я собираюсь сделать предложение, я собираюсь предложить ей, чтобы она установила в спальне Вайолет и Брейдена церковный орган, где-нибудь за ширмой или занавеской. Органист мог бы подниматься с помощью потайной лестницы и отодвигающейся панели, и каждый раз, когда Вайолет и Брейден идут к себе, а в замке — гости, он мог бы играть «Аллилуйю» из «Мессии» Генделя или «Полет валькирий» Вагнера. Ага, сейчас вступила Вайолет, как целый загон растревоженных павлинов, а теперь заревел Брейден, как плутующий борец, притворяющийся, что ему вывихнули ногу. Прекрасно! Когда я несколько дней служил на флоте, познакомился с одним новобранцем, который показал мне фотографию младенца и сказал: «Я заделал этого малыша в ту ночь, когда был окончательно приперт к стенке». Теперь они, кажется, немного отступили, чтобы перегруппировать свои силы, и мама возвращается. Чей ход? Ах, мой, хотя я уже пошел, пока вы не обращали никакого внимания на мои блуждающие мысли.

Мамаша Пирс вернулась в комнату и сказала:

— Прекрасно, прекрасно, — громким и веселым голосом, совершенно не сочетавшимся со снайперским блеском ее глаз.

— Что случилось, мама? — спросил Гевиннер.

— Ничего, совсем ничего, они просто возились и баловались, как дети после школы.

— Как это мило, — сказала вдова-соседка совершенно бесцветным голосом.

— Мы закончили роббер? Да? — допытывалась мамаша Пирс. — Давайте подсчитаем результат и выпьем на посошок.

— Мама, — предложил Гевиннер, — а может, мы все вместе отправимся в автокафе за цыплятами-гриль и картофелем фри, раз оно так близко и так удобно расположено?

— Гевиннер, — ответила мамаша Пирс, — ты еще привыкнешь к автокафе, пока будешь дома. Оно останется на этом углу еще по крайней мере девяносто девять лет.

— Если Проект не взорвется раньше от собственной продукции, — пробормотал Гевиннер. А вслух произнес:

— Мама, мы снова у тебя выиграли, так что перед тем, как ты дашь нам выпить, раскошеливайся на шестьдесят восемь зелененьких и сорок семь мелочью, потому что мы с моей партнершей не принимаем твои чеки и долговые обязательства.

Он уже встал из-за карточного столика и набросил на плечи белый шелковый шарф размером с простыню, такой же безупречно чистый, как его кожа, а теперь надевал черное пальто, которое его партнерша по бриджу, соседка-вдова, пощупала пальцами и сказала:

— Ого, это пальто —…

Она хотела сказать «moire»[42], когда в дверь позвонили и раздался голос:

— Заказ из «Смеющегося Парня»!

Гевиннер заметил:

— Легки на помине!

Заказ, как всегда, состоял из двух цыплят-гриль и картофеля фри.

Брейден всегда делал этот заказ, когда они с Вайолет намечал и очередную энергичную атаку на гигантскую темную крепость инерции, теснящуюся, так сказать, вокруг динамики существования — если изложить это немного, и даже не немного, риторически. Что Брейден чувствовал, когда завершал очередную яростную атаку на крепость инерции — вопрос, который надо бы задать самому Брейдену, хотя весьма сомнительно, что он смог бы дать ясный ответ, даже если бы попытался. Можно предположить, то же самое, что чувствует петух на заборе при первых лучах солнца. В одном можно было быть уверенным: даже не отдышавшись после оргазма, Брейден, наверняка, снимал трубку телефона и звонил в автокафешку. «Билли, тоже самое», — говорил он. А Вайолет всегда добавляла: «И картошку по-французски для меня», но Брейден всегда игнорировал ее восклицание, потому что двойную порцию картошки было не съесть даже ему. А в конце этого разговора Билли, наверное, говорил: «Хорошо! Будет сделано!»

Этот заказ из автокафе доставлялся всегда лично владельцем. Смеющийся Парень, Билли, приносил две горячих корзинки прямо в спальню Брейдена Пирса и частенько оставался там наверху на целый час, выпивая рюмашечку с Брейденом и Вайолет и вспоминая с Брейденом самые памятные проделки и проказы их детства, особенно один Хэллоуин, когда они отправились на кладбище для цветных, выкопали священника, похороненного там за день до этого, положили рядышком на ступенях церкви священника и его гроб, а к гробу приколотили гвоздями большой цветной плакат: «Меня не пустили на небеса, поэтому я вернулся к вам помолиться об аде для вас, черные грешники!»

— Да, веселые были денечки и ночи в нашем детстве, — уверяли друг друга Брейден и Билли, — и они еще не кончились, нет, сэр, отнюдь не кончились, можете поверить.

Как-то раз Брейден сказал Билли:

— Вот что я скажу тебе, браток, только ты забудь это. Браток, нас ждет великий Хэллоуин, но все шутки и проказы легко вычисляются, как говорят, поэтому я бы даже тебе не посмел говорить о них, без дураков. Но одно могу сказать. У нас есть цветное телевидение, и по этому цветному телевидению, браток, всякие черные и желтые выступают так громко и так нахально, что буквально мозолят нам глаза там, в Проекте. Это я могу сказать тебе, потому что ты не горький пьяница и не повторяешь, все что слышишь, как попугай. Повторяю, Хэллоуин приближается, он нужен, чертовски нужен, а после этого Хэллоуина — и об этом мы все у себя в Проекте мечтаем — наступит белое Рождество, и с небес падет горячий белый снег, горячий, как адский огонь. Это я могу тебе сказать, и это не ложь, и помни, что я сказал тебе нечто такое, чего я не сказал бы даже своей жене, если бы только она не спала без задних ног. Сечешь?

В эту самую ночь, когда близкий друг детства Брейдена вернулся, чтобы закрыть свое заведение, он испытывал религиозное чувство. Он чувствовал себя, как будто был в церкви, а службу проводил сам Господь Бог…

Этот друг брейденовского детства, все еще бывший ему приятелем, несмотря на столь различное социальное положение, которое им уготовила судьба, носил фамилию Спанглер, Билли Спанглер — очень миленькое имечко, вполне подходившее его обладателю.

Прошло несколько недель после возвращения Гевиннера в лоно семьи, когда у него произошло первое столкновение с Билли. Дело было примерно так. У Гевиннера в это время не было своей машины, но Вайолет милостиво передала ему свой кадиллак с открытым верхом, фиолетового — чтобы сочетаться с ее именем — цвета, и одним прекрасным осенним утром Гевиннер, находясь под впечатлением этого утра, въехал на своем авто в это самое автокафе, которое у него засело в печенках. Он въехал и него без какой-либо особой цели. Он и сам бы себе не признался, что страшно хотел знать, кто такой этот друг детства Брейдена, который так оптимистично — на девяносто девять лет — взял внаем землю практически напротив замка Пирсов.

Гевиннер почти всегда вел себя хладнокровно, хотя обладал нервной системой, которая постоянно сыпала под его кожей горячими искрами, как будто праздновала китайский фестиваль фейерверков. Покойный доктор Гораций Гривз научил Гевиннера секрету внешнего спокойствия, но его ученик переплюнул доброго доктора, способного перейти в состояние самадхи, проходя таможенный контроль в иностранном аэро- или морском порту. Самадхи доброго доктора (а это состояние транса, известное индийским мистикам и их ученикам) было скорее всего синтетическим, потому что он мог войти в таможенный терминал со сказочным самообладанием, но при этом был способен взорваться, если таможенник чересчур углублялся в расспросы по поводу некоторых таблеток и пузырьков, запрятанных в его багаже. В этот момент он выходил из самадхи и впадал в другое состояние, близкое уже к истерии, но Гевиннер обычно наклонялся к таможеннику через стойку и говорил ему:

— Мой дядя — святой, не от мира сего, пожалуйста, не волнуйте его.

Нет, Гевиннер не был хладнокровным, но все же мог делать многое, что раздражало его, и делать это с очевидным спокойствием, например, он смог въехать прямо в автокафе «Смеющийся Парень» так естественно, как будто жил в нем. На кадиллаке Вайолет было установлено три серебряных рожка для подачи сигнала при дорожных затруднениях, и рожки издавали звуки разной высоты. Гевиннер погудел в них, и Билли услышал. Он сразу узнал фиолетовый кадиллак Вайолет Пирс и сразу же заметил, что за рулем — молодой человек, которого он раньше не видел. Он подумал, что ему лучше выйти и поближе рассмотреть этого молодого человека, похожего на мальчика. Не успела эта мысль прийти ему в голову, как он осуществил ее и сделал пару шагов из прозрачных дверей. И тут Гевиннер увидел Билли, а Билли разглядел Гевиннера. Гевиннер увидел молодого парня более чем ординарной наружности, худого, за исключением плеч, которые были столь мускулисты, что им было тесно в облегающей курточке его снежно-белой униформы. Погода в тот день была прекрасная, и Билли Спанглер вполне подходил к этому дню. Его взгляд, направленный на Гевиннера, был широко открытым, распахнутым в мир и прямым. Он выглядел, как молодой человек, ни разу в жизни не имевший arriere-pense’e[43], молодой человек, начинавший действовать за секунду-две до того, как смысл происходящего доходил до него, молодой человек, внешность которого, казалось, счастливым образом отражала проделки и проказы его детства.

Гевиннер не был обезоружен ясной солнечной безыскусностью внешности Билли, нет, совсем нет. На самом деле от того, как смотрел и улыбался Билли, в нервной системе Гевиннера сыпались искры и брызгали слюной дьяволы — опаляющее напоминание о бесчисленных противоречиях его натуры. И как раз в этот момент двери распахнулись, и девушка-разносчица выскочила с такой скоростью, что врезалась Билли в спину, в ужасе вскрикнула и снова спряталась за дверями, выкрикивая оттуда:

— Извините! Я нечаянно!

Гевиннер не обратил никакого внимания на это маленькое происшествие, но немножко высунулся из машины Вайолет и сказал Билли, медленно и четко, как будто говорил с дебилом:

— Мне чашечку черного кофе без сливок и без сахара, а также без бутербродов и без печенья.

— О’кей, — ответил Билли. Потом он повернулся к девушке, которая все еще, как приклеенная, стояла за прозрачной дверью, и спросил:

— Поняла?

Она выдохнула:

— Да, — и скрылась в глубине здания.

Билли посмотрел вверх, потом вокруг себя и произнес:

— Прекрасный денек!

Гевиннер никак не прокомментировал это наблюдение.

Девушка снова вынырнула с алюминиевым подносом, на котором стояли чашечка горячего кофе, фарфоровый сливочник, два пакетика сахара и стакан воды со льдом. Когда она проходила за спиной Билли по дороге к автомобилю, она издала еще один истерический вскрик. Билли последовал за нею к машине, лениво шагая позади и разглядывая ее бедра, туго обтянутые габардиновыми слаксами цвета кофе с молоком. Она подошла к машине, но никак не могла прикрепить поднос к дверце, потому что ее пальцы тряслись, но Билли снисходительно прикрепил его сам. Патом он посмотрел в лицо Гевиннера и спросил, улыбаясь:

— Это, сынок, случайно, не новый кадиллак миссис Брейден Пирс?

Билли сказал это не совсем так, будто котел обвинить Гевиннера в краже автомобиля, но все равно было очевидно, что он был одним из тех, кто подлизывался к Брейдену. Инстинктивная неприязнь Гевиннера к владельцу автокафе была следствием неприязни к собственному брату, и он проигнорировал вопрос, с холодным пренебрежением отнесся к испытующему взгляду и спросил у девушки:

— Давно это заведение тут существует?

Девушка ответила нервно, чувствуя его враждебный настрой, ответила, по-провинциальному растягивая слова. Ее кожа была покрыто веснушками, все ее черты были слишком мелкими, на ней было слишком много туши и губной помады, но ее груди под шелковой блузкой цвета кофе с молоком и бархатистость зада сразу выдали Гевиннеру причину, почему этот выскочка, владелец кафе, нанял ее.

Она сказала:

— Около шести месяцев, я думаю, — и ее рука тряслась, когда она снова ставила на поднос стакан с водой после того, как сняла с него салфетку.

— Как не стыдно, — заявил Гевиннер, — размещать подобное заведение в жилом районе!

Он сказал это таким тоном, что рука у девушки затряслась еще больше. Она не ответила. В глотке у нее застрял какой-то звук, она отвернулась и быстро побежала к зданию в колониальном стиле. Но Билли Спанглер слышал это замечание так же ясно, как Гевиннер желал, чтобы оно было услышано, и не последовал за девушкой в кафе, а остался стоять, опершись о переднее крыло кадиллака и лениво разглядывая бедра девушки, пока она не исчезла за сверкающими медью стеклянными дверями, а потом перевел свой пристальный взгляд на покрасневшее лицо Гевиннера. Он выдержал паузу, прежде чем ответить на нападение Гевиннера, и ответ был вполне умеренным.

— Какие именно у вас возражения против автокафе? — спросил он.

— Оно должно стоять у шоссе, — ответил Гевиннер.

— Я думал о шоссе, — сказал Билли Спанглер, — но здесь оно гораздо удобнее для людей, работающих на Проект.

Он кивнул в сторону улицы, той, куда была обращена резиденция Пирсов и которая вела прямо к Проекту.

Гевиннер очень сожалел, что сильный гнев всегда затуманивал его сознание, и ему редко удавались мгновенные разящие ответы на те замечания, что бесили его. В таких ситуациях и голос у него отказывал в какой-то степени. Иногда он даже заикался. И поэтому вынужден был придерживать язык — и накаляться изнутри. Сила гнева могла быть такой, что в это время он бывал на грани эпилептического припадка. Вот и сейчас он не мог ни смотреть на Билли Спанглера, ни отвечать на его спокойную речь, ни даже поднять чашку кофе с блюдца. Он почти не мог двинуться — примерно с полминуты, или больше — пока Билли смотрел на него, опершись о переднее крыло кадиллака. Все, что он мог — накаляться и смотреть на кофе, пока Спанглер лениво продолжал говорить тем же самым невозмутимым голосом о преимуществах расположения кафе.

— Вы знаете, — говорил он, — они там, в Проекте, делают большую и важную работу. Я не хочу сказать, что знаю точно, и вообще, по-моему, быть слишком любопытным — это плохо. Но я знаю, хотя бы по тем крохам, что я слышал и видел, что тут замешана вся будущая безопасность нашей страны. Конечно, в городе произошли перемены, которые не всем нравятся, например, бизнес, возникший там, где были только частные дома, дым в воздухе, теснота. В кино так много народу, что приходится стоять в очереди, чтобы купить билет, а потом снова ждать, чтобы занять свое место. Но что делать, у нас быстро растущий город с процветающим бизнесом. Как у мистера Пирса вон там. У него столько различных работ, целая уйма, и не просто работ, а самых высших позиций. Самое главное — он руководит персоналом Завода, и еще он — член правления практически всех организаций и комитетов в этом городе. И с ним не каждый может поговорить. А к нам он заглядывает каждый день, даже просто улыбнуться или помахать рукой кому-нибудь. И я знаю, что он совсем не возражал против этого кафе, насколько мне известно, оно ему нравится. Я знаю, что оно ему нравится, потому что он сам мне об этом говорил, и он сдал мне в аренду кусок земли, на котором это кафе стоит!

Именно в этот момент Гевиннер перешел к действиям. Он сразу и целиком освободился от оцепенения, резко выжал сцепление, сорвав автомобиль с места с такой скоростью, что Билли Спанглер не успел поднять свой локоть с крыла, так что едва не потерял равновесие, а подносом, который все еще был прикреплен к опущенному окну кадиллака, его ударило по руке. Он закричал:

— Эй! — и Гевиннер услышал, что он побежал по гравию, как будто мог догнать автомобиль, но Гевиннер не оглянулся назад, он даже не притормозил, чтобы снять поднос со всем содержимым, а просто столкнул его с машины в тот момент, когда на двух колесах объезжал угол.

Последствия инцидента в автокафе не заставили себя долго ждать.

В тот же вечер Брейден грозно поднялся в обиталище Гевиннера в башне.

— Билли Спанглер только что приносил мне и Вайолет жареного цыпленка и сказал мне, что у него болит плечо. Я спросил его, что с плечом, и он ответил, что не хочет мне рассказывать, но в конце концов рассказал. Он рассказал, что ты был у него с жалобами на кафе, ты ударил его подносом по плечу, когда уезжал, и вышвырнул поднос и посуду на улицу. Теперь я хочу, чтобы ты объяснил мне, что все это означает, черт подери?

— Я верю, — сказал Гевиннер, — что Смеющийся Парень дал вполне разумный и точный отчет об утреннем инциденте в кафе, но касательно того, что это означает, то возможно, это означает, что тебе и маме не следовало сокращать расходы на мои путешествия, а надо было оставить их на том же уровне, а может быть, даже и увеличить.

Гевиннер стоял спиной к брату и для виду углубился в каталог своей громадной коллекции пластинок, большинство из которых были редкими коллекционными записями.

— Ну-ка, посмотри на меня, Принц!

— Да?

— Послушай, что я скажу тебе ради твоего же блага. Никто не появляется в этом городе, даже мой брат, чтобы это не узнал, не пронаблюдал и не проклассифицировал Совет Безопасности Проекта. Я имею в виду, что все неизвестные личности и типы, прибывающие сюда, классифицируются новейшей автоматизированной системой на три категории, «хорошие», «сомнительные» и «плохие» с точки зрения безопасности. Автоматизированная система и служба контрразведки проверяют, перепроверяют и переперепроверяют каждого новичка как в самом городе, так и во всех окрестностях. И вот что еще тебе надо знать — ради твоего же блага. Сейчас проталкивается, и очень скоро будет принято новое законодательство, позволяющее изолировать всех неподходящих пришельцев, и это слово — «изоляция» — может иметь несколько смыслов, но ни один из них не доставит радости изолируемому, Принц. Слишком многое поставлено на карту, слишком многое ожидается в глобальном масштабе, чтобы снисходительно относиться к темпераментным вспышкам и художественным выходкам, поэтому вот тебе план на завтра. Я поеду в Проект и высажу тебя у кафе. Ты пойдешь туда и извинишься перед моим другом Билли Спанглером, ты извинишься перед ним, и вы пожмете друг другу руки, и ты заплатишь за посуду, которую разбил, все это ты сделаешь завтра утром, а сейчас подумай над тем, что вас, неподходящих, терпят, но недолго, очень недолго, а потом вышвыривают из занятого делом общества, и ты уже израсходовал свой кредит, временный кредит. Ты меня понял?

— Прекрасно понял, — ответил Гевиннер, все еще оставаясь спокойным, — но могу предположить, что ты сумеешь избежать очень многих неожиданностей, имея изолированного брата по имени Гевиннер, если всего-навсего восстановишь вместе с мамой уровень моих расходов на путешествия до прежнего — или немного более высокого, учитывая инфляцию.

Ответ Брейдена на это высказывание был дан скорее нелитературным языком, и разговор между двумя братьями на этом прекратился.

Оставшись один в своей башне, Гевиннер открыл окно и стоял, вслушиваясь в слабый, но постоянный гул Проекта. Он был разлит в воздухе, как мурлыкание гигантского кота, который никогда не спит и не меняет свою угрожающе выгнутую позу.

Впервые в своей жизни, насколько он помнил, Гевиннер думал о Добре и Зле. Ему показалось, что он знал — холодно, абстрактно — что из них есть что, и знал также, что из них больше подошло бы ему.

Он чувствовал внутри себя вибрации, обратные по фазе тем, что исходили от Проекта.

— Я дурак, — подумал он. — Все, ради чего я здесь — это давить на мать и Брейдена, чтобы вернули мне мои деньги на путешествия. Какое отношение ко всему этому имеют Добро и Зло?

Но он продолжал стоять у окна, и чувство двух сражающихся вибраций нарастало в нем. Мррррр — вступал Проект. Мррррр — отвечал Гевиннер. И это казалось ему поединком равных, давало ему некую силу, вроде той, что босоногие хопи[44], топая ногами по голой земле, пытаются вызвать из ее темной горящей сердцевины.

Билли Спанглер был высокоморальным человеком, и его работа не нравилась бы ему и не приносила такого удовлетворения, если бы он не мог думать, что она является маленькой частью Проекта. Она и была ей, по-своему. Большая часть оборота кафе, подавляющая часть, приходилась на людей, непосредственно занятых в Проекте, а потом, конечно, практически всё и все в городе Гевиннер было косвенно связано с Великой Новой Идеей. Спанглер управлял своим кафе так, как если бы он управлял частью Проекта — что было нетрудно, поскольку он был достаточно близок к внешней границе сложной системы оповещения Проекта, чтобы мгновенно быть в курсе всех изменений в сменах. Когда в восемь тридцать заступала ночная смена, Спанглер отсылал двух своих девушек домой, оставляя на работе еще примерно на полсмены только одну девушку и цветного посыльного на велосипеде, который мог бы развозить случайные заказы на кофе от охранников, находящихся на всех ключевых постах. Административное здание главного завода оставалось открытым всю ночь, так что сотрудники могли сами прийти за кофе, но охранники не могли оставлять свои посты и предпочитали, чтобы им привозили кофе Билли Спанглера, потому что кофе на самом заводе был просто посмешищем. «Это заводской кофе», — говорили Билли, когда хотели подразнить его, а Билли очень гордился своим кофе. Ему доставляло удовольствие говорить о том, что он теряет свои собственные деньги на кофе, но делает его по-настоящему. Свежий кофе варили каждый час, независимо от того, сколько еще его оставалось в больших старых электрических кофейниках.

— Я выбрасываю больше кофе, чем его делают в автокафе на шоссе, — говаривал он. — Мне обходится в копеечку подавать тут кофе, но все о’кей. Только самое лучшее годится для парней с Проекта.

Все это говорилось с таким чувством и искренней верой, что хвастовство казалось милым, как у малого ребенка. Все любили Билли, считали его веселым, а кофе — по-настоящему хорошим. «Хотя лучше с ним не связываться, особенно всяким неграм, потому что у старика Билли левая рука все равно что заряд тротила, а за его худобой скрывается куда больше силы, чем это заметно, когда он одет».

Билли участвовал в любительских соревнованиях по борьбе, которые организация ветеранов устраивала по понедельникам в старом здании арсенала, ныне снесенном и восстановленном в куда более импозантном виде, и те, кто видел Билли во время схваток, никогда не забудут, как он сбрасывал пурпурный шелковый халате надписью «Автокафе Билли», и — «Вау, как он сложен, Господи Иисусе» — непроизвольно кричали все в этот момент!

В тот вечер Билли Спанглер был в своем автокафе один с новой девушкой, которую он прозвал Большая Эдна — не потому, что она и вправду была большая, а потому что одну из двух других девушек тоже звали Эдна, и она была такая махонькая, что еще немножко — и стала бы лилипутом.

Эта Большая Эдна, как называл ее Билли, была той деревенской девушкой, которая подавала кофе Гевиннеру Пирсу в то самое утро, и ее до сих пор трясло от нервного шока после ужасной сцены. Время от времени ее глаза краснели, и она убегала в туалетную комнату, а через минуту выходила оттуда бледной и решительной. Билли обращался с ней очень мягко. Он спросил, не было ли у нее проблем именно в эти дни месяца, потому что иначе он не мог понять, почему она так серьезно приняла это маленькое происшествие. К ней оно не имело никакого отношения, все это касалось только его самого и эксцентричного брата мистера Пирса, с которым завтра же разберутся. Мистер Пирс пообещал ему, что разберется, и еще раз с такой теплотой заверил в своей любви к заведению, Билли, и всему, что с ним связано, что они оба стали обниматься, как пара любовников. И Билли Спанглер, со своей стороны, уверил мистера Брейдена Пирса, что он вовсе не был оскорблен, и что все это не имеет никакого значения, и что он хочет одного — забыть все это, и что он злится на самого себя, потому что позволил себе рассказать мистеру Пирсу о такой мелочи. Ему думать не хотелось о том, что это может служить источником недопонимания между ним и теми чудесными людьми, что сдали ему в аренду это великолепное место. И Билли знал — по тому, как машина Брейдена Пирса подкатила к их дому, — что он устроит прекрасную головомойку своему эксцентричному брату, живущему в башне этого дома. Все было продумано.

Но новая девушка, Большая Эдна, продолжала трястись. Она и сейчас тряслась. Наверное, ему не следовало оставлять ее на ночь. Девушки у него работали по очереди. То есть, они перерабатывали у него по очереди, и в эту ночь была очередь Большой Эдны перерабатывать, но ему следовало бы принять во внимание ее чувства и отпустить ее домой. Теперь он думал, почему не отпустил ее домой. Ведь вряд ли до закрытия кафе в полночь будет больше двух-трех посетителей. Гевиннер был городом, где серьезные люди (за исключением пары уродов вроде брата Брейдена, который иногда катался по улицам, пустым и еле освещенным, на своем кадиллаке с откидной крышей до трех-четырех часов утра, как если бы искал, кого подвезти) ложились спать рано и вставали с петухами. К такому распорядку приучил своих служащих и семьи своих служащих Проект, и человека иногда спокойненько вышвыривали с работы по одной-единственной причине — если его замечали среди недели в городе поздно ночью. Проект добился от своих сотрудников полного подчинения, Билли Спанглер это знал, и ни кто не относился к распорядку с большим уважением, чем он.

Билли Спанглер носом чуял большие перемены. Он чуял славную теплую волну новой религиозности и внес более крупный вклад, чем мог себе позволить, в строительство новой методистской церкви, в подвале которой были плавательный бассейн и бадминтонные корты, а также аудитория, выглядевшая как скромная классная комната, которую зачем-то чересчур украсили. Реформы — прекрасное дело, и они уже давно шли. Это они позволили Проекту привить каждому в городе то серьезное, преданное чувство что делало их всех клеточками одного великого и возвышенного существа. Это был замечательный образ жизни, и, без всякого сомнения, именно к нему был направлен весь прогресс человечества. Конечно, предельным достижением Проекта было бы то, что все мирное белое население планеты имело бы церкви типа этой под добрым отеческим покровительством Центра. «Центр» было новым словом, скорее даже кодом, обозначающим непосредственное расположение Проекта. Да, церкви вроде этой будут распространяться по всему свету по мере установления нового порядка, и, именем Бога и Иисуса, каждый должен будет впрячься и делать свое дело так, как делает свое Билли Спанглер. Никаких ублюдков типа слюнявого брата Брейдена. Ни в этой стране, ни в какой другой. Можно долго болтать о терпимости, о правах человека и всем таком прочем, но где-то надо остановиться. Если дать человеку слишком много веревки, он повесится на ней, поэтому дело христианского сообщества, посвященного Великой Новой Идее, добиться, чтобы у каждого было достаточно веревки, чтобы не слишком задумываться об ограничениях, и в то же время не слишком много, чтобы не искушать слабых или тех, кто не приспособлен к избытку чего бы то ни было.

Билли Спанглер сидел у стойки и смотрел, как новая девушка, Большая Эдна, укладывает кусочки яблочного пирога, оставшиеся не распроданными, снова по картонным коробкам, чтобы пекарня забрала их обратно и продала со скидкой, а Спанглер на этом заработал. Для этого ей надо было немного наклоняться, и каждый раз, когда она наклонялась, она немного краснела. На ней был лифчик, но не очень тугой, а ее груди были немного великоваты для ее возраста и для ее девического состояния. Хотя Спанглер не произносил неприличных слов, фразы из его простого детства иногда всплывали в его голове, вроде «пара зрелых титек». Пара зрелых титек, сказал он себе, наблюдая за ней, и девушка закашлялась и покраснела, прежде чем заговорить с ним, как будто слова, возникшие в его голове, были произнесены вслух.

— Что мне теперь делать с этими коробками? — спросила она.

Он велел оставить их на прилавке. Посыльный из пекарни заберет их утром.

А потом она спросила:

— Это все, мистер Спанглер?

— Да, — ответил Билли, — можешь снять свою униформу, если хочешь.

Она покраснела еще сильнее и слегка кивнула головой. Потом повернулась к нему спиной и стала копаться в своей сумочке в поисках ключа от туалетной комнаты, где девушки оставляли одежду, когда переодевались. У каждой из девушек был свой ключ, и всего было три ключа. Большая Эдна все никак не могла найти свой и уже начала впадать в панику, продолжая шарить по сумочке. А все дело было в том, что у нее там было слишком много всякого хлама. Она вывалила его на стойку, и Билли Спанглер засмеялся у нее за спиной, когда увидел все, что там было — почти весь косметический отдел из магазина тысячи мелочей, вплоть до бутылочки духов за 25 центов с изображением душистого горошка. Билли смеялся, но глаза его прилипли к ее заду и не отрывались все время, пока она продолжала свои неистовые поиски ключа. «Если бы эти габардиновые слаксы были на полразмера меньше, ей бы приходилось надевать их только с помощью мыла, правда». Билли оторвался от стойки, прошел вдоль нее к Большой Эдне и положил свою ручищу на ее плечо, потому что заметил, что она снова начала плакать, и нежно сказал ей:

— Ну, милая, перестань расстраиваться из-за пустяков. Ключ здесь, и если бы ты так не нервничала, давно бы его нашла. Давай посмотрим. Все это сложи на место. Теперь отдай сумочку мне, а сама отправляйся в мужскую комнату, умой свое личико, выкури сигаретку, и когда вернешься, я найду тебе твой ключик. Спорим?

