Неизв.

i_724f9bdd7ce0f8ea

Парадигматик. Роман о подсказках

Эпиграфы Парадигма… исходная концептуальная схема, модель постановки проблем и их решения, методов исследования… выдержка из Советского Энциклопедического Словаря Вот чем я болен – тоской по пониманию Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий: «Улитка на склоне» –Как счастливы Будда и Магомет или Шекспир, что добрые родственники и доктора не лечили их от экстаза и вдохновения! – сказал Коврин. – Если бы Магомет принимал от нервов бромистый калий, работал только два часа в сутки и пил молоко, то после этого замечательного человека осталось бы так же мало, как после его собаки. Доктора и добрые родственники в конце концов сделают то, что человечество отупеет, посредственность будет считаться гением и цивилизация погибнет. А.П. Чехов: «Черный монах» Beware the Jabberwock, my son! Lewis Carroll: «Through the Looking-Glass, and What Alice Found There». – Стоп, Морра, – сказал Снорк. – Я хочу сказать тебе кое-что. Морра остановилась. – Я принял решение, – продолжал Снорк. – Не согласишься ли ты, чтобы Тофсла и Вифсла выкупили Содержимое чемодана? Сколько ты за него просишь? – Дорого! – ответила Морра ледяным голосом. Туве Янссон. Шляпа волшебника – Единственно, что может спасти смертельно раненного кота, – проговорил кот, – это глоток бензина… – и, воспользовавшись замешательством, он приложился к круглому отверстию в примусе и напился бензину. Михаил Булгаков: «Мастер и Маргарита» Пролог. О наших вложениях. 1. Мужчина в прохладном сером плаще, лицом свежий, но взглядом увядший, подошел к метро Лубянка в сопровождении всклокоченного старика, прикрывавшего бойкие глаза пологом кустистых седых бровей, как догорающие угольки слоем золы. Разница во взглядах проистекала, возможно, от небывалой, как всегда, июльской жары. Из одного она выпила влагу, другой запалила веселыми искрами. Впрочем, причины могли быть другими. В таком большом городе, как Москва, до причин вообще сложно добраться. Старик сел на пыльный асфальт между арками входа под землю и выхода из-под земли, прислонился к шершавой стене, сладко зажмурился. Мужчина в сером остановился на краю тротуара, запрокинул голову, разглядывая полосатый призыв «Верь в себя», дернул плечами, догнал старика и опустился подле. – Испачкаться не боитесь? – предостерег старик, копаясь в прорехе свалявшейся телогрейки. – Если вы о плаще, Сергей Константинович, то бояться нечего. К нему не прилипает ничего, такая уж у меня работа. Мужчина сел компактно, собранно и погрузился в изучение толпы. Старик достал из прорехи мятую пачку «Примы»; пошарив за берцами зимних, порыжевшей кожи, ботинок, извлек спичечный коробок, засмолил и тоже глянул на людей вокруг, с веселым интересом, сквозь клубы серого дыма. Люди выскакивали из-под одной арки, суетясь и толкаясь, видимо, в надежде все успеть, и люди уходили под землю через другую арку. Могло показаться, что входят и выходят одни и те же люди, если не всматриваться в лица. Мимо странной пары, бросая короткие взгляды на седые кудрявые лохмы, на дырявые кальсоны старика и забывая увиденное, не успев рассмотреть, в спешке проносилось нечто нескончаемое, пия, жуя и куря на ходу, пристраивая бутылки из-под дешевого пива вдоль стен, швыряя окурки щелчками пальцев (иногда попадая в урны), плюясь. В сутолоке обреченно бродил милиционер, высматривал приезжих и проверял документы, стараясь не глядеть в настороженные лица. Сновал круглолицый бездомный, руки и ноги его были скрючены болезнью и почти не слушались, рот сочился слюной. Бездомный подбирал жестянки, раздавливал, набивал ими пакет с надписью «Сладкая жизнь». Думал о чем-то, наверное, вспоминал. – Итак, получили могущество, что с ним делать будете? – спросил старик буднично, и его собеседник легонько вздрогнул. – Хочу вложиться в… – скрежет заглушил окончание фразы. Взламывая асфальт, разбрасывая траву и цветы, давно сменившие на посту железного Феликса, посередине площади вырастал многоэтажный дом. Панельный остов стремительно облицовывался, застеклялся, прорастал антеннами. Обзавелся железными дверьми в подъездах и затих наконец. Прохожие спешили и плевались по-прежнему, не обращая внимания на выросшую новостройку. Автомобили немного посигналили дому, чтобы уступил дорогу, потом стали объезжать. – …потому что это как никогда актуально, – закончил свою мысль мужчина в сером. Старик стрельнул в него снопом искр из-под моховитых бровей, затушил бычок об исцарапанный циферблат “Полета” – под стеклом не было стрелок, кроме секундной, да и та шла в обратную сторону – и заметил сухо: – Сейчас на рынке недвижимости много… Его слова были поглощены грохотом. Стекла новостройки, блестевшей только что уютом и надежностью, переливисто лопались теперь. В сверкающем облаке махина сначала просела, потом с грохотом рухнула, изрыгнув тучу цементной пыли. Автомобили заорали яростно, но вскоре замолкли, устав от крика. Люди же, кашляя в едкой серой пыли, исполосованные стекольными осколками, зашибленные даже кусками арматуры, продолжали как ни в чем ни бывало свое торопливое движение по делам, только странно стали поглядывать на получивших особенно сильные увечья. – …кота в мешке, – закончил свою мысль старик. – Могу посоветовать хорошего риэлтера, конечно, хитрюга, но я сильно попрошу, так что не обманет. – Сергей Константинович, послушать вас, нет ни одного честного человека? – Нет, конечно! Иначе мы бы до сих пор сидели в пещерах. Честные люди – штука опасная. Мужчина в сером недоуменно взглянул на старика, потом уставился в асфальт, сдвинув брови, напряженно задумался. Наконец он сказал: – Я могу попасть к вашему риэлтеру сегодня? – Воля ваша, – страшновато улыбнулся старик и проворно вскочил. Его собеседник, поднявшись, снял плащ и долго рассматривал: нет ли следов грязи. 2. Они поймали такси и ехали больше часа: до коттеджного поселка Вёшки, что почти сразу за МКАДом по Алтуфьевскому шоссе. Потом вышли и ходили между заборами, пока старик не остановился у черных металлических трехметровых ворот. Нажал на кнопку и стал смотреть в видеокамеру. Ворота вскоре открылись, и крепкий черноволосый мужчина в летнем костюме, при синем в полоску галстуке, уважительно кивнув растрепанному старику, сказал: «Следуйте за мной». Они пошли по мощенной тропинке через приятный сад: в тени вишен и яблонь серебрилась капельками воды нежная трава, алым пламенем горели клумбы маков. Минув фонтан в гранитной чаше – брызги создавали радугу – и ощутив на миг бодрящую прохладу, они поднялись на крыльцо трехэтажного кирпичного особняка. У крыльца пришедших взял под свое крыло другой крепкий черноволосый мужчина в таком же светлом костюме и полосатом синем галстуке. Лохматому старику он не сказал ни слова, а вот его молодого спутника попросил снять плащ и сменить обувь на «мягкие удобные тапочки». Прошли пару темных прохладных коридоров с гладким блестящим паркетом, стены которых сплошь были увешаны картинами, поднялись по лестнице с бронзовыми перилами, на которой старик, стукая огромными ботинками, оставлял ошметки высохшей грязи, и остановились перед массивной дверью нежных красноватых оттенков. Крепкий черноволосый мужчина стукнул три раза костяшкой указательного пальца, и сразу же послышался из-за двери энергичный баритон: – Давай, давай, пускай их, пусть заходят! Грубо толкнув локтем проводника, старик сам открыл дверь и вошел, на ходу подтягивая свои мешковатые кальсоны. За ним, шурша плюшевыми тапочками, неуверенно последовал молодой покупатель недвижимости. Им навстречу, мелко переступая, уже шел полноватый человек примерно такого же возраста, что и мужчина, решивший сделать выгодные вложения. Ослепительно блистая великолепным белым галстуком, облаченный в кремовый костюм и персиковую рубашку, источая приятный аромат дорого одеколона и сигар, он подошел к лохматому старику, почтительно протянул руку ладонью вверх и слегка улыбнулся одними лишь пухлыми розовыми щеками. – Здравствуйте, Сергей Константинович! Я ждал вас. Очень рад вас видеть! – Здравствуй, здравствуй, дорогой Павел Панфнутьевич, – ответил старик, рассеянно оглядывая кабинет «знакомого риэлтера» и забыв подать ему руку. Кабинет был чрезвычайно приятен. Из высоких, удивительно прозрачных окон открывался вид на густой сосновый лес. На массивном красноватого цвета деревянном столе серебрилась ручка поверх нескольких листов чистой бумаги, на краю лежали две толстые папки с обложками из черной кожи. Никакой компьютерной техники и даже телефона не было на столе. На стеклянных полках вдоль одной стены расположились в изобилии книги, все без исключения довольно толстые и в черных переплетах. Около другой красовались шоколадом кожаный диванчик и глубокое кресло, рядом с ними поблескивал стеклянный столик с кофейником. Но самым приятным в кабинете был простор. Здесь можно было бы спокойно, разбежавшись от окна, сделать серию акробатических прыжков и приземлиться на диванчик. Единственной странностью в кабинете были произведения искусства. Например, в ближайшем углу рядом с дверью стояла мраморная композиция тонкой работы: юноша держал в вытянутой правой руке за шкирку маленькую собачку, а левую руку согнул, глядя на часы; задние лапы собачки опутало щупальцами некое чудовище, напоминавшее осьминога, и готовилось уже запустить изогнутые острые клыки в ее бок. Две огромные картины маслом занимали почти всю правую стену. Одна изображала ночной автомобильный мост, где среди оранжевых огней освещения и плотного потока машин, можно было разглядеть одинокую хрупкую фигурку пешехода. На другой картине был изображен цех, в котором десятка два людей сидели за станками, согнув спины, и что-то мастерили, а кое-где стояли охранники в камуфляже с автоматами. Было в кабинете еще несколько статуэток на полках и маленьких картин, не менее странных Павел Панфнутьевич, по словам старика, «знавший меру», безмерно долго стоял с протянутой рукой, но так и не дождался ответного жеста. Наконец он опомнился и со словами «Рад приветствовать вас, обращайтесь ко мне просто – Павел» протянул руку мужчине в плюшевых тапочках, держа ладонь вертикально. Мужчина в тапочках не замедлил ответить рукопожатием, про себя восхитившись приятностью мягкой, теплой и сухой ладони Павла Панфнутьевича, и ответил: – Я монтер путей, спасибо за гостеприимность. Павел Панфнутьевич помолчал некоторое время, не отпуская руки мужчины в плюшевых тапочках. – Это непохоже на имя: «монтер путей», – наконец произнес он, отпустил руку собеседника и пристально посмотрел ему в глаза. – Это не имя, это моя профессия. – Вы железнодорожник, значит? – Павел Панфнутьевич несколько раз моргнул, потом улыбнулся легонько. – Не придуривайся, Паш, – продолжая разглядывать картины, бросил старик. – Ты прекрасно знаешь, кто перед тобой. Повисло молчание, Павел Панфнутьевич раза два переступил с ноги на ногу, потом пригласил гостей, указывая жестом в сторону кофейного столика: – Присаживайтесь, господа. Растрепанный старик ответил ему, пристально глядя на две большие картины: – Нехило ты их отделал. – Кого? – изумленно обернулся Павел Панфнутьевич. – Интерьеры свои, – бросил старик, прошел мимо хозяина и плюхнулся на диван. Павел Панфнутьевич тронул свой ослепительный шелковый белый галстук и сказал негромко: – Дорогая, будьте добры угощение для нашего самого дорогого гостя. После чего усадил на диван монтера путей, а сам устроился в кресле по другую сторону кофейного столика. – Как поживаете, мой дорогой, что у вас нового? – дружелюбно обратился Павел Панфнутьевич к старику. – Слушай, давай к делу перейдем сразу, ладно? – ответил старик. – Хорошо… – растерялся Павел Панфнутьевич. – Чем я могу быть полезен? – сказал он после паузы. – Ничем. Просто привел тебе клиента по недвижимости, но есть нюанс насчет валюты. Монтер путей безмерно могущественный теперь и платить будет соответственно. – А-ах, – выдохнул Павел Панфнутьевич и кашлянул несколько раз, высоко поднимая при этом брови. Дверь в кабинет открылась, и, держа двумя руками большой поднос, впорхнула молодая светловолосая женщина невысокого роста. Она принесла с собой сладкий запах духов и крепкий аромат кофе; ловко забрала серебристый кофейник с чашкой и поставила на столик новый, приятно дымящийся. На столике появилось также блюдо с пирожными, тарелка с миниатюрными сандвичами, кувшинчик сливок, корзинка фруктов, плоская серебристая фляга, три белых фарфоровых чашки на блюдцах, серебряные ложечки, хрустальная сахарница. Павел Панфнутьевич вдруг очнулся от задумчивости, на мгновение чуть-чуть надул щеки, потом обратился к девушке: – И еще будьте добры мои текущие предложения по недвижимости. – В Москве? – уточнила девушка. Павел Панфнутьевич вопросительно посмотрел на старика, а тот, в свою очередь, глянул на монтера путей: – Ты недвижимость в Москве хочешь приобрести? – Да. Девушка, не двигаясь, дожидалась распоряжения хозяина. – Дорогая, да, принесите, пожалуйста, мои предложения по недвижимости Москвы… – Павел Панфнутьевич помолчал немного, держа рот приоткрытым, и добавил задумчиво: – Да-а. – Сергей Константинович, вы будете кофе с коньяком или со сливками? – поинтересовался он, взявшись за кофейник, как только девушка закрыла за собой дверь. – Я буду коньяк без кофе, – ответил старик, забрав со стола серебристую флягу. – И еще я буду курить. Павел Панфнутьевич ловко извлек с нижней полки столика ящик сигар и любезно открыл перед стариком. – Сами это курите, – ответил старик и задымил «Примой», четко соблюдая методу: запивая каждую тягу коньяком и только потом выпуская через ноздри остатки дыма. Павел Панфнутьевич слегка огорченно убрал сигары и предложил монтеру путей угощаться. Тот налил себе кофе, разбавив сливками и сахаром,коричневым, с добавлением меда и специй. Еще не сделав ни глотка, с удовольствием съел сандвич и плотно взялся за пирожные. – Итак, правильно ли понимаю, – выдержав паузу и поставив свою чашку на блюдце, обратился Павел Панфнутьевич к монтеру путей, – что вы хотите обменять определенную часть своего неиссякаемого теперь могущества на недвижимость. – Да, – прожевав, ответил тот. – Нам с вами нужно уточнить, какого рода недвижимость вас интересует. – Двух родов, – сразу ответил монтер путей. – Во-первых, мне нужно несколько десятков гектар в пределах МКАД, на которые в перспективе пяти лет сильно возрастет спрос. Половина – пустыри, половина – под многоэтажной застройкой. – Несколько десятков гектар – это очень много, учтите, о-очень, – заметил Павел Панфнутьевич и наморщил лоб. – Ты явно переработал, – бросил старик. – Тебе же говорят, чем он будет платить. А монтер путей сказал одновременно со стариком, и потому не услышал его: – Я знаю. Во-вторых, мне нужен небольшой участок земли среди леса, где немного людей и тихо, но откуда можно быстро добраться до центра; этот участок должен быть уже с домиком, в котором сразу можно поселиться и уютно жить. В дверь постучали, и Павел Панфнутьевич крикнул: – Заходите, заходите. В дверном проеме появилась четырехэтажная тележка, уставленная томами в черных переплетах. По мере того, как тележка закатывалась внутрь, судя по выражению лица монтера путей, он все больше поражался ее длине, а хозяина, тоже судя по выражению лица, все больше охватывала тихая эйфория. Через минуту или две показался в проеме крепкий черноволосый мужчина в светлом костюме и синем галстуке в полоску, сосредоточенно толкавший тележку. Оставив огромный шкаф на колесиках в метре от кофейного столика, он молча удалился… 3. …солнце близилось к закату, кроны сосен за окном окрасились ярко-оранжевым, в кабинете становилось все темнее, пока в какой-то момент весь потолок не засветился теплым матовым светом. На кофейном столике вновь дымился кофе, а также стояла бутылка ликера и конфеты. Павел Панфнутьевич дотронулся до своего элегантного, приятно переливающегося серебристыми бликами белого галстука и произнес негромко: «Заберите, пожалуйста, мои предложения по Москве». К этому времени десяток толстых кожаных томов перекочевал с полок четырехэтажной тележки на край просторного красноватого письменного стола. В следующую секунду после приказа Павла Панфнутьевича в кабинете появился крепкий черноволосый мужчина и потащил тележку. Тележка стала медленно исчезать в проеме двери. Монтер путей наслаждался сладким густым ликером вишневого цвета, лохматый старик в рваной телогрейке Сергей Константинович с недовольным видом дымил и запивал теперь (извлеченным из какой-то особенно глубокой прорехи в телогрейке) пивом «Окское экстра», о котором монтеру путей было известно только что это главный напиток Нижегородских бомжей благодаря своей демократичной цене. Павел Панфнутьевич молча прихлебывал кофе. Когда дверь закрылась, он оставил кофе, потер ладони и обратился к монтеру путей: – Что ж, первую часть можно считать завершенной. Теперь по второму пункту – у меня есть для вас одно чрезвычайно интересное предложение. С этими словами он поднялся, обошел огромный письменный стол, на котором спокойно мог бы уместиться советский лимузин «Чайка», откатил в сторону кожаное кресло на колесиках и, присев на корточки, возился некоторое время. Он встал, уже держа в руках очередной кожаный том, и вернулся к кофейному столику. – Есть замечательный участок земли, который, кажется, идеально подходит вам, – с этими словами он протянул монтеру путей томик и принялся рассказывать, поражая клиента цепкостью памяти: – Я купил его у Тимирязевской Академии в пору, когда у них были серьезные финансовые проблемы. Это пятнадцать соток на окраине Тимирязевского парка, рядом с улицей Вучетича. Прямо напротив опытно-научной базы. На этой базе разводят голубей и пчел, иногда появляются аспиранты и что-то пишут в свои блокноты. По весне в парке случается «праздник древонасаждения», приезжают грузовики с молодыми елками, собираются студенты, роют ямы вдоль дорог парка и рассаживают эти елки… Монтер путей листал, тем временем, книжку в кожаном переплете. Уже привыкший к странной манере делопроизводства в отношении каждого участка земли и каждого объекта недвижимости, принятой у Павла Панфнутьевича, он пропустил обширный список так называемых «ответственных лиц» за этот участок, среди которых значились, например, некто Сиф, Енос и Малелеил. Пропустил он и первые сто страниц, наполненные датами, именами князей и полководцев, пропустил он также описание тектонических и климатических особенностей, благо для томов со всей увезенной тележки они был одинаковы, перебросил полсотни совсем непонятных страниц, испещренных математическими символами и с минуту недоуменно глядел на первую же фотографию. Потом перебил Павла Панфнутьевича: – Вы предлагаете мне вот этот участок, поросший бурьяном и с торчащими из земли металлическими остовами парников? – Что вы, что вы! – дружелюбно проворковал Павел Панфнутьевич, удивленно подергивая щеками и бровями, сел рядом с монтером путей на диванчик и перевернул страницу своими плотными короткими пальцами. – Если вы решитесь на покупку, то приехав туда, вы обнаружите совершенно другой вид… Во-от… та-а-ко…ой – протянул он, будто человек, проваливающийся в сон после трех суток не смыкая глаз. Монтер путей вглядывался в чистый белый разворот книжки. Чем дольше он смотрел, тем больше черных штришков проступало на бумаге. Наметился невысокий заборчик-штакетник, несколько облепиховых и сливовых деревьев, кусты, мощеная дорожка и ровный газон, два домика, один побольше – обычный дачный домик – и другой поменьше, так что лучше назвать его большим элегантным сараем. Черно-белые контуры стали наполняться красками… Старик неприязненно покосился на Павла Панфнутьевича, водившего пальцем в воздухе над проступающим рисунком, затушил окурок о подлокотник дивана, достал новую сигарету и стал раздраженно мять ее. Монтер путей со все большим восхищением смотрел на картинку, а Павел Панфнутьевич говорил вкрадчиво: – Тихо и спокойно, совсем не слышно машин, охрана опытной базы и близко не подпускает шпану, отличный выезд: сто метров по гравийной дорожке, и вы на тихой улице Вучетича, отсюда полторы минуты на машине до метро Тимирязевская, четыре минуты до Динамо или до Савеловской, а оттуда сразу выход на третье кольцо и в центр. Ухоженный газон, приятные облепиховые деревья. Интересная особенность – целых два дачных домика, бок о бок. Старик теперь неподвижно глядел на Павла Панфнутьевича, нахмурив брови. – Да, да, – проговорил монтер путей. – Мне очень нравится вот этот маленький коричневый домик с шиферной крышей. Такой уютный. Высокое крыльцо, маленькое окошко на чердаке. Великолепный. Я всегда любил малюсенькие дачные домики. – Соглашусь, – со снисходительным выражением настоящего знатока ответил Павел Панфнутьевич. – Это настоящий шедевр, уверен, в этом домике вам очень… – Знай меру, – грубо крикнул на него старик. – Играть надо по правилам. Давай рассказывай все как есть. – Так… – растерянно поднял глаза Павел Панфнутьевич. – Так там же в приложении все сказано. – Рассказывай все как есть, – еще более сурово сказал старик. – А мне дай почитать приложение. – Хорошо… Вот, – Павел Панфнутьевич открыл последнюю страницу и протянул книжку старику. – А может… может… вы… прямо все? совсем все?! – стал мямлить он, то надувая слегка желваки, то подергивая бровями, то прищуриваясь. Лицо растрепанного старика вспыхнуло бешенством, он швырнул недокуренную сигарету в Павла Панфнутьевича. Та попала бизнесмену по уху и полетела дальше, разбрасывая искры, ударилась о гранитную композицию с юношей, собакой и осьминогом, шлепнулась на пол и потухла. – Окурок! – яростно крикнул старик. – Я сказал, говори все как есть и только посмей мне тут юлить! И дай мне лупу, я не могу разобрать, что тут написано у тебя в приложении… впрочем, не надо, у меня самого есть, – он залез в телогрейку через прореху на спине в районе поясницы, долго там копался и извлек лупу с деревянным ободком. Монтер путей все это время удивленно переводил взгляд то на Павла Панфнутьевича, то на взбешенного старика, принявшегося теперь через лупу изучать приложение. – Хо-хорошо, – заикнулся смущенно Павел Панфнутьевич. – Видите ли, уважаемый монтер путей… – начал он любезно и сделал чудовищную паузу. – В этом домике… в этот домик не стоит… – Ты что несешь, а? – встрял старик. – Что значит «не стоит»? Я сказал – говори как есть. Павел Панфнутьевич, выдвинул вперед подбородок, сжал губы и насупился. – Видите ли, – заговорил он, сделав над собой усилие, – в этот домик вам нельзя заходить ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах. Не заходите на его крыльцо. Не стойте рядом с ним. Даже в другом конце сада опасайтесь поворачиваться к нему спиной. Не стоит смотреть на него дольше нескольких секунд. Лучше вообще не смотрите на него. Монтер путей широко открыл глаза и спросил изумленно: – А там что – кто-нибудь живет? – Кто-нибудь там живет, – зловеще произнес «надежный риэлтер». – Если это можно так назвать, – тихо добавил Сергей Константинович Стало ясно слышаться тиканье часов над дверью. Сейчас лохматый старик в драной телогрейке и обвисших кальсонах, с табачной крошкой и пивной пеной в бороде, напоминал, покуривая свою сигарету, самого сказочного Гэндальфа в широкополой шляпе, с трубкой в зубах, опирающегося на резной посох и напряженно думающего о судьбах Средиземья. Помолчав, старик добавил: – Также не советую оставлять ценные вещи в пределах двух-трех метров от него. Иногда на него нападает беспокойство, он ерзает, ползает и подъедает все, что лежит в непосредственной близости. – А что будет, если… – но монтеру путей не дали договорить. Павел Панфнутьевич нежно произнес: «Замолчите, замолчите, так будет лучше» и успокоительно похлопал его по ляжке. А Сергей Константинович просто рявкнул: «А ну заткнулся!» – Но в целом вы будете в безопасности. Кроме оговорки относительно этого коричневого домика, нет никаких ограничений, – поспешил разрядить обстановку Павел Панфнутьевич. – Ты опять юлишь! – сделал ему замечание старик. – Безопасно там только внутри большого домика, и то если закрыты окна и заперта дверь. И еще, монтер путей, мой совет. Ложась спать, не забирайтесь там под одеяло. Из-под одеяла они еще никого не выпускали. На лице Павла Панфнутьевича теперь было написано отчаяние, а монтер путей пребывал в совершеннейшей растерянности. – Впрочем, – безнадежно проговорил риэлтер, – мы можем попробовать подобрать для вас другой участок, без таких… хм… особенностей. – Нет-нет! – неожиданно воскликнул монтер путей. – Это очень, очень интересно. Это забавно, это игра, испытание, вызов… моему теперешнему безграничному и неиссякаемому могуществу. Знаете, я беру этот участок. Дорого он стоит? Реакция бизнесмена была неожиданной. Он засмеялся, да так, что папироса в зубах седого кудрявого старика погасла, громадный письменный стол вздрогнул и подпрыгнул, гром раскатился по небу и ветерок причесал вершины сосен за окном, солнце вдруг завалилось за горизонт. Он смеялся долго. Пока он смеялся, кофе в кофейнике остыл, папки на столе покрылись пылью, старик поседел окончательно, и его телогрейка развалилась на отдельные клочки ваты. Смех вмещал в себя целые исторические эпохи, в нем растворилось ветхозаветное Пятикнижие, он прорезал насквозь геологические эоны и витал теперь где-то среди обширной туманности, в центре которой потихоньку разгоралось наше Солнце. – Ржать, блин, хорош, – остановил его Сергей Константинович, снова прикурил и поправил на себе телогрейку; табачный дымок в красных лучах тлевшего над самым горизонтом солнца волшебно переливался и казался жидким. – Вопрос тебе задали, так отвечай, давай. – Понимаете, мой дорогой, – утирая слезу белоснежным платочком, однако уступавшим непревзойденному галстуку в белизне, прохрипел Павел Панфнутьевич. – В качестве платы вы отдаете часть своего неиссякаемого и безграничного могущества. Никто не определит, насколько это много. А вы спрашиваете – дорого ли… Павел Панфнутьевич на этих словах уже кашлянул и рассмеялся бы обязательно, если бы старик не встал и не тряхнул его за плечо: – Успокойся и давай по делу. – Да-да, хорошо, – согласился риэлтер, собрал кожу на лбу в три большие складки, побарабанил себя ладонями по коленям и добавил отрешенно: – Да. Он не без хвастливости обратился к монтеру путей: – Вы знаете, я профессионал. У меня огромный опыт. Я знаю свой бизнес идеально. У меня все схвачено, поэтому вы уже сегодня можете въезжать на свой участок и проводить операции с той недвижимостью, – он указал пальцем на черные как смоль кожаные папки. – От вас мне нужно только ваше искреннее душевное согласие на проведение сделки. – А паспорт? – спросил монтер путей без особого удивления. – Даже паспорт не нужен? – Конечно же, нужен. А также свидетельство о рождении, страховой полис, военный билет, трудовая книжка, ИНН и нотариальная доверенность на ваше неиссякаемое могущество, – бизнесмен в белом галстуке позволил себе слегка засмеяться, потом добавил: – Ничего не нужно. Главное, чтобы вы были искренне убеждены, что совершаете выгодную, нужную вам сделку. – Я в этом уверен. – Тогда я вас поздравляю, – Павел Панфнутьевич встал с дивана и протянул монтеру путей руку. После рукопожатия он проводил гостей до самого крыльца. – До свидания, господа. Всегда рад снова встретиться с вами. А сегодня – счастливо и спокойной ночи… да… – слегка растерялся он, – особенно вам… вам… – обратился он к монтеру путей, – спокойной ночи. Двое – безобразно одетый старик и молодой человек, уже снова в сером плаще, а не в плюшевых тапочках – вышли в вечернюю прохладу. – Скажите, Сергей Константинович, почему вы так вызывающе вели себя с этим человеком, прожгли ему диван окурками, накричали на него, а он даже не… – А вы по какому праву тут ко мне обращаетесь? – перебил его старик. – Кто вы такой вообще. Я не знаю, кто вы такой. Отойдите от меня, торгаш. Он запахнул телогрейку и быстрыми размашистыми шагами направился по тропинке к воротам в сопровождении крепкого черноволосого мужчины. Другой крепкий мужчина тронул за плечо стоявшего с открытым ртом монтера путей, сказав: – Господин монтер путей, пойдемте со мной. Павел Панфнутьевич приготовил для вас подарок. Он глубоко уважает вас и ценит возможность сотрудничать с вами. Мужчина отвел его в подземный гараж. Подарком оказался черный Lincoln Continental Mark

VIII

. Преисполненный ощущением собственной важности, монтер путей сел за руль и отправился в Тимирязевский парк. 4. По пути, наслаждаясь мягкими кожаными сиденьями, великолепной акустикой, отзывчивой педалью акселератора, послушным рулем и тихим урчанием двигателя, монтер путей вначале думал о старике. Сергей Константинович, конечно, очень экстравагантный мужчина, у него своеобразное представление о юморе. Нужно привыкнуть к его шуткам… но, может быть, он не шутил? ведь на его лице в последний момент было огорчение. Что-то ему, видимо, не понравилось в поведении монтера путей. Может быть, правила таинственного этикета требовали отказываться от угощений бизнесмена, курить дешевые папиросы вместе со стариком, тушить окурки о дорогой кожаный диван, плеваться на пол и грубить?.. Монтер путей все-таки отогнал мысли о старике, чтобы ничто не мешало наслаждаться великолепным автомобилем. Оставляя позади район «Отрадное», он принялся думать о гораздо более приятном предмете: о могуществе, огромном, неизмеримом, неиссякаемом, которое приобрел сегодня утром. Теперь он может все. Теперь он бросит старую работу. Ведь зачем по крупицам собирать о городе знания, если можно теперь заполучить себе весь город и даже прихватить некоторые пригороды? Нет, уж теперь он пойдет на повышение. Он станет воротить куда более интересными делами… Надо будет подобрать себе соответствующие деловые костюмы, особенно внимательно следует обдумать цвет галстука. Да, цвет галстука… Безграничное могущество – чрезвычайно приятная вещь; оно означает не только возможность делать что хочешь, но и воспринимать окружающий мир особенным образом. Теперь действительность высвечивается гораздо более контрастно, ярко. Мутное стекло вдруг становится прозрачным. Теперь не ускользнет от внимания ни одна нитка паутины, ни одна пылинка, ни одна капелька воды на асфальте. Даже будущее перестает быть тайной, настоящий момент как будто расширяется и заползает немного вперед… Уже собираясь повернуть на улицу Вучетича, монтер путей отвлекся от мыслей о невыразимом своем могуществе. Он задумался: зачем ему сегодня сразу ехать в домик? Почему бы не выбрать себе какую-нибудь квартиру на ночь в любой из этих многоэтажек, так же, как он делал на протяжении многих лет своей работы? А лучше поехать кататься по городу, посмотреть на все купленные участки земли, потом просто погонять на великолепной машине по кольцу, а ближе к утру заселиться в квартиру где-нибудь в районе метро Юго-Западная. Там чрезвычайно приятный район… Однако монтер путей чувствовал, что теперь какая-то сила тянет его к домику… сила собственничества. Ему не терпелось посмотреть на свое приобретение…. Или какая-то еще сила действует? Завернув с улицы Вучетича на гравийную дорожку парка под черными кронами столетних деревьев, он подумал о ключах! Где он возьмет ключи от домика?! Раздраженный и раздосадованный, он проехал по гравийной дорожке, завернул направо, в ворота опытно-научной базы, с удовольствием отметил завистливые взгляды охранника и припозднившегося аспиранта, стоявших рядом с ближайшим зданием базы. Только после завистливых взглядов он увидел свой участок. Увидел его именно таким, какой нарисовался на страницах книжки в кожаном переплете: с голубым штакетником и облепиховыми деревьями. У забора был припаркован вишневый фургон «Газель». Дверь кабины открылась и захлопнулось снова, темное пятно стремительно приблизилось к машине монтера путей. Это был человек в чем-то сером, черт лица и деталей одежды нельзя было разглядеть в темноте. Он произнес одно единственное слово: «Удачи», в голосе его слышна была ирония. Развернувшись, незнакомец торопливо пошел в сторону плотной стены деревьев и скоро исчез в темноте. Рядом с калиткой стояли два крепких черноволосых мужчины одинакового роста. В синих полосатых галстуках, как и ожидал монтер путей. Когда он выбрался из машины, двое подошли к нему, остановились на расстоянии полутора метров, и тот, что стоял справа, произнес: – Мы рады вручить Вам ключи от Вашего дома. В случае любых затруднений или вопросов звоните в любое время по этому телефону. И второй черноволосый мужчина, молча протянул на открытых ладонях кожаную ключницу и телефонный аппарат с одной большой кнопкой посередине. – Мы также рады сообщить Вам, что в холодильнике есть все необходимое. Водка стоит на холодильнике в ящиках. – Огромное спасибо, господа! – несколько озабоченно и напряженно сказал монтер путей, взяв ключи и телефон. – Напоминаем, что, в целях Вашей безопасности, Вы не должны заходить в коричневый домик с шиферной крышей, подходить к нему близко и стоять к нему спиной в саду! – предупредил один из мужчин, после чего оба, выдерживая паузу, по очереди сказали: – До свидания. Монтер путей открыл калитку, прошел по кирпичной дорожке среди облепиховых деревьев, оставив справа будку, по-видимому, когда-то бывшую туалетом, и подумал, что нужно будет обязательно ее снести; на развилке тропинок боязливо и при этом со жгучим интересом посмотрел на домик, что поменьше, и пошел по левой тропинке в свой домик. На ручке двери он обнаружил листок плотной гладкой бумаги, положил его в карман, а зайдя в прихожую и нащупав выключатель на стене слева, сразу же прочитал: «Все окна заперты. Для проветривания используйте кондиционеры. Не забудьте запереть дверь сразу, как только прочитаете это. Спальня на втором этаже, сразу направо». Заперев дверь, монтер путей задумался над вопросом: зачем он сейчас приехал сюда? Было ощущение, как будто еще только что он четко знал, зачем, что у приезда была конкретная цель, а теперь забыл. Встряхнув головой, он пробормотал: «Надо поспать» и решил отправиться спать немедленно. Однако почему-то он спустился по лестнице вниз и забрел в кладовку с железной дверью. Там стояли вдоль стен какие-то ящики, банки и коробки, в углу пристроились удочки, а с потолка свешивались резиновые сапоги. Пахло краской, керосином и пылью. Посмотрев на это в задумчивости, монтер путей поднялся в спальню, обнаружил застеленную кровать, на которой лежала теплая пижама и записка, напоминавшая, что под одеяло забираться ни в коем случае не следует. Он решил спать в своей одежде. Только лишь растянувшись на кровати поверх пижамы и зажмурив глаза, он почувствовал неприятное ощущение во рту от пирожных, конфет и ликера. Как это он мог забыть почистить зубы? Пришлось вставать и идти в ванну. Но зашел он почему-то в туалет и долго смотрел на унитаз, чувствуя себя очень глупым и уставшим. Вышел из туалета, нажал переключатель на стене и зашел в ванну. Включил, было, воду, но почувствовал, что хочет писать. Вышел, щелкнул переключателем, вошел в туалет и вдруг понял, что до этого зашел, не включая света. Сейчас было видно, что унитаз рассекает огромная трещина от самого основания. Это возмутило монтера путей, он решил завтра же позвонить по телефону, который оставили ему черноволосые мужчины. А пока что стал писать в треснутый унитаз. Когда нажал на спуск, из трещины полилась на пол вода. Он вернулся в ванну, распаковал новую зубную щетку, лежавшую на полочке под зеркалом, почистил зубы и стоял затем довольно долго, решая, мыться ли ему под душем. Решив, что у него нет на это сил и надо идти спать, он обнаружил через минуту, что моется под душем. Одевшись во все то же, в чем был до этого, он вернулся в спальню, скинул с кровати на пол пижаму, улегся и закрыл глаза. Усталость давила на на щеки, лоб и надбровные дуги. Он так устал за сегодня, что теперь не мог заснуть. Его снова начали терзать мысли о немыслимом могуществе и той ясности сознания, которая пришла к нему вместе с могуществом. Подумав еще о своем всемогуществе, монтер путей решил, что не сможет заснуть без водки, и отправился на кухню. На высоченном холодильнике стояло два ящика водки. Ни одной бутылки не стояло в холодильнике! Пришлось пить теплую. Не нашлось стаканов, только двухсотграммовая эмалированная кружку. Налив полкружки, он жадно выпил. Пил почему-то очень долго, обожгло грудь, перехватило дыхание. Допив и зажав рот ладонью, монтер путей глянул на сквозь слезы на глазах и увидел, что кружка семисотграммовая, а в бутылке осталось меньше половины. Монтер путей списал это на сонливость и почти сразу позабыл. Пока он поднимался наверх, по животу, а потом и по всему телу разливалось приятное тепло. Вернувшись в спальню, он взял пульт музыкального центра, лег, закрыл глаза и включил первый попавшийся канал радио. Энергичный мужской голос рассказывал под мягкую электронную музыку: «…долина рассекала поперек и до основания необозримый горный хребет, что тянулся от океана до океана. Она единственная соединяла цветущие просторы и бесформенный ужас. Ужас ненавидел размеренную, а местами кипучую жизнь людей, он просачивался, проползал, прогрызался сквозь ущелье, растекался извивающимися холодными щупальцами по чащобам и оврагам, по полям и дорогам, прятался под мостами и в хижинах бедняков; притаившись, он становился зверем, убивал и пожирал детей, домашний скот, а иногда целые подворья, со всеми бревнами и гвоздями. Он обращался в чумное поветрие, в набеги саранчи, в сумасшествие короля. Разжигал войны, побивал урожай, отравлял родники. В каждом королевстве с почестями, роскошно жили могущественные волшебники…» Услышав о могущественных волшебниках, монтер путей стал прислушаться внимательнее, но со внимательностью что-то не получалось, потому что к усталости добавилось действие водки. Кровать начинала колыхаться потихоньку, а фантазия раскрепостилась и создала образ сумасшедшего короля, который, поедая на ходу гвозди, залезает своими холодными щупальцами в родник и вылавливает саранчу. Голос, тем временем, продолжал читать: «У них не хватало времени насладиться своим богатством: так много работы взвалено было на их плечи. Волшебники травили ужас летучими зельями, выжигали молниями, ограждали ему путь оберегами… А в следующую ночь ужас протягивал новые свои щупальца, падал с неба огненным вихрем, выкапывался из-под земли огромной пастью». В голове нарисовался неожиданный сюжет: из канализационного люка посреди города вылезает ассенизатор в каске, открывает пасть, чтобы вставить в нее бутылку портвейна, и тут его, наполовину вылезшего из люка, на бешеной скорости сбивает Lincoln Continental Mark

VIII

, за рулем которого – могущественный волшебник Сергей Константинович с вечной сигаретой «Прима» в зубах. Тогда пришла в голову мысль, что не мешало бы еще водки. Но сил вставать не было. Голос по радио продолжал: «Как и должно было случится, однажды появился пылающий человек, который вырвал сердце из груди и связал всех королей и князей цепью своей страсти». Вдруг повествующий голос замолчал, и на его месте возник другой, потоньше и помоложе. Он командовал: «Значит так, плетку и намордник у него на поясе вижу, цепь страсти тоже вижу… быстро прилепили на нее табличку… так, зажигайте, так, пылающий человек пошел, пошел, пошел… стоп, снято!.. Э-эй! Тушите его, блин, тушите!» «…и все вместе, народы цветущих просторов многие десятилетия ценой крови и слез строили огромный Замок. Лучшие волшебники плели непроницаемый для ужаса купол над ущельем, бодрствуя дни и ночи напролет и лишь изредка урывая себе несколько часов глубокого сна». Вклинившись на этот раз, второй голос был уже громче. Он, заставив замолчать рассказчика, прокомментировал: «Не так все было. Они, стоя на коленях, упрашивали: «уважаемый ужас будьте так добры, не проницайте», а ужас отвечал неторопливым баском: «да, конечно, расценки у нас такие…». Едва он закончил, рассказчик продолжил: «Лучшие мастера заливали фундамент и возводили своды – своды из самого крепкого камня в цветущих просторах. Лучшие воины, бесстрашные, разучившиеся…» – «держать меч» (вклинился ехидный голосок) – «…чувствовать боль, еженощно отражали набеги адской твари…» – «тварь набежала на нас, потоптала и отбежала» (не унимался комментатор) – «…на южном конце ущелья. Когда Замок встал во весь рост, держа в руке непробиваемый щит и сияющий меч». Но второй голос вклинился снова: «эй, уймите там его с его метафорами!». Первый голос немного нервно, как показалось, монтеру путей, продолжил: «Когда он вознесся к небу остриями башен, сравнявшись в высоте с заснеженными вершинами гор, и заслонил все ущелье, в цветущих просторах наступил мир и спокойствие. Многие столетия потом ужас безнадежными волнами бился где-то внизу об основание крепких стен. Многие столетия слагались песни и легенды о чудесном Замке и его гарнизоне. Каждый в гарнизоне знает свое место, определенное с начала службы на долгие годы, и благоговеет перед своим трудом. Вместе они – слаженный механизм…» – снова в эфир ворвался второй голос, на этот раз – с жизнеутверждающей песенкой: «There’s no case too big, no case too small, when you need help just call!  Ch-ch-ch-Chip ‘n Dale! Rescue Rangers! Ch-ch-ch-Chip ‘n Dale!  When there’s danger!» note 1 , – а первый голос старался не обращать внимания на это и продолжал еще более серьезным тоном, чем раньше:  «…который никогда не позволит больше ужасу просочиться через долину и причинять бедствия…» – вдруг из радиоприемника послышался треск и шипение, звук бьющегося стекла и приглушенная матершина; вскоре над ней возвысился второй голос: «Уберите пылающего человека! Уберите! И потушите его, наконец!! Какое, к …ной матери, сердце?! Какой осел дал ему прикурить?! Я вас всех уволю, черти!» – первый голос начал было: «Однако пришло время», но закашлялся. Продышавшись, он продолжил: «Однако пришло время, и родилось поколение, которое верило этим песням и легендам, но верило им напрасно… Я не знаю, кто первым в Замке сказал себе: «Я силен, умен, я неординарен, я выше многих на голову. Я достоин большего счастья здесь». Но я знаю, что вскоре идеальный механизм дал сбой». Второй голос уже успокоился после инцидента с пылающим человеком и теперь в своей ироничной манере заявил: «Все с тобой понятно! Ты, оказывается, скрытый коммунист! Ты хочешь, чтобы каждый человек не высовывался из своей будки, работая на благо партии, которая заботится о народе, который сидит в будке». Монтеру путей к этому времени уже казалось, что его постель качается на высоких морских волнах, а потолок прыгает над ним, доставая временами до звезд; из головы не уходила картинка, изображавшая пылающего человека в будке, над которой реяло красное знамя. «Не подозревавшие о своем страшном будущем дети в разных королевствах и городах слушали из окна мелодичные песни под гитару о героях Замка, читали о них в книгах, играли «в замок» на дворе, а тем временем в Замке шла резня…» Монтер путей больше не мог уловить голосов, зато увидел замок, услышал завывание ветра между его башнями. Он будто парил в воздухе, наблюдая за происходящим: анфилады тренировочных комнат, залитые кровью; огромная катапульта на площадке одной из башен Замка, разрушающая стены соседних огромными неестественно сияющими шарами, бойня в оружейном складе: звон мечей, свист стрел, злобные крики, стоны… Монтер путей открыл глаза и понял, что задремал. Голос продолжал повествование: «Пока они рушили укрытия друг друга, отбивали друг у друга запасы еды, пороха, амуниции, охотились друг за другом, как за зверьем, незаметная поначалу трещина вдоль фронтальной стены замка расширялась, вгрызалась кривыми острыми зубами все ниже, километр за километром, а ужас поднялся перед Замком мощным грозовым облаком, по высоте почти достигающим самой высокой башни. И если бы те кучки, что остались от гарнизона, лишь на секунду отвлеклись от своих забот и посмотрели на юг, они бы содрогнулись, увидев, что мгла слепилась в лицо, которое нетерпеливо улыбалось… Ужас тонкими щупальцами втекал внутрь через трещину в стене и тихонько, пока что тихонько, душил попадавшихся ему людей, озабоченных военными успехами», – после торжественной паузы раздались аплодисменты, а точнее одинокие хлопки. Потом ехидный голос, шепелявя, произнес: «Сплошная абстракция, батенька, полнейшая, не побоюсь этого слова, метафизическая абстракция». По радио объявили рекламную паузу. Монтер нащупал пульт справа от себя, нажал выключение и сразу же заснул. Проснулся он от собственного крика: ему приснилось, как его заживо распиливали на части, и он все ждал, когда же умрет. Но вдруг с ужасом понял, что наблюдает за шевелящимися кусками своего тела откуда-то из-под потолка. Они шевелятся все беспокойнее, начинают извиваться, ползать, у них вырастают рты с кривыми острыми зубами, они приступают к охоте друг на друга, и куски побольше отлавливают тех, что поменьше, с чавканьем поедая их. Сев на кровати, монтер путей вытер пот, выступивший крупными каплями на лбу, и посмотрел в окно. Небо не начало еще переходить из черных в темно-синие тона. Он спал совсем недолго. Он понял, что голоден, и отправился на кухню. Но пришел в туалет. Там из унитаза на пол сочилась вода. На кафельном полу собралась уже приличная лужа. «Здесь колбасы нет», – пришла в голову мысль. Он решил пойти в кладовку, подумав, что нужна тряпка вытереть в туалете пол или, возможно, гаечный ключ закрутить вентили. Однако пришел он не в кладовку, а на кухню. Открыв холодильник, он, даже не глядя на все остальное, достал батон сырокопченой колбасы. Вооружившись огромным ножом, предназначенным для рубки мяса, он принялся разрезать колбасу на куски и с удовольствием поедать их, запивая, время от времени, водкой. Наевшись, монтер путей, понял, что ему нужно в туалет, причем так, что раковиной обойтись не получится. Тут же он вспомнил: надо бы закрутить вентиль, чтобы из унитаза не текла на пол вода. С этой мыслью он вышел на улицу. С удовольствием вдохнув полной грудью влажный и прохладный ночной воздух и потянувшись, он пошел по кирпичной дорожке. Дойдя до развилки, пробежался по травке до деревянной будки. Его догадка оправдалась. Это была туалетная будка. Входя, он испачкался паутиной. Внутри пахло только сухим деревом будку давно не использовали. В ней не было света, не оказалось и туалетной бумаги, но обнаружилась рядом с деревянной седушкой газета… В задумчивости, выбравшись из «скворечника», монтер путей вышел на кирпичную дорожку, повернул по ней направо, зашел на высокое крыльцо, повернул круглую дверную ручку. Внутри было темно. Значит, он погасил свет, выходя. Придерживая одной рукой дверь, он другой пошарил по стене слева в поисках выключателя и наткнулся на что-то теплое, мягкое и влажное. В тот же миг дверь вырвалась из руки и с огромной силой ударила его, так что он влетел в прихожую и упал ничком. Пока еще не вполне понимая, что происходит, он вскочил, бросился назад, в распахнутый дверной проем, но дверь с размаху ударила его по лицу и груди, так что он отлетел назад, упав на спину. Дверь распахнулась снова, и сейчас монтер путей четко разглядел за порогом двухэтажный домик с черной крышей и горящим в окне светом. Дверь с хрустом и чавканьем захлопнулась. Стало совсем темно. 