Билли вовсе не хотел, чтобы его рука скользила вниз по спине девушки, но руки иногда делают, что хотят, сами по себе. Что и случилось. Рука сама соскользнула по спине вниз, потом по изгибу ее ягодиц и почувствовала там мягкость и тепло, которое, казалось, передавалось прямо от этого места на ее теле к соответствующей параллели его тела. И теперь уже Билли Спанглер почувствовал себя смущенным, и не по себе стало ему. Он вспыхнул и повернулся спиной к Большой Эдне, вернулся к своему краю стойки, плотно зажав в руке ее сумочку, а она продолжала стоять на том же месте, как будто пустила там корни, и в той же позиции, в какой она стояла, когда его мятежная рука позволила себе недопустимое нарушение приличий. Рука Билли Спанглера только что преступила через его собственное фундаментальнейшее правило поведения: никогда не иметь никаких связей со служащими у него девушками, вступить в которые они сами были иногда не прочь.

Следует заметить — в защиту Билли — что он, холостяк двадцати семи лет, не был в постели с девушкой уже несколько недель, с тех пор, как Комитет по связям с общественностью Проекта выдал маленькой Юле Мэйберри стоимость проезда до ее дома. Юла была последней представительницей некогда процветавшей индустрии проституции, вычищенной Проектом в его стремлении создать сообщество, достойное с любой точки зрения Великой Новой Идеи, у которой теперь появился Центр. Билли планировал жениться, как только найдет подходящую девушку, но до этого не хотел рисковать, связываясь с неподходящей, потому что нет ничего хуже для мужчины, чем неумный брак. В жизни Билли было достаточно доказательств его притягательности именно для плохих женщин, и он верил, что существует только два типа женщин — хорошие и плохие, и как-то так все время оказывалось, что именно плохие женщины проявляли к нему наибольший интерес. Ему казалось, что он пройти не может мимо женщин этого сорта, чтобы они не коснулись его или не сделали так, что он коснулся их.

Этого не следовало делать. У Билли были амбиции, и женитьба была одной из его амбиций. Он собирался найти себе хорошую девушку из того круга, который был бы значительно выше его собственного. Может, ему предстоит ждать еще три-четыре года, пока это случится. Может, это вообще не случится, пока он не откроет еще два или три автокафе, и не станет — наверняка — предприимчивым молодым игроком на коммерческой и общественной сценах. Терпение и спартанская выдержка требовались до наступления этого момента, хотя и бывало необходимым позволить себе подрочить разок в неделю, чтобы подстраховать себя и не ходить постоянно с приподнятым членом в белых форменных штанах, заставляя клиентов тихо ржать. Как раз сегодня на ночь у него был запланирован этот маленький меланхоличный акт облегчения, и внутри у него разливалась тихая грусть при одной мысли, насколько слаще и приятнее было бы сделать кое-что другое, тем более, что кругом было столько замечательных шансов проделать это другое. Но Проекту нужны мужчины крепкие, как скала. А Билли считал себя частью Проекта — пока еще скромной частью, но это был правильный путь — через смирение, покорность и спартанскую выдержку к положению куда более важному и более близкому к Центру, чем то, что он занимал сейчас.

Билли Спанглер никак не мог сосредоточиться на том, что он собирался делать с сумочкой, то есть на поисках потерявшегося ключа. И постепенно, очень медленно, вынимая предмет за предметом, он вынул содержимое сумочки, но даже если бы он и наткнулся на ключ, то едва бы заметил его. Он все время слушал. Он слышал, как девушка раздевалась в мужском туалете, который был как раз у него за спиной, потом он услышал, как она откинула туалетное сиденье, и услышал звук текущей мочи, и подумал, наденет ли она трусы, если собирается переодеваться, или нет. Но она, по-видимому, не собиралась. Как она могла? В женской комнате у них были женские гигиенические салфетки «Котекс», а в мужском — только бумажные полотенца и туалетная бумага. Он думал, не забудет ли она об этом и не попытается ли надеть старые, или захочет промокнуться туалетной бумагой или жестким бумажным полотенцем. Но если она столь рассеянна, то, наверное, смоет старые трусики в унитаз, когда закончит писать. Он услышал, как она закончила, и шум спускаемой воды, и если она действительно совершила эту ошибку, то должна была уже осознать ее. Билли Спанглер слушал. Он ничего не мог с собой поделать. Он стоял там, ждал и слушал, держа в руке ее пыльную, сладко пахнущую сумочку, и даже сумочка, казалось ему, пахла темно-красным органом молодой девушки.

И тогда Билли Спанглер пошел к двери мужского туалета. Сильный поток то ли воздуха, то ли воды понес его туда — он открыл ее, и там была она, точно в том положении, в каком он интуитивно представлял ее, голая от груди вниз, в руке листочки туалетной бумаги, и она прижимает их к лону, покрытому светлыми волосами, и лицо ее искажено начинающимися слезами. Билли услышал самого себя, говорящего громко, но очень мягко:

— Постой, постой, не плачь, ты не должна плакать, детка! — И рука, которой он обнял ее, была сделана из стали. Его колени почувствовали удар, когда он опустился на бетонный пол, но после этого он не чувствовал ничего, кроме мягкости, тепла, запаха и вкуса тела всхлипывающей девушки.

На следующее утро Билли Спанглер уволил ее. Ему стало совершенно, совершенно ясно, что Большая Эдна относилась к плохим девушкам. Он не поверил, что она потеряла свой ключ. Его не тронула вся эта история. Она хоть и была деревенской девушкой, но прекрасно знала, на что нацеливалась, когда притворялась испуганной и нервной, и если бы он прожил еще тысячу лет, никогда бы не смог испытать той глубины падения, куда толкнула его она. Он не был предназначен для нее. Это не его образ жизни. Он заплатил ей за целую неделю, хотя она проработала только три дня и одну ночь, и спросил ее, хватит ли ей этого, чтобы вернуться домой в тот городок на холмах, откуда она приехала неделю назад. Он тепло попрощался с ней, даже пожал ей руку и сказал:

— Милая, тебе обязательно надо пойти и поговорить со священником. Расскажи ему о своих проблемах. Всегда приходи к человеку, озаренному изнутри светом Господа, когда тебя будет искушать твоя животная сущность. — Он сказал ей это со всею искренностью и добротой, потому что в этот момент Билли Спанглеру было совершенно очевидно, что именно ее животная сущность, ее дьявол, совершили это ужасное злодеяние, а не он, и никакая часть его тела тут ни при чем, потому что он, Билли, был приведен шесть лет назад к Иисусу армейским капелланом в джунглях Ваньчжи.

Когда Билли положил трубку телефона, по которому он только что разместил объявление о поиске новой девушки в «Courieer-Times», он увидел, что высокий молодой человек, который за его спиной вошел в кафе и уселся у стойки, — это Гевиннер Пирс, причина всех вчерашних проблем.

Они посмотрели друг на друга. Билли почувствовал, что его лицо стало холодным и собранным, как и лицо сидящего человека, и он не стал даже пытаться не принимать суровый вид, потому что чувствовал, что так требуется. Тем не менее он помнил, что этот парень, хотя и номинально — член семьи Пирсов, сдавших ему в аренду землю под кафе. Снаружи Билли видел машину Брейдена Пирса и самого младшего брата за рулем, с эскортом m двух полицейских на мотоциклах. Билли знал, что случилось. Брейден Пирс заставил своего брата прийти сюда и извиниться за то, что вчера произошло. Брейден в самом буквальном смысле затащил его сюда для извинения и возмещения убытков. И Билли Спанглер расслабился. Он позволил суровому выражению сползти со своего лица, сел рядом с Гевиннером и приказал девушке за стойкой подать им кофе.

Потом он повернулся и сказал Гевиннеру:

— Надеюсь, сегодня кофе вам понравится больше, чем вчера утром. — Лениво снял курточку, закатал рукав своей белой рубашки и показал багровый синяк на тугом бицепсе, где его ударило подносом, когда машина отъезжала. Он просто показал его и посмотрел в лицо своего соседа, который еще ни проронил ни слова и не изменил собранного выражения лица.

— Итак, — начал Билли, — я не могу сердиться на членов семьи, к которой вы принадлежите, и никогда не смогу, пока вашему брату Брейдену и мне будет о чем разговаривать. Я думаю, вы пришли сюда извиниться передо мной. Но я хочу, чтобы вы знали: вам не надо этого делать. Просто посидите здесь, выпейте кофе и оставьте девушке десять центов на чай.

Не закончив еще эту благожелательную речь, Билли Спанглер оторвал свой зад от белого фарфорового стула и отправился на залитую солнцем улицу — пожать руку Брейдену Пирсу. Но прежде чем Билли сделал от столика несколько шагов, он услышал звук плевка. Ему не надо было поворачиваться, чтобы понять, что случилось. Гевиннер Пирс плюнул в свою чашку кофе. Одномоментно Билли увидел быстрое змеиное дергание головы Гевиннера, застывшее выражение лица Маленькой Эдны и услышал звук плевка. Билли застыл на месте. Он стоял в таком положении, одновременно глядя в сторону машины Брейдена Пирса и на скорчившуюся фигуру брата Брейдена. Пока он неподвижно стоял так, Гевиннер достал свой бумажник, положил на стойку стодолларовую банкноту и спокойно сказал:

— Я не из тех, кто оставляет на чай десять центов!

Почти сразу же после завершения этой тирады, даже когда слова были еще на его губах, он устремился за Билли Спанглером. Гладкий, бархатистый рукав его светло-коричневого пальто скользнул по голой руке Билли, когда он прошел мимо него, и Билли увидел, как он вышел из кафе и быстро пересек улицу, даже не повернувшись в сторону машины своего брата.

По всей видимости, только два человека, кроме Гевиннера, знали, что Гевиннер Пирс не извинился, а плюнул в чашку с кофе. Это знали только Маленькая Эдна и Билли Спанглер. Они посмотрели друг на друга. У Маленькой Эдны было напряженное испуганное лицо, когда она схватила тряпку и стала вытирать стойку, а Билли Спанглер впервые за свою взрослую жизнь почувствовал страх, холодный и глубокий страх, опускающийся до его молодого теплого живота, и одновременно с холодом в животе — чувство благоговения и успокоения.

— Эй, Принц! — крикнул Брейден, но Гевиннер не обратил на крик никакого внимания и продолжил свой путь через улицу. Тогда Брейден крикнул:

— Эй, Билли!

Билли вышел из кафе, как человек, выскакивающий из-под бомбежки, в состоянии то ли шока, то ли контузии: рот был немного разинут, по-детски голубые глаза ничего не выражали.

— Ну, что произошло, этот хрен извинился перед тобой? Я хочу знать правду, немедленно.

Но Билли не смог рассказать правду о том фатальном, что произошло — все, что он смог сделать, это утвердительно дернуть головой и поднять руку, то ли салютуя, то ли благословляя.

— О’кей, раз так, — прокричал Брейден, и его пуленепробиваемый автомобиль рванул вперед, сопровождаемый двумя полицейскими на мотоциклах с включенными сиренами, и он достиг Проекта раньше, чем Гевиннер успел дойти до фальшивого подъемного моста замка Пирсов.

Гевиннер догадывался, что вечером предстоит еще один разговор с братом, и подумал, что докажет свою смелость, спустившись для этого вниз. Однако случилось так, что Брейден и мамаша Пирс на вертолете улетели в столицу штата, чтобы появиться у смертного одра губернатора, неожиданно застреленного во время закладки краеугольного камня здания миссии «Верь в Бога».

Гевиннер получил эту информацию от дворецкого в большом нижнем зале.

— Здесь никого нет? — громко крикнул он.

— Я здесь, — откликнулась Вайолет из игровой комнаты.

Он нашел ее там — с высоким хрустальным шейкером и длинной серебряной ложкой, сделавшей уже немалое число коктейлей, очевидно, для одного человека — для нее самой.

— Я не поехала с Брейденом и мамашей Пирс, — сообщила она ему без особой нужды.

— Да? Почему?

— Потому что от этого винтокрыла у меня так кружится голова, что я не могу идти по прямой, когда выхожу из него. Это транспортное средство не для меня. Хочешь мартина?

— Это что, разновидность мартини?

— Это мартини, смешанный с абсентом, который в этой стране запрещен, но добрый старый сенатор Коннор провез его через таможню, наклеив на бутылки этикетки от рома, возвращаясь после переговоров с генералом Амалосом в Рио, как раз за несколько дней до того, как его хватила кондрашка в Лас-Вегасе.

Она произнесла все это так быстро и радостно, что можно было подумать, что она строила планы на Рождество, и Гевиннер, наконец, почувствовал себя дома, чего раньше не чувствовал.

— Ты не будешь возражать, если я сниму пиджак? — спросил он ее.

— Я не буду возражать, если ты снимешь с себя все.

— Так далеко заходить я не собираюсь, — ответил Гевиннер, снимая только пиджак.

Пока она охлаждала мартини, он жаловался на не по сезону высокую температуру в замке. Он сказал:

— Ты знаешь, замок всегда перетапливали, потому что у матери анемия и страсть крутить ручку регулирования температуры.

— Мне ли не знать, — сказала Вайолет. — Она ходит всегда в свитере из ангоры, как будто мерзнет, и все время крутит эту ручку системы терморегулирования.

— Может, она хочет выжарить нас отсюда.

— Это мысль, — согласилась Вайолет.

Ее следующее замечание было вроде как non sequitur[45].

— Эта комната, — сказала она, — не прослушивается. Библиотека прослушивается, и столовая тоже, и оранжерея. Эта комната тоже прослушивалась, но с подслушивающим устройством что-то случилось уже через несколько минут после того, как Брейден и мамаша Пирс покинули замок ce soil[46].

— Ты уверена в этом?

— Уверена, потому что я сама его испортили, можешь спокойно говорить на любую тему.

— О чем, в частности, ты бы хотела поговорить со мной?

— Извини, я на секундочку, — сказала она.

Она подошла к окну и открыла его, чтобы впустить голубя, к ноге которого резинкой был прикреплен клочок бумаги. Она сняла бумагу и быстро пробежала ее глазами, пока голубь ждал, переступая, то ли нервничая, то ли в нетерпении, на бильярдном столе.

Интуитивно Гевиннер решил, что происходящее — из тех событий, замечать которые не следует.

— Гм, — сказала Вайолет.

Она скатала бумажку в шарик, бросила его в коктейль и проглотила. Затем она оторвала листок от стопки бумаги для заметок, лежавшей на баре, и что-то на нем быстро нацарапала. Закончив писать, она свистнула голубю, который мгновенно перелетел к бару и протянул ей ногу для ответного послания.

Все это заняло не более минуты, и голубь улетел обратно в окно.

Вайолет выглядела скорее довольной, чем смущенной.

— Не понимаю, как мамаша Пирс может воображать, что я такая дура, что не соображаю, как она изо всей силы раскручивает брак твоего братца и Бейб. Я бы с таким удовольствием сдала ей Брейдена, что будь я избранный мировой судья или рукоположенный священник, я бы немедленно связала их узами священного брака. Но мне необходимо остаться в замке немножко подольше, у меня — своя миссия.

— Вайолет, — заметил Гевиннер, — ты не совсем обычная девушка.

— Спасибо, — сказала она, — ты тоже. Ох, извини, я не имела в виду девушку, я имела в виду — необычный.

— Откуда ты?

— Из давно прошедших времен, — последовал ее несколько загадочный ответ.

И она продолжила щебетать.

— Ночная гимнастика, — сказала она, — сделала мою кожу похожей на цветы орхидеи, и у меня забавное чувство, что когда Брейден поддается прелестям Бейб, он сам начинает походить на цветок орхидеи, потому что, по-моему, Бейб со своим стомпом и всем прочим напоминает человека, полученного слиянием целой футбольной команды. Интересно, почему мне так легко с тобою разговаривать?

— Потому что комната не прослушивается?

— Да нет, не поэтому. Мне кажется, ты — вроде ребенка, которого феи в сказках оставляют взамен похищенного, ты не из этого мира.

— Спасибо, — сказал Гевиннер. — Можно мне спросить тебя о голубе?

— Конечно, можно. У меня есть старая школьная подруга по имени Глэдис, которая считает, что наиболее очевидный и благоразумный метод переписки — почтовые голуби. Ты не хочешь ничего получить от нее таким способом?

— Что именно?

— Она придумает что-нибудь.

В этот момент в холле раздался страшный топот, который прекратился, когда необычайно толстая маленькая девочка то ли вскочила, то ли выскочила, то ли то и другое сразу, в игровую комнату и немедленно начала осаждать Вайолет.

— Мамочка Вайолет пьет слишком много, мамочка Вайолет пьет слишком много!

— Это дело мамочки Вайолет, а не твое, моя милая.

Девочка показала матери язык, потом — Гевиннеру, в быстрой последовательности, и сразу побежала к игральному автомату, который выдавал выигрыши жевательными резинками. С первой попытки она выиграла джекпот и завизжала с нездоровой радостью.

— Как зовут этого странного ребенка? — спросил Гевиннер.

— Даже не помню, все, что я знаю, — после первого взгляда на нее у меня, что называется, перехватило дыхание, и я считаю ее самым большим своим сокровищем на земле.

— Дитя мое, — сказал Гевиннер, — если хочешь конфетку, беги в башню и поищи там большую-пребольшую коробку. В ней полно вишни в шоколаде, марципанов и мухоморов с божественным ароматом стрихнина.

— Здорово! — закричало дитя и потопало в башню, даже не спросив, что означают эти странные слова, а поняв только про «конфетку».

Вайолет начала разговор о Проекте.

Ей показалось, что Брейден однажды ночью, охваченный желанием похвастаться, проболтался, что скоро будет возможно владеть и управлять всем миром простым нажатием кнопки, соединенной с проводом. Нажимаешь на кнопочку, соединенную с проводом, и вся планета или разлетается на кусочки, или падает на колени перед Проектом, и именно он, Брейден, будет тем, кто нажмет эту кнопку, когда будут утрясены последние сложности и тонкости этой новинки.

— Да, но предположим, — сказал Гевиннер, — Брейден нажмет эту кнопку, а кто-то другой в это время перережет проводочек?

— А ты мне нравишься, — рассмеялась Вайолет, — и я вижу, что ты любишь Брейдена так же сильно, как и я.

— Да, я бы не отказался быть там, где он будет нажимать свою кнопочку, когда в его умных мозгах прояснится, что кто-то перерезал проводок…

Вспышки шпиономании никогда не было в городке Гевиннер, ныне выросшем в большой город. Шпиономания не вспыхивала, она была постоянной. И Проект, и город-городок были одержимы, как иногда старики бывают одержимы боязнью заболеть. Никто не мог попасть на территорию Проекта без утомительной процедуры досмотра. Никто не мог попасть в город, если о нем не узнавали все и долго за ним тайно не наблюдали. Все знали, что город наводнен детективами в штатском. Их называли пи-си, и если вы видели человека, стоящего на углу с видом напускной рассеянности, можете быть уверенными, что это один из пи-си, а если он смотрел на вас, ощущение возникало, как при поносе.

Страх был профессиональным заболеванием сотрудников Проекта. На территории был неврологический диспансер и целая армия психиатров. Естественно, что как только человек обнаруживал признаки серьезного нервного расстройства, его выставляли, но Бог знает сколько людей таили под своими радиационно-устойчивыми костюмами и шлемами маленькие ядерные бомбочки ужаса; страхи перерастали в психозы, о которых не осмеливались говорить. Команды докторов ходили вокруг, руки за спину, поджидая своих пациентов, боявшихся к ним идти. Пока кто-нибудь на самом деле не бежал с криком «Шпионы идут!» к окну, тайное не становилось явным — как всегда, слишком поздно. Человека вышвыривали из Проекта, из города и отсылали в место под названием «Стан Спокойствия» — по слухам, что-то вроде дома отдыха. Однако место это имело нехорошую репутацию у сотрудников Проекта. Ходили очень некрасивые слухи, что о людях, которые туда попадали, никто больше никогда не слышал, от них приходила только первая, истерически веселая открытка: «Это место — небеса!». Слухи эти не проверялись, но нельзя забывать, что даже почта, поступавшая в город, досматривалась специальными почтовыми служащими. Ее, конечно, не вскрывали. Ее просвечивали специальной машиной типа флюорографии, каждое письмо и каждую посылку, приходящие в город. Все, что было известно доподлинно, это то, что первая открытка, приходившая из Стана Спокойствия, была и последней. Если бывшие друзья направляли в этот Стан запросы, ровно через пять дней поступал формальный ответ, говорящий, что такой-то чрезвычайно быстро вылечился и был переселен на Ранчо Аллегро, находящееся где-то на юго-западе — по некоторым причинам никому не удавалось выяснить, где именно.

Нельзя забывать, что все работники Проекта были предельно занятыми людьми, у них практически не было времени на жалобы, их и выбрали для этой работы потому, что они не были интровертами, и если интроспективные тенденции в них возникали, не в их интересах было публично (да и приватно) их демонстрировать. Они были признаны лучшими среди лучших квалифицированных или неквалифицированных рабочих страны, особенно после роспуска крупных профсоюзов последним актом Конгресса. Они занимали типовые дома, за которые платили чисто номинальную плату, и их отправляли на приличную пенсию в сорок пять лет, переселяя в некие места под названием «Радужная Страна» и «Холмы Синей Птицы», а также «Долины Синей Птицы», где все жители были примерно одного возраста и одной расы, все, от парикмахера до гробовщика, были госслужащими, а все счета посылались на имя мистера Вискерса.

В Гевиннере не о чем беспокоиться! Такова была молва. Никаких причин для недовольства. Никаких причин носить что-нибудь, кроме радиационно-стойких костюмов и счастливой улыбки. И на самом деле, в городе существовал запрет на грустную музыку, правительство создало Центр Веселых Песен, где команда композиторов посвятила себя сочинению легких беззаботных баллад. Не было ни одного текста, где бы ни упоминалось лунное серебро, синие птицы, солнечный круг и всевозможные улыбки. Пластинки с этими записями были во всех кафе, и диск-жокеи ничего другого не ставили. Но, как я уже сказал, об одном не упоминалось никогда, хотя каждый думал об этом втайне, это была вечно угрожающая идея — «шпионы». Она не вписывалась в обычно тесные и теплые отношения между членами сообщества Проекта. Но — кто его знает? Не важно, что человек кажется простым и хорошим, а может быть он — контрразведчик, записывающий о тебе все и отправляющий свои записи в службу, на входе в которую нарисован большой голубой широко открытый глаз — и больше ничего.

Не было человека, бывшего больше начеку по поводу шпионов, чем Билли Спанглер, и когда он опрашивал возможных новых служащих своего автокафе, он включал все силы своей интуиции. Билли думал, что у него одного такая интуиция в этом вопросе, полагая, что он единственный обладатель настоящего, прирожденного инстинкта на сущность человека — нет, конечно, без всякой научной базы, нет, просто в силу особой природной чувствительности и способности к таким вещам.

В это самое утро, когда Гевиннер Пирс плюнул в свою чашку кофе, и когда объявление о найме новой официантки пошло в газеты, Билли Спанглеру пришлось интервьюировать целый ряд молоденьких девушек, желающих занять освободившуюся вакансию. Билли знал, что бизнес требует, чтобы девушка была хорошенькая, деловая и веселая. В объявлении он использовал слово «представительная»: «Вакансия для симпатичной представительной девушки-официанта. Опыт менее важен, чем данные и характер».

Вы, конечно, можете удивиться, почему он использовал слово «девушка-официант», а не «официантка». Билли использовал это более редкое слово, потому что слово «девушка» заполняло собой простое сердце Билли. Девушка, девушка, девушка. Слово преследовало его даже более настойчиво, чем мысли о шпионах и контрразведчиках в городе и Проекте.

Иногда, когда он вообще не думал, а такие моменты были не столь уж редки — Билли Спанглера нельзя было отнести к интеллектуалам, в те времена это слово влетало р его мысли без каких-либо видимых цепочек ассоциаций — при одном слове «девушка» он начинал повторять его про себя, а рот его наполнялся слюной. Потом он, конечно, спохватывался. Оглядывался по сторонам, проглатывал слюну. И начинал смотреть на свои брюки, на угол позади стойки кафе или на ящик кассы, пока эмоции немного не ослабевали. Поэтому в газеты попал запрос на девушку-официанта, и на это место нашлась целая дюжина претенденток, большинство по возрасту примерно старшеклассницы или чуть старше, все — дочери работников Проекта.

Метод дознания, который Билли Спанглер применял ко всем возможным кандидаткам, включал два ключевых вопроса. Первый: «Каково ваше мнение о Глории Баттерфилд?» Так звали самую знаменитую шпионку в Проекте, схваченную Глазом в тот момент, когда она в соседнем городке собиралась передать комплект калек в руки вражеских агентов — двух старушек и мужчины, которые изображали из себя ее родственников, а одна из старушек представлялась еще и больной. Вся шайка была схвачена, разумеется. Это было очень, очень засекреченное дело — никакого открытого суда, но слухи об этом расползлись, и никто никогда официально не опроверг, что Глория Баттерфилд и ее помощники пришли к очень несчастливому концу, куда более живописному, чем простая смертная казнь.

В них не стреляли из винтовок, им не отрубали голову. Но в одном можно было быть уверенным. Никто никогда больше не увидит Глорию Баттерфилд на этой земле.

Билли говорил о ней медленно и нравоучительно. Он создавал впечатление, что знает об этом больше, чем иные прочие. Когда обсуждали Глорию Баттерфилд, всегда намекалось на то, что сказал Билли Спанглер. Он был неофициальным экспертом по этому делу. Он знает о нем больше, чем говорит, — таково было всеобщее мнение. И этот случай с Глорией Баттерфилд, и его претенциозно-загадочные высказывания о нем значительно подняли престиж Билли Спанглера как некоего оракула по вопросу о шпионах.

Хотя, хватит о дознавательном вопросе номер один. Если девушка проходила его, если она высказывала в меру отрицательное мнение о Глории Баттерфилд и более восторженное одобрение неизвестного, но радикального метода, которым (по слухам) избавились от Глории Баттерфилд, Билли Спанглер переходил к вопросу номер два, очень простому: «Как вы относитесь к любви?» Тут девушки немного расслаблялись, и Билли расслаблялся, когда задавал этот вопрос. Он улыбался, показывая свои белые зубы, такие идеальные, что они выглядели как комплект прекрасных протезов, хотя ясно было видно, что они были вставлены в идеально здоровые розовые десны самой природой. Он не только выставлял напоказ свои красивые зубы и десны, когда задавал этот вопрос, он открывал весь рот, демонстрируя его кораллово-розовую внутренность, блестящую от слюны, как внутренности какой-нибудь морской коралловой пещеры, в которую в ритме приливов и отливов попадает и снова отступает вода. Виден был его небольшой розовый язык, цвет которого был немного темнее, чем розовый опенок десен, а кончик языка был густо-красный и такой гладкий, что вкусовые сосочки на нем почти не были видны. Он выглядел искусственным, этот идеальный розово-красный язык. И поэтому, когда Билли Спанглер открывал рот и улыбался, и рот его оставался некоторое время открытым после этого лисьего вопроса, девушки обычно разражались чистым веселым смехом, чувствуя, что самая серьезная часть интервью прошла. Но на самом деле Билли Спанглер был в высшей точке своего дознания. Хотя вопрос казался легким и задавался в игривой манере, неправильный ответ на него сразу же завершал интервью немедленным отказом. Очень серьезным был этот вопрос Билли Спанглера об отношении девушек к любви. Ему не нужны были девушки, думавшие о ней слишком много, как не нужны были и девушки, относящиеся с нервной антипатией к самой идее любви. Ему нужна была девушка с целостным легким и радостным отношением к ней, как к абстрактному предмету, разновидности отношений, которые мальчики привыкли получать от своих матерей, например. Чистое и простосердечное отношение к любви как к некоей абстракции — вот чего он искал.

И если после того, как он задавал этот вопрос, девушка мялась, он знал — что-то тут не так, и говорил: «Извините, следующая!» Но в это самое утро Билли Спанглер был расстроен. Он чувствовал себя несколько не в своей тарелке после инцидента с Гевиннером Пирсом, а то, что произошло ночью с Большой Эдной, было для него серьезной психологической встряской, хотя и закончилось его моральной победой. То есть он показал твердость характера и распрощался с нею на следующий же день. Но сегодня утром интервью двигались плохо. Девушки были все, как говорят, без слез не взглянешь, только на одну из них можно было положить глаз. Одно у них было одинаково — бессмысленная опрятность и аккуратность, от которой начинаешь себя чувствовать немного униженным. «Сексуальности — вот чего в них не хватает», — хотя Билли Спанглер вслух бы и не признался, что думает именно об этом.

Все это касалось всех девушек, кроме одной. К ней это не относилось ни в малейшей степени. Эта девушка была самой обычной красавицей, настоящей выдающейся красавицей, она была представительная plus[47], и Билли интервьюировал ее первой. Но в ее реакции на первый вопрос — о Глории Баттерфилд — было что-то неправильное. Она совершенно не нервничала. Без всякого намека на колебания она сказала, что Глория Баттерфилд была презренной личностью, не только подлой, но еще и глупой впридачу, глупой, потому что позволила себя поймать во время своей подлой акции. И она, конечно же, заслужила то, что получила. Всякая девушка, будь она столь же вероломна, заслуживает, чтобы ее разорвали на куски дикие собаки.

Вот это замечание о Глории Баттерфилд, разорванной на куски дикими собаками, и обеспокоило Билли Спанглера. Билли никогда и никому ничего не говорил об этом. Он узнал это от Брейдена Пирса, но под клятвой, что будет держать язык за зубами, и то только благодаря почти братским отношениям, каких он добился с великим человеком, жившим через дорогу. Он никогда в жизни даже намеком не проговаривался об этом и был абсолютно уверен, что Брейден тоже никогда не будет распространять эту информацию вне самого узкого круга Проекта. Тот факт, что девушка выдала эту информацию, взволновал его. Он замер, когда она выдала это. Он думал, что тщательно хранит свой секрет, но почувствовал, что его лицо пылает, и быстро перешел ко второму вопросу, «Что вы думаете о любви?». Ответ красавицы и на этот вопрос немного смутил его.

Она посмотрела Билли Спанглеру прямо в глаза, у нее даже ресницы не шевельнулись, и сказала ему:

— Если честно, опыта у меня никакого нет, но идея мне нравится!

Нет, это был не приличествующий девушке ответ на второй вопрос, но он не был и так уж серьезно неправильным. Но вот ответ на вопрос о Глории Баттерфилд беспокоил его, и в то же время Билли не мог вот так сразу выставить девушку. Он знал, что должен был, но не мог.

И вот что он сказал девушке — если процитировать его точно:

— Подождите где-нибудь здесь.

— Где? — спросила она, и он велел ей посидеть у края стойки и взять себе кофе и сэндвич.

Девушка широко улыбнулась и подчинилась его указаниям, а глаза Билли следовали за нею, пока она удалялась от него. На ней была шерстяная юбочка в клетку, плотно облегающая ее бедра, а бедра были той формы, что так фатально понравились ему у Большой Эдны, только чуточку поменьше и, видимо, потверже. Груди же были даже больше, чем у Большой Эдны. «Зрелые титьки» из секретного словаря Билли тут уже не подходили. Нет, тут лучше было «прямо под ладонь»!

Интервью продвигались довольно быстро, Билли в каждой девушке находил какой-нибудь изъян, и уже через полчаса девушка, давшая неверный ответ про Глорию Баттерфилд, осталась одна из всего списка. Она уже допила свой кофе, а также заказала кусочек пирога «грэхем», а это очень жирный и липкий от жженого сахара пирог с хрустящей корочкой из муки грубого помола, то есть десерт, который девушка с высоким мнением о своей фигуре никогда бы не заказала. Эта девушка, очевидно, о ней не думала. «Какая у нее худенькая фигурка, и груди — „прямо под ладонь“, можно и не пробовать». Она сейчас осматривалась по сторонам, сидя на табурете у стойки, и улыбалась через все кафе Билли Спанглеру, который сознательно разместился за кассовым аппаратом, обнаружив, что остался с нею вдвоем. Наступила самая спокойная часть утра — между десятью и двенадцатью — и две девушки, уже работающие у него, сидели снаружи на скамеечке перед входом в кафе и выглядели свежо и зазывно — в соответствии с требованиями Билли. Таким образом, времени было достаточно, чтобы устроить новенькой настоящий допрос. У нее было так много всего в ее пользу, и тот странный сюрприз, который он получил от нее, задав вопрос про Глорию Баттерфилд, должен был иметь простое и легкое объяснение.

— Итак, милая моя, — сказал он, всегда обращаясь к девушкам с легкой нежной фамильярностью, как старший брат, — вы сказали одну вещь, которая меня немного беспокоит, вы, наверное, догадываетесь, что я имею в виду. Почему вы упомянули про «диких собак»?

Девушка перестала улыбаться.

— Ах, это, — сказала она. Потом встала из-за стойки и пошла в сторону двери, ее лицо казалось покрасневшим, а движения — немного дергаными.

— Вы куда? — спросил Билли.

— Домой, — ответила девушка. — Думаю, мне не нужна работа, где меня будут в чем-то подозревать!

— Спокойнее, спокойнее, — сказал Билли. — Мы еще ни о чем не договорились. Я просто был немного удивлен, потому что вы знаете что-то, что я знаю только от людей, очень близко связанных с Проектом, и вам незачем взрываться и считать, что я понапрасну подозреваю вас.

Он подошел к дверям. Девушка пыталась открыть их, но Билли прислонился к ним, и она не смогла этого сделать.

Снова девушка посмотрела ему прямо в глаза.

— Так вы думаете, мне можно доверять, или вы так не думаете? — резко потребовала она ответа.

— Доверять? Да я заложу все свои деньги до последнего цента за одну такую улыбку, — сказал Билли, — за чудесную открытую и честную улыбку и за ваши по-детски голубые глазки! Давайте — отойдите от этой двери, вернитесь на свое место, и… Генри! — крикнул он повару-негру на кухне.

— Генри, — крикнул он, — как насчет свеженького кофейку? Принеси нам две чашечки, а мне — еще и кусочек яблочного пирога!

Билли Спанглер был сама благожелательность, он расплылся в улыбке херувима и стал похож на пухленького нежненького ангелочка из добросердечного богонравного чистого ангельского племени.

Девушка послушалась. Да и кто бы смог отказать? Она села на свое место и приоткрыла рот, так что Билли мог смотрен, прямо в его кораллово-розовую внутренность, такую же влажную и чистую, как и у него. Сознательно — в этот момент — он поймал себя на мысли о французском поцелуе, и когда перед ним поставили кофе и пирог, Билли Спанглеру пришлось уже класть ноги одну на другую. Но девушка не переставала улыбаться и не закрывала своего рта, пока Билли не спросил, какой размера униформа ей нужна. Только тогда она закрыла рот на какой-то момент, чтобы сказать:

— О, значит, у меня есть работа?

Естественно, она у нее была…

Совершенно внезапно в начале февраля в городе Гевиннере произошел взрыв преступности, прервавший долгий период затишья: за все предшествующие годы не было отмечено ни одного правонарушения серьезнее, чем кража артишока из овощного магазина. Первым свидетельством преступной волны явилось обнаружение бумажника, вывернутого наизнанку и брошенного на одной из аллей. Это стало первым случаем чего-то вроде эпидемического сифилиса, потому что в последующие ночи число выпотрошенных бумажников резко возросло — сначала до двадцати, потом до сотни. Преступления были проведены безупречно. По меньшей мере половиной жертв были одинокие патрульные, на которых нападали во время их ночных рейдов по пустынным городским улицам, и никто из них не мог дать вразумительного отчета о том, что же происходило. Они не видели и не слышали ничего, что вызывало хотя бы малейшее подозрение, пока не получали нокаутирующий удар, всегда — в затылок, иногда с такой силой, что проламывался череп. «Как будто большая черная кошка прыгнула на меня», — утверждал один из них, и это утверждение послужило основанием приписать все это банде «Черная кошка». Другими жертвами были рабочие, возвращавшиеся домой после ночных смен Проекта. Первое время рабочие, которые возвращались на машинах, нападениям не подвергались, и поэтому был выпущен приказ, запрещавший пешеходам появляться на улицах Гевиннера после восьми вечера. Но сразу после выхода этого приказа вдоль обочин в жилых районах было найдено несколько рабочих в бессознательном состоянии, сидевших за рулем своих машин, причем все ценное с них было снято. После этого был издан приказ, что ни одна частная машина не может появляться на улицах ночью, если в ней меньше двух пассажиров, силы полиции увеличили в десять раз, а улицы осветили гигантскими лампами, придававшими всему, что они освещали, призрачный зеленоватый цвет. Криминальные эксперты наводнили город. На улицах расклеили гигантские листовки о мерах предосторожности, которые следовало предпринимать работающим на Проекте по ночам: ехать только по центру улиц… притормаживать, но не останавливаться на перекрестках… придерживаться одной скорости — 25 миль в час в деловой части и 40 миль в час в жилых районах… по возможности придерживаться главных улиц… ни при каких обстоятельствах никого не подсаживать, и т. д. В конце февраля было собрано совещание, на котором комитет по расследованию объявил, что главой банды «Черная кошка» является никто иной как глава полиции. Эта ошеломляющая информация не была предоставлена прессе, но слухи о ней просочились, и эффект, который они произвели на гражданское население, был достаточно деморализующим. Ночная жизнь в городе стала похожа на непрерывный киносеанс из жизни Дикого Запада, пока все полицейские силы не были переселены в Стан Спокойствия, и их не заменили правительственные агенты в бронемашинах. После этого, по крайней мере с виду, город и Проект вернулись к прежнему упорядоченному образу жизни. Рекордное число вновь обращенных было зарегистрировано во всех церквях, и оптимисты на амвонах поспешили объявить волну преступлений, ныне взятую под контроль, «последним деянием дьявола».

Гевиннер Пирс больше всего любил время между полуночью и рассветом, когда не спала только ночная смена Проекта. Из окна своей башни при потушенном свете он наблюдал до тех пор, пока не замечал, что Билли Спанглер закрывает автокафе и возвращается домой в своем аккуратном зеленом двухместном автомобильчике. Тогда Гевиннер начинал готовиться к выходу. Тепло он не одевался. Он предпочитал ощущение холода, позволявшее ему осознавать самоподдерживающуюся жизнь в своем теле. Холодный воздух заставлял его двигаться быстрее, бодрее, поэтому выходил он одетым очень легко. Самое теплое, что он надевал на свои ночные вылазки, был темно-синий смокинг из шелкового габардина. Перед тем как облачиться в него, Гевиннер принимал ванну и намазывался, как невеста, стоя в своей душевой посреди лабиринта зеркал, освещенных рассеянным светом. Он опрыскивал все тело одеколоном с сосновым запахом, слегка припудривал его. Его носки были из тончайшего шелка, а туфли весили не больше, чем пара перчаток. Капли кристаллина снимали с его глаз малейшие следы усталости, щетка полировала безупречную эмаль его зубов, а вяжущие растворы обеспечивали его рту и гортани свежесть и полное отсутствие запаха. Часто его ритуал подготовки включал в себя и внутреннюю промывку с помощью специальной клизмы, сначала теплым раст вором, потом холодным, поскольку Гевиннер не переносил мысли об остатках каловых масс в нижнем отделе своего кишечника. Он носил единственное металлическое украшение — персидскую монету, очень древнюю, на серебряной цепочке. Ему нравилось ее холодное прикосновение к его груди и соскам. Это было как владение тайной, а больше всего на свете Гевиннер любил владеть тайнами и умел хранить их. У него была некая романтическая идея, что когда-нибудь, вселенской ночью, он найдет подходящего человека, которому подарит эту монету. Этот человек пока найден не был, и оставалась немного печальная, но вполне приемлемая возможность, что поиски будут продолжаться вечно, ну а пока персидская монета служила волнующим напоминанием о том, что ночь — это поиски.

Раз или два, еще в самом начале его пребывания в городе, к нему подходили патрульные, просили у него документы. Теперь они знали его, знали Гевиннера и знали кадиллак Вайолет. Они могли строить догадки о тайне этих ночных вылазок, но никогда не вмешивались, такова была власть имени, которое он носил, и странная пугающая аура его личности.

Ночные вылазки Гевиннера не выходили за определенные рамки. Очень тихо, почти на пять миль в час медленнее, чем официальный предел скорости, установленный муниципалитетом, он ездил по главным улицам города, и когда он останавливался на перекрестках, казалось, что он кого-то высматривает. Все окна и двери были без света и крепко заперты. Каждые три-четыре квартала он проезжал патрульного, и тот бросал на него всего один быстрый взгляд, который Гевиннер неизменно возвращал легчайшим кивком, как будто он был инспектором, выполняющим обычную проверку наличия патрульных на своих местах. Доезжая до конца главной авеню, он поворачивал свой кадиллак (теперь полностью предоставленный в его распоряжение) направо и ехал по улице новых, совершенно одинаковых колледжей, возведенных Проектом. Эта улица заканчивалась у школьного стадиона, и здесь Гевиннер всегда ненадолго останавливался. Иногда он оставался в машине, невдалеке от открытых ворот стадиона, и делал несколько затяжек сигаретой, которую немедленно гасил, как только автомобиль снова отправлялся в путь. Но иногда он выходил из машины и шел к фонтанчику с питьевой водой, находившемуся в центре стадиона. Казалось, что он пил, хотя никогда вода не касалась его губ. Он стоял у фонтанчика одну-две минуты и смотрел в сторону неосвещенных мест для зрителей, которые редко бывали совершенно пустыми. Его глаза скользили по всей длине открытых скамеек, пока огонек горящей сигареты в каком-нибудь месте не выдавал присутствие еще одного визитера. Гевиннер вынимал тогда из кармана пальто — никогда не надеваемого, но всегда перекинутого через руку — белый шарф, расправлял его и укладывал на бетонную скамейку, стоявшую рядом с фонтанчиком. После чего садился и ждал. Нельзя сказать, что таковы были традиции этого места — поскольку все подобные места имеют свои любопытные традиции — и частенько ожидание Гевиннера было тщетным. Если нетерпение его росло, но надежда еще сохранялась, он вынимал серебряную зажигалку и сигарету. Он держал пламя зажигалки прямо перед своим лицом, считая до десяти, не закуривая, а только держа пламя у кончика носа. Потом он еще немного ждал, и иногда медленно, крадучись, тот, кто светил сигаретой вдали, появлялся со стороны зрительских мест и приближался к фонтанчику. Когда до фонтанчика ему оставалось несколько метров и Гевиннер мог разглядеть фигуру полностью, он или резко вставал и убегал со стадиона, или подходил к фонтанчику, когда незнакомец приближался к нему, и бормотал ему несколько слов, когда тот наклонялся попить. Если происходил такой ритуал, то с этого момента он продолжался в неизменном виде. Рядом друг с другом, двигаясь очень быстро, Гевиннер и незнакомец — а теперь спутник — молча выходили с территории стадиона и шли к припаркованной машине. Машина отбрасывала свою прежнюю вялость и быстро мчалась по спящему городу на некую дорогу, которую Гевиннер знал еще с детства, дорогу, заканчивавшуюся на негритянском кладбище примерно в двух милях от города, и здесь, среди простых замшелых плит и стареньких деревянных крестов, в некоем убежище, образованном кустами шиповника, Гевиннер снова разматывал белый шарф на полную длину и на полную ширину — размерами с простыню. Тихо, никогда не произнося ни слова, он раздевался сам, стоя перед дрожащим незнакомцем, смотря лихорадочно прямо ему в глаза, дыша ему в лицо своим ароматным дыханием и роняя одежду к ногам, оставаясь совершенно голым; потом, не улыбаясь, а просто опустив глаза и повернувшись на четверть оборота, как будто он внезапно начинал стесняться незнакомца, он шептал первые слова:

— Ну что? Я не слишком безобразен?

Конечно, Билли Спанглер не отменил решения о приеме на работу новой девушки, Глэдис, но последовавшая за этим ночь была для него очень нелегкой. Он никак не мог удобно устроиться в постели. Единственное положение, которое казалось ему удобным, было лежа на животе, но это положение вызывало неправильные мысли, ощущения и образы, как в его голове, так и в теле, особенно в теле. В один из моментов он обнаружил, что ритмически поднимает и опускает свой таз на столь податливом матраце, и это непроизвольное движение сделало для Билли очевидным, что его опыт с Большой Эдной ослабил — временно — его спартанскую выдержку, которой он так гордился. В конце концов он перевернулся на спину и начал читать «Отче наш». Обычно при первых признаках бессонницы ему хватало нескольких строчек этой молитвы, чтобы начать переселяться в страну снов, но этой ночью он дочитал ее до конца и остался в том же состоянии. В конце концов Билл и понял, что у него в голове. Он сам себя поставил в уязвимое положение, наняв не просто красивую девушку, — неотразимую красавицу. Поняв это, он снова перевернулся на живот. И сразу же уснул.

Когда на следующее утро новая девушка появилась на работе, Билли изо всех сил старался не выказать ей особого внимания — ни признака фаворитизма! Он загрузил ее работой так, как будто она работала в автокафе столько же, сколько и две другие девушки. Конечно, он тайком, так, чтобы она не видела, наблюдал за ней. Он смог увидеть, как быстро она все схватывает, это было просто удивительно. Можно было подумать, что она была разносчицей в автокафе с пеленок, так быстро она двигалась, выполняя заказы. Все ее внимание уделялось работе, и она не показывала никаких признаков эмоциональной нестабильности.

После полудня Билли убедился, что его новая девушка, Глэдис, была одна на миллион, по приблизительной оценке. Она не только принимала заказы быстро и весело, но еще и выкрикивала эти заказы цветному повару на, кухне с такой властностью в голосе, что ее заказы выполнялись вдвое быстрее — быстрее, чем когда они выкрикивались самим Билли.

— Боже мой, она богиня! — так он сказал себе по поводу новой девушки, и теперь, когда она так блестяще проявила себя как наилучшая служащая автокафе, о которой можно было только мечтать, Билли почувствовал себя вправе высказать ей свое удовлетворение.

— Богиня, — сказал он ей, — как дела? Вы не устали?

А она улыбнулась ему в ответ:

— Нет, сэр, я чувствую себя прекрасно, просто прекрасно!

— Прекрасно? — переспросил он ее.

— Да, сэр, прекрасно, — повторила она.

Это был разговор вроде и бесцельный, но выражавший добрую волю. И Билли почувствовал, что добрая воля должна быть краеугольным камнем их отношений. Каким-то странным образом ему не было неудобно из-за красоты новой девушки. По всей видимости, эксперимент с Большой Эдной очистил его. Это было как извержение, и, наверное, большая часть его жестокости нашла себе выход, сделав его спокойнее и чище внутри. Он чувствовал себя, как будто принял слабительное, которое помогло ему вывести все шлаки и оставило его тело чистым, как у новорожденного младенца.

— Ну как дела, милая? — спрашивал он каждый раз, когда она проходила мимо него, и она неизменно отвечала:

— Просто прекрасно, мистер Спанглер. Я ни капельки не устала.

Она еще не надела униформу. Униформа Большой Эдны ей не подошла и была отослана к портному для подгонки. Ее должны были принести в четверть шестого, и Глэдис могла бы переодеться. Билли Спанглер очень боялся этого момента — пойдет ли ей форма? — и представлял себе, что она будет сидеть просто идеально. У нее были молодые безупречные формы, а то, как она двигалась — очень быстро, немного покачиваясь — говорило о хорошем здоровье и правильном образе жизни.

Ровно в пять пятнадцать униформа вернулась от портного, и Билли сказал новой девушке:

— Глэдис, милая, прибыла ваша униформа.

— О, Господи, — воскликнула Глэдис. Голос ее дрожал. Можно было подумать, что она рассматривала униформу как привилегию и торопилась надеть ее, ликуя, как молодой солдат, надевший мундир своей армии. Но что-то было не так, то ли в размерах, то ли в подгонке, потому что когда она вышла из женского туалета, на ее прекрасном личике лежала тень недовольства.

— Ах, мистер Спанглер, — сказала она, — брюки слишком тугие. Наверху не застегиваются.

— Что? — сказал Билли.

— Посмотрите, — ответило от ему.

Билли мог убедиться, что так оно и было. Брюки были сделаны слишком узкими и бедрах или в талии и верхняя пуговка не застегивалась. Ширинка сверху образовывала щель, в которую было видно розовое ни жнее белье девушки и плоть, просвечивающая сквозь него, цвета свежей юной розы, так что Билли мгновенно вспыхнул.

— Могу я снять их? — спросила девушка. Билли подумал немного, отвернувшись к окну, рассеянно глядя на улицу, руки — в карманах.

— Нет, — ответил он в конце концов. — Походите в них, а завтра мы снова попытаемся подогнать их, или даже купим вам новые.

С этого момента Билли стало очень неудобно в автокафе, и каким-то образом его неудобство влияло на всех трех девушек. Неприятности пошли чередой, мелкие неприятности, не стоящие упоминания, но накапливающееся волнение и напряжение стали совсем тяжелыми к тому времени, когда пора было закрываться.

Новая девушка вела себя с безукоризненным достоинством. Билли вынужден быть отдать ей в этом должное. Даже когда еще одна пуговица отлетела от недозастегнутой ширинки, она не потеряла душевного равновесия.

— Я потеряла еще одну пуговицу, — все, что она сказала. Она уже повязала вокруг талии чистенькое голубенькое полотенце, вроде фартучка, чтобы спрятать обнажившиеся розовые трусики.

За несколько часов до закрытия Билли говорил себе: «Лучше бы я послал ее домой с самого начала». Но потом это как-то выскользнуло из его памяти, и когда подошло время закрываться, он был ужасно удивлен, обнаружив, что он велел двум другим девушкам идти, а новенькой — остаться.

— Ну, это потому, — успокаивал он себя, — что я чувствую, она нуждается в дополнительных инструкциях.

Может быть, в этом мире для личного счастья необходима некая доля паранойи. Человеку не обязательно иметь мессианский комплекс, но, с другой стороны, мало чего хорошего получается и от полностью иконоборческой точки зрения на себя и свое положение. Гевиннер был романтиком. Мы уже открыли эту его тайну. Простой факт его подъема на башню дома Пирсов дал нам больше, чем ключ, к этой доминирующей черте его характера. Конечно, Америка в целом и южные штаты в частности являются воплощением настоящего романтического жеста. Это было открыто и установлено в череде поколений вечным Дон Кихотом. С течением времени, конечно, бизнесмены взяли верх над Дон Кихотом, и тот оказался в изгнании в собственном доме: по крайней мере, когда романтика покорения новых земель выдохлась. Но изгнание не загасило его сверкающий дух. Его замки нематериальны, его дороги бесконечны, посмотрите в глаза американцам, и вы быстро встретите прекрасное печальное безумие его взгляда, или заметите его руки, делающие угловатые, но широкие жесты, или встретитесь с ним, просто передавая солонку незнакомому соседу за столиком неописуемой закусочной в каком-нибудь американском «обжорном ряду». Он может заговорить с вами со спокойной мудростью о дорогах того мира, где он странствовал в своем рыцарском поиске. Он может рассказать вам, где можно быстренько трахнуться в городе, удаленном на две тысячи миль от точки, где вы встретились с ним, или может отвести к такому же месту за ближайшим углом. Или, может быть, его карманный ножичек только что вырезал романтически большую и славную дыру в стене уборной на станции. Рабочий он неважный, хотя иногда — блестящий. Его работа занимает не слишком большую часть его сил и времени, и он питает отвращение к жировым отложениям, накапливающимся на нем от сидячей работы. Он не умеет обращаться с полицейскими. Для них он слишком американец. Наша полиция ладит только с фальшивыми и бездуховными людьми, раздавленными древним колесом Европы. Дон Кихот Ламанчский не раздавлен. Его длинный скелет слишком упруг и пружинист. Наши надежды покоятся на том, что наше общество инстинктивно любит его, и что из него получится блестящий политик. Наша опасность — в том, что он становится нетерпеливым. Но кто может сомневаться при встрече с ним, отвечая на его крепкое импульсивное рукопожатие и замечая безумную честность его взгляда, что это он, человек, наконец-то избранный? И тогда — какое нам дело до его безумия?

Америку создали из паранойи люди, считавшие себя выше общего жребия, возвысившиеся над низостью смерти, причастные к тайне, но не приниженные ею, никогда не задумывавшиеся над тщетностью своих мечтаний, а последовательно воплощавшие их в жизнь. Вечно скитается Дон Кихот по крутым и извилистым дорогам, обремененный ржавым оружием, и восседает на своем одре — с ребрами, торчащими, как у него самого. За ним тащится Санчо Панса, обвешанный рыцарским оружием, и, наверное, чуточку безумнее на этот раз, чем его древний господин. В своем сердце Санчо Панса возвысился до рыцарства, и Дон Кихот часто спешивается, чтобы его оруженосец мог отдохнуть в седле. Демократия была одним махом принята Дон Кихотом и Санчо Пансой, как нечто испокон веку присущее романтическому сердцу, настоящему сердцу человека. Их язык изменился. Он упростился. Одного слога хватает теперь там, где раньше требовалось предложение. Иногда несколько дней они могут ехать, обмениваясь только знаками: подъемом одного худого пальца, слегка скрюченного в обоих суставах; кивком головы, когда она силуэтом темнеет на фоне гряды серых облаков; закатыванием к небу глаз — синих у Дон Кихота, темно-карих у Санчо. Не сговариваясь, останавливаются они на ночь, и нередко двум головам приходится покоиться в изогнутой подушке одного седла, а заскорузлым от непогоды рукам сплетаться во сне. Расстояние и время очистили их манеры. Их привычки неизменны. Иногда они могут поссориться. Тоже, кстати, романтично. Каким-то образом дороги, по которым они скитаются в разных направлениях, всегда где-нибудь пересекаются, и при каждой неожиданной встрече они робки, как девушки, и каждый старается взять себе меньший кусочек жалкой рыбины или котлеты, церемонно приготовленной в честь воссоединения. А их смерти? Они встречаются по ту сторону могилы. Каждый видит, что другой стал старше и тоньше, но у них хватает доброты, чтобы не комментировать это даже про себя, потому что любовь такого рода — тоже безумие. Птицы знают их и понимают лучше, чем люди. Вы когда-нибудь видели скелет птицы? Если увидите, поймете, что они созданы для полета…

Гевиннер был одиночкой почти всегда, он никогда не обнаруживал признаков сердечной теплоты и во всех своих внешних проявлениях очень мало напоминал Дон Кихота. Но в его видении была некая алхимия романтики, некая способность к трансмутации где-то между вещью и свидетельством о ней. Боги иногда делают нам такой подарок. Непрерывно жалующихся женщин они превращали в деревья и в фонтаны. Потерявших хозяина собак — в группу звезд. Земля и небо переполнены превращенными существами. За всем этим не может не скрываться какая-то правда. Вещи могут быть только тем, во что мы их превращаем, теперь мы захватили себе эту прежнюю прерогативу богов.

Пора вспомнить, если вы уже забыли, что Вайолет когда-то получила с почтовым голубем записку от своей школьной подруги Глэдис, и по этому случаю она спросила Гевиннера, не хочет ли и он получить записку от Глэдис таким же необычным способом. Тогда Гевиннер не смог себе представить, что может бить в этой записке. К настоящему времени уже несколько голубей доставили соответствующее число посланий двум конспираторам Вайолет и Гевиннеру, в замок Пирсов, и то Гевиннер, то Вайолет отсылали голубей обратно с ответами Глэдис, которая, так уж случилось, работала разносчицей в автокафе «Смеющийся Парень». Гевиннер даже научился проглатывать присылаемые записки и не находил их невкусными. Они пахли по-разному, и важность записки обозначалась соответствующим запахом. Менее важные записки отдавали лимонным шербетом, особо важные — лакрицей.

Конечно, важными элементами записок были не запахи бумаги, на которой они были написаны, и — чтобы избежать преждевременного раскрытия того, что было разработано Гевиннером и двумя молодыми леди, можно процитировать содержание одной-единственной записки — от Глэдис к Гевиннеру, доставленной в сумерках белым голубем и принесшей ему романтический совет, если это можно назвать советом.

«Дорогой адресат и любитель голубей, — с этого места записка становится цитируемой, — мне необходимо напомнить вам, что использование термина „рыцарь ночного образа“ взамен термина „рыцарь ночного образа жизни“ не просто словесная причуда, но вещь высочайшей важности — пока человек, находясь в тюрьме своего собственного тела, способен помнить о своем духе. Ваша Глэдис». Был еще и постскриптум: «Понаблюдайте за возвращающейся белой птицей!»

Гевиннер понаблюдал за возвращающейся белой птицей и увидел, что она расправила свои снежные крылья, просто подняла их, не двигая, а потом, как будто подхваченная внезапно налетевшим порывом ветра, исчезла в воздухе, превратившись в дымку.

Только через день-два после начала работы в кафе Глэдис отвела Билли в сторону и сказала ему, что она сотрудница отдела контршпионажа Проекта, но об этом факте не следует говорить никому, включая Брейдена Пирса.