5. На него напало оцепенение. Он лежал в темноте и боялся пошевелиться, даже дышать старался как можно тише. Как будто если он подаст признаки жизни, нечто безжалостное и способное видеть в полной темноте бросится на него из угла и растерзает. Опьянение и сонливость полностью прошли. Боль от удара дверью затерялась на самом краю восприятия. Всю вселенную для него заполнила мысль: «Надо выбраться отсюда. Как выбраться отсюда?», и он совсем не вспоминал о невообразимом, неиссякаемом могуществе, которое выпросил себе утром. Сколько он так лежал и сколько бы еще пролежал, если бы не раздались откуда-то из темноты скрипучие шаги?.. Он вскочил и бросился на дверь, бился в нее плечом, бил по ней ногой, но все было бесполезно. А шаги были совсем близко, обычные человеческие шаги, и казалось, вот-вот почувствуешь дыхание на своем затылке. Выбраться можно было через окно! Но было совсем темно, непонятно, где окно. Он побежал вдоль стены и почти сразу ударился правой коленкой обо что-то очень твердое и острое. На мгновение он согнулся, обхватив взорвавшуюся болью коленку… шаги как будто прекратились… но вот появились снова, сразу у него за спиной, вполне человеческие шаги. И загнанное собачье дыхание. Он бросился вперед, в темноту, а дыхание все равно висело у самого его уха. Он с воплем ударил рукой наугад, ожидая попасть по отвратительной мохнатой морде. Но споткнулся, потому что рука прорезала воздух. Пол заскрипел слева, и он с криком: «Давай же, иди сюда, вот он я!» начал исступленно махать кулаками. Лишь бы махать, лишь бы что-нибудь делать! Он махал кулаками и кричал, пока не зацепился правой коленкой за что-то холодное; почти не чувствуя боли, он отскочил и с отвращением врезал ботинком по этому холодному, притаившемуся… Раздался металлический звон. Это было что-то неживое, это не оно дышало и скрипело ботинками. Он схватился за это холодное, металлическое, чтобы использовать как оружие. Каминная решетка! Вдруг что-то теплое и шершавое лизнуло его в щеку… С нечленораздельным воплем он побежал вперед и ударился о стену, не прекращая вопить. Встал и побежал снова, опять ударился и снова побежал. Что-то треснуло под ногами, и он почувствовал, как проваливается вниз, попытался ухватиться руками, почувствовал неровный край сломанной деревянной доски; потом – удар в затылок… …сначала появилась саднящая боль в коленке. В штанине дырка, кожа на коленной чашечке содрана. Только потом он почувствовал боль в затылке, нащупал впившийся в кожу кусок деревянной щепки… Потом ощутил холод и сырость. Потрогал ладонями вокруг: обнаружился влажный гранит и шершавая треснувшая доска. Потом он открыл глаза. Ничего не изменилось. Было совершенно темно. Шагов нигде не было, и дыхания тоже. Он встал, стараясь делать это как можно тише. В трех направлениях из четырех на расстоянии вытянутой руки был влажный шершавый гранит. До потолка достать не получилось, даже подпрыгнув. Надо было что-то делать! Он пошел в единственном возможном направлении, ежась от звука собственных шагов – гулкого и звонкого, откликающегося эхом где-то вдалеке. Иногда нога попадала в лужу, и он содрогался: слишком громко, слишком. Его обязательно услышат. Ему показалось, что он шел очень долго. Иногда он останавливался и приподнимал правую ногу, чтобы унять боль в коленке: в какой-то момент он потрогал коленную чашечку, и понял что она распухла. Постепенно, кроме эха, он стал различать еще одни шаги, чужие, где-то справа. У него похолодело в груди. Вдруг его осенила идея, и накатила злость на самого себя: как это он не догадался раньше! Можно снять обувь и закатать штаны, тогда его шаги станут тише. Он так и сделал. Стараясь ступать как можно более плавно, вдоль самой стены, чтобы не попасть в лужи, которые тут были в основном посередине, он внимательно прислушивался: гулкие шаги доносились откуда-то сзади и справа, из-за стены. И они приближались. Туннель начал поворачивать вправо, и стало видно еле различимое пятно света впереди. Шаги были совсем рядом. Сейчас он кого-то встретит. Не побежать ли обратно? Нет! Тогда оно догонит и прыгнет со спины, и не будет совсем никаких шансов… Здесь действительно было светлее. Можно было отличить мрак пустоты над головой от темноты гранитных стен по бокам. Свет шел откуда-то справа. Видимо, там, в пятидесяти шагах впереди – развилка туннеля. И из правого ответвления льется тусклый свет. Он стоял в нерешительности и слушал. Шаги утихли. Возможно, тварь подстерегала его и только ждала, когда он выдаст себя. Неопределенность была хуже всего, и он бегом бросился вперед. Сквозь гул шагов, плюханье воды, многоголосое эхо, он, кажется различил другие звуки. Да, они были, торопливое цоканье, как будто когти или копыта о камень. Выскочив на развилку, он повернул и увидел, как что-то темное и бесформенное скрылось за углом, где-то слева. Теперь цоканье удалялось, и очень быстро. Когда исчезло даже эхо, он пошел, припадая на правую ногу, в сторону света, лившегося снова откуда-то справа. Через десяток шагов он вышел на вторую развилку. Слева стелилась тьма – там скрылось что-то бесформенное и стучащее о гранит когтями. Справа горел факел на стене. Один единственный источник света. Появился отголосок надежды: факел – это возможность видеть противника, это и оружие… но с другой стороны, когда ты с факелом, ты идеальная мишень: тебя отлично видно. Впрочем, та тварь, наверняка, может видеть и в темноте… Он подошел и снял факел со стены. Факел потух. Откуда-то издалека раздался плач. Громкий детский плач. Он побежал, не поняв даже, в какую сторону – лишь бы подальше от плача. Бежать было тяжело, с каждым шагом боль в коленке вспыхивала и отдавалась уже в спину. Самое страшное – не получалось разогнуть правую ногу полностью – это значило, что нельзя бежать быстро. Скоро оказалось, что он бежит как раз в сторону плача. Он остановился и выжидал, стараясь отдышаться как можно более бесшумно. Плач приближался постепенно и чем ближе, тем больше в нем угадывались стоны боли. Вдруг они превратились в смех, который почти сразу оборвался. Наступила мучительная тишина. Было слышно лишь как сердце бьется, и кровь стучит в висках. Совсем рядом раздался шепот. Два шепота. Встревоженных, испуганных. Где-то сзади. Может быть, он здесь не один? Может быть, кто-то еще потерялся здесь… Оказалось, что он в пылу бега не заметил ответвление налево. Оттуда и раздавался шепот. Он был сразу же за углом. Здесь, стоя у самого поворота, можно было разобрать отдельные слова: «…тише, оно может подслушивать, мы…» – «…нам не выбраться, не выбраться, я видел, оно…» – «…тихо ты, у тебя остались спички?» – «…нет, ты спрашивал уже; тсс… слышишь?». Шепот прекратился. Он вслушивался в темноту, но ничего не мог разобрать, лишь капающая вода вдалеке… Вдруг снова голоса: «смотри, смотри!» – «что?» – «да вон же, вон, вон там!» – «да где? я не вижу ничего, где?.. господи…» Вдруг туннель наполнило два человеческих крика, и через мгновение к ним присоединился третий голос, это был злобный визг, вперемешку с шипением… Монтер путей развернулся и побежал, но сразу же споткнулся. Стоило наступить на правую ногу, ее пронзила такая боль, как будто коленка была раздроблена. За углом было слышно уже только два голоса: один рычал и что-то бормотал, нечленораздельное; другой по-змеиному шипел, иногда переходя в визг. Держась рукой за стену, он прыгал на одной ноге; никаких мыслей, только ощущение в спине, предчувствие, что сейчас в спину что-то вопьется, острое, омерзительное. Позади снова раздался высокий протяжный визг, нечеловеческий и… и животные даже так не вопят. А в следующий миг снова началось торопливое цоканье. Уже ничего не соображая, он просто стал прыгать еще быстрее. И вдруг рука наткнулась на что-то другое, не гранит. Оно было не такое холодное. Это было дерево. На мгновение вспыхнула надежда, и одновременно в голову ворвался вихрь мыслей: тварь сожрала тех двоих и теперь уже выскочила в коридор, почуяв его. А справа, должно быть, дверь. Да, дверь. Он нащупал ручку и дернул. Не поддалась. Вспомнил, что в кармане у него ключи от домика. Цоканье, плюханье воды, все ближе… Он наугад вставил ключ немного ниже ручки. Попал! Поворот, еще, дверь подалась. Он вырвал ключ из скважины, влетел внутрь, захлопнул дверь. В следующую секунду раздался душераздирающий вопль с той стороны, и дверь затряслась. Что-то царапало ее. Монтер путей поспешно задвинул засов, надел крючок на петлю, запер дверь ключом. Нечто с той стороны принялось молча ритмично биться в дверь. Он огляделся и увидел металлическую кочергу. Схватил ее и только после этого понял, что у него болят глаза от яркого света. Он был в знакомой прихожей. Вон лестница на второй этаж, в спальню. А вон распахнутая настежь дверь на кухню, где горит свет, и муха бьется об абажур, а на столе недоеденный батон сырокопченой колбасы и бутылка водки. Нечто продолжало биться в дверь и пока не могло догадаться влезть через окно. Если оно даже ворвется сюда, оно не проникнет в кладовку. Там стоит мощная металлическая дверь. Он, опираясь на кочергу, допрыгал на одной ноге до лестницы, но почему-то вместо того, чтобы спускаться вниз, стал взбираться наверх. Когда увидел двери спальни, он понял свою ошибку. Но было поздно возвращаться назад. Раздался звон бьющегося стекла, потом – топот, грохот сбиваемых стульев. Он поспешно запер дверь спальни на засов. Когда закрывал ставни на окнах, появилась мысль: может, выпрыгнуть в окно и побежать к машине? Всего двадцать метров, и он спасен. Но сразу же разочарование: у него горит нога, он даже не может ее разогнуть; он прыгнет вниз и уже не встанет, тварь настигнет его и начнет заживо разрывать на части… Топот был теперь уже на втором этаже. И вот уже глухие удары в дверь спальни. Он сел на кровать, держа в кочергу обеими руками. Боль в коленке пульсировала и так сильно иногда отдавалась в позвоночнике, что темнело в глазах. Он приготовился ждать. Чего-то. 6. Монтер путей открыл глаза и понял, что лежит в теплой постели, укутанный в одеяло. Нога не болела! «Это был сон», – воскликнул он, глубоко вздохнул и потянулся рукой к коленке, чтобы потрогать ее, ощутить своими пальцами, что она в целости и сохранности, что это был только сон… Вначале он нащупал джинсы, а потом дыру в джинсах и голую кожу. Это значило, что ночью он, напившись, где-то разодрал себе джинсы, а потом ему приснился такой ужасный сон. Ощупав коленную чашечку, он обнаружил посередине что-то влажное и мягкое. Сердце хлопнуло громко и забилось в бешеном ритме. Задрожали пальцы. Он медленно стал ощупывать вокруг. Посередине коленки был мягкий провал, и хотя пальцы погружались все глубже, боли в коленке не было. Что-то мягкое и теплое. Вдруг подушечки пальцев наткнулись на твердое… знакомое ощущение… похоже на то, как… как… как когда проводишь языком по зубам! Боль!! Не в коленке – в пальцах, и чавканье, и руку затягивает внутрь. «Из-под одеяла они еще никого не выпускали». note 2 Ничего не соображая, монтер путей шарил левой рукой по кровати и кричал. Вдруг ему попался мобильный телефон. Толком не понимая, что делает, он нажал единственную кнопку и прижал аппарат к уху… 1)   Однажды… В детстве я ломал голову над вопросом: почему в городе одни фонари светятся желтым теплом, а другие, спрятавшиеся в темных боковых улочках и мрачных подворотнях – колют глаз холодным белыми светом? Зимой среди вечерней темноты они совсем по-разному играют со снегом: в свете оранжевых тебе начинает казаться, что он вот-вот растает, а лучи белых создают иллюзию, будто снег повсюду, будто он обжигающе холодный и даже, возможно, живой и злонамеренный. Эти замурованные светлячки долго не давали мне покоя. Помню, любил смотреть из окна четырнадцатого этажа. Видел кольцевую дорогу в полукилометре, а перед ней – овраг и беспорядочное нагромождение гаражей. Оранжевые двухголовые фонари вдоль кольцевой с их собратьями поменьше, которыми порос переулок вдоль оврага, вступали в неустойчивую связь: после долгого неподвижного наблюдения начинало казаться, что все пространство зараженного железными ангарчиками пустыря – мутные воды широкой реки, а ближние фонари – искаженные отражения тех, дальних. Когда в начале осени меня привозили домой из деревни, я всегда испытывал восхищение от кольцевой дороги. Проезжая возвышения сложных многоярусных развязок, можно было увидеть море жилой застройки до горизонта, огромные трубы ТЭЦ и причудливо расщепляющиеся потоки автомобилей. Намного позже мне, уже студенту, приходила в голову мысль – они подобны частичкам крови. Несут энергию сквозь тело огромного зверя. А он дышит, пульсирует. Утром грудная клетка поднимается на глубоком вдохе: сотни тысяч людей устремляются из окраин в центр, а ночью зверь выдыхает, и дома поглощают людей, обездвиживают их. В юности я стал узнавать ночную Москву с ее особым шумом. Однажды, возвращаясь домой, я шел вдоль Ленинградского проспекта мимо десятков закрытых на ночь палаток быстрого питания, и у каждой копошилось по нескольку толстых крыс. Если они и боялись меня, то не очень сильно. Лишь когда я подходил шага на три, они, как будто из вежливости, неторопливо раскачивая толстыми боками, уползали в щели между асфальтом и железным полом палаток, да и то, зачастую оставляли торчать наружу свои хвосты. Никогда не нравились мне шумные пристанища ночных мотылёв: на эту наживку я не клевал. В них не было загадки! Я любил гулять в парках и часто удивлялся, до чего же там спокойно и непохоже на город. Однажды в поисках странного, таинственного я зашел в плотную чащу лесопарка в пять часов утра зимой и, к удивлению своему, заметил, что сквозь толщу стволов со всех сторон просвечивают огни города. А небо чистое-чистое, плоское и прозрачное, будто блики на ветровом стекле. По нему плывут крошечные дымчато-серые облака, и кажется, так высоко плывут, что не могут загораживать луну, должны врезаться в нее, обтекать с боков и пропитываться ее холодным свечением. Самой большой загадкой для меня долго было метро. Чудесный туннель, который проглатывает тебя около знакомого магазина, а вышвыривает или рядом с парком, или рядом с площадью, или на шоссе с оживленным движением, или на пустыре, который поспешно загромождается многоэтажкой. Когда я был совсем еще маленьким, часто меня преследовали сны о метро. Мне снилось много раз, как я поднимаюсь на эскалаторе вверх, и вдруг замечаю, что он движется все быстрее, а конца у него нет. Но самое страшное в другом – его горизонтальные ступеньки начинают наклоняться вместе со всем полотном, становятся вертикально, а эскалатор превращается в отвесную стену. Я изо всех сил, пальцы в кровь, цепляюсь о поручень, чтобы не упасть в бездну. Когда я стал достаточно высоким ребенком, чтобы держаться за перила эскалатора, я скоро заметил, что они обязательно движутся или чуть быстрее или чуть медленнее, чем ступени. Я долго думал об этом, для чего так сделано, и нашел только одно объяснение: чтобы люди не стояли на месте, а шли вверх и вниз, подгоняемые резиновой лентой, и быстрее садились бы в свои поезда. note 3 А позже, уже юноша, я наслаждался моментами, долгого подъема наверх поздно вечером, когда не было больше людей на рифленых ступенях впереди меня. Тогда огромный светлый полукруг в конце подъема казался долгожданными вратами рая. И я дразнил себя мыслью, что если это небесные врата, значит с каждым сантиметром вверх по эскалатору я старею, а к концу превращусь в дряхлую развалину. Тогда же я стал думать о том, что дребезжание бесчисленных поездов метро в туннелях, странный звон, который они издают на при открытых дверях, гул воздуха, который гоняют они с разной скоростью от остановки до остановки, – все это создает грандиозную, неведомую отдельному человеку, мелодию, гармоничную и невероятно сложную, которая всегда одинаково увлекательна и ни в один день полностью не повторяется. Я пытался понять, о чем же воет метро? И над кем смеется? А город – он живет для чего? О чем думает? Чего боится? Как нам, его маленьким частичкам, понять это? Однажды, когда я был уже на втором курсе аспирантуры и плотно работал над диссертацией по социологии, меня поразила страшная догадка. На нее навело меня наблюдение, что я каждый день вижу в шумных поездах и просторных залах тысячи людей, но никогда не встречаю одних и тех же снова. Мне стало казаться, что извилистые туннели и переходы метро постоянно создают новых людей со случайной внешностью, случайными эмоциями, отражениями в памяти и желаниями. И существа эти, вспоминая свои успехи, а может быть неудачи, и, мечтая о счастливом будущем, так же незаметно для себя и для меня растворяются за следующим изгибом перехода. Однородный невидимый туман, поглотив их, сгущается немного иначе и создает новых, которые тоже растворяются после вспышки, показавшейся жизнью. Обдумывая свою догадку, я развил мысль и создал гипотезу, что город целиком – система настолько сложная, что обязательно порождает случайные шумы, например, людей, существующих всего несколько минут, но снабженных памятью, мышлением, чувствами, уверенных в том, что они нормальные горожане, проживающие свою жизнь наравне с миллионами других. Или город может вызывать из ниоткуда ситуации, которые повторяются вновь и вновь. Например, два хулигана пристают к подвыпившему интеллигенту поздно вечером. И в момент, когда один хулиган бьет интеллигента кулаком в живот, а другой закуривает папироску, эти три человека повисают во времени и пространстве. Бесконечно исчезают в одной части города и появляются в другой, снова исчезают и появляются. Горожане, видевшие странное исчезновение, стараются подавить в памяти такое воспоминание и подавляют вполне успешно: они же нормальные люди! А каждый представитель мерцающей троицы уверен в реальности своего бытия, фактах своей жизни, в том, что он возвращается домой и ему угрожает опасность, или в том, что он идет за выпивкой с другом и забавно подцепил и пугает глупого профессора. И до того ограничен каждый из мерцающей троицы, что уверен: это событие имеет начало и конец, и жизнь будет своим чередом идти дальше… Меня стала беспокоить мысль, не являюсь ли я случайным порождением этого города. Но я не представлял себе, как можно было бы проверить такую догадку! Оставалось только наблюдать за городом и его странностями. Странностей этих было полно, только присмотрись! Крыша трехэтажного дома в Лефортово, притаившегося где-то в угловых дворах между Авиамоторной и Энергетической, – крыша, усеянная трубами, будто еж иголками! И каждый день это разное количество труб. Если сидеть на скамейке неподалеку и целые сутки наблюдать, в какой-то момент обязательно заснешь на пару минут, или громкий хлопок заставит оглянуться, а когда снова посмотришь на дом, он уже избавится от одной трубы или обзаведется двумя лишними. Если же гулять поздно вечером по улице Соломенной Сторожки, можно заметить бледно-зеленоватое, иногда мерцающее свечение в окнах высотного офисного здания, и не стоит смотреть долго на это мерцание, замерев на месте: поднимается ветерок и приносит кусочки холодной, сладостно манящей симфонии… В одном лесопарке, в Тимирязевском, – его я изучил досконально за два года изнурительных спортивных пробежек, – однажды встретил странное дерево. Я готов был поклясться: еще вчера оно – именно этот низкий дуб с кривым стволом и засохшей нижней веткой – оно стояло около ручейка в северной части, рядом с Пасечной улицей; сегодня же на его месте куст бузины, а само оно переползло на север, к маленькому болотцу; через неделю оно уже устроилось у спортивной площадки, рядом с перекладинами, брусьями, штангами, сделанными из осей машин, стволов деревьев и проволоки, рядом с пирамидой из покрышек, насаженных на двухметровый пень, и теперь поглядывало на подтягивающихся и бьющих покрышки ногами суровых мужчин. Вот несколько сюжетов, сохранившихся в памяти, подобно большим льдинам, прилипшим к берегу оттаивающей весенней реки. И еще я помню… а временами думаю, что это мне приснилось, может быть, полгода назад, а может быть в самом раннем детстве… или вчера… я помню, как высокий мужчина с грустным внимательным лицом соткался передо мной, казалось, из пустоты… я, маленький совсем, стою рядом с песочницей. Он говорит мне что-то про игры, как надо играть и как не надо… я не помню его слов; его прерывает мама, ведет меня за руку; я оглядываюсь – его нет уже, только легкая дымка в воздухе… Впрочем, дымка могла быть везде, если тогда горели подмосковные леса… если это вообще было. Отмечая такие вот странности, вспоминая иные, а некоторые выдумывая, быть может, я поражался: в чем дело? кто все это направляет? что он пытается донести до меня этими выходками? – и не мог понять. Задавая такие вопросы городу, я ходил вдоль темных набережных, по глухим паркам и ярким центральным проспектам, по железнодорожным путям и забросанным окурками дворам. Спал в автобусах… пока водитель не выгонял меня на конечной станции, а если выгонял, я дожидался, когда автобус поедет, снова платил за билет, садился и спал, иногда просыпался на остановках и вглядывался в полумрак сквозь блики стекла, стремясь угадать, где я сейчас нахожусь; задавая городу вопросы, я взбирался на крыши домов и разговаривал там с котами-всезнайками; колесил на велосипеде среди промышленных зон, откуда меня вышвыривала охрана и где за мной гонялись, кусая за шины и педали, своры бездомных собак; наблюдал с высокого моста за потоком автомобилей на восьмиполосном шоссе. Позже – уже устроившийся в жизни человек – без конца бомбил на своей машине по ночным проспектам, подвозя только тех попутчиков, которые соглашались рассказывать притчи всю дорогу, и если замолкали больше чем на две минуты, я их высаживал. И порой мне начинало казаться, что город нехотя отвечает на мои вопросы – безостановочным движением. В перестроениях машин, в скрежете и визгах метро, во взглядах нищих с гармошками, атакующих пригородные электрички, в репликах пенсионеров-шахматистов, гроздьями облепивших беседки в сквере, в оборванных трамвайных проводах и скрипе заржавевших качелей – мне казалось, я начинаю видеть движение мысли, волю живого существа. И в одном легком намеке, порой, бывало заключено так много, что он смещал фундамент мировосприятия. Как же хотел я увидеть весь город сразу, от самой последней крысы в подвале, до самолетных маршрутов и микроволновых полей мобильной связи; только тогда можно понять, что суть город-существо, что заставляет его страдать, чего оно хочет… Но как в один момент запечатлеть в уме необъятное чудо? Где найти подсказку, нащупать путеводную нить? Как задавать вопросы, чтобы ответы были получены? Как передать людям отсвет знания, слегка прикоснувшегося к тебе? И однажды… я не могу поймать грань, момент скачка, не знаю, как долго длился переход и как давно закончился… то, что было до него, кроме отдельных ярких сцен, в основном из детства, растворяется в густом тумане… я даже не могу теперь сказать, сколько мне лет, хотя уверен, что больше тридцати и предполагаю, что больше сорока. Однажды… однажды я понял, что выцарапывать подсказки и шептать их на ухо людям, которые способны хоть что-то расслышать – моя работа. А еще – ткать из подсказок свое мировосприятие до мельчайшей детали, чтобы оторвать от себя, отдав кому-то в городе, и создавать новое. Создавать новое и не иметь своего. С того момента – не знаю, как долго – я добросовестно выполняю свою работу изо дня в день. 2)   Мертвый остается в тени Мертвец и два пса. Вроде бы что такого? Ничего – для других. А для меня намек. Я научился видеть подсказки почти в каждом шорохе. В этой подсказке я нуждался давно, с тех пор, как мир снова разрушился. Мой мир, мои образы. Они ушли от меня в чужой сон, и теперь нужно было создавать другие. Подсказка пришла ко мне в душном переулке. Было жарко, в воздухе пахло гарью, листья деревьев, почти такие же грязно-серые, как и здешние трехэтажные домики начала века, совсем не шевелились, в затылок пекло солнце и беспощадно слепило, если оглянешься. Громко жужжали мухи, томительно громко, даже надрывно. Тягостно. Там, где переулок сделал уже третий изгиб, я остановился, оторвал взгляд от потрескавшегося проросшего травой асфальта и посмотрел вокруг. Со всех сторон дряхлые домишки с темными окнами, и пыльные деревья, и марево над ними, так что ничего больше не разглядишь, только далеко-далеко виднеется пик Останкинской башни. И почему-то никого на улице. Ни одной машины вдоль тротуара, ни одной бабули, недовольной, подозрительно посматривающей на тебя и тихо ворчащей на скамейке возле подъезда. Никого. Только мухи жужжат, закладывая петли, плавно и медленно, будто плавают в киселе. «Похоже, будто бы ты пойман, заперт в ловушку, и к тебе что-то приближается, а ты не можешь пошевелиться, как в кошмарном сне», – поддразнил я сам себя и даже иронично улыбнулся на свои мысли. Однако, дискомфорт и вправду чувствовался. Откуда он? Как будто заложило уши. Откуда?.. И вдруг я понял: жужжание мух перекрывало обычный городской гул, казалось, шумный Сущевский вал находился далеко-далеко, а не в трех сотнях метров отсюда. Переулок отгородился от остального города плотной завесой и спал. Видимо, я забрел в один из тех мифических уголков, о которых рассказывали мне хранители города. Они говорили, что есть места, где время течет иначе. «На самом деле, – пояснял мне тогда Дима, почесывая мохнатые ладони, – весь город есть дыра в течении времени, аномалия, иначе он не вырос бы до таких размеров, и в каждом его районе ход времени чуточку отличается: где-то за год набежит на пару минут больше, где-то меньше. Такого горожане совсем не замечают. А есть области, которые за год могут отставать, например, на месяц. В них очень трудно попасть. Случайности выстраиваются так, чтобы человек обошел стороной жуткое место. Если же все-таки, не дай бог, туда забредет обычный житель мегаполиса, даже он с его почти атрофированными чувствами, поймет: что-то не так». Легко догадаться, я чувствовал это «что-то не так» в тысячу раз острее простого горожанина. Вначале оно растеклось холодом в груди, потом побежало мурашками по коже и готово было уже вырваться наружу бессмысленным стоном, но не успело: я увидел мертвеца перед собой. В этот миг я понял: незнакомец уже здесь. И на место колючему беспокойству пришла пушистая радость. Незнакомец! Он стоит у меня за спиной и вот-вот шепнет мне подсказку. Незнакомец, кто ты на этот раз? Ты соизволишь поговорить со мной или, шепнув, тут же спрячешься, так что, оглянувшись, я увижу пустой переулок? Я, как всегда, не знаю ничего о тебе и твоих намерениях. Я просто радуюсь. А вы? Что вы чувствуете, когда незнакомец появляется за вашей спиной и вкрадчиво говорит: «Я кое-что знаю о том, что вы ищете». Тоже радость, восторг? Или вам неинтересны его загадочные намеки? Возможно, вам хочется повернуться и растерзать его? Или вы боитесь, что его подсказка будет слишком жестокой? Вам хочется плакать, и вы молитесь о том, чтобы незнакомец исчез и никогда больше не появлялся? А может быть вам уже все равно, и вы никогда не замечаете незнакомцев? Мертвец лежал посреди улицы, впереди от меня в десятке метров, и над ним вились мухи, много маленьких черных точек. Рядом с головой было пятно – запекшаяся кровь. Лицо его было обращено к солнцу, и губы, сморщенные в неестественной ухмылке, обнажили верхний ряд зубов. Правая рука была прижата к сердцу, а левая протянута в сторону ладонью вверх, будто мертвец хотел покормить кусавших его мух. Ноги мертвеца были согнуты в коленях и свернуты набок. Я, замерев, глядел на него уже несколько минут, когда ухнули мусорные баки слева, и вылезли из своего убежища два пса. Один – мощный ризеншнауцер. Черный, лохматый. Другой – пудель, тоже черный, но весь облезлый, даже обглоданный, с трясущейся головой и болезненно поджатой задней лапой. Они медленно, словно преодолевая сопротивление воды, подбежали к мертвецу, обнюхали его голову. Ризен схватил мертвеца крепкой пастью за рукав свитера и потащил в тень большого ясеня на противоположную сторону улочки, подальше от меня. Тащил и тихо поскуливал, а пудель прыгал вокруг, на короткие мгновения как будто повисая в воздухе, и тявкал истерично. Дотащив мертвеца до дерева, ризеншнауцер оставил его и подошел к пуделю, замершему в нерешительности на границе тени и света. Они стояли задумчиво, нюхая воздух, а темнота вокруг ясеня медленно сгущалась и разрасталась в высоту. Радость уже прошла. Но она сменилась не задумчивостью, а липким страхом. «Надо бежать, бежать отсюда сломя голову», – думал я, но не мог пошевелиться. А мертвец в тени ясеня был уже почти неразличим, слился воедино со стволом огромного могучего дерева. «Почему я боюсь? Я давно не боялся. Надо бежать!», – подумал я снова. Псы впервые за все это время посмотрели на меня, сразу отвернулись и одновременно шагнули во мглу. Растворились в ней. Это было удивительное зрелище. В глухом переулке среди яркого солнечного света огромное пятно темноты, покрытое сверху листьями. Изумление вытеснило страх. Помню, подумал тогда, что завидую Диме и всем хранителям: они могут видеть больше меня; пускай, то, что они видят, холодит сердце и лишает сна, однако «видеть больше» того стоит! Я непослушной одеревеневшей рукой залез в карман джинсов, достал мобильный, чтобы сфотографировать это место, и вдруг услышал голос. Я содрогнулся, телефон полетел к земле, медленно вращаясь в воздухе. Его красный цвет на глазах терял яркость, исчезали очертания формы. Полет замедлялся, и вот большая блекло-серая капля беззвучно повисла в нескольких сантиметрах над землей. Голос был низким, говорил медленно, четко, даже пафосно: «Ты получил, что хотел. Теперь уходи». Следовало так и поступить, я понимал это, но не мог заставить себя двигаться, потому что теперь был придавлен пониманием. Ах, вот что мне показали сейчас! Незнакомец, что стоял за моей спиной, не обманул: дал хорошую подсказку, изящную. Эта картинка нужна была мне, чтобы собрать мозаику. Она стала первым кусочком. Спасибо тебе, незнакомец! Благодарю, что бы ни было у тебя за спиной. «Беги отсюда. Может быть, еще успеешь», – спокойно посоветовал голос. И теперь я послушался. Побежал… 3)   Недостройка В районе Щукинской уже год стоял железобетонный скелет жилого дома. У недостройки было два варианта будущего: развалиться, так и не будучи достроенной, и быть достроенной, заселить в себя людей, после чего развалиться вместе с ними. А пока мы с хранителями города проводили встречи на недостроенном одиннадцатом этаже под открытым небом. Сегодня приглашал Дима; я был гостем. Поднимаясь по лестнице, подвешенной в пустоте, без перил и стен, чувствуешь себя чрезвычайно непривычно. Горожане привыкли, что движение по лестнице строго регламентировано стенами и потолком, а глупые, но надежные перила, позволят любому подняться по лестнице хотя бы стандартным образом. К сожалению, почти никто не ходит по недостроенным многоэтажкам. А те, кто ходит, делают это в силу своей строительной профессии. Для них недостроенные дома – та же лестница, огороженная стенами и потолком. Всегда, поднимаясь по недостроенной лестнице на встречу с хранителями города, я смотрю по сторонам и лелею в себе понимание, насколько невообразимы просторы вокруг – река, окруженная парком, дома – семи-, девяти-, семнадцатиэтажные, офисные башни – и в каждом так много лестниц, и, пожалуй, главное: сам по себе прозрачный воздух на многие километры вдаль. На обычной лестнице только окна, из которых можно разглядеть кусочек двора с гаражами-ракушками, дают подсказки о невообразимом числе альтернативных маршрутов движения. Добравшись до места встречи, я сильно запыхался. – Не бегаешь по утрам! – с укором сказал Дима. Он сидел на корточках и грел мохнатые руки у костерка, на котором начинал посвистывать чайник. – А ты бегаешь? – Конечно. Каждое утро приходится убегать. – От дворников? – Не прикидывайся ребенком. Чего от них убегать? Нас метут, поливают, сносят и строят, дробят и грузят, укладывают и наносят на нас дорожную разметку, вырубают, выкапывают, перекапывают и ремонтируют. Мы привыкли. – От чего же ты бегаешь каждое утро? Может, от собственной лени? – От чужой злости. – Правда? – я перестал улыбаться; теперь я был озадачен. – Объясни! – Что, ты, правда, этого не знаешь?! – воскликнул Дима в радостном волнении и подскочил, чуть не сбив ногами чайник. – Нет. – Не верю: ты уже столько времени работаешь; ты столько с нами общался, и не знаешь, что мы каждое утро бегаем! – Видимо, дело в том, что каждое утро я сплю и встаю не раньше часа дня. – У большинства работка потяжелее, чем у тебя. Им нужно вставать в семь утра, быстро завтракать, собираться и выходить из дома. Они так озлоблены, раздражены и несчастны по утрам! Волна скрытого гнева, проносящаяся по городу ранним утром, заставляет нас убегать. Поэтому-то мы бегаем по утрам. – Вы, наверное, бегаете за город… – предположил я. – Нет, мы убегаем в себя. – Знаешь, Дима, в детстве я часто уединялся и глубоко задумывался. Я считал, что тем самым убегаю в себя от остальных людей. Но это было не так – мне было некуда убегать. А когда я, уже сложившийся человек, пришел на эту работу, каждый раз, уединяясь и глубоко задумываясь, я действительно убегаю от себя, потому что проникаю в других людей, в их мысли, желания, мечты и страхи. Их страхи, как правило, смешны, их мысли – вызывают ужас. Такие люди не могут убегать в себя, это все равно что пытаться спрятаться от палящего солнца в зыбучих песках… – Да, у них нет себя. Я тоже так думаю. А у тебя разве есть? А у меня?.. Не молчи, лучше попей чаю, и приступим к делу. Дима заваривал отменный чай. Душистый, мягкий, крепкий, но не горький. Весь в котелке, так что не нужно смешивать заварку и кипяток. На встречу с ним я всегда брал деревянную кружку. Мы долго в полном молчании пили чай, три кружки подряд, глядя на нежный майский закат. Глядя на закат над мегаполисом, думаешь всегда, что вот-вот солнце коснется земли и мигом расплавит стекло и бетон. А когда огнистый великан доковыляет до горизонта и начинает погружаться, появляется ощущение, что городу лишь из простой жалости снова дана пощада. Когда чай закончился, уже стремительно темнело. Дима спросил тихо и очень серьезно: – Ты в курсе, что у тебя были предшественники? – Я предполагал. Как называлась их профессия? – А как ты называешь свою? – Знаешь, Дима, я долго думал над этим. И назвал ее «парадигматик». – Звучит как догматик. – Не важно, как звучит. Важно, что значит. – И что же? – в голосе Димы послышалась добрая ирония. – Я придумываю идеи для других людей. Они служат исходными схемами для развития их мысли. – Твой предшественник называл эту профессию, на мой взгляд, более интересно: монтер путей. – Это звучит очень железнодорожно. – А мы разве не катимся с тобой по жестко уложенным рельсам, как и все остальные?.. Твой предшественник был реалистом. – Расскажи мне о нем! – Хорошо. Это будет подходящей историей на ночь. Ты любишь динамичные триллеры? – Нет – Значит, придется потерпеть, извини. И Дима начал рассказ… ……………………………………………………………………………………………………………………………………….. …Когда он закончил, костерок потух, и мы сидели под звездным небом, а вокруг раскинулся желтыми и белыми огнями громадный город. Было прохладно, и дул влажный ветерок. Мне казалось, что я совершенно спокоен. – А там, в том домике, сейчас кто-нибудь живет? – спросил я и вдруг испугался собственного голоса: таким громким он был; я осознал, что стараюсь не шевелиться. – Кто-нибудь там живет, – мрачно ответил Дима, повторив фразу из своей истории; от его ответа дрожь пробежала у меня по спине. – Зачем ты рассказал это мне? Мне-то чего бояться? – я напустил на себя вид безразличия и скуки. – Я же не открывал в себе волшебной силы, как… мой предшественник, – с огромным трудом я заставил себя выговорить последние два слова. – Когда откроешь в себе такую силу, а возможно, когда обретешь нечто иное, даже совсем, казалось бы, непохожее, но произрастающее из той же… парадигмы, – он значительно посмотрел на меня и продолжил сурово: – то сразу отправляйся туда, где ночует все эти годы твой предшественник. Или это само тебя настигнет и примет в свои теплые объятия, – закончил он свою мысль. – Именно «когда», а не «если»? – спросил я напряженно. – Ах! Ты так серьезно к этому отнесся… «Когда», «если», – да какая разница?! Тебе не приходило в голову, что событие, которое очень вероятно должно было произойти, но не произошло, оставляет на судьбе человека такой отпечаток, будто бы оно произошло. Ты не думал, что сама возможность равнозначна бытию?.. – Нет, я не думал об этом и не хочу. А еще я не хочу оказаться в том домике. Я не знаю, что он такое. Никогда не видел его, первый раз о нем слышу. Он что-то чудовищное. Не хочу думать, что там внутри, но все время возвращаюсь мыслями к этому… Недавно мне дали подсказку. Одну из ее граней я понял так: мертвец может выйти из тени. Я не знаю, имеет ли это отношение к нашему разговору, Дима. Если имеет, может случиться что-то, связанное с собаками. Ты ничего об этом не знаешь? – Домика не было в твоей подсказке? – спросил Дима, казалось, безучастно. – Нет. Он чуть удивленно поднял брови, потом ответил: – Мы видим немного другие подсказки, чем ты. Последнее время они предвещают… вначале мы решили, чтобы ты ничего не знал о домике, вначале, когда ты только приступил к работе, но сейчас обстоятельства заставили нас пересмотреть это решение. Домик начинает урчать всеми своими внутренностями. Он проголодался. И мы решили предостеречь тебя: аккуратнее с приобретениями, парадигматик. 4)   Пытка авторским правом Как неприятно. Будто рыбья кость в горле застряла. Еще полчаса назад все было замечательно. Спокойная, разнообразная, к тому же уникальная работа. Не надо мариноваться в офисе, можно высыпаться и проводить многие часы за крепким чаем, сидя дома в глубоком кресле. Можно поразмышлять сколько угодно. Немного есть работ, где размышление всласть не карается увольнением. Каждый день что-то новое в работе. Да, бывает, испугаешься, порой, но страх как бы игрушечный: вроде опасности быть покусанным комарами во время грибной прогулки и потом чесаться ночью. Так было до сих пор, а сейчас ты сидишь за столом, по инерции продолжая ковырять вилкой свою порцию жареного карпа, и пытаешься непринужденно улыбаться, хотя чувствуешь отлично, что горло поранила, а может быть прямо застряла в горле маленькая косточка. Выбравшись из-за стола и уединившись в уборной ты засовываешь палец в глотку пощупать, что там и как, а, вынув, сожалеешь о затее: стало только хуже, саднит сильнее. И ты опять, вопреки здравому смыслу, суешь палец в глотку, заранее зная результат. Так и я сейчас сувался памятью в рассказанную Димой историю и все пытался представить, что же там, в домике, хотя меньше всего хотелось думать об этой проклятой зверятине. Погруженный в неприятное самокопание и наполненный странным предчувствием, я видел перед собой только ступени лестницы, подвешенной в пустоте. Совсем не замечал огней города вокруг. Из тягучего, противного своей бессмысленностью наблюдения за набухающим гнойником нервного разлада меня вырвал странный звук, когда я уже удалялся от недостройки в направлении метро. Это было сопение. Я оторвал взгляд от пыльных коричневых ботинок на бетонных плитах и огляделся. У ближайшего доходячного тополя была припаркована детская коляска. Наверное, лучше пойти вперед, не ввязываясь в приключения, сесть в метро и по пути решить, где сегодня моя квартира. Потом принять душ, попить горячего чаю и выспаться. Так я думал. Но с другой стороны, это же по профилю моей работы. Одинокая детская коляска ночью на заброшенной строительной площадке… Или это как раз не по моему профилю? – одернул я себя. Раздались шорохи где-то за забором, далеко, потом послышалось шебуршание. Поблизости. Из коляски. Оно заставило подойти. Заставило. Медленно, осторожно ступая по траве – чтобы не влететь в какой-нибудь торчащий из земли болт, разумеется – я приблизился к коляске и заглянул внутрь. Младенец шевелил ручками и, наверное, смотрел на меня. В такой темноте нельзя было разобрать. Я быстро оглянулся по сторонам. Никого не было. Может быть, покричать, подумалось мне, позвать родителей. Но я быстро себя остановил: «Сейчас покричишь ты, и он тоже покричит, да так раскричится, что придется его успокаивать, судорожно отыскивая в коляске соску». Коляска новенькая и недешевая, кстати. Не может быть, что это ребенок каких-нибудь бомжей. Где же его родители? Отец пошел погулять с ребенком вдоль набережной, а потом поссорился с женой по телефону, напился вина и забрел на строительную площадку. И теперь мирно посапывает где-то за соседним деревом, а жена сходит с ума, звонила сначала в милицию и морги, теперь же колесит со свекром по городу на его подержанном «Вольво»-универсале, а свекр ругается и обещает набить морду этому козлу безбородому, и плевать что он его сын. Или молодая, не достигшая еще двадцати лет, пара пошла выгуливать своего ребенка по строгому приказу старших, а теперь молодые сладострастники пристроили абузу note 4 у доходячного тополя с треснутым надвое стволом и покрытыми бетонной пылью листьями и придаются недозрелой и не отстоявшейся еще страсти где-то за теми темными кустами… Или, быть может, ребенок смотрел-смотрел, как мать гладит рубашки и рубашонки, а бабушка вяжет свитер, поглядывая в телевизор, как отец, доев субботний завтрак в одиночестве на кухне, готовит паяльник, чтобы чинить сломавшуюся кофеварку, отметил также: старший брат играет в приставку нинтендо в соседней комнате и в азарте болтает ногами, а сестра болтает по телефону с подружкой откуда-то из прихожей, а может быть, из туалета. Посмотрел-посмотрел, подумал про себя: устал я от вас. Включил зажигание, и даже не думая выжимать и плавно отпускать сцепление, втопив газ чисто по-мужски, благо коробка передач автоматическая, выкатился в окно, развернулся вокруг стаи галок, встроился в общий поток и, нарушив раза два правила вместе со всеми, наконец добрался досюда, где встал на стоянку и с довольно-таки беззлобной мыслью: «наконец, дадите поспать нормально, сволочи» задал храпача на десять часов кряду. Такими вот мыслями, догадками и даже измышлениями я развлекал себя, радуясь возможности отогнать мысли о домике, и все глядел по сторонам, дожидаясь родителей брошенного младенца. Меня обуяла какая-то отеческая ответственность и не позволяла теперь даже шагу ступить от ребенка. Скоро я начал стучать ногой о ногу, подгоняемый ночной майской прохладой, и хотел уже поискать в коляске сигареты. Сейчас был как раз момент, когда крошечный огонек и терпкий дымок в самый раз. И нет обыденности, когда проглатываешь сигарету на ходу, мимо удовольствия. И нет слишком сильного холода, когда тлеющий огонек своим видом нисколько не согревает, а только больше замораживаешь себе руки, держа табачину. От шальной мысли обыскивать младенца на предмет сигарет я вовремя отказался, а себя даже не стал хлопать по карманам: нету ничего – я же не курильщик. Прошло уже с полчаса, как я стоял возле коляски. Иногда я заглядывал внутрь. Младенец уже не шевелил ручками – спал. Теперь, спустя эти полчаса, меня стало одолевать пронзительное чувство вселенского одиночества, а вместе с ним и критичные мысли о своей жизни, т.е. о своей работе. Вот они, издержки и недостатки такой, казалось бы, замечательной профессии. Почему у меня нет своего ребенка? Из-за работы. Как я себе представляю семейную жизнь, когда постоянно шляюсь по улицам, улочкам, переулкам и тупикам, а если сижу дома, то в близком к кататонии состоянии, погрузившись в глубочайшие размышления, которые лучше бы назвать галлюцинаторными приходами. У меня даже постоянного места жительства нет. Можно было бы назвать меня бомжом. То я ночую на кожаном диване шикарной шестикомнатной квартиры в центре, то в стандартной трешке где-то в Бутово, то на снятой входной двери, заменяющей кровать, в засыпанной до потолка мусором квартире какого-то убежденного хиппи… Это мое размышление неожиданно меня навело на едкий, критичный и даже откровенно враждебный лад по отношению к моим клиентам. Я столько всего нахожу удивительного и столько всего придумываю!! И никто из клиентов этого не замечает, никто! Композитор будет уверен, что идея новой концептуальной симфонии: идея посредством звука изобразить галактику с ее светящимся мощным ядром и четырьмя спиралевидными рукавами, тающими с удалением от центра, но главное – галактику, поросшую деревьями… – что эта идея родилась в его голове, когда он смотрел на закручивающиеся в унитазе струи, уносящие с собой стружку зеленого укропа, которым был недальновидно посыпан спущенный в унитаз тухлый, как оказалось, суп. Известный писатель в своей обширном кабинете «под Сталина» тоже решит, что приснившийся ему сон, положивший начало новому роману-искажению, есть что-то вроде его собственной заслуги, т.е. что это он приснил себе такой вот плодотворный сон. Я, конечно, понимаю, что по-честному ежемесячно получаю зарплату, и меня вроде бы не должны беспокоить такие мелочи, как собственный образ (его отсутствие) в головах моих клиентов. Но все-таки не помешало бы некоторое паблисити… Да, я известен в узких кругах хранителей города весьма широко, даже тотально. Плюс, меня знают все мои подсказчивые незнакомцы, но люди, люди… Мне так тоскливо стало, что я сам не написал и не опубликовал под своим именем ни одной книги, не имел ни одной художественной выставки со своими картинами, не выступал с концертом, не запатентовал ни одного своего изобретения. Я погрузился в совершенно уже противно-кислое, будто лимон, посыпанный содой, настроение и стал злиться даже на родителей этого младенца, не имеющего ко мне на самом деле никакого отношения. А что если это одна из моих подопечных творческих натур увидела вон тот старый проржавевший насквозь КрАЗ и бросилась к нему, позабыв о ребенке, с мыслью: «Ах, в кабине этого чудовища я точно словлю такое вдохновение, что мало не покажется никому; быстрее, быстрее!». А ребенок здесь мучается, подумал я, наклонившись и глянув снова на него, посапывающего и похрюкивающего в своей коляске. Все, это мой ребенок! – импульсивно решил я. – Его родители безалаберные разгильдяи, а я смогу позаботиться о нем, – доходчиво объяснил я себе свое решение и добавил резко: – Он будет носить мою фамилию. Аккуратно достав ребенка вместе с его одеяльцем из коляски, я к удивлению своему не встретил никаких возмущенных и испуганных криков. Может быть, он очень давно здесь лежит и уже умирает от жажды, так что ему все равно, подумал я с содроганием. Все время, пока торопливо шел к метро, я пытался решить один вопрос: так какова же моя фамилия? Надо все-таки было это вспомнить, коли решил усыновить ребенка. И еще по пути к метро не покидало ощущение, будто некое чрезвычайно важное, даже, может быть, жизненно необходимое обстоятельство мне нужно срочно вспомнить… Но вспомнить так и не получилось. 5)   Схема Сев в метро, я не отрывал глаз от чудесного младенца, такого румяного, пухленького и спокойного. Как я радовался тому, что теперь у меня есть свое творение. И никакому режиссеру исторических эпопей не подкину я этого ребенка. Он вырастет у меня и… для меня. Последний вывод меня слегка удивил, но тут же вместе с удивлением был забыт. В угаре, когда карта начинает идти в масть, можно незаметно для себя проехать мимо многие станции жизни. Когда я ехал вместе с ребенком, то не подозревал, что лучшие из них оставил где-то в стороне, на соседних путях. Мое путешествие в тот момент казалось мне великолепным. Глядя на младенца, я скоро стал уверен, что Тягоборская Доля моя уже позади. Двери закрывались, но я не проявил осторожности. Я проехал Нежалеевскую и, Убеговывая от Лица Своей Участи и Рода, весьма успешно убегая, добрался до Оченьскладной, не заметил Бездушкинской и занял Успецкий Пост. Здесь открывалась дорога на постоянную Улыбянку. Сунув ребенка под мышку, чтобы не мешался, я обзавелся собственной Доходной Грядкой. Вскоре мне уже было недостаточно ехать по Самовольнической линии, и я пересел на Барско-Покровительскую. В поисках больших доходов я добрался до Природноресурской, Банковской и, наконец, Электромонопольской. Оказавшись, таким образом, на Силёновской и Властёновской, т.