Билли поверил ей. Он так страстно влюбился в Глэдис, что она могла сказать ему, что она — Божья матерь, и он бы ей поверил, но Билли все же показалось, что ее методам не хватало некоей утонченности, какой требовал, по его мнению, контршпионаж. Она непрерывно вела междугородние разговоры с общего телефона, а как только у нее выдавалась свободная минутка, она открывала портфель и начинала изучать ксерокопии синек. По крайней мере два раза в неделю ее навещал мужчина с усами, выглядевшими совершенно фальшивыми, и они разговаривали на иностранном языке, звучавшем непохоже на все земные языки, а однажды вечером Билли застыл, увидев, как этот господин с усами вынул из кармана живую птицу и дал ее Глэдис вместе с картонными бирками, кусочками проволоки и книжечкой с загнутыми углами, по предположению Билли — кодовой книжкой. Такие методы контршпионажа показались ему слишком явными. Несовременными. В ту ночь, когда они с Глэдис остались одни, закрывая автокафе, он поведал ей об этих опасениях.

Глэдис заверила его:

— Мы используем такие открытые методы, — сказала она, — чтобы разоружить вражеских шпионов ложным впечатлением, что мы, дескать, дураки. Билли, ты должен успокоиться, веришь ты мне или не веришь, если хочешь, чтобы я работала здесь, в твоем кафе… или мне перейти в какое-нибудь другое место?

Этот разговор состоялся в маленькой конторке автокафе и превратился в нечто очень интимное, когда она выключила свет.

После этого у Билли возникло гордое и приподнятое чувство. Он чувствовал, что что-то очень большое и чудесное должно вот-вот случиться, и что он, простой и невежественный человек, будет его участником, избран быть им.

Отец Ачесон из собора Св. Марии и священник доктор Петерс из Методистской Епископальной церкви были приглашены на обед в резиденцию Пирсов вечером в субботу, 16 марта. Это было знаком новой дружбы, возникшей между двумя конкурирующими пастырями. Всего только год назад доктор Петерс, как говорили, утверждал: «Я разорву мертвую хватку католицизма в этом городе», а отец Ачесон заметил, что протестантизм и атеизм держат двери открытыми для волков Азии. К примирению их привел никто иной как Брейден Пирс, у которого они должны были обедать в следующую субботу. Для возникновения этой новой дружбы Брейденом был сделан неплохой ход. Он послал каждому пастырю чек на пять тысяч долларов с оплатой в течение месяца и с запиской, гласившей: «Я хочу, чтобы вы, дорогие мои, пожали друг другу руки на трибуне во время следующего собрания Гражданской Лиги Товарищеского Плеча, которое состоится во вторник, и если вы не пожмете руки и не объедините свои усилия в деле превращения нашего общества полностью в христианское, то эти два чека будут стоить не больше, чем бумага, на которой они напечатаны».

Способ сработал чудеснейшим образом. Оба пастыря не только пожали друг другу руки на трибуне, но так обнимались друг с другом, демонстрируя свои братские чувства, что во всем доме не осталось ни одного сухого глаза, когда они сели за стол и приступили к цыпленку по-королевски.

А сейчас они вместе пришли в дом своего миротворца по особому случаю. Этот особый случай — седьмая годовщина свадьбы Брейдена и Вайолет. Только мать Брейдена знала, что это будет последнее празднование данного события. Этот вечер был отмечен тем, что Вайолет была удивительно хороша и пьяна, в первый раз за все время своего замужества, несмотря на то, что выпила она всего на один коктейль больше своей обычной нормы. Смешивала их сама мамаша Пирс. За обеденным столом возникла неприятная сцена. Отец Ачесон и доктор Петерс были страшно смущены. Они изо всех сил делали вид, что ничего не заметили, хотя Вайолет наклонилась вперед так сильно, что нитка ее жемчугов попала в тарелку с супом. Брейдену приходилось время от времени вставать и щипать ее за руку или хлопать по плечу. На одну-две минуты она выпрямлялась, а затем снова падала.

В конце концов мамаша Пирс позвонила в колокольчик. Двое служащих в мундирах явились с такой скоростью, как будто ждали за дверью, когда Вайолет окончательно рухнет. Они подхватили ее за руки и за ноги и вынесли из обеденного зала. Один только Гевиннер прокомментировал произошедшее.

— Вайолет, очевидно, устала. — Таков был его комментарий. Потом он встал из-за стола и сказал: — Извините, я пойду проведаю ее.

Брейден пробормотал что-то пренебрежительно-вульгарное, когда Гевиннер вышел вслед за Вайолет и ее носильщиками.

Удивительнее всего, что мамаша Пирс вела себя так, как будто не произошло ничего удивительного или необычного. Она повернулась к доктору Петерсу и повела разговор о печальном состоянии ее цветника.

— Прошлой осенью, — начала она, — мои хризантемы засохли сразу же после того как отцвели, а теперь и мои рододендроны и азалии приказали долго жить, погибли и мои маргаритки, и мои розы. Боюсь, что это все дым от Проекта, я понимаю, конечно, что в конце концов это только маленькая жертва, которую каждый готов принести тому великому и всемирно важному, что олицетворяет собой Проект. Вы не согласны со мной, доктор Петерс?

Доктор Петерс согласился с нею полностью. Он сказал, что у него на алтаре уже так давно не было приличного букета цветов, что он уже и не помнит, как давно. Затем в разговор вступил отец Ачесон.

— Пасха совсем не пасха без лилий.

Брейден сидел в молчаливом раздражении во время обмена замечаниями о положении дел с цветами. А потом строго заговорил:

— По моему личному мнению, — сказал Брейден, — наступило время — и уже давно — для всех людей нашей страны, включая гражданских лиц, не связанных с правительственной службой, перестать думать о своих лилиях и маргаритках и начать думать о бесчисленных и тяжелых проблемах, угрожающих нашей стране со всех сторон, с учетом того, что завтра их будет еще больше, по моему личному мнению.

— Слушайте, слушайте, — сказал доктор Петерс, а отец Ачесон подхватил:

— Да, конечно, — и кивнул головой в знак полного согласия.

Брейден продолжил свою импровизированную речь, выражаясь так несдержанно, что мамаша Пирс попыталась два или три раза увещевающе взглянуть на него, но результатом этих попыток стало только то, что ее красноречивый сын стал изъясняться в еще более сильных выражениях.

— Каждый знает, — сказал Брейден, — что до того, как нам удалось провести в Белый дом Стью Хаммерсмита, этот Дом занимала длинная вереница дураков, дурак за дураком, непрерывная цепь осторожничающих старых дураков без единой реалистической и прогрессивной идеи на них на всех. Они сидели там и смотрели, как красные, черные и всякие прочие желтые проделывают фантастические трюки прямо у нас под носом, но теперь, по моему личному мнению, мы имеем там способного человека, который может думать так же реалистически, как я или вы, о многих важных проблемах, с которыми наша страна сталкивается сейчас, и о еще более серьезных, которые ждут ее завтра. И я высказываю это не как мое личное мнение, хотя этот способный человек — мой личный друг, прилетающий сюда на своем частном самолете для консультаций со мной, стоит мне только подать ему знак. Нет, так случилось, что я знаю, что у нас в конце концов в Белом доме человек с головой, способный на все, способный сильно играть в большую политическую игру также хорошо, или даже лучше, чем мы можем играть в гольф или срать, и мои слова — не говно, братцы.

Речь Брейдена была усыпана многими старыми добрыми идиоматическими выражениями, которые были вымараны из данной записи, поскольку они употреблялись исключительно для подчеркивания основных его мыслей. Когда он на секундочку остановился, чтобы взглянуть на часы, мамаша Пирс постаралась вставить пару слов.

— Сынок, — сказала она, — я рада, что ты поднял вопрос о Стью, потому что сегодня утром я получила телеграмму от Мэг, в которой она сообщала, что они с Бейб присоединятся к Стью, когда он прилетит в этот уик-энд. Мне кажется, ты будешь рад услышать эту чудесную новость. Правда, она чудесна?

— Да, конечно, мама, хорошо, мама, но я хочу, чтобы ты дала и мне высказаться, мама. Ты позволишь мне высказаться?

— Говори, сынок, — сказала мамаша Пирс, — можешь продолжать говорить, просто я подумала, что тебе будет приятно узнать, что Бейб очень хочется еще раз станцевать с тобой «Babe’s Stomp», и что Бейб и Мэг будут гостить у нас в замке.

— Чудесно, хорошо, — сказал Брейден, — и я очень рад узнать также, что генерал Олдз и его команда собираются поднять бучу. Думаю, мы все знаем, и я не выдам секрета, если сообщу вам свое личное мнение о том, что этот старый вояка чуть не потерял яйца, сопротивляясь моральным обязательствам этой страны, и вовсе не те яйца, что приносят в корзинке из магазина. Этот старый дурак, ставший пацифистом, сделал нам одолжение, проявив немного понимания в Ва Син Мине и Крек Коу Валле, но после конференции на высшем уровне, которая состоится в этот уик-энд в Проекте, два и два будут сложены вместе, и если старик Олдз не знает, что при этом получится, то я, сидя за этим столом, клянусь своей печенкой, что лучше ему сказать — четыре, если только он не признается, что никогда не умел считать до четырех.

— Сынок, — сказала мамаша Пирс, — я хочу попросить тебя о двух одолжениях. Не употребляй таких просторечных слов и оставь немного времени на развлечения с леди, которые будут у нас гостить. Я хочу закатить еще одну шумную вечеринку в Даймонд-Брайт-клубе, один индейский вождь будет для нас сражаться с аллигатором, но я знаю, что Бейб не оторвет глаз от двери, пока ты не войдешь в нее.

— Да, она классная девушка, но сейчас позволь мне вернуться к тому, что я говорил.

Он говорил еще полчаса, за это время были поданы фрукты и кофе, и чаши для ополаскивания пальцев были расставлены по своим местам.

Мамаша Пирс встала первой. Она поднялась со своего места грациозным величавым движением, и сказала:

— Надеюсь, вы извините нас, джентльмены.

Она, очевидно, забыла, что Вайолет уже ушла, что не удивительно, потому что именно она все рассчитала, и ее, конечно же, не опечалило, что Гевиннер последовал за ней. Теперь ее королевская фигура величественно выплыла из зала по направлению к библиотеке, где ей вскоре подадут обычный послеобеденный напиток, скорее всего — коньяк.

— Интересно, где сейчас Вайолет? Интересно, где сейчас Гевиннер?

Вот что она думала, когда шествовала, как перед приветствующими ее толпами, в комнату тысячи никогда не открывавшихся книг. Обычно это была тихая спокойная комната, но в этот вечер стеклянная дверь в оранжерею была почему-то открыта. В одном из концов оранжереи располагался просторный вольер для попугаев, попугайчиков и канареек, находившихся в настоящий момент в состоянии крайнего возбуждения и устроивших страшный переполох. Миссис Пирс предположила, что они услышали ее приближение и выражали свою радость по этому поводу. Она навещала птиц дважды в день, один раз после завтрака, и второй раз — после обеда, и обычно сидела с ними немного, разговаривая, как с детьми, чмокая и сюсюкая. Они всегда отвечали на ее визиты громкими криками и хлопаньем крыльев, но в этот вечер, услышав ее приближение, они просто сошли с ума.

— Как они обожают меня, — заметила она самой себе. — Пойду-ка я навещу их, чтобы успокоить на ночь. — И она прошла через библиотеку в оранжерею. Первое, что она заметила — воздух был очень холодным — и не удивительно, потому что широкие двери в сад были открыты настежь.

— Кто это сделал? — спросила она себя сердито, направляясь к дверям, но прежде чем она смогла закрыть их, над ее головой раздалось хлопанье крыльев, и наружу вылетел голубь.

— Что это было, голубь? — спросила она вслух, и, к ее удивлению, ей ответили — не кто иной, как Гевиннер, присутствие которого в оранжерее она не заметила. Он стоял у вольера среди высоких папоротников.

— Да, это был голубь, мама, почтовый голубь, который понес записку от меня к молодой леди по имени Глэдис, работающей в автокафе. У нее на этот вечер намечается то, что называется хеппенинг, и голубь доставил мне приглашение на него.

— Тогда почему ты не идешь? — поторопила его мать, втайне подумав: «Почему бы тебе не пойти и не остаться там навсегда?» Она устала от насмешливой чепухи, которую ей наговорил Гевиннер за те считанные разы, что они разговаривали. Ей уже невтерпеж было отправить его обратно в путешествия любой ценой.

— А это что за черт? — воскликнула она, конечно, про себя, когда в библиотеке появилась Вайолет, трезвая, как будто и слыхом никогда не слыхивала ни о каком мартине, кроме как о мужском имени, одетая по-дорожному и с дорожной сумкой в руках.

— Вайолет, ты что, тоже идешь? — спросила мамаша Пирс.

Вайолет едва взглянула на нее и через ее голову заговорила с Гевиннером.

— Я приняла пару таблеток амфетамина и готова к заварушке.

— Прекрасно, наше приглашение только что прибыло из этого «ха-ха-кафе». Все о’кей, рассчитано по секундам, и нечего терять время.

— Что за черт? — снова подумала мамаша Пирс, чуть ли не вслух, но они быстро ушли через открытые двери в сад и через гараж — на улицу.

— Клянусь, они удирают вместе, об этом можно было бы только мечтать!

— Ваш бренди, мадам.

— Спасибо, Джозеф, — ответила она дворецкому и добавила: — Закрой двери в сад. Попугаи простудятся и за ночь передохнут. Спокойной ночи, мои птички, спите спокойно, — промурлыкала она вольеру, когда шла к своему бренди — провидением посланному ей в этот вечер, начинавший, казалось, сладкую зрелую осень ее существования.

Примерно в тоже время, когда Вайолет и Гевиннер покинули дом Пирсов, автокафе «Смеющийся Парень» получило из Проекта заказ на литр с четвертью кофе и дюжину сэндвичей с копченым мясом, причем заказ должен быть доставлен лично самим Билли, и не через охрану у ворот, а лично самим Билли принесен в Золотой Зал административного здания — заказ настолько экстраординарный, что Билли задрожал от возбуждения — объяснить его можно было только прорывом, сделанным Проектом на пути к своему предназначению.

Хотя была и проблема. Он в этот вечер отослал домой всех, кроме новой девушки, Глэдис; они были вдвоем.

— Сколько времени тебе потребуется на дюжину сэндвичей с мясом? — спросил он ее.

К его удивлению, она ответила, что они уже готовы.

Еще одна проблема: нет колес, не на чем ехать. Его машина встала сегодня утром по дороге в автокафе и все еще была в ремонте в гараже под названием «Вечно веселый».

Он глазом не успел моргнуть, как Глэдис поставила перед ним термос со сказочно пахнувшим кофе и завернутые в пергаментную бумагу сэндвичи с жареным на вертеле мясом, от которых исходил пар.

— Глэдис, ты чудо, — сказал Билли. — Вызови мне такси.

— В этом нет необходимости. К нам как раз подъехала миссис Брейден Пирс.

Да, это была именно она. А Билли был настолько взволнован и возбужден, что едва заметил, что Гевиннер тоже был в машине, на водительском месте.

— Давай, Билли, поехали, и не обижайся, — сказал ему Гевиннер.

Это было проявлением добрых дружеских отношений между мужчинами, перед ними Билли никогда не мог устоять.

— Прекрасно! Поехали! — воскликнул он. Он вскочил в машину и едва заметил, что и Глэдис села в нее вместе с ним. Что за разносчица! Она положила свою руку ему на колено и ее пальцы медленно стали подниматься выше по бедру. Гевиннер рванул машину по направлению к Проекту.

Перед самым Проектом Билли спросил Глэдис:

— Ты слышишь тиканье?

Глэдис переспросила:

— Тиканье?

Гевиннер сказал:

— Нужно проверить двигатель.

Вайолет отреагировала:

— Завтра.

А рука Глэдис достигла уже таких интимных мест, что Билли с большой неохотой слегка отодвинул ее, сказав:

— Подожди, пока —…

— Вот мы и приехали, — объявил Гевиннер. Они стояли у главных ворот Проекта, и их приветствовали караульные и лающие собаки.

Вайолет наклонилась через Гевиннера и закричала:

— Я — миссис Брейден Пирс, мой муж ждет нас, пропустите!

Караульные казались сбитыми с толку какими-то электрическими сигналами — «бип-бип», все более и более настойчивыми, идущими с разных концов территории. Один из караульных махнул рукой, разрешая проехать, но Билли вышел из машины с сэндвичами и термосом с кофе в руках, и ему разрешили выполнить его невинную миссию, в то время как машина с Гевиннером, Вайолет и Глэдис резко тронулась назад.

До Билли дошло, что на территории Проекта происходит что-то в высшей степени ненормальное. Электронные сигналы слились в непрерывный вой, свет начал мигать, меняться в цвете, пока Билли шел вперед к своей цели. Свет мигал сначала желтым, потом красным, потом зловеще-багровым, проникая, казалось, во все свободные участки неба и земли между бетонными зданиями и укреплениями. Всюду бегали люди и кричали друг другу так истерически, что до Билли никак не доходило, что именно они кричали. Но у Билли была выдержка настоящего солдата, и он знал, что все, что ему надо делать — это следовать своим инструкциям, то есть двигаться в направлении административного здания Проекта с термосом кофе и сэндвичами. Он исполнял это и будет исполнять, что бы ни происходило. Ничто не остановит его, даже если разверзнется сам ад… но похоже было, что в Проекте действительно происходило что-то совершенно ненормальное. Он подумал, не спросить ли кого-нибудь, но не было никого, кто бы спокойно шел или стоял, поэтому Билли продолжал выполнять свое задание. Внезапно наступила тишина… и тут же была нарушена громким голосом, похожим на запись. Голос объявил: «Наша система засекла приближение —…»

Это все, что Билли услышал из объявления, потому что его внимание снова отвлек звук тиканья, и так как теперь он был один, в радиусе нескольких метров — никого, он услышал его яснее… и — Господи! — он исходил из —…

Он открыл крышку термоса, опустил свою руку в невыносимо горячую коричневую жидкость и извлек оттуда металлический кубик, бывший, теперь это было ясно, источником тикающего звука, и держал этот кубик перед своими удивленными по-детски голубыми глазами, секунду или две, пока он не —…

Пока он не взорвался, и все взорвалось вместе с ним… Да, все взорвалось, за исключением удаляющегося космического корабля, который, к счастью, поднялся со своей стартовой площадки до начала большого шума на Проекте и был уже в безвоздушном пространстве. Корабль, уносивший Гевиннера, Глэдис и Вайолет, назывался «Космическая радуга» — явное проявление романтизма — а пункт его назначения еще долго останется для них тайной.

Не важно. Они уже так далеко сейчас, что их время исчисляется световыми годами. В безвоздушном пространстве само понятие времени осталось далеко позади. Иногда Гевиннер из своей каюты забредает в отсек к пилотам, который занимают три молодых и прекрасных астронавта. Визиты Гевиннера развлекают их. Истории так и сыплются из Гевиннера и молодого блестящего штурмана, истории, которые они узнали на своих столь разных путях. Иногда стайки звезд проносятся мимо, как светлячки, «Космическую Радугу» на какое-то время заливает светом, от которого Гевиннер улыбается и говорит:

— Время ложиться, — что означает наступление утра.

А однажды, только однажды, система связи уловила величественную музыку, вроде той, которую имел в виду Великий Седой Поэт, когда воскликнул: «Вы, безграничные сферы Пространства». Эту музыку прервал голос столь могучий, что он заставил задрожать корабль. Гевиннер в этот момент находился в отсеке пилотов и, не владея их языком в совершенстве, не понял и не мог догадаться, что сказал этот могучий голос, и поэтому спросил своего ближайшего друга, блестящего молодого штурмана, о чем было это сообщение, о чем был весь этот крик?

Штурман сказал:

— О многом, что не касается тебя, но одна весть касается и тебя лично — тебе наконец-то разрешено приземлиться вместе с нами — конечно, на испытательный срок.

— Прекрасно, — сказал Гевиннер, которому даже в голову не приходила мысль, что его могут не принять.

— А что, — спросил он, — как насчет этого?

Он коснулся белого шарфа, что так много раз помогал устраивать празднества ночи на планете Земля, оставшейся далеко-далеко позади.

— Разрешат ли это взять с собой?

— Ну конечно, разрешат, — заверил его юный штурман. — Разрешат, и очень высоко оценят как исторический экспонат в нашем Музее Грустного Очарования Разбегающихся Галактик.

Гевиннер уже хотел поспорить о таком предназначении своего шарфа, но в этот момент второй пилот вскочил, улыбаясь и вытягиваясь в струнку, и закричал:

— Шампанского! Празднуем!

И все стали радоваться, петь песни и шутить, предлагать тост за тостом друг за друга и за счастье, ждущее их в точке X на бесконечной карте времени.

Перевод с английского по изданию: Tennessee Williams «The Knightly Quest», A Novella and Four Short Stories, изд-во New Directions Publishing Corp., New York, 1966.

Царствие земное

(Рассказ)

Если уж говорить о спасении души, то надо признать — в утверждении, что ты или спасен, или не спасен, есть большая доля истины, и поэтому лучше всего — понять, что из этого относится к тебе, и этого и держаться. Для большинства людей личное удовлетворение стоит превыше всего, поэтому незачем напрягаться и бороться за то, что тебе на роду не написано.

Я уже прошел тот период своей жизни, когда постоянно боролся. Все началось из-за разговоров, которые эта баба Галлавей распространяла по всему округу — насчет того, что у моей матери была часть негритянской крови. Во всем этом не было ни слова правды, но поскольку зависть — составная часть человеческой природы, и еще надолго ею останется, некоторых людей, слушающих всякую клевету, нужно держать в рамках. Я был, как говорят, выблядок. Мой папаша заделал меня с женщиной с примесью крови индейцев чероки. Я на одну восьмую — чероки, а на девять восьмых — белый. Но эта баба Галлавей распустила слухи обо мне по всему округу. Люди отвернулись от меня. Вели себя подозрительно. У меня слишком много гордости, характера или не знаю чего, чтобы навязывать свое общество там, где меня не хотят, и я жил один, ни с кем не общаясь. Очень меня обидело, как себя повела эта баба Галлавей после того, как мы с ней расстались. Я сначала чувствовал себя одиноким, как потерявшаяся собака, и не знал, за что хвататься и куда бежать.

А как-то вечером, когда в наших краях проповедовал Джипси Смит, я пошел к нему и услышал чудесную проповедь о духовной борьбе. После этого я начал думать о грешном теле и о том, как я должен вести борьбу с ним. И долго же я боролся с ним после этой проповеди! Может, у меня и был бы какой-нибудь шанс, если бы Лот не привез сюда эту женщину из Мемфиса, которая показала мне, насколько бесполезна вся эта борьба, по крайней мере, для меня лично.

Лот вернулся домой из Мемфиса прошлым летом, однажды утром в субботу, и привез с собой эту женщину. Я работал на южном поле, опрыскивал проклятых гусениц, когда увидел, что с шоссе к нашему дому поворачивает шевроле. Машина была желтая, вся запыленная, и без запаски. Я решил, что запаску он заложил, чтобы заплатить за бензин по дороге.

Я пошел к дому, чтобы встретить их, и увидел, что Лот был пьян.

— Это моя жена, — сказал он. — Ее зовут Мэртл.

Я ни слова на это не сказал. Я просто стоял и смотрел на нее в упор. На ней был костюмчик из белой юбки и бело-голубого полосатого верха. Причем верх был сделан из двух больших полосатых платков, которые она сшила вместе. Он висел на ней горбом, частично открывая ее сиськи, больше которых мне на молодом женском теле видывать не доводилось, загорелые — цвета сорго — почти до сосков, а дальше — чисто белые и с жемчужным отливом.

— Ну, — сказала она, — привет, братец, — и сделала такое движение, как будто хотела меня поцеловать, но я с недовольным видом отвернулся, потому что хотел, чтобы она знала, что я обо всем этом думаю. Это был по-настоящему сучий трюк, жениться на умирающем, а она должна была знать, что Лот умирает. У Лота была чахотка, и в такой форме, что ему в Мемфисе уже удалили одно легкое. Я думаю, она знала, что имение было Лота, а не мое, хотя работал в нем один я. Но Лот был законным сыном, и поэтому, когда папаша помер все имение он оставил ему. После того, как папаша помер и я понял, как меня поимели, я уехал в Меридиан работать в бочарной мастерской, но Лот завалил меня жалостливыми письмами с просьбами вернуться, и я согласился, думая, что когда Лот умрет, а это должно случиться уже очень скоро, имение перейдет ко мне.

— Ну, — думал я про себя после встречи с этой женщиной, — остается только лечь на дно и посмотреть, что из всего этого получится, хотя бы вначале. Поэтому я отправился обратно в поле и продолжил опрыскивать гусениц. На ужин я не пошел. Я велел девушке-негритянке, Кларе, принести мне ужин в поле. Она принесла мне его в корзине, и после него я пошел в «Кроссроудинн» выпить пива. Там был Лютер Пибоди. Он поставил мне выпивку, и, пока мы пили, спросил у меня:

— Что это я слышал насчет Лота, он что, вернулся с женой?

— Кто сказал — с женой? — спросил я его.

— Ну, — сказал Лютер, — так говорят, а еще говорят, что Лот привез домой жену, здоровую, как дом.

— Дом и Лот, — произнес Скотти, который работал за стойкой, и все заржали.

— Он привез с собой надомную сиделку, — сказал я им. И это все, что я должен был им сказать.

Было, наверное, половина одиннадцатого, когда я вернулся домой. На кухне горела лампа, и она была там, разогревала что-то на плите. Я сделал вид, что даже не заметил ее присутствия. Я прошел прямо за ее спиной и поднялся на чердак. Я поставил свою кровать под крышу, чтобы был хоть какой-нибудь ветерок, но не было нм дуновения.

Я обдумал все это, но пока ни к какому решению не пришел. Ближе к утру я услышал какой-то шум. Я босиком сгустился вниз. Дверь в спальню была открыта, и они там пыхтели, как две гончих собаки.

Я вышел на улицу и бродил по полям, пока не взошло солнце. Тогда я вернулся домой. Негритянка уже готовила завтрак, а вскоре на кухню вышла эта женщина. На ней было голубое атласное кимоно, которое она даже не потрудилась подпоясать. Черная девушка, Клара, смотрела на меня и хихикала, а когда Клара поставила передо мной тарелку, Мэртл спросила меня:

— Что вы смотрите?

Я сказал:

— Так, ничего.

А потом она заржала, как лошадь. Я ее не стыжу. Что я могу сказать про них, двух расфуфыренных господ!

После завтрака я вызвал Лота на крыльцо поговорить.

— Послушай, — сказал я ему, — в половине шестого утра я подслушивал тебя и эту женщину в вашей спальне. Сколько ты еще, по твоему мнению, продержишься при твоей болезни? Через месяц эта милая мисс Мэртл поймает твое последнее дыхание, и свежая, как роза отправится обратно в мемфисский бордель, откуда ты ее и выкопал.

Моя речь очень его разозлила, и он замахнулся на меня своим кулачком. Ноя его опередил и врезал ему так, что он слетел с последней ступеньки. Потом вышла она. Назвала меня грязным хером и прочими милыми именами вроде этого, а потом начала плакать.

— Вы не понимаете, — закричала она, — он любит меня, а я люблю его!

Я засмеялся ей в лицо.

— Прошлой зимой, — сказал я ей, — он сам стелил простыни.

— Что вы имеете в виду? — спросила она меня.

— Спросите Лота, — сказал я ей и оставил их вдвоем ломать над этим голову.

Я ушел, смеясь. Солнце стояло уже высоко и жарило изо всей силы. Мой кувшинчик с виски был припрятан в зарослях колючего молочая. Я сходил и отпил от него изрядную дозу. И сразу же опьянел, потому что немало выпил накануне вечером. Почва под ногами начала качаться вверх и вниз, как пароход. Меня несло вперед, а потом почему-то назад, и я безумно смеялся над тем, что сказал этой женщине. Наверное, сказать такое про человека было не очень порядочно, но я был зол на него, как собака, за то, что он сделал — вернулся с таким важным видом и с проституткой, которую называет своей женой без всякой причины, просто, чтобы показать свою независимость.

Я вернулся туда, где оставил свой опрыскиватель. Негры сидели вокруг него и травили байки. При виде меня поднялись без особого энтузиазма. Я сказал:

— Послушайте, если вы все не хотите работать, попрошу убраться отсюда. Хотите — пошли работать. — И они пошли. Когда мы закончили, было опрыскано все северное поле от дороги до реки. (Если за этими гусеницами не следить, они не только поле — и тебя сожрут с потрохами.)