е. Вседозволёновской, и, что неизбежно в такой ситуации, на Сластёновской, Страстёновской и Опустёновской, я быстро докатился до Растерзамской и еще до Измывайловской. Видимо, тогда ребенок, торчавший у меня из-под мышки и старавшийся с некоторой поры делать это как можно неподвижнее, не выдержал и убежал на Перевоплощайскую: шустрый девятилетний пацан. Когда я уже выскочил из поезда и схватил его, стоявшего посреди станции, он разинул на секунду пасть, укусил рукав моего пальто, с рычанием вывернулся и облезлой хромоногой собакой (чем-то очень знакомой на вид) дал деру вдоль платформы, запрыгнул в поезд и укатил от меня на Щёлковскую. Здесь-то, пока будет ждать поезда на Перевоплощайскую, чтобы сменить облик снова и скрыться от меня, думал я, здесь-то на конечной эту собаку я и настигну. Хитрый пес, однако, просочился сквозь углы и щёлки и затерялся где-то среди Рожиц Беспредельских. Я наугад прыгнул за ним, однако, наверное, не рассчитал силу и на слишком большой скорости влетел в гранитную стену зала, так что вылетел на станции Чертизлыевской. Жаждущий схватить в свои к этому времени уже узловато-когтистые промышленнические и банкирские лапы жалкую облезлую собаку, благодаря которой (или тому, чем она была до этого) состоялось мое бегство от Тягоборской Доли, жаждущий схватить, я сам оказался схваченным. Злые обитатели станции потащили меня на Преображенскую, и я сквозь собственную боль и вопли отчаяния постепенно терял острые когти и клыки, мои лапы уменьшались и выпрямлялись, шипы на спине врастали обратно, глаза теряли красноватый блеск. Я возвращался к человеческому обличию. Скоро я терзался о растерзанных, потом отказался от всех своих Доходных Грядок, ушел с Узницкого Поста, заприметил и решил держаться не ближе пушечного выстрела от Бездушкинской. И тогда мощным пинком под зад меня отправили на Сожалеевскую. Стоя на Сожалеевской, я безудержно рыдал, наполненный пониманием своих ошибок! Иных творцов жизнь оберегает от успеха, а бывает и такое, что оберегает от обладания своими творениями. Нельзя спорить с судьбой в таких ключевых вопросах. Я стоял посередине Сожалеевской и рыдал, мои слезы стелились сплошной прозрачной линзой на граните зала, стекали в туннели и заполняли поезда… …Люди-рыбки выплывали из поездов, иные, недовольно подергивая жабрами индивидуализма, иные, прилипнув ротовой присоской к увлекательным детективчикам в мягкой обложке, а большинство – просто безучастно и равномерно шевеля разнообразными плавниками: брюшными, спинными, хвостовыми и, украдкой, анальными. Рыбки плыли кто куда: на работу, с работы, от работы, без работы, на рынок за кинзой, в компьютерный магазин за платами памяти, на встречу в кофейню рассказать приятелям пресную историю последних двух недель жизни и послушать их, на свидание с озабоченным хамом, к психотерапевту за сеансом лечения от обжорства, на квартиру к другу поиграть с однокурсниками в преферанс, в секцию каратэ, на похороны, в общественный туалет съесть бургеров и запить колой, в музыкальный ларек приобрести новый альбом шведских деф-металлистов, к нотариусу оформлять доверенность на машину, куда придется, сидя на хвосте английского шпиона, а также за бесконечным количеством других дел, делишек, сделок, дележей, радений, беспокойств, забот, хлопот и прочей возни. Они плыли мимо и плевать хотели на меня и мои проблемы, да не могли. Известно, рыбки не умеют плеваться. Потихоньку я перестал плакать, стены и потолок начали обсыхать, скоро последние струйки стекали по эскалаторам вниз. Люди безразлично торопились по своим делам. Мне тоже пора было торопиться. Дело предстояло серьезное. Я вернулся почти в исходную точку, однако надо было исправить еще одну деталь: поймать собаку, иначе, гуляя на свободе, она могла причинить много вреда… Впрочем, я не очень переживал в тот момент. Мне это казалось опасностью наряду с той самой – быть покусанным комарами и чесаться ночью. Особенно ноги чешутся, когда покусают комары, и ты, просыпаясь, озлобленно чешешь лодыжку или коленку… колен… Меня вдруг обдало жаром. Или холодом?.. Пробил пот. Остатки моих слез в туннелях метро мигом и с шипением испарились. Я вдруг понял, что сейчас с трудом выкарабкиваюсь из какой-то липкой дымки. Все мои приключения с того момента, как я увидел коляску у доходячного тополя, и вплоть до Измывайловской, теперь вспоминались мне как сквозь пьяную завесу. Ощущение нереальности происходящего заставило пошатнуться. Наверное, такую нереальность ощущает рыбка, подплывшая к жирному червю на крючке и с аппетитом схватившая его. В следующие секунды ей кажется, что происходит что-то странное, непонятное, расплывчатое. Она даже боли, может быть, поначалу не чувствует. Я как ошпаренный бросился искать собаку по всему метрополитену. У меня еще был шанс все исправить. Нужно было поймать ее, и тогда появится надежда… Так сильны были эмоции в тот момент, что я прыгнул аж через всю Москву на станцию Курится Академиком Яндексом, надеясь на быстрый поиск. Это была единственная станция, где сияющая новизной красно-синяя доска с возможностью “SOS” и возможностью “i” – была оборудована также клавиатурой и мышью. Торопливо оттолкнув накуренного чем-то экзотическим юношу, одной рукой водившего мышкой, а ладонью другой пытавшегося поймать и содрать суетливый курсор с экрана, – даже, прямо скажем, нагловато оттолкнув несчастного, я лихорадочно вбил: «Пропала собака», но тут же получил за такое по голове от педантичного сыщика. Он выдал мне внушительный список пропавших без вести мопсов, сеттеров, ретриверов, бассетхаундов, сенбернаров, цвергшнауцеров, шпицев, английских мастифов, айну, кламбер-спаниелей и просто «обычных дворняг», но с уточнением, вроде количества ног, длины хвоста, пятен на ушах и выражения глаз; а сбоку страницы я обнаружил рекламу «клуба элитного отдыха «Собачья жизнь» с картинкой, изображающей вместо собаки обнаженную красивую женщину, однако тоже на четырех опорах, так что отличий было немного; кроме того, я узнал про казино «Золотая Собака Удачи» и замечательный экзотический ресторан «Жареная Собака», а также о продаже «будки VIP-класса для вашей любимой собаки» и «настоящей английской элитной одежде для собак». Я уточнил свой поиск: «В метро пропала тощая облезлая дворняжка собака возможно больная». На это я получил совершенно неожиданный ответ: ни одной ссылки, зато фраза в строке поиска: «Она не пропала, а как раз наоборот – появилась». При этом буква «т» нагло и противоестественно заграждалась курсором мыши в форме стрелочки. Я попытался его сдвинуть, но он отказывался реагировать на движения мыши. Появилось желание содрать курсор с экрана. Если я избавлюсь от него и отшвырну куда-нибудь в сторону, возможно, даже, под поезд, наверняка выяснится, что стрелочка скрывала несколько слов, ясно указывающих, где искать мою собаку. Я потянулся за курсором, и обязательно бы ему не поздоровилось, но меня кто-то резко схватил за плечо и швырнул в сторону, да так сильно, что я влетел в открытые двери поезда. Несколько остановок я не мог прийти в себя. У меня в голове только сумрачно курилась мысль: «что же нужно было набрать в строке поиска, чтобы узнать, где собака». Из этой дымчатой задумчивости меня вытащила странная обстановка на очередной станции: там было неподвижное скопление нескольких сотен людей посередине зала. «Станция Нагорная», – объявил поезд женским голосом, и я решил выйти. Люди стояли ко мне спиной, увлеченные чем-то. Я стал толкаться плечами, пробираться к центру. В таких ситуациях я всегда лезу сквозь локти и добираюсь до самого центра. Я так устроен. Пока пробирался, я слышал, как из центра добродушный голос рассказывает вполне гуманные домыслы, однако временами сумбурно и даже с бредотцой. Когда я протиснулся сквозь толпу уже почти в самую середину сборища, улыбчивая девушка преподнесла мне канапе, с семгой, как выяснилось. Здесь, for insiders only, разносили угощение. Я сквозь угощение, в отличие, кажется, от остальных, смог разглядеть, что на пустом пространстве в центре сидит не кто иной, как собака! Моему возмущению не было предела! С криком: «Самозванка! Обманщица! Да как ты смеешь!» я бросился вперед. Собака с поразительной быстротой вскочила, вскинула торжественно руки и прокричала с египетским, а возможно, с сирийским акцентом: «I’m a wizard; take my blizzard!». note 5 Ну точно, больная, подумал я, теперь-то я ее настигну. Однако мой восторг был омрачен – зал покачнулся, в глазах у меня на миг потемнело. В следующую секунду я понял: что-то ударило меня по голове, причем довольно больно, издав, к тому же, характерный хруст. Я с опаской потрогал голову ладонью. Мои волосы были в чем-то липком и теплом! Нащупывались даже комочки… С замиранием сердца я поднес ладонь к глазам. Она воняла селедкой! Глянув на пол, я заметил метрах в двух от себя оборванный селедочный хвост. Не вполне поняв, что это значит, я, однако, сообразил, что моему здоровью ничто не угрожает пока, и бросился за собакой. Хитрюга воспользовалась моим замешательством: вовсю улепетывала, расталкивая слушателей. От резких ударов ее локтей и толчков ее плеч люди сотрясались, и с их ушей валились, подобно осенним листьям при порывах ветра, толстый белый удон, коричневатая длинная гречневая соба и плебейский рамен, причем последний – целыми разваренными брикетами. Погоня закончилась быстро: прямо под мои ноги что-то упало, я поскользнулся и обязательно разбил бы себе лицо вкровь, если бы за мгновение до меня на гранит не шлепнулся шестипудовый сом горячего копчения. В его-то мягкое брюхо и влетел я подбородком. Пока поднимался, утираясь рукавом, что-то мелкое несколько раз плюхнулось мне на спину. Оглядевшись, я не увидел собаки, но через минуту она выдала сама себя, подняв лапы и вскрикнув пискляво: «I’m a wizard; take my blizzard!». Я рванул в ее сторону, однако меня остановил рыбий ливень: сверху на мое темя, лицо, плечи, спину, мне под ноги падали соленые, маринованные, копченые и вяленые лещи, караси, уклейки, жерехи, красноперки, хариусы, щуки, окуни, лини, голавли, сомы и даже деликатесные осетры. Согнувшись в три погибели, вжав голову в плечи и тщетно прикрываясь растопыренными локтями, я начал пробираться сквозь толпу. Вдруг твердая колючая рыбина ударила мне по пальцам, у меня включился хватательный рефлекс, как у всех нормальных людей, когда в них, например, летит неожиданный мяч, и продолжил было двигаться вперед с зажатой в пальцах вяленой воблой, но мощный лысый мужчина крепко схватил мое запястье, прорычав: «Отдай рыбу!». Я удивленно разжал кулак, мужчина будто голодный шакал, торопливо схватил воблу и, на бегу вгрызаясь в чешую, растворился в толпе. Я с удивлением огляделся: рядом с моим правым локтем двое подтянутых деловых людей, будто канат перетягивали, отбирали друг у друга десятикилограммового сырокопченого лосося, пока, наконец, один из них остроумно не схватил чудо за жабры, выиграв сложные переговоры; прямо впереди торчала своей огнисто-рыжей шевелюрой молодая женщина в красных чулках и минимальной юбке, с оголенными плечами и влажными губами (любившая, как выяснилось несколько позже, увлекательную компьютерную игру «Зловещие зомби»). Она встала на колени перед худосочным заморенным мужчиной и расстегивала его штаны, он смотрел на нее со смесью недоверия и призрачной надежды во взгляде, правда, надежда полностью покинула его, когда она запустила руку ему глубоко в штаны и, пошарив, извлекла откуда-то, возможно даже из носок, селедку, не менее худосочную, чем ее обладатель, и жадно вгрызлась в так тщательно укрытый съестной припас; поодаль полная женщина с цветущей и благоухающей, такой набухшей, родинкой на правой ноздре, нещадно била мальчика лет десяти воблой по голове, – я заметил даже следы покусов на этой вобле и посочувствовал шакалу, который лишился добычи, – била до тех пор, пока мальчик не разжал зубы, отпуская хвост осетра, чья голова уже была предусмотрительно зажата между колен драчливой дамы. Я отчаялся найти среди этого безобразия собаку, но она откуда-то издалека просигналила мне своей дурацкой фразой про волшебную метель. Я с мыслью, что здесь только пива не хватает сейчас, под такую закуску, передразнил это, по-видимому, со съехавшей напрочь крышей, существо: «Mister wizard, I am here! Please, give me seven barrels of beer!» note 6 Это заставило собаку даже подпрыгнуть и выпучить на меня глаза. К полу, как и меня, ее прибила не столько гравитация, сколько волна жидкого хлеба. Поскальзываясь, я осторожно поднялся с пола и увидел, что люди – многие даже легли для такой цели навзничь – подставляли открытые пасти льющимся свыше струям в надежде впитать побольше, однако их носоглотки с этим потоком явно не справлялись, так что пиво, прогулявшись по ротовым полостям, вырывалось наружу и увлекало за собой весь тот мясной и костистый сор, что застрял между человеческих зубов за тысячелетия, вместе со слюной, грибком, кусочками эмали, стафилококками и личинками паразитов. Мутный поток сплошным слоем покрыл зал и принялся смывать людей на другие станции метро. Собака смылась от меня вместе со всеми. Весь мокрый, липкий, провонявший рыбой, будто ржавый дальневосточный траулер, нещадно эксплуатируемый браконьерами уже тридцать лет, я ввалился в первый пришедший поезд, заставив половину пассажиров выбежать из вагона. Вторая половина просто не успела: столпилась у дверей и растворилась на следующей остановке. Вошел же только один – распухший старик в рваной телогрейке с красным бугристым лицом. Он подошел ко мне, внимательно изучил, похлопал по плечу, достал шкалик аптечного спирта из рукава, угостился сам и угостил меня. Я послушно хлебнул, улыбнулся в ответ и смог преодолеть чувство неловкости, отдарившись застрявшим у меня за шеей «плесским копченым лещом», который, между прочим, будучи обыкновенной рыбой, выловленной мальчишками на ближайшем причале города Плеса и повисевшей в струях сосново-осинового дыма над старой буржуйкой причального охранника, продается здесь в палатке «Абырвалг» иностранцам за десять евро как российская достопримечательность. Совершенно удовлетворенный дипломатическим обменом, старик растянулся на сиденьях поспать, подложив под голову моего леща вместо подушки. Вскоре мне пришлось его покинуть. На станции Поганка уже было накрыто в просторной столовой комнате, из окон которой открывается вид на Черное море. У камина в глубоком кресле меня поджидал свояк-дядюшка. Он встал, вперевалочку, покачивая мощными щеками, подошел и – в манерах идейно крепкого партийца радушно поприветствовал меня: экая же он собака! – Ну, садись-ка, садись давай за стол, брат! Как я рад поприветствовать тебя на моей даче! Знал бы ты, как рад! И видеть рад тебя – не представляешь! Ты, я смотрю, окреп, надо понимать, возмужал. В некотором смысле, так сказать, настоящий мужчина в расцвете лет! Отдохнуть нужно с дороги, друг, вот что я скажу. Голодный, небось! Все-таки, сорок часов, как-никак, ехал, почитай, без остановки совсем! Спешил, смотрю, к дядюшке повидаться! Ну, давай хряпнем по горькой. Продолжая в таком духе изливать на меня свое бесконечное дружелюбие и натренированную долгими попойками еще комсомольских лет обаятельность, он хлобыстнул мне в стакан, повозился над стаканом пару секунд, поправляя так невовремя расстегнувшиеся часы, и хлобыстнул себе тоже. Я, тем временем, рассмотрел стол – основательный дубовый лакированный стол метров пять длиной и добрых два шириной, из конца в конец уставленный всевозможной роскошью из спецраспределителей: сырокопченая колбаса, кабаний окорок, буженина, черная икра, сыры многих мастей, – о разнообразнейших фруктах вплоть до карамболы и ромбутана даже не заикаюсь, – а также моя страсть – грибы, самые лучшие: маринованные осенние опята и не менее маринованные белые грибы, грузди и рыжики крепкого холодного посола из деревянной кадки, чернушки горячего соления… красота! Мы подняли по граненому и медленно подносили к губам, дружелюбно, по-своячески глядя друг другу в глаза. Когда дядюшка-собака увидел, что я дотронулся губами до стакана, он не совладал с рефлексом и, зажмурившись, опрокинул благодатный напиток в себя. Я воспользовался этим его мимолетным зажмуриванием и выплеснул содержимое стакана себе через плечо. После этого я закрыл нос рукавом, сказал «уууу-х», треснул стаканом по столу и взял кусочек черного хлеба, однако, не надкусывая. Дядюшка тоже по-коммунистически стукнул об стол, довольно засопел, но закусывать не стал. Теперь он смотрел на меня с двойным удовольствием и по-свойски задавал бесконечные добродушные вопросы: как дисер, как девушки, друзья как, Олег и Эдик, кто же еще-то? Ничего, да? Вот и я тоже, ничего, не жалуюсь. А вечером купаться пойдем с тобой сегодня – сменил он тему, не меняя добродушно-гостеприимного лада, – шашлыков потом нажарим на вишневых бревнах и еще водочки треснем, да с арбузом! – однако выражение глаз его, когда он дошел до арбузных фантазий, сменилось настороженностью. Когда же спустя пять минут я продолжал сидеть такой же румяный, как ни в чем ни бывало, и довольно слушать треп свояка, во взгляде его легко читалась обида. – После такой дороги водку на голодный желудок – себя травить! – воскликнул он и принялся даже с некоторым остервенением, что ли, накладывать в мою тарелку разные грибные соленья. Дядюшка всегда отличался великолепным нюхом на людские слабости; сейчас он, как обычно, попал в точку – я плотнее сжал губы, чтобы слюна не потекла на скатерть! Как мне хотелось наброситься на грибочки и слопать их все разом! Накалывать на вилку, с хрустом жевать и жадно проглатывать, запивая время от времени водочкой. Однако я вместо этого сказал: – Ох, дядюшка! Водка ваша отлично пошла, спасибо, дядюшка! А вот аппетит, пока не высплюсь, не вернется. Зато уж просплюсь, в баньку схожу и кабана тогда съем, вы поймите уж, а сами не стесняйтесь, ешьте на здоровье, такая ведь вкуснота, – и щедро накладывал ему в тарелку те же грузди, боровики, опята, рыжики и чернушки. А дядюшка смотрел на меня так же благосклонно, однако улыбка его стала несколько растерянной. Так мы сидели на станции Поганка и глядели друг другу в глаза, дружелюбно улыбаясь, а я все пытался ногой под столом прижать к полу подлый собачий хвост. И вдруг – есть! Ну все, теперь ты моя, дорогуша! Однако, собаку спасла комитетская закалка. Она кинула в меня вилкой, и, уворачиваясь, я забыл держать ногу на месте, так что хвост освободился, и собака бросилась в окно. Пока я обегал стол, она уже заводила моторный катер на причале. Создавая облако брызг и оставляя серый след на воде, она сбежала от меня в темно-синюю даль. Сбежала вновь. Надо было перехватить ее в проливе, не дав уйти в открытый океан. Иначе она станет неуязвимой. Так что я со всей возможной спешкой понесся на Маяковскую. Когда я прибыл, уже была ночь. Здесь море очень сильно сужалось, и морские волны бились о скалистый берег с особенным озлоблением. Я подбежал к металлической двери и при неверном свете месяца пытался вставить ключ в массивный замок. Надо было торопиться, а я все возился с замком, и мне даже показалось, что сквозь шум прибоя начинаю слышать далекий вой моторного катера. Наконец, я открыл дверь и понесся, прыгая через три ступеньки, по крутой винтовой лестнице на самый верх. Добравшись до зала наверху, я нажал кнопку на панели из потрескавшейся пластмассы. Мощный фонарь, установленный на крыше, стал торопливо рыскать по водам, к нему я присоединил второй, управляемый вручную, прикрепленный к станковому пулемету в проеме окна. Прошло пять долгих минут, и вот в пятне слепящего синеватого света промелькнуло что-то маленькое, черное. Я направил туда пулемет и высветил моторный катер. Стрелять было рано. Здесь пули не долетят, но собака неизбежно подойдет ближе, у нее нет другого выхода, и тогда!.. А пока я схватил восьмикратный бинокль, чтобы рассмотреть врага. Собака, облаченная в резиновый костюм, с автоматом за плечами и в металлической с двумя яркими молниями по бокам каске, держала штурвал, бесстрашно неся катер все быстрее навстречу моим пулям. Я откинул бинокль, направил ствол… Первая очередь прошла рядом, растворившись в морской пене. Вторая, возможно, слегка причесала корму. Собака смотрела на меня своим открытым арийским взглядом из-под каски, двигаясь прямо на маяк, будто хотела протаранить каменную башню. «Все, теперь ты моя…», – азартно прорычал я, прицелился в ненавистную каску и нажал… Черт! Заело ленту! Нет! Я судорожно вырывал из пулеприемника ленту, потом трясущимися руками пытался вставить новую, и у меня все никак не получалось попасть в паз. Вот, наконец, я пустил пробную очередь вдаль и стал искать собаку на западе. Я был уверен, что она уже проскочила маяк и теперь летела в облаке брызг навстречу открытому океану. Я вздрогнул, когда услышал сквозь рокот волн искаженный мегафоном голос. Он доносился ровно снизу. Из зоны, мертвой для станкового пулемета! Я неосторожно высунулся и глянул вниз. Катер качался на волнах прямо под маяком. Опасно! Там такие скалы! Впрочем, сейчас прилив… – Эй, герой! – кричала в мегафон собака, и я опущу все грязные ругательства берлинских промышленных кварталов, которыми она снабжала свои призывы. – Я не хочу бежать в океан! Я хочу сразиться в честном бою! Давай! Я знаю, ты ходишь по воде, плевками топишь подводные лодки и пинками вышвыриваешь эсминцы на земную орбиту! Просто вылезай из окна и прыгай вниз! Прыгай вниз! Приземлишься на скалы или на воду – тебе все равно. Ты же неуязвимый, так сразись со мной, неуязвимый. Прыгни вниз! Я… что я делаю?! Куда лезет моя нога?! Остановиться, смертный! У тебя же есть автомат на бедре, так что же ты… Я высунулся из окна и пустил очередь из моего Томсона вниз. По звуку, пули раскрошили ветровое стекло катера, а еще разбили мегафон, потому что чертовы собакины призывы перестали рвать уши. В следующий миг взревел мотор, и катер, сделав короткую петлю, понесся на запад, в океан. Сначала я стрелял наугад из автомата, а когда кончилась обойма, направил в темноту мощный световой луч и высадил тысячу патронов из пулемета! Но катер был слишком быстрым. Собака вновь ушла от меня. Вторая ничья подряд. Теперь торопиться было некуда. Я выключил фонарь, аккуратно спустился вниз, под шум прибоя запер дверь и вдоль каменистого берега в тумане маленьких соленых капелек отправился колесить по всему начинающему уже пустеть вечернему метрополитену, в основном, в пределах кольца. Вновь зарядился бодростью, читая самопальную рекламу. В какой-то период жизни Москвы число дешевых листовок на неприслонятельных дверях вагонов переросло комичный предел. Сегодня я снова любовался бородами и гроздьями листовок о «компьютерной помощи», «помощи в техосмотре», «помощи в оформлении регистрации» «мужской помощи» и других видах помощи, разве что кроме скорой. На меня воровато и притом с наглецой таращились «английский язык за месяц – работа с подсознанием», «центр «Блажная весть», аборты, вытрезвление, фрукты и зелень – оптом», «кредит за один день», «лучшая дверь – позвони и проверь», «саморазвитие взрослым и детям; актерское мастерство; нужны расклейщики»; «отправь смс на номер 1234 или умри!»; «продам ногу своего брата»; «помощь в президентских выборах»; «аренда станций метро»; «опытный маг; снимаю; порчу». А также совершенно загадочное объявление: «принудительная вентиляция; дипломированные специалисты». Среди этих залежей обнаруживалась временами черно-белая: «Христос грядет. Время читать библию». И по злой иронии какого-то прыщавого шестнадцатилетнего расклейщика всегда по соседству с ней красовалось: «Курсы быстрого чтения». В процессе такого занимательного чтения у меня в голове потихоньку стала вызревать мысль, где я могу встретить собаку. Наконец, я окончательно понял, что именно там, и нигде иначе, сейчас найду ее. Отправился на юг по зеленой ветке и вышел на станции Властемировской, той самой, что располагается на Схеме немного выше Царицина. Зал станции был пуст. Я присел на скамейку и приготовился терпеливо ждать. Однако долгого ожидания не получилось. Среди гулкой тишины между крайне редкими в это время суток поездами раздались в конце зала шаги. Шаги ровной, уверенной и деловой походки. Я сидел и смотрел перед собой. Шаги становились громче, звонче, приближались, и вот уже были прямо передо мной. Прямо передо мной стоял невысокого роста и среднего телосложения мужчина лет, наверное, тридцати семи, а впрочем, возможно, и сорока пяти, или, быть может, двадцати девяти. Одет он был в неброский и даже с намеками на изношенность в некоторых местах светлый костюм. Такая вот невзрачная, собака смотрела теперь на меня своими бесцветными невыразительными глазами из-под жиденьких бровей. Я встал и подошел к ней почти вплотную. – Предлагаю мир, – просто сказала она; весьма, кстати, миролюбиво. И дружелюбно протянула для рукопожатия свою правую руку с элегантными часами на кожаном черном ремешке – значит, она была левша. Я стоял неподвижно и молча смотрел на нее. Под моим немигающим взглядом она вдруг согнула руку в локте, выставила один мизинец и принялась кривляться, прыгая на одной ноге: «Мирись, мирись, мирись, и больше не дерись, а если будешь драться, то я буду кусаться». Закончив фразу, она продолжала еще некоторое время прыгать. Я не шевелился и не говорил ничего. Тогда она перестала прыгать и встала ровно. Однако сделано это было не в смущении, какое случается с большинством людей при отсутствии реакции со стороны собеседника, а совершенно спокойно. Внезапно я понял, что у меня пересохли губы. Я попытался их разлепить, и собака истолковала это как… – Вы сказали «да»? – вежливо поинтересовалась она, внимательно вглядываясь в мое лицо. Губы слиплись обратно. Поезда уже проезжали мимо за это время или мы только начали разговор? В животе голодно заурчало. Это было совершенно некстати. Однако урчание продолжилось. Более того, оно передалось и в подбрюшье, и в грудь, и в голову, и следом за мной, кажется, принялся урчать зал станции, и другие станции тоже. Урчание вырвалось наружу и молниеносной взрывной волной заполнило весь город. В ответ на это урчание из глубины темного парка раздалось другое, холодное и… «Нет», – громко сказал я; урчание прекратилось. Секунду собака смотрела на меня все так же внимательно и спокойно, однако вдруг бросилась вперед, стремясь схватить меня своими лапами за волосы. Я поспешил ей навстречу, пользуясь таким замечательным шансом поймать ее, наконец. Но собака меня обманула. Пальцы мои схватили только воздух, а сама она прошла насквозь… Я обернулся, но ее уже не было. Вместо собаки обнаружился служащий метро, а может быть, милиции, требуя «убираться отсюда». Я послушался, вышел и взял себе квартиру в доме прямо рядом со станцией. После трех ничьих, первый турнирный день подошел к концу. Предстояло заснуть и выспаться. Заснуть, несмотря на урчание, которое я слышал на Властемировской. То, второе урчание. 6)   Игры Следующий день принес резкое похолодание, набежали сумрачные облака, опрокинули на город слякоть и серость… Пребывая в различных заботах, я только самым краем памяти касался упущенной собаки. Но к вечеру мысли о возможных последствиях вернулись. Как я и сказал Диме, связь с собакой действительно появилась, и поразительная быстрота этого события не вызывала у меня оптимизма; принимались мной во внимание и урчащие звуки, возникавшие на протяжении дня отдельными всхрапами из подворотен, канализационных люков, из салонов дорогих машин, проезжавших мимо, из карманов гаишников и других неожиданных мест. Ближе к ночи, после долгих чашек чая и тревожного шебуршания тапочками о паркет, я решил, что полиция мыслей может помочь мне обезопасить себя. Хранители и просто разные незнакомцы, между делом или специально, говорили не раз про полицию мыслей. Она, судя по рассказам, не имела ничего общего с тем страхолюдством, которое было нарисовано в романе 1984. Я слышал очень разные вещи о том, кто они такие, или, возможно, что оно такое. Оно «останавливает идеи, отрицающие мир», оно же «не дает определенным образам не появиться», оно же «не имеет лица и обожает притчи», оно же решает, что «должно прийти в наш город и надолго в нем обосноваться». Но все в один голос давали мне совет: не обращайся к ним ни в коем случае; исключение – ситуация, когда необходимость окажется чрезвычайной. Необходимость в чем? – так я спрашивал в ответ. И мне говорили… точнее, ничего не говорили. Тогда я спрашивал, почему не стоит их беспокоить. И слышал «от них можно узнать много лишнего», или «их трудно понять», или «они могут взять на заметку». Теперь я решил, что необходимость чрезвычайна. И встреча была назначена, во сне. Она должна была состояться в 14:39:28 на Садово-Триумфальной улице немного в стороне от столкновения с Долгоруковской. Я знал, что произойдет она в тот момент, когда зеленый светофор преодолеет свою одиннадцатую секунду. Оказавшись на перекрестке, я дождался зеленого света и стал считать. До этого момента я оставался удивительно, непробиваемо спокоен. Но как только сказал себе: «один» – пульс подскочил до двухсот ударов, и похолодели руки. Я продолжал считать. От напряжения стало темнеть в глазах… На одиннадцатой закрыл глаза, позвал их. Сердце успокоилось. Звон в ушах прекратился. Кровь прилила к лицу и ладоням, стало тепло. Ничего не произошло. В чем дело?! Сколько времени? Я поднял руку – часов не было! Как я мог забыть часы, осёл?! Мимо прошел мощный дорого одетый мужчина с большим шоколадного цвета кожаным портфелем, и уже было ступил на зебру, собираясь перейти дорогу… – Простите, сколько времени? – обратился я к нему, с удовольствием сопящему, вдыхающему весенний воздух. Он остановился, вернулся на тротуар, тщательно рассмотрел меня, и, не глядя на часы, сказал чуть булькающим басом: – Молодой человек, вы, наверное, подумали, что сейчас уже вечер, коли так темно стало вокруг; возможно, вы думаете, что наступила осень… – как будто поняв мое недоумение и даже страх, он проговорил, на более высокой нотке: – ой, что вы, что вы, не пугайтесь меня. Как будто опасаясь, что я уйду, он взял меня за локоть и неторопливо произнес целую речь: – Я всего лишь знаю немного больше вас. Мне, между прочим, следует испугаться вашего и почти всеобщего чувства цейтнота и такой маниакальной озабоченности вопросом времени гораздо больше, чем вам следует испугаться моего многословия. Думаю, страх времени проистекает из того убеждения, что время подходит к концу. Однако обрадую Вас: за пасмурными облаками над вами, через которые вы только изредка можете увидеть отблески чего-то , – он сделал паузу и пару секунд молча смотрел на меня снизу вверх, прямо в глаза, – солнце вовсе не стремится к закату и даже не приближается к зениту. Сейчас раннее утро, молодой человек. И он, как будто забыв обо мне и о своем намерении перейти дорогу, повернулся и пошел в том направлении, откуда, кажется, должен был прийти. То ли он сумасшедший, то ли он шутник. Но, в конце концов, у него на руке есть часы, и он единственный прохожий в поле зрения. Я бросился догонять его, грубовато схватил за плечо и почти закричал: – Ты можешь просто посмотреть на свои часы и сказать сколько времени!? Он вздрогнул, потом посмотрел на меня через плечо и сказал немного блеющем голосом: – Можно быть и повежливее. Кто тебя воспитывал? – меня поразила перемена в его голосе. – Вот! Смотри! – он поднес циферблат на расстояние сантиметров тридцать от моих глаз. И меня прошибло потом. Часы у мужчины были дешевые – пластмассовые цифровые Casio за сто рублей, да к тому же сломанные: ничего не показывали. Одет он был весьма невзрачно, и в правой руке у него была авоська с бутылкой портвейна и блоком «Балканской звезды». – Ну что уставился? Уяснил, тогда иди, куда шел, – грубо сказал он и побрел дальше. Я стоял в растерянности, но всего несколько секунд. Меня вывел из оцепенения молодой человек с ярко-оранжевой герберой, в спешке чуть не сбивший меня с ног. Следом за ним шли два парня лет двенадцати и оживленно обсуждали что-то компьютерное. Один из них спросил меня: – Вам чем-нибудь помочь? – Да, скажите, сколько времени. – Это легко… – он полез в карман и извлек оттуда мощный смартфон, невероятный на фоне потертых джинсов, дешевых заляпанных грязью ботинок с квадратными носами и куртки с отлетевшей верхней пуговицей, – сейчас десять минут второго. – Удачи, – сказал второй, и они прошли мимо. А почему я, осёл, не вспомнил о своем мобильном?! Я пощупал – он лежал во внутреннем кармане пальто. Достал – начало второго. И sms от провайдера. “Ustali ot starih igr – vospolzuytes…” Не стал дочитывать – удалил. Итак, нужно было скоротать полтора часа. Самым лучшим в условиях слякоти и холода было бы попить кофе на теплом диванчике в углу темной кофейни, где ты единственный посетитель, но я решил побродить по окрестным дворам. Я искал качели, потому что мне не хватало солнца. В одном из двориков была песочница, качели и пара скамеек. Кто из нас, взрослых людей, может представить себя ребенком, играющим с мокрым и холодным песком в промозглый сумрачный день. Такое невозможно! Нам хватает своего холода. Холодный песок за многие годы проморозил нас до костей. Только дети, все еще теплые собственным теплом существа, способны играть, когда вокруг серо и холодный ветер. Я тихонько устроился на качелях, закрыл глаза и стал раскачиваться, но качели не дали сделать мне полный оборот, начав истошно скрипеть. Я ощутил волны страха со стороны песочницы. Не хотел портить их детского счастья даже ценой своего Солнца. Остановился, открыл глаза. Мамы на скамейках недовольно посматривали в мою сторону. Дети же давно забыли про меня и все трое уплотняли голыми ладошками с разных сторон большой кулич. Я решил понаблюдать за игрой. В ней было очарование абсолютной наивности. Они, наверное, были счастливы, ведь создали свой маленький мир и жили в нем сейчас, не разбирая, в чем его смысл и цель. Я так уже не мог, я был безнадежно болен пониманием, что, играя в песочнице, позволяешь песку потенциала созидания утекать сквозь пальцы. Да, преждевременное понимание – ужасная боль. Почему преждевременное? Потому что оно всегда преждевременное, это закон природы. Когда разочаруешься в старой игре, у тебя еще нет новой. Ты не мог создать новую раньше, ведь ты был увлечен старой. Теперь ты оказался в безвоздушном пространстве и тебе предстоит заполнить его новым миром, новой игрой. Минут через десять пришла еще одна мама с ребенком чуть постарше, лет шести, худым и в очках. Он неуверенно подошел к песочнице и что-то сказал, кажется: «Давайте». Дети повернули головы на секунду, сразу потеряли интерес к нему и продолжили свое занятие. Новенький перешагнул оградку песочницы и, кажется, наступил случайно на какую-то песочную постройку. Малыши стали кричать на него и даже угрожать пластмассовыми лопатками. Одна из мам нервно вскочила. Мальчик в очках… мгновение растерянности, а потом – разрушение! Удар ногой, и большой кулич рассыпался. Девочка заплакала, один мальчик стал бить разрушителя лопаткой, другой толкнул плечом, и тот выскочил из песочницы, отбежал в мою сторону и сказал громко: «Дураки! Дурью играются! Глупые!» Повернулся ко мне и крикнул: «Я прав дядя! Да?» Я медленно встал с качелей, подошел к нему – увидел: из-под очков текли слезы – и присел на корточки рядом. Его мама уже подбегала к нам. Впрочем, эта молодая девушка не станет мама тогда не стала мешать нашему разговору с мальчиком с тем странным незнакомцем. Я успеваю он успел сказать нужные слова. Сейчас он не поймет тогда я не понял их смысл. Но со временем теперь они принесут пользу стали оружием ему в моих руках: «Мальчик! Человек играет. Такова его природа. Он любит игры и восхищается ими. Он возмущается только чужими играми, и только если не умеет в них играть. Тогда он изображает презрение к игре, презрение к игрокам, чтобы скрыть свою боль: он бы хотел в это играть, да не умеет. Мальчик! Пойми! Человек может не играть в игру от силы или от слабости. От силы значит: мог бы и с легкостью, да не хочет. От слабости значит: не может и подавляет желание. Мальчик! Ты станешь взрослым, игры твои будут стоить очень дорого. Может статься, цена их будет измеряться человеческими жизнями. Поэтому в будущем, начиная игру, спрашивай себя: «не втягивают ли меня в игру хитростью?», прекращая игру, спрашивай: «не прогоняют ли меня из игры силой?» Счастья тебе! До встречи. Мама ждет». Он успокоился и больше не плакал. Внимательно слушал. – Пойдем, – стараясь не смотреть на меня, строго сказала мама, взяла мальчика за руку и, прилагая некоторые усилия, повела к песочнице. Он выворачивал шею, чтобы через плечо смотреть на меня, не отрывая взгляда. – Извинись перед ребятами! – Извините, – послушно сказал он. – Уходи, – испуганно ответила девочка, держась за плечо присевшей рядом своей мамы. – Мама, пойдем домой, – сказал мальчик и последний раз посмотрел на меня сквозь меня. Я понял, что стою на перекрестке и только что открыл глаза. На цифровом табло под светофором высветилось число двенадцать. Посмотрел на часы – они были. И показывали без двадцати три. Оглянулся: по улице неторопливо шел плотный мужик в потрепанном пальто с авоськой в руках, прямо на него несся сломя голову молодой человек с оранжевой герберой. Вот, они сравнялись, молодой человек в последний миг попытался обогнуть мужчину, зацепился за авоську, споткнулся и растянулся по грязному асфальту, смяв грудью красивый цветок. Мужик замысловато выматерился и добродушно добавил: – Зачем же торопиться так, парень? Благородный мужик всегда опаздывает на свидание – и приходит одновременно с дамой. Учись. Он поставил авоську на грязный асфальт, покряхтывая, наклонился, схватил за подмышки потихоньку уже встававшего торопыгу и резко – так что молодой человек аж квакнул – поставил его на ноги. Их обогнали два парня, чуть замедлили шаг, осмотрели внимательно диспозицию и пошли дальше. Я услышал фрагмент их разговора: – Нехило шлепнулся. – И нафига они цветы покупают? – Чтобы трахаться, я тоже покупал, только не получилось. – А если маме цветы даришь? – Они уже мамам не дарят ничего. Это в первом классе дарят. Толстяк с неудачливым любовником уже курили «Балканскую звезду». Один был весьма доволен, второй растерян и жалко потирал ушибленный локоть. – Об авоську зацепился.. – Да я понял. Так вот бывает, парень! Все идеально, а какая-то авоська весь кайф обломит… Встреча с полицией мыслей состоялась. Ровно вовремя и в назначенном месте. Я ожидал почти чего угодно. Возможно, думал я, немного знакомый на вид сорокалетний мужчина подойдет, попросит прикурить и потом скажет: «пойдемте со мной». Возможно, остановится черная машина, и водитель скажет: «Давай подвезу, дружок». Возможно, меня ударят по голове, и я очнусь на застекленном балконе особняка посреди леса. Возможно, я просто услышу голос внутри себя, он будет говорить, говорить, говорить, я буду стоять и смотреть на сменяющиеся огни светофора, а потом наступит молчание, и я отправлюсь домой на такси. Что угодно, только не то, что произошло. Полицию мыслей действительно трудно понять. «Они играют со временем и хранят чужую память», – вот что теперь я говорю о них тем, кто меня спрашивает. 7)   Сломанные цветы Теперь точно было необходимо одиноко посидеть в мягком кресле темной кофейни. Прийти в себя. Но, к сожалению, нельзя было идти туда, где я мог бы посидеть в одиночку. Я честно и старательно выполняю свою работу, поэтому подобрал испачканную сломанную герберу с асфальта и направился в торговый центр у метро Новослободская. Войдя с бокового входа, я взлетел по лестнице на третий этаж. Здесь было расположено с десяток игровых автоматов; некоторые из них имели кресла и руль, возле других нужно было стоять и держаться за джойстик. За двумя рядом стоящими автоматами с игрой «Зловещие зомби» сидели на мягких стульях и напряженно улыбались друг другу, временами отвлекаясь от интересной игры, две молодые женщины в узких, чрезвычайно тугих, даже наверняка натирающих косточку при ходьбе, сапожках. Именно их я искал. Третий автомат был свободен, и я присел на стул, отвернувшись от экрана с лупоглазой беззубой зеленой рожей. В голубых глазах и на всем румяном лице, сияющем белоснежной улыбкой, – на лице стройной высокой девушки в обтягивающей кофточке, подчеркивающей контур ее великолепной груди, было написано удовольствие. Она повела головой, откинув назад густую прядь огнисто-рыжих волос, и сказала своей изящно одетой с преобладанием голубых и ярко-зеленых тонов подруге: – Ты представляешь, он делает все, как я хочу… – сразу повернулась к экрану и стала колотить тренированным пальцем с длинным ногтем по большой красной кнопке; из пулемета на экране посыпались снопы рыжих искр, и скопившиеся полчища страшных мертвецов начали таять, превращаясь в ошметки мяса. – Получайте! Получайте, сейчас я вас! – Еще бы! Ты так многих отшила! Неудивительно, что он такой послушный, – ответила умевшая с чрезвычайным вкусом одеваться ее подруга, отвлекшаяся на секунду от игры, и с новой силой принялась насиловать джойстик. Легионы нежити падали, подкошенные выстрелами зелено-голубого лазера. – Многих… Ты тоже от меня не отстаешь, – не без удовольствия ответила рыжая красавица, поставила игру на паузу и продолжила развивать беспокоящую мысль: – Я точно знаю, что он сделает сегодня или завтра. Например, сегодня он подарит мне герберу, потому что я намекнула ему в аське… так скучно с ним, – закончила наконец выражать свою мысль привлекательная девушка и обреченно сняла игру с паузы, продолжив месить из пулемета, гранатомета и огнемета несчастных зомби. Подруга, слушавшая, слегка наклонив голову и кивая на каждое слово, теперь заговорила более фундаментально, однако, продолжая не глядя раздербанивать ходячую падаль. Делать это было очень просто: она говорила и одновременно хлопала ладонью по всем кнопкам игрового автомата. – Вы отлично смотритесь. В субботу на концерте в «Сочной мочке» он от тебя не отходил. А как он смотрел на тебя! Можно было подумать, что вы познакомились две недели назад. Подружки одновременно рассмеялись. И одновременно закончили смеяться. – Ты его зацепила, – и стильно одетая девушка улыбнулась как можно дружелюбнее. Я встал и подошел к ним ближе. Красивая рыжеволосая девушка выставила в сторону правый сапожок, подержала немного рот открытым, справляясь, по-видимому, с напряжением в нижней скуловой и большой орбитальной мышцах (то есть с непроизвольной улыбкой), и горько произнесла: – Но на самом деле… Я не дал ей договорить, вмешавшись в разговор: – Я точно знаю, что вы собирались сказать в следующий момент, это предсказуемо: «но на самом деле, ему нужен только секс, он меня не любит». Она встрепенулась и подобралась, как старая недовольная кошка, в морду которой брызнули холодной водой. Ее подруга отвернулась немного в сторону, чтобы теперь глядеть на меня искоса. Я открыл портфель, извлек сломанную оранжевую герберу и положил на клавиатуру автомата прямо перед ней. – Вы предсказательница, верно? А могли вы предсказать, что ваш мужчина второпях заденет авоську и упадет на грязный асфальт, сломав герберу? Что он разговорится с крупнокалиберным мужиком, источающим запах крепкого табака и «Тройного» одеколона, несущим в авоське портвейн и блок дешевых сигарет, что мужик выслушает его о любви и страхе, расскажет поучительную историю из своей жизни и посоветует позвонить этой девушке и сказать ей, что больше они встретиться не смогут. В сумочке рыжеволосой девушки зазвонил мобильный телефон. Звонок чрезвычайно обрадовал ее. Я отлично понимал сейчас девушку. Я тоже, порой, использую мобильный, чтобы отвязаться от неприятного знакомства. – Привет! – сладко улыбнулась она в пустоту. – Ну ты где? Я заждалась. Ко мне тут пристает какой-то ма… Она замолчала и в первый момент недовольно сжала губы, но уже через пару секунд ее рот медленно стал раскрываться, она округлила глаза и залилась краской, перестала слушать, прижала мобильный к губам и теперь испуганно и восхищенно смотрела на меня. Тем временем, «зловещие зомби» внутри игрового автомата с чавканьем съели рыжую и ее стильную подругу; надписи об этом крупными буквами светились теперь на экранах. На всех экранах. Эту надпись видели теперь и жители Нью-Йорка по плазме рекламных мониторов на улицах, и посетители рок-концерта в Сан-Паулу на огромной панели за спинами музыкантов. Видели это сотрудники ЦУП и НАСА в главных залах управления полетами, видели тысячи подводников на маленьких экранах локаторов и тысячи миллионеров, смотревших деловой телевизионный канал Bloomberg; узнали об этом и читатели ЖЖ во всех государствах мира, кроме Китая, правительство которого в то время забаннило этот сервер для всей страны; я достал мобильный и на его маленьком экране тоже обнаружил сообщение о том, что сделали зомби с двумя несчастными молодыми женщинами Мой рабочий день сегодня закончился раньше обычного. Закончился прямо сейчас. Теперь можно было отдохнуть. Оставив сломанный цветок съеденной девушке, я молча удалился. 8)   Конспирация будет излишней Последние три дня погоду лихорадило. То набегут облака и начнут поливать город мелким дождиком, больше похожим на туман, то вдруг подует северный ветер, и похолодает за ночь так, что утром деревья покроются инеем. К неожиданности, солнце припечет сквозь прозрачное небо и напомнит, что на пороге июнь месяц. А чуть позже полудня на юге над городом воздвигнется высоченная лиловая туча, и к вечеру врежет ливень с грозой. Ночью душно, жарко, а на утро небо до горизонта закрывает слякотное серое покрывало, и ты берешь с собой зонтик, однако днем остаются на небе лишь рваные белые облака, да ветер мечется нервно, каждые полчаса меняя направление… …На следующий день после общения с полицией мыслей у меня состоялся день встреч, насыщенный сверх меры, особенно в смысле городских кафе. Первым делом нужно было встретиться с великим конспиратором в неприметной кофейне с массивной дверью на углу Большой Дмитровки и Камергерского. А после этого – ехать в Фили. С великим конспиратором у нас не сложилось уже несколько встреч. Дело, возможно в том, что я ни разу не смог правильно расшифровать его намеки. Я все еще надеялся, что встреча однажды может случиться. И вот, конспиратор позвонил ранним вечером, буквально через час после того, как я вернулся домой после встречи с любительницами игры «Зловещие зомби», так что я к тому времени успел только принять душ и поужинать. – Я не могу разговаривать дольше минуты, – конспиратор заговорил быстро и четко, в своей обычной манере, – поэтому жду вас в заведении «Обе стрелки ровно вверх», напомню, это кафе, где вы однажды заснули, держа в руках глинтвейн с лепестками, прямо как принц голубой крови… – А как?.. – Вы меня узнаете, будьте в этом совершенно уверены. У нас мало времени, слушайте и не перебивайте. Запомните, я спокойно чувствую себя даже под метеоритным дождем. Я смогу дать вам чрезвычайно много важной информации о неких древних существах. Раздались короткие гудки. Конспиратор всегда общался по телефону в такой манере торопливо наговаривал, казалось бы, совершеннейший бред и без предупреждения вешал трубку. Я поудобнее уселся в глубоком кресле (я всегда выбираю квартиры, где есть хотя бы одно глубокое кресло) и закрыл глаза. Начал думать над его словами… Как называлось кафе, где я пролил глинтвейн, я помнил, поэтому догадался, что встреча должна произойти в полдень, когда обе стрелки на часах направлены вверх. Правда, в глинтвейне точно не было лепестков. Что это значит? И при чем здесь принц голубой крови? И метеориты?.. Мои размышления прервал другой звонок. – Вам кого нужно? – спросил я задумчиво. – Мне человека, от которого не так давно убежала собака, – услышал я бесконечно уставший, безнадежный и немного желчный голос; таким голосом патологический неудачник, которого послали к черту при попытке знакомства пять сотен женщин, уже совершенно спокойно говорит очередной незнакомке на улице: «ну да, я уже знаю, что ты сейчас отошьешь меня; может, помолчишь? я сам уйду». Но эту характеристику я вывел позже, а в тот момент я судорожно вскочил и крикнул: – Вы по какому номеру звоните? По первому попавшемуся, разумеется. Этот фокус я знаю. Кто вы такой? Что вы хотите от меня? – Не задавайте таких прямых вопросов! Я для вас, вероятнее всего, никто, вы даже в метро ни разу не видели меня, а если и видели, я растворился за углом и переплавился в нечто немного новое. Мне нужно от вас всего-навсего, чтобы вы послушали меня еще несколько секунд. Слушайте: больную собаку надо вовремя пристрелить. – А что будет иначе?! – выпалил я, сразу пожалел о такой поспешности, и тут же добавил: – великий конспиратор, это вы снова?! – и пожалел вдвойне. – И что же будет, если я отвечу «да», вы мне поверите? И ему бы не поверили. Поэтому, чтобы я ни ответил вам сейчас, вы не сможете решить, правда это или нет. Вы спросили что-то еще. Что? – Я? растерялся я, но он не дал мне сообразить, сказав: – А! Вы спросили, что будет иначе. Я вам расскажу, точнее, покажу… эй, эй, только не бросайте трубку, – угадал он мое желание, – я пошутил. Спокойно, все пока что хорошо… более или менее. Вы отпустили на волю больную собаку, теперь она сильнее вас, ее тяжело догнать, но вам придется это сделать. – А причем здесь вы? – Я знаю формулу решения всех проблем: «Верни все туда, где оно лежало до тебя, и оставь так лежать». Об остальном поговорим завтра. В 13-00 я жду вас посередине однопутной железной дороги сразу по выходе из метро Фили. В трубке раздались короткие гудки. Я выключил телефон, поудобнее устроился в кресле, но сосредоточенно поразмышлять уже не смог. Утром на следующий день я обнаружил, что в выбранной мной квартире нет глаженных рубашек моего размера, только мятые. Потом долго не мог найти утюг. Он оказался в полиэтиленовом пакете за унитазом. Торопливо отглаживая воротник, я слушал радио «Интерференция Москвы», мое любимое. – А теперь прогноз погоды, – объявили по радио. – В центр европейской части России пришел циклон с Атлантики. Москва сегодня окажется в области фронта-окклюзии. Ожидается преимущественно пасмурная, возможны осадки и переменная облачность, ветер южный… Стрельцы обязательно попадут сегодня под дождь. Козерогам рекомендуется быть особенно осторожными за рулем на влажном асфальте. Скорпионы могут почувствовать вялость и головную боль от перепадов давления во второй половине дня. Девам следует плотно одеться, иначе коварный весенний ветер может принести им простуду. Овны… В комнате, оставленный задыхаться под подушкой, заверещал мобильный телефон. Я аккуратно поставил утюг рядом с рубашкой и побежал пообщаться с ним. Угадал: мне звонил телефон. – Да, – сказал я телефону. – Привет, это я, ответил телефон. – Доброе утро. – Тебе звонит бизнесмен, тот самый любитель гастрономических изысков. Он нашел… интригующим и пикантным, как он выражается, оставленное тобой на автоответчике сообщение, – сказал мне телефон. – Что ж, давай, поговорим, – улыбнулся я. – Что он предлагает? – Он говорит, что будет ужинать сегодня с десяти до одиннадцати часов вечера в ресторане с трогательным названием «Невинность». Он говорит, что ты, по работе, должен знать, где находится это заведение. – Ответь ему, что я по работе знаю немало закоулков человеческих душ в городе, но не знаю всех мест. Впрочем, я посмотрю в справочнике. Это не проблема. – Он добродушно посмеивается и говорит, что, и вправду, бывают проблемы посерьезнее. – Скажи ему, что я приду в десять, и холодно попрощайся. – Хорошо, – ответил телефон. – Приятного тебе завтрака… Звонил тот самый бизнесмен, Павел Панфнутьевич, который был замешан в истории с домиком. Я чувствовал, что мне нужно с ним встретиться, поэтому оставил на автоответчике сообщение. Впрочем, я не знал, что имеено говорить, чего добиваться, поэтому сообщение ограничилось мрачной, витиеватой метафоричной угрозой, где адресат сравнивался с мелким жужжащим комаром, мечтающим напиться крови, над которым уже занесена тяжелая ладонь. Догладив и одевшись, я принялся торопливо заглатывать кофе с медовым кексом, потому что уже опаздывал. Просыпав крошки на брюки, я попытался стряхнуть их и при этом опрокинул кофе на рубашку, так что пришлось быстро переодеваться; попалась только черная футболка с круглым вырезом. Выходя, я взял с собой пять тысяч одной бумажкой. К метро пришлось бежать, чтобы успеть на встречу с великим конспиратором. Я думал, что укладываюсь в срок, но, забежав в вестибюль, увидел по часам в холле, что мои отстают на четыре минуты… что у меня есть мелочь, хотя бы четыре бумажки по десять, но ее не оказалось: карманы были пусты. Жаль, я хотел дать первому в очереди немного больше, чем стоит билет, и попросил бы купить еще один. Очередь в окошко покупки билетов была невыносима, как всегда в конце месяца; я так не хотел менять свою крупную купюру. Когда размениваешь тысячу или пять тысяч, купив даже банку газировки за пятнадцать рублей, после этого остается неприятнейшее ощущение, что денег у тебя уже не осталось, ты потерял некую целостность, синергетический эффект, и получил вместо силы горсть засаленных бумажек. Пришлось прыгнуть через турникеты. Выходя из метро, я увидел на углу перекрестка бабушку с голубыми гиацинтами. Никто не подходил к ней, только машины неслись мимо, и, возможно даже, водители просто не замечали ее. Я давно мечтал о гиацинтах, об их дурманящем аромате, но посмотрел на часы: надо было торопиться, до встречи с великим конспиратором в кафе оставалось семь минут: ровно чтобы дойти, снять в кофейне обувь, надеть красные шелковые тапочки и нырнуть сквозь полог в темный зал, выстланный ворсистыми коврами и мягкими подушками… Я так не люблю опаздывать… К тому же была бы у бабушки сдача с таких денег? У этой бабушки, которая с надеждой и пристально смотрит на меня… Я торопливо пошел в сторону кофейни. Навстречу мне, сломя голову, пробежали двое, парень с мелированными волосами и девушка в полупрозрачном топе. Судя по лицам, они были в панике. Больше всего меня удивило, что у них на ногах не было обуви, только носки. Они пулей пронеслись мимо и скрылись в метро. Я пожал плечами, припоминая, на симптомы какого наркотика это похоже, и пошел дальше. По противоположной стороне улицы пронеслась какая-то дворняжка, вскоре она исчезла из поля зрения, повернув на Камергерский переулок. Вся эта беготня насторожила меня, а появление собаки даже встревожило. Последние дни я начинал нервничать при виде любой дворняги. С тяжелым сердцем я зашел в кофейню. Скучающий гардеробщик узнал меня, расплылся в улыбке и сказал, что никого больше нет. Я на всякий случай подмигнул ему, он тоже мне весело подмигнул и крикнул в зал: «Соня, наш любимый посетитель пришел, угости его пуншем или чем он захочет за счет заведения, Рустам Сулейманович велел». Он повел себя нормально. И я расстроился: понял, что он всего лишь гардеробщик и что я вновь не встретился с великим конспиратором. Я уселся, и только лишь мне принесли пунш, как под окнами раздался вой сирен, визг тормозов, затем стук сапог по лестнице, матершина. Гардеробщик вылетел из прихожей в зал и побежал прямо на меня, но сзади на него прыгнул мощный двухметровый мужик в камуфляже, завалил на землю, заломил руки за спину, надел наручники и раза два пнул для верности сапогом по почкам. Другой мужик в милицейской форме подошел ко мне и сказал: «Мы только что задержали опасного маньяка. Вы обязаны поехать с нами и дать свидетельские показания». Давать свидетельские показания мне совершенно не хотелось, поэтому я исчез из поля видимости ментов, тихонько вышел из кофейни и направился к метро. Я был поражен до глубины души. Гардеробщик, которого я знаю уже два года, который всегда вежливо встречает меня и почтительно прощается, оказался маньяком! Мне надо было прийти в себя после такой новости, развеяться. Времени до следующей встречи было достаточно, и я решил подойти к старушке, торгующей гиацинтами, купить букетик, перекинуться парой слов… или купить больше, целую корзину, если у нее не хватит сдачи; постоять, неторопливо побеседовать… Но старушка исчезла. И конечно же в пыльном воздухе не осталось и намека на запах гиацинтов. Я зашел в магазинчик чая наискосок от того перекрестка и спросил продавщицу, девушку лет двадцати трех с правильным, красивым личиком и суровым взглядом: – Вы видели – вон там стояла старушка и продавала цветы. Куда она ушла? Кроме нас, никого не было в магазинчике. – Вы не похожи на человека, опаздывающего на свидание, – ответила она и флегматично, оценивающим взглядом посмотрела на мою черную футболку и лохматую голову (утром я забыл расчесаться). – Купите у нас чай. Зеленый; может, он сможет вам чем-то помочь, – и лениво изобразила на лице ухмылку. – Ответьте мне про старушку. – Это неудачный способ знакомства со мной, уверяю вас, господин старичок, – обидно было это услышать; для нее, видимо, я выглядел стариком; каждый простой горожанин воспринимает меня по-своему. – Никакая даже распоследняя бабуля, если она в своем уме, не станет торговать цветами на том углу. Посмотрите, там строительные работы, а навес не поставили. Видите штукатурку на асфальте?.. Да что вы молчите… эй, вы в обморок не падайте, ладно? Только теперь я сообразил! Метеоритный дождь… падающая штукатурка… глинтвейн с лепестками… букеты гиацинтов… принц голубой крови… голубые цветы! Со временем, возможно, я смогу понимать намеки великого конспиратора лучше, и мы встретимся… У меня еще оставалось время, довольно крупный кусок, поэтому я решился разменять все-таки свою пятитысячную купюру: купил двести граммов земляничного ройбуша и пятьдесят граммов «императорских грибов». Уже взявшись за ручку стеклянной двери, я оглянулся и спросил продавщицу: – Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, вы хотите, чтобы мужчина пришел к вам на свидание, опоздав на двадцать минут, пришел в испачканных джинсах и со сломанной герберой в руках. – Да? Интересно было бы узнать, почему вы так думаете? – спросила она безучастно и, повернувшись к полкам с чаем, принялась тщательно выравнивать жестяные коробки. – Нет, нет, я так, сказал глупость; просто вспомнил один случай недавний, – и я открыл уже дверь, чтобы уйти. – Подождите, – попросила она, заторопилась вдоль прилавка поближе ко мне, случайно опрокинула коробку с «императорскими грибами», и сквозь шорох прыгающих по мрамору чайных головок я услышал торопливую просьбу: – подождите, пожалуйста! Скажите мне – он что, не пришел? побоялся, что будет выглядеть глупо грязный и со сломанным цветком? – Успокойтесь, пожалуйста. Она его не любила, и он это понял. – Подождите еще, не уходите, я хочу поговорить с вами. Для меня это очень важно, пожалуйста! Скажите, а что произошло с герберой? Вы подняли ее с асфальта, и теперь она ваша? – Нет, я не сушу цветы. Я мог бы засушить сломанную герберу и поменять засушенную на другую, свежую и совсем еще не сломленную… Но я не завял и не делаю так. Мой взгляд поэтому не бывает пустым, а улыбка у меня с морщинками в уголках глаз. – А что же произошло со сломанной герберой тогда? – удивилась она. – Я отдал цветок той девушке, для которой он предназначался, и, возможно, развеял часть ее иллюзий о том, кого и когда можно утрамбовать в квадратную коробку с герметичной крышкой. Она теперь даже, может быть, сообразит: кто выглядит вначале холодным и грубым, на самом деле оказывается горячим идеалистом. Счастливо! Я пошел к метро, оставив разгорячившуюся продавщицу подбирать с пола головки «императорских грибов». В десяти шагах не доходя метро молодой парень играл на губной гармошке. До встречи с незнакомцем на Фили оставалось полчаса; не так много, но достаточно. Я остановился послушать и стал размышлять о чае: вечером я буду наслаждаться ароматным ройбушем; он, конечно, не самый лучший, но довольно приличный; более тонких оттенков запаха и вкуса я все равно не почувствую… Постояв минут пять, я бросил на рюкзак парня полста; его игра не идеальна, однако вполне хороша, я не такой большой ценитель музыки, чтобы заметить его ошибки. В метро уже не было очереди на покупку билетов. Не рискуя потерять время, я достал бумажник и отдал в окошко пятьсот двадцать рублей, купив себе шестьдесят поездок. 