Когда стемнело, я поставил опрыскиватель под большим хлопковым деревом и пошел домой. Света нигде не было, поэтому я зажег лампу на кухне и разогрел себе ужин. Мне оставили немного зелени, кукурузы и батата. В горшке на плите был кофе. Я выпил его черным, вопреки своим собственным суждениям. Это помогает мне не спать летом, особенно когда у меня все время стоит из-за того, что не с кем, а прошло уже шесть недель с тех пор, как я спал с женщиной. Я подумал: «Мне двадцать пять, я сильный. Мне пора перестать болтаться впустую, надо найти себе девушку и остепениться». Причина, по которой я еще не нашел никого — это ложь, распространяемая этой бабой Галлавей. Ее этим летом здесь не было. Она отправилась на север, брюхатая, не от меня, но прежде разнесла обо мне брехню по всему нашему Двуречному округу. Девушка, которая отпускает гамбургеры у шоссе, говорила мне, что она слышала это, но не скажет, от кого. Я вычислил, что наверняка первые разговоры завел Лот. Я спросил его впрямую. Он, конечно, начал клясться, что он — никогда. Я устроил ему взбучку, избил чуть не до полусмерти, потому что кроме него, ни у кого нету никакой причины говорить так, это он завидовал, просто задыхался от зависти.

Хотя Бог с ним, все уже в прошлом.

Воздух на кухне был горячий и вроде как звенел. Это, наверное, кровь у меня перегрелась. Моя рука сама собой упала на колени, между ногами. Голова моя устала, и прежде чем я понял, что делаю, я уже вынул его и начал с ним играть. Я не хотел этого, клянусь. Поэтому я быстро вскочил и пошел за дом к дождевой бочке, брызнул водой себе в лицо, облил все тело. Но от воды он стал только еще тверже. И даже признака того, что он опустится, не было. Я взял его обеими руками и подрочил немного. Он у меня без преувеличения — здоровый. Две руки помещались на нем свободно, и он еще высовывался. Так я и сидел возле дождевой бочки и дрочил моего дружка. Луна взошла, белая, как голова блондинки. Я подумал об Алисе, но пользы от этого было мало, и дрочить — тоже невеселое занятие, поэтому я перестал, просто сидел там, вздыхал и прихлопывал комаров. Ветра не было. Не было даже малейшего движения воздуха. Я посмотрел наверх. В их спальне горела лампа. Я прислушался и смог различить их хрюканье. Да, все то же. (Я мог слышать, как они оба хрюкают как пара свиней в загоне, разлегшись на солнышке по весне, когда солнце начинает пригревать.) Я думал о ее ногах, мягких, как шелк, без темных волосков, о ее сиськах, самых больших, какие я когда-либо видел на теле молодой женщины цвета сорговой мелассы сверху до половины, а ниже чисто белые с капельками пота на них. Потом об ее животе, круглом и немного выпячивающемся. Здорово, наверное, было бы прижаться к нему, или перевернуть ее и поставить на колени, а самому пристроиться сзади, вставлять его и вынимать. О Господи, всунуть до самого конца, по самые яйца, а потом начать вставлять и вынимать, чувствовать, как становится горячее, и она начинает стонать, и все это горячее, влажное происходит между нами. Хорошо, хорошо, хорошо. Самое лучшее на свете — это обжигающее ощущение, и потом истекание, сладкое расслабление, все из тебя выстреливает в нее, а ты остаешься расслабленным и полностью удовлетворенным и готовым ко сну. Да, ничего похожего на это нет во всем свете, даже сравнивать не с чем. Идеально только это, и ничто больше. Все остальное дерьмо. А это — здорово, и если ты никогда не имел ничего, кроме этого, ни денег, ни имущества, ни успеха а это — имел, то тебе стоило жить на этом свете. Ты можешь вернуться в дом с жестяной крышей, раскаленной под солнцем, не найти ни капли выпивки, поискать еды и не найти ни крошки. Но если у тебя на кровати обнаженная женщина, может, и не слишком молодая и красивая, и она взглянет на тебя и скажет: «Я хочу этого, папочка…», ну тогда можешь сказать, что ты отхватил жирненький кусочек пирога у этой жизни, а всякий, кто так не думает, еще никогда не ебал настоящую женщину.

Но от такого рода мыслей лучше мне не стало ни капельки, и поэтому я вернулся на кухню, набил свою трубку и закурил. Я смотрел на раковину, на посуду, громоздящуюся в ней. Эта Мэртл тут уже много чего хорошего сделала. Иначе она не была бы женщиной. Женщина — это женщина, а пизда — это пизда, и вот кто такая эта Мэртл — дешевая задница. Я могу использовать женщину в этом нет сомнения. Но если я привожу ее домой, чтобы жить вместе со мной, то она должна быть такой, чтобы я хоть немного уважал ее.

Я пошел за перегородку помочиться, и мне пришлось ждать несколько минут, прежде чем я смог. Где-то вдалеке залаяла собака. Грустный звук. Как я ни боролся с собой, мысли мои потекли обычным порядком. Я думал об этой бабе Галлавей, о ночах, что мы провели вместе на Лунном озере, танцуя, выпивая, флиртуя на лодочной станции. Она часто делала мне по-французски, ну и остальное тоже. Если бы я захотел болтать, то мог бы рассказать, как она делала мне по-французски. Ни одна чистая женщина так бы делать не стала. Старая проститутка рассказывала мне, что они этот способ называют поцелуй змеи, способ, когда языком обвивают его, и должен признать, что когда тебе так делают, то это очень приятно, а она была экспертом в этом деле.

Я знал, конечно, что никакой пользы не будет, если такие мысли будут ворочаться у тебя в голове, как будто тасуешь старую колоду карт, но мои мозги, похоже, зациклились на этом предмете, и ничто не могло их остановить. Помню, проповедник говорил, что ворота души должны быть закрыты для тела, тело должно быть за этими воротами, иначе тело разрушит эти ворота и захватит душу и все, что в тебе сохранилось чистого. Только дело в том, что никаких ворот, чтобы их закрыть, у меня нет. Меня сделали без всяких ворот. Бывает, наверное. Просто сделали без всяких ворот, у меня совершенно точно их нет. А то я сказал себе: «Это неприлично», вспомнил, что сказал проповедник, и начал борьбу за закрытие ворот для тела. Подошел к воротам, чтобы закрыть их, а никаких ворот-то и нет. Продолжая стоять на ступеньках, я думал про себя: «Ты, урод, ты напустишь полный дом комаров, и ничего больше не добьешься». Поэтому я повернулся и снова пошел на кухню. Там было точно так же жарко, как и на улице, но был хоть стул, чтобы можно было сесть. И я уселся на стул возле кухонного стола. Ноги я забросил на краешек стола. Между ногами этот мой громадина бился и пульсировал. Бился и обжигал меня, как будто пчела жалила меня туда, и не было ворот, чтобы я мог закрыть их от этого.

Наверное, мои проблемы — из-за недостатка образования. Я никогда ни о чем другом не думал, кроме как выпить, потрахаться, выложиться, чтобы как-нибудь использовать этот орган, но без всякого успеха. Думаю, что если мужик может на ночь почитать книжку, то это совсем другое дело. Я, конечно, умею читать, и я знаю очень много слов, но мне чтение что-то не помогло закрыть ворота для тела. Я как-то пытался, но быстро закрыл книжку и выбросил ее куда подальше, не понравилось. Выдумки меня не удовлетворяют. Во всей этой писанине не было ни слова правды, я думаю, а парень что написал это, просто дурачил народ. Так я и вернулся к тому, с чем боролся. Я люблю играть в покер, только и эту страсть мне все время приходится усмирять. Я люблю ездить в город и смотреть кино, или сходить на карнавальное шоу, но только изредка, а не все время, как некоторые. Смотреть на всех этих звезд экрана не только не помогает закрыть ворота для тела, это и придумано как раз для противоположного. Я много раз видел ребят, которые в кино играли сами с собой, и я их даже не виню. У какого парня не встанет, если сидишь в темноте и пялишься на какую нибудь красивую актрису, разгуливающую в кружевных трусиках или во фривольном халатике. В киноиндустрии заправляют евреи, у которых в штанах всегда очень горячо, поэтому они снимают все эти сексуальные фильмы. Выходишь оттуда и чувствуешь, что в тебе не осталось ни миллиметра души, не захваченной желаниями тела.

Так я и сидел на кухне чуть не всю ночь, и только чувствовал — что-то этой ночью должно случиться, и не ошибся. Было, наверное половина первого, когда внезапно началась большая суматоха. Я услышал его кашель, а потом — как она побежала в коридор и начала звать меня по имени.

Я продолжал сидеть, как ни в чем не бывало, и ждать, что будет дальше.

Очень скоро она спустилась на кухню, наполнила кувшин водой.

— Ты что, не слышал, что я звала тебя, Цыпленок? — спросила она.

Я продолжал сидеть и смотреть на нее. На ней было только шелковое белье, отчего у меня в голове всплыла надпись на стене туалета на мемфисской автобусной станции. Девушки, конечно, носят чудные французские трусики, а парень, что писал там, мысленно представлял себе девушку, сложенную, как Мэртл.

Она наполнила графин водой и поставила его на стол.

— Лоту плохо, — сказала она мне.

Я не сказал ничего.

— Ему, кажется, очень плохо. Я хотела вызвать врача, но он сказал, что утром все будет в порядке.

Я опять ничего не сказал.

— Что с ним? — спросила она меня через какое-то время.

— Чахотка, — ответил я ей.

Она сделала вид, что шокирована.

— Это плохо? — спросила она.

Я рассказал ей, что в мемфисской больнице у него уже вырезали одно легкое, потому что рентген показал, что оно все съедено болезнью.

— Почему мне никто об этом не сказал? — спросила она.

Она посидела там и немного похныкала, я молчал и продолжал смотреть на нее.

— Не везет мне, — сказала она. — Вам не понять, как это бывает с нами, с женщинами. Я работала в магазине бакалеи в Билокси.

— И что вы хотите рассказать, — спросил я, — историю всей вашей жизни?

— Нет, — сказала она. — Просто хочу кое-что сказать. Я тогда была худенькая, не красила волосы и была очень привлекательна. Мне тогда было пятнадцать, и я не гуляла с мальчиками. Я была хорошенькая, как любая девочка в моем возрасте. И вы можете себе представить, что произошло. Управляющий магазином стал все время ходить мимо меня, и каждый раз касаться моего тела. Сначала руки, он каждый раз слегка щипал меня за руку, потом плечи, потом дело дошло до ягодиц. Я рассказала об этом подружке. Она мне посоветовала делать вид, как будто я ничего не замечаю, просто попытаться игнорировать это, может он потом и перестанет. Но она не знала Чарли. Он стал щипать меня сильнее и крутиться рядом все дольше. Что мне было делать? Не замечать этого? Я сказала подружке, она мне опять посоветовала отвести его в сторонку и честно поговорить с ним. Сказать ему, что к такому поведению не привыкла. Я так и сделала. Я пошла к нему в кабинет позади магазина. Была суббота, после обеда, в середине лета. Я сказала: «Мистер Портер, думаю, что вы ведете себя нечестно и некрасиво». «Что вы хотите этим сказать?» — спросил он у меня. «Мне кажется, — сказала я, — вы пользуетесь своим положением и позволяете себе вольности, которые мне не нравятся, потому что я получила приличное воспитание». Но Чарли только ухмыльнулся. Он подошел ко мне и положил свои руки мне на ягодицы. «Вы это имеете в виду?» — спросит он меня. Потом он меня поцеловал. А потом со мной было покончено. Я пыталась бежать, Чарли стал меня толкать в другую сторону. Он закрыл дверь кабинета прижал меня к большому столу и силой овладел мною. Он лишил меня девственности прямо на этом столе. Ему было около сорока, рыжие волосы были уже с проседью. Вы знаете, о ком я говорю, о типе людей, которые, как здоровые быки, и я влюбилась в него. Должна сознаться что он сделал меня счастливой в то лето, и память о нем — до сих пор самое ценное, что у меня есть. Говорят, что с девственностью теряешь и сердце. Ничего не могу сказать. Многим девушкам это сначала не нравится, но я должна сознаться, что мне понравилось с самого начата.

Она вытерла глаза кончиком скатерти.

— Это конец истории? — спросил я ее.

— Нет, — сказала она, — это не конец, это только начало. Я ему надоела в конце концов. Он сказал, что жена все узнала, и он должен меня уволить. Некоторые девочки сказали мне, что у него будут неприятности. Он не мог меня уволить, потому что мне тогда было всего пятнадцать. Но у меня было гордости в избытке, поэтому я упаковала вещи и перебралась в Пенсаколу. Потом в Новый Орлеан. Потом в Мемфис. До этого я никогда не работала в доме, а тогда пришлось, потому что мне надо было заплатить за аборт, который мне пришлось делать.

Лота я подцепила на улице. Он выглядел как ребенок. Такой худенький и немного жалкий. Меня очень тронуло, что он вел себя со мной по-детски. Он казался таким одиноким, я полюбила его, правда. Он спал в моих объятиях, как спал бы младенец, а когда проснулся, спросил не поеду ли я с ним к нему домой и не соглашусь ли стать его женой. Я сначала засмеялась. Мне это показалось смешным. А потом я подумала: «Прекрасно, раз парень говорит, то секс, в конце концов, это не только, когда два человека прыгают друг на друге, это нечто гораздо большее!» Поэтому я сказала: «Да», и мы отправились в путь на следующее же утро…

— Что мне теперь делать? — спросила она.

— С чем? — спросил я ее.

— С тобой, — сказала она. — С той минуты, как я увидела тебя, с самого первого взгляда на это мощное тело, я сказала себе: «Твоя песенка спета, Мэртл!» Так что мне делать?

— Хорошо, — сказал я, — если чья-то песенка спета, надо, чтобы она была спета в хорошей компании.

Я взял со стола лампу и стал подниматься по лестнице. Она пошла следом. У дверей комнаты Лота она остановилась, но я продолжал подниматься. Я знал, что она пойдет за мной. Я поднялся на чердак, сбросил с себя одежду прямо на пол рядом с кроватью, сам сел на кровать и стал ждать ее, я знал, что она поднимется. Наверное, еще ничего в жизни я не ждал так сильно, как того, чтобы эта женщина легла со мной в постель. Конечно, у меня стоял и рвался в бой, но дело было не только в этом. Дело было еще в том, что она была женой Лота, а имение перешло к Лоту, и он был законным сыном, а я выблядком, которого обвиняют в том, что в нем есть и негритянская кровь. Здесь все смешалось. И, тем не менее, я никого еще так не ждал в своей жизни, как эту женщину, того, чтобы она поднялась ко мне и легла со мною в постель. Не прошло и пяти минут, как я услышал ее шаги на лестнице ко мне на чердак. И тогда я понял, что молюсь. Я молил Бога послать мне на чердак эту женщину. Спрашивается, зачем? С какой стати Господь должен отвечать на такого рода молитвы? Какой такой Бог будет отвечать на молитвы, идущие от такого — вроде меня, кто продан дьяволу, когда тысячи добрых молитв, вроде молитв за страждущих, страдающих и умирающих, остаются без ответа, как будто возносятся от сверчков, стрекочущих летом на дворе. Это только показывает, как мало толку от всех этих религий и всех разговоров о спасении души. Круглых дураков на земле — тоже круглой — большинство.

Но сейчас — не об этом. Сейчас — о том, что жена Лота ложится ко мне в постель. И когда я услышал ее шаги, он встал так прямо, что на него можно было повесить шляпу или кое-что потяжелее. Я расставил и вытянул свои ноги, она подошла ко мне, встала рядом с кроватью, погладила его и поцеловала как некую святыню. Она захихикала, замурлыкала и проделала что-то заморское. Я просто лежал на спине, глядел в небо и наслаждался. Потом она раскачалась и запрыгнула ко мне в кровать. Я чувствовал ее тело. Такое большое и горячее, как гора, внутри которой — печь. Я хотел войти в эту чудесную гору. Я сорвал трусики с ее зада. Она столкнула их с кровати. Потом я влез на нее. Она вставила его головку. Я толкнул им, и она закричала: «Боже всемогущий!» Я вынул его немного и снова засадил, и она сказала: «О, Святая Мария». Она произносила свои молитвы — или то, что было похоже на молитвы — все время, пока я давал его ей. А когда я кончил, и она кончила в тот же момент, я мог поклясться, ее крики могли сорвать крышу с дома. «Мария Пресвятая, Матерь Божья», — кричала она. Я начал смеяться. Я подумал что крышу снесет. И он там, внизу, все это должен был слышать, потому что как раз в это время он начал выкрикивать наши имена.

Еще не спустившись утром с чердака, я знал, что Лот мертв. Так оно и было. Я нашел его тело лежащим поперек порога. Он сполз с кровати, смог доползти до двери спальни. Он смог толкнуть ее, открыть до половины. Его тело вытянулось через порог, а кровь, которая уже начала высыхать в горячем желтом солнечном свете, образовала ручеек, точнее, это было ручейком, пока не высохло, от ножки кровати до того пятна, в котором лежала его голова. Кровать выглядела так, как будто в ней закололи свинью. Я не удивился, потому что всю эту длинную, как жизнь, ночь я слышал его крики.

— Мэртл. Мэртл, Мэртл! — А потом он начал выкрикивать и мое имя:

— Цыпленок, Цыпленок Цыпленок!

Раз или два она сказала равнодушно:

— Может мне спуститься и заставить его заткнуться, чтобы не орал?

Но я сказал:

— Орать полезно для его легких. — И мы продолжали развлекаться на нашем чердаке. Крики постепенно ослабевали, и вскоре посте восхода солнца прекратились, стало тихо, и я подумал про себя: «Лот мертв».

Я позвал Мэртл, она спустилась вниз. Мы стояли вдвоем перед дверью и смотрели на него.

— Бедняжка, — сказала Мэртл. Она начала плакать. Но не очень сильно и не слишком долго.

— Все к лучшему, — сказал я ей, и она вскоре подтвердила, что и по ее мнению, так оно и есть.

В ту зиму мы поженились. Я думаю она давно готова была к этому, но немножко покочевряжилась, делая вид, что никак не может решить, вернуться ли ей в спортивный дом в Мемфисе или остаться здесь. Я делал вид, что мне вес равно, как она решит, поэтому она походила еще и сказала:

— Да, я остаюсь здесь.

Так мы и поженились — первого декабря. У нас есть свои трудности, но мы справляемся с ними, как справляются большинство молодых пар по стране. К концу лета мы ждем ребенка. Если будет мальчик, мы назовем его Лотом, в честь моего брата, а если девочка, мы назовем ее Лотти.

В моей жизни кажется все выправилось. Я больше не волнуюсь по поводу духовных ворот, которые проповедник велел держать закрытыми. Есть ворота, нет ворот, это никого не спасает от трудностей. А, кроме того, кто из нас знает что-нибудь о Царствии Небесном? Я ухаживаю за землей, и я честен теперь с ней, и не делаю вид, что я не такой, какой я есть — грешное существо, желающее удовлетворения, и вполне вероятно, что я получу его в полной мере.

Перевод с английского по изданию: Tennessee Williams «The Kingdom of Earth», from: «The Knightly Quest», A Novella and Four Short Stories, изд-во New Directions Publishing Corp., New York, 1966.

Однорукий

(Киносценарий)

Олли, мужчина-проститутка, довольно легко одетый для зимы, дрожит от холода на безликом углу Нового Орлеана.

Голос рассказчика: «Молодой человек на углу, очень молодой, почти мальчик, конечно, актер, и по роли, которую он должен играть по сценарию, должен быть одноруким. Он должен быть одноруким, кроме тех немногих сцен, когда показывается, как он потерял свою руку, еще до того, как он стал проституткой. В фильме вы увидите, что свою руку он не поднимает, не использует, и она всегда безжизненно висит. Считайте, что ее вообще не существует. Наш рассказ начинается…»

— Эй, Сэм! — зовет кого-то на улице Олли.

Продавец горячего тамале[48] подкатывает свою дымящуюся тележку к тумбе, у которой стоит Олли.

— Дай мне штук шесть. Хочется чего-нибудь горячего. Тот, кто сказал, что в этом городе нельзя отморозить яйца, никогда не был здесь зимой.

— А чего не оденешься потеплее? — спрашивает Сэм.

Раздается голос Вилли, слегка «педерастический»:

— Олли нужно показывать свой товар.

— Вилли, разверни мне этот, — говорит Олли, горько улыбаясь.

К ним подходит Вилли, чуть сильнее играющий женщину, чем средний педераст.

— Я видел в цирке одного безрукого мужчину, который намазывал масло на хлеб ногами, — говорит Вилли, разворачивая тамале.

— Я в цирке не выступаю. Какого черта…

— Это процент за работу, — говорит Вилли, съедая тамале. Потом он разворачивает второй тамале и пытается всунуть его Олли в рот.

— Кончай паясничать! — разъяряется Олли, выхватывает тамале у Вилли, с огромной скоростью съедает его, потом и второй. — Они кладут туда только крысятину с перцем, но желудок согревается. Остальное можешь забрать себе.

Слышен крик чайки. Олли с завистью смотрит за ее полетом большими потерянными голубыми глазами на худом готическом лице.

— Мне рассказывали, что если долго стоять неподвижно на берегу моря, — улыбается он, — над тобой обязательно пролетит чайка и насрет на тебя золотом. — Хрипло смеется. — Это правда или выдумка?

Вилли мрачно смеется.

— Что-нибудь заработал сегодня?

— Совершенно пустой день, — качает головой Вилли.

— Еще рано. Попробуй на следующем углу и посоветуй своей сестричке Кьюпи попробовать на Бурбон-стрит, пусть ходит в обе стороны, и в переулках. Ей полезно растрясти немного детский жирок на заднице и хорошо бы получить паспорт, чтобы работать в гей-барах. Если бы ей удалось отрастить себе усы, вполне сошла бы за семнадцатилетнюю. Кьюпи уже бреется?

— Раз в месяц.

— Она, может, и гермафродит, но если бы чуть-чуть постаралась, могла бы завлекать и клиентов постарше. Ей нужно получить, наконец, паспорт, чтобы ее пускали к Моне и в подобные места, купить бельишко поновее, и вам следует работать отдельно, нельзя все время торчать вдвоем и хихикать, как пара сестричек.

— Голос авторитета?

— Голос трех лет опыта, к твоему сведению.

— Мой Кьюпи еще то дерьмо. — Улыбается. — На Пер Маркет только что один мужчина хотел выброситься из окна с десятого этажа. Внизу толпа, отец Роджерс из церкви святого Иуды держит крест и в мегафон кричит ему: «Христос любит тебя. Не прыгай». А Кьюпи орет: «Христос плевал на тебя. Прыгай». — И получил по заднице от копа.

— Парни, которые прыгают из окон, очень пачкают улицу.

Вилли широко улыбается.

— Тебе надо к зубному. Из-за этой дырки ты выглядишь больным.

— Ну да, платить за зуб, который не будет твоим собственным… Ой, я вижу старого клиента — я ему за пять баксов сосала недавно…

Вилли быстро исчезает.

— Таковы правила игры, — говорит Олли. В нескольких метрах от него останавливается мужчина среднего возраста и делает вид, что весь погружен в изучение витрины. Олли не показывает ни малейшего признака, что заметил незнакомца, которого на самом деле ждал на углу. Незнакомец проходит мимо него еще раз, чтобы рассмотреть поближе, можно сказать — прицениться. Олли все еще не замечает его, вполне можно подумать, что он видит только чаек в небе. Мужчина останавливается теперь поближе к Олли и рассматривает другую витрину ничего не видящими глазами. Его оценка мальчика более чем удовлетворительная, просто отличная. Но в город его привели другие дела, вовсе не такие опасные, как охота. Охота за мальчиками. Он спорит сам с собой: «Может, мальчик работает на полицию, ловит на живца неосторожных гомиков? Нет, не похоже, нет, и у него нет одной руки». Нервный клиент все ждет, что мальчик подаст ему какой-нибудь знак. Он проходит мимо еще раз, на этот раз очень медленно. В конце концов он останавливается рядом с ним и тоже делает вид, что наблюдает чаек.

Наконец-то Олли подает ему долгожданный знак. Он по-прежнему не смотрит на него, но потихоньку звенит в кармане связкой ключей и мелочью. Мужчину среднего возраста, изголодавшегося по мальчикам, этот знак убеждает сразу же — насколько это возможно в мире, столь опасном для поисков этого вида удовольствия, такого же древнего, как и современного.

— Извините за чересчур личное замечание, но у вас прекрасная фигура, — говорит мужчина.

— Спасибо.

— Вы занимаетесь… э… спортом, или —…

— Нет, сэр, — ответил Олли со спокойной и грустной гордостью. — Когда-то я был чемпионом Тихоокеанского флота в легком весе.

— Пока вы —…

— Да. Пока не потерял руку.

Боксерский ринг.

Соперник Олли в нокдауне. Рефери считает. Сверканья фотовспышек и шум возбужденного зала.

Пять-шесть матросов в открытом автомобиле на улице в центре какого-то города с морским портом, вроде Сан-Диего. Шофер останавливает машину.

— Пить и вести машину плохо сочетается, лучше это делать по отдельности, — говорит Олли.

— У нас праздник, — говорит один из моряков.

— Хорошо, я пойду с вами, но пить буду только пепси или кока-колу, и машину потом поведу я, никого из вас я за руль не пущу.

Припарковав машину, они входят в стриптиз-бар, над которым горят надписи из лампочек: ALL NITE и GLORY BLAZE. В баре работает стриптизерша, устало, но звонко изображая духовой оркестр: «Слам, слам, бам, бам, алла казам, отправляюсь к небесам…»

Матросы возвращаются в машину.

— Глория Блейз, Глория Блейз! А сама старше моей матери, — жалуется один из моряков.

— Свинья, — вторит ему другой.

— Слам, слам, бам, бам, алла казам, отправляюсь к небесам… — напевает Олли.

— Целую ночь! Представьте себе — слушать это всю ночь! — говорит моряк и садится за руль.

— Ты не слышал, что я сказал? Я поведу, если вы напьетесь.

— А пошел ты… Садись сзади.

— Или я поведу эту развалину, или поезжайте без меня, я доберусь на такси, — говорит Олли решительно, пытаясь перекрыть буйный смех и пенье своих спутников. — Вам не нужны ваши жизни? Мне моя НУЖНА! Мне дали только одну жизнь, и я слишком ценю ее, чтобы вручать ее в руки пьяного за рулем старой развалины.

— Ну и пошел, лови свое такси!

— Такси! Такси! — отбегает от машины Олли.

— Олли воображает себя обезьяним дерьмом, пускай катится!

— Ну, где твое такси, Олли?

Такси нет. Олли возвращается на заднее сиденье машины. Ссоры не вышло, и вскоре все вместе они запевают припев: «Слам, слам, бам, бам, алла казам, отправляюсь к небесам…»

Машина на высокой скорости приближается к тоннелю. Все хором распевают: «Слам, слам, бам, бам, алла казам, отправляюсь к небесам…»

Визг тормозов, машина исчезает, накрытая грузовиком. Страшный треск в тоннеле.

Вход в больницу. Надпись «Hotel Dieu».

Олли сидит на крыше с другими, более или менее призрачными пациентами. Он в инвалидном кресле. Сияние, которое исходило от его молодого лица до несчастного случая, исчезло. Он немного зарос светлой бородкой, глаза его неподвижно направлены на солнце. Входит медсестра; она немного сбита с толку, но терпелива, больше, чем это требуется ей по профессии.

— Олли, ты что, хочешь, чтобы у тебя морщинки появились от солнца? В твоем-то возрасте? (Ответа нет.)

— У нас есть темные очки. Принести тебе?

— Спасибо, нет, мисс…

— Олли, тебе не нужно инвалидное кресло… Если у тебя не все в порядке с равновесием, лучше попробуй походить с костылем.

— Я слишком молод, чтобы ходить на костылях.

— Но инвалидное кресло хуже, можно подумать…

— И при виде костыля можно подумать то же — калека.

— Олли, ты слишком близко принимаешь к сердцу этот… несчастный случай, эту… потерю, как-то по-детски. Подумай об этом. Ты привыкнешь к этому, когда-нибудь ты даже забудешь обо всем этом…

— Подумать, привыкнуть, забыть… спрятаться под одеяло? Я спросил, что означает название нашей больницы. Сказали: «Опель Дьё» по-французски «Отель Бога». Вот уж не думал, что Он замешан в гостиничном бизнесе.

— Олли, не так громко. Многие пациенты здесь находятся при смерти.

— Я заметил, что они плохо выглядят. Ладно. Когда я покину Отель Господа Бога, мне не нужно будет ни кресло, ни костыли, я собираюсь ходить на своих двоих, вот так. Инвалидное кресло… пошло оно… извини… Знаешь, почему они усаживают меня в кресло? Чтобы возить меня туда, куда они захотят, и когда захотят.

— «Они, они»… Кто это — «они»? Олли, мы просто санитары и сестры, и пришли в медицину, потому что хотели помогать людям…

— На каком этаже эта крыша?

— На тринадцатом…

— Но вы не называете его тринадцатым, вы называете его двенадцать «а».

— Многие люди, особенно пожилые, суеверны…

— К черту суеверия… извини…

— Олли, санитар говорит, что ты не даешь ему побрить тебя, и еще он говорит, что, по твоим словам, ты не выйдешь из своей палаты, если тебя будут брить.

— Я нигде не собираюсь оставаться. Меня прикатили сюда, без моего разрешения, не спрашивая, запишите это в свой кондуит. А что касается этого санитара, то когда он купал меня, то пытался поиграть с моим —…

— Олли, пожалуйста, потише… Тебя укатить обратно в палату?

Олли качает головой.

— Мы знаем, как тебе тяжело смириться с потерей руки.

— Да?

Она заходит к нему сзади и касается его плеч.

— Я ничего не хочу.

— Не хочешь, чтобы у тебя восстановился интерес к —…

— К боксу? К жизни?

— Конечно, бокс — не жизнь для тебя, теперь. Тебе надо привыкнуть к твоей потере. Здесь каждый должен приспособиться к потере, многие — к более страшной, чем у тебя. Я могу показать тебе почти безнадежных калек, но люди приспосабливаются, позволяют себе помочь, в отличие от тебя.

— Спасибо за профессиональное терпение.

— Это — личное.

— Я буду позволять себе помогать, я как раз думало, каким образом.

— Я слышу, обед разносят. Я отвезу тебя назад.

— Спасибо, я не голоден.

— Хочешь еще позагорать?

Олли кивает. Медсестра выходит. Олли подкатывает коляску немного вперед, ближе к краю крыши. Затем быстрым нетвердым движением выпрыгивает из кресла и карабкается на низкий карниз. Крики пациентов. Он не успевает прыгнуть, его сзади хватают мужские руки. Он падает на пол. Резкий звонок. Двое санитаров тащат его, ругающегося, отбивающегося, назад в коридор.

Клубящийся туман, в котором становится виден Олли. Он сидит на скамейке на Першинг-сквер в Лос-Анджелесе и ест хот-дог. За скамейкой стоит молодой человек, немного похожий на призрака — искусственно осветленные волосы, подведенные бледные глаза, неестественно подрисованные губы. Он обходит скамейку и заговаривает с Олли.

— Я вас никогда не видел в парке до сих пор.

— Наверное, потому, что я никогда в нем раньше не был.

— Не возражаете, если я сяду?

— Вы уже сидите.

— Надеюсь, что вы не возражаете.

Молодой человек садится очень близко к Олли, Олли немного отодвигается, засовывает в рот последний кусок хот-дога и облизывает соус с пальцев естественно, как животное.

— Дать платок?

— Спасибо, не надо.

Молодой человек пугает Олли, пытаясь платком вытереть соус с его подбородка.

— Что вы —…

— Соус попал вам на подбородок, и вам нужно побриться. Мальчик с вашей внешностью не должен об этом забывать. И еще вот что. На обед лучше съесть кусок вырезки, а не жирный хот-дог. У меня такое чувство, что вы ничего не понимаете. Мне кажется, вы даже не замечаете, что четыре мужика в этом парке смотрят на вас, как кошки на мышь. — Он говорит очень быстро. — Вот этот, вот этот, вот этот и вон тот.

— Почему?

— Такой невинности не поверил бы никогда, тебе верю. Эти мужики голодны, они хотят тебя. Давай разобьем им сердца, прогуляемся вместе до фонтана?

Призрачный молодой человек встает со скамейки.

— Спокойной ночи, — говорит Олли, уходя.

— Не туда. Тебе в другую сторону. Я хочу угостить тебя пивком и обучить тайнам этого парка…

Клубящийся туман начинает скрывать их.

— Пошли. Это недолго.

Олли еще немного колеблется. Затем идет в указанном направлении. Сцена растворяется в тумане.

Интерьер бара с разношерстными посетителями — хиппи, мужчины-проститутки и охотники за ними, подвыпившие, наркоманы с серыми лицами.

Входит Олли. Его лицо гладко выбрито. На нем рубашка-поло, синие джинсы, все настолько в обтяжку, что он напоминает античную скульптуру. Он присаживается к стойке.

— Что тебе, Олли? — спрашивает бармен.

— Бурбон и кока-колу. Только открой свежую, выдохшуюся терпеть не могу. Люблю, когда кока колется. Фзз, фзз!

Мужчина, по-декадентски одетый яхтсменом, выныривает из одной из кабинок у противоположной стены бара и садится на стул рядом с Олли.

— Молодой человек, у вас удивительный голос.

Олли смотрит на него, его лицо внезапно настораживается.

— Не хотите заработать пару сотен долларов?

— Конечно. Правда, хотелось бы знать, как.

— Очень простым способом.

— Простым, как —…

— Появиться в небольшом фильме, который я снимаю на своей яхте.

— Я не актер.

— Не важно. Все, что вам надо делать, это —…

Каюта большой роскошной яхты, действие происходит где-нибудь в Калифорнии. Олли и девушка в мужских халатах.

— Идею поняли? — раздается голос яхтсмена.

— Я понял, а вы? До вас еще не дошло, что у меня только одна рука?

— Не имеет значения. Все, что нужно, у вас есть.

Слышно несколько смеющихся голосов.

— Я понял. До меня дошло. То, что у меня нет руки, и послужило причиной моего приглашения в ваш уродский фильм. Вам нужен был КАЛЕКА! Ни больше, ни меньше. Красивая девушка занимается сексом с одноруким калекой. Вам нужно унижение этой девушки. Хватит. Мне не нужна такая работа. Пускай ваша лодка отвезет меня на берег. Сейчас. Немедленно!

— Вам ничего не надо делать. Она все сделает сама. Лежите тихонечко и только постанывайте. Вам что, трудно? Тихо лежать и постанывать, как будто балдеешь? За двести баксов каждому?

Девушка помогает сопротивляющемуся Олли снять халат и снимает его с себя.

— Вы не слышали, что я сказал? Вы думаете, я шучу?

Девушка пытается подбодрить Олли.

— Так и лежите. Камера, наезд. Лила, начинай с пальцев ног.

Олли внезапно спрыгивает с койки, опрокидывает камеру, вырывает софиты.

— Наезд, камера, наезд? — шелковый халат вздымается на нем.

— Поднимитесь на палубу и остыньте, пока мы налаживаем свет. — Девушке: — Поднимитесь с ним. Объясните ему, что все просто.

— Дорогой, ты не прав. Мы можем получить по двести баксов каждый, — говорит девушка.

— Когда он заставляет тебя —…

— Я знаю, дорогой, но для меня это не имеет значения.

— Я уважаю себя. Ты себя совсем не уважаешь? Не уважаешь?

— Не настолько.

— Я уважал себя, пока не потерял руку.

— Давай не будем ни о самоуважении, ни о его потере.

— Но это очень важно. Очень важно уважать себя, и очень плохо — потерять самоуважение.

— Тебе что, было бы легче, если бы —…

Она целует его.

— Они хотят заставить нас замолчать.

— Ты преувеличиваешь.

— А как ты это рассматриваешь?

— Как способ заработать двести баксов.

— Даже одной рукой я мог бы довести эту лодку до берега. Пусть к черту катится и эта яхта, и эта грязная работа.

— Олли… мне нужны двести долларов.

— Я боюсь здесь оставаться.

— Боишься чего?

— Боюсь, что могу убить его. Для этого мне одной руки хватит.

— Знаешь что, дорогой? Ты думай об этом просто как о работе, о ночной работе, о которой утром можно забыть.

— Но можем мы хоть чуть-чуть уважать себя? Хоть чуть-чуть?

— О самоуважении можно и забыть. Ненадолго, — ее рука проскальзывает под его халат.

— Никогда не думал, что огни на берегу будут сигналить мне: «Вернись, и торопись, пока —…»

— Олли, сделай это ради меня и двух сотен долларов, и мы вернемся на берег.

— Тебе не противно?

— С тобой нет, нет, приятно, а это со мной редко бывает.

— Меня тошнит от того, что он заставляет делать тебя противоестественные вещи, и голос у него масляный, и ухмылка сальная.

— Двести долларов — это двести долларов, они мне очень нужны.

— Мы — кто?

— Не думай об этом. Я все сделаю. Мне это нравится, так что не думай.

— Я могу не думать, но не могу не чувствовать.

— Думай об этом как о том, что можно смыть с себя утром, и за что ты получишь двести баксов, а это чертовски много.

— Я не могу так легко стереть свою память.

— Ну ладно. Пожалуйста. Для меня. Давай закончим. Пошли!

Он пожимает плечами и идет за нею в кабину. Слышен звук моторной лодки, отплывающей от яхты. Олли напряженно вслушивается.

— Лодка придет за вами позже. У вас есть возможность познакомиться со мной поближе, — грязный, развратный взгляд яхтсмена.

— Могу прожить и без этого. Когда мне заплатят? — спрашивает Олли.

— На этот счет не беспокойся. Что будете пить?

Кабина кажется заполненной туманом. Становится виден Олли, стоящий над безжизненным телом яхтсмена. Он роняет тяжелую медную подставку с книжной полки и медленно, дрожа, склоняется над мертвым телом, чтобы вытащить у него из кармана деньги. Затем он выходит из каюты. На палубе Олли осматривается в густом тумане, затем прыгает в море. Он доплывает до берега и исчезает из города.

Дождь на улицах Нью-Орлеана — как в начале — и снова Олли стоит на углу, одетый совсем не по погоде. Снова мужчина среднего возраста ходит мимо него туда и обратно, затем останавливается.

— Вы не боитесь простудиться, молодой человек?

— Нет. Я никогда не простужаюсь.

— И вам не холодно?

— Мне холодно. Я тоже человек.

— Вам надо куда-нибудь пойти и согреться.

— Куда, например?

— У меня неплохая квартира и прекрасный выбор напитков.

— Где?

— Недалеко, во Французском квартале.

— Пойдем пешком, а деньги за такси вы отдадите мне.

Еще один гомосексуалист впускает Олли в свой дом. Это эстет чистой воды. Они стоят на улице у деревянной калитки, которую гомосексуалист открывает.

— Пройдя эти врата, вы попадете в иной мир.

— Мне не привыкать.

— Прошу вас в мой сад.

— А, все китайское.

— Нет-нет. Японское. Я включу освещение для вас.

Зажигаются лампы.

— Бассейн очень мил, не правда ли?

— Никогда не видел ничего подобного.

— Все дно выложено перламутром — вы знаете, из ракушек. Бассейн обогревается, в нем живут тропические рыбки.

— Это что-то.

— Вы не ожидали увидеть такой сад в городе?

— Все вы, педики — извините, гомосексуалисты — художественные натуры. Антикварные лавки, сады вроде этого — ваша стихия. Но это что-то особенное. Эй, рыбка! Как дела?

— Пройдемте в дом по мостику.

Олли соглашается, но когда они доходят до середины, мостик неожиданно рушится. Гомосексуалист вскрикивает.

— Такой мостик слишком хрупок для меня, — говорит Олли, бредя по воде.

— В выходные отремонтирую. У меня есть друзья, они смогут помочь.

— Я мокрый до колен.

— В доме я дам вам шелковый халат.

— Ага.

Они входят в дом, оформленный целиком в японском стиле.

— Каждое утро, перед уходом на работу, я создаю на этом столике новую икэбану.

— Создаете что?

— Композицию из свежих цветов, чтобы поставить ее в эту чудную синюю японскую вазу.

— Каждому надо что-то делать, помимо своей постоянной работы.

— Что вы делаете, помимо своей постоянной работы?

— По-моему, у меня нет постоянной работы, если не считать, что охота за клиентами может быть постоянной работой. Я все время занят, но и постоянной работой это не назовешь. Слишком уж она непостоянная с общественной точки зрения. Это подпольная и противозаконная работа, поэтому она должна хорошо оплачиваться. Вы меня понимаете? Я думал, никому не нужен будет парень с одной рукой. Но я ошибался. Это никого не отпугивает. — Горько: — Калеки привлекают их.

— У вас прекрасное лицо и такое великолепное тело.

— Искалеченное тело.

— Почему бы вам не забыть об этом?

— А вы бы попытались забыть об этом, если хотели бы стать спортсменом?

— Ну, я никогда не пытался быть спортсменом.

— Я так и думал.

— Вам надо выпить.

— Я предпочитаю быть абсолютно трезвым, когда работаю.

— Я бы не хотел, чтобы вы относились к этому, как к работе.

— Да, но я собираюсь работать, и мне кажется, мы должны обсудить вопрос, сколько я получу за эту работу.

— Когда молодой человек уходит, я кладу в его карман чек, и поэтому тут нечего обсуждать.

— Но я хочу знать сумму чека, что в нем будет написано.

— Я так много трачу на свой сад.

— Я понимаю. Но для меня это ничего не значит.

— Ремонт мостика через бассейн обойдется мне в копеечку.

— Я не ломал его нарочно. Вы велели мне пройти по мостику.

— Я не спорю, но —…

— Здесь не о чем спорить. Я кое-что стою и не собираюсь менять свою цену, если японские мостики рушатся, и я падаю в воду. Видите ли, проституты не состоят и профсоюзе, каждый из них имеет свою собственную цену, и если не получает ее, несет убыток. Может он пойти и получить пособие по безработице, если его никто не снимет на углу или в его — где он там обретается? Может он сказать в бюро по трудоустройству — я проститут, меня клиенты не снимают? Ответ можешь произнести по-японски. Нет, у меня есть твердая цена, и я ее держусь. И я хочу знать, получу я эти деньги или нет.

— Пять?..

— Может быть, пять лет назад, сейчас я меньше двадцати не беру.

— Вы сказали — десять?

— У вас проблемы со слухом, или это от жадности?

— Вы сказали —…

— Я сказал — ДВАДЦАТЬ.

Второпях входит компаньон гомосексуалиста, суетливый мужчина лет пятидесяти.

— Мостик сломан! — замечает компаньон.

— Молодой человек прошел по нему, и он развалился.

— Мне надоело слушать о сломанных японских мостах. Штаны у меня высохли, и я ухожу.

— Но —…

— А это что за симпатичный молодой человек? — спрашивает компаньон.

— Он? Ах, да. Мы встретились в центре.

— Я как раз собирался уходить.

— Нет-нет, только не это!

— Да-да. Пойду в «Белый Замок», выпью горячего кофе и съем целую тарелку чили.

— Я через секунду приготовлю вам кофе и поджарю несколько яиц.

— Мне надо на работу.

— В жизни случаются маленькие недоразумения, — замечает компаньон.

— Короче, где у вас дверь?

— Не хочу ничего слышать о вашем уходе!

— Точно, проблемы со глухом, — Олли поворачивается к компаньону, — мне надо как-то выбраться отсюда.

— Останьтесь! Пожалуйста! Я согласен на вашу цену!

— Где дверь?

— Я отведу вас, — отвечает компаньон. Он уводит Олли из комнаты. Возвращается.

— Твой сарказм выгнал его! Ты любишь устраивать сцены. — Идет к шкафу с пластинками.

— После двадцати пяти лет ты все еще обижаешься, когда я привожу домой мальчиков.

Компаньон ставит пластинку. Это «Un bel di», очень громкая музыка.

— Тебе придется самому себе готовить ужин. Я собираюсь лечь спать и запереться в своей комнате.

Столик в кафетерии, работающем двадцать четыре часа в сутки. Ночь. За столиками сидят Олли, Вилли и Кьюпи. Олли учит их:

— Детки, вы все время жалуетесь, что мало зарабатываете. Могу сказать вам, почему. Если хотите знать, конечно. Вы слишком боязливые и слишком активные, вы как стайка воробьев на улице. Послушайте. Я работаю уже три года и могу дать вам совет. Вы замечаете, что клиент смотрит на вас. Не смотрите на него. Смотрите куда-нибудь в сторону. Все равно куда. На чайку. На витрину. Никуда. Самое важное, еще важнее, чем это — не меняйте позицию. Не двигайтесь. Вы, детки, гоняетесь за клиентом. Преследуете его. Неправильно. Пусть он подойдет к вам, если хочет вас, он подойдет. Стойте на месте, просто стойте, и это все, пока он не подойдет к вам. Тогда, если у нас есть ключи в кармане, позвените ими немного.

— У меня нет ни ключей, ничего, — говорит Вилли.

— Для этой цели совсем не обязательно иметь ключи или что-нибудь еще. Можно и без ключей, можете сходить на берег и набрать камушков, чтобы погреметь ими в кармане. И слушайте, слушайте своих клиентов. Они хорошо образованы, большинство из них. Улучшайте свое произношение, обогащайте свой словарный запас. Вы хоть знаете, что значит «словарный запас»? Что это значит?

— Они хотят заполучить твою задницу к себе в гостиницу, а когда поимеют ее, вышибают обратно еще быстрее, чем тащили туда.

— Бывает. Но, как я сказал — слушайте их, обогащайте свой словарный запас, и цена вашей задницы будет подниматься. Конечно, лучше ее вообще не продавать, но раз уж продаете, то хоть слушайте меня. Я никогда не продавал и не буду. Если они пытаются, я одеваюсь и ухожу. Вежливо.

— Она любит… — вступает Кьюпи.

— Никогда не говорите «она». Будешь говорить она, и станешь «она». Это будет написано на лице, и будете ходить, вихляя.

— Так разве они не за этим —…

— Нет, они не за этим гоняются.

— Они гоняются за однорукими проститутами, да?

Олли выдергивает из-под Кьюпи стул, и тот шлепается на пол.

— Извини, я хотел достать кетчуп. — Олли встает из-за стола.

— У нас с вами не так много времени, у тебя, у меня, у Кьюпи, и это чертовски одинокая работа, если ее делать как следует. Ты выбираешь себе угол и стоишь на нем в одиночестве. Кьюпи, ты все время чешешься, как будто у тебя мандавошки. Купи себе пузырек ртутной мази и намажься. Надо заботиться о своем товаре, если хочешь иметь покупателя. Раз в неделю обязательно заглядывайте в свободную клинику, чтобы знать, не подцепили ли какую-нибудь заразу спереди или сзади. Не обманывайте себя, что это «не та» болезнь. У вас есть, где ночевать?

— У меня нет, — говорит Кьюпи. Олли дает ему несколько банкнот.

— Сними себе комнату. И купи ртутную мазь. Смотрите, какой ветер, опрокинул мусорное ведро. Запах, как будто кто-то раскопал старое кладбище. Ха!

Олли выходит из кафетерия. Закуривает под неоновой вывеской, которая по очереди высвечивает «ALL NITE» и «ALL RITE»[49]. Перевернутое мусорное ведро ветром пригоняет к его ногам.

— Привет, папаша, — говорит ему Олли. Отфутболивает ведро на несколько метров перед собой. Девушка на противоположном тротуаре вскрикивает, когда у нее ветром сдувает шляпу. Ее спутник бежит за ней. Олли ловит шляпу раньше и возвращает ее девушке. Идет по улице. Из дверей бара вырываются звуки джаза. Из другого бара — голос негра, поющего блюз. Олли улыбается. Ветром по улице несет газету, на какое-то время она закрывает лицо Олли. Он срывает ее с себя. Олли доходит до узкого здания с таинственной эмблемой на витрине. С ним сталкивается пьяный, хрипло спрашивает:

— Где тут Армия Спасения?

— Вот это да. Ходишь, а говорить не можешь. Поищи на Силвер Скрин, пока тебя не посадили в кутузку.

— Силвер?..

— Скрин, следующий поворот налево. — Дает пьяному доллар.

— Мой совет — держись подальше от освещенных улиц.

Пьяный, шатаясь, уходит. Олли громко кричит ему, как цирковой конферансье:

— Сегодня всем бесплатные советы!

В дверях дома появляется цыганка.

— Парень, а парень!

— Ну?

— Давай погадаю тебе. Заходи.

— Сколько?

— А сколько ты дашь?

— Когда услышишь, будешь знать, что я дорого стою.

Олли садится за столик напротив цыганки в причудливо украшенной комнате. Цыганка читает по его руке, смотрит в хрустальный шар.

— Ты что-то продаешь.

— Правильно.

— Но это не вещь.

— Нет, это вещь, только разбитая.

— Ты продаешь себя.

— Разбитого.

— Да, разбитого, но желаемого многими.

— Да, у меня пока все в порядке с этим делом.

— Я вижу тень за тобой.

— Естественное место для тени.

— Будь серьезным, пожалуйста.

— Хорошо, мамаша. А передо мною тени нет?

— Ты живешь меж двух теней.

— Та, что передо мной, когда она явится?

— Та тень, что перед тобой, очень близко.

— Я жду ее и не пойму, почему она медлит.

— Похоже, что ты ждешь ее.

— Я устал ждать.

— Тебе недолго осталось. Может, месяц, может, неделю, может, день. Та тень, что перед тобою, крепко связана с тенью позади тебя. Тень позади тебя темна, как преступление.

— Ты молодец.

— Тень перед тобою — расплата за тень позади. Ты все время среди людей. Это ошибка. Тебе не надо мелькать. В толпе.

— Моя работа требует, чтобы я все время был среди людей.

— Дай мне что-нибудь твое, кольцо или часы.

— Зачем?

— Подержать, пощупать, узнать тебя.

— На мне нет ничего моего, кроме четырех бумажек по пять долларов, монет и ключей.

— Двух бумажек хватит.

— Одна бумажка столь же моя, как и две, — подает ей бумажку.

— Я могу сказать тебе, как уйти от тени перед тобой. Откажись от своей идеи ехать в город на севере. Поезжай на юг, прочь из этой страны. А теперь исчезай. Иди домой темными улицами, и если у тебя есть чемодан, побыстрее собери его. Тень впереди настигнет тебя, если ты не послушаешь меня.

Цыганка встает и протягивает руку.

— А теперь дай мне то, что хотел дать.

— Я дал тебе пять, и дам тебе другие пять, если ты скажешь мне кое-что еще.

— И что это еще?

— Почему я не убегаю от той тени, что передо мной?

— Еще пять, и я скажу.

Он передает ей пятерку.

— Ты презираешь себя, и ты больше похож на тень человека, чем на человека, и еще за пятерку я отвечу на другой вопрос. У человека бывает много вопросов.

Он качает головой. В его глазах слезы.

— Тебе совершенно бесполезно желать удачи.

Олли уходит.

Олли и худая, нервно болтающая девушка лет тридцати через узкую деревянную калитку входят во двор. Только что кончился дождь; девушка встряхивает мокрый зонтик, ищет ключи; легкая одежда Олли промокла насквозь.

— Ну вот. Ключи — последнее, что я нашла в своей сумочке. Внимательнее к этим кирпичам — это старинные кирпичи патио — рабских кварталов, — говорит девушка, отпирая калитку.

— Здесь жили рабы?

— Да, во всех этих дряхлых домах в Старом Квартале — его еще называют Французским.

— Да, я знаю. Как здесь тихо, ни звука.

— Сейчас мне надо найти второй ключ, надеюсь, в этот раз мне повезет больше.

— Может, я поищу, у вас руки трясутся?

— Нашла! Нашла!

— Хорошо!

— Когда я искала свободную квартирку в этом квартале, было два варианта. Одна была очень недорогая, и там было много удобств, даже плита, чтобы готовить, другая, та, в которой мы сейчас окажемся — мне она совершенно не по карману — но я выбрала ее по причине, которую вы сейчас поймете.

Открывает калитку.

— Пожалуйста! Кто первый?

— Лучше вы, я не знаю вашей квартиры.

— Нет, вы первый. Мне интересно знать, увидите ли вы, почему я выбрала ее.

— Хорошо, я первый. — Они входят. Олли зажигает спичку.

— Нет, нет, никаких спичек!

— Мне кажется, вы выбрали ее из-за стеклянного потолка.

— Да, вы правы… Включить лампу, или света с неба хватит?

— Мне хватит.

— Мне тоже. У меня нет ни одного стула, вам придется выбирать между полом и постелью под ночным небом. Во-первых, вы очень меня обяжете, если снимете с себя все мокрое и вытритесь полотенцем. Вы разденетесь здесь или хотите пойти в ванную? Нет, нет, раздевайтесь обязательно здесь, и ложитесь в постель под стеклянной крышей, и смотрите вверх на облака, несущиеся там, как вереница гигантских роз. Они подсвечены неоновыми огнями города. Но мне хочется думать, что они светятся изнутри. На вас и не надето почти ничего, снимайте все, я вытру вас полотенцем.

— Я могу сам, даже одной рукой.

— Я знаю, что вы можете, но не отнимайте у меня этого удовольствия.

— Чего?

— Удовольствия. Я профессиональная медсестра, так что можете не чувствовать стеснения.

— Я и не чувствую. Я вообще мало чего чувствую. Как профессиональная медсестра вы можете мне это объяснить?

— Ложитесь под стеклянную крышу, и я попытаюсь объяснить. Мне кажется, это связано с… до того, как вы потеряли руку, вы чувствовали больше?

Олли издает неясный звук.

— Вы сказали да или нет?

— Да. Конечно.

— Как давно вы ее потеряли?

— Три года назад. Я был тогда спортсменом.

— И с тех пор вы чувствовали —…

— Все меньше и меньше и меньше.

— Вы чувствуете меньше, потому что чувствуете себя калекой. А должны чувствовать правду. Потеря одной руки делает вас похожим на античную статую.

— Это хорошо?

— Это делает вас более привлекательным.

— Некоторых искалеченность, может, и привлекает, но самих калек она не радует, это точно. Иногда — как у меня — она губит жизнь. Я живу загубленной жизнью, и мне это не нравится.

— Чем вы занимаетесь?

— Я — живу.

— Я имею в виду, на что вы живете.

— На том углу, где мы встретились, я стою каждый день с десяти утра и до полуночи.

— Зачем?

— Как вам сказать… Жду, пока меня снимут.

— У вас есть какое-нибудь место, место, куда вы можете пойти?

— Да. У меня есть комната.

— Уже три утра, а к семи я должна быть в больнице. Мне надо спать, а не дрожать от холода с проститутом.

— Вы хотите сказать — мне пора убираться?

— Боюсь, что именно это я и хотела сказать.

— Ухожу. Ухожу немедленно…

Вход в меблированные комнаты во Французском Квартале, видимый сквозь туман, едва рассеиваемый светом фонаря в отдалении. Высокие двойные двери, выдержавшие множество сражений. Краска облупилась. На одной из половин криво вырезано «Bitch[50]».

Кровать у лестницы. На ней, под смятым одеялом, лежит владелица этого далеко не самого дорогого заведения, существо, которое мы будем называть Уайр — для удобства печатания на машинке. Она бормочет в своем неспокойном сне. Ее видно, так как над нею подвешена тусклая голая лампочка. Она спит у лестницы, чтобы ни один постоялец мог уйти или прийти, не попав в прицел ее неумолимого взгляда.

Номер в этих комнатах. За шатким столиком сидит молодой, лет двадцати пяти, писатель — Син. Он работает, но шатающийся столик мешает ему. Он в ярости встает и подсовывает спичечный коробок под ножку, возвращается к работе. Шатание стало еще больше. Когда он встает, горсть мелких монет дождем звенит по стеклу балконной двери.

Син идет к балконной двери и открывает ее. Слышен тихий свист. Это Олли внизу на тротуаре, он улыбается своему другу. Син кивает и быстро возвращается в номер. Босиком он спускается вниз по скрипучей лестнице. Уайр громко бормочет во сне. Син замирает, пока бормотание снова не превращается в храп. Он продолжает спуск к закрытой на засов двери. Когда он открывает дверь, раздается громкое бормотание Уайр. В рамке готического входа стоит Олли.

— Я пришел попрощаться.

— Заходи, только разуйся.

Олли кивает и разувается. Молодые люди пробираются вверх по лестнице под бормотание Уайр: «Никакой чистоты. Одни черепки и дегенераты». Она храпит.

— Хозяйка, сука, спит прямо у лестницы, чтобы никто не мог ни войти, ни выйти без ее ведома, — говорит Син, входя в комнату.

— Я бы не пришел так поздно, если бы рано утром не уезжал из города.

— Ты уезжаешь из Нового Орлеана?

— Да. В семь утра. Автобусом.

Между двумя молодыми людьми нет ни намека на гомосексуальность, только глубокая и простая дружба.

— Я —…

— Что?

— Буду скучать по тебе, Олли.

Они тихо и печально улыбаются друг другу.

— Ладно, садись. Жалко, но у меня нечего выпить.

— Я не хочу ничего пить, — садится на другой стул. — Писал?

— Пытался писать карандашом. Знаешь, когда я печатаю на машинке, то так много шума, что я не замечаю скрипа стола. По-моему, одна ножка этого проклятого стола короче других, но я никак не пойму, какая. Я как раз пытался подпереть его, когда ты прервал меня.

Олли быстро встает. Он вытаскивает коробок из-под ножки и подкладывает его под другую ножку.

— Попробуй теперь. Где твоя машинка?

— На каникулах.

— Ага, на Рампет-стрит, в закладе. Сколько ты за нее получил? Десять баксов?

— Пять. Сказали, что она сильно обесценилась. На ней слишком долго и слишком много печатали.

— Акулы.

Вытаскивает пачку банкнот из кармана, отсчитывает десять бумажек, кладет их на стол.

— Напишешь историю моей жизни.

— Нельзя писать историю жизни, пока человек еще жив.

— Я мертв уже три года.

— Ты не можешь позволять себе —…

— Если бы я не мог позволять себе, я бы не стал. Я заработал сегодня пятьдесят баксов на одном клиенте. О Господи. Никогда еще не встречал ни одного извращенца с такими закидонами.

— Какими?

— Он попросил меня —…

— Он попросил тебя — что?

Олли, не отвечая, выходит на балкон. За ним, через несколько секунд — Син. В баре наискосок через улицу играет пианино.

— Нет предела человеческим извращениям. Никакого предела. Этот сумасшедший, которого я встретил сегодня вечером, выглядел совершенно обычно. Но по дороге в его квартиру он завел такой разговор: «Вы не хотите зайти отлить?» — Я хотел. Я ему сказал: «Подождите меня у следующего бара». «Нет, — сказал он, — потерпите до дома».

— А, он хотел «золотого дождя» — так это называется.

— Мне такое еще ни разу не попадалось. Он встал на колени, обнял меня руками — и я врезал ему по зубам, чтобы освободиться.

— Кто-то кого-то провел наверх! — снизу слышен голос Уайр.

— Он доставлял себе удовольствие способом mea culpa.

— Что это значит?

— На латыни mea значит моя, culpa — вина, преступление.

— Тогда я решил уехать на север. Этот случай заставил меня поторопиться.

— Правила касаются всех, кто не подчиняется — пускай убирается к чертовой матери! — продолжает разноситься голос Уайр.

— Я очень ценил твою дружбу, ты всегда был порядочен.

— Сейчас открою дверь и позову полицию, если это будет продолжаться! — не унимается Уайр.

— Счастливо оставаться, Син. Пиши получше и будь осторожнее.

Олли вытаскивает еще несколько банкнот из кармана и разбрасывает их по комнате. Затем перепрыгивает через балкон и по перилам соскальзывает вниз в переулок.

— Береги себя!

— Береги себя! Береги себя!

— Береги себя!

Олли исчезает в тумане, который всегда предшествует его появлениям и исчезновениям. Почему? Это делает его немного более похожим на мифического героя.

Олли выходит как будто из того же тумана, в котором исчез в последней сцене. Ветер рассеивает туман. Видна скамейка в парке на Манхэттене. Уличные фонари лучатся. Человеческая фигура проходит сзади скамейки. На скамейке сидит Олли.

— Я потратил месяц на поиски работы, законной работы. Никто не хочет брать однорукого. Конечно, у меня были деньги, но деньги текут, и в моем случае они текут от меня. Такое у них направление. Обедать теперь мне приходится в Недиксе. «Хот-дог, пожалуйста, и… и стакан молока»… Постепенно я стал замечать, что бывают клиенты в этом имперском городе… Да, и в конце месяца, когда и Недикс стал слишком дорогим для меня, да, даже Недикс — слишком роскошным, я… я вернулся к старому занятию. Не к боксу, конечно, я встретил одну старую проститутку, которая содержит заведение по вызову мальчиков по телефону. Мы зовем его Черри. Жирная, толстая матрона. Мы приходит часам к восьми, сидим и играем в покер, рассказываем анекдоты и истории из собственной жизни — и телефон звонит каждые несколько минут. Черри объявляет: «Клиент хочет тебя, или тебя». «Этот клиент подходит тебе. Пожалуйста, постарайся не замечать желтенький паричок на его голове. И надень свой лучший костюм. Скажешь ему, что только что приехал из Айдахо или еще откуда-нибудь. Думаю, ты ему подойдешь, Олли. Вот адрес. Это двухэтажная квартира. Его зовут Лестер Дубинский. Он любит поговорить и предстать этаким интеллектуалом. Все понял, Олли?» Черт. Вот так все и происходит. — Смотрит на часы. — Думаю, я заставил его ждать достаточно долго.

Встает со скамейки. Туман снова клубится вокруг него. Гитара продолжает играть, пока пожилая женщина роется в мусорной корзине в поисках чего-то.

Роскошная двухэтажная квартира Дубинского. На диване сидит Олли.

— Я в городе всего три дня, Лест.

— Но уже встретился с Черри.

— Да, случайно. Я выходил из библиотеки.

— С книгой?

— Да, с книгой.

— Как она называлась?

— Книга?

— Да, книга. Мне интересны твои вкусы в чтении.

— Это была —…

— Ты забыл название? — Лестер смеется чересчур громко.

— Я не забыл. Она называлась «Как сохранить мужские волосы».

— Почему этот вопрос интересует человека с такой роскошной шевелюрой?

— Я подумал, что может быть, недалеко то время, когда волосы начнут покидать меня.

— А-а.

— Да… — Олли пальцем показывает на стоящие в комнате латы.

— Как называется этот костюмчик?

— Ты имеешь в виду мои латы?

— Да. Когда ты их надеваешь? По какому случаю? Для чего?

— Никогда, никогда, конечно. Латы — это боевое снаряжение средневекового рыцаря. Хочешь еще бренди?

— Моя мать, там, на ферме в Айдахо, провожая меня, напутствовала словами: «Сыночек, главное, осторожнее с выпивкой». Она, наверное, хотела сказать, чтобы я осторожнее с ней обращался и не проливал.

— Еще курвуазье, или — реми мартен?

— Две бутылки «Хеннесси» пять звездочек в этот аквариум, пожалуйста.

— Интересно, откуда простой фермер из Айдахо знает названия коньяков?

— Наша ферма в Айдахо всегда была очень культурным местом. Отец играл на арфе, а мать аккомпанировала ему на духовых.

— На чем играл ты?

— Я пустомелил, вроде как ты сейчас.

Лестер вручает Олли рюмку с коньяком.

— Voici![51] Фермер из Айдахо.

— Спасибо.

Звонит телефон.

— У тебя телефон звонит, Лест.

— У меня есть кому отвечать.

Телефон продолжает звонить.

— Кто-то пытается прорваться.

— Ты хочешь сказать — по проводам?

— Черри должен был объяснить тебе, что всякие подшучивания надо мной совершенно исключаются, потому что я… — его голос постепенно затихает, так как он уходит из комнаты.

Олли выходит на террасу. Небрежно отрывает цветок от растения в горшке и вставляет его себе в ширинку.

Звучит голос Лестера: «Не сегодня, Арти. Я весь завален работой, должен целиком посвятить себя… э… ночному… э… труду. Как твои экзамены по?.. Три единицы? Ты шутишь! Нервы подвели. Наверное. Хорошо, мне надо посмотреть расписание моих встреч».

— Ты где, ты где, ты… — раздается голос Лестера в комнате, а потом на террасе.

— Гуляю по твоей террасе.

— У тебя бывают позывы к самоубийству?

— С чего ты взял?

— Взял что? Ах, да. Потому что у меня бывают. У меня есть определенные предположения на этот счет. Послушай. Неподражаемая Дитрих, неподражаемая, как небо… Давай вернемся в комнату. Даже летом на террасе я дрожу от холода.

Они возвращаются в комнату. Лестер проводит рукой по спине Олли. Рука останавливается на ягодицах.

— М-м-м. Совершенно классическая callipygean. Тебя учили в Айдахо, что это означает? Это означает узкие бедра с высокими, выдающимися ягодицами.

— Лест, ты вышел за рамки. Знаешь, что это означает?

— Да. Извини. А жаль! — опускает руку Лестер.

— Сколько ты платишь в месяц за эту квартиру?

— Ничего, это кооператив.

Пластинка Дитрих кончается.

— Что ты сказал?

— Кооперативная квартира.

— Кооперативная — с кем?

— Поставить еще неподражаемую Дитрих?

Идет к стереопроигрывателю и переворачивает пластинку.

— Ты летаешь, как голубь. Почему бы тебе не опуститься?

— Опуститься?

— Я имею в виду, присесть. Нам надо посидеть и поговорить о деле. Мы о нем еще не говорки.

— О деле я говорил с Черри.

— Дело надо обсуждать по-новой, так как теперь я видел твою квартирку.

— Да, но дело — это дело.

Лестер нервно проводит рукой по парику, и тот падает на пол.

— У тебя упали волосы.

— Я не лысый.

— Как и куриное яйцо.

— У меня на голове была небольшая экзема, и мне рекомендовали носить этот паричок до излечения. Дело уже идет на поправку.

— Моя цена — сто, Лест.

— Черри сказал — пятьдесят.

— Черри не видел твоей роскошной двухэтажной квартиры.

— Послушай ее, неподражаемую Дитрих.

— Ничего не имею против Дитрих. Ты хочешь меня за мою цену? Или мне уйти?

— Черри будет недоволен. Он не любит, когда мальчики лезут в его дела.

— Позиция Черри меня мало интересует.

— Мне и в голову не приходило платить сто долларов за —…

— Не надо брать это в голову, надо просто платить.

— Могу я поинтересоваться, что у тебя за особые дарования, которые должны оплачиваться по такой цене?

— Моя особенность — в моей искалеченности.

— У тебя —…

— Одна рука. У меня только одна рука, Лест.

— К счастью для тебя, я могу позволить себе удовлетворить твои требования.

— Лест, у меня одна рука.

— Дорогой мальчик, ты это уже говорил. Я вижу. Я разве не говорил это?

— Язык не отвалится, если повторить.

— Я одинокий человек.

— У меня одна рука. У меня всего одна рука, Лест.

— Постарайся забыть об этом, Олли. Я ведь не думаю о своих волосах.

— До меня не сразу дошло, что клиентам нравятся увечья. Если они выше пояса.

— Ты очень красив.

— Когда я иду по улице и смотрю на витрины, то если я и сомневаюсь, сколько у меня рук, витрина возвращает меня к действительности. Я никогда не забываю этого. Лест, когда я буду уходить, положи сто долларов туда, где я смогу взять их, например, в мое пальто.

— А ты не уйдешь до —…

— Нет. Только не до. Конечно, после.

— Мне кажется, ты не сможешь. Можешь положить их в свой карман сейчас.

— Спасибо. Увидишь, не сбегу. Но время в городах летит быстрее всего. Такое впечатление, что часы принимают декседрин и бензидрин. Скорость!

— Мне в голову только что пришла дикая идея. Оставайся со мной. Надолго.

— Лест, ты мне нравишься, но оставь эту идею.

— Непостоянство — требование цивилизации, по моим наблюдениям. Ляг на этот диван и позволь мне раздеть тебя, Олли.

— Даже с одной рукой я могу одеться и раздеться сам.

— Но раздеть тебя доставит мне удовольствие.

Олли сбрасывает туфли, смотрит на Лестера, затем вытягивается на диване. Лестер становится на колени рядом с ним. Раздевание Олли напоминает церковную церемонию. Когда она завершена, Лестер наклоняется, чтобы поцеловать его.

— Лест, я не такой. Я уже три года проститут, но еще ни разу не позволил мужчине поцеловать себя.

— Да, но —…

— Не принимай на свой счет.

— Могу я коснуться твоих губ пальцем?

— Да, Лест…

Играет пластинка Дитрих.

— Музыка может быть пищей любви, но в этом случае любовь не нуждается в пище. О, она просто чудо. Неподражаемая Дитрих…

Олли садится, одетый.

— Бабушка. Ты можешь в это поверить?

— Я никогда не был с ней знаком.

— Феноменально.

— Мог бы ты налить мне полстаканчика… как ты называешь его?

— Снифтер. Я поставлю бутылку тебе между ног.

— Это поможет сохранить ковер.

Пластинка Дитрих останавливается. Начинает петь исполнитель «кантри».

— Я слышал эту песню раньше.

Радио:

I took provisions with me,

Some for hunger, some for cold.

But I took nobody with me

Not a soul, no, not a soul.

Buildings seem much taller

When you're going from a town.

You see peculiar shadows

But don't let 'em bring you down.

If you had a buddy with you,

I mean one that's tried an' true,

I can tell you 'cause I know it,

Shadows wouldn't be so blue.

Я припасов взял с собою,

И на холод, и на голод,

Но никого не взял с собою,

Злою ревностью уколот.

Город вырастает выше,

Если из него уходишь,

Гуще тени, острей крыши,

Не давай себя держать им!

Если рядом есть товарищ,

Верный друг, надежный парень,

Им не справиться с тобою

Уж кто-кто, а я то знаю…

— Музыка кантри. Лест, поставь снова эту чудо-бабушку, ладно?

Когда Дитрих начинает петь, сцена растворяется.

Парк позади Главной публичной библиотеки в Нью-Йорке. Сумерки. Необычно пусто для этого часа жаркого летнего дня. Деревья кажутся изнуренными, скамейки — уставшими, фонтан, задуманный для украшения, представляет из себя яму с мусором — окурками, фантиками, бумажными тарелками со следами горчицы, кетчупа и жира.

Пожилой неухоженный мужчина, одетый с жалкими потугами на аккуратность и респектабельность. Он в изумлении ходит вокруг бассейна с мусором. Внезапно он останавливается, затем снова устремляется вперед, падает на колени. Вокруг люди, но они смотрят на него, не двигаясь.

Входит Олли и помогает пожилому человеку встать.

— В чем дело, папаша?

Старик смотрит на него, не видя его и не произнося ни слова.

— Все в порядке, а?

Старик качает головой, затем легонько кивает и идет вперед.

— Куда вы, папаша? Вы уверены, что знаете, куда идете?

Старик, пошарив в кармане, достает ключ от дешевого гостиничного номера.

— А, отель Риц. Только для мужчин. Ха! Риц! Папаша, отель Риц Только Для Мужчин находится вон там, куда я показываю. Видите? Видите?

Старик снова сначала качает головой, отрицая, затем кивает, соглашаясь.

— Нет, папаша, вы не видите, пойдемте вместе, отведу вас в ваше стойло в этой чертовой конюшне. Когда мы будем на месте, папаша — я дам вам вот эти пять долларов, возьмите себе напрокат электрический вентилятор. Этого хватит, чтобы пользоваться им целую неделю. Поняли?

Старик снова сначала отрицает, потом кивает.

— Нет, не поняли. Папаша, у вас тепловой удар. Смотрите. ПЯТЬ ДОЛЛАРОВ! ВЕНТИЛЯТОР! Их дают здесь напрокат, я знаю, я жил здесь, пока не нашел работу в этом городе. Свет видите? Синие неоновые буквы на углу? РИЦ. Только для мужчин. Доллар пятьдесят. Давай, папаша, ты доберешься…

Старик качает головой, затем кивает с робкой улыбкой, поворачивается и идет в указанном направлении. Он не обращает внимания на желтый свет, который сменяется красным; завывание сирены, визг тормозов, крики людей. Старик на земле, но толпа скрывает несчастный случай.

— Попал под «скорую помощь», о Господи. Она его сбила, она его и заберет. Ну и папаша! Ну и город…

Слезы наворачиваются Олли на глаза, он резко смахивает их. Мужчина среднего возраста с вороватым взглядом останавливается рядом с ним.

— Ужасно, правда?

— Да, все, и вы в том числе…

Ухмыляется мужчине и идет к скамейке.

Звучит голос рассказчика: «Здесь было столько их, увечных, подозрительных, уже давно не молодых, с их одиночеством и криком, застрявшим в глотках, немых, за жатых железной рукой фанатизма и закона. Невозможно воспроизвести все их голоса или разложить все их фото, как цыганскую колоду грязных поношенных карт предсказывающих одно и тоже будущее и им, и нашему молодому герою. Вы видели, как мальчик с неистовой горячностью защищает окруженную, постоянно штурмуемую крепость своей мужественности и своего мужества. Конечно, он должен знать, он должен понимать, испытав Бог знает сколько страха — да, страха, даже ужаса — что игру можно выиграть только тем способом, которым он играет уже столько времени — он должен немного сдаться, а потом немного еще, и еще, и еще, пока, наконец… но об этом он не может даже подумать, не испытав приступа тошноты… Решение? Ну… Конечно, в его жизни должно произойти еще одно крушение, после которого он не только не потеряет руку, но — ВЫИГРАЕТ! Ставка, на которую он играет, не сознавая этого — та, которую его друзья уже сорвали когда-то в туннеле — забвение!

И вот сейчас наступило время, когда —…»

Палуба экскурсионного парохода, плывущего вокруг Манхэттена. Звучит голос экскурсовода:

— Скоро перед вами откроется великолепный вид на самую знаменитую в мире статую, Статую Свободы, подаренную нашей стране правительством Франции в одна…

Олли и девушка лет под тридцать стоят невдалеке друг от друга у борта парохода. Не поворачивая головы, Олли оценивает девушку: «Не свинья. Определенно не свинья. Надо что-нибудь у нее спросить, например, нравится ли ей поездка». Подвигается поближе к девушке и говорит вслух.

— Вам нравится поездка?

— О да, очень. А вам?

— Да, вы знаете, хоть какой-то отдых от жары.

— Да, да, вы правы. Я в газете прочла сегодня утром, что люди просто падают в обморок на улицах.

— Да, некоторые из них и не выходят из обморока.

— Это называется тепловой удар.

— Ага. Вы, наверное, видели, как пожилые люди высовываются из окон, чтобы не задохнуться в своих квартирах.

— Вы здесь живете, или приезжий?

— Я здесь по делам. А вы здесь живете, или приезжая?

— Я… э… здесь работаю. На фирме Уорлд Уайд Мовинг. Маленькая работа на большой фирме.

— Вы одна?

— В городе?

— На пароходе.

— Одна… чтобы бежать от жары, вы знаете…

— Могу я предложить вам выпить?

— Немного позже я бы выпила, сейчас нет. Мне хочется дождаться прекрасного вида на Статую Свободы.

— Да вот она, вон там. Она что-то меньше, чем я ожидал, и зеленая, как лягушка, но мне нравится то, что она символизирует. Свободу человека… девушки, конечно, тоже. Но сейчас свобода — это большой, большой секрет.

— Вы бы не согласились снять меня моим «Кодаком», чтобы я могла послать домой фотографию?

— Свобода лучше на открытке.

— Наверное, но —…

— Для ваших родителей будет большей радостью видеть вас вместе с —…

— Да, я именно это имела в виду. Ой, извините —…

— Ничего, немного трудновато одной рукой держать «Кодак» и снимать одновременно, но я справлюсь. Повернитесь немного ко мне лицом.

Он отходит от борта, она поворачивается. У нее трепетная улыбка. Он щелкает затвором.

— Вам удалось поймать и меня, и статую Свободы в —…

— Да, в кадре будете и вы и мисс Свобода, причем вы — не зеленая.

Он возвращается к борту. Она присоединяется к нему, но становится на расстоянии полуметра. Он сокращает это пространство между ними.

— По-моему, нет камеры лучше, чем этот старомодный «Кодак». Или —…

— Что?

— Ничего. Проехали. По-моему, я совершал эту экскурсию уже раз пятьдесят.

— Вы в Нью-Йорке все лето?

— Все лето, осень, зиму и весну.

— О… Вы здесь работаете?

— Да. На кладбище.

— Извините, вы думаете, это честно — так прижиматься ко мне?

— Милая, тесные контакты на этом пароходике не могут повредить вам. Вы уже согласны выпить?

— Да, сейчас было бы здорово.

Они идут в трюм пароходика…

Спальня девушки в доме рядом с трущобами. Свет — только от шкалы радиоприемника. Мы видим две фигуры на постели и слышим, как девушка удовлетворенно вздыхает, тяжело дышит. Внезапно двумя этажами ниже слышится звон разбитого окна, свисток полицейского, разъяренные голоса людей. Воет сирена полицейского автомобиля. Голоса звучат громче.

— Что происходит?

— Буянят. Грабят.

В темной комнате Олли идет к окну.

— Второй раз на этой неделе. Не выглядывай!

Он выглядывает.

— Я никогда ничего такого не видел.

— Только не высовывайся из окна. Они стреляют по головам.

— Если бы у мира был язык, именно так он бы кричал, да, так бы он орал.

Он высовывается немного из окна. Его лицо озаряется красной вспышкой револьверного выстрела из полицейского автомобиля. Вздрогнув, он сбивает с подоконника горшок с цветком.

— Мой цветок!

— Извини. Я завтра куплю тебе другой.

— Пожалуйста, пожалуйста, вернись ко мне. Пуля попала в окно —…

Пуля разбивает верхнее стекло окна. Девушка вскрикивает.

— Ладно, детка. Прочитаем об этом завтра, а сегодня давай забудем…

— Мне кажется, они… они уезжают!

— Иди ко мне. Дай я обниму тебя — хотя бы одной рукой. Банда уехала. Вдвоем нам нечего бояться.

Она всхлипывает.

— Тише, тише. Я спою тебе песенку. Если будешь плакать, не услышишь.

— Спой. Я буду слушать.

— «Fly away. Fly away and stay away, Sweet Kentucky Baby Babe», — Олли поет «Kentucky Babe». — Завтра я пойду в цветочный магазин и куплю тебе новую герань, даже две. Три!

— Цветок, с которым ты сжился, к которому привык, как будто говорит с тобой, когда входишь в комнату.

— Новый цветок заговорит с тобой очень скоро. Смотри, как стало спокойно. Если не считать твоего плача. Ложись поближе ко мне.

— Мне было так стыдно вести тебя в это гетто, и —…

— С тобой я забыл все, чего стыдился, а мне есть чего стыдиться. Пусти мой язык в твой ротик, и ты перестанешь плакать.

Олли выходит им дома с меблированными комнатами. Туманное, призрачное утро, все вокруг напоминает о насилии, разбитые стекла блестят в раннем утреннем свете. Он идет, и стекла хрустят под его ногами.

— Хорошо, что на мне ботинки… какая чудная девушка… в жизни не было более счастливой ночи, — размышляет вслух Олли.

Он выходит на перекресток посредине улицы. Опирается, чтобы сориентироваться, и все вокруг него — бесчисленные осколки разбитого стекла — отражают его в разгорающемся свете утра. Он пожимает плечами и идет в направлении, которое знает не лучше, чем любое другое. Остаются разбитые стекла, разгорающиеся все ярче.

Интерьер квартиры. В ней двое: Олли и мазохист по имени Клод. Ночь.

— Никогда не видел столько шлемов сразу, — говорит Олли.

— Целых пятнадцать штук.

— У тебя бзик на военной тематике?

— Не могу дождаться семи — должны принести еще один.

— С убитого вчера?

— Наш мир небезгрешен. Его надо перевоспитывать.

— Давай перейдем к делу. Все, что я делаю — лежу на кровати лицом кверху. Цена — сотня.

— Тебе не надо ложиться.

— Тогда почему ты меня вызвал?

— Открой вон тот шкаф.

— Зачем? Что там?

— Ничего опасного для тебя.

— Я и не боюсь.

Подходит к шкафу и открывает его. Шкаф набит униформами — военными, полицейскими, пожарными, некоторые из них — кожаные, а также ремнями, плетками, некоторые — с металлическими нашлепками.

— Я грешен. Меня надо перевоспитывать, — падает на колени Клод.

— Жаль. Очень трогательно. Я вижу, что надо заниматься твоим воспитанием, но меня уволь. Ты и так занял у меня слишком много времени. Мою цену ты знаешь. Плату я хочу получить немедленно, чтобы вернуться к Черри.

— Меня еще не перевоспитали. Я очень плохой мальчик.

— Достань сейчас. Сотню.

— Я никогда не плачу, пока не закончится мое перевоспитание. Черри знает об этом.

Олли берет его за воротник. Клод кричит «А-а-а-а-а» с нотками удовольствия. Он хлопает руками, как крыльями. Олли вытаскивает его бумажник и идет к двери.

— Уже перевоспитался?

— Можешь забрать деньги, все, что там есть, только отдай бумажник, там адреса!

— Я беру только стоимость… отвращения!

— Брось бумажник в меня, мне в лицо, ударь меня!

— Найдешь себе другого воспитателя, — Олли роняет бумажник на пол.

«Контора» Черри. Ночь. Мальчики играют в покер, Олли смотрит на Черри с выражением ярости, смешанной с отвращением. Телефон, конечно, звонит. Черри, пьяный отвечает.

— Так. Вы хотите Олли. Когда? Немедленно. Хорошо, он здесь. Готов выехать. Пока.

— Черри? — спрашивает Олли.

— Да?

— Ты нуждаешься в перевоспитании, Черри.

Встает и наносит Черри серию пощечин, все сильнее и сильнее. С каждой пощечиной Черри вздыхает. Мальчики, играющие в покер, не обращают никакого внимания.

Туман. Голос рассказчика: «Лето и осень, зима и весна, время бежит и бежит…»

Ночь. Автобус. На нем спереди написано: PATHFINDER. Немного ниже — LOS ANGELES. В автобусе Олли и молодой солдат. Олли пьет из горлышка бутылки. Он предлагает ее солдату.

— Спасибо.

— Люблю автобусы дальнего следования. Люди спят, дети плачут. Только начинаешь дремать, как водитель орет: «Остановка на десять минут».

— Остановка на десять минут! — громкий голос водителя.

Заспанные пассажиры выходят из автобуса. Последним появляется Олли. Идет к автобусной станции. Олли и солдат пьют кофе за угловым столиком.

— Ты зачем едешь в Лос-Анджелес?

— У меня есть рекомендательное письмо к одному кинопродюсеру. Ему нужны однорукие.

— Для чего?

— Он снимает кино про войну.

— О-о… — бессознательно гладит себя по правой руке солдат.

— Извини. Наверное, это было бестактно.

Тень падает на стойку позади Олли. Раздается голос:

— Повернись-ка, парень.

— Да?

— Это он. Надевайте наручники, — другой голос.

Олли выходит с автобусной станции между двумя детективами. Наручниками он прикован к одному из них. Его лицо ничего не выражает. Слышен лай койотов.

— Первый раз слышу койота в жизни, а не в кино…

— Нам достался спокойный, — говорит один детектив.

— Спокойный, спокойный, а взорваться может, — отвечает второй.

— Мы поедем на автобусе? — спрашивает Олли.

— Мы отвезем тебя в Альбукерк. Оттуда полетишь самолетом, — отвечает первый детектив.

— Мне предлагаются роскошные транспортные средства…

Полицейский участок. Голос рассказчика: «Да, он не сделал ни одной попытки уклониться от их вопросов. Ему дали полбокала виски, чтобы развязать язык, и он нарисовал полную картину преступления, совершенного им три года назад».

— Это еще не все, — говорит Олли.

— Фильм не был снят до конца?

— Нет, сэр. Потом люди стали покидать корабль.

— Гости?..

— Да, его гости. Я сказал: «Я хочу на ленч». На берегу должен был состояться ленч. Тот, кто снимал фильм, подошел ко мне и сказал: «Ты останешься. Получишь на его долларов больше». Мне кажется, я уже тогда знал, что если останусь на яхте, то убью этого человека, у меня было предчувствие, что если я останусь, я его убью.

— Преднамеренное убийство.

— Я знал, что если меня оставят с ним, он пожалеет…

Зал суда. Олли ведут по коридору. За ним — зрители и газетчики. Голос рассказчика: «Все повернулось против него в зале суда. Хотел ли он этого? Его показания, если их можно так назвать, были на самом деле точным отчетом о событиях, разыгравшихся на яхте и ничуть не повредили престижу вечеринки, которая происходила в тот вечер на яхте».

Олли в окружении целой толпы выходит здания суда и спускается по ступеням. Его сажают в полицейскую машину и увозят. Голос рассказчика: «Они все заявили, что ничего необычного на яхте не происходило, что девушку, которую снимали в порнофильме, найти нельзя, и что вообще гости ничего не помнят о ее присутствии!».

Олли заводят в камеру и запирают в ней. Камера — «птичья клетка» для смертников: окон нет, под потолком единственная голая никогда не выключаемая лампочка. Голос рассказчика: «Защита Олли — если ее можно назвать защитой — оказалась особенно беспомощной, когда он заявил, что с мертвого тела он взял бумажник с несколькими сотнями долларов. Ему это гарантировало приговор — электрический стул».

Тюремная камера. Тюремщик останавливается у камеры Олли и передает ему толстую пачку писем.

— Для вас письма.

Олли берет письма, изображая безразличие, которого на самом деле не испытывает.

— Я бывал во многих местах, и везде у меня были друзья…

— Возьмете их, или сжечь?

— Возьму. Они мои.

Тюремщик уходит. Олли почти механически распечатывает письмо и читает его вслух: «Не переставая, думаю о вас, и уверен, что никто из тех, кто вас знал, тоже забыть вас не может».

Письмо падает на пол. Через какое-то время он поднимает письмо и снова читает первую фразу: «Не переставая, думаю о вас, и уверен, что никто из тех, кто вас знал, тоже забыть вас не может».

Лицо Олли меняется. Он подходит к двери камеры и кричит:

— Эй! Вы можете дать мне карандаш и бумагу?

— Собираетесь написать матери?

— Какой еще к черту матери!

Голос рассказчика: «Олли начал отвечать на некоторые из писем. Для него это было нелегко. У него не было семьи и друзей, некому было писать, это были его первые попытки писать письма, и он писал их сначала с большим трудом. От самых простых предложений его единственная рука немела, и он понял, что печатать ему было бы значительно легче, чем просто писать. Но постепенно судороги прошли и слова стали мгновенно собираться и находить себе дорогу, как ручейки после тяжелого дождя. Предложения текли из-под его все более и более уверенных пальцев — образные, основанные на простонародной речи глубинки Юга, украшенные солеными выражениями дорог и моря, дна жизни, на котором он так долго пребывал. „Будь все проклято“, — повторял он про себя, потому что вынужден был писать левой рукой — а он был правша. Но в письмах проступала теплота и та живая речь, которую раньше только выпивка и интересные события иногда срывали с его губ — тот тип речи, который американцы так часто используют в барах и спальнях отелей. Всем известны мультипликационные символы смеха — все эти жирные „ХА-ХА“ с хвостом из звезд, спиралей и прочих украшений. Нанесение на бумагу всех этих „ХА-ХА“ приносило ему наибольшее утешение, потому что они несли в себе ту пылающую силу, которую он чувствовал перед лицом Смерти. Часто в письмах были рисунки вроде этого „ХА-ХА“, как в этом письме… Часто от излишнего усердия карандаши ломались…»

— Да, сэр! Я помню вас, как ясный день, хотя, когда мы встретились, была темная ночь, — вслух говорит Олли, когда пишет. — Была поздняя весна или начало лета — я прав или ошибаюсь? Ты стоял не так, как многие и многие, встречавшиеся мне после того, как я потерял руку — уж не знаю, почему. Я помню. Не думай, что я не помню. Ты так посмотрел на меня, когда мы шли навстречу друг другу по разным сторонам Канал-стрит, что я сразу сказал себе. «Он хочет меня». Я остановился, стал смотреть на витрину, и не прошло и минуты, как ты стал смотреть в ту же витрину, а я стал звенеть ключами в кармане — мой способ сказать: «Если ты хочешь меня — я готов».

Набросок электрического стула. Голос рассказчика: «В своих письмах Олли часто рисовал электрический стул, к которому был приговорен… Стул, зарезервированный для Олли…»

Письма, стопами лежащие у одной из стен камеры Олли. Голос рассказчика: «Сколько их было? Сосчитать было трудно, но в последние несколько дней своей жизни Олли занялся подсчетом…»

— Семь тысяч восемьсот пять. Семь тысяч восемьсот… — считает Олли низким шепотом.

— Сколько их уже? — интересуется тюремщик.

— Не мешайте, я считаю.

Тюремщик хихикает и просовывает тарелку с едой через узкое отверстие в решетке. Уходит.

— Семь тысяч восемьсот… семь…

Голос рассказчика: «Не все письма приходили от тех, кто знал его. Многие были от тех, кто только видел его фотографии в газете. Обычная газетная фотография Олли стала фотографией легенды…»

В кадре снова появляется охранник.

— Сейчас день или ночь? День или ночь? Ночь или день? — все громче кричит Олли.

— Сегодня четырнадцатое февраля, Валентинов день, день влюбленных.

— День или ночь? Я не могу узнать, тут нет ни одного окна. Птичья клетка, в которой вы заперли меня до казни. И эта лампочка над головой горит днем и ночью. Можно ее выключить?

— Я принес тебе ужин.

— На бумажной тарелке с бумажной ложкой.

— Ты хочешь умереть с голоду, чтобы не попасть на стул?

— Зачем мне еда?

— Если не будешь есть, тебя будут кормить через трубочку.

— Здесь что, нет ни одного человека? И ничего человеческого, кроме этих писем от известных и неизвестных мне людей?

— Они что, не подписывают письма?

— Конечно, они боятся связывать свои имена с моим. Почему вы не выключите этот жуткий свет, чтобы я мог поспать?

— Ты в птичьей клетке, она освещается постоянно.

— Можно мне хоть что-нибудь, чтобы закрыть глаза?

— Сейчас ночь. Если я говорю, что принес завтрак, ты можешь понять, что сейчас утро, если приношу ужин — значит, скоро ночь.

— Какой примерно час?

— Часов тебе не положено, в них есть острые детали, ты можешь порезаться.

— О Господи.

— У нас есть инструкции, мы не сами их придумываем.

— Попроси начальника.

— У начальника тоже инструкции.

— К черту начальника.

— Самое лучшее для тебя — поговорить с капелланом.

— К черту капеллана.

— Ругаться нельзя.

— Просто выключите эту лампочку, жуткую, страшную лампочку!

— По инструкции не полагается. Свет должен гореть до тех пор, пока ты не отправишься на электрический стул и следующий счастливчик не займет твое место в птичьей клетке.

— О Иисус, где же люди?

— Иисус был сыном Божьим и человеком. Если тебе не нравится этот свет, ложись на живот.

— Даже если я лягу, даже если я закрою глаза, я все равно буду знать, что эта жуткая, страшная лампочка все еще там горит.

— Олли, тебе придется жить так до самой смерти.

— Выключи свет, ты, ублюдок! Выключи свет! Нельзя жить день и ночь при ярком свете, как при незаходящем солнце!

Внезапно мощная струя воды бьет его и отбрасывает от решетки. Он продолжает кричать. Струя сбивает его с ног, лежа на полу, он замолкает, потом хрипло говорит:

— Ублюдки… промочили мои письма…

Мокрое тело Олли содрогается на полу, рукой он прикрывает глаза. Он встает, ходит по камере. Голос рассказчика: «Беспокойство овладело им, вроде того беспокойства, что овладевает дикими животными в клетке. Он непрерывно шагает по клетке, останавливаясь только, чтобы немного поесть, и то только затем, чтобы на него не надели смирительную рубашку и не стали кормить насильно через трубочку. Свет, слепящий верхний свет, никогда не гаснущий, и охранники, изредка сообщающие ему, день или ночь сейчас. Конечно, охранники были людьми специально подобранными и натренированными, чтобы не чувствовать симпатии, даже к приговоренному молодому парню с одной рукой… И тюремный капеллан…»

По ту сторону решетки сидит капеллан с раскрытой библией в руках.

— А я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящих вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца нашего небесного, ибо он повелевает Солнцу своему восходить над злыми и добрыми… — читает без всякого выражения капеллан.

— Заткнись и иди к черту!

Капеллан уходит.

— День или ночь? День или ночь? — тяжело дыша, вслух думает Олли.

Комната студента богословия. На столе газета с фотографией Олли. Голос рассказчика: «Город, приговоривший Олли к смерти, не мог его забыть, и на следующий день его фотография, фотография легенды, снова появилась в газете».

Студент берет газету и снова всматривается в снимок, потом кладет газету на стол снимком вверх. Он ходит по комнате, волнуясь, то и дело возвращаясь к столу, чтобы бросить взгляд на притягивающую к себе фотографию Олли.

Голос рассказчика: «Эта газета попала в дом студента богословия. Лицо Олли смотрело на него из-под заголовка „ПРИГОВОРЕННЫЙ К СМЕРТИ ОТКАЗЫВАЕТСЯ ОТ УТЕШЕНИЯ ЦЕРКВИ“. Лицо или заголовок так сильно взволновало студента? Наверное, то и другое. Его почти аскетическая комната, соответствующая его протестантской вере, была, конечно, не такой маленькой, как камера Олли под неусыпным оком негаснущей лампочки. Что эта лампочка? Безжалостное око? Да. Но студент богословия ходил по своей комнате, как будто она была размером с камеру Олли. И центром комнаты была газета с фотографией Олли».

Приемная психоаналитика. На кушетке распростерт студент богословия, за столом сидит психоаналитик с открытым блокнотом.

— Снились ли вам сны в последнее время?

— Да. Один.

— Да? Можете вы рассказать его мне?

— Я его не понимаю. Очень странный сон.

— Может, мы сумеем понять его смысл, если вы расскажете мне его.

Психоаналитик стучит карандашом по блокноту.

— Я видел его несколько раз. Это повторяющийся сон.

— Это делает его еще более важным.

— Он обо мне и лесном звере.

Очевидно, что ему очень трудно рассказать свой сон. Рукой он находит стоящий под кушеткой стакан с водой и делает два быстрых глотка.

— Пожалуйста. Я слушаю.

— Лесной зверь — пума.

— Вы не задумывались, почему этот лесной зверь — именно пума?

— Нет, нет, нет, я не знаю, может быть, потому что когда я был маленьким, в зоопарке была пума, и летом я каждый день ходил смотреть на нее.

— Она вас очень сильно притягивала?

— Притягивала, но и… пугала.

— Боязнь того, что притягивает — частый случай.

Аналитик смотрит на наручные часы и с трудом подавляет зевок. Капли пота появляются на лице пациента, и голос его срывается.

— Животное было необычно свирепым, на его клетке висела табличка, предостерегающая посетителей от приближения к клетке, однако, видите ли, в его глазах —…

— Что было в его глазах? Ваше лицо вспотело, рядом с вами на столе ящичек с салфетками. Протрите лицо, глубоко вдохните, прекратите вертеться и продолжайте рассказывать об этом животном.

— В его глазах было сияние… как будто оно… Любило! Меня!

— Хотите что-нибудь, успокаивающее?

— Да, да, пожалуйста! — Глотает таблетку, поданную ему врачом. — Большинство людей преодолевает робость своего детства, мне это никогда не удавалось.

— И как данное утверждение связано с повторяющимся сном про пуму?

— Несмотря на предупредительную табличку на клетке я смотрел в глаза пумы, и когда засыпал, тоже видел ее глаза.

— Продолжайте. У нас осталось двенадцать минут.

— Я иногда плакал, и так и засыпал в слезах — от жалости к заключенному животному и —…

— Пума была самцом или самкой?

— Это был самец.

— Продолжайте.

— Я мог… я любил эту пуму?

— Вы были ребенком.

— Однажды мне приснилась эта пума очень стыдным образом. Ночью ее глаза приблизились ко мне в лесу, и я подумал: «Если я буду лежать спокойно, он подойдет поближе».

— Вы хотели, чтобы самец пумы приблизился к вам в лесу?

— Да!

— Продолжайте. Он приблизился к вам? Да или нет?

— Я снял с себя всю одежду.

— С намерением иметь сексуальные отношения с самцом пумы в джунглях?

— Ветер, холодный ветер поднялся в джунглях, когда я лежал там голым. Потом — страх! Пума была не в клетке. Я начал шарить вокруг себя и бесшумно, как только мог, прикрыл себя опавшими листьями, и лежал под ними, свернувшись и дыша тихо, как только мог. Но лесной ветер усилился и сдул все листья, и потом, потом —…

— И потом?

— Я почувствовал тепло, и знал — оно означает, что пума близко и уже бесполезно прятаться. Я вытянул тело, руки, ноги, все. Что-то начало гладить меня, точнее, лизать. Я знал, что это был язык пумы. Пума вылизывала меня, как все животные вылизывают своих детей. Она начала с пальцев ног, а потом язык поднимался все выше и выше, пока —…

— Она лизала ваш пах?

— Да! И я испытал, испытал оргазм и проснутся.

— Сон повторяющийся?

— Он снова приснился мне вчера. Это может быть связано с —?

— Связано с чем?

— С фотографией, которую я вырезал из газеты.

Дрожащими пальцами он достает вырезку и передает ее врачу.

Фотография Олли из газеты. Над фотографией заголовок: «ПРИГОВОРЕННЫЙ ОТКАЗЫВАЕТСЯ ОТ УТЕШЕНИЯ ЦЕРКВИ».

— Я вложу это в ваш формуляр. Я понял.

— Нет, нет, пожалуйста, я хочу чтобы вы вернули ее мне.

— Вы хотите продолжать видеть этот детский сон?

— Я хочу навестить этого молодого человека до казни и предложить ему, уговорить его получить единственное утешение, которое ему осталось — веру!

Камера. Олли в трусах сидит на уголке своей койки, когда в камеру впускают нервничающего, сильно потеющего но ухоженного молодого студента. Посетитель хрипло дышит.

— Я могу… извините… мне можно, присесть куда-нибудь?

— Садитесь на этот стул.

— О да. Спасибо. Благодарю вас.

Студент садятся и немедленно вынимает из кармана бумажную коробочку с таблетками, достает несколько белых таблеток и бросает их в рот.

— Я пришел, чтобы увидеть вас.

— Я так и думал. Что у вас в этой коробочке?

— Таблетки… от состояния.

— Какого состояния?

— Небольшого… повторяющегося… сердечного расстройства.

— А…

— В этом состоянии у меня рот очень сильно пересыхает. Можно мне немного воды?

Олли наливает в эмалированную кружку из крана в углу камеры.

— Спасибо.

— Вам незачем шептать. Охранник в самом конце коридора. Что вас заставило прийти сюда?

— Э-э… просто хотелось поговорить, — все еще шепотом.

— Мне нечего сказать, кроме того, что мне сказали — завтра я иду.

— Идете куда?

— На электрический стул.

— Ох… Нужно одну-две минуты, чтобы мое состояние… э… пришло в норму.

— Разрешите посмотреть на коробочку с вашими таблетками.

— В такую жару, как сегодня, нельзя держать их в кармане рубашки. От пота коробочка размокает, и таблетки слипаются.

— Я постараюсь… запомнить в будущем.

— Могу я… мне бы хотелось… прочесть вам что-нибудь.

— Что?

— Двадцати первый псалом.

— Я же сказал — больше никаких капелланов.

— Я не капеллан, я семинарист. И я, должно быть, чужд вам со своим сочувствием ко всем непонятым в мире.

— О, вам приходится сочувствовать многим.

— Да, да… боюсь, что так. Вы готовы к завтрашнему дню?

— Я не готов сесть на такое горячее сиденье, но какая разница — оно уже готово для меня.

— Я говорю о вечности, что ожидает нас всех.

— Она может позволить себе ждать довольно долго. Вечность. Человек не может ждать так долго. Или может? Нет, не может. Особенно, когда назавтра у него назначено свидание с неким интересным стулом. Не послезавтра, а рано утром — завтра. Посмотрите. У меня сотоварищ по камере.

— Вы имеете в виду меня?

— Я говорю о мухе, которая жужжит вокруг нас. Перед ней разворачивается вечность — более длинная, чем передо мной. Смешно?

— Вы не возражаете, если я прихлопну ее журналом?

— Возражаю. Муха в качестве сокамерника лучше, чем никого. Я вот что вам скажу. Мне здесь одиноко, и одиночество не уменьшается, а растет и растет. Оно достигло уже размеров горы и лежит на моих плечах.

— Вы позволите мне дать вам крест, чтобы вы могли надень его?

— Очень мило с вашей стороны, но у тюремного капеллана уже есть крест.

— Пожалуйста, возьмите его у меня. Мне хочется дать его вам. После этого его вернут мне. Если я попрошу. Посмотрите. Это золотой крест с аметистом в центре.

— Я бы взял его, если бы мог заложить, но за предложение спасибо.

— Этот наш мир —…

— Это не мой мир.

— Этот наш мир, ваш, мой, каждого — это преходящее существование — это только порог, первый шаг к чему-то необъятному вне его.

— Да. Смерть необъятна, но это первый шаг только к грубо сколоченному ящику из неотесанных сосновых досок.

— Попытайтесь встретиться со Спасителем в состоянии умиротворенности. Вы все еще держите в руках мои таблетки.

— Все таблетки слиплись в тесто. — Он бросает коробочку студенту, но она падает на пол.

— Я возьму немного этого теста мизинцем, и —…

Он так и делает, Олли подает ему еще одну кружку воды.

— Да. Спасибо. Очень горькое тесто… Вы сейчас перед лицом последнего и самого главного события.

— Чушь.

— Поверьте мне.

— Я был боксером. Хорошим.

Он продолжает с печальной, спокойной улыбкой, которая всегда сопровождает это заявление.

— Я был чемпионом Тихоокеанского флота в легком весе. А потом потерял руку.

— Может быть вы заблуждались?

— Нет, я был чемпионом — пока не потерял руку.

— Я думаю, что вы заблуждались, не знали этого и упорствовали в своем заблуждении.

— Не я вел машину. Я кричал парню, который был за рулем: «Тише, тише ты, сукин сын!» Мы въехали в тоннель. Тоннель моей жизни. Парень за рулем был пьян. Не мог вести. И в тоннеле нашей жизни произошла катастрофа. Катастрофы никогда не бывают праведными. Челюсть у меня отвисла. Как у щелкунчика. Я выжил. Какой ценой выжил? Боксер с оторванной рукой. Все хорошо. То есть, все плохо. Можете вы объяснить это мне?

— Это —…

— Это?

— Это дало вам еще один шанс в жизни.

— Шанс для чего? Стать проститутом?

— Шанс отрастить себе духовную руку и достичь Господа.

— Не успел я никого достичь, как они достали меня.

Студент наклоняется и хватает колени Олли.

— Не думайте обо мне как о человеке — только как о связном.

— Чепуха! Связной — это человек, продающий наркотики.

— Но я —…

— Что вы? Вы — что? Видите, я начал шептать, как вы. Наш разговор что, такая тайна?

— Это личное общение между вами и мной. Я должен быть, вы должны позволить мне быть проводником между вашим сердцем и Господом. Вы, я вижу, получили массу писем.

— Я ездил по всей стране и познакомился со многими. Я забыл большинство из них, но они помнят меня. Я долго не обращал внимания на эти письма. Теперь я отвечаю на них. Я пытаюсь вспомнить каждого, и если бы у меня было чуть-чуть побольше времени, чем до завтра — до завтра? — я бы ответил на все. Вы сможете послушать вот это и сказать, как тут с грамматикой. Я прочитаю вам вслух. — Читает письмо: «Да, я помню вас очень ясно. Я встретил вас в парке за публичной библиотекой. Или в туалете на автовокзале? Я встречал так много людей, что они немного смешались. Но вы встаете передо мной совершенно ясно. Вы сказали мне: „Сынок, не мог бы ты отвести меня до музея искусств?“, и потом мы начали разговаривать, и наконец оказались в вашей двухкомнатной квартире на берегу озера, и вы предложили мне выпить. Я попросил свой любимый напиток — „Хеннесси“ пять звездочек, у вас он был. А как город ветров — Чикаго — этим летом? Я бы не отказался почувствовать прохладный бриз с озера, и выпить несколько глоточков пятизвездочного „Хеннесси“ в вашей хибарке. Смешно, что тюрьму называют „холодной“, жара в ней стоит страшная, и будет еще жарче, когда холодным стану я. Вы поняли? Чтобы было понятнее, рисую вам эту картинку, как я ее себе представляю».

Он показывает студенту рисунок электрического стула.

— Я имею в виду электрическое кресло, на которое, боюсь, мне придется сесть — завтра? Свидание, от которого не отвертишься. И в комнате, которую не переменишь. Думаю, вы хотите знать, боюсь ли я. Отвечаю — да. Я вовсе не соскучился по нему. Я был боксером, пока не потерял руку, а после этого прошел такую цепь перемен, что меня вообще перестало занимать, что со мною происходит. Я потерял, так сказать, самоуважение. Я проехал всю страну безо всякой цели — просто, чтобы не оставаться на месте. Я знакомился с незнакомыми в каждом городе, где бывал. Я бывал с ними — только из-за денег, крыши над головой, выпивки, выпивки, еды. Никогда не думал, что и для них это что-то значит. А теперь все эти письма, вроде вашего, показали мне, что все-таки значило. Я много значил для них, для сотен людей, имена и лица которых стирались из моей памяти почти сразу же, как я покидал их. (Теперь я чувствую себя в некоторой мере должником всех этих людей — не по деньгам, а по чувствам. По искренней признательности.) Я покидал их, не всегда даже сказав «До свиданья». Не знаю, как еще все они могут простить меня. Если бы я знал тогда — когда был ТАМ, я бы больше соображал, что есть зачем жить. Теперь ситуация безнадежна. Все закончится очень скоро. ХА-ХА! Завтра? Письма. Слова. Интересно, сколько будут помнить Олли Олсена?

— Я думаю… я не сомневаюсь, что вас вообще не забудут.

— Вам смочить полотенце?

— Я не вижу никакого полотенца.

— Вы на нем сидите. Поэтому и не видите.

— Оно не очень чистое.

— Достаточно чистое.

— Зачем вам полотенце?

— Мне — ни за чем. Оно нужно вам.

— Зачем?

— Вытереть пот с моей спины.

Он переворачивается на живот. Студент немного колеблется.

— Вам не нравится мой запах?

— Нет. Нет.

— Я чистый. Меня водили в душ.

— Да. Да. Да, но —…

— Я всегда старался поддерживать свое тело в чистоте. Я был очень чистым боксером — и очень чистым проститутом… Вы знаете, что я был проститутом?

— Нет.

— Вот так, и все эти письма — от тех, кто снимал меня на улицах. Когда я уже не мог заниматься боксом, я занялся проституцией.

Студент приближается к нему, как к опасному зверю, и начинает вытирать ему спину. Голос рассказчика: «Кажется, невидимые барабаны шли от конца коридора к запертой двери камеры, и сквозь решетки — к тюремной койке. Так билось сердце студента богословия. А потом биение стало неровным и дыхание его стало очень тяжелым. Он уронил полотенце и достал пачку таблеток, давно уже превратившихся в тесто».

— Еще. Почему вы перестали?

— Я… я…

— Если вам не нравится полотенце, потрите просто руками. — Олли изгибается и спускает трусы немного ниже. Показываются узкие скульптурно вылепленные ягодицы.

— Пожалуйста. Потрите руками. Они чище полотенца.

— Нет, нет, пожалуйста, я не могу! — Мучения студента непереносимы.

— Не бойтесь. В конце коридора двери. Они стукнут, если кто-нибудь войдет.

— Нет, мне надо идти. Мне надо идти.

Олли вскакивает, как пума, и хватает его за запястье.

— Вы видели, сколько мне пришло писем. Это счета от тех, кому я должен. Не деньги, чувства. Целых три года я бродил по стране, возбуждая чувства, сам не испытывая никаких чувств. Сейчас все изменилось, я начал чувствовать. Я одинок и скрываю то же, что и вы. Я знаю ваш тип людей. Все слишком изысканны или слишком религиозны, слишком образованны для Олли Олсена. Подальше от всего этого. Хватит. Все это не больше, чем куча дерьма. Я этого наелся. Я — чистый. А вы? Вы — чистый? Берите меня — так, чтобы я мог отплатить. К черту, молодой человек, вам нужно то же, что и им всем…

— Охрана! Охрана! О Боже!

В камере — Олли, начальник тюрьмы, капеллан, охранники.

— Господин начальник… письма, я хочу взять их с собой.

— Несколько писем? — спрашивает начальник.

— Нет, все. Я хочу взять их с собой.

— В ту комнату?

— И на стул, хотя бы несколько.

— Сынок, они загорятся.

— Ну и хорошо. И я вместе с ними.

Огромная гора писем. Их касается ранний утренний свет.

— Это последняя просьба.

— Газетчики будут потом приставать, зачем —…

— Будут приставать — и пускай пристают. Я хочу взять с собой все свои письма.

— Куда, Олли?

— Часть — со мной, на стул, а остальные — туда, где я могу их видеть.

— Это будет отвлекать его от молитвы, — вмешивается капеллан.

— Я не собираюсь ни молиться, ни слушать, как молитесь вы.

— Я прикажу взять их, — говорит начальник.

— Я понесу их сам.

— Какие именно?

— Любые.

Начальник подает ему несколько писем.

— Спасибо.

Олли подходит к электрическому стулу. Голос рассказчика: «Он нес их так, как ребенок несет куклу или любимую игрушку в кабинет зубного врача, чтобы защититься чем-нибудь близким, родным. Он не выказывал страха, он демонстрировал только то, что демонстрировал на улице, когда хотел, чтобы его заметили. Когда он сел на электрический стул, письма он положил между ног, поближе к паху. В последний момент охранник потянулся, чтобы забрать их. Но Олли так плотно сжал бедра, что забрать письма не было никакой возможности, и охранник махнул на них рукой. Наступило время. Атмосфера сгустилась. Молнии из-за границ неизвестной, случайно названной и покоренной, но тем не менее безгранично таинственной силы, что когда-то наполнила неподвижную бесконечность пространства теплом, светом и движением, пронизали тело Олли в течение одного мгновения, второго, третьего… и снова унеслись за те необъятные границы, забрав с собою все, что они считали своим в этом мальчишке, правую руку которого называли „молния в перчатке“».

Студенты-медики в лаборатории вскрытия невостребованных трупов. Сноп яркого света зажигается над столом с распростертым на нем телом Олли, прикрытым простыней. Простыню сдергивают: быстрый обмен взглядами, выражающими нечто, не нуждающееся в определении, между двумя студентами.

Голос рассказчика: «Тело, невостребованное после смерти, было передано медицинскому колледжу для использования в студенческой лаборатории. Молодые люди, производившие вскрытие, были весьма смущены телом, попавшим под их ножи. Оно казалось созданным для более благородных целей — стоять в музее античных скульптур, чтобы его касался только свет, проникающий сквозь тишину и созерцание, потому что оно обладало благородством Аполлона, которого уже никто и никогда не изваяет с таким совершенством. Но со смертью никто не может соревноваться в искусстве завершенности».

Сцена растворяется.

Киносценарий. Перевод с английского по изданию: Tennessee Williams «One Arm», from «Stopped Rocking and Other Screenplays», изд-во New Directions Publishing Corp., New York, 1984.

Примечания

1

Robert Carroll, писатель, ветеран вьетнамской войны, друг Уильямса.

2

Милый друг (фр.).

3

Прозвище певицы Билли Холидей.

4

Tony Smith, художник и архитектурный дизайнер, и его жена Jane Smith (Lowrence), актриса и певица — один и самых верных друзей Уильямса с 1943 г. и вплоть до смерти Тони в 1980 г.

5

B’Nai Brith International — религиозная иудаистская организация, основанная в 1843 году.

6

Черный дрозд — капсула амфетамина на жаргоне наркоманов.

7

Играем (фр.).

8

Популярные нью-йоркские издания.

9

Площадь Колумба, на пересечении Бродвея и 59-ой улицы, географический центр Нью-Йорка.

10

Один из девяти колледжей Городского Университета города Нью-Йорка.

11

Еженедельный нью-йоркский таблоид, известный своими публикациями о культуре и контркультуре.

12

Вперед (фр.).

13

Уоллес Стивенс (1879–1955), американский поэт

14

Перевод стихов — С Чеботарь.

15

Многоточие (фр.).

16

По-королевски (фр.).

17

Гертруда Стайн (1847–1946), американская писательница, поэтесса, автор «Автобиографии Алисы Токлас», и которой она описала свою биографию под видом биографии своей подруги и любовницы А. Токлас.

18

Кокаин.

19

Эдна Сент-Винсент Миллей (1892–1950), американская поэтесса.

20

Bluegrass (голубая трава) — мятлик полевой, символ штата Кентукки.

21

Резиденция или квартира временного использования.

22

Point of View, точка зрения.

23

В психологии К. Г. Юнга — женский принцип, особенно когда он присутствует в мужчине.

24

В психологии К. Г. Юнга — мужской принцип, особенно когда он присутствует в женщине.

25

Рихард Штраус (1864–1949), немецкий композитор.

26

Герой романов Сакса Ромера.

27

Добрый вечер, отчаяние (фр.).

28

Абсолютно ничего, моя дорогая (фр.).

29

Mary Therese McCarthy (1912–1989), американская писательница, критик и литературовед.

30

У. Шекспир, «Генрих IV», перевод Е. Бируковой.

31

То же самое (фр.).

32

У себя и между нами (фр.).

33

Sidney Lanier (1842–1881).

34

Bowles, Jane (1917–1973) — американская писательница и драматург, друг Уильямса.

35

Bowles, Paul — американский писатель и композитор, друг Уильямса.

36

Сфера (фр.).

37

Согласна (фр.).

38

Мой маленький капитан (фр.).

39

Крепкий коктейль, приготовленный на основе бренди и мятного ликера.

40

Точное выражение (фр.).

41

Деревня в северной Франции близ Кале, где англичане одержали победу над французами в 1415 году.

42

Муаровое (фр.).

43

Задняя мысль (фр.).

44

Представители индейского племени пуэбло.

45

Непоследовательно (лат.).

46

Этим вечером (фр.).

47

И больше (фр.).

48

Мексиканское блюдо — мясо в тесте, завернутое в листья кукурузных початков.

49

«Всю ночь» и «Все хорошо» (амер.).

50

Сука.

51

Вот! (фр.).

Content

Теннесси Уильямс
РЫЦАРЬ НОЧНОГО ОБРАЗА

Моизи и мир рассудка (Роман)

I

II

III

IV

Рыцарь ночного образа (Повесть)

Царствие земное (Рассказ)

Однорукий (Киносценарий)

Примечания