9)   Горстка рыбьих костей Подъезжая к Фили, я посмотрел на часы и понял, что успеваю на пределе, даже возможно, опаздываю на пару минут. Странно, вроде бы целых пятьдесят минут оставалось, когда я покинул кофейню. Я открыл бумажник, там было четыре тысячи и мишура; я потрогал мишуру, стал припоминать, сколько стоил чай. Что-то было не так… Ах, да! Парень с губной гармошкой… Он еще покраснел, потому что я стоял напротив него и смотрел в его глаза, слушая мелодию. Долго стоял, слишком долго, вот он и покраснел под гнетом внимания… На полотне стоял невысокий худой мужчина в сером летнем плаще и смотрел куда-то вдоль путей. Подойдя к нему, я понял, что он смотрит на медленно ползущий в нашу сторону путеизмеритель. Незнакомец, казалось, был так увлечен, что не замечал меня. Не оборачиваясь, он сказал тускло: – Если бы вы опоздали еще на одну минуту, меня бы сбил поезд. – Вы… могли бы отойти в сторону… наверное, – ответил я растерянно. – Я пунктуальный человек. Встреча должна состояться там, где назначена. И я должен быть на месте встречи в установленное время. – По-моему, пунктуальность не стоит жизни. – А по-вашему, жизнь многого стоит? – вяло ответил он после паузы. – Может быть, мы все-таки уйдем с путей? – сказал я; его манера меня раздражала. – Конечно, уйдем, – ответил он и сделал два шага в сторону, – мы уйдем со многих путей , это я говорю вам как профессионал; мы всю оставшуюся жизнь только и будем заниматься тем, что уходить с различных путей. – Я хочу есть, – ответил я, встав рядом с ним, – пойдемте в кофейню, я съем сандвич. Я толком не позавтракал. – Что вы говорите? – прокричал он сквозь грохот и скрежет поезда; я сделал еще пару шагов назад, подальше от полотна, чтобы какой-нибудь вылетевший из-под стальных колес камень не пробил мне череп. – Я хочу пойти в кофейню и съесть сандвич. – Можете хотеть, а причем здесь я? – Пойдемте сейчас перекусим. И заодно можем обсудить наши дела. – Наши дела мы обсудим в моем фургоне, он припаркован вон там, – он показал пальцем вперед, на ту часть улицы, которую закрывал от нас поезд. Как только поезд проехал, он опустил руку, – а потом вы можете пойти в кофейню. – Не уверен, что эта идея мне нравится… протянул я; человек в сером не вызывал у меня доверия; мне представилось, как я захожу в его фургон, а притаившаяся там больная собака бьет меня гаечным ключом по затылку. – Что ж, пойдемте сначала посидим в кофейне и поговорим о пустяках, – неожиданно легко согласился он, – а потом вернемся в мой фургон. Время у нас есть. В зале было немного посетителей, можно было уединенно сесть в углу, однако мой спутник предпочел круглый стеклянный столик рядом с большой студенческой компанией. Прежде чем заказать себе два сандвича с ветчиной и самый крепкий кофе без сахара и сливок, я вежливо поинтересовался: – Вы что-нибудь будете заказывать? – Да, спасибо. Благодарю за угощение. То же, что и вы, ответил он спокойно и открыто, с насмешкой, посмотрел на меня… курносый, со складками в уголках губ и с голубыми глазами. – Да, конечно, – улыбнулся я, – пожалуйста, четыре сандвича с ветчиной и два крепких… обратился я к официанту, но вдруг увидел – напротив меня сидело… Мне в голову ударила кровь, перехватило дыхание! В следующую секунду я обнаружил, что стою, уперев руки в столик, и не отрываю взгляда от… – Что-то случилось? – поинтересовался мой собеседник, не изменяя выражения лица. – Что вы на меня так смотрите? Мне стало стыдно за глупую выходку. «Чертов домик уже довел меня до галлюцинаций», подумал я. Но все-таки я решил кое-что проверить и сказал: – Простите, просто правую коленку свело судорогой. – Коленку? Ну да, и такое тоже бывает… долгая пауза, внимательный взгляд. С коленками, – и легкая улыбка; значит, он в курсе истории с домиком; интересные дела… – Послушайте… – начал было я, но не смог сообразить, что я хочу сказать. Я почувствовал, что уже не хочу есть, и перевел взгляд на безразлично глядевшего в сторону и немного сутулившегося официанта: – Итак, четыре сандвича и два крепких кофе без сахара и сливок. Все. Официант молча кивнул и ушел. Я попытался направить разговор в нормальную колею: – Давайте все-таки представимся друг другу. – Да, конечно, – безразлично ответил он, не отводя от меня взгляда ясных голубых глаз. – Меня… – я запнулся, – я… в смысле… – Вот и я тоже, – усмехнулся он. – Теперь, наверное, нужно обменяться визитками, да? – Нет, – раздраженно ответил я и добавил спокойнее, чтобы как-то замять неудобную ситуацию: – думаю, это будет лишним. – И поэ… Я не расслышал, что он говорил: раздался очень громкий смех из-за соседнего столика. Студенты радовались чему-то. – Что вы сказали? – Это неважно. Вы, кажется, хотели послушать разговоры студентов, – он еле заметно повел головой в сторону шумной компании. – Да, – соврал я, чтобы хоть ненадолго уйти от тягостного общения с этим человеком, не снимающим серого плаща даже в кафе. – Послушайте, послушайте. Я покурю пока, – он извлек из глубин плаща трубку и табакерку… – Вам хорошо слышно? – Слышно?.. Вы о чем… а! да, хорошо… стало. Я вдруг понял, что студенты говорят громче, и теперь можно четко различать фразы: – Кого бы еще позвать? – Да и так нормально сидим, вон Кирюха откалывает ого-го, да, Кирюх?! Кирюха громко захохотал. Кажется, именно он производил основную часть шума в компании. – Можно Федула позвать. – И Серого. Студенты замолчали: доставали мобильные телефоны. Когда у всех в руках уже были мобильные, последний нагнулся и стал рыскать в сумке, стоящей под столом. Тогда я разглядел, что на столе у студентов стоит большой кофейник и несколько порций мороженого. Разноцветного. Две девочки на дальнем конце стола, одна в зеленой кофточке, а другая в фиолетовом балахоне, положили мобильные телефоны рядом с кофейником, и остальные в компании тоже убрали аппараты. Студент, рыскавший в сумке под столом, достал мобильный и положил его на стол, тоже рядом с кофейником. На него как-то странно посмотрел сосед напротив, заставив этим взглядом заговорить: – А помните, как Серый у Федула на дне нажрался и кричал потом из туалета, чтобы его отпустили! Девушка в зеленой кофточке засмеялась, девушка в фиолетовом посмотрела на нее удивленно и тоже засмеялась. Шутник тоже засмеялся, потом засмеялись еще двое и еще один. Сосед шутника напротив, странно посмотревший на него, тоже улыбнулся. Посидел так с улыбкой, а потом сказал: – Да. Его вывод подтвердила девушка в фиолетовом: – Прикольно было. Через пару секунд еще один студент сказал: – Ага. И сосед дополнил его: – Было прикольно. Все замолчали. Кто-то стал наливать себе кофе. Последний из говоривших сменил тему разговора: – Препод по экономике такой осёл, я просто в шоке. – Точно. – Он меня замучил. – Тот еще перец, да! Девушка в зеленой кофточке потянулась к мобильному телефону. Все посмотрели на нее. – Ну что, приедут? – Сергей сегодня с девушкой, тоном отличницы, отвечающей у доски, сказала она. а Федор подъедет вечером на Чистые, и стукнула пару раз длинными ногтями по столику. – Понятно, – последовал кислый ответ. Девушка в зеленом улыбнулась и посмотрела на всех, улыбнулась еще шире, потом улыбнулась еще немного шире и сказала: – Скоро сессия. Что делать – прямо даже не знаю. – Да уж, сессия. Выгонят меня, – развел руками громкий Кирюха, по-детски радостно улыбаясь. – Не говори глупости, никого не выгонят, – успокоила его девушка в зеленом. – И тебя, значит, не выгонят… – присоединилась девушка в фиолетовом. Это заключение споров не вызвало. После паузы девушка в фиолетовом сказала: – Видела я сережину девушку. Ну ничего особенного. Лучше бы с нами посидел, интересно бы время провел, пообщались бы. – Да все ее видели, девушку. Не ты одна, – ответил ей парень, любивший странно смотреть на приятелей и приятельниц, и странно посмотрел на нее. – Да, да, – быстро согласилась девушка в фиолетовом. – Я к тому, кого бы еще позвать? Все студенты вдруг замолчали. Они доставали мобильные телефоны. – Что? Увлекательно? – спросил меня человек в сером плаще и выпустил густой клуб дыма… когда дым начал рассеиваться, я заметил, что столик за его спиной заняли трое полных мужчин лет сорока пяти в повседневных деловых костюмах. – Нет, скорее отвлекательно. Мешает сосредоточиться, – ответил я и понял, что радуюсь возвращению к беседе с ним после погружения в мир студенчества, погружения в самые счастливые, насыщенные, интересные годы жизни, когда столько невероятного общения вокруг! Да, я радовался возвращению к беседе со странным человеком в сером плаще. – На чем же это мешает вам сосредоточиться? На остывшем кофе и сандвичах? – и в этот момент я увидел, что чашка и тарелка перед ним пусты. – Зачем вы сели рядом с этой шумной компанией, ведь мы могли устроиться в углу? – проигнорировал я вопрос. – Я их просто не заметил. – Как можно не заметить их. Посмотрите, как их много. И шумят они прилично. Они, кажется, не умеют говорить тихо. – Машины тоже не умеют ездить тихо, однако вы мало внимания обращаете на них, когда гуляете по городу. Вы много ходите по городу в любое время года. Смотрите, воробьев на тротуарах, ветках и козырьках палаток очень много. Всегда. И все они одинаковые. И вы их не замечаете. Почему же вы замечаете… это явление природы?.. Я собирался с мыслями, чтобы ответить ему, но он после паузы продолжил говорить, и презрения ко мне я уже не слышал в его голосе: – У меня даже есть подозрение, что это явление, где бы вы ни встретили его: в кинотеатре, за городом на пикнике, в кафе, в ночном клубе «Пристанище красного мотыля» или на скамейке в уютном дубовом парке посреди города с пивом и сухариками, – где бы вы ни встретили это явление, вы имеете дело не с уникальными, притом безмерно схожими единицами, а с проекциями единой сущности. Эту сущность можно было бы назвать богом юности или покровителем студентов. Какое название вам больше нравится? – Ни одно, – отомстил я. – Лучше назвать его… коровьим выменем, – я порядочно удивился тому, что сорвалось у меня с языка. Человек в сером плаще подавился дымом и закашлялся. Я, было, взялся расправляться с кофе и сандвичами, но за клубами дыма вдруг увидел что-то странное, заставившее меня снова отложить еду. Те трое мужчин… что-то произошло с ними. Только что они были не в такой дорогой одежде, не были такими толстыми и выглядели моложе лет на десять. К ним подошел сутулый официант и что-то коротко сказал. – Интересно послушать? – бесцветным голосом спросил мой собеседник, внимательно изучая свою трубку. – Пожалуй, – не стал скрывать я. – Тогда возьмите себя левой рукой за левое ухо и потяните мочку в сторону. Я пришел в немую ярость… – Не смотрите на меня так, я не шучу. Вот увидите. На меня напала сонливость и апатия. Ничего не хотелось. Весь шум кофейни как бы отодвинулся вдаль… Дунул прохладный ветерок. Я вздрогнул и схватил себя за плечи… Нет, одеяла на мне не было. Я взялся за мочку уха и потянул в сторону, потянул еще и еще. Ухо вытягивалось, я почувствовал, как мочка в моих пальцах становится толще… продолжал тянуть. – Все, все, хватит, – сказал мой собеседник. – Вполне достаточно. Я ощупал свое ухо ладонью. Оно было размером, по крайней мере, с большой лист лопуха. – Вы знаете наши условия, господа? – услышал я трескучий голос. Это говорил сутулый официант. – Блюда оплачиваются, как только я ставлю их на стол, а не в конце. Услуги также. – Да, мы знаем, – нетерпеливо ответил мужчина в голубом костюме, белой рубашке и красном клетчатом галстуке. И мы готовы сделать заказ. Да, господа? – он посмотрел по очереди на своих товарищей поверх прямоугольных очков. – Да, мы готовы, – подтвердили в один голос они. Один из них, в коричневом костюме, кремовой рубашке в легкую косую полоску и монотонном густо-оранжевом галстуке, поставил на стол большой кожаный портфель. – Я внимательно слушаю вас, господа, – сказал официант и раскрыл блокнот. – Мне принесите, пожалуйста, заплесневевший обветренный кусочек баклажана, – сделал заказ мужчина в голубом костюме. – Мне горсть рыбьих костей, – попросил мужчина в коричневом костюме. – Каких, – нашел нужным уточнить официант? – Слегка обглоданных, трехдневной давности. Третий мужчина, в сером полосатом костюме, светло-фиолетовой рубашке и полосатом же галстуке оттенков синего цвета, задумчиво посмотрел на официанта, сощурив глаза, и сказал после долгой паузы: – Мне, пожалуйста, еле теплой воды с накипью в хрустальном бокале, триста тридцать два миллилитра. …тонкий дымок поднимался из трубки моего собеседника… Официант вернулся удивительно быстро и принес на идеально чистых фарфоровых тарелках в точности заказанное. Мужчина в голубом костюме достал из внутренних карманов пиджака по очереди три больших тускло-зеленых пачки и положил на поднос официанта. Мужчина в коричневом расстегнул портфель, выложил на поднос две значительно более толстых пачки и кивнул мужчине в сером костюме. После этого он сказал: – У меня к вам еще просьба. Почешите, пожалуйста, мой подбородок. – Я не хочу больше этого слышать, – сказал я моему собеседнику. – И я не хочу ходить с этим огромным ухом. Даже если его никто не будет замечать. Тот выпустил из ноздрей дым и сказал: – Тогда просто ударьте по уху щелчком пальца, желательно побольнее. Я послушался его. Ухо зашевелилось, вздрогнуло пару раз и отделилось от меня. Оно стало быстро складываться пополам и распрямляться и, таким образом хлопая, висеть в воздухе. Повисев так с полминуты, оно полетело, порхая неторопливо, к столику троих полных мужчин. Тем временем официант слегка почесал подбородок мужчины в коричневом костюме и взялся за поднос. Мужчина что-то сказал ему с недовольным выражением лица, на что официант безразлично пошевелил губами. Лицо мужчины исказилось гневом, он оскалил зубы… Официант еле притронулся кончиками пальцев к его подбородку снова. После этого мужчина достал из чемодана целый брикет зеленых бумажек и неохотно положил на поднос. Во время этой сцены ухо подлетело слишком близко к столику, и мужчина в голубом костюме ударил его вилкой. Ухо упало на стол. Мужчина в голубом костюме что-то сказал мужчине в коричневом костюме. Тот открыл чемодан, показал содержимое и развел руками. Мужчина в голубом костюме обратился к мужчине в сером костюме. Тот виновато потупил глаза. Мужчина в голубом костюме ощупал все свои карманы и глубоко задумался. После этого он со скорбным выражением лица взял окровавленное ухо и положил на поднос официанта поверх пачек и брикетов. Лицо официанта на секунду просияло радостью и в следующий миг снова стало безразличным. На лицах двух других мужчин теперь можно было прочитать возмущение: они что-то быстро, наперебой говорили мужчине в голубом костюме. – Да, – сказал мой собеседник, и я непроизвольно вздрогнул. – такая необходимость существует. Он глубоко затянулся, подержал дым и выпустил большое облачко, загородившее для меня его лицо и столик троих полных пожилых мужчин. Дым постепенно рассеивался, и сквозь его остатки угадывались очертания того странного столика. Сутулого официанта уже не было, не было и подноса. И не было большого портфеля. За столом сидели трое полноватых мужчин в повседневных деловых костюмах, лет сорока или сорока пяти, но точно не старше. На столе перед ними стоял графин с соком, прозрачный большой чайник зеленого чая, сандвичи; дымилась тарелка супа. – Если бы на все и везде цена была обоснованной, – продолжил он свою мысль, – и лишь немного более высокой, чем диктует необходимость, человечество не смогло бы существовать. Психике человека нужен канал, чтобы выводить вовне порабощающие образы, страшные мечты и сладостные, но грязные фантазии. Эти вещи требуют разрядки. Также и в обществе – бессмысленные пристрастия, странности, желание вспыхнуть и быстро сгореть, желание нанести вред самому себе и своему положению в обществе – должны получать разрядку. – Я, признаться, вас не понимаю, – ответил я. На самом деле я слушал невнимательно, я был занят тем, что ощупывал и мял со всех сторон свое ухо. – Вы же знакомы с играми, вы должны понимать. Представьте, что вы предприниматель, и ваша дама так мечтает о великолепной, но очень дорогой машине. И вот вы работаете по четырнадцать часов семь дней в неделю, придумываете новые схемы развития бизнеса… короче, выкладываетесь на сто процентов. Скоро или, возможно, не очень скоро у вас на руках появляются нужные деньги, очень приличные деньги, и вы делаете женщине подарок ее мечты. Как вы почувствуете себя, если за день до покупки узнаете, что эту великолепную машину теперь можно купить по цене пакета чипсов? – Мой мир будет разрушен до основания. – Вам не привыкать. – Я сейчас ответил на ваш вопрос. – А я просто сказал фразу, – грустно улыбнулся собеседник, – нам пора бы идти обсудить мое предложение. – Да, пожалуй. Но сначала я доем, с вашего позволения, и выпью вина. Вы хотите вина? мне чрезвычайно не хотелось идти к его фургону. – Да, – ответил он. Я люблю хорошее вино. Вино принесли как раз, когда я справился с сандвичами и остывшим кофе. Мой собеседник еще только поднял бокал и начал нюхать вино, а я уже выпил все залпом. – Мы столько времени здесь сидели, куда же так торопиться теперь? – поинтересовался мой собеседник. – Торопиться или медлить – это понятия, не связанные с тем, как быстро и какими глотками я пью вино, – ответил я, – они определяются количеством заказанных бокалов. Я посмотрел на часы. Было уже три часа дня. Я пожалел о том, что согласился угостить этого человека, и пожалел о том, что заказал вино. – Что ж, я кажется вас понимаю. Прошу у вас прощения, что отнял у вас так много времени. Вы могли бы утолить голод значительно быстрее, – он говорил и медленно наклонял бокал. – Тут многое сказалось: и шумная компания студентов, и трое полных мужчин, и моя назойливая трубка, – густое вино из его бокала полилось рубиновой струйкой на скатерть. – Видимо, табачный дым вызвал у вас такую сильную жажду, что вам захотелось вина. Я прошу у вас прощения за потраченное время. С этими словами он перевернул бокал, и по всей скатерти расплылось красное пятно. – Официант, – закричал я и ладонью стукнул по столу. Время шло… Когда официант принес счет, и я потянулся к своему бумажнику, собеседник мой проявил удивительную скорость реакции. В воздухе мелькнули две голубые бумажки, и в следующую секунду папка с счетом оказалась в руках официанта. – До свидания, – сказал мой собеседник и сразу обратился ко мне. – Все, уходим, пойдемте поговорим о деле. – И переведите свои часы на один час назад: они у вас чудовищно спешат, – прибавил он, когда мы выходили из кофейни. 10)                     Одна единственная пуля Мы оба молчали, пока не дошли до «фургона». Я колебался: заходить в фургон или вежливо попрощаться и уйти? Но когда я увидел, что фургон «Газель» вишневого цвета, я вспомнил рассказ Димы и понял, что мой новый незнакомец может знать о домике и судьбе моего предшественника очень много. Решение было принято: я оставался. Он открыл заднюю дверь и пригласил меня жестом внутрь. Здесь вдоль стен стояли большие ящики из полированного дерева, на них лежали футляры, обитые зеленым и черным бархатом. Был здесь и несгораемый сейф. Мой незнакомец торопливо закрыл дверь изнутри на ключ, включил свет. Стало ярко, как в химической лаборатории. Газовые трубки слепили глаза. – Итак, парадигматик. Я – торговец оружием. Мне есть, что предложить вам, – сказал он энергично. И следа не осталось от его холодного презрения и безнадежной иронии. Как же сильно порой на человека влияет родная территория, где он делает свое дело. – Очень интересно. Зачем же мне оружие? Чтобы застрелить жалкую дворняжку, мыкающуюся по станциям метро я правильно понял из нашего телефонного разговора?.. Было бы лучше сначала найти ее. – Вы обязательно ее найдете. Будьте в этом уверены. – А какие у меня есть основания вам верить? – Никаких. Мы помолчали. – Почему вы думаете, что я не могу справиться с собакой без вашего оружия? Это же всего лишь трясущаяся голодная дворняжка! – Что ж, если вы так самоуверенны, я могу предложить вам этот замечательный пистолет марки «Осторожность». Он раскрыл передо мной небольшой футляр, и в белом свете трубок приятно заблестела черненая сталь. – Постойте, – как можно тверже сказал я, – прежде чем впаривать мне ваш товар, ответьте на простой вопрос: что такое эта собака? почему я не смогу поймать ее и придушить голыми руками? – что-то было не так, я чувствовал; мелькнула мысль: «я точно вошел в дверь автомобиля ?» – Хорошо. Смотрите, маленькие дети играют в «колдунчики». Вы, наверное, знаете? И бывает, когда кого-то догоняют, он может пять раз за игру (по крайней мере, мы так играли) присесть, скрестить руки и сказать: «Я в домике». – В домике?! – я схватил пистолет, взвел курок и прижал ко лбу торговца оружием. В тишине я слышал только ровный мощный стук своего сердца и… и звуки автомобилей за стеной фургона, – что вы знаете обо мне и моем до… что вы знаете? что за намеки? – Спокойнее, – очень медленно и размеренно, тихим голосом произнес торговец. – Пистолет заряжен, так что спокойнее. Слушайте внимательно, я просто привел пример того, что убегающий в какой-то момент, к неожиданности преследователя, может стать неуязвимым. Собака в этой игре убегающий. Вы, впрочем, тоже, но бежите не от собаки. Поэтому вам нужно мое оружие. – Хорошо, – сказал я, но не опускал пистолет; меня начала одолевать дрожь; она пошла от коленок и дальше по всему телу; и вот, меня уже колотило всего, и рука, державшая пистолет, ходила из стороны в сторону. – Теперь отодвинь палец от курка хотя бы на сантиметр. У тебя трясутся пальцы. Отодвинь палец, – напряженно сказал он, я послушался. – Хорошо. Еще несколько секунд, и мое тело, скорее всего, лежало бы на полу у твоих ног, а я как личность уже не существовал бы, – нашел нужным пояснить он. – Ты не веришь в бессмертие души? – сказал я, опустив пистолет и тоже переходя на ты. – Уместный вопрос, – ехидная интонация стала возвращаться к торговцу. – Именно об этом я мечтал сейчас поговорить… Впрочем, если ты задаешь такие вопросы, – его ехидство мгновенно сменилось профессиональным энтузиазмом, – я знаю, что может помочь тебе справиться с твоей собакой. Смотри, – он достал из ящика что-то черное цилиндрической формы. Перед тобой тротиловое взрывное устройство «Вера в бога», – он потянул шнур, и нечто развернулось в пояс из связанных стержней. – И что с ним делать? – спросил я. – Обвязываешь вокруг талии, сближаешься с объектом и нажимаешь кнопку. – Это не для меня, – твердо сказал я; мое лицо на мгновение свело судорогой. – А как же бессмертная душа? Неуязвимая, нерасчленимая, неугасимая, необъяснимая? Дай бренной материи трансформироваться в любом направлении! – Еще раз повторяю. Это не для меня, – громко сказал я и начал медленно поднимать пистолет. – Хорошо, хорошо, только, пожалуйста, спокойнее. Тогда, может быть, огнемет «Атеист» будет идеальным оружием для тебя? Смотри. Он снял пару футляров с большого ящика красного дерева в углу, откинул крышку и достал оттуда трубу длиной около метра. – Смотри, эта штука одноразового действия, она выбрасывает зажигательную гранату на расстояние до километра, при разрыве гранаты образуется облако мелкодисперсного горючего вещества, которое в течение двух секунд детонирует и мгновенно выжигает объем до восьмидесяти кубических метров, создавая температуру около девятисот градусов Цельсия. – Нет, не подойдет, – сказал я. – Мы все-таки в гор… – Так он в городских условиях особенно эффективен, – перебил меня торговец, и его глаза расширились и смотрели на меня теперь неподвижно, приобретя фанатичное выражение… Он предложил мне огромное изобилие оружия в течение следующих полутора часов. Например, дробовики «Безразличие», «Бестолковость», «Бессовестность» и «Безнадежность» – Чем они отличаются, – поинтересовался я. – У «Безнадежности» самая большая отдача; не все на ногах устоят; но эффективность тоже будь здоров. Великолепная кучность, большая дальность, плюс, к ней можно взять специальный патрон со стальной картечью, – в тот момент я не обратил внимания на такую речевую странность торговца; он продолжал перечислять: – «Бессовестность» откровенно слабая, но и стреляет негромко. Кучность никуда не годится, зато вблизи тяжело промазать… А «Безразличие»… Предлагал он и пистолеты-пулеметы: «Болтун», «Бизнесмен» и «Суета». Полуавтоматический карабин «Циник», скорострельный автомат «Слава», снайперскую винтовку «Целеустремленность» и миномет «Успешный человек». – Наверное, это все подошло бы обычному человеку с обычными неприятностями, – подвел итог я. – Он выбрал бы любой и спокойно пользовался им до конца дней своих. Но вы же знаете – я очень отклоняюсь, я непохож почти ни на кого. – Да, это проблема, – ответил он. – И я знаю, что поможет вам справиться с вашей собакой, раз вы рассуждаете таким образом. Крупнокалиберный пулемет «Норма». Примитивный по своему устройству, так что почти никогда не дает сбоев. Одна забота о нем – почаще угощайте его спиртом: заливайте в ствол, протирайте спусковой механизм и прицел, – и все будет замечательно. Огромная стартовая скорость пули, высочайший коэффициент прямолинейности траектории полета. Лишь движение прямо, и никаких отклонений. Великолепная кучность. Редкая пуля отойдет хотя бы немного в сторону от заданного курса. Все предсказуемо. Конечно, эта штуковина не позволит вам запредельных вещей, вроде поражения закрытых огневых точек, уничтожения бронетехники или подрыва зданий, но она обеспечит надежный средний результат… Кроме того, – спохватился торговец оружием, – у «Нормы» есть отличное свойство: при стрельбе в закрытых помещениях, если вы, например, попадете по потолочной бетонной балке, отделяющей вас от ваших соседей сверху, рикошета не будет. У пули просто затупляется морда, и она остается навечно впечатавшейся в потолок, стену или другое перекрытие. Покупайте! Я задумался и очень долго молчал. Норма. Это было заманчивое предложение. Этого мне, кажется, не хватало. Давно не хватало. Всегда не хватало. «Почти никогда не дает сбоев», «Все предсказуемо», «Затупляется морда»… – Не знаю… наверное… да, я беру, – протараторил я неожиданно для себя самого. – И пять пулеметных лент, для начала. – Этого, извините, не получится. – Как это, почему это?! – я не верил своим ушам. Я уже мысленно держал «Норму» в руках, расхаживал с ней по городу и спал с ней в обнимку, а мне вдруг сказали «нет». – Дело в том, что все мои стволы с самого начала заряжены, готовы к стрельбе. Каждый заряжен одним патроном. – Хорошо, хорошо. Это ваши странности. Но почему вы не можете мне дополнительно продать пулеметные ленты? – Я не торговец боеприпасами. Я торговец оружием. – Тогда наведите меня на людей, которые торгуют боеприпасами. – Мое оружие уникально. К нему вы не найдете боеприпасов. Я пришел в ярость. Швырнул пистолет «Осторожность» на пол, схватил торговца за воротник и, притянув к себе, закричал: – Кому нужны дурацкие стволы, из которых нельзя стрелять?! – Из них можно стрелять. Из каждого один раз. – И мне что – теперь покупать сто стволов, чтобы сделать сто выстрелов?! – не унимался я. – Что вы! Нет! Одного выстрела будет вполне достаточно. Я отпустил его и ошарашено глядел в стену за его плечом. – В кого же мне стрелять из вашего оружия? – наконец произнес я свой вопрос. – Хм… понимаете… – торговец оружием осекся и замолчал, уставившись в пол. – Нет, нет! Какое сумасшествие! Мне вовсе не нужен ваш товар. Что я здесь делаю? Предлагайте такое слабым людям – не мне! – Что ж, вы правы, – сразу же охотно согласился он. – Это, видимо, не для вас. И я этому рад, признаюсь. Вы мне нравитесь таким, какой вы есть. Я уважаю ваше решение… Могу вам подарить молоток. – Что?.. Нет, нет… погодите… постойте… просто… вы, кажется, сумасшедший. Вам это не приходило в голову, торговец? Ну какой, к черту, молоток?! – Молоток. Обычный молоток, – пробубнил он оправдательным тоном и достал из-под полы своего серого плаща простой железный молоток с щелью для выковыривания гвоздей на одном конце и квадратной ударной частью на другом. – И… и что я буду делать с молотком? строить домик? – на этот раз от сарказма не удержался я. – Это оружие, но без патронов. Раз уж собака выпущена, а стрелять из моего оружия вы не хотите, мне остается подарить вам молоток. Он поможет в некоторых случаях не думать слишком уж много и принимать простые решения. Навык принятия простых решений может вам пригодиться в тех ваших приключениях, которые ожидают вас в ближайшее время, когда он говорил эту свою длинную фразу, стал очень похож на персонажа из ролевой компьютерной игры, который произносит прописанный в сюжете монолог, отправляя героя на поиски сундука с сокровищами. – Простые решения? Хорошо, я приму простое решение. Давайте сюда ваш молоток, открывайте дверь и проваливайте из моей жизни навсегда! – раздраженно сказал я и добавил чуть спокойнее. – Да, и дайте мне пакет, чтобы меня на улице не остановила милиция за ваш дурацкий молоток. Прощайте. Я со злостью захлопнул дверцу и торопливо пошел по улице. Я слышал, как сзади хлопнула дверца, потом еще раз и еще, завелся мотор; через полминуты «Газель» проехала мимо меня и затерялась в потоке машин. «Так он сразу тебе все и сказал», зло подумал я и пнул пивную бутылку. Было очевидно, что у торговца оружием свой интерес во всей этой истории, но какой?.. Осталось провести две запланированные на сегодня встречи. Обе должны были затянуться надолго. Зайдя в метро, я сверил часы. И вправду, мои часы в кафе заспешили на целый час. Так что сейчас было только четыре. 11)                     Проблемы трансляции Следующая моя встреча – встреча с танцором – была назначена только на шесть часов вечера. Купив себе «лакомку», я неторопливо прогуливался вокруг метро и постоянно следил за собой, чтобы не заглотить мороженное в три приема. Я достиг в этом больших успехов: окончательно расправился с «лакомкой», когда она уже начинала таять. Прежде чем сесть в метро, я зашел в «Бессвязный бред» и положил двести рублей на телефон. Теперь мишуры в бумажнике почти совсем не осталось. Было двадцать минут пятого. Я решил поехать в торговый центр «А. Европецкий» на Киевской. Предстояло расправиться с более крупными купюрами обзавестись тряпичной сумкой через плечо, какие носят обычно тинэйджеры и не любят люди того возраста, на который я себя ощущаю: лет тридцати пяти сорока. Купить сумку я собирался давно, только руки не доходили. Теперь было самое время, ведь с полиэтиленовым пакетом, в котором лежал молоток, я чувствовал себя довольно глупо. Купив сумку за девятьсот семьдесят, я в магазинчике напротив приобрел за тысячу четыреста девяносто светло-синюю ветровку. Дело в том, что на улице было достаточно прохладно, на открытых проспектах, не защищенных от ветра, в футболке становилось зябко, а к вечеру вообще мог пойти дождь. Снова заходя в метро, я убедился, что времени у меня все еще в излишке: было без пяти пять. По привычке слегка прикоснувшись к карману джинс, я проверил, на месте ли бумажник, и решил сначала отправиться на Тверскую, чтобы зайти в книжный магазин. Одно из моих любимых занятий в свободное время – гулять по книжным магазинам. Не для того, чтобы выбирать книги, листать их, разглядывать иллюстрации. Я люблю впитывать в себя особенную атмосферу печатного конвейера, которая царит в книжных магазинах. Заглядывать в лица людей, совершающих покупки, наблюдать, как они переворачивают книгу и читают, что написано у нее на задней обложке, ставят обратно или кладут в корзинку. Если долго наблюдать, можно обнаружить интересных типов. Они достигли большого мастерства в своем деле, поэтому даже служба безопасности не замечает их проделок. Они украдкой делают пометки ручкой то в одной книге, то в другой. Это могут быть совершенно разные книги в разных отделах. Я просмотрел не одну сотню таких меченых книг. Обычно, пометки – это нарисованные рожицы на случайной странице или одна подчеркнутая буква в тексте, или зачеркнутое слово. Изредка удается найти на полях одну или несколько нарисованных от руки букв. Сделав пару-тройку пометок, странные люди обычно совершают незначительную покупку и уходят. Можно заметить в книжных магазинах и других забавных субъектов. Они могут гулять по магазину часами и накупить прилично книг, но при этом они целенаправленно перетаскивают книги из отдела в отдел и ставят их совсем не на свое место. С ними борются. Им делают замечания, особо наглых даже выгоняли при мне раза два из магазина. В этот раз я не был намерен слушать сердцебиение книжного магазина. Столько времени у меня в запасе не было. Я прикинул, сколько могу потратить на книги, и решил выбрать приятное чтиво, чтобы коротать время в метро. Проскользнув мимо детективов и продравшись сквозь колонны фэнтези, я, не глядя на художественные альбомы, перешел в другой конец зала, провел пальцем по обложкам учебников юриспруденции, поздоровался с мастерами психологии и собирался идти в обратную сторону, к полкам с поэзией… Но мой взгляд остановился на толстом, абсолютно черном корешке среди пестрых псевдонаучных брошюр, почему-то всегда расположенных рядом с психологией. Я достал книгу и не обнаружил никаких надписей на обложке, даже имени автора не было указано. Тогда я открыл книгу ровно посередине. И угадал. Там было написано крупными буквами: «Эдуард Мертвец. Занимательная некромантия». Открыв страницу наугад, я стал читать: «Он поэт или философ. Его слова появляются из долгого молчания, одиночества и темноты. Их слышат иногда те, кто суетой света питается. И те не слышат, кого съела суета. Его презирают шустрые ловцы выгоды за неумение дорого продать себя. Презирают и едят плоды, созданные подобными ему, но жившими раньше; едят, сами того не замечая. Мертвец дарит живым плоды большие и твердые. В первозданном виде их тяжело переварить. Чтобы не сломать о них зубы и не отравиться, нужно самому быть хоть немного мертвецом. Потомки расщепляют плоды мертвеца на крошки, так что каждому из миллиона достается по одной. Вначале крошки приводят людей в восторг, но следующие поколения уже не замечают, как едят эти крошки, и потому говорят: «Мы презираем того древнего мертвеца. Его плоды несъедобны и пусты… пусты. Мертвец должен оставаться в тени. И с темной стороны давать подсказки живым. Его слова не заставят никого действовать: он создан природой с другой целью. Его мало кто слышит: ведь мертвец приходит сюда не для того, чтобы торговать на базаре. Он появляется здесь и страдает, чтобы видеть такое, чего не способен увидеть живой. Тем, кто купается в суете жизни, разве дано увидеть отблески тех миров? Они могут лишь услышать о них от мертвеца. Услышать и стать лучше. Принять порцию трупного яда, чтобы очиститься. Правда, находиться в тени холодно. И мертвец очень хочет уйти в свет жизни, когда минутой слабости забывает, что темнота и неподвижность – его единственные помощники, что без них он всего лишь гниющий кусок плоти. Напоминать ему об этом – и спасать его тем самым – призваны псы душевной боли». Я ощутил себя ребенком, который восторженно показывает родителям кляксу на листе бумаги и говорит: «Смотрите, я нарисовал нашу кошку». Я продолжал читать, забыв обо всем на свете, и лишь когда меня случайно толкнули в спину, я очнулся, захлопнул книгу и пошел с ней к кассе. Кто-то уже услышал мою подсказку. Кому-то эти слова помогут принять себя как есть, со всеми своими несуразностями и странностями. Я хорошо делаю свою работу. Еще я радовался потому, что смог понять, в каком режиме времени существовал последние несколько дней. Там за несколько моих суток успели написать и издать книгу. Значит, я пребывал в потоке быстрого времени. Никакой пользы из этой информации извлечь я не мог, но уточнение в знаниях всегда приятно. Неожиданным стало для меня, что книга стоит восемьсот семьдесят рублей, но я не задумываясь отдал последнюю голубую бумажку, получив обратно порцию мишуры. Возвращаясь к метро, проходя через турникет, спускаясь на эскалаторе и держась за поручень в поезде, я не отрывался от книги. Читал взахлеб, впитывал каждое слово, забыв о том, где я нахожусь. Да, кто-то разборчиво услышал меня во сне, очень разборчиво, до мелочей. Дизайнер тоже ощутил прикосновение. Замечательное решение с обложкой. А вот мерчендайзеры магазина не поняли, с кем имеют дело, и поставили книгу на полку с грязной белибердой о гаданиях, экстрасенсах и вампирах. Но что ж поделаешь: они механические люди, эти мерчендайзеры. Я чуть не уехал дальше на юг, зачитавшись. Только на Павелецкой вспомнил я посмотреть на часы. Было шесть-пятнадцать. Неужели я так долго стоял в книжном, зачарованный своей находкой?! Впрочем, не стоило тревожиться. Танцор никуда не собирался уходить. Вероятно, он даже забыл обо мне. Можно было прийти к нему и через час, и послезавтра вечером, и через месяц. Я повернул налево и довольно долго шел вдоль шумного Зацепского вала. Минув подземный переход, я заметил, как за стеклом витрины плотный усатый мужчина привередливо провел пальцем по блестящему капоту черного Сааба… Свернув направо, я зашел на мостик через канал, минул его и по дорожке между стенами офисных зданий подошел к боковому входу Дома Музыки… …Войдя в камерный зал, я сначала увидел ряды пустых кресел в полумраке. И только потом заметил вихрь на пустой сцене. Полупрозрачный тихо свистящий вихрь. – Здравствуйте, танцор! – громко сказал я. Подождав немного, я позвал снова: – Танцор! Я пришел, как и обещал! Вихрь все также неторопливо гулял из стороны в сторону. После минутной растерянности, я нашел решение: вспрыгнул на сцену и начал плясать, растопырив руки и топая ногами. Я угадал. Свист начал превращаться в глухой гул, гул все больше стал походить на жужжание шмеля, жужжание сменилось бешеным топотом, так что сцена подо мной затряслась. Еще пара мгновений – и топот стих. Передо мной стоял стройный человек в балетной пачке. Я прекратил плясать. Он глядел на меня, слегка запрокинув назад голову и сжав губы. – Зачем вы это сделали? Никогда больше не повторяйте этого. Это просто отвратительно. – А как еще мне было остановить вас? Вы были так увлечены танцем… – Раз уж вы опоздали, то могли бы и подождать. – Сколько же мне пришлось бы ждать? – Хм, – только ответил он и замолчал. – Так что вы хотели? – он прямо посмотрел на меня и плотнее сжал губы. – Всего лишь прошу вас научить меня танцам. – Вот как? А вы отдаете себе отчет в тома, что это Дом Музыки, здесь, вообще-то, не танцуют! Я исключение. Впрочем, здесь никто не замечает меня, музыканты иногда норовят задеть смычком, слепые!.. Вообще-то я сказал про обучение, остановил его я. Обучение? Это займет много времени. Вы знаете об этом? – Да, знаю. И никуда не тороплюсь. Я готов учиться долго и постепенно. – Это хорошо. Я кое-что слышал о вас, поэтому соглашусь быть вашим учителем, хотя ваша выходка с пляской… Итак, не будем терять времени. Сколько вы планируете учиться сегодня? – Думаю, два или три часа. В десять у меня назначена встреча. – Вижу, вы суетливы. Тяжело вам будет научиться танцам. – Мне начинает казаться, что вы мечтаете о моем провале, – откровенно высказался я. – Нет, – резко ответил он. – Конечно, нет! Знаете, давайте без лишних разговоров быстрее приступим к учебе: я, признаться, ненавижу просто стоять на месте и разговаривать. Это пустая трата времени. – Хорошо, давайте приступим к обучен… – не успев договорить, я отпрыгнул назад. Танцор исчез, поднявшийся вихрь чуть не сбил меня с ног. Набрав полные обороты, вихрь стал замедляться. Свист снова сменился гулом, жужжанием, топотом, и вот, передо мной опять стоял танцор. – Это было движение, которое вам нужно выучить в первую очередь. Вы его запомнили? Повторите! – произнес он самодовольно. – Я не то что не запомнил. Я даже не разглядел. Я видел только призрачный вихрь. – Ах вот как? И что же вы предлагаете? – Покажите мне эти движения медленно. – Послушайте, вы соображаете, что говорите? Я показываю вам правильные движения! А вы просите меня показать медленные. Да вы знаете ли, что я единственный освоил мастерство танца на таком уровне?.. – его лицо исказила судорога, и после паузы он заговорил: – Однажды в этом зале во время концерта исполнители перед каждой песней просили публику: «Танцуйте! Наша музыка существует для того, чтобы вы танцевали». Разумеется, лысоватые мужчины и стареющие полные дамы продолжали сидеть, не шевелясь, и правильно делали. Но молодые… Вот… как сейчас вижу, одна девушка вышла в проход между кресел и стала прыгать, как на дискотеке, вскоре к ней присоединилась другая. Потом два молодых человека стали плясать перед самой сценой. Их пляска была такой же уродливой, как ваша… Концерт подошел к концу, исполнители попрощались и ушли. Как только люди встали и вышли в проходы между кресел, исполнители вернулись и сыграли на бис. Их расчет был коварен. Люди уже стояли, и ничего им не оставалось, как пуститься впляс, тем более что музыка была великолепна. – И тогда вы стали танцевать? – Нет, я не стал. Я не умел танцевать тогда, но я, в отличие от остальных неумех, видел, насколько уродливы неумелые движения. Как только началось это сумасшествие, я сразу сел и ждал конца. И только лишь когда все покинули зал, я взобрался на сцену и начал танцевать. Ведь нельзя выставлять себя напоказ, пока ты не станешь идеален в том, что ты делаешь. Идеален, понимаете? И вот, много лет подряд я танцую на этой сцене без перерывов на еду и сон. Я оброс балетной пачкой со временем. Я давно забыл, как выглядит солнце, листья на деревьях, автомобили на улицах. Я даже был удивлен вашему внешнему виду вначале! Я отвык от людей, пройдя свой тяжелый путь. До всего я додумывался сам. Я не раз падал, растягивал мышцы и даже ломал пальцы. Но теперь я владею самыми эстетически верными движениями. Я освоил танец в совершенстве. Теперь обо мне, как о любом, кто зажал совершенство в своей ладони, простой люд ничего не знает. А всех моих тончайших движений не заметит даже большой ценитель танца. Но я спокойно отношусь к этому: я могу быть скалой, возвышающейся посреди океана. Могу. И я не стану учить вас неправильным движениям. – К сожалению, ваши рассуждения банальны, танцор, – подвел я итог его излияниям. – Как это? – впервые за беседу он перестал смотреть на меня, откинув голову назад; на его лице я увидел растерянность. – Вы, вероятно, преуспели в танцах, но не в рассуждениях. Во-первых, по-настоящему владеющий искусством рассуждения, всерьез обратит внимание только на те, которые не исходят вовне, а приходят внутрь. Их можно заметить в капельке воды, которая падает с ветки распускающейся вербы на асфальт, или в маленькой щепке, что зацепилась за паутину, свитую толстым крестовиком в углу гаража между пустой канистрой и трехколесным велосипедом. Они прячутся в солнечном свете, отраженном от облаков, и в клочке тополиного пуха, который ветер пронес мимо чьей-то щеки… А во-вторых, танцор, вы считаете, что ваше мастерство – эталон, и на вас должны равняться остальные. Это лишь от недостатка общения. Эстетически самое верное идет рука об руку с общественным согласием; когда большинство людей образованных и одаренных на протяжении многих лет сходится во мнении, что танец прекрасен, он действительно прекрасен. А когда один танцор вертится вихрем так, что люди даже не могут разглядеть его движений, то это не образец совершенства. Это ваше завышенное самомнение. – Вы, правда, не считаете мой танец совершенным? – обиделся он. – Я не видел вашего танца, я видел только мутный вихрь. – Но как же?! Как же! Ведь я слежу за каждым движением, я повторял каждое из них тысячи раз. Неужели вы не видите их красоту? – Я вижу только расплывчатый вихрь, но я до сих пор верю , что вы хороший танцор. Я перестану в это верить только если вы действительно окажетесь плохим учителем. – Что мне сделать, чтобы не оказаться им? – торопливо спросил он и схватил одной рукой указательный палец другой. – Покажите мне ваши движения медленно. Одно за другим. Чтобы я смог увидеть и понять. – Хорошо. Сейчас. Попробую. Мне в лицо дунул ветерок, но свиста на этот раз не было. Теперь я видел череду перетекающих друг в друга размытых силуэтов. – Нет! Нет! – крикнул я и топнул ногой. – Что, что-то не так? – спросил танцор испуганно, когда остановился. – Я снова не вижу, какие движения надо делать. Я вижу контур человеческой фигуры с восемью ногами и шестью руками. – Н…но, но я не могу медленнее! Сейчас я прилагал все усилия, чтобы стать вам понятным. – Вы разве не можете двигаться действительно медленно? Как зевающий во сне человек? – Так?! – в ужасе вскричал он. – Конечно! Если вы мастер, то вы должны быть хорошим учителем. А хороший учитель может объяснить и то, как перестраиваться в крайнюю левую полосу из крайней правой на МКАД при скорости 180 км – объяснить это профессиональному гонщику. И может объяснить первокурснице, как плавно отпускать сцепление. Уж если вы поднялись до небес, вы можете и присесть на корточки посреди болота, чтобы дать руку тонущему товарищу. Если вы хороший учитель. – Я… попробую, – тихо и неуверенно сказал он, встал на мыски, выпрямил спину, приподнял голову, подался вправо и… упал. – Признаюсь, вы меня разочаровали, – сказал я. Он поднялся с пола и посмотрел на меня. По его бледному теперь лицу текли слезы. Губы тряслись. – Я… тоже… разочарован, – промямлил он. – я был… уверен, что первый же человек… который когда-либо ко мне придет… – его речь прерывалась бесконечными всхлипами, – упадет в обморок от… восхищения и захочет… навсегда стать моим учеником… а оказалось… Он упал на колени и зарыдал. Я развернулся и пошел к выходу. 12)                     Не такой… не такие Было начало восьмого; до встречи с бизнесменом оставалось чуть меньше трех часов. За полдня я потратил почти пять тысяч, у меня в бумажнике осталась одна мишура. Нужно было скоротать время. Размышляя об этой проблеме, я механически шел в сторону метро. Прохладный ветер дул мне в спину, почти все небо заволокли серые тучи, лишь далеко впереди маленький его кусочек оставался голубым. Накрапывал дождь. Первые капли уже глухо стукнулись о пыльный асфальт. Вдруг я понял, что мне сейчас нужно! Теплый трамвай с мягкими креслами, бесконечно блуждающий по улицам и переулкам. Я поехал на Войковскую… От метро до трамвайной остановки я бежал сквозь дождевую завесу. На остановке, как всегда в это время, было полно людей. Мне повезло: трамвай под каким-то номером как раз выезжал из депо. Подумалось, что тем, кто собирается ехать по строго определенному маршруту, везет с транспортом гораздо реже, чем тем, кто едет куда угодно, едет ради самой поездки. Трамвай не был оборудован турникетом. Это изрядно удивило меня. Приятно, когда еще есть, чему удивляться. В ловко протиснулся через толпу, одним из первых зашел в трамвай и сел в мягкое теплое кресло, самое первое, самое близкое к водителю, так что можно смотреть не только по сторонам, но и вперед. Через минуту все сидячие места были уже заняты. Прислонившись лбом к прохладному поначалу стеклу, я принялся наблюдать за дождевыми каплями. Они сначала ползли, потом катились, все быстрее и быстрее, сливались, еще сливались и наконец исчезали где-то внизу. Я только-только начал проваливаться в приятную задумчивость, как вдруг прозвучал строгий приказ у меня над ухом: – Предъявите ваш билет! Это был стареющий, немного огрузневший, по-видимому, уже в последние годы, мужчина с ровной осанкой и правильным чертами лица. Он в целом не был бы ничем примечателен, если бы не ладони: широкие, мозолистые, мощные, как атомный ледокол. Я молча достал из кармана проездной наземного транспорта, ожидая, что контролер сразу же пойдет дальше. Но он был не так прост: – Скажите, пожалуйста, куда вы едете и с какой целью! Я с удивлением посмотрел на него, не находя что сказать. Однако даже тени улыбки не было на его лице. Он говорил вполне серьезно. – У меня что-то не в порядке с проездным? – спросил я. – У вас все в порядке с документами, иначе я высадил бы вас. Теперь мне нужно знать ваш пункт назначения и цель поездки. – Какое это имеет отношение к вашей работе? – начал потихоньку возмущаться я. – Вы проверяете билеты, а я сижу и еду, куда мне хочется. – Дело в том, что я контролер, – нетерпеливо сказал он. И я контролирую то, что происходит в этом трамвае. В частности, куда едут пассажиры и зачем. – Ах вот как! – я рассмеялся. – Что ж, запишите! Я еду сам не знаю куда, но скорее всего буду выходить у метро. А цель моей поездки – получить удовольствие, глядя на капли, скатывающиеся вниз по стеклу. – Записывать это будет излишне. Все и так под контролем. Будьте спокойны, счастливой поездки. И контролер пошел дальше, потеряв ко мне всякий интерес. Теперь я уже не мог наблюдать за каплями. Мое внимание сосредоточилось на этом человеке. Глядя, как он с чувством хозяина неторопливо прогуливается в полупустом салоне и подходит по очереди к пассажирам, я все никак не мог взять в толк: он что, подшутил надо мной? На следующей же остановке я понял, что здесь не водилось шуток. В переднюю дверь вместе с двумя девушками вошел красивый, стройный чернявый юноша лет семнадцати и наткнулся прямо на контролера. Посмотрев его билет, контролер спросил: «Куда и с какой целью вы едете?». Парень ответил: «Ты что обалдел, старик. Какое твое дело?». Две девушки, стоявшие рядом с ним, переглянулись и залились смехом. «Я контролер и должен держать под контролем намерения своих пассажиров», – было ответом. «Лучше держи под контролем свою задницу!» – громко и уверенно сказал молодой человек. Девушки опять залились смехом, но их смех почти сразу прекратился. Контролер взял парня за плечи и вытолкал вон. Секунду девушки стояли в недоумении, а потом закричали почти в один голос: «Эдик, подожди! Мы сейчас, мы тоже к тебе!» и пулей вылетели их трамвая. Тогда я понял окончательно, что сел в трамвай вовсе не для того, чтобы отдохнуть перед очередной встречей. Этой поездки требовала от меня работа. Трамвай тронулся, и контролер продолжил свой обход. Теперь я сидел вполоборота и наблюдал за ним. Он подошел к рыжеволосой девушке, тотчас мной узнанной. Это ей вручил я сломанную герберу на днях. – Я контролер. Предъявите ваш билет, девушка, – звонко прозвучал приказ. Девушка широко улыбнулась, поправила прическу, немного наклонилась вперед и ангельским голоском пропела: – У меня нет билета. – Тогда идите и покупайте у водителя. – Но и денег у меня нет, понимаете, – она мило захлопала глазками. – Тогда я сейчас остановлю трамвай и высажу вас. – Но, – глаза ее округлились. – ведь вы же мужчина, ведь вас не интересует билет. Смотрите, как я улыбаюсь вам, смотрите, как великолепно лежат мои волосы, как сексуально я выгляжу в этих замшевых сапожках, чулках и клетчатой юбке! – Девушка. Вы, кажется, не понимаете. Я контролер. Меня интересует сейчас ваш билет. – Но простите, это же только повод. Разве билет имеет значение? Хотите, я взамен билета оставлю вам свой номер телефона? – Мне не нужен ваш телефон. Мне нужен ваш пробитый билет. Он у вас есть? – повысил голос контролер. – Нет же, нету у меня никакого билета. И поверьте мне, вам непременно нужен мой телефон! Иначе как мы с вами встретимся вновь? – Я не намерен с вами встречаться, девушка. Я собираюсь высадить вас из трамвая. С этими словами он потянулся к кнопке сигнала над дверью. Она перехватила его руку и, не отпуская, произнесла гневную тираду: – Да вы ненормальный! Посмотрите на меня. У меня стройные ноги. Они так заманчиво смотрятся в этих плотно прилегающих чулках. Под кофточкой угадывается изгиб моей великолепной груди. Посмотрите, как забавно я чмокаю своими пухлыми губками, когда говорю с вами. Я же слабая женщина и прошу вас. А вы сильный мужчина и должны меня защитить. Вы, в конце концов, должны хотеть платить за меня. Заплатите мне за билет… Нет? Не хотите?! Ну точно ненормальный, психопат! Все, я выхожу на следующей остановке. Штраф?! Но у меня нет денег… хотя, – она отпустила его руку и задумчиво окинула его с ног до головы. – Хорошо. Я заплачу штраф. Выходите со мной на следующей остановке и пойдемте ко мне в гости. Там я заплачу вам штраф. Я готова к регулярным и даже слишком частым штрафам, только пересадите меня с трамвая на «Ягуар». Я знаю, вы можете! Вы же контролируете людей, а кто контролирует людей, тот их эксплуатирует и держит в своих руках большие деньги. Пойдемте же со мной, – она раза два нетерпеливо дернула его за рукав. – Если вы не купите билет сейчас, я отведу вас в милицию за попытку дачи взятки, – контролер отдернул свою руку и отодвинулся от нее на шаг, будто она была заражена проказой. Я был уверен в серьезности намерений контролера. Как бы я ни относился к этой девушке, мне вовсе не хотелось, чтобы она попала в отделение милиции. Я представлял себе, чем это может закончиться для нее. – Вот, возьмите и купите билет, – я дал ей тридцать рублей. Она взяла деньги и стояла в растерянности, глядя то на меня, то на контролера. – Ну! Идите же и покупайте билет, – сказал он строго. Купив билет у водителя и пробив его, девушка вернулась. Контролер внимательно изучил дырочки на билете, после чего спросил, куда и зачем она едет. – Лучше ответьте ему, – негромко посоветовал я, притронувшись к ее локтю. – Я еду до следующей остановки, чтобы вернуться домой с мужчиной, – четко ответила она. Когда удовлетворенный контролер оставил ее, она обратилась ко мне: – Это вы снова. Я узнала вас! Вы принесли мне сломанный цветок в кафе и сказали, что мой молодой человек бросит меня! Вы меня поразили еще тогда, вы особенный. И мужчины, которые как-то связаны с вами, совершенно непредсказуемы. Например, контролер – он повел себя совсем не так; любой мужчина поступил бы на его месте иначе. Для него главное в жизни – это не женщины и не деньги, а работа. Такая непредсказуемость – это страшно. Вы тоже непредсказуемы, но в хорошем смысле. Вы тоже сейчас выходите? Тогда нам по пути, ведь вы собираетесь остаться на ночь у меня, верно? – Ошибаетесь, я остаюсь в трамвае. Вы сегодня идете домой одна. Непривычно? – Конечно! – она в бешенстве широко открыла глаза и сжала кулаки; мгновение, и ее гнев превратился в настоящую истерику: – Сжальтесь надо мной! Со мной никогда не было такого! – закричала она исступленно. – Нет, – строго ответил я, повторив интонацию контролера. – Для меня тоже работа – самое главное в жизни. Взрыв эмоций у девушки сменился полной растерянностью. Трамвай начал тормозить перед остановкой. Она покрепче схватилась за поручень и проговорила отрешенно: – Со мной всегда был кто-то, кто защищал меня, развлекал, крепко обнимал ночью, и над которым я могла всласть посмеяться с подругами за чашкой пустого кофе. – Что ж, я – не кто-то. И среди людей, как-то связанных со мной, тоже нет вашего «кто-то». Попробуйте найти человека, настоящего, не заводную куклу и не манекен. Я же вижу, вы до сих пор убеждены, что я, или контролер, или тот мальчик, сломавший цветок, – что мы резиновые куклы. Двери трамвая открылись. – Если я найду себе человека, и он возьмет меня, это будет обязательно успешный человек! Не такой, как вы! – с холодной гордостью бросила она и вышла из трамвая. После того, как я заступился за девушку, сесть я уже не смог. Мое место занял плотный человек средних лет со стрижкой ежиком и бульдожьим лицом. Я взялся за поручень и смотрел в ветровое стекло, на просторные трамвайные пути впереди. К сожалению, я так и не смог дождаться, пока освободится кресло, и покататься по городу, глядя в окно. На следующей остановке никто не сел, и контролер, проконтролировавший уже всех пассажиров, подошел к водителю: – Предъявите ваш билет. По какому праву вы едете в трамвае? – строго потребовал он. Я услышал смех водителя. – Немедленно предъявите ваш билет, – возвысил голос контролер, не выносивший, во-видимому, смеха во время работы. – Я контролер, и все в этом трамвае должно быть под моим контролем. – Да хватит со мной шутки шутить! Не мешай работать! – Я не шучу, – почти прошипел контролер. – Или билет, или выходите из трамвая. – Да ты с ума сошел? – услышал я голос водителя, в голосе слышалось какое-то наигранное, театральное бешенство. – Это вы будете писать в протоколе, если решите жаловаться на меня. А сейчас предъявите билет! Я подошел поближе к ним. – Вот тебе билет, подавись, понял?! На, – водитель открыл дверцу и пихнул в лицо контролеру пачку билетов. – Ни один из ваших билетов не пробит. Пробейте билет и предъявите его мне, – бесстрастно ответил контролер, слегка отодвинувшись назад, чтобы пачка билетов в руке водителя не задела его носа. – Я управляю этой штуковиной! Недосуг мне билет пробивать. Возьми и пробей. Контролер взял у него билет, оглянулся и, увидев меня, сказал: – Возьмите у меня билет, пробейте его и верните мне. Только заранее скажите, в каком компостере вы собираетесь его пробить: процесс не должен выходить из-под моего контроля. – А если я вообще откажусь пробивать для вас билет? – поинтересовался я. – Тогда… тогда… – он задумался, постоял в нерешительности, быстро прошел мимо меня, сам пробил билет и вернулся к водителю. – У меня есть пробитый билет, а у вас? – Вот это и есть мой билет, – ответил раздраженно водитель. – Нет, это билет у меня. А у вас есть? – Так я же дал его вам, чтобы вы мне его пробили. – И где же это зафиксировано? – ядовито поинтересовался контролер. – Все. Останавливайте трамвай и открывайте двери. – Да пожалуйста! – опять как-то по-театральному закричал водитель и ударил по тормозам, так что меня кинуло вперед, и только широкая спина контролера спасла меня от падения. По ушам ударил скрежет стали о сталь, справа и слева за окном я на миг увидел желтые снопы искр. Водитель встал, грубо оттолкнул контролера и, поднося ко рту сигарету, вышел из трамвая. Он остановился, закурил, с удовольствием затянулся и пошел вдоль трамвайных путей расслабленной прогулочной походкой. Контролер, стараясь не смотреть мне в глаза, обогнул меня и прошел в середину салона. Через минуту в распахнутый и начинающий остывать трамвай вошли три подвыпивших парня лет двадцати пяти. Контролер спросил у них билеты и направил купить у водителя. Они прошли мимо меня, оставив мне запах дешевого портвейна, заглянули в кабину… – Оба! А водила-то где? – удивился один из них и вопросительно посмотрел на меня. – Водителя выгнали за безбилетный проезд, – пояснил я. – Нихрена себе, что за психушка! воскликнул первый. Много че-то мы выжрали! сказал второй. Это они много выжрали! ответил третий, помолчал и вдруг выкрикнул: Парни! Это же наркоманский трамвай! Седой нам еще рассказывал! Пошли отсюда, и торопливо вышел, за ним последовали его приятели. Пассажиры все еще сидели в своих креслах. Они начинали нервничать: ерзали, оглядывались по сторонам, поджимали губы, привставали и высматривали водителя. Я не стал ждать и вышел. Дождь уже кончился. Увидев, что я выхожу, встала и дама лет сорока пяти с двумя огромными пакетами, на которых крупными синими буквами было написано: «Икая». – Что? Вы… ииххк… думаете, водитель не вер… ииххк… вернется? – спросила она, догнав меня. – Конечно, нет. Вы что! Он пойдет глотать дешевое пиво в компании строителей, потом познакомится с какой-нибудь женщиной, у которой будут огромные позолоченные кольца в ушах и приличный слой розовой пудры на носу, угостит ее водкой и овладеет ею прямо на скамейке в ночном сквере. А жена будет уверена, что он в ночной смене на работе. – Вот, и я… ииххк… так думаю! Все мужчи… ииххк… ны такие! Да, такие! Такие! – возвысила она голос и быстро прошла мимо меня. Я пересек трамвайные пути, намереваясь дойти до ближайшей остановки и дождаться трамвая. Оглянувшись через пару минут, я увидел, что люди уже выходят из трамвая и расходятся кто куда. Добравшись до остановки, я посмотрел на часы. Времени было вполне достаточно. Я в любом случае успевал на встречу с бизнесменом. Проверив, на месте ли бумажник, я решил дойти до метро пешком. 13)                     Успех и его привкусы Пройдя мимо батареи поблескивающих свежей краской, гладких, округлых автомобилей, я подошел к высоким стеклянным дверям. Двое мужчин в строгих костюмах встали загородили дверь с недоверием смотрели на меня. – Я на встречу с Павлом Панфнутьевичем, – сказал я. – Да, конечно, сказал один из них. Мне объяснили, что, поскольку я не являюсь постоянным посетителем, я должен пройти обыск. Сначала меня прощупали с ног до головы и только потом, как бы спохватившись, поинтересовались, что у меня в сумке. – Молоток, – сказал я. – Какой молоток? – спросил меня один из них и взял сумку из моих рук. – Обычный железный молоток для забивания гвоздей. На лицах двух мужчин на мгновение обозначилась улыбка или намек на улыбку, но в следующий миг их лица были абсолютно спокойны. Тот, что был выше ростом, отошел в сторону и стал тихо говорить с кем-то по мобильному телефону. Начал быстро кивать, положил телефон в карман. – Это придется оставить здесь, – сухо сказал он и добавил дружелюбнее, забрав сумку: – проходите, добро пожаловать! Зал тонул в полумраке, сутуловатый мужчина в белой сорочке и бабочке провел меня мимо нескольких столиков и остановился. Мы стояли перед столиком, за которым, к нам спиной сидел полный лысеющий человек в темном костюме. Он обернулся, и немного привстал в кресле, дружелюбно улыбаясь мне. Взгляд мой на мгновение оказался прикован к белоснежно-белому, даже сверкающему как будто, галстуку его. Но в следующую секунду я уже посмотрел бизнесмену в глаза. На вид ему было около пятидесяти. Его голову украшали густые волосы с легкой проседью, щеки были округлые, приятного розоватого цвета. – Ах, это вы, это вы… Садитесь, мой дорогой. Очень рад вас видеть, – не переставая улыбаться, он протянул мне ладонь и слегка сжал мою руку; ладонь его была теплой и сухой, с очень нежной кожей. Я побыстрее прервал рукопожатие и посмотрел ему в глаза, устраиваясь в глубоком кресле. Не знаю, сколько могло продолжаться наше молчание и дуэль взглядов, если бы не подошел официант с тележкой. – Ваш бифштекс, Павел Панфнутьевич, – учтиво обратился он и поставил перед ним блюдо с мясом нежного цвета, от которого поднимался парок. После этого официант налил красное вино в его и в мой бокал. – Моему дорогому другу, – обратился успешный бизнесмен к официанту вкрадчиво. – Тоже, пожалуйста, бифштекс. – Нет, – сухо и громко сказал я. – Не надо. – Тогда что же? – как бы растерялся бизнесмен. – Спасибо, я сыт. – В таком случае… – он посмотрел на потолок и тихонько улыбнулся. – Благодарю вас, – резко обратился он к официанту; официант молча ушел. – Ну что ж, как ваша работа? – спросил он чрезвычайно серьезно, однако его щеки еле заметно дрогнули, чуточку. – Спасибо, я работаю все там же. – Справляетесь? Или, может быть, я могу чем-нибудь помочь? – он неподвижно смотрел на меня, брови его самую малость изогнулись, пухлые губы слегка сжались в гармошку. – В целом справляюсь. Например, сегодня работал по плану, несмотря на одно чрезвычайное происшествие… – Я очень рад, о-очень рад, – произнес он, причем второй раз неестественно медленно, и о чем-то задумался на мгновение. – Какого рода происшествие, можно поинтересоваться? – Да. Оно связано с появлением лишнего существа… – мой взгляд зацепился за человека на противоположной стороне улицы; блики на стекле мешали многое разглядеть, но он точно сильно припадал на одну ногу; морозец пробежал по спине, меня слегка передернуло. – А возможно даже двух. Лишних существ. – О-о-го! – восторженно воскликнул он, взмахнув вилкой, будто дирижерской палочкой. – Вижу, проблемы серьезные. Вы не пугайтесь; помогу советом, и делом помогу. Лишние существа – это, скажу честно, мой профиль… – он приподнялся в кресле, нагнулся ко мне, придерживая свой белый галстук, и сказал почти шепотом: – Я на этом деле собаку съел! – Благодарю, – ответил я, с трудом сохраняя нейтральное выражение лица. – Но опять же, не надо. Лучше перейдем к нашему разговору. – О чем же вы хотели поговорить, дорогой мой? – он отодвинулся и теперь пристально глядел на меня; по его лицу медленно расплывалась довольная улыбка. Я молчал, подбирая слова. Он слегка пожал плечами, взялся за нож с вилкой, надрезал бифштекс и элегантным движением засунул мясо в свой рот. – Наш разговор… – начал было я, но вдруг увидел… как будто вспышку, много событий, слитых воедино в одном коротком мгновении… в один вопль… я подавился собственными словами… Вдруг визг оборвался на самой пронзительной ноте, и послышалось чавканье… Успешный бизнесмен с удовольствием жевал бифштекс note 9 , не стесняясь издаваемых звуков. Пожевав еще немного, он замер; его кадык на мгновение сильно выдвинулся вперед и сразу вернулся обратно. Бизнесмен отрезал еще небольшой кусочек мяса и, держа его на вилке, спросил строго: – Почему вы замолчали? Продолжайте, раз уж начали. – Хотел было заговорить о делах, – сказал я медленно, стараясь говорить спокойнее, и попытался распустить галстук на своем горле, но обнаружил, что на мне только черная хлопчатобумажная футболка с круглым вырезом. – А потом решил сначала спросить, как обстоят дела в вашем бизнесе. – О! Это замечательно, – обрадовался он и отправил кусок мяса в рот. Энергично пожевал и прихлебнул вина. – Вы, кажется, приходите в норму. Еще немного, и закажете бифштекс, – заулыбался он, и глаза у него заблестели. – Спасибо за интерес. Бизнес развивается превосходно. Особенную радость мне доставляет соевое направление… впрочем, хм… не совсем соевое, но не суть, – он странно усмехнулся, стукнул вилкой раза два о край тарелки и продолжил: – начали осваивать китайские рынки. Представляете? – Говорят, китайские бизнесмены очень скрупулезны и чрезвычайно серьезны. – По крайней мере, не те, с которыми веду бизнес я. Они весьма необразованны, но при этом хитры, лицемерны и коварны… Впрочем, их приемы весьма примитивны. Они совершенно не способны смотреть на проблему широко, под разными углами, с разных точек зрения. Это потому что им не хватает образования. Необразованные люди очень плохо… очень, – он посмотрел как будто сквозь меня, улыбка его исчезла, он выгнул брови, потер пальцем переносицу и добавил. – Впрочем, иногда это, наоборот, замечательно. Я имею ввиду необразованных людей… выпейте же вина. Я молча взял бокал, еле коснулся его губами и поставил обратно. Тем временем, успешный бизнесмен отрезал еще кусочек мяса, на этот раз побольше, и медленно поднес его к раскрытому заранее красному рту. – Рад, что вы процветаете. Позвольте, наконец, перейти к… – сказал я, но в этот момент он положил кусок мяса на язык, и у меня потемнело в глазах. Тяжелые портьеры и сверкающие хрустальные люстры под самым потолком, столики и высокие окна с бликами – все это сначала уехало куда-то вдаль, тускнея, потом совершенно исчезло. В темной пустоте я вдруг разглядел движения, ритмичные, быстрые. Услышал неровное дыхание, хрупкий шепот. Это была комната с единственным источником света – монитором компьютера. Из больших колонок, прикрепленных к стенам, тихонько лилась нежная, романтичная музыка. Он, запутавшись в ее волосах, шептал: «только ты, всегда ты, я не могу без тебя, я тебя люблю, киса»… Я увидел другую картину. Концертный зал. Сцена пуста, слушатели прогуливаются вдоль кресел, кто-то выходит из зала, кто-то входит. Антракт. Полный и крепкий мужчина с большой залысиной; в джинсах и расстегнутом коричневом клетчатом пиджаке поверх черной водолазки подзывает к себе молодого человека. Молодой человек убирает руку с плеча девушки, шепчет ей: «сейчас приду, киса», улыбается другу, сидящему слева, выходит с полным мужчиной из зала, и тот сразу говорит: «Посмотрел я на твою девушку. Расставайся с ней как можно скорее. Послушай совета своего дядьки. Бросай ее сегодня же». Молодой человек смотрит на него в упор и редко моргает, потом тихо спрашивает: «А почему?» – «Она очень закомплексованная» – «Да, признаться, я тоже это заметил, за эти полгода» – «Вот видишь, а я заметил сразу» – «Это потому что у вас опыт большой» – «Ха! Твоя тетя даже не подозревает, насколько у меня большой опыт!», – хвастливо заявляет дядя, выставляя вперед живот. «Но все-таки, объясните мне подробнее. Почему я должен с ней расстаться? Мне, вроде, с ней хорошо». Толстый дядя сверкает глазами при слове «вроде», но дальше не подает виду и говорит: «Ты хочешь, чтобы я тебе объяснил? Хорошо. Слушай сюда. Ты ее прикормил, как собачку, и теперь она по твоей команде ходит к миске. Она привыкла оставаться у тебя на ночь, она радуется, что у нее такой парень. Говоря честно, она никого себе не найдет лучше тебя. Поэтому надеется, что ты уже у нее на поводке. Что она вот-вот выскочит за тебя замуж. Подожди еще немного: девочка позвонит тебе и скажет, что залетела и не может избавиться от ребенка. Если она почувствует хоть самую малость напряжение в ваших отношениях, будь уверен, залетит сразу же». Помолчав, юноша говорит: «Вы правы» и облегченно вздыхает. Он возвращается в концертный зал, садится на свое место, кладет руки на колени и поворачивается к своему другу. Тот наклоняется поближе, и молодой человек шепчет ему тихонько: «Сегодня ночью курим кальян у тебя дома и пьем вино», – «А…», – удивляется друг и бросает взгляд через его плечо на девушку, но молодой человек своей улыбкой останавливает друга на полуслове. Концертный зал расплывается, превращается в нагромождение размытых цветных пятен, и сквозь них начинает проступать обшарпанная кухня. На табуретке, прижав колени к груди сидит девушка и рыдает… тяжело в ней узнать ту самую, сидевшую рядом с молодым человеком в концертном зале, с румянцем на щеках и распущенными волосами до плеч… тяжело узнать в этом бледном существе с распухшими веками и губами. Санитары выносят из ванной тело женщины средних лет. Девушка смотрит им вслед пару секунд, срывается с места, но посередине коридора останавливается, садится на пол, закрывает лицо руками и беззвучно трясется… Стремительно темнеет, фигура девушки уже неразличима, и в следующий миг видна высокая фигура мужчины в том же коридоре. Он, уперев руки в пояс, смотрит на девушку, сидящую на полу, и говорит ей: «Выметайся отсюда к своему парню! Ты по какому праву здесь живешь?». Она поднимает взгляд на него; некрасивое распухшее лицо. «Но папа… мама… я… Лешенька, он…», – «Можешь идти вслед за мамой, – криво ухмыляется мужчина. – Выметайся отсюда до сегодняшнего утра! Ты здесь лишняя». Девушка молча встает, проходит мимо него. Слышится громыхание полок в ее комнате… Черное небо, желтые точки фонарей в четыре линии вдоль шоссе, красные огни удаляющихся автомобилей. По автомобильном мосту над рекой, прижимаясь к краю проезжей части, идет девушка в заляпанных грязью джинсах. Идет прямо, не меняя скорости, не поворачивая головы, смотрит под ноги. Впереди в асфальте глубокая выбоина, заполненная талой водой вперемежку с грязным снегом. Девушка продолжает идти, еще больше прижимаясь к краю проезжей части, стремясь обойти лужу. Небольшой грузовик проносится мимо, его правые колеса погружаются в месиво, слышится грохот. Грязная волна обдает девушку с ног до головы. Она продолжает идти, не меняя скорости и не поворачивая головы… Около нее останавливается «десятка» с тонированными стеклами, открывается дверь, и бритый наголо молодой человек за рулем, перегнувшись к ней, говорит: «Девушка, садись». Она продолжает идти прямо. Он трогается, едет наравне с ней и говорит: «Девушка, лучше по-хорошему садись». Задняя дверь открывается, из машины вылезает мощный парень в спортивных штанах и армейских ботинках, с полным лицом и огромными губами; неприятно причмокнув, он грубо хватает девушку за плечо и запихивает на переднее сиденье. Когда он садится обратно, двери захлопываются, и десятка трогается, – тогда слышится громкий веселый голос: «Мы хорошо повеселимся»… И еще послышалось довольное, сосущее чмоканье губ… Успешный бизнесмен глотнул еще вина, запивая мясо, и почмокал губами, видимо, стремясь лучше распробовать вкус напитка. – Великолепное вино, если бы вы прочувствовали его вкус, то смогли бы меня понять… Знаете, мне есть, что вам поведать. Можно сказать, поделиться опытом. Я объясню вам, что самое важное для любителя мясных блюд… – он сделал паузу, ожидая моего ответа, но я молчал; он смотрел на меня еще некоторое время, потом его левая ноздря дернулась и, подобно молнии, прочерчивающей небо, на короткий миг через его лицо наискось прошла глубокая морщина и сразу исчезла. Он тонко улыбнулся и продолжил: – Самое важное – не испачкать галстук! Вы можете пролить соус на ботинки, можете измазать жиром брюки, даже сорочку вы можете забрызгать говяжьей кровью, надрезая бифштекс, но галстук при этом не должен пострадать, ведь… – Отчего же, – перебил я и пронаблюдал, как зрачки бизнесмена резко расширились, а уголки губ ушли вниз, но через миг в его глазах снова были только маленькие черные точки, и на лице сияла жизнерадостная улыбка. – Отчего же нужно так беречь галстук, ведь как раз галстук легче всего снять и спрятать в кожаный портфель? Останется только расстегнуть пиджак и верхнюю запонку рубашки и представить себя в неформальном стиле. – Я уже заметил, что вы любитель неформального стиля, – сохраняя уголки губ поднятыми, проронил бизнесмен, – однако вы явно не имели даже минимального опыта в бизнесе, иначе вы знали бы, что ваш галстук – это всё. Галстук – это ваше ядро, ваша суть, вещество, слагающее вас… по крайней мере, так считают другие люди. Если вы придете на переговоры или ежеквартальное заседание совета директоров или на вечерний фуршет без своего галстука, вас просто перестанут замечать. «Что это за неясная тень среди нас? Мы узнаете это существо? Я не понимаю, что оно здесь делает…». – А что же будет, если вы придете в испачканном галстуке? – Это будет катастрофа, катастрофа, – возвысил голос он и, видимо, чтобы убедить меня в катастрофичности последствий, дважды высоко поднял брови, наморщил лоб и даже негромко стукнул ладонью по столу. – Тогда вы перестанете быть человеком-без-вопросов. А раз к вам появятся вопросы, то вам придется идти отвечать на них, на одни и те же много раз, «да» и «нет», и подписывать бумаги. Придется платить значительные суммы частным лицам, в неформальном порядке. Придется… да что я объясняю вам! Лучше, приведу пример. Три моих знакомых недавно изгваздались и попались на глаза другим важным людям в таком вот виде. В результате они были вынуждены… хм… – он прижал палец к губам, свел брови и устремил взгляд куда-то вверх, – договариваться с одним моим сутулым другом о том, чтобы тот организовал им встречу с неким большим боссом, решающим подобные проблемы… – закончил он свою фразу и расслабил лицо. – Что вы говорите? – ровно произнес я. – Я видел этих троих. Один мой незнакомец намекнул мне, что они просто выпендривались, не зная, на что потратить деньги, и больше ничего. Начавший было улыбаться каким-то своим соображениям успешный бизнесмен после моих слов на несколько мгновений стал предельно серьезным и пристально смотрел мне в глаза, сощурив левое веко. Видимо, он хотел что-то сказать, по крайней мере подался вперед и шевельнул губами. Но, не начав говорить, он перебил сам себя: – И снова я вижу, мой друг, что вы чрезвычайно далеки от бизнеса. Запомните! Бизнесмены – я имею в виду настоящих бизнесменов, а не жалких лавочников с оборотом до пятисот миллионов евро – так вот, настоящие бизнесмены никогда не выпендриваются, никогда. Как будто обидевшись, он перестал меня замечать и принялся было ковырять свой бифштекс, но я задал свой следующий вопрос: – Если чистота галстука так важна, то почему же вы так любите белые галстуки? Например, на темно-синем галстуке в клеточку, даже если вы его слегка испачкаете жиром, этой грязи не будет заметно. А белый… любая пылинка, любая микроскопическая капелька, и вот уже все видят, что у вас грязный галстук. – Дорогой друг, вы не публичный человек. Это сразу видно. Если кто-то имеет отношение к крупному бизнесу, то небольшое пятнышко на галстуке любого цвета будет рано или поздно замечено. Своим же белым галстуком я как бы говорю людям, с которыми веду дела: «Смотрите! Я даже мысли не допускаю о том, что могу испачкать галстук! Это просто невозможно! Мой галстук идеально чистый и всегда таким будет. Многие могут мне позавидовать». Понимаете? – Вполне. И что же они вам отвечают на ваш манифест? – Они восхищенно хватают себя за щеки и визжат: «Ах, невероятно! Вы, Павел Панфнутьевич, оказывается, строгий вегетарианец! Какая нужна сила воли, какая самодисциплина! Вы удивительнейший человек!» – Однако меня-то вы своим галстуком не введете в заблуждение. Вы понимаете это? Я же вижу сквозь шелковую ткань. У меня такая работа. – А я и не скрываюсь перед вами. Одно из правил выживания гласит: ужинай в свое удовольствие в компании одних людей, а дела веди с другими. Сказав это, он, кажется, потерял ко мне интерес и сосредоточился на остывающем бифштексе. «Когда же кончится эта его проклятая котлета?!», – подумал я, откидываясь в кресло и готовясь к… …Они все спали вповалку на дощатом полу. Пятьдесят человек в небольшом подвале с низким потолком и единственным окном с решеткой, встав у которого, можно было глотнуть немного свежего воздуха. В шесть утра металлическая дверь открывалась, и два человека в масках с автоматами в руках входили и пинали их ногами, чтобы разбудить. Они были так измождены, что разбудить их криками было невозможно. Они были так измождены уже много лет и не представляли себя другого состояния. Послушно они выходили из подвала, один за другим, и по коридору с бетонными стенами двигались в другой подвал, посреди которого стояло несколько котлов, источавших вонь. Люди с автоматами оставались у выхода, а они бросались к котлам и, отталкивая друг друга локтями, обжигаясь о металл, зачерпывали руками и пихали в рот содержимое котлов. Через двадцать минут выходили крепкие повара и, орудуя металлическими дубинками, отгоняли их от котлов обратно в коридор. Отсюда их гнали в третий подвал, с таким же низким потолком и такой же душный, где, к тому же висел в воздухе запах спирта, ацетона, пороха и металлической стружки. Их приковывали к станкам наручниками, рефлекторно они начинали работать. Брали стальной лист, распиливали его на восемь прямоугольников, помещали каждый прямоугольник по очереди в отверстие, нажимали кнопку и вынимали с другой стороны цилиндрик; вставляли цилиндрики в следующий станок и резко, как можно резче, опускали рычаг, приштамповывая к цилиндрам донышки. Получившиеся заготовки ссыпались в ящики, и за этими ящиками каждый час приходили такие же, как они, чтобы унести куда-то. Если кто-то засыпал, его били плетью или дубинкой, а иногда прикладом автомата. Если он все равно засыпал, ему давали понюхать какой-то желтоватый порошок, и он после этого начинал работать очень хорошо. Первые два часа всегда было тяжело, но потом время как будто переставало существовать, и вечером ждала награда. Если получится растолкать других локтями, достанется, возможно, что-то не совсем отвратительное из котла, и если успеть наестся и отползти, то повара не будут бить. Вдруг что-то произошло. Что-то непонятное. Один человек, работавший за станком, вдруг встал. В следующий миг раздалось два хлопка. И двое в масках с автоматами, стоявшие у входа, упали. Было непонятно, что теперь нужно делать: продолжать работу или нет? Человек сказал громко, показав рукой на одного из них, сидевшего ближе всего к упавшим охранниками: – Дай мне его автомат! Возьми его автомат и кинь мне! Возьми ав-то-мат! Возьми!!! – говорил он все громче и сорвался наконец на истеричный крик: – Что вы сидите!? Мы станем свободными! Они – бандиты. Они нас держат в рабстве. Мы убьем их и убежим! Закон с нами! Закон! Нет!!! В дверь вбежали еще два человека в масках с автоматами и пустили короткую очередь поверх голов. Вставший и кричавший, упал на колени, прижался лицом к полу и вопил теперь: «Нет! Нет! Нет!». Странно, ведь его не задело пулей… Остальные сидевшие в зале опустили головы и продолжили работать. Люди в масках неторопливо подошли к стоящему на коленях и так же неторопливо стали бить. На фоне скрежета и лязга от резки и штамповки металла, глухие удары почти не были слышны. Вскоре он перестал кричать… Один человек в маске распрямился и вытер руки о куртку. Другой поднял избитого одной рукой, держа его за волосы на затылке, и ударил каблуком по спине, прямо в позвоночник чуть ниже шеи. Я содрогнулся от хруста… …Успешный бизнесмен поднес салфетку к губам, прикрыл на миг рот ладонью. Положил салфетку на пустую тарелку, поверх нее – крест-накрест – вилку с ножом и добродушно, во весь рот, улыбнулся, обнажив ряд идеально ровных белых зубов. – Надо же, – удивленно заметил он. – Маленькая косточка попалась. Вы представляете? Какая досада, до-са-да… – впал он в задумчивость, но вдруг воскликнул. – Впрочем, это даже хорошо, да, это хорошо. Я разгрыз ее, и мне понравилось. Буду в следующий раз просить специально пожарить с маленькой незаметной косточкой. Это придает ужину пикантность, вы не находите? Он допил вино в два глотка, откинулся в кресле, соединил подушечки пальцев и смотрел на меня сквозь эту решетку с выражением удивительно по-детски открытым и добрым. Я заговорил: – Вы, наконец, доели свой бифштекс. Я понаблюдал за вами, и мне вот кажется, что вы можете с такой же добродушной улыбкой съесть младенца живьем. – Ну что вы, что вы… – протянул он смущенно, опустил глаза и порозовел. – Вы насытились, надеюсь, так что теперь давайте поговорим о том, зачем я пришел, и в этот самый момент мне пришло в голову, что следует говорить. Я признаюсь вам честно, ваши гастрономические изыски наносят порядочный вред моему делу, моей работе. Вы много лишнего съели в своей жизни. Я прошу вас больше не есть бифштексы, ромштексы, стейки, ростбифы и любое другое мясо. Он продолжал смотреть на меня даже с какой-то наивностью и рассмеялся добродушно: – Что же мне тогда есть, дорогой друг? – Например, продукты из сои. Они лучше усваиваются и полезны. Вы должны это знать, у вас же свой соевый бизнес… – Хм… не вполне соевый, не вполне… мало вы знаете… про сою. – Что ж, тогда попробуйте питаться фруктами и овощными салатами. Чтобы избежать нехватки белка, добавляйте в салаты брынзу и ешьте кедровые орешки, пейте козье молоко. Он молча, не моргая, смотрел на меня, улыбка застыла восковой маской на его лице, и даже ресницы не подергивались. – Нет, что вы, что вы!.. Конечно же, нет! – наконец воскликнул он и щелкнул пальцами. К нему подошел все тот же официант с горбатым носом и маленьким шрамом над бровью, учтиво наклонился. – Пожалуйста, еще один бифштекс. Все, – попросил он, не отрывая от меня ясного взгляда. – Да, – ответил тихо официант, внимательно посмотрел на меня и удалился, немного сутулясь. Он что-то тихо шепнул, когда смотрел на меня, или мне показалось? Официант… – Я все думаю, сидя сейчас перед вами, почему же вы такой… такой, – произнес я после долгой паузы. – И, кажется, я кое-что понял относительно вас. У меня появился вопрос. – Что ж, это интересно, задавайте ваш вопрос. – Вы никогда не прибегали к услугам торговца оружием? Его глаза на миг широко распахнулись и снова спрятались в узких щелках между век. – Торговцев оружием… ну, дружок, такие вопросы напрямую не задают, но… – он направил на меня указательный палец и подмигнул мне. – Но между нами по дружбе я вам скажу, что прибегал в своей жизни к услугам интересным и разнообразным, да, прибегал, бывало. И никто не убегал, – он позволил себе английскую ироничную улыбку. – Нет, вы не поняли меня. Я говорю об одном совершенно конкретном торговце оружием, – медленно проговорил я. – А-ах! – воскликнул он. – Вот вы о чем… по-няя-тно… – Что вы у него купили? – А вы с ним встречались? Он вам что-то предлагал… и что же? – Ответьте на мой вопрос для начала, потом уже я отвечу на ваш. – Хорошо, мой воинственный друг, хорошо. Как пожелаете. Но я вас огорчу. Связь прямо противоположная. Впрочем, вы обладает замечательной интуицией. У торговца… оружием, как вы сказали, действительно есть кое-что общее со мной… В частности, у него такая же манера ведения дел, как у меня. С некоторых пор стала такой же. – Вы хотите сказать, что не покупали у него оружия, а что он, скорее, что-то покупал у вас? – Ну, что кто покупает у меня – это исключительно внутренние вопросы моего бизнеса. А вот я, признаюсь вам, пользовался услугами его, – бизнесмен сделал на этом слове очень мощное ударение, – предшественника в свое время, – он замолчал и стал поднимать и опускать брови. Потом задумчиво добавил: – Да, предшественника. Предшественники – очень интересный вопрос, знаете ли, – прикрыв глаза, он улыбался довольным сытым котом. На миг он приоткрыл один глаз и хитро глянул на меня. – Теперь ваша очередь. – Я ничего не купил у него, – произнес я отчетливо, выводя каждый звук в каждом слове, произнес я. – Я даже не узнал его расценки. Так что у меня к вам есть еще один вопрос. Дорого вы заплатили за товар его предшественника? – я повторил его интонацию на этих словах. – Дорого? Вы спрашиваете, дорого?! – прокричал бизнесмен и стал безудержно смеяться. Он смеялся страстно, самозабвенно, мощно, смеялся, позабыв обо всем на свете, смеялся до полного изнеможения. Иногда он пытался начать что-то говорить, но сквозь хохот прорывались только отдельные звуки, вроде «вы…» или «неуже…». Они, подобно морскому рифу во время бури, на мгновение поднимались над волнами и пеной и снова исчезали в пучине. Он заливисто смеялся, смеялся так, что у него тряслись и прыгали щеки, смеялся без остановки еще несколько минут, так что побагровело не только его лицо, но шея и даже кисти рук. Наконец, он с трудом выдавил из себя: – Хотите взять в долг?.. Кредиту, к сожалению, не подлежит, – и лишь только закончил свою фразу, продолжил смеяться еще безудержнее. – Я ухожу, – сказал я, отодвигая кресло. Успешный бизнесмен по инерции продолжал смеяться. Я встал, обошел столик и направился к выходу. Он заскрипел креслом и просипел: – До встречи. – Мы вряд ли встретимся, – обернулся я. Он сидел ко мне вполоборота, положив локоть на стол, и утирал белоснежным платком слезы. – Вы явно не хотите пожелать мне удачи. А вот я желаю вам удачи от всей души! – У вас ее… – я запнулся. – Я не буду желать вам удачи. И не приму ваше пожелание. Оно не имеет источника вот цена вашего смеха. Могу только дать вам совет, бизнесмен: будьте аккуратнее с вашими гастрономическими экспериментами. Рыба может заглотать наживку, предвкушая удовольствие от пиршества. А рыболов может поймать себя на свою удочку, стоит лишь зацепиться крючку за его портки сзади. Не укусите себя однажды за хвост. Я не стал наблюдать его выражение лица теперь. Просто развернулся и пошел к выходу. Неожиданно передо мной вырос сутулящийся официант и сказал: – У вас, кажется, проблема с коленкой. Прямо сейчас. Через секунду я понял, что мое сердце пропустило удар. Публика испуганно оглянулась на мой крик. Я увидел, что официант уже в трех метрах от меня, хотя только что был в метре. Все было нормально. Я был в ресторане. Все было нормально. В центре города, в ресторане, далеко от парка и деревянной застройки на его окраине. Далеко. Все нормально. Огромным усилием воли я заставил себя посмотреть на коленку. К джинсам пристала коричневая тополиная почка. Я отцепил почку и заметил, что на ткани остался желтоватый след. «Попробую отстирать», – подумал я. Держа тополиную почку за острые концы подушечками трясущихся пальцев, я приблизился к официанту. Я вложил почку в ладонь сутулого шутника и, сквозь оглушительный стук крови в висках, сказал, стараясь держать спокойный и почтительный тон: – В качестве благодарности за вашу наблюдательность, вот вам… в чай, для аромата. Лицо официанта приобрело серый цвет, он сжал губы и процедил: – Благодарю. На ватных ногах я вышел из ресторана. Оглядевшись, я, к своему облегчению, нигде не обнаружил человека, припадающего на одну ногу. Сердце уже билось ровно. Потихоньку я успокоился и посмотрел на часы. Еще не было одиннадцати вечера, а встречи подошли к концу. Можно было никуда не торопиться… 14)                     Механических дел мастер …и спокойно прогуляться по вечерней Москве. Но я чувствовал, что прогулка не принесет мне удовольствия. Отвратительная выходка официанта в связи с моей коленкой, и еще этот припадающий на ногу человек на улице… И момент на Фили, в кофейне, когда мне померещилось, что передо мной за столиком сидит полуразложившийся мертвец с собачьей головой, а не стареющий человек в сером плаще. А потом в фургоне среди оружейных ящиков мысль, что я вовсе не в фургоне, а уже в домике! У меня шалили нервы. Мне даже было зябко и беспокойно идти от ресторана к ближайшей станции метро. Я постоянно оглядывался… Так не хотелось возвращаться домой, тем более что я не решил еще, где моя квартира сегодня… И я, продолжая парад кофеен, подобно недавнему параду чемоданов, устроенному в уютном дубовом парке одним из подопечных творцов note 10 , отправился в мою любимую, что между торговым центром над «Новослободской», где недавно у меня состоялась рабочая встреча с двумя любительницами добрачных игр, между этим торговым центром с игровыми автоматами «Зловещие зомби» и спорткомплексом «Олимпийский». Потянув на себя тяжелую из дымчатого стекла дверь, сделав несколько шагов по низким из серого мрамора ступеням в глубину, я окинул взглядом выполненный в темно-красных тонах зал с высоким потолком. С противоположной стены смотрела на меня рубинового цвета глазами лепная бычья голова. Сев за столиком под лепной бычьей головой, я заглянул в бумажник, пересчитал все сотни и полсотни… Было немного, хватит на большой стакан свежевыжатого сока и салат «Цезарь». Я выбрал себе сельдереевый сок. Это решение меня самого удивило и немного испугало. Милая низкорослая веснушчатая девушка приняла заказ и ускакала. Я посмотрел на часы… Долго я добирался. Было уже двенадцать. Это значило, что мой дом сегодня будет где-то здесь недалеко, потому что на такси денег не оставалось, а время было позднее, метро скоро закроется. – Почему бы вам просто не купить себе машину, дорогой друг? – задумчиво обратилась ко мне лепная бычья голова и повертела своими рубиновыми глазами, мне было приятно вновь услышать ее бархатистый профессорский голос. – Видите ли, уважаемая! Дело в том, что дорожные знаки чрезвычайно однообразны. Это не те знаки, что можно обнаружить, глядя на двух кошек, сцепившихся из-за селедочного хвоста рядом с мусорными баками, не те символы, которые проступают сквозь плоть города, когда видишь лысеющего тридцатилетнего рыбака прохладным мартовским днем… рыбак забрасывает купленную в зоомагазине наживку – мотыля – в мелкий пруд с забетонированными берегами посреди сквера и неподвижно смотрит на поплавок, почти полностью теряющийся в крупной водной ряби. Когда едешь на автомобиле, твой мир сужается до полос, обгонов, поворотов, светофоров, знаков и места для парковки. А когда гуляешь на своих двоих, мир твоих фантазий и догадок расширяется в высоту до небес и в ширину далеко-далеко, сквозь дома, кварталы и районы до самых отдаленных Люберецких закоулков с неугомонной шпаной. К тому же, уважаемая лепная бычья голова, как же я узнаю, что следующая станция – Доходная Грядка и что побирающийся нищий может исполчиться против бомжа, мирно посапывающего на крайнем сиденье в вагоне, к тому же интеллигентно поджавшего ноги? Исполчиться, накричать, пнуть костылем под ребра и вытолкать из вагона, а потом идти побираться дальше, прося ради Христа. Короче, уважаемая голова с рубиновыми глазами, вы задаете такие вопросы, как если бы я спросил вас: «А почему вы продолжаете висеть на этой стене и не пойдете прогуляться по городу?» Но лепная бычья голова ничего не ответила. Она смотрела на тонущий во мраке зал пустыми темно-красными глазами и не шевелилась. Сельдереевый сок на удивление показался мне очень вкусным. Теперь я знал, что же это за траву добавляла бабушка в салаты на даче, когда я был маленьким ребенком note 11 … А вот «Цезарь» меня разочаровал. По ошибке, там оказался кусочек соленой семги; это само по себе оставалось бы забавно, не более. Но я наткнулся на пару коварных рыбьих костей и чуть было не поранил себе горло. Аккуратно отложив косточки на край тарелки, я собирался было позвать официантку и сделать замечание, но меня отвлекла фраза, которая донеслась от соседнего столика: –…ну ничего особенного. Лучше бы с нами посидел, интересно бы время провел, пообщались бы. Продолжение оказалось незнакомым: – А пойдем сегодня ночью поторчим в «Крысьем хвосте». Их заодно позовем! Классно проведем время. – У тебя кто-то из друзей на машине сегодня? – Да нет. – Так что, нам всю ночь там до открытия метро сидеть?.. Не катит! – Да, не катит. Хотя «Крысий хвост» классный клубак. – Ага. Удивительно – рядом со мной, сдвинув два стола, опять сидели студенты. После того, как они решили не торчать в «Крысьем хвосте», их разговор снова приобрел знакомые очертания: – Скоро сессия. Что делать – прямо даже не знаю. – Да, могут выгнать. А меня так замучил этот козел, филолог. Ну что с ним делать? – Ага, точно. – Да. – А Санек завтра будет ему третий раз пересдавать, бедный. – А давайте Саню к нам позовем. Он тут рядом живет. – Давайте. Речь прервалась, началось попискивание и шебуршание. Двое из компании нагнулись и теперь искали мобильные в сумках под столом. «Неужели снова они?» – преисполнился я ужаса! Но тут девушка в красной футболке и со множеством фенечек на запястье громко сказала: – Да у него же деньги на мобильном закончились! А девочка в полосатой черно-белой тонкой кофточке и в вязаной желтой шапочке не стала ничего добавлять и промолчала, а молодой человек, который должен был бы иметь привычку странно смотреть на всех, имел другую привычку – барабанить ладонями по столу или, в крайнем случае, по своим ляжкам. Я понял, что передо мной другая студенческая компания. Хотел было отвлечься и вспомнить, чего же я собирался сделать, прежде чем услышал их разговор, но мое внимание привлекла одна интересная деталь. Студенты почему-то сидели очень напряженно, выпрямив спины. Ни один не облокачивался на спинку стула. Боковым зрением я заметил, что мимо столика проходит официантка, и тут же вспомнил: рыбьи кости. Я обратился к ней, поворачиваясь: – Девушка, не могли бы вы… Но оказалось вдруг, что передо мной седой чрезвычайно сутулый старик в костюме, белой рубашке и бабочке. Он остановился и молча смотрел на меня усталыми глазами. – Видите ли… – начал я, посмотрев на свою тарелку. – Ах, да! – встрепенулся он. – Это вам не нужно, будьте уверены и спокойны. Я заберу это. Он снял двумя пальцами рыбьи кости с края тарелки и молча пошел дальше, погружаясь в непроницаемый мрак. Тусклые рубиновые глаза лепной бычьей головы запылали пурпуром и тотчас погасли, в бордовом отблеске, на мгновение разрезавшем тьму, я заметил шевеление у входа… кажется, дверь в кофейню слега приоткрылась, и низкорослое существо прошмыгнуло внутрь. У меня пересохло в горле, я судорожно стал шарить по столу, пока не схватил нож. А зачем? Зачем? Я забыл… Ах, да! Не заходит ли официант ко мне со спины?! Кажется, так. Я обернулся… Приглушенный свет настенных ламп освещал низкую и хрупкую фигуру официантки, внимательно слушавшей заказ двух тридцатилетних мужчин с небольшими острыми бородками, один из которых был совершенно лыс, а другой – с волосами до плеч и в темных очках. Это неверный свет играет со мной шутки или в самом деле у нее бугрится блузка на спине, как будто под блузкой спрятан плюшевый медведь? –…тогда накирялись у него на даче, и Русланише утопил свой мобильный в унитазе! – Ха-ха-ха! – Прикольно! – Ага. Нет, явно не свет играл со мной. У студентов тоже бугрились спины. Вот почему они старались не прислоняться к спинкам! Но что с ними? Я решительно встал и подошел к девушке в красной футболке. Она была среди них главная, и значит репрезентативно отражала состояние всех остальных. Исследовать нужно было ее. Подняв ее футболку, я обнаружил, что из ее спины чуть ниже застежек лифчика торчит железный штырек толщиной с два пальца, оканчивающийся плоским толстым кольцом, размером со средний бублик. Девушка совершенно не обратила внимания на то, что я задрал ее футболку, и продолжала говорить: – …а потом к нам пристали два курсанта, и мы не знали что сказать, но тут Леха возвращается из ларька с пачкой сигарет и говорит им… Я, тем временем, наблюдал за металлическим кольцом. Оно медленно крутилось против часовой стрелки, издавая мерное пощелкивание. «Вероятно, в южном полушарии оно вращалось бы по часовой стрелке», – подумалось мне. Как я раньше не слышал этого пощелкивания? Очень своеобразный звук. Вот он и справа, и слева, и дальше, и дальше в зале… сливается в сплошной стрекот, как на швейной фабрике. Я отправился к столику, за которым сидел толстый мужчина и агрессивно курил, листая журнал об автомобилях. Когда я приблизился, он как раз вдавил очередной, уже десятый или пятнадцатый, окурок в пепельницу и нервно сказал просто в воздух: – Замените мне, наконец, пепельницу! Сколько можно?! – расковырял новую пачку и жадно закурил. Мужчина очень смешно скособочился на стуле, чтобы опереться о спинку плечом. Пиджак на его спине бугрился. Приподняв его, я потрогал рубашку и тоже нащупал металлическое кольцо. Подойдя к другому столику, я…. …Они все были с этим вращающимися кольцами, торчащими из спины! Я стоял посередине зала под пристальным взглядом бычьей головы и бессмысленно водил глазами, останавливаясь то на одной бугрящейся спине, то на другой, стоял уже, по-видимому, довольно долго, когда интересные слова донеслись до меня: – Ты говоришь о функциях последовательно соединяемых языковых элементов… я понял… Ты путаешь! – Я не путаю, ты читал Соссюра? Это называется синтагматическими отношениями. – Не учи меня, я знаком с дескриптивной лингвистикой, и с дистрибутивным анализом тоже… Двое остробородых мужчин разговаривали увлеченно и живо. Их-то я обошел стороной! Позабыв о металлических кольцах, я подошел поближе, послушать интересный разговор: – В таком случае, ты должен хорошо разбираться в проблеме сочетаемости элементов языка, однако ты… – Говорю же тебе, ты путаешь. Я все это знаю, что ты говоришь, но в этом тексте случай особенный. Надо говорить о парадигматических отношениях и структурах, а не о синтагматических! – уверенно произнес лысый. Длинноволосый оппонент замер на секунду, потом откинулся на спинку кресла, положил голову на мягкий валик и несильно обхватил пальцами подлокотники. Лысый, довольный, по-видимому, результатом разговора, расправил плечи, и поерзал в своем кресле, устраиваясь удобнее. Они спокойно облокачивались! Прижимались спинами! У них не было металлических колец! – Действительно… – протянул длинноволосый. – Значит, мы рассматриваем диалог не как последовательность фраз, которые закономерно сменяют друг друга!.. Ты прав… Мы… – Да, мы считаем каждую фразу самостоятельной альтернативой любой другой из фраз. Мы как бы заглядываем в голову человеку, выбирающему, какую же фразу произнести. Он не может реально объединить их все в акте речи. – И эти фразы, которые вертятся у него в голове, если их выстроить в определенную последовательность, создадут видимость вполне нормального диалога двух людей со своим началом, разрешением и затуханием! – понимающе закивал длинноволосый. Они тоже не замечали меня, как и все остальные в этом кафе с какого-то момента. Я посмотрел на лепную бычью голову. Она безучастно таращилась в темноту. Я взял салат и сок со своего столика, перенес на столик двух остробородых мужчин и, придвинув третий стул, сел слева от них. Теперь я мог утолить голод! Пока я ходил к своему столику, они, по-видимому, завершили обсуждение парадигматики и синтагматики и перешли к темам, не так похожим на твердые полупрозрачные кристаллы. –…Июльского? – закончил свой вопрос длинноволосый мужчина, рисуя кружочки на уголке листа; теперь я заметил, что перед ними обоими лежат во множестве листы А4 и ручки; на некоторых листах были отдельные пометки, иные были плотно исписаны, были и чистейшие белые… – Нет, кто это? – Наш коллега, великий писатель Июльский. Неужели ты не слышал о нем? – Нет, а что… он пишет? Где издается? – Что ты! Здесь другое дело… Он в свое время совершил поступок, достойный настоящего человека без пружинок и шестеренок. – И какой же? – спросил насмешливо лысый писатель, поразительно умело создав на лице ехидное выражение. – Уничтожил все свои рукописи и наброски, решив, что никогда не будет больше писать. Потому что все равно не может написать ничего позитивного. Только нытье и пессимизм. – Разумный поступок. После этого он стал состоятельным владельцем полусотни рыночных лавочек или, возможно, получил второе высшее образование, экономическое, и стал финансовым управляющим на спичечной фабрике… – цинично рассуждал лысый писатель. – Нет, – удивил его длинноволосый писатель. – Он умер в нищете, одиночестве и безвестности, повесившись на ветке старой ивы в городском парке, зато сколько человеческих жизней он спас, не написав свои гениальные, но черные произведения! – И что с ним стало после этого? – После чего? – После того как он повесился. – Он умер, разумеется, а что же еще? – Нет, я имею в виду – что с ним стало после смерти? Он вошел в Царствие Небесное благодаря своей самоотверженности? – побив, кажется, все рекорды мимической трансляции иронии и ехидства, поинтересовался лысый писатель. – Что ты! Разумеется, нет! Он попал в сюжет одного из своих недописанных романов, главный герой которого сжигает свои рукописи и вешается на ветке старой ивы в парке, и в загробном мире попадает в сюжет своего романа, герой которого… Лысый писатель начал одобрительно смеяться, его смех набирал обороты неторопливо: легкая улыбка сменилась хмыканьем, перешедшим постепенно в негромкий добродушный смех. Длинноволосый тоже посмеялся немного. – Неплохо, неплохо. Но об этом ты, кажется, уже написал. – Нет, что ты, это банально, – ответил длинноволосый. – А я все думаю, о чем бы нам сегодня написать. Я чувствую, что-то такое или кто-то… – он сделал паузу и посмотрел в мою сторону, однако, не замечая меня; перевел взгляд на бычью голову, которая смущенно потупилась, не выдержав такого пристального внимания; я последовал за его взглядом дальше, и заметил у стойки… мелькнула фигура старого, наверное даже столетнего, ссутулившегося почти до складывания пополам официанта и сразу же растворилась… – присутствует здесь, – продолжил он говорить, – кто поможет нам создать нечто забавное. Как думаешь? – и лысый писатель заложил руки за голову. – Я тоже чувствую… Атмосфера предрасполагает, – ответил длинноволосый, придвинулся к столику и широко расставил локти на исписанных листах бумаги. – Думаю, можно написать… написать о… – О человеке в белом галстуке, – шепнул ему я и решил больше не говорить ни слова; этой подсказки было достаточно, ведь я сидел в компании проницательных людей. –…о… О! – вскричал он. – Представь себе, кофейня… вроде этой, возможно, а лучше более людная и шумная и… светлая. И заходит солидный человек в добротном костюме и в белом галстуке! В белом! Это очень важно, – стал торопливо говорить он, порой глотая окончания слов, и расставил свои локти еще шире. – Так-так, интересно… И он, видимо, завсегдатай, и его там знают. – Да, именно! И он делает особенный заказ, и этот заказ имеет секретный характер, с оттенком омерзения… не знаю, что… да! а заказ у него всегда принимает сутулый официант. – Точно! – вскричал восхищенно лысый, расцепил руки и опустил было их, но сразу поднял и вновь заложил за голову. – Отличная деталь, отличная, только… я подумал, раз он завсегдатай, то его должны замечать и другие завсегдатаи… Двое, что любят сидеть на втором этаже в зале для курящих и посматривать сверху на столики цокольного этажа… – Да, и о событиях с нашим особенным посетителем читатель узнает из их диалога… – Да, я как раз об этом. А омерзительное… У меня есть мысль: он заказывает себе человечину, прикрываясь безобидной кодовой фразой, вроде: «каппучино и чего-нибудь сладкого, например, тарелочку джема». – Пока все хорошо, только дальше? в чем изюминка? – Изюминка, изюминка… ну, допустим, вместо человечины ему приносят изюм, а он не замечает подмены, довольно чмокает и говорит: «ага, ага, сладенько». – Да, наверное… погоди, я знаю. Это будет цепная реакция, подмена будет сидеть на подмене, и все пойдет по кругу… – Я, кажется, тебя понимаю, – не отрывая взгляда от своего друга, понимающе покивал лысый, продолжая держать ладони на затылке, так что локти его торчали в разные стороны, и если бы ему вздумалось резко обернуться, он обязательно задел бы меня по лицу. – Давай писать. Длинноволосый писатель упер правую руку в пояс, левой положил пару листков бумаги на край стола рядом со мной, так что мне пришлось подвинуть свою тарелку, и таким образом, выставив левую руку максимально в сторону и подняв локоть над столом, черкнул в верхнем углу листа: «Кофейня. Зарисовка первая». Лысый перехватил руки за затылком, еще шире развел предплечья и произнес: – В зале кофейни было два этажа. На втором располагались курящие посетители. – Нет, нет! – запротестовал длинноволосый. – У нас короткая зарисовка, и атмосферу надо передавать тонкими, лаконичными штрихами. Что за чудовище: «в зале кофейни»? Просто «в кофейне». Потом, «располагались» никуда не годится, это не техническая инструкция. – Да не придирайся так. Я же не диктую. Предлагаю направление мыслей. – А ты не огрызайся. Я развиваю предложенную мысль. – Тогда предлагай, а не критикуй. Как ты предлагаешь? – В кофейне было душно. Мы заказали еще кофе, и мой друг снова раскурил трубку… А дальше идет их диалог. – Нормально, только духота излишняя получилась. Надо ее как бы сжать, иначе создается образ грязного летнего кабака. Потом, почему ты предлагаешь «еще» и «снова»? Разве так принципиально показать, что они давно там сидят? – Эта деталь как-то связана с тем, что они завсегдатаи. Эти «еще» и «снова» звучат двусмысленно: то ли еще и снова в этот раз, то ли еще и снова после предыдущего посещения. – Глупости не говори! Никакой двусмысленности нет. Просто читателю покажется, что они давно сидят. – А почему бы и нет? – А для чего? – Ну, допустим… – Давай без «допустим», не плоди сущности. Ты случайно вклинил ненужную деталь и теперь выдумаешь целую вселенную, чтобы ее оправдать. – Хорошо, ты прав, – согласился длинноволосый. – Итак, пишем: «В кофейне на втором этаже было душно… Нам принесли еще кофе. Мой друг раскурил трубку…» Пока они спорили друг с другом, решая, написать «бросает взгляд» или «смотрит» и «помолчав, сказал» или «поддержал меня», обсуждая каждый оттенок образа и каждую интонацию реплики, их голоса постепенно становились тише и тише, отдалялись от меня, растворялись в полутьме, сотканной как будто из ваты… бычья голова, довольно сопя, втягивала ноздрями каждое их слово, не давая мне слышать спор, и мне осталось лишь по очереди заглядывать в их глаза. На дне их зрачков я постепенно различал все больше и больше контуров будущего творения… Глаза лепной бычьей головы вспыхнули кроваво-рубиновым, на миг ослепив меня, и, ослепленный, я увидел. В кофейне на втором этаже было душно… ……………………………………………………………………………………………………………………. Нам принесли еще кофе. Мой друг раскурил трубку и, наморщив лоб, смотрел на дымок. Потом он перевел взгляд на меня и серьезно сказал: – Ты, конечно, знаешь, что в этой кофейне один столик необычный. – Да, – кивнул я. – Иногда за этим столиком появляется человек в белом галстуке. К нему подходит сутулый официант. Пролистав меню, человек смотрит на часы и делает свой обычный заказ. Кто-нибудь расслышит слова «капуччино», «сэндвич» или «пирог». И не обратит внимания. Но ты знаешь, разумеется, — у человека в белом галстуке и сутулого официанта язык особый. И человек ждет, когда на его столике, приготовленные в тайном подвале кофейни, появятся: сладкий пирог с начинкой из человеческой печени, и фаршированный человеческий желудок, и жаренные детские потроха… – И еще жульен с грибами, – добавил я. – И кровавая Мэри, – помолчав, сказал мой друг, любивший курить, и выпустил колечко вкусного дыма. – Но человек в белом галстуке не подозревает, что никакого подвала нет, – сказал я. – Сутулый официант, приняв заказ, покидает кофейню через пожарный выход и направляется в соседнюю закусочную. Там он покупает готовые блюда из простой баранины, телятины и свинины, возвращается и, разогрев их, подает на стол человеку в белом галстуке. – Да, – весомо покивал мой друг, набивая очередную трубку. — Все так и есть. Но сутулый официант никогда не узнает, что закусочная покупает свое мясо не у фермеров, а у китайских дилеров, торгующих людьми: так дешевле. – Да-да, – подтвердил я. – Но хозяин закусочной не догадывается, что китайцы его обманывают. Своих людей они производят из обыкновенной сои… – Да, но дилеры не знают, что соя… …………………………………………………………………………………………………………………… … было душно, мигали свечки на столиках, и табачный дым висел под потолком. note 12 «Да, они почти угадали, что я хотел им сказать. Очередная моя подсказка не пропала даром. Я хорошо делаю свою работу», – подумал я, когда видение исчезло, и осталась лишь темно-лиловая пустота… Сквозь бордовый полог снова проступили очертания темного зала и неподвижной бычьей головы с тусклыми глазами темно-рубинового цвета. Длинноволосый писатель, растопырив локти, вращал в пальцах ручку, а лысый – внимательно изучал исписанный листок, держа его на вытянутой в сторону руке. Второй рукой он задумчиво теребил мочку уха, оперев локоть о спинку кресла. Меня что-то насторожило. Я чувствовал какое-то легкое, почти незаметное беспокойство когда они только начали обсуждать свой рассказ. Теперь же было ясно, что они ведут себя как-то странно… Меня вдруг посетила неприятная, даже страшная догадка. Пользуясь тем, что они меня совсем не замечают, я схватил лысого писателя за подмышку. У него там, под рубашкой, было что-то твердое. Я принялся расстегивать на нем рубашку. Он совершенно не обращал на это внимания, продолжая трепать мочку уха и рассматривать исписанный листок. Когда я распахнул рубашку на нем, сердце у меня упало. Из подмышки у него торчал тонкий штырек, увенчанный витиеватым вензелем из металла. Взявшись за эту тонкую пластинку, я потянул штырек на себя, и он легко подался. Секунда, и я держал в руках тонкий ключ с причудливым, замысловатым рисунком бородки. Исписанный листок бумаги, покачиваясь в воздухе, неторопливо летел к полу. Руки лысого писателя безвольными плетьми повисли вдоль кресла, подбородок облокотился на грудь. Все его тело – нагромождение расслабленных мышц – подпиралось теперь лишь краем стола. Я обернулся, ожидая увидеть реакцию ужаса на лице длинноволосого писателя, но лицо его было совершенно неподвижно, как и все тело. Он казался замурованным в ледяной куб. Официантка смотрела на меня остекленевшими глазами. Одна ее нога была поднята над землей. Никто не шевелился в зале… Ничто не шевелилось. Я на всякий случай попробовал подергать пальцами и потопать. У меня получилось, и я было обрадовался, но в тот же миг ужас по рукам и ногам сковал меня. От портьеры у входа отделился неясный силуэт и теперь приближался ко мне. Что-то маленькое, низкое… какое-то существо… все ближе… – Да не кричите вы, нервный! Не орите, я вам сказал, – потребовало существо, скинув с головы глубокий капюшон. Вдруг я осознал смысл его слов и захлопнул рот. Стало значительно тише. – Так-то лучше, – сказал он. – Отдайте мне ключ, который вы держите в руках. И аккуратнее. Не поломайте ручку: она очень тонкая. У старичка, стоявшего передо мной, была очень выразительная внешность. Не совсем человеческая. Он обладал невероятно длинным носом с широкими ноздрями, был чрезвычайно лопоух; мощная седая грива-борода свешивалась до пояса, а брови мохнатостью и густотой уступали только молодому ельнику. Ростом он был не просто низок; он был карликом. Своим подбородком он уперся бы мне в пупок, если бы мы вздумали померяться ростом. – Давайте, давайте ключ, ну чего стоите? – нетерпеливо обратился он ко мне, тоном хирурга во время плановой диспансеризации: «раздевайтесь, раздевайтесь, там люди ждут». Я не спешил отдавать ему ключ. Сделать это казалось мне таким же странным, как взять у друга машину, а потом отдать ее незнакомцу, который торопливо говорит: «ну и зачем ты ездишь на ней? отдавай сюда, быстрее». Однако старичок больше не подгонял меня. Оглядевшись, он заворчал: – Ну что вам в голову взбрело, в самом деле? Каждый день ходите и не обращаете внимания, а сегодня вот вам их ключики покоя не дают. Спасибо, хоть не стали выдергивать из всех. А то находятся умники. Думают, что-то светлое несут, доброе. Один так мне и сказал: «новые горизонты мысли». Мне за ним пришлось три миллиона ключиков обратно возвращать. Ох, я намучился. Они, конечно, повторяются, где-то через каждую тысячу, так что взаимозаменяемы. Но подумайте: угадать, какой из тысячи ключей подходит человеку… И так три миллиона. Всю ночь провозился. Да, ломать – это, знаете, не строить… Мой страх прошел. Я снова оглядел зал, неподвижные фигуры, и нашел уместным задать вопрос: – Сколько же времени длилась та ночь? – Хм, хороший вопрос. Вы проницательны, ничего не скажешь. Мой вам совет – забудьте про время, лучше мыслите в категориях вероятностного облака. Тогда многие вопросы решаются легче… Ну, давайте, давайте сюда ваш ключ. Я верну ключ на место и заведу его… да-да, – ответил он, по-видимому, на мой удивленный взгляд, – вынув ключ, вы спустили весь его завод. Теперь придется заводить заново. Понимаете, как я намучился в ту ночь с тремя-то миллионами? Теперь я послушно отдал ему ключ. Он приподнял руку лысого писателя и долго рассматривал отверстие в его подмышке. – Ключи, если уж на то пошло, надо вынимать аккуратнее, – поучительно сказал он. – Особенно с этой категорией людей. Очень легко сломать паз или повредить бородку… – он погладил писателя по изящной эспаньолке. – Кажется, все обошлось. Это ему просто повезло, учитывая, какой вы неумеха в механических делах. Я понимаю, с теми, например, экспериментировали бы, еще ничего… – он показал на студенческую компанию. – Там все устроено просто. Вынимай ключ, вставляй когда вздумается. Только спиртом протирать не забывай время от времени. А впрочем и протирать необязательно – просто залил в паз и завел, и механизм сам почистится и придет в порядок. А если какой-то сбой серьезный, то стукнешь раза два кувалдой между лопаток, и все снова работает, как будто вчера с конвейера. А с этой вот категорией сложно, и ключи у них тонкие, и ручки у ключей, бывает, отламываются. Так что приходится бегать за сварочным аппаратом. Да… Такая вот работа, – сказал он, прицелился и вставил ключ в подмышку писателя. – И кем вы работаете? – спросил я. – Как называется ваша работа? – Механических дел мастер, а вы? – он быстрыми движениями крутил ключ по часовой стрелке. Я задумался. – Мастер дел парадигматичных, – ответил я осторожно. Он долго недоверчиво смотрел на меня, продолжая крутить ключ со все большим усилием. Я ожидал вопроса: «Может быть, парадигматических?». Однако услышал другое: – Именно «мастер»? Точно? Вы уверены? Своим вопросом он поставил меня в тупик. Я молчал и чувствовал себя довольно глупо. Он, тем временем, покрутил ключ еще немного, застегнул на писателе рубашку и сходил к столу со студенческой компанией, чтобы опустить красную футболку на девушке. Поправив ее одежду, он подошел ко мне и, кажется, хотел что-то сказать. Я опередил его: – Скажите, а меня вы тоже заводите таким вот образом, когда у меня кончается завод? – Что вы, конечно же нет! – его решительный ответ обнадежил меня. – Зачем это мне заводить вас? Вы же на батарейках! У меня руки похолодели от неожиданности! – Кто… – начал было я, но он перебил: – Всё, я сейчас их запускаю и ухожу. Работы – по горло! Один… некрофил, иначе не скажешь, написал, блин, книженцию… может, видели, в черной обложке такая… Так теперь у читателей ключики выпадают сами собой! Так что я побежал. Советую вернуться за свой столик, иначе господа литераторы будут неприятно удивлены… После остановки и перезапуска примитивное волшебство, вроде вашей невидимости, какое-то время не работает, такой вот побочный эффект… Давайте, давайте! Чего сидите, вставайте, берите свои тарелки! Я послушался его, и, поставив тарелку и стакан сельдереевого сока на свой столик, собирался вернуться и задать ему еще несколько вопросов, но когда я обернулся, механических дел мастер щелкнул пальцем, и длинноволосый писатель нагнулся поднять листок с пола. Лысый писатель хлебнул кофе и скрестил руки на груди. Нервно курящий мужчина изменил свою смешную позу и удобно устроился в своем кресле. Студент, имевший привычку барабанить ладонями по столу, закурил и откинулся на спинку стула. – Не люблю таких вот, – гневно блеснула глазами лепная бычья голова. – Приходят и курят дешевые сигареты. И по закону подлости, кто чаще курит, у того дешевле сигареты. Это же не табак – это осиновые опилки вперемешку с рубероидом, – она недовольно пофыркала и неподвижно застыла вновь. Я сидел еще довольно долго, бесконечно перебирая в голове фразы мастера механических дел. Встреча с ним не внушала мне оптимизма. Интересно, он все-таки пошутил насчет батарейки? Расплатившись, я решил, что моя квартира будет как можно ближе к этой кофейне, например, в соседнем доме. Я вначале пытался обосновать это тем, что надо подольше поспать перед завтрашним днем и что мне удобнее будет ехать завтра к месту работы, но вскоре увидел бесполезность своих попыток и признался себе: я просто боюсь. До истории с домиком и собакой, я не боялся темных улочек и дворов. Наоборот, часто устраивал ночные прогулки, потому что незнакомцы ночью, кажется, клюют лучше… Заперев за собой дверь квартиры, я отправился в душ, потом заварил ароматный ройбуш, но чай не доставил мне удовольствие, слишком я был уставшим и встревоженным. Честно оглянувшись на сегодняшний день, я понял, что, проводя запланированные встречи, одну за другой, тревожился о возможности такой встречи, которую запланировал кто-то другой, например, собака или приспешники домика. И не потому я ощущал сейчас неприятную тревогу, что многие сегодняшние встречи оказались бесполезными в смысле поисков больной собаки. Это не было тревогой жалости о потерянном времени… «Тебе все равно придется и завтра, и послезавтра, и всю неделю ходить по городу. И возможно, что ночью. Сидеть в квартире – не решение проблемы. Когда ты погружаешься в глубокое размышление, заглядываешь в сны и раздаешь подсказки оптом, ты гораздо более уязвим!» – объяснял я себе, и мои аргументы становились все более бессвязными, по мере того, как согретый теплым одеялом, я засыпал в очередной своей квартире.

Медиалог. О больной собаке

1. А собака не теряла времени даром. Лишь появившись на свет и побегав немного от своего приемного отца по станциям метро, она развернула настоящую военную кампанию. Началась бурная собачья ночь организацией книгоиздательского бизнеса. Воспользовавшись остатками капитала, накопленного в девяностые просверливанием и эксплуатацией дырок в нефтепроводах, собака состряпала конторку и начала свое литературное шествие. Первым шажком было подписание кабального договора с одним ныне хорошо известным талантливым писателем. Писатель страдал эпилепсией и остро нуждался в деньгах на лечение. Этим и воспользовалась больная собака, договорившись с ним о написании огромного романа в кратчайшие сроки. По договору, если писатель не успевал, то исключительные права на все его будущие произведения переходили к собаке. К ее жестокому разочарованию, писатель все-таки уложился в срок. Собака не растерялась, благо до конца ночи оставалось предостаточно времени, и раскрутила серию «Особенно тупая фантастика для всех». Весьма приличные деньги, заработанные в лучшие годы Перестройки на торговле марихуаной, кокаином, псилоцибиновыми грибами note 13 и отмытые через сеть московских кофеен «Вазелинщица», собака с щедростью маньяка-пассионария спустила на переманивание к себе всех талантливых, интересных авторов. Ее щедрость доходила до самоотверженности: у бедняжки даже не хватило денег приобрести в собственность офисные помещения. Слухи о баснословных гонорарах облетели всю писательскую братию, и начались бесконечные заискивающие телефонные звонки в секретариат ее издательства. Но собака стойко отказывала всем, кроме талантливых, самобытных, мало кем понятных творцов, которых вычисляла очень просто: стоило ей заговорить с таким человеком, как у нее появлялся насморк, и начинали слезиться глаза. Талантам, нанятым на работу, она вначале давала на руки живые деньги, а потом шантажировала дорогущими контрактами, заставляя писать тексты, идеально соответствующие раскручиваемой серии. Проблеск оригинальной мысли, сильный художественный образ и любое новаторство (весьма частые, таков был контингент) карались настоящим терроризмом: ночными звонками, истерическими угрозами разрыва контракта и судебных исков. После изматывающего ночного разговора собака требовала от автора «немедленно» переписать материал в соответствии с форматом серии. Некоторые ведущие менеджеры издательства поговаривали в частных беседах, что все запугивающие звонки делала собака лично, однако это кажется невозможным, потому что у нее просто физически не хватило бы на это времени. Стараниями больной собаки серия особенно тупой фантастики стала хорошо продаваться. Самым большим успехом пользовались романы: «Сказка о том, как один мужик <вырезано цензурой> сто миллионов инопланетянок», «Мегагалактические пришельцы стреляют в американские танки лазерами и <вырезано цензурой> Памеллу Андерсон», «Педик на космодроме», «Секс в берлоге марсианского осьминога» и, разумеется, «Улитка на слоне верхом, с бластером в щупальцах». Объемы продаж были так велики, что собака даже отбила бы все вложенные деньги, если бы не какой-то полуобразованный делец, приехавший в столицу из глухого горного селения, что затерялось где-то на границе Азербайджана и Дагестана. Он мало общается с прессой, о нем известно немногое, но фактом является то, что он имеет самое прямое отношение к крупнейшему в России издательству. Он-то и разрушил все наполеоновские планы собаки на литературном поприще. В кратчайшие сроки, по своей кратчайшести сравнимые только с возведением торгового центра «А. Европецский», тоже его проект, он раскрутил серию «Сверхсупермегатупое психоделик-триллер-хоррор-фентези даже с бластерами для всех», увел у собаки читателей, заработал невероятные деньги в вложил их в покупку гостиницы «Украина». После этого он организовал журнал «Членовоз» (посвященный разного рода лимузинам, которые обычно используются членами правительства и парламента), в надежде подзаработать еще и на ремонт купленной гостиницы. Но это уже к делу не относится, важнее объяснить, в чем заключалось конкурентное преимущество его литературного продукта по сравнению с собачим. Дело в том, что воинственный горец не использовал писателей совсем. Книги писались арендованными на короткий срок немецкими медицинскими приборами под присмотром одного единственного специалиста. Причем специалист совершенно не разбирался ни в литературе, ни в медицинском оборудовании, но знал все о йогуртах. Внедрение этой технологической инновации в производство читабельной массы позволило чрезвычайно сократить издержки и высвободить средства под рекламный бюджет. Собака разорилась, так что была вынуждена продать свое издательство азербайджанскому конкуренту. Она принялась мстить литературе за свой провал. Судя по исступленной злобе, с которой она взялась за это дело, с литературой у нее были давние счеты, очень давние, о происхождении которых мы даже не можем догадываться. Итак, собака на вырученные от продажи издательства деньги собрала банду скинхедов, лично возглавила ее и взяла штурмом редакции журналов «Октябрь», «Знамя» и «Новый мир». Были разбиты все носители информации, от жестких дисков и «флешек» до безнадежно устаревших дискет 3,5’’, и сожжена вся возможная бумага, вплоть до туалетной и даже обоев. Неизвестно, во что бы развернулись бесчинства, если бы на погроме третьего журнала, банду не арестовала милиция. Простые исполнители отправились отбывать срок, как и полагается, собака же, благодаря некоторым связям с высокопоставленными лицами, отделалась допросом. Покинув контору, где ей задавали вопросы, она с новой силой принялась творить. На этот раз больная собака решила оставить свой след в религиозной жизни страны. Она втерлась в доверие к одному из российских митрополитов и подбила его на радикальную антисектантскую деятельность. В течение полугода ее стараниями были дискредитированы через СМИ (с использованием прайм-тайма на центральных государственных каналах) пять авиамодельных кружков, восемь школ, двенадцать секций карате, бассейн, музыкальное училище, три детских дома, шахматный кружок, пищевой институт, дачное товарищество и, что уже просто смешно, один из православных монастырей. Все они были охарактеризованы как «синкретические неоязыческие псевдохристианские милленаристические сатанистические тоталитарные деструктивные секты». Но поскольку закон о свободе совести не позволял иерархам церкви достойно покарать еретиков: посадить на кол, четвертовать, сжечь и надругаться над трупами, то они ограничились науськиванием чиновников. Чиновники на местах стали проводить бесконечные пожарные, налоговые, экологические и прочие проверки, чего было, к сожалению, недостаточно для установления должной духовно-нравственной атмосферы в стране. Однако благодаря неиссякаемому энтузиазму собаки, без сожжений все же не обошлось. Учуяв обстановку православного семяизвержения, охватившего страну, и поняв нюансы оргиастического слияния церкви и государства, собака изучила порнографический вопрос досконально и возобновила-таки опыт иосифлян, поборников духовной чистоты. Сожжены, правда, были только книги. Людей собаке сжигать почему-то не дали; это ее чрезвычайно расстроило. Чтобы хоть как-то отыграться, она попробовала отсудить у издательства невзлюбленных ею книг астрономическую, просто запредельную сумму в 300 тысяч рублей и в пылу патриотизма сказала журналистам: «Иначе православные начнут действовать сами. Придут, например, и разгромят издательство». Как видим, из области религиозной собаку снова перекосило в литературную, что заставляет всерьез подумать о ее психическом состоянии. Религиозно-литературные собачьи потуги не были совсем уж бесполезными. Одного результата собака добилась. Оплеванное ею издательство разорилось и было куплено все тем же азербайджанским дельцом, к тому времени уже отремонтировавшим гостиницу «Украина». Возможно, собака смогла бы добиться большего на церковной стезе, но у нее вышел разлад с несколькими высшими православными лицами на закрытом банкете из-за… какой-то бабы. Высшие православные лица жестоко избили собаку, бросили в багажник, вывезли за черту города и выкинули в отстойник. Отстоявшись, пропитавшись и нагревшись там, собака вылезла, отряхнулось, облизалась, оделась в костюм от Гуччи и вернулась в столицу. Здесь, в пику избившим ее высшим православным лицам, собака быстренько создала собственную секту. Еще на этапе проектирования она решила, что целевой аудиторией будут прокаженные. Для начала она объявила себя «обетованным великим пророком», пообещала «чудеса великие» и назвала прокаженных «новой расой, знаменующей собой воцарение сверхчеловечества». У ее секты была даже политическая программа, весьма простая и понятная: каждому прокаженному по одному миллиону долларов ежегодных государственных выплат и по двадцать рабов – обычных людей. Главным и единственным пунктом сектантского символа веры было то, что проказа – есть «всеблагой дар, ниспосланный могущественным и грозным богом Ванкором, а также синклитом подчиненных ему божеств: Ямбургом, Уренгоем, Самотлором, Лянтором и Салымом». Имена божеств казались прокаженным, слушавшим проповедь, знакомыми; что-то родное чудилось в этих странных сочетаниях звуков. Поэтому нет ничего удивительного, что за собакой пошли тысячи людей, преисполненные уверенности и надежды. Они вырыли огромный котлован за пределами города, поселились в нем и принялись терпеливо соблюдать предписываемые собачьим учением нормы поведения, а нормы эти запрещали ривязывать крокодилов к фонарным столбам, есть белый хлеб по ятницам, курить в форточку, использовать в речи слова, начинающиеся на «п», а также требовали обращаться к собаке, только стоя на коленях с закрытыми глазами и только словами: «Великий, Всеведущий, Всемогущий, Необозримый, Неизъяснимый Властитель Всего с Ушистым, а Вовсе не Облезлым Хвостом». И тут собаке померещилось было, что она оседлала гребень успеха, однако ее радость длилась недолго. Будучи существом взбалмошным и недисциплинированным, она не могла быть крепким лидером, который пользовался бы непререкаемым авторитетом среди своих последователей. Довольно скоро в котловане началось брожение; разбившиеся на группки прокаженные повоевали немного друг с другом, в результате чего одни группки, что поспокойнее, были съедены другими группками, что порадикальнее, и эти радикальные группки стали вынашивать замыслы террористических актов против «низших людей». Один такой террористический акт даже состоялся. Воинственный прокаженный по имени Джанибек вместе с двумя товарищами соорудил на крыше жилого дома катапульту; в катапульту был по доброй воле заряжен один из двух его товарищей, он с победным кличем описал в пыльном московском воздухе параболу и разбился вдребезги об асфальт во дворе детского сада. Бегавшие по игровой площадке детишки были забрызганы останками героя. Разумеется, события эти не остались секретом для доблестной российской службы безопасности. Так что собаку вежливо пригласили побеседовать в то самое здание, на которое так набожно крестился криворукий бомж со ртом, сочащимся слюной. Именно там собака узнала о состоявшемся артиллерийском обстреле детского сада и была несказанно удивлена. В конторе ей намекнули деликатнейшим образом, что она поступает не в соответствии с государственной линией. Именно после этих намеков у собаки начала трястись лапа, а шерсть стала не просто слезать с хвоста, а слезать огромными клоками вместе с кожей. С помощью выделенных ей в помощь людей, собака… а точнее, эти люди, прикрываясь фигурой собаки, быстро скорректировали настроения в прокаженном котловане и перепрофилировали секту в сеть салонов красоты и прачечных ручной стирки, обеспечив, таким образом, несчастных прокаженных стабильной работой. Де-юре образовавшая компания принадлежала собаке целиком и полностью, однако хозяйка не забывала исправно платить калым в контору, славящуюся своими умеющими делать тонкие намеки сотрудниками. Но, несмотря на окончательно подорванное здоровье, собака оставалась натурой творческой. Проще говоря, ее несло. И занесло ее в сферу строительства. Она решила нагреть руки на «квартирной лихорадке», скупила ряд ключевых перекрестков и принялась их застраивать. Если бы не собачий авантюризм, в результате строительства город обязательно задохнулся бы в пробках, ведь под застройку собака отбила действительно важные транспортные развязки. По счастью, собака, руководствуясь абсолютно непонятными, глубоко субъективными и, возможно, патологическими соображениями, приказала разбавлять цемент хлебными крошками в пропорции один к одному. Из-за этого собачьи дома развалились через две недели после того, как все квартиры были куплены за живые наличные, то есть еще до того, как остовы были застеклены. Эта авантюра обернулась для собаки настоящей катастрофой. Чтобы откупиться от всех недовольных, ей потребовались огромные деньги. Она продала сеть прачечных и салонов красоты вместе с рабочей силой мировому чудовищу пищевой промышленности, израсходовала счета в зарубежных банках со средствами, вырученными еще на закате Советов от продажи высокотехнологичных радиоактивных материалов, и выкопала железнодорожный вагон с золотом, перепавший ей от одного из последних министров Союза он тогда угнал целый железнодорожный состав с государственным золотом. Но вернемся к нашей собаке. Продав свои активы и имущество, только чудом умудрившись не влезть в долги, собака осталась к утру лишь с парой тысяч рублей в кармане, плюнула на все и принялась шляться по Москве. 2. В течение следующих нескольких дней разные люди в разных уголках города видели ее, но расположить все эпизоды в строгом хронологическом порядке не представляется возможным, потому что свидетельства очевидцев отрывочны и противоречивы. Например, собаку видели в парке Царицыно. Она сидела на стволе упавшей липы и дудела в дудку. Вокруг нее потихоньку собирались нищие, бездомные и беспризорные. Когда слушателей набралось так много, что все посетители парка в страхе убежали, грязная толпа оборванцев направилась в близлежащее озерцо на купание и бесследно исчезла. По крайней мере, никто не видел, чтобы купальщики вылезали из воды и никто не находил трупов. Собака появлялась также в одной московской наркологической клинике поздно вечером. Если верить рассказам некоторых выживших пациентов, собака была одета в короткий плащ и какой-то средневековый наряд, судя по сбивчивым описаниям, больше всего похожий на камзол. Примечательно, что одна половина камзола была «черная, как ночь, а другая красная, как огонь». На голове у вечернего посетителя красовалась черная шапочка с петушиным пером. Но по другой версии, более популярной в рядах бывших наркоманов, собака пришла в зеленом костюме очень странного покроя. На ней был длинный, сужающийся щелковый колпак, кожаные сапоги с закругленными носками и штаны, весьма просторные на ляжках, но сильно сужающиеся к щиколоткам и заправленные в сапоги. Некоторые «очевидцы» добавляли к этому, что собака привела с собой детей. Сколько именно детей она привела и чьих, уточнить не могли, но кричали, что очень много, округляли глаза и махали руками. Отдельные фантазеры развивали этот сюжет, утверждая, будто собака пыталась договориться с главврачом о том, чтобы всех приведенных детей немедленно положили в наркологическую клинику на лечение, но главврач, разумеется, отказал собаке, а когда она стала настаивать, прогнал в шею вместе со всеми детьми, использовав для этого швабру. Но все спасшиеся пациенты, говорившие о собаке, сходились в следующих деталях: от собаки очень сильно пахло серой и ацетоном, она беспрестанно курила и угощала своим куревом медсестер и санитаров, которые с радостью соглашались подымить. Потом она заколачивала досками аварийный выход. Далее, мнения снова разделяются. Одни говорят, что собаку схватили и выгнали из больницы, не дав закончить черное дело, другие клянутся, что собака благополучно заколотила выход и преспокойно ушла, покуривая. Относительно продолжения этой истории есть возможность опираться на строгие факты. Ночью в больнице случился очень сильный пожар, ему было присвоено четыре балла по пятибалльной шкале сложности. Пожарные прибыли всего через шесть минут, но к тому времени уже погибло сорок человек, отравившись ядовитым дымом от пластиковой обивки. Медперсонал действовал чрезвычайно неэффективно, допускал вопиющие нарушения техники безопасности. Эвакуация не была организована, и пациенты выбирались из горящего здания как могли. Некоторые из выживших в то утро и рассказывали о визите больной собаки. Возможно, значительную роль в рождении этих историй сыграл ядовитый дым от горения пластика. Много еще где видели горожане собаку. Всех инцидентов не перечислить. Например, в храме недалеко от метро Шаболовская она прикуривала от свечки; в парке Сокольники она забросала мишени тира и работников тира помидорами; в торговом центре на 87-м километре МКАД она пописала на стенд с обувью, пользуясь растерянностью продавщицы; на бензоколонке недалеко от Коломенского она засунула дохлую лягушку в заправочный пистолет; в театре на Большой Никитской она выскочила на сцену и попыталась совершить изнасилование над актером, игравшим Отелло, и если бы не Яго, героически бросившийся на помощь, Отелло постигла бы печальная участь; в метро, где-то в районе центральной остановки, вероятнее всего на спиральной ветке она посещала вагоны, держа в руках тарахтящую бензопилу «Дружба» и «ради Xриста» просила милостыню на топливо для бензопилы, да к тому же называла себя «железным дровосеком». Где только не видели собаку в те дни! Однако следует перейти к тем ее выходкам, которые можно расставить в строгий хронологический ряд. Сначала собака, вооружившись портативным паяльником и плоскогубцами, химичила со светофором на пересечении Долгоруковской и Садово-Триумфальной. Потом она пристроилась за дорого одетым господином с шоколадным портфелем и довольно долго шла за ним на цыпочках, в одной руке держа авоську с портвейном и сигаретами, а другой прицепляя к спине дорого одетого господина ниточки. На перекрестке дорого одетый господин вступил было в разговор с кем-то, чьих примет назвать не получится, но собака сразу же перехватила инициативу: искусно прячась за широкой спиной, она дергала за ниточки и, с помощью чревовещания, озвучивала движения рта дорого одетого господина, а через несколько минут вообще съела его. Позже собаку видели на углу Большой Дмитровки и улицы Охотный ряд, где она торговала цветами. Какой-то, просим прощения за нецензурные выражения, менеджер среднего звена, проезжая мимо на старом Ауди-100, был свидетелем того, как собака вдруг сорвала с себя сарафан и платок и бросилась бежать по Большой Дмитровке. Кто-то другой, человек неопределенного возраста, чьего лица и деталей одежды не представляется возможным запомнить, видел, как она пронеслась по Большой Дмитровке и завернула в Камергерский… Буквально парой минут позже официантка престижной кофейни на пересечении Большой Дмитровки и Камергерского тоже встретилась с больной собакой. В этой кофейне собака устроила настоящий погром. Вначале она подошла к одному из посетителей, пившему коктейль «Английский принц» и читавшему книгу «Феномен метеоритных дождей» и со словами: «А че ты здесь, блин, с лепестком за ухом сидишь» схватила его за волосы и потащила в туалет, по пути свернув челюсти службе безопасности. К тому времени, как она дотащила посетителя до туалета (около пяти метров), все остальные клиенты сбежали. В туалете она, угрожая тем, что съест его заживо, заставила посетителя залезть в унитаз, после чего спустила воду. Посетитель пропал без вести. Между прочим отметим, что пропавшим без вести посетителем оказался великий конспиратор и что ему снова не повезло. На самом деле великий конспиратор был просто великим неудачником и чрезвычайно одиноким человеком, в последние годы, к тому же, страдающим прогрессирующей паранойей. Об этом еще долго не мог догадаться человек неопределенного возраста, чьего лица и примет не представляется возможным запомнить. Он считал великого конспиратора профессиональным разведчиком, побывавшим в мирах иных и самоотверженно вернувшимся, чтобы рассказать об увиденном. Не один он так наивно ошибался. На самом деле когда-то в юности великого конспиратора, в то время общительного, компанейского парня, стал преследовать злой рок. Кому бы, когда бы и где бы он ни назначил встречу, с ним что-то случалось, так что встреча не происходила. Сначала его это веселило, потом стало настораживать, потом приводить в отчаяние. Чего он только ни выдумывал, чтобы отвести от себя страшную судьбу! Он пытался исповедаться, но аудиенция с батюшкой срывалась из-за скоропостижной смерти последнего или даже из-за теракта в церкви. Он обращался к экстрасенсам, но пересечься с ними даже на минутку, даже в астрале, не получалось. Он попробовал нанять личного телохранителя, но легко догадаться, чем обернулась эта попытка. Прошли годы, великий конспиратор постепенно перестал быть человеком и перетек на теневую сторону города, где обитали могущественные волшебники, хранители города, страшный домик, бизнесмен в белом галстуке, человек, чьих примет, хоть убей, не вспомнишь, и сбежавшая от него собака. Великий конспиратор здесь, на теневой стороне города, стал еще более одинок, еще более несчастен. Он свято верил, что попал в ад, и беспробудно пил, поэтому, так что руки у него тряслись. Зато он освоил в совершенстве мастерство сбора информации о других существах теневой стороны. Временами, превозмогая отчаяние, он снимал трубку и набирал чей-то номер телефона. Тому, кто снял трубку, он сообщал в зашифрованном виде место и время встречи, – только для этого он и собирал свои досье, бросал трубку и готовился к очередной своей неудаче. Некоторые догадывались, что он имеет в виду, некоторые нет, но в обоих случаях встреча не происходила: злые случайности сила страшная и непреодолимая. Что заставляло великого конспиратора шифровать свидания? Дело в том, что с некоторых пор его преследовал паранойяльный страх перед некими оперирующими тетанами note 16 , так он их называл. Они, по его глубокому убеждению, относились к нему со скрытой ото всего мира враждебностью, стремились прознать, где и с кем назначает он встречу, и помешать этой встрече. Великий конспиратор многое знал об оперирующих тетанах. Они имели возраст двести триллионов лет, состояли из волн частотой в миллиарды раз выше рентгеновских лучей, свободно перемещались в пространстве и времени, управляли на расстоянии чужими телами, телепатически читали мысли, контролировали область между жизнями, заточали людские души в ледяные кубы и ничего не боялись, кроме воспоминаний о неких электронных инцидентах. Что такое электронные инциденты, великий конспиратор точно не знал, но догадывался, и от догадок его прошибал холодный пот. Наверное, если бы кто-то спросил у него, что такое электронный инцидент, он бы закричал, что об этом нельзя говорить, иначе потеряешь память, впадешь в каталепсию и получишь инфаркт, а потом закатил бы глаза, начал трястись и кричать: «Нет времени! Здесь нет времени, совсем нет времени!» Но мы отвлеклись. Итак, покончив с параноиком-конспиратором, собака принялась за гардеробщика. Угрожая съедением, мы видим, собака не блистала разнообразием своих приемов, она заставила гардеробщика раздеться донага: снять с себя одежду, обувь, физиономию, походку, манеру разговора и выражение взгляда. Напялив это все на себя, она затащила беднягу в туалет и тоже спустила его. Спрятав тела избитых до потери сознания охранников на кухне, она заодно избила притаившихся по углам поваров и запугала официанток… разумеется, съедением. Едва успев это сделать, собака уже была вынуждена встречать какого-то посетителя. Благодаря официантке, успевшей подать сигнал тревоги, пока собака разбиралась с гардеробщиком, через несколько минут после прихода посетителя прибыл наряд милиции и задержал собаку на месте преступления, а посетитель как-то странно растворился и сразу же был забыт. Каким-то образом освободившись из-под стражи, собака в тот же вечер продолжила свои бесчинства. По словам пьяной уборщицы, она и какой-то припозднившийся работник трамвайного депо видели собаку играющей в карты с водителем ночной смены. Собака при этом поила водителя коньяком. Вскоре водитель заснул, собака схватила подглядывавшего работника и сказала: «будешь, блин, контролером, понял?!» По словам уборщицы, работник от приказа быть контролером потерял сознание, после чего собака долго била его по щекам хвостом, а когда он очнулся, затащила в трамвай, села в кресло водителя и уехала. История уборщицы вызывает большие сомнения. Дело в том, что ее обнаружили совершенно пьяной за одним столом с заснувшим водителем. Вероятно, все ее рассказы есть не что иное, как простой горячечный бред. Однако не вызывает сомнений, что несколько позже собаку видели в центре города. Она ходила взад-вперед по противоположной от ресторана «Невинность» стороне улицы и усиленно изображала из себя хромого калеку. В тот же день, уже поздно ночью, несколько свидетелей застали собаку в кафе неподалеку от станции метро «Цветной бульвар», где она разложила на столике листы бумаги, писала на них что-то и, подобно завзятому шизофренику, обсуждала сама с собой какие-то сложные, узкопрофессиональные вопросы из области языкознания. Вскоре у нее случилось обострение, и она стала вслух бредить людоедством, неким «белым галстуком» и «соевыми человечками». Чем занималась собака всю оставшуюся ночь, остается только догадываться. 3. Следующее хронологически достоверное появление собаки случилось на следующий день в Бибиревском отделении Сбербанка России. Подросток лет восемнадцати с кудрявыми лохмами и серьгой в ухе, с гноящимися глазами и покрасневшим носом, открыл настежь дверь Сбербанка, толкнул плечом пенсионера, стоявшего в самом конце очереди, протиснулся поглубже в помещение, встал рядом со столом и сказал: – Ну здарова, батяня! Какой-то мужчина неопределенной внешности, только что получивший в окошке деньги и направлявшийся уже было к выходу, остановился и вначале недоуменно глядел на подростка, а потом произнес, одновременно сделав полтора шага в его сторону: – Не называй меня батяней, хорошо? – Ладно, пап, мне нужны деньги, – ответил подросток, выплюнул жвачку, шмыгнул носом и попятился на полтора шага назад. – И папой меня тоже будь добр не называть, – ответил мужчина, распустил свой недорогой серый галстук, снял и зажал в кулаке. Подросток, не отрывая взгляда от галстука, проговорил уже не с таким наскоком, а настороженно: – Нет, ну хорошо, буду называть тебя по фамилии. Хочешь? Мужчина открыл было рот, но промолчал. Тогда подросток посмотрел ему в глаза и сказал дерзко: – Понятно.. Слушай, чего ты нудишь, па… ой, в смысле, мужик. Все, буду тебя называть «мужик». Устроит? – и сказав это, он отступил еще на шаг, сохраняя дистанцию. – Устроит, – с угрозой в голосе ответил мужчина и бросил быстрый взгляд на дверь за спиной подростка. – Зачем пришел? – Денег надо, б… мужик, в смысле. – Нормально бы учился, стипендии бы хватало. – Я на дурака похож на всех парах зад просиживать? – вскричал подросток. На этот раз он забыл сохранять дистанцию, и мужчина подошел к нему на расстояние вытянутой руки. – А на что же ты время тратишь, разгильдяй? – спросил негромко мужчина, перехватив галстук покрепче. Тут подросток будто опомнился и как ошпаренный отскочил на пару шагов назад. – Ну… – протянул он и потупился было, но сразу же снова поднял взгляд на мужчину. – Дужу в дуду. – Нашел чем заниматься. Ну и станешь ты… Подросток перебил мужчину: – Тебе какое дело, кем я стану в следующий раз? Что, не узнаешь родного сына при встрече? – Во-первых, не родного, а приемного… – Это все равно кое к чему тебя обязывает… мужик! Мне есть нечего. У меня все бабки закончились, а надо еще девушке подарок на дэрэ купить. – Твоя девушка – сам и зарабатывай! – Хоть на еду и сигареты брось пятихатку! – стал клянчить подросток и снова сделал шаг назад. – Ты сам убежал. Возвращайся – и все будет. – Ага! Нашел дурака! Я в люльку больше не лягу! – Тогда разговор окончен, – сурово рубанул мужчина. – Подожди… мужик! Я бизнес хочу начать. Мне на раскрутку деньги нужны. – Я наслышан о твоем бизнесе. Ты разгильдяй. Учился бы нормально, таких глупых ошибок бы не делал! – У меня были свои цели! – Ах, свои цели! Вот со своими целями и дуди в дуду сколько хочешь. А мне давай для начала бизнес-план, потом о деньгах поговорим. И зачеты все сдай! – Бизнес-план у меня есть, – ответил подросток, достал трясущейся рукой откуда-то из-под балахона пачку мятых листов и протянул их мужчине. Мужчина сделал было шаг вперед, но подросток остановил его: – Э-э… стоим, – и отошел уже совсем вплотную к двери. – Смотрим пока из моих рук. Итак, бизнес-план. Строительство торгово-пешеходного моста «Кутузовского» в районе Делового центра. На мосту будет осуществляться торговля пешеходами, зелеными и красными. – Хочешь торговать людьми? – Ну… да… – Это не ко мне. Я белых галстуков не ношу. – Тогда… тогда… – подросток растерялся вначале, но быстро нашел, как продолжить вымогательство: – Тогда отслюнявь на лечение. Видишь, у меня трясется рука. Она, возможно, сломана. И у меня аллергия на твоих клиентов, мужик! У меня слезятся глаза и постоянный насморк. Я уже не могу так, – заныл он вдруг жалобно. Тут растерялся и мужчина, или, возможно, сделал вид, что растерялся. Помолчав, он спросил неуверенно: – А ты на лечение деньги потратишь? Точно? – Конечно! Мне, думаешь, самому приятно вот так вот ходить и сопли ронять?! – Ну, хорошо… Сколько тебе надо? – Мне нужен ящик нафтизина, три ящика кларитина, пять ящиков демидрола, а еще мне нужны капли для глаз, дорогие, немецкие. Не помню, как называются. Не меньше десяти ящиков, т.е. сто пятьдесят килограмм. И еще мне нужно пойти сделать рентген руки. – Ты собираешься открыть нарколабораторию, – скорбно произнес мужчина и достал из бумажника три купюры по пять тысяч рублей. – Этого не будет. Столько я тебе не дам. Вот, держи. На еду и лекарства должно хватить до конца месяца, а больше не могу, извини, я не так много зарабатываю, – с этими словами мужчина подошел поближе и протянул деньги. Подросток, однако, отпрыгнул назад, схватился за дверь, и, уже стоя в дверном проеме, сказал: – Э, нет! Деньги положи вон там на стол, а сам отойди! Но мужчина бросился на подростка, схватил за руку и попытался захомутать серым галстуком. Подросток с поразительной скоростью выхватил дудку и поднес ко рту. Звуки дудки заставили всех пенсионеров, стоявших в очереди за получением денег и за оплатой коммунальных услуг, обернуться, оскалить зубы и броситься на мужчину с криками: «Да это же Чубайс, гляди! – Да это же Мавроди! – Мавроди умер давно, это Березовский! – Ты чего? Это брат Мавроди умер! А Мавроди вот он! – Дурак! Это Гайдар! – а ну-ка отдавай наши деньги, скотина!» Пенсионеры стали хватать мужчину за одежду и волосы. Воспользовавшись этим, подросток вывернулся из его рук и бросился бежать, то и дело неуклюже цепляясь облезающим хвостом за фонарные столбы. Угасли звуки дудки, и пенсионеры вдруг опомнились. Сначала они отпустили мужчину и довольно долго напряженно переглядывались. Потом стали его оглаживать, приговаривая: «Вы не ушиблись? Вы не поцарапались? Этот хулиган вас не ранил? Надо вызвать милицию! Вот ваши деньги. Вы уронили. Он не стащил у вас бумажник? Ах, галстук отобрал, стервец!» Так пенсионеры продолжал причитать, впрочем, вскоре прекратили, заметив, что обращаются к пустому месту. Тогда они сразу же забыли обо всем случившемся и встали обратно в очередь, переругиваясь местами, местами жалуясь друг другу на то, как долго их обслуживают, а местами обсуждая подгоревшие утром щи. 4. Собака же взялась за лечение от аллергии. Вначале она попыталась лечиться ацетоном, но безуспешно. Только обожгла себе нос и всю носоглотку. Тогда она решилась на самый радикальный метод – устранение возбудителя, благо тех, кто вызывал у нее аллергию, было в городе не так уж много. После нескольких успешных мероприятий, она потерпела неудачу, потому что ее выследили. На этом эпизоде следует остановиться подробнее. Старый композитор Дмитрий Дмитриевич в своей одинокой двухкомнатной квартире на третьем этаже скучал. На душе было противно, и он списывал это ощущение на страшную жару, какая нечасто бывает в начале июня. В два часа дня, по заведенному обычаю, он стал готовиться к обеду. Разогрев суп, налив себе в тарелку и посыпав укропом, он обнаружил, что суп уже прокисший. Вылив суп и нажав спуск, он стоял неподвижно с тарелкой в руках, наблюдая кусочки укропа в унитазе; они причудливо крутились, захваченные мощными водяными струями. Это зрелище произвело на старого композитора очень сильно впечатление, и появилось чувство, что вот-вот в голове вспыхнет идея новой симфонии. Он вздрогнул от неожиданности, когда за его спиной раздался бодрый голос: – Старик! Здравствуй! Как я рад тебя видеть! Композитор обернулся. Ему улыбался в тридцать два белоснежных зуба племянник Митя Фокин, рослый, крепкий, черноволосый, в пестрой рубашке с коротким рукавом, навыпуск, в шортах и светлых сандалиях. В этом нехитром летнем одеянии он смотрелся, тем не менее, очень стильно, возможно, благодаря толстой серебряной цепочке на загорелом запястье, а может быть, благодаря аккуратной прическе. Первой мыслью Дмитрия Дмитриевича было спросить, как племянник проник в его квартиру, но тут же пришла в голову мысль, что наверняка он дал Мите когда-то дубликат ключей, а теперь забыл. Они не виделись очень давно, и композитор удивился, что племянник в свои сорок три так молод и свеж. Он, Дмитрий Дмитриевич, в таком возрасте выглядел значительно хуже, к тому же был слишком худым, и всегда ему казалось, что одежда на нем сидит плохо. Он по-хорошему завидовал своему племяннику. – Привет, Митенька, – наконец произнес композитор, и ему не понравилось звучание собственного шепелявого голоса. Митенька крепко обнял старика, и тот почувствовал приятный запах дорогой туалетной воды. – Как поживаешь, старик! Ты извини, что без стука… Как поживаешь, что сочиняешь сейчас? Я ведь не пропускаю ничего, все слушаю, что из-под пера у тебя рождается!.. Ну, может, пойдем на кухню, я пивка холодного привез. И композитор вдруг понял, что именно пива ему хотелось, именно пиво было лучшим решением в такую жару. Как он не додумался за эти дни сходить в магазин за пивом? Сели пить пиво, оно было холодное, пенное, очень вкусное. Дорогое, наверное. Старику хотелось выпить побольше, мучила жажда, но было неудобно подливать себе, и он терпеливо пил маленькими глотками вслед за неторопливым племянником. Тот не столько пил пиво, сколько рассказывал, а рассказывал чертовски интересно; о том, как ездили на сафари в Танзанию с друзьями, катались на серфе недалеко от Лос-Анджелеса, как был недавно в гостях у министра иностранных дел Венгрии – «удивительный человек, дядюшка, вы бы только знали». И старик представил себе уютную гостиную в загородном доме, с видом на горы, и неторопливый разговор… на венгерском. Племянник же у него был полиглот – он вдруг вспомнил это. И композитор горько сказал: «О чем жалею, так это о том, что языков за свою жизнь не выучил; только английский, да французский, а ты гигант, Митя, гигант!». Много рассказывал племянник о своей жизни во Франции – он жил там последние десять лет – было увлекательно и одновременно так обидно, что у него самого жизнь подходит к концу, а пожить в хорошем климате и поездить вдоволь по миру так и не получилось. Потом племянник стал рассказывать о своем бизнесе, и каждая сделка представляла собой целую интригу, так что роман можно было бы написать… – Кстати, – Митя вдруг оборвал повествование на самом интересном месте. – У меня есть друг, он сейчас увлекся кинобизнесом, и для одного фильма, классный фильм получится, я вам скажу, это будет фурор! Так вот, для одного фильма нужен саундтрек, и вам с вашим огромным опытом и талантом, дядюшка, взяться за это дело – большой резон. А гонорар там огромный! Вам, я думаю, – вы не обижайтесь, – никогда ничего подобного не платили. К тому же известность… Вы станете известны не только в узких кругах. Ваше имя прогремит на весь мир… Ах, чего это я! Вы извините меня, пожалуйста! Я совсем забыл, пойдемте, вы наиграете мне ваши новые зарисовки, я так хочу послушать, над чем вы сейчас работаете. Пойдемте. И он одним глотком допил пиво, завинтил металлический бочонок и убрал его в холодильник. Композитор непроизвольно сделал глотательное движение. Митя буквально за руку потащил композитора в большую комнату и усадил за рояль. Рояль был расстроен, и композитор ждал завтра мастера. Это было ужасно, играть на расстроенном рояле, но племянник так просил, что пришлось. Сначала Дмитрий Дмитриевич стал играть фрагменты, которые самому не очень нравились, уж очень казались плоскими, банальными. Он играл их из чувства необходимости, показать племяннику все как есть. Ему казалось, что если он станет играть только самое сочное, это будет обманом по отношению к Мити, да к тому же Митя может попросить сыграть еще, и придется все-таки играть нелюбимые этюды в конце. Но Митя, к удивлению дяди, слушал восхищенно и говорил, что это великолепно, что он превзошел сам себя, и это обязательно должно произвести глубочайшее впечатление на поклонников. Приободренный, Дмитрий Дмитриевич взялся вдруг за самую любимую идею последних месяцев; он играл самозабвенно, не замечая уже, что инструмент расстроен, он уже не видел комнаты и не слышал звуков рояля, погрузившись в себя и с замиранием сердца наблюдая, как разворачивается перед ним во всей непередаваемой красоте симфония; оркестр играет ее, а он сидит в кресле и слушает, и слезы текут по щекам… – Эй, дядюшка, постойте, – вдруг вырвал его из сладостной иллюзии племянник. – Дядюшка, вы извините меня, конечно, но можно, я буду с вами откровенен? То, что вы сейчас играете… Нет, я не хочу сказать, что оно никуда не годится, просто это уже было. Вы, наверное, сами не заметили, как украли эти идеи. И он перечислил имена и даты, и Дмитрий Дмитриевич уронил голову на грудь в мрачной задумчивости. Действительно, ведь он слушал эти произведения, и там действительно – он вдруг понял это – были его идеи, точнее казавшиеся ему своими идеи, и получается, что он действительно украл… – Вы не расстраивайтесь, дядюшка. Всякое бывает. Слава богу, я послушал вас и подсказал, иначе был бы скандал, я уверен. Может быть, вам надо развеяться? Просто – вы извините меня – такое бывает, что человек много лет упорно трудится, добивается многого, становится известным… в известных кругах, он успокаивается, живет себе и не замечает, как потихоньку начинает деградировать… Вы простите меня, я не про вас конкретно, у вас, я уверен, еще многое впереди, но, возможно, вы просто устали. Займитесь пока садоводством, или рыбалкой, или шахматами, наконец. Понимаете… – Может, мне действительно лучше написать саундтрек к вашему фильму, – перебив племянника, глухо пробубнил композитор. – Как называется фильм? – Рабочее название «Педик на космодроме», по мотивам известной фантастической книги… В дверь позвонили, и композитор поспешил в прихожую открывать. «Педик, педик, педик, – бубнил он, – на космодроме! Это я, кажется, старый педик на космодроме, дожил!» В гости к композитору пришел талантливый и проницательный государственный деятель. Он частенько заходил в гости, и они с Дмитрием Дмитриевичем вели приятные беседы за чашкой чая. Дмитрий Дмитриевич провел государственного деятеля в большую комнату. – Познакомьтесь, это мой племянник, Митя Фокин, мы с ним очень давно не виделись, и вот, он вдруг приехал и так обрадовал старика, – с деланной бодростью проговорил композитор и вдруг покраснел. Ему стало стыдно, что он назвал сорокатрехлетнего мужчину Митей, а не по имени-отчеству. – Здравствуйте, Митя, – проницательный государственный деятель протянул ему руку и сощурил глаза. Сам он почему-то не представился. – Как ваши дела, Митя, какими судьбами в Москве? – Проездом, по делам, по делам бизнеса, я, вы знаете… – беспокойно заговорил племянник. – Знаю, наслышан, – резковато перебил проницательный государственный деятель и вдруг спросил: – А что у вас с глазами и с носом, Митя? Композитор изумленно посмотрел на Митю и увидел, к неожиданности своей, что у того гноятся глаза, а нос весь красный и опухший. Дмитрий Дмитриевич в изумлении заморгал: ведь только что у Мити с лицом все было в порядке, он был такой красивый стильный. – Видите ли… у меня аллергия, аллергия на… – и Митя громко чихнул и повернулся к композитору, как будто стараясь не смотреть на проницательного государственного деятеля. – Аллергия, говорите… – в задумчивости проговорил проницательный государственный деятель. – А вы знаете, Митя, я, кажется, понимаю, на что у вас аллергия, у вас аллергия на… на… Он не успел договорить, потому что собака чихнула с такой силой, что композитор отлетел к стене и был буквально расплющен, а государственного деятеля задело краем взрывной волны, и он вылетел в окно. Больная собака уселась на ковер, злобно посмотрела на труп композитора, сползший с треснувшей стены на пол, покосилась на окно и буркнула: – Сволочь! Его предупредили, не иначе! – и принялась выкусывать свой облезающий хвост. В дверном проем обозначились три фигуры. Собака подняла глаза и быстро вскочила на все четыре лапы. Того, что стоял справа и держал в руке молоток, она узнала сразу. Существо низкого роста, косолапое и все поросшее рыжей шерстью, стоявшее посередине, она никогда раньше не видела. Третьим в компании был высокий человек в черном пальто, нижняя половина его лица была закрыта черным шарфом, а верхнюю скрывала тень широкополой черной шляпы. Собака решила, что лучше дать деру, но не смогла пошевелиться. Теперь она испугалась по-настоящему, впервые в своей жизни. У нее кишки свело от ужаса. Испугалась именно человека в черном. Она ощущала, что от него исходит громадная необъяснимая сила, а человек, тем временем, встал в театральную позу, поднял одну руку вверх и, глядя на собаку, произнес патетически: – Я черный плащ! Я ужас, летящий на крыльях ночи, и похрену, что сейчас 16-00 и солнце светит прямо в окна с выбитыми стеклами, – он переключился с пафосного на обыденный тон и добавил: – кстати, пора по пивку, а то жарко здесь и псиной воняет. На лестничной площадке послышался топот, и через несколько секунд в квартиру ворвались люди в штатском, вооруженные пистолетами; не задержавшись в прихожей, они прошли сквозь троицу, стоящую в дверном проеме, и стали бестолково топтаться по большой комнате, временами наступая на собаку, от чего она недовольно рычала и оскаливала зубы; впрочем, люди в штатском ее не замечали. Это были сотрудники службы безопасности проницательного государственного деятеля, мягко приземлившегося на травку между деревьев и отделавшегося, таким образом, легким сотрясением мозга и царапинами. Не обращая на них, вскоре столпившихся вокруг трупа композитора, никакого внимания, человек в черном вяло проговорил: – Ну так чего он от меня хочет, Дим? Мохнатое существо встрепенулось и возмущенно сказало: – Я что, все время буду между вами переводчиком? Сами поговорить не можете? – Можем, Дима, не злись, – сказал человек с молотком в руке. – Я прошу вас вернуть этого человека к жизни, обратился он к человеку в черном. – Вы, наверно, затем и привели меня сюда, чтобы я возвращал его к жизни, а просто прийти пораньше и предотвратить смерть не могли, – добродушно произнес человек в черном. – Ладно, порукасто, он будет воскрешен, делов-то куча. Только предупреждаю вас заранее, дорогушечка, скоро другой человек в городе обязательно умрет от близких причин. – Вы разве не можете просто сделать так, чтобы он вернулся к жизни, без всяких «но»? То, что я слышал о вас… – Мы о вас тоже кое-что слышали, дорогушечка, да не в этом дело, что кто о ком слышал. Можем-то можем, только есть определенные эстетические принципы, которые не позволяют нам… Короче, просто все вернуть, как было, не выйдет. А если попросите еще раз, я превращу вас в лягушку; всосано?.. Есть еще вариант он воскреснет, но лишится напрочь своего таланта, все останутся довольны, и никто больше от близких причин не погибнет. Устроит? – Ни в коем случае, – взволнованно ответил человек с молотком. – Он потеряет смысл жизни без таланта, станет мучаться. – Вы, смотрю, о себе высокого мнения, дорогушечка. Выбирайте тогда, кто умрет вместо него. – Хорошо, хорошо, пусть умрет какой-нибудь бездомный, нищий, покинутый всеми, никем не понятый и стареющий уже человек. Только учтите, обмен обязательно будет равнозначен для всех во всех отношениях. – Да, хорошо, хорошо, хорошо… – стал бормотать, будто в ответ на какие-то свои мысли, а не на слова «черного плаща», человек с молотком. – Только верните его к жизни, верните его таким, какой он был до беседы с… с этой тварью. Больная собака подняла на него глаза при этих словах и смотрела долго, не мигая. Самое настоящее страдание, горе отвергнутой домашней собаки читалось в ее больших гноящихся глазах. Человек в черном обратился к ней: – Ну, давай воскрешай его! – Я?! – встрепенулась собака. – Ну не я же! Ты заварила, ты и расхлебывай. – Но ведь вы только что… – Давай не болтай, воскрешай, быстро! И оставь ему немного ожогов и ушибов, чтобы все было правдоподобно! Собака предпочла послушаться, она махнула хвостом, и… – Что вы здесь делаете?! Террористы, сатанисты! Вон отсюда, – закричал композитор истерично, глядя на столпившихся людей в штатском, и встал с пола. Люди в штатском опускали пистолеты, некоторые даже роняли их на пол, раскрывали рты и выпучивали глаза. – Только еще одна деталь, – сказал, ни к кому не обращаясь, человек в черном. – Работу нужно делать чистецки. Поэтому вы, дорогушечка, – обратился он к человеку с молотком, будьте добры попросить уважаемого композитора проследовать в окно, желательно, с разбегу, чтобы долететь до травяной лужайки, а еще втолкуйте ему, что не мешало бы забыть о случившемся… то же самое, в смысле, забыть, посоветуйте этим господам, он показал на людей в штатском. Они здесь никого не обнаружили, так что пусть уходят… да, и чтобы оружие свое забрали, а то побросали, как дети малые, как будто воскрешенных людей никогда не видели, ей богу! Человек с молотком послушно исполнил распоряжение, так что композитор разбежался и выпрыгнул в окно, а люди в штатском подобрали оружие и ушли из квартиры. – Ну все? Порукасто, и я пошел пить пиво? – обратился человек в черном к человеку с молотком. – Нет, подождите! Вы нужны мне не за этим; композитор – это случайность, мы просто немного не успели. Я просил Диму, чтобы он позвал вас для другого. Помогите мне, пожалуйста, отправить эту… – он сморщился и бросил взгляд на собаку, – на ее законное место, в коляску на площадке недостроенного дома. Человек в черном некоторое время неподвижно стоял, по-видимому, присматриваясь к больной собаке, потом щелкнул языком и сказал: – А!… а.. понятно, кто это перед нами расселся… Нет уж, дорогушечка, с самим собой вы сами и разбирайтесь, я вмешиваться не буду. Собака вдруг ощутила, что невидимые цепи, которые сковывали ее движения, исчезли. Она сразу же выхватила откуда-то из-под мышки пистолет-пулемет и всадила пол-обоймы в черного господина. Он отлетел в глубь прихожей, застонал и воскликнул с чувством: «Все кончено!..» Человек с молотком бросился к собаке, но она прицелилась ему в голову и крикнула: «Эй, эй!», и он остановился. «Брось молоток, только не в меня», – сказал собака одновременно с возгласом из прихожей: «Дайте мне попрощаться с землей». Человек с молотком послушно положил свое оружие на пол. Когда он разогнулся, из прихожей раздался душераздирающий стон: «Ну что же, пусть моя смерть ляжет на твою совесть!» Собака запрыгнула на подоконник и, размахивая пистолетом и облезлым хвостом, закричала со слезами в голосе: – Ну почему? Почему ты не понимаешь меня?! Почему ты меня так ненавидишь? Что я сделала тебе? Зачем ты преследуешь меня, что тебе от меня нужно? Хватит!.. собаку перебил, заставив вздрогнуть, громкий крик из прихожей: «Вызываю на дуэль». …ну хватит, пожалуйста! продолжила она. Я уже на грани срыва, я боюсь свихнуться из-за тебя! До чего ты меня довел! У меня уже лапы трясутся! Ну сколько можно издеваться надо мной? Во время паузы, вторя ее восклицаниям, человек в черном прокричал из прихожей, и в его голосе уже не было слышно боли: «Я совершенно не понимаю… причин такого резкого обращения со мной». Собака недобро глянула в сторону прихожей, прошлась туда-сюда по подоконнику, держа на прицеле человека, положившего на пол молоток, нервно рассмеялась и заговорила снова. Интонация ее слов фантастически изменилась, теперь это была не жалобная мольба, а злорадная угроза: – Ну ничего! Я вырасту и тогда покажу тебе! Сладко не покажется! Вот только вырасту, и держись у меня! – последнее слово она прокричала уже налету, выпрыгнув из окна третьего этажа. Человек, к которому она обращалась, схватил с пола молоток и бросился к окну, но собаку нигде не увидел. Тогда он вернулся в прихожую. Там человек в черном сидел на полу с книгой в руках, а рядом с ним устроился Дима и с интересом заглядывал в книгу. «Извините, не могу больше беседовать, – сказал кот с зеркала, – нам пора», – прочитал человек в черном, закрыл книгу, встал, молча пожал руки своим знакомым и, оставив книгу на полке для головных уборов, вышел из квартиры. Человек с молотком взял книгу и посмотрел заглавие. Это был роман «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова. – По-моему, ты облажался с этой собакой по полной программе. Ну чего ты испугался ее пистолета? – сказал Дима. Ответом было: – Почему этот тип в черном сказал «с самим собой вы сами и разбирайтесь»? Он шутил? – Я вообще ничего такого не слышал, – ответил Дима. – Ты не обращай внимания, все могущественные волшебники странные. И двое, под завывание милицейских сирен, молча покинули квартиру композитора, разгромленную взрывом для простых горожан это был именно взрыв, а не чих больной собаки. Осталось сказать несколько слов о проницательном государственном деятеле. Убеждение собаки, что «его предупредили», было, конечно же, лишь продуктом ее паранойяльных страхов. Просто, проницательный государственный деятель, давний друг композитора, отлично знал, что у того никакого племянника отродясь не было. И неприятный тип в старом грязном мешковатом костюме, с гноящимися глазами и распухшим носом, конечно же, навел его на подозрение. Еще больше пугало странное гипнотическое состояние самого композитора. В голову проницательного государственного деятеля сразу же просочилась мысль, что здесь на него, личность в политике довольно важную, подготовлено покушение, а композитор взят в заложники. Он попытался заговорить подозрительному типу зубы, незаметно подав службе безопасности сигнал тревоги нажатием кнопки на брелке. Вопреки всей своей проницательности, проницательный государственный деятель всю оставшуюся жизнь был убежден, что террорист попытался убить его направленным взрывом, а выжить удалось по чистой случайности. Композитор был согласен с ним и верил к тому же, что террористы напали, когда он стоял в туалете, спуская в унитаз щи с укропом, усыпили с помощью транквилизатора, после чего накачали наркотиками и привели в сознание. Официальное следствие отрицало применение наркотических препаратов, поскольку в крови композитора ничего, кроме легких следов алкоголя, обнаружено не было, и утверждало, что был применен гипноз. 15)                     Их сладкие тени Несколько дней я не находил себе места! Я даже бился головой об стену! Надо же так облажаться испугаться собачьего пистолета! А еще этот тип в черном! Если Диму не надули, и это действительно был один из могущественных волшебников, то грош им цена! Разгильдяи, шуты! С ними нельзя иметь дела! Я ведь просил Диму привести не какого-нибудь могущественного волшебника, а конкретно Сергея Константиновича. У Димы не получилось. Он звонил ему на мобильный, с нескольких разных телефонов, но слышал все время одни и те же слова: «Вы звоните абоненту компании «Пустозвон-Москва». Абонент привередлив. Перезвоните с другого номера. Возможно, вам повезет». Прошло каких-нибудь две недели с тех пор, как я взял из коляски этого проклятого ребенка, и вот уже к делу подключены могущественные волшебники, вот уже исковерканы судьбы нескольких моих клиентов, а мне кажется, что я постарел на десять лет. Мне стало страшно засыпать. Я боялся проснуться в домике, с рукой, откушенной собственной коленкой. Стоило заснуть ненадолго, и мне начинало сниться, что я оказался там, убегаю от чего-то бесформенного, неописуемого, невыносимого, и я с воплем просыпался и лежал потом часами, боясь пошевелиться и глядя в потолок. Я пытался заговорить с Димой о домике уже несколько раз, но он мрачно отмалчивался. Просто, ничего не отвечал. Мне казалось, он знал что-то еще и боялся говорить. Меня даже посетила мысль, что Дима, видимо, уверен: я уже обречен попасть в домик. Где-то неделю после визита к Дмитрию Дмитриевичу собака не проявляла себя. Я рыскал по городу круглыми сутками, пытаясь напасть хоть на какой-то след. Я исходил почти весь город, боялся появиться только в Тимирязевском парке и окрестных районах. Временами я запирался в квартире, устраивался в глубоком кресле и размышлял о моих клиентах, пытаясь найти что-то странное в их действиях, след собачьей лапы. Углубленное размышление о клиентах – главная, самая ответственная часть в моей работе. Я могу неделями бродить по городу, встречаться с незнакомцами, становиться свидетелем непонятных сцен, отлавливать обрывки разговоров в толпе, одним словом, собирать урожай. Но наступает момент, когда я чувствую, что пришло время раздавать собранные плоды тем немногочисленным людям в городе, которые способны меня слышать. И тогда я сажусь в кресло и погружаюсь в глубокое размышление, такое глубокое, что если в это время загорится квартира, я не замечу пламени и сгорю. В этом состоянии я начинаю видеть до мельчайших деталей, где находится мой клиент, что он делает, с кем разговаривает, как если бы он стоял прямо передо мной. Я могу так наблюдать за одним человеком часами, дожидаясь, когда наконец пропадет четкость видения, и появятся мутные цветные пятна и обрывки слов. Наступает самый важный момент: я перестаю видеть самого человека, потому что погружаюсь глубже, в мир его мыслей, фантазий, снов. И тогда я начинаю давать подсказки. Теперь у меня не было времени дожидаться по нескольку часов, чтобы проникнуть в мысли. Я проводил поверхностную диагностику: ограничивался наблюдением за действиями; находил мысленно одного из моих подопечных, наблюдал за его поведением несколько минут, пытаясь обнаружить странности, и переключался на следующего. И вот, спустя неделю после неудачной попытки захватить собаку, я вдруг нащупал ее след. Странно вел себя один подросток, подававший большие надежды. Он был одним из моих любимых клиентов, я нянчился с ним как с собственным ребенком; наблюдал за ним с раннего его детства, стал шептать ему первые подсказки, когда он был только в третьем классе. Он стал много читать, задумчиво гулять в одиночестве, увлекся оригамией. Одноклассники тогда перестали его понимать, начали травить его, но он не дрался с ними; сны, которые я дарил ему, уже привили ему отвращение к насилию, ему было жалко и противно ударить человека. Он много страдал с тех пор, как мои подсказки стали достигать его тонкого слуха, но страдание нормальная плата за то, чтобы двигаться вперед быстрее, чем окружающие (эту мысль я донес до него в одном из его снов значительно позже, когда он уже был юношей).Особенно тяжелы для мальчика были подростковые годы. Его интересы – чтение, рисование, стихи, возня с растениями, прогулки на природе – были непонятны сверстникам. Он был умнее – его презирали и стремились унизить. Он считал грязными и бессмысленными популярные способы смирения с действительностью – зачем пиво? зачем сигареты? зачем смотреть порнографию в компании пахнущих потными носками одноклассников? – в нем было слишком уж мало животного. Его поэтому не любили девушки, а те единицы, те статистические погрешности, которым он все-таки нравился, боялись показать это, чтобы о них плохо не подумали друзья. Я старался возместить ему одиночество: беседовал с ним, когда он спал, вливал в него понимание, столько вливал, сколько он мог вместить, не треснув по швам. Я крепко держал его за руку и протаскивал с максимально возможной скоростью по спирали духовного развития. Витки спирали проносились пулями, поэтому так часты были кризисы у мальчика. И каждый его кризис идентичности, каждый кризис мотивации, все его депрессии, все его болезненные и неудачные попытки борьбы с комплексами я переживал вместе с ним. Его жизнь была наполнена душевной болью, и на высшем уровне его боль стала моей тоже, но им боль управляла, меня же – направляла; его боль помогала мне понять, какую следующую подсказку дать ему, этому серьезному юноше с бледным лицом, никогда, казалось, не знавшим улыбки, с направленным внутрь взглядом, с тонкими длинными пальцами, которые немного дрожали, если ему случалось объяснять кому-то свои идеи, яркие, неиссякаемые и почти всегда неуместные. Временами я очень боялся, что не смогу довести мальчика до финала. Он поразительно четко слышал меня, очень много запоминал из наших бесед; у него был слишком внимательный разум, а внимательный человеческий разум от общения со мной и мне подобными может расшататься раньше времени: прежде чем успеет сотрясти мир невиданными плодами. Теперь, когда я искал намеки на присутствие собаки, сканируя всех моих клиентов по очереди, я увидел, что мальчик бродит по улице, будто слепой щенок. Он то и дело натыкался на прохожих, задевая их локтями, дважды он переходил дорогу на красный свет машины со скрежетом останавливались перед ним и злобно сигналили. Он чуть не провалился в открытый канализационный люк; его оттолкнул какой-то пенсионер и закричал: «Что с вами, юноша?», а тот остановился, долго смотрел на пенсионера невидящими глазами и, забормотав вдруг что-то бессвязное, бросился бежать. Пенсионер пожал плечами, сказал со злобой: «Наркоманы проклятые!» и сплюнул на асфальт желтоватой слюной. Я последовал мысленно за мальчиком, но картинка вдруг стала расплываться, как будто выложенный из пылинок рисунок, на который подули. Но я не погрузился в мысли мальчика; может быть, их не было совсем? Я судорожно пытался вновь собрать рассыпавшуюся мозаику, но ничего не получалось. Меня пронизало ужасом я подумал, что могу не выбраться из этой плотной дымки, и навсегда останусь подвешенным в пустоте. Вдруг я подумал: собака! это ее происки! Сколько времени я еще пытался восстановить картинку, не знаю. Но когда она с четкостью проявилась наконец, уже стемнело: мальчик шел по улице, освещенной теплыми желтыми фонарями, по той самой улице, на которой была моя квартира сегодня. Он непринужденно шагал, положив руки в карманы, и улыбался. С интересом рассматривал прохожих, дома, автомобили, рекламные вывески, будто видел все это первый раз в жизни. По походке, выражению лица, взгляда это был другой человек. Я стал выбираться из моего глубокого размышления. Это было похоже на то, как спрыгивают с крыши высокого сарая. Сначала ложатся на брюхо, свесив ноги, потом сползают на брюхе ближе к краю, хватаются за край руками, повисают и только потом спрыгивают. Сначала картинка стала блеклой, полупрозрачной, звуки приглушенными, и я почувствовал свое затекшее тело, сидящее в глубоком кресле. Потом прохожие, дома, улица растворились, остался только один мальчик, а я почувствовал запах сухого паркета и тополиных почек в моей комнате. Наконец, исчезли все звуки там , и я услышал тиканье часов, капанье воды на кухне, шум машин под окном… в следующий момент образ полностью исчез, и я открыл глаза. Первое, что я увидел, были огромные, размером с автомобиль, мохнатые уши, заткнутые ватными тампонами, которые, сотрясаясь и задевая ветви деревьев, проплыли мимо моего окна. …потом я как-то сразу оказался в прихожей; торопливо завязывал шнурки; потом я бежал по лестнице с молотком в руке… Выбежав на улицу, я увидел, как больная собака, заняв половину улицы, сбивая лапами автомобили и торговые палатки вдоль дороги, отрясая ветви деревьев от листвы взмахами покрытого колтунами хвоста, неторопливо удалялась от меня. Из пасти временами капала слюна, образовывая слизистые лужи на асфальте. Собака выполнила свою угрозу! Выросла! Я обернулся. По проезжей части разрозненной шайкой двигались ко мне тени людей. Дымчатые полупрозрачные силуэты. Они прошли мимо, не обращая на меня внимания. В одном из силуэтов я узнал мальчика! Узнал по походке: он шел расслабленно, положив руки как будто в карманы и ворочал головой из стороны в сторону. Я схватил его за руку, она была неплотной, как недоваренное желе, холодной, и покрыта сверху какой-то пенной слизью. Тень остановилась и повернула ко мне то место, где должно быть лицо. Из ровной поверхности бывшего лица раздался голос: – Не трогай меня! Не трогай меня больше! Ты меня мучил столько лет, и зачем? Зачем я нужен тебе? Дай мне пожить нормальной жизнью! Чтобы все было просто, чтобы не думать, не стремиться, не мучиться, чтобы всегда знать: после учебы будет пиво с приятелями, вечером во вторник и в четверг будет секс, в выходные – всей компанией поедем на шашлыки! А если появится окно свободного времени – всегда под рукой смешной фильм, а если времени меньше, чем на фильм, то всегда есть icq и список из полусотни приятелей! Приятелей! И он отдернул свою студенистую руку. Я сказал: – Ты сам прислушивался ко мне, ты хотел думать, стремиться и мучиться. И если не было первых двух, ты просто мучился. И мучился еще сильнее! Я давал тебе вопросы для ответов, давал тебе способность видеть альтернативные пути. Твои сверстники варились в теплом, затхлом болоте, а ты плыл в бурной холодной реке. И ты мог плыть против ее течения, когда твои сверстники не знали даже, что такое течение. – Замолчи! Замолчи! – тень приложила руки к тем местам, где раньше были уши. – Ты дал мне только сумасшествие, а сумасшествие – это постыднейший, омерзительнейший недостаток; сумасшествие – это злодеяние. Даже легкое сумасшествие, даже странность… Одна из теней вернулась, и сказала, встав за спиной мальчика: – Отстаньте от него, наконец! Куда вы его вели? К одиночному заточению в холодной башне, где бы он создавал чистые творения? И его никто не понимал бы! Он бы умер, не познав радости общения с близкими людьми, которые понимали бы его, не познав, что такое признание, уважение общества. Потому что современникам не нужны чистые творения. Так устроено, что пользуются спросом только огурцы, которые провозглашаются помидорами, либо помидоры с подгнившими боками. Я почувствовал это на собственной шкуре. По своему опыту а я прожил долгую жизнь я скажу: то, куда вы вели мальчика, ужасно! К тому же… – Простите, а кто вы? Я не могу узнать вас, – осведомился я холодно. – Меня зовут Дмитрий Дмитриевич, я композитор. Я был композитором, точнее. Я создавал слишком сложные, слишком идеальные вещи. Такие симфонии, которые понимали единицы. Я жил почти в нищете, у меня было очень мало друзей. – А теперь? Что-то изменилось? – Конечно, теперь я открываю свою звукозаписывающую студию. Мне помог один приятный господин… – Думаю, он стильно одевается, – перебил его я. – Знает толк в деловых костюмах и галстуках. Хотите, посоветую вам цвет галстука? Тень замолчала, и я предположил, что она растерялась. Наконец, тень сказала, показав рукой в сторону собаки: – Если бы не она, бедный мальчик сошел бы с ума! Вы только и делали, что пихали в него свою гадость, и даже не удосужились посмотреть, что с ним происходит! Его уже каждый час бросало из маниакальной радости в смертельную тоску. Еще несколько месяцев ваших подсказок, и у него начались бы затяжные истерики, еще несколько лет, и он превратился бы в слабоумную развалину… Она, показал он на собаку, она спасла мальчика от вас. Она гуманна, понимает желания простых людей! А вы кровавый палач, извращенец, маньяк! – Я смотрю, вы очень уверены в диагнозе мальчика? – ответил я. – У вас образование психиатра? Или вам кто-то шепнул подсказку о том, что случилось бы с ним? – Это Она мне подсказала, – с пафосом ответила тень, снова показывая рукой на удаляющуюся собаку. – Она!! У нее обожжен нос, гноятся глаза, ее уши забиты ватой, у нее нет языка, так что она не различает горького и сладкого и может проглатывать большие куски. Она имеет все, что нужно для счастья: нос, глаза, уши, язык! Ее идеи умны, быть ее последователем сытно. Она поможет всем вашим «клиентам» – а они ведь даже не знают, что вы их обрабатываете – она поможет им избавиться от вашего ига. Она добьется того, что вы оставите в покое всех нас. Ведь стоит вам оставить человека в покое, и он сразу выздоравливает, становится нормальным! – Если я оставляю человека, он перестает видеть дальше своего носа, превращается в кого-то, кто чуть более способен, чем большинство. И живет пустой жизнью. – Наша жизнь теперь не пуста, – хором закричали тени композитора и мальчика. – Теперь в нашей жизни есть путеводная звезда, – и они одновременно одинаковым жестом показали на удаляющуюся собаку. – И еще наша жизнь наполнена удовольствием. – Покажите мне тогда ваше удовольствие, – сказал я с иронией, а на душе у меня было холодное отчаяние; я чувствовал, что теряю все, ради чего жил. – Вот оно, вот, вот, – закричали они, суетливо собирая в ладони слизистую пену со своих тел и показывая мне. Она облизывает нас иногда, и нет ничего приятнее этой сладкой пены, – сказав это, они стали жадно пожирать собранную в ладони слизь. Из конца улицы раздалось чавканье и сопение. – О! Она снова нас будет облизывать, – закричала исступленно тень композитора, и потянула за желеобразную руку тень мальчика. Они сорвались с места и, прилагая все усилия, чтобы бежать быстрее, спотыкаясь на ходу о сбитые собакой фонарные столбы и огибая искореженные автомобили, понеслись к собаке. Я крепче сжал молоток в руках и побежал за ними. Ужас и отчаяние, пока я бежал, уходили, и на их место приходила томительная ярость. Я уже представлял, как вот этим маленьким молотком отобью собаке все лапы, как раскрою ей череп и втопчу в асфальт своими собственными ногами всю огромную гадкую тушу. Но я не успел ее настигнуть, только сблизился немного. Наспех облизав своих приспешников отсутствующим языком, собака пошла дальше и повернула за угол. Повернув за ней, я обнаружил, что она уже с трудом помещается в улице. Она шла и шла, а я пытался нагнать ее, но как ни ускорял шаг, не мог сблизиться с ней. Выдохшийся, я спустя час или два погони, сбавил шаг, но собака, по странности, оставалась все на том же расстоянии. Вдруг сзади послышались торопливые шаги и громкое дыхание. Я оглянулся: кто-то бежал в мою сторону. Фигура приблизилась, и я узнал Георгия, художника из Химок. Я очень любил его, щедро дарил ему гротескные видения, которые специально для него откапывал на дне говорящих мусорных баков. Он заполнил всю стену в большой комнате рельефной картиной, не жалея глины, гипса и пластилина. Гениально играя третьим измерением, он показал лица взволнованных хранителей города, проступающие сквозь плотную толпу горожан. Я видел новогодние открытки, которые Георгий рисовал для своих близких друзей. Они заставляли плакать. Я остановил его торопливый бег, схватив за руку, и сказал: «Я рассчитываю на тебя. Твои творения заставляли людей плакать чистыми слезами. Вместе мы одолеем эту дрянь». Но он с визгом вырвал свою руку из моей ладони и во всю прыть побежал дальше. Собака остановилась и повернула морду. Георгий подбежал к ней, встал на четвереньки, собака обнюхала художника ничего не чувствующим носом, в следующий миг раскрыла пасть и сожрала. На месте Георгия осталась мутная тень, которую собака принялась тщательно вылизывать несуществующим языком; вокруг нее сгрудились остальные тени, их она тоже лизнула раза два. Я бросился вперед, в безрассудном порыве как-то спасти Георгия, но собака пошла дальше, и его тень последовала за собакой. Сожрав Георгия, собака стала расти на глазах. Теперь она уже не помещалась на улице и перенесла две лапы куда-то во дворы, за дома ее рост теперь позволял это. Всю ночь я шел за собакой, не в состоянии догнать, а ей навстречу выбегали все новые мои клиенты, чтобы оказаться сожранными и вылизанными… …К утру на улицах стали появляться прохожие, и по их лицам я видел, что никто не видит собаку. Я оглянулся назад, туда, где собака оставила разбитые стекла и смятые машины, но никаких разрушений не обнаружил. Светало с каждой минутой, а собака шла по широкому Волгоградскому проспекту в сопровождении легиона теней. Точнее, ее брюхо висело метрах в двухстах над проспектом, а лапы шагали где-то вдали, в соседних кварталах. Собака уходила из города, уводя за собой доверившихся ей. Думаю, она, ко всему прочему, стремилась изобразить из себя Гамельнского крысолова: этот образ, наверняка, ей льстил. Я не мог больше идти от изнеможения. Поймал такси, сунул шоферу две тысячи рублей и приказал ехать прямо. «Езжайте, пожалуйста, медленно и не будите меня», – попросил я, но не для того, чтобы двигаться на одной скорости с собакой: мы бы с ней в любом случае двигались с одной скорость, это я уже понял. Просто, я хотел выспаться и проснуться за городом, но не слишком далеко. Мне было уже наплевать на собаку, я и так потерял все, ради чего жил, всех своих творцов… Сев, я почти сразу уснул, а когда проснулся, вокруг было темно. Мы стояли на обочине трассы, я оглянулся назад и увидел оранжевое свечение в черном облачном небе – это светился миллионами своих огней город. Я удивленно спросил у таксиста, тупо уставившегося куда-то сквозь ветровое стекло: – Почему стемнело? – Так ночь уже, – буркнул таксист; этот мощный красноватый мужик с татуировкой на плече, в полосатой майке и старых джинсах был явно не расположен к разговору. Я увидел, что мой молоток лежит на приборной доске, посмотрел на часы. – На моих часах половина двенадцатого, сейчас день. – Они отстают, – кинул таксист, не глядя на меня. Я посмотрел на часы, встроенные в приборную панель. – На ваших тоже, – я показал пальцем. Таксист нехотя посмотрел на часы, но тут же отдернул взгляд, как будто посмотрел на человека и встретил пристальный ответный взгляд. Он беспокойно проворчал: – Не могу разглядеть; у меня сейчас конъюнктивит, глаза гноятся, очень плохо вижу. Он уперся мощными своими лапами в руль и сидел теперь мрачнее тучи, нахохлив загривок и моргая гноящимися глазами, потом гавкнул: – Давай выметайся и молоток забери, деньги тоже забери, – и протянул мне деньги. Пока я вылезал, таксист завел мотор. Как только я захлопнул дверь, машина унеслась прочь. Я огляделся: было темно, от горизонта до горизонта небо застлала плотная черная туча, воздух неприятно пах паленой шерстью. На всякий случай я пристроил молоток в карман ветровки, потом пошел по обочине трассы к городу. Мне встретился велосипедист, я остановил его и спросил: – Вы чувствуете, какой запах в воздухе? – Какой, – спросил он, и его глаза почему-то беспокойно забегали. – Пахнет паленой шерстью, как будто… собаку сожгли, что-то вроде этого. – Нет, ничего не чувствую, – торопливо ответил он. – Я недавно обжег нос и пока не чувствую запахов, но доктора обещали… до свидания, – он сорвался с места и поехал дальше. Я поймал машину и, стараясь, на всякий случай, быть как можно молчаливее, попросил отвезти меня в центр города. Откуда эта темень и плотные тучи, я уже почти догадался, но не мог взять в толк, почему, пока мы ехали, они теряли плотность, редели, и сквозь серую дымку уже стало пробиваться солнце. На Красной Площади было полно людей, и у всех уши были залеплены ватой, глаза гноились, а носы были обожжены. С самым плохим предчувствием я подошел к молодой девушке и спросил, что говорили о погоде в новостях. Она замычала, замахала руками, потом открыла рот и показала пальцем внутрь. Во рту не было языка. 16)                     Три минуты шестого Вдруг у меня за плечом раздался голос: – Вы что-то потеряли? Я обернулся, а безъязыкая девушка бросилась бежать. Передо мной стоял очень высокий и худой мужчина средних лет, с напряженным лицом, как будто он давно и глубоко размышлял над сложной проблемой. – По-моему, потеряли что-то все эти люди, только им вы этого не объясните. – О, я вас понимаю! – воскликнул мужчина. – Я, кажется, знаю, кто вы… точнее, кем вы работаете. Меня насторожили его интонации, мне померещился дачный домик посреди Красной Площади. Достав молоток, перехватив его покрепче и отступив на шаг, я спросил: – Кто вы и что вам от меня надо?! Незнакомец улыбнулся: – Я вижу, общение с Димой, хранителем города, не прошло даром: раньше вы не шарахались так от каждого встречного. Если вы думаете, что я сейчас крепко схвачу вас за руку и потащу в дурацкий домик, то ошибаетесь. Меня домик мало интересует, я же не могущественный волшебник… – Какое отношение могущественные волшебники имеют к домику? – сразу же спросил я. – Да самое прямое. Это их любимая игрушка. Вы что, не знали? – Я думал… погодите, да кто вы такой? Что вы пудрите мне мозги! – Я аквариумист, развожу рыбок. Вам это о чем-нибудь говорит? – Совершенно ни о чем. – Тогда лучше бы спросили меня, где собака. – Хорошо. Где собака? – А что вы собираетесь с ней делать? – Да что, вы со мной в угадайки решили играть, что ли? – разозлился я и тут же подумал, что уж больно похоже его поведение на собачье. Странный мужчина как будто прочитал мои мысли: – Если вы думаете, что я собака, то пожалуйста, – он подошел ко мне вплотную. – давайте, бейте меня молотком, хватайте, тащите… или что вы там с ней собирались делать? Ответьте: что вы хотели сделать, когда шли за ней сегодня ночью? Вдруг я понял, что к утру, когда шел за собакой, мне просто хотелось следовать за ней, больше ничего. Аквариумист пристально посмотрел мне в глаза и сказал: – Понятно, поддались, значит. А я напомню вам: вы собирались поймать ее и положить туда, откуда взяли. Причем это была не ваша идея, вам ее подсказали, и вы даже не попытались ее критически осмыслить. Я вас огорчу. Теперь поймать собаку и положить ее на место не получится. Она, по закону расширяющегося газа, стремится занять весь доступный объем. Теперь ее нет нигде конкретно, однако она везде. И ваши подопечные не вернутся; к их сладким теням начнут липнуть мухи. Скоро вы увидите лица бывших клиентов по телевизору в прайм-тайм, станете находить их фотографии в глянцевых журналах, а фамилии – на пестрых обложках популярных книг. – Но ведь надо что-то сделать! – крикнул я, сжав кулаки: мне больно было слушать его. – Она разрушила плоды моего многолетнего труда, превратила всех моих клиентов из творцов в сытых коров с набухшим выменем! Она впиталась в каждого горожанина! – Плоды вашего труда она скорее конвертировала, чем уничтожила. Это более подходящее слово. А горожане всего лишь чуть больше особачились, ведь на них пришлось по маленькой частичке. Если рассуждать с вашей точки зрения, собака стала даже в чем-то безопаснее. Она ведь рассеяна теперь! А рассеянность – черта характера, мешающая целенаправленным действиям! – Это софистика! Вы что, не понимаете всего ужаса?! Ведь городу нужны яркие, непонятные люди! Вы же не хотите, чтобы город стал рассадником полипов! Помогите мне справиться с собакой, если вы что-то знаете и можете, а если вы просто болтун, тогда идите к черту! – Спокойнее, – остановил меня аквариумист. – Вы не знаете кое-чего важного, потому что молоды. Видите ли, город представляет собой мощное наслоение больных собак, одна на другую. Каждое следующее поколение обязательно да выпустит на волю больную собаку. Одни после этого сокрушаются: «Наша миссия провалена! Мы подвели общее дело, теперь все пропало, теперь город придет к коллапсу!». Другие думают: «Ничего, все будут смотреть на оболочку, поэтому допущенных нами в ядре ошибок долго не заметят; на наш век хватит, а потом будь что будет». Но в глубине души и те, и другие переживают о своей неспособности сделать качественное ядро. Потом приходит следующее поколение, как следующий человек приходит на вакансию заведующего лабораторией. Конечно, его ввели в курс дела, рассказали много тонкостей работы, но знания предшественника ему не доступны в полной мере. И потому новое поколение воспринимает собаку как нечто само собой разумеющееся в существующей картине мира, принимает ее наличие за эталон, а когда ошибается и – что неизбежно – выпускает свою собаку, то мучается угрызениями совести, убежденное, будто эталон безнадежно испорчен. Понимаете, если считать, что наложение новой собаки на старую, а равно пробивание брешей в старой, это обязательно падение нравов и деградация способностей, оставалось бы только ждать конца света. Не будьте пессимистом, смотрите на это реалистично: если на протяжении сотен лет всё новые больные собаки не довели город до уничтожения, а наоборот, способствовали тому, что город разросся и обзавелся многими новыми, невиданными ранее вещами, то вряд ли ваша больная собака приблизит город к смерти. Мы долго стояли молча, я обдумывал сказанное аквариумистом. Наконец я спросил: – А мой предшественник? Он тоже выпустил собаку и гонялся за ней? – Да, разумеется. Только, видите ли, «выпустил собаку», «гонялся за собакой» – это слова, понятные конкретно вам. Он это видит иначе. Каждый воспринимает то, что вы называете собакой, по-своему. – Для него собакой было то, что он отдал могущество Павлу Панфнутьевичу? – догадался я. Аквариумист рассмеялся: – Не смешите меня. Если бы Пашенька получил неограниченное могущество, такое бы началось! Ничего он в результате той комбинации не получил, кроме нового коммивояжера. – Но как же! У них же был договор! Недвижимость за часть неиссякаемого могущества. Я много думал об этом. – А вы думаете, ваш предшественник получил безграничное могущество? – Дима, хранитель города, сказал мне… – я растерялся и замолчал. – Они замечательные ребята, но мало чего понимают, к сожалению. Ваш предшественник преисполнился убеждением, что у него есть могущество. Вот и всё. – А почему я должен вам верить? Кто вы такой? Что за странный статус: аквариумист? – Вы не верите мне? Может быть, это правильно. Тогда я приглашаю вас к себе в гости. В любом случае вам нужно принять душ, отдохнуть и напиться чаю, к тому же вы сможете убедиться, чего стоят мои слова. – Принять душ я могу и у себя дома. Зайду хоть вот сюда, – я показал на Кремль. – И устроюсь там на сегодня. – Это, конечно так, но если вы можете принять душ и напиться чаю без моей помощи, зачем вы сразу не распрощались со мной и задавали мне вопросы? – Вы остроумны. Хорошо, я принимаю приглашение. Идемте. Он повел меня на юг, мы пересекли мост, прошли Болотную площадь, минули метро Третьяковская и переулками пошли в сторону Павелецкой. Такое направление меня успокоило – оно было прямо противоположно расположению маленького домика. Вскоре мы зашли во двор панельной семнадцатиэтажки, аквариумист ввел код, открыл дверь подъезда и пригласил меня внутрь. Он провел меня мимо лифтового холла на лестницу, мы стали подниматься. Аквариумист шел впереди и, не оборачиваясь, рассказывал мне про аквариумных рыбок. Я улавливал только обрывки фраз: «очень давно, на просторах…», «разводил акантофтальмусов, миролюбивый народ…», «вдоль рек», «Стрибог, Перун и я…», «пришло время разводить скалярий», «междоусобицы, нестабильность», «новая церковь набирала силу», «очень интересны вуалехвосты, или золотые рыбки…», «нужна чистая, постоянно обновляемая вода», «имперские времена, приток новых народов, присоединение новых земель», «движение на восток», «переломный момент», «поднялась муть, много рыбок погибло», «новый строй, новые цели», «но ничего не вышло», «у руля встал барбус-клоун, вторая смута прошла, оставив руины», «я люблю рыбок, с ними интересно», «бывает, выпрыгивают» и еще много других фрагментов, которые я не запомнил. Тем временем, я начал задыхаться от такого быстрого подъема по лестнице. Ноги уже почти не слушались меня, я шел на автомате, глядя в спину аквариумиста. Вдруг мне пришла в голову мысль: «Мы идем так долго, что уже должны быть намного выше семнадцатого этажа». Аквариумист же шел, казалось, все быстрее и быстрее. Его ноги мелькали уже так быстро, что я с трудом их различал. Из последних сил я старался поспевать за ним, все внимание сосредоточилось на мелькающих впереди ногах, и я не мог уже осмысленно воспринимать даже обрывки его болтовни. Легкие горели, я дышал ртом, высунув язык, и ни о чем не думал. В какой-то момент у меня перед глазами поплыло, все застлала багровая дымка и, кажется, я отключился. Потом все вернулось, впереди была спина аквариумиста, мы поднимались по бетонной лестнице, но никакой усталости не было, ног я не чувствовал, дышал ровно и спокойно, только немного саднило грудь. Пролеты лестницы мелькали с огромной скоростью, в широких прозрачных окнах, появлявшихся на каждом этаже, было видно лазурное небо и белая равнина облаков где-то внизу. Мы все ускорялись и ускорялись, и мне начало казаться, что происходит только одно: мое тело постоянно разворачивается на сто восемьдесят градусов, и через каждые два разворота мелькает окно с голубым небом. Потом лестница начала погружаться в дымку, совсем исчезла, и мы поплыли в плотном белом тумане куда-то вверх. Туман окутал меня полностью, проник в сознание, в память… вдруг я оказался в шикарной прихожей с теплым ворсистым ковром. Громко тикали настенные часы с гирьками. Они показывали тринадцать пятьдесят пять. В стену справа был вделан аквариум, другой аквариум был привешен к стене на противоположном конце коридора между дверьми в комнаты. Передо мной стоял аквариумист, он снимал обувь. Поставив ботинки на коврик, он одел домашние тапочки, подошел к аквариуму, вделанному в стену, и сказал: – Правда, красиво? Давайте сначала посмотрим этот, он к вам ближе всего, а потом пойдем посмотрим другие, у меня в каждой комнате по нескольку аквариумов, а комнат у меня в квартире, – он поднял глаза к потолку и что-то зашептал, будто припоминая, потом снова обратился ко мне. – А, ладно, снимайте обувь вот стоят тапочки для вас и проходите. Аквариум почему-то приковывал взгляд, было в нем что-то особенное. Вроде бы, просто большая стекляшка два метра на метр, вделанная в стену, светящаяся зелено-голубым светом… струйками бегут снизу вверх пузырьки, мерно раскачиваются водоросли, плавают разноцветные рыбки… Однако что-то еще было там, тянуло к себе. Я поспешно снял ботинки, одел тапочки и подошел поближе. Вот проплыла у самой стенки пара рыб, круглых, фиолетовых с парой черных полос на теле, с большими предхвостовыми плавниками; повернули, углубились куда-то в водоросли и исчезли в зарослях. Я приблизился к стеклу, пытаясь разглядеть, насколько глубоко в стену уходит аквариум, и почти уже прислонился носом, как вдруг… С криком я отпрянул от аквариума, схватился ладонью за лоб и почувствовал, что он влажен от холодного пота. Я недоуменно посмотрел на аквариумиста. – Итак, сказал он, теперь вы верите, что мне могут быть известны некоторые подробности о собаке, о вашем предшественнике, о волшебниках и прочей ерунде? – Да, – ответил я хрипло. – Дайте воды. Он молча пошел на кухню, а я попытался осознать то, что произошло. Когда я приблизился к стеклу, я вдруг увидел город с высоты нескольких сот метров. Он расстилался внизу нагромождением бетона, асфальта, пестротой медленно ползущих автомобилей, зеленью деревьев. И вдруг я как будто начал падать вниз: город стал приближаться с ужасающей скоростью… я повис в десятке метров над улицей, так что видел сплошную белую разметку посередине дороги, урну около автобусной остановки. И… и люди медленно плыли над тротуарами, шевеля плавниками. Вот что я увидел в аквариуме. Аквариумист принес мне стакан воды, который я с жадностью выпил. Отдавая стакан, я взглянул на часы и удивился: было уже пятнадцать десять. На дне аквариума, среди водорослей и коряг, появилось несколько панцирных сомиков с отростками на рыльцах. Они подплыли вплотную к стеклу и смотрели в нашу сторону, некоторые легонько бились рыльцами о стекло. – Они смотрят на нас? – спросил я. – Что вы! Они нас не видят! Вы должны знать, на границе воздуха и воды свет преломляется, так что им из воды ничего не видно. Да и глаза у них устроены таким образом, что нас увидеть не могут, для них стекло аквариума – барьер, за который невозможно выйти… Смотрите, – показал он пальцем, – видите, самый большой анцитрус начал отчаянно биться мордой в стекло и гордо раздувать жабры. Болтающиеся рядом восхищаются и завидуют, смотрите, как они баламутят воду своими плавниками. В их среде так принято. Подойдите поближе и посмотрите, что там происходит, на языке вашей действительности. Я послушался аквариумиста и приблизился вплотную. Рыбки забеспокоились: видимо, почувствовали вибрацию. Пара сомиков скрылась в зарослях, другие стали плавать вдоль стекла. Самый большой продолжал долбиться мордой. Он был плотный, короткий и широкий, коричневый с отливами фиолетового, испещренный мелкими песочного цвета пятнышками. Я прикоснулся носом к стеклу, разглядывая мягкие усики на рыльцах сомиков, и… я, невидимый, висел под потолком просторного зала. В креслах сидели мужчины с серьезными лицами, в основном, пожилые, но были среди них и сорокалетние. Некоторые коротко и тихо переговаривались. У трибуны стоял плотный, широкоплечий, коротко стриженный мужчина с густыми черными усами. Его коричневый костюм, пятнистая рубашка и фиолетовый галстук смотрелись интересно и оригинально. Он говорил, водя лазерной указкой по большому экрану на стене: – Исследования нашей лаборатории последние восемь лет были посвящены свойствам фуллеренов и перспективам прикладного использования нано-технологий. Сегодня, как мы с вами знаем, очень много разговоров о применении нано-роботов в медицине. В конце ноября мы передали правительственной комиссии отчет, в котором опровергаем… Картинка начала расплываться, и появилась другая. Я видел людей, сидевших за компьютерами. Каждый в своей комнате, в своем офисе или на лужайке с ноутбуком. Я понимал, что это тысячи людей, хотя видел всего нескольких, и знал, что могу двигаться по этому ряду влево и вправо. Я стал двигаться, рассматривая затылки и надписи на мониторах компьютеров: «Для Newsweek: профессор *** обещает технологию бессмертия через 25 лет», «1) Эволюция методологии изысканий в области нано-тел в 1996-2005 годах, Исаков И.В., дисс. канд. физ. наук; СПб, 2006», «Научно-практическая конференция «Фуллерены: прошлое, настоящее и будущее», программа пленарного заседания», … Мне надоело рассматривать скучных людей за мониторами компьютеров, читающих или печатающих, прихлебывающих кофе и курящих сигареты. Видение начало терять четкость, блекнуть… Я отошел от аквариума, у меня слегка кружилась голова. Часы дали бой: было уже семнадцать ноль-ноль. Аквариумист дружелюбно похлопал меня по плечу: – Так-то вот. Впрочем, им не так уж и хочется увидеть, что происходит за стенкой аквариума. Они, кажется, получают удовольствие от самого процесса. Им нравится стучаться… – А почему вон та худосочная рыба висит на одном месте и, кажется, даже покрылась каким-то налетом; она что, сдохла? – перебил я аквариумиста, увидев в другой части аквариума рыбу с мутно-красными и серыми полосками, которая даже не шевелила плавниками и, казалось, смотрела прямо на нас. – А! Это макропод, они склонны выпрыгивать из аквариума, уж такая порода. Этот просто сильно болен, вот и кажется, что налетом покрыт. У здоровых особей полосы ярко-красные и синие, а у этого блеклые, видите? – Да, вижу. А чем он болен, что с ним? – Видите ли, он был очень любознателен, неординарно мыслил, искал что-то. Понимаете, что-то , и однажды… однажды благодаря подсказке вы, наверное, уже не помните, однажды он увидел эту гостиную и меня, я тогда бросал в аквариум корм. Он с тех пор наблюдает, почти не ест и не двигается, и когда другие рыбки толкнут его в бок или заденут плавниками, не обращает внимания. Короче, у него налицо все признаки безумного гения. – Подождите, аквариумист. Последнее время я встречаю очень странных незнакомцев. Мне все время кажется, что мне пускают пыль в глаза, что надо мной подшучивают и меня намеренно запутывают. Вот и вы тоже. Только что вы говорили, что рыбки никак не могут увидеть, что происходит за стеклом, а теперь говорите, что этот… макропод – правильно я сказал? что этот макропод видит. – Тут есть нюанс. У аквариума заводской брак. Там, в стекле, если присмотритесь, есть причудливой формы воздушный пузырек. Так вот, если найти определенный угол между глазом и поверхностью стекла, подобрать расстояние и смотреть сквозь пузырек, то мою прихожую можно видеть из аквариума без искажений. Часы показывали три минуты шестого, я сказал: – Какая умная рыбка, он достоин восхищения. – Не думаю, – ответил аквариумист. – Стоит ему проявить еще немного более проницательный ум, и он выпрыгнет из своего аквариума в мой… выпрыгнет в мою прихожую. И тогда, трепыхаясь, обдирая чешую о ворсинки ковра, задыхаясь, он будет вызывать брезгливость и жалость, а не восхищение. А если он умрет отжажды , – аквариумист сделал акцент на этом слове, – по ту сторону стекла, он отравит собой всю воду в аквариуме. – Я никогда не травился чужой мудростью, – ответил я. – Значит, это была не настоящая мудрость. Житейский опыт, может быть. Или изящная ода о водорослях и камушках. – Я… – попробовал спорить я, но аквариумист сказал: – Простите, перебью. Вы вообще проводите ли границу между понятиями «настоящая мудрость» и «мертвечина»? – Да, – ответил я не совсем уверенно. – Мудрость вызывает восхищение. – У вас, – уточнил аквариумист. – А обычно вызывает восхищение мертвечина, и вы сами временами этим грешите, вспомните хотя бы ваше видение в душном переулке, помните, мертвец лежал посреди улицы… Но пока мы говорим о считанных процентах людей и… близких к ним существ. Подавляющее большинство даже не подозревает о существовании настоящей мудрости и не обращает внимания на мертвечину, они относятся к мертвечине так: «Начальники навыдумывали зауми, а я буду все равно по-простому». – Я… Но он опять перебил меня: – Знаете, вы похожи сейчас на литературного критика. В вашем аквариуме литературные критики доброжелательны к писателям, которых считают ущербными по сравнению с собой. Так и вы сейчас: восхищаетесь полудохлым макроподом. А соседи по аквариуму презирают его, он ведь мертвец. Он совершенно одинок. Он уже необратимо болен и вот-вот умрет. Он думает, что познал всю глубину мира, но мы-то с вами знаем, что он стал всего-навсего рабом пузырька в стекле. – Пузырек в стекле дает ему подсказки ценою в жизнь; он видит через пузырек другой мир, более сложный, разнообразный, просторный. – Я чувствую, каждый из нас останется при своем, – сказал равнодушно аквариумист. – Советую просто для тренировки подумать вот над чем. А что если мы с вами находимся в этом пузырьке, замурованные в стекле. Он смотрит на нас из своего аквариума, и мы, крошечные, из-за искажений кажемся ему огромными? И еще – а что, если этот пузырек есть не кто иной, как вы? А если вы являетесь этой умирающей одинокой рыбкой, которой когда-то бросили подсказку, и теперь она мнит, будто сама раздает подсказки? Мне не нравилось то, что он говорил, я посмотрел на часы. Они показывали три минуты шестого. Я сказал, глядя на полумертвого макропода: – Знаете, аквариумист, он мне нравится больше, чем те сомики, бьющиеся о стекло. – Не могу с вами согласиться. То что он видит через пузырек в стекле никак не соотносится с его миром, он просто не сможет использовать полученное знание. А те, кто бьется в стекло, хотя бы тренируют мускулатуру и нагуливают аппетит. Макропод умрет от неподвижности и недоедания, а сомики еще долго будут жить и биться мордами о стекло. – Вы механицист, – сказал я, – вы сводите жизненный процесс в аквариуме к удовлетворению базовых потребностей; если так рассуждать, то идеалом будет найти состояние индивидуума, при котором время пролетает максимально незаметно. А состояние это есть не что иное, как максимальная бессознательность. – Большой жизненный опыт предрасполагает к такой позиции. – Вы ненамного старше меня, если вообще старше, сказал я, чтобы его подразнить. – Только, ради бога, не затрагивайте вопрос времени. Он очень, очень сложен, гораздо сложнее, чем вы можете представить в самых своих смелых фантазиях. – Кстати, у вас остановились часы, – сказал я, – Они вот уже минут пятнадцать показывают три минуты шестого. – Да ничего подобного, – ответил он, я оторвал взгляд от часов и посмотрел ему в глаза, они были вполне серьезны. Я перевел взгляд на часы: они показывали половину седьмого. А он, как будто решив договорить до конца незаконченную мысль, произнес вкрадчиво: – Видите ли, у воды в аквариуме есть замечательное свойство: плотность. Благодаря плотности, даже если во всю силу своих плавников добросовестно биться в стекло, ты никогда не разобьешь себе морду в кровь, не сломаешь костей, ино… – Разве что сделаешь ее еще более тупой и научишься еще более важно раздувать жабры, – ядовито перебил я. – Что правда, то правда, это называется статус, он является основой социальной иерархии. Затупление морды происходит за многие годы долбления в стенку, и такое многолетнее упорство, конечно же, должно вызывать уважение и, следовательно, подчинение. Но есть и другой побочный эффект долбления в стенку, очень забавный. Иногда начинается головокружение. От головокружения разное случается, например, видения. Являются ангелы, черти, свыше льющийся свет. И если одному сомику померещатся черти, то многие вокруг него долго еще будут уверены, что за стеклом черти, это… – А если макропод-одиночка увидит сквозь пузырек и расскажет другим… – Не расскажет, не сможет рассказать. Чтобы описать галлюцинацию, видение, можно подобрать слова, ведь галлюцинация порождена внутри системы, частью которой является язык. А вот для описания того, что ты увидел сквозь пузырек, не найдется никаких слов. Так вот, я не договорил про веру. Вера в чертей за стеклом или что-то другое очень полезна. Она занимает ум и делает времяпрепровождение более гладким и незаметным. – Вы страшный пессимист, – ответил я. – Ваш пессимизм оттого, что вы оперируете статистически значимыми величинами, все ваши примеры верны для большинства. Не отчаивайтесь так, – обратился я к нему не без иронии, он все больше раздражал меня. – Ведь есть, например, я. Я показываю дорогу сквозь стекло, даю подсказки. Протаскиваю сквозь стекло. – Дать подсказку, где находится пузырек в стекле, это еще не протащить сквозь стекло, – холодно ответил аквариумист. – Вы о себе высокого мнения. Кого, кроме самого себя, вы протащили сквозь ? Да и сквозь какое стекло! Вы протащили себя сквозь одно, оказались во внешнем аквариуме, а я сегодня протащил вас сквозь другое: помните туман, который застлал вам глаза, когда мы поднимались по лестнице? При последних его словах туман снова появился у меня перед глазами. Я стал моргать и водить глазами из стороны в сторону. Туман отступил, и я обнаружил, что смотрю на часы с гирьками. Они показывали три минуты шестого. Раздраженный высказываниями аквариумиста, я посмотрел на больного макропода. – Интересно, он понимает что-нибудь из того, что видит? – свалял я дурака. – Гостиную, нас с вами, разговаривающих о… – Нет. А зачем? Все равно понимать тут нечего. Он умрет от жажды, так ничего не поняв. Я решил снова свалять дурака: – От голода, вы хотели сказать. – Нет, от жажды, – настойчиво сказал аквариумист. – От голода умирают нищие. От жажды – путешественники в пустыне, моряки, потерпевшие крушение на пути к неизведанным островами… жажда знаний, жажда жизни, понимаете… – А еще жажда власти, жажда наживы, жажда крови, – мрачно ответил я, мой опыт подсказывал мне, что это более вероятные варианты. – Вы, я смотрю… – начал было аквариумист, но я перебил его. – А еще от жажды умирают одинокие старики, упав с подоконника и сломав бедро и предплечье. И некого позвать на помощью. Так лежат несколько дней. Сначала трепыхаются, кричат. Сначала кричат о помощи, потом кричат от боли, потом стонут. А потом к ним приходит понимание, и они после этого лежат молча. Просто смотрят в потолок. Или в окно, если повезет удачно упасть, так что видно небо и шевелящиеся на ветру ветви деревьев. И доживают свой век. – Вы берете частный случай жажды, парадигматик, я думаю, все в целом не настолько плохо, – попытался приободрить меня аквариумист. – Он самый общий, – не согласился я. – Я обращаюсь к статистически значимым величинам. Говорю о большинстве. Почти все старики так доживают свой век. Сначала трепыхаются и верят, потом вдруг понимают и начинают смотреть в потолок, пока не умрут от жажды. Ведь пока трепыхаешься, – я показал пальцем на продолжающих биться в стекло сомиков, – кажется даже, что потолок вот-вот станет прозрачным. А потом выясняется, что с потолка не упадет даже капли воды. И каждому трепыхающемуся рано или поздно приходит в голову: так может быть нет никаких соседей сверху, если даже не заливает никогда? – Да, это так, – согласился аквариумист неохотно. – Но всегда есть единицы, не вписывающиеся в это правило. Например, вы, парадигматик. Сегодня вас очень мощно залило, и вы убедились в существовании соседа сверху. Это я. – Вы упрощаетесь в моем сознании до понятного мне уровня, а значит субъективно для меня вы не сосед сверху. Я не обладаю средствами мышления, которые позволили бы понять и описать соседа сверху таким, каков он есть. Я просто смотрю, что-то вижу и не понимаю, что вижу. – Но соседи сверху все же есть. И не только у вас, у всех остальных тоже. Смотрите, у вас ведь есть соседи снизу? – Есть, ради забавы решил согласиться я. – А вы для них сосед сверху. – Нет, я живу в том же городе, среди них, значит я сосед с боку, сказал я, намеренно противореча сам себе. – И я живу, ну и что? Его доводы казались мне дурацкими и его деланный оптимизм вгонял меня в отчаяние все больше. Я думал, что бы ему возразить, когда он сказал: – Уже три минуты шестого, мы задержались тут, пойдемте, я… – посмотрев на часы, я убедился, что он говорит правду, и мне стало еще хуже, я перебил его, глядя на несчастного неподвижного макропода. Мне было не до любезностей, я чувствовал, что если не поделюсь с кем-то своим горем сейчас же, меня разорвет на части: – Я почти ни для кого не существую, – отчаянно крикнул я. – Я как бы лишний, выпавший из этого мира. Глупо упираюсь в стекло аквариума своим носом и жадно смотрю на жизнь там, иногда пытаюсь кого-то позвать: «я порядочный человек, и мне есть, что рассказать вам», но меня не слышат. Там, за стенкой аквариума, другой язык. – И кто в данном случае рыбка? С какой стороны аквариума вы? – спросил аквариумист с живым участием в голосе. Я задумался, это было мучительно, я обхватил голову руками и сел на пол. Я сидел так очень долго, потом поднял глаза, хотел сказать: «Не знаю», но увидел стрелку часов и не смог сказать ни слова. Было три минуты шестого… …………………………………………………………………………………………………………………………….. …Было три минуты шестого, я сидел на ворсистом ковре прихожей и безудержно рыдал. Это продолжалось долго. Наконец я почувствовал руку на своем плече, это аквариумист пытался посочувствовать мне, уголки его губ были чуть опущены, я прочитал на его лице жалость… …………………………………………………………………………………………………………………………….. …Я корчился от боли, в одной руке судорожно сжимая молоток, а другой скребя по ворсистому ковру. Горло у меня пересохло, казалось, до самого желудка, губы растрескались, язык не помещался во рту. Я извивался, задыхаясь, и не отрывал взгляда от аквариума. Мне казалось, что вода начинает литься из него через край, заполнять прихожую, что она смачивает мою ссохшуюся кожу, нежно прикасается к губам… и я плаваю, плескаюсь, а лучи солнца прорезают прозрачную воду насквозь… видение исчезло, я почувствовал, что кто-то стоит рядом со мной. Неимоверным усилием воли я заставил себя оторвать взгляд от аквариума и посмотреть вокруг, но прежде чем я нашел того, кто стоял где-то рядом, я увидел часы, они показывали три минуты шестого. Это ввергло меня в такую апатию, что я перестал чувствовать даже страшную боль, которая жгла всю поверхность моего тела. Я закрыл глаза и перестал шевелиться… ……………………………………………………………………………………………………………………………… –…им нравится стучаться в стекло, – сказал аквариумист, похлопывая меня по плечу. Часы только что пробили семнадцать ноль-ноль. Я увидел полосатую рыбку-макропода. Она неподвижно висела и как будто глядела на нас. Волна страха захлестнула меня. Ошпарила мысль: «Так и оказываются в домике, ничего не подозревая». Сознанию нужно было за что-то зацепиться в нахлынувшем море ужаса, и оно зацепилось за тяжесть в правой руке. У меня в руке был молоток!! «Простое решение», – вспомнил я, оттолкнул аквариумиста и со всей силой ударил по стеклу аквариума. Молоток прошел сквозь стекло и потянул меня за собой, я увидел город где-то далеко внизу, меня закрутило, и стали мелькать то белые облака, то коричнево-зеленая земля. Земля приближалась все быстрее. Я вдруг подумал: «вот она, долгожданная встреча, шанс охватить весь город одним взглядом, узнать его мысли, понять его, и эта встреча заканчивается». Я сосредоточился на городе, пытаясь прочитать его мысли. Но он сейчас не казался мне одушевленным. Просто пленка из каменных строений на поверхности планеты, больше ничего. Чувство свободного падения неописуемо! Сердце выскакивало из груди, в ушах чудовищно свистел воздух. Я приготовился к смерти. Когда земля была совсем близко, и стали различимы отдельные деревья и машины, я, видимо, потерял сознание. Очнувшись, я обнаружил себя лежащим на Красной Площади. Было светло, только дымка, будто от торфяных пожаров, висела в воздухе. «Собака продолжает рассеиваться», – подумал я то ли с облегчением, то ли с испугом. Надо мной склонились фигуры в белых халатах, чуть дальше стояли люди в милицейской форме. – Я упал с очень большой высоты, – промямлил я. – Я должен был разбиться. Почему я жив? – Он бредит, – сказал лысый мужчина в белом халате, с немного слезящимися глазами и волдырем на переносице. – Сколько времени, – спросил я. – Начало шестого, – ответил мужчина, а потом обратился к кому-то из своих: – Ну что, грузим его. Путешествовать с ними в больницу я вовсе не собирался, потому предпочел исчезнуть из их поля зрения. Наблюдая округлившиеся глаза и разинутые рты – только что он лежал здесь, и вдруг его нет! – я встал, осмотрел себя, ощупал. Кто-то из горожан закричал в ужасе, кто-то упал в обморок, я вспомнил о них, лишил их памяти о случившемся и пошел в сторону метро «Охотный ряд». Не пройдя и ста шагов, я понял, что висящая в воздухе дымка вгоняет меня в беспокойство. Она визжит об угрожающей мне опасности. И я уловил еле слышное, далекое-далекое злое урчание… 17)                     Контролерnote 17 Я потерпел крах! Как я мог справиться с больной собакой, когда она была повсюду? Теперь я чувствовал себя в огромной опасности на городских улицах; я стал чем-то совершенно чужим для города. Ни о какой плодотворной работе в городе не могло быть и речи. А работы появилось очень много. Собака съела почти всех тех, ради кого я работал все эти годы! Теперь нужно было по крупинкам восстанавливать съеденное: присматриваться к горожанам, и если будет хоть небольшая надежда, что кто-то сможет расслышать меня, щедро давать подсказки, тянуть за собой, помогать в понимании, в умении задавать вопросы. Я чувствовал себя в безопасности только в городских парках дырах в теле города. Парки как будто не пропитались собакой, и там не было слышно злого голодного урчания, предвещавшего встречу с домиком. Поэтому с того дня, когда собака выросла, я уходил с утра в какой-нибудь парк, кроме Тимирязевского, я боялся появляться вблизи домика, и погружался в работу. Сегодня я отправился в Измайловский парк. Первой мыслью, когда я очнулся от беспокойного сна утром, было: «Пора взять палатку и перебраться жить в парк, иначе город высосет из меня всю кровь». В беспокойном подавленном настроении я ехал в метро. На опушке парка, у станции метро Измайловская, среди грязи, окурков и шума поездов беспокойство сохранялось. Здесь было полно людей. Они, подобно мухам, облепляли заскорузлые серые деревянные столы и поглощали шашлыки, водку с пивом, плавленый сыр и вяленую рыбу. Я торопливо прошел мимо них и стал углубляться в парк. Метров через триста воздух уже был чище, шум поездов не так обращал на себя внимание. Здесь в трещинах асфальта росла трава. Прогуливались мамы с колясками, на скамейках иногда сидели старушки. Несколько мужиков с пивом сидели в стороне от дороги и как будто прятались от взглядов за поваленным деревом. Я шел дальше. Вскоре вокруг запели птицы, шум города исчез, в воздухе появилась приятная прохлада и запах росы. Изредка велосипедист проезжал мимо или пробегал подтянутый крепкий мужичок с волосами, начинающими седеть. Я продолжал углубляться в парк, свернул на еле заметную тропинку и шел вдоль маленького болотца сквозь березовый лес. Вскоре я вышел на светлую поляну. Здесь никого не было… …Только пустой трамвай стоял посреди шумной городской улицы. Его-то я и искал. Все двери трамвая были распахнуты. Мой знакомый с широкими ладонями и благородными чертами лица предупредил, когда я вошел: – Учтите, здесь все под моим контролем! – он, кажется, был обрадован моему появлению. – Да, да, конечно, – охотно согласился я и показал ему всем видом, что не намерен спорить. – Можно, я сяду у того окна? – Можно. Контролер постоял в нерешительности, глядя на меня. Потом подошел и спросил тихо: – О чем вы думаете? – О разном. – Я должен знать, о чем точно. Я же контролер. – Хорошо, смотрите, о чем я думаю. …Женщина лет сорока пяти, со следами подтяжек на лице, в розовом халатике с мохнатыми рукавами и в огромных мягких оранжевых тапочках стояла посреди просторной ванной комнаты. Широко расставив ноги, она склонилась над мини-джакуззи для массажа ног и говорила с равными паузами: «Сидеть, лежать, сидеть, лежать, сидеть, лежать». Маленькая собачка, пудель, преданно смотрела на нее и по команде ложилась, погружаясь в булькающую воду, так что лишь нос и уши оставались торчать из воды. «Хорошая моя, будешь здоровой, мамуся тебя вымоет», – воскликнула в порыве покровительственного чувства женщина, наклонилась еще больше и мокро поцеловала начинавшую трястись от напряжения собачку в нос… …Дайвер уходил все глубже, глубже… Добравшись до дна, он достал изо рта смеситель и, широко улыбаясь, стал совать его мелким рыбкам, с интересом кружащим вокруг него. Ему казалось, что он говорит: «Теперь направо, рыбки! Правильно, рыбки! А теперь вверх, сейчас налево… какая замечательная симфония, рыбки! Молодцы». Однако получалось только бульканье, и большие пузыри устремлялись к поверхности. Он продолжал дирижировать смесителем и пускать пузыри. Скоро пузыри шли только из смесителя… Рот дайвера был открыт и наполнен водой, плавные дирижерские движения переплавились в судорожные подергивания… Рыбки продолжали кружить густым облаком вокруг неподвижного тела… …За окном светило солнце, из форточки доносились веселые возгласы, но шторы в комнате были задернуты. Здесь царил полумрак. Невыносимо пахло потными тапочками и жирными чипсами. Около компьютера сидели два парня лет шестнадцати. Одного было не разглядеть: мешал шкаф, так что видны были только две его длинных ноги. Второй был толст, и лицо его мучили прыщи. Он извлекал из большого пакета горсть чипсов, зажатую в ладони, запихивал их в рот и протяжно хрустел. – Нафига ты опять антивирус запустил? – спросил пискляво парень, которого было не разглядеть. Толстый подросток перестал хрустеть, сглотнул. – Не люблю, чтобы комп ничего не делал. Пусть будет все время чем-то занят. Духота в комнате постепенно усиливалась, а толстый любитель занятости еще долго хрустел жирными чипсами… …Ледовое поле было ярко освещено юпитерами, подвешенным на высоте метров сорок, под самой крышей. Громко играли незамысловатые мотивчики популярных песен. Трибуны были совершенно пусты. По кругу, против часовой стрелки, вдоль самых стенок равномерным потом катились люди, умеющие ехать только прямо… даже тормозить не умеющие. Иногда, подобно искре в темной подсобке, поток прорезали мастера, догоняя друг друга. В самой середине, внутри синего круга, оседлав надувного зеленого крокодила, сидели двое. Один из них был бывший бегун. И поэтому часто дрыгал ногами и постукивал носками ботинок об лед. Другой же был паралитик, и поэтому его ноги неподвижным бревном торчали сбоку от крокодила. Они играли в шахматы. К ним подъехал человек с великолепной осанкой, грациозно затормозил, подняв небольшое облачко ледовых искр, и сказал: – Я прошу вас уйти отсюда. Вы заняли середину катка и мешаете. Я намерен оттачивать мгновенное торможение внешней стороной лезвия. Вы заняли самое лучшее место для тренировки! – А вы, кто, собственно, – с угрозой в голосе поинтересовался бывший бегун. – Я танцор! Я в идеале освоил танец и понял, что теперь я должен расширить горизонты своей мысли! Для этого мне нужен люд, ровный люд. – Вы, наверное, хотели сказать лед? – поправил его паралитик вежливо. – А я что сказал, – огрызнулся танцор, и его верхняя губа задергалась, обнажая клык. – Люд – вы сказали. – Это вам послышалось. Уступите мне центр катка. – Я пока еще не понял, с чего это мы должны вам уступать, – немного поднял голос бывший бегун. – Как это непонятно? Я теперь тренирую свое мастерство общения со льдом. Оно, общение – это вечное скольжение, надрезы и лед, крошащийся о строгий металл. – Не лучше ли общаться с этими замечательными девушками, аккуратно катающимися по кругу? – спросил удивленно паралитик. – Или с теми парнями, которые играют в колдунчики. Вы и сейчас неплохо катаетесь. Вы сможете играть с ними наравне. – Я не хочу быть наравне. Я хочу быть выше! – Вы очень стройный и достаточно высокий. Научите кататься вон ту курносую девушку в коротком платьице и в стильных круглых очках. Она ниже вас на голову и будет смотреть на вас снизу вверх, когда вы поедете рядом с ней, крепко держа за руку, оберегая от падения. – Нет, меня это не устраивает, – холодно произнес танцор. – Мне нужны идеальные показатели. Только после этого я предстану перед взорами людей по-настоящему. – В танцах взоры уже утомили вас? – сочувственно спросил паралитик. – Не говорите со мной о прошлом! Никогда! Понятно?! И не заговаривайте мне зубы! Уступите мне центр поля! – закричал танцор в бешенстве. – Вот что парень, убирайся! – предупредил бывший бегун. – У меня и моего друга, у каждого из нас, есть глупый надувной зеленый крокодил, и когда я рядом с моим другом сажусь на лед, я сажусь на этого мягкого и в меру теплого крокодила, а не на лед. И несмотря на то, что под нами жестокий лед, с которым просто нужно смириться, наш пустой в общем-то крокодил с хрупкой оболочкой спасает нас от холода. А ты совершенно один. У тебя нет надувного крокодила. И если ты сядешь на лед, тебе будет холодно и твердо. Ты мне этим не нравишься. Поэтому, уходи. Бывший бегун договорил, повернулся к шахматной доске и больше не обращал внимания на танцора. Тот постоял минуту или две, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Наконец развернулся и уехал. На каток он больше не приходил. – Ты знаешь, мне здесь очень нравится. Хорошо, что ты привел меня сюда. Ледовый дворец – это особенное место, – задумчиво произнес паралитик, покручивая в пальцах ладью, прежде чем сделать свой ход. – Здесь катаются как на подбор красивые, стильные, жизнерадостные люди. – Но есть одно исключение… – Тот парень с кислым лицом, он, опустив плечи, ездит с девушкой по кругу, паралитик продолжил мысль своего друга. – Ты тоже его заметил? Я могу тебе рассказать о нем. Однажды он пришел и стал ездить по малому радиусу, меняя наклон, забирая то одной ногой, то другой; иногда на скорости он сводил пятки, ставил лезвия в прямую линию, его разворачивало на сто восемьдесят градусов, и он ехал спиной, потом в прыжке опять разворачивался… Он делал маневры смело и резко, но достаточно часто падал. Было видно, что он катается недавно. Очень просто отличить человека с большим опытом от новенького, который очень интенсивно и настойчиво учится. Опытный делает и сложные, и легкие вещи без ошибок. Амбициозный новичок может сделать даже очень сложные вещи, но при этом зачастую совершает ошибки в элементарных… тебе шах, кстати. Стройная девушка в джинсах полуклёш и белой футболке споткнулась и разбила бы лицо, но ей на помощь пришел парень, проносившийся вихрем сквозь неторопливую массу катающихся. Он резко затормозил, ударив лезвиями об лед, обнял ее и приподнял надо льдом. Так они кружились, постепенно замедляясь, а мимо них проползали умеющие ехать только прямо посетители. Ни один из них не оглянулся на красивую пару из-за страха потерять контроль над ситуацией, упасть и ушибиться об лед. – Что ж, раз шах, то я закрываюсь пешкой, – ответил паралитик. Молодой человек неподвижно среди потока людей и держал на руках девушку в белой футболке. – Как тебя зовут? Девушка улыбнулась: Для начала, опусти меня на лед, а потом поговорим. Бывший бегун обратился к паралитику: – Ты уверен? Ведь ты через ход потеряешь качество… впрочем, кажется, тебе этого никак не избежать. – Хочу обратить твое внимание, что, закрывшись пешкой, я открыл слона, который почти через все поле теперь угрожает твоему королю. Встречный шах. К парочке, с трудом удерживаясь на коньках, подъехал массивный мужчина боксерского телосложения с огнистыми бакенбардами на толстых щеках и обратился к парню, державшему на руках девушку. – Молодой человек, я, конечно, чрезвычайно благодарен вам за то, что вы спасли мою невесту от падения. Но если вы не прекратите ее обнимать, я вынужден буду вам врезать, когда катание закончится. – И еще обрати внимание, – продолжал паралитик, остановив руку бывшего бегуна. – Если ты закроешься от шаха конем, как ты хочешь это сделать, ты получишь мат в два хода… Так правильно говорил о разнице между опытным и новичком. Новичок способен даже на сложную комбинацию. Бегун глубоко задумался, глядя на шахматную доску. К молодому человеку, уже отпустившему девушку, подъехал его мощный друг и не вполне вежливо поинтересовался у мужчины с бакенбардами: «В чем дело?». Парень остановил своего друга: «Ничего, все в порядке. Поехали пару кружков быстро навернем». И они сорвались в быстрый полет. – Расскажи мне, что было дальше с тем грустным юношей. – Да… да, хорошо, очнулся от задумчивости бывший бегун. Тот юноша делал ошибки, разбивал в кровь локти, но выглядел чрезвычайно счастливым. Ты знаешь, человек чувствует себя на вершине, когда осваивает новое умение, уже кое-чему научившись. А что самое приятное в этом знаешь? – Что? – Учиться произвольности движений. Пока уровень произвольности твоих движений возрастает, все в твоей жизни замечательно. Вчера ты мог развернуться только через левое плечо, пустив левую ногу вперед, а тормозить внешней стороной лезвия мог лишь на небольшой скорости, сегодня же ты можешь развернуться и с правой, и с левой ноги, а тормозить внешней стороной у тебя получается не только на скорости, но и когда ты едешь спиной вперед. Или так, мечтательно продолжал бегун. Два катания назад ты ехал спиной по прямой, ноги параллельно, и только на поворотах ты начинал забирать одной ногой и проезжать поворот с наклоном, а теперь ты понял, что можешь делать любую ногу ведущей и все равно ехать спиной прямолинейно, не заворачивая. Со стороны это выглядит потрясающе: кажется, что твои ноги бесконечно пересекаются и заезжают одна за другую. А еще через одно катание ты начинаешь понимать, что, когда едешь спиной, для поворота влево не обязательно делать левую ногу ведущей… Ты открываешь для себя новые горизонты маневренности. Понимаешь? – Да, я понимаю, – сухо ответил паралитик. – Я уже успел внимательно понаблюдать за теми, кто может кататься. И что же было дальше с грустным юношей? – Этот молодой человек регулярно приходил, неделя за неделей, упорно тренировался. Вскоре он перестал падать. Даже если делал ошибку, он мог обратить падение в поворот или разворот. Он стал общаться с другими катающимися. Иногда начиналась игра в колдунчики. Гонялись друг за другом, рассекая толпу и пугая неумелых девушек, одинаковые по скорости, так что в поединке все решала маневренность. Игра догоняющего и жертвы превращалась, если они равны умением, в череду ударов лезвиями об лед; мгновенное торможение, быстрый старт, обманное движение корпусом влево и быстрая смена направления, уход вправо, торможение, разворот, разгон спиной, остановка. Молодой человек продолжал приходить, играть в колдунчики и просто кататься в одиночестве. У него получалось все лучше. Девушки стали все чаще восхищенно улыбаться в его сторону. Иногда он с ними заговаривал ненадолго – приглашал поиграть в колдунчики с ним и его компанией. Но однажды он пришел на лед с девушкой. Со своей девушкой. Она совсем не умела кататься. Он принялся учить ее. Вначале ему было интересно, однако вскоре он заметил, что девушка не готова к бесконечным падениям ради того, чтобы научиться новому. Страх ошибок был сильнее, чем желание развития. Он хотел, чтобы она поднялась на его уровень, стала равной в умении кататься. Она же хотела просто быть рядом с ним, хотела, чтобы его внимание к ней не исчезало. Зачем ей было учиться тормозить, если при необходимости он тормозил за двоих и при этом крепко обнимал ее? Крепкие объятия этого юноши были очень приятны. Когда он порой просил ее подождать, чтобы немного размяться, и срывался в свой красивый танец на льду, она первую минуту смотрела на него с восхищением, а потом – только с грустью. Он отзывчивый юноша, с доброй душой. Поэтому он возвращался к ней, заметив грусть, и покидал ее все реже. И вот, теперь она вполне довольна. Они размеренно катаются по кругу вместе со всеми нормальным людьми, он рядом с ней. Только ему все хуже и хуже, он уже не может скрывать свое ужасное настроение: едет с вот таким кислым выражением лица и сутулится. Как думаешь, чем это кончится? – Думаю, она перестанет получать удовольствие от его близости. Потому что не так приятно быть рядом с кислым занудой. Они поссорятся, она прямо здесь, на катке познакомится с притягательным юношей, который станет страстно целовать ее и крепко обнимать. Но будет уезжать от нее поиграть в колдунчики с друзьями, не задумываясь. И не будет возвращаться к ней, когда заметит, что она смотрит с грустью. Однажды он в очередной раз скажет ей: «давай играть с нами», но в ответ на слова: «мне страшно, я не умею так кататься», он скажет вместо своего «как хочешь», кое-что другое: «у тебя полно времени, чтобы научиться; либо давай играть, либо зачем вообще ты на каток ходишь?» Девочка расстроится и, возможно, будет плакать всю ночь. А еще она испугается. Испугается потерять такого независимого молодого человека. И будет ходить на каток не только с ним, но еще одна; будет учиться, падать, набивать синяки, вставать и учиться дальше. – Я тоже так думаю, – ответил бывший бегун. – Учиться дальше… …Паралитик неторопливо поднял и переставил коня. Бывший бегун было наклонился над доской, но паралитик остановил его: – Тебе мат. Партия закончена. У входа на каток послышался гул. Открывались створки, и работник ледового дворца забирался на заливочный каток. – Да, в самом деле, – обескуражено ответил бегун. – Впрочем, – помолчав, сказал он. – Впрочем, ты ограниченно мыслишь, мой друг. И с этим словами бегун переставил своего короля с шахматной доски на лед. Двое мастеров неслись прямо на них. Никакого намерения остановиться или повернуть, ни малейшего намека… Бегун вскочил и взялся уже оттаскивать надувного крокодила в сторону, однако замер. Замер, глядя, как двое конькобежцев поднялись в воздух и пронеслись в трех метрах над крокодилом. Догоняющий оттолкнулся от воздуха лезвиями, прыгнул вперед, настигнув убегавшего, и сразу же понесся по боковой стенке вокруг ледового поля, догоняя следующего. Вращавшееся против часовой стрелки кольцо посетителей постепенно становилось шаром хаотично движущихся фигур. Кто-то допрыгнул до потолка и теперь скакал с юпитера на юпитер. – По-моему, что-то вышло из-под контроля, – задумчиво сказал паралитик, озираясь. – Скорее, все вернулось под надлежащий контроль, – с уверенностью ответил бывший бегун. Тем временем, заливочный каток уже ехал по льду, оставляя за собой влажную полосу. На водяной пленке играли блики, и в ней все четче проступало отражение. Но отражался не потолок с юпитерами и прыгающими по ним фигурками конькобежцев. Пышные зеленые сады и смуглые женщины, собирающие плоды, сине-зеленая полоска моря за минуту до начала грозы, красноватая пустыня под мутно-рыжим небом, в котором висят две луны неправильной формы, город, блистающий сталью, стеклом и алюминием, основания круглых зданий теряются где-то внизу, ниже облаков, а между ними во всех направлениях проносятся сферы, источающие ярко-голубой свет… Вот, один быстрый конькобежец увидел влажную полосу и на всей скорости нырнул в нее. Пару мгновений была видна его фигура, летящая над пенистыми волнами навстречу густым черным тучам. Две подружки прыгнули следом за ним, превратились в сияющие голубые сферы и понеслись вдоль стального небоскреба, вскоре исчезнув где-то внизу, за облаками… Ледовый дворец потихоньку пустел, посетители прыгали сквозь сверкающую водяную полосу на льду и растворялись в других мирах. Последним соскочил с юпитера мужчина в огнистых бакенбардах. Он камнем упал вниз, пролетел сквозь лед и, превратившись в сокола, полетел над кудрявыми лесами горной долины… Заливочный каток, оставляя позади себя полную других миров полосу, приближался к надувному крокодилу и двум шахматистам. – Давай с тобой решать, мы с тобой играем следующую партию на катке или где-то там, бегун неопределенно махнул рукой в ту сторону, где исчезли все посетители катка. – На катке, только вся тонкость вопроса в том, на каком из катков! – сказал паралитик, и через мгновение крокодил пушинкой отлетел в сторону, а заливочный каток проехал по тому месту, где только что была шахматная доска. – Все под контролем, – сказал бывший бегун, поворачивая руль заливочного катка правее. Паралитик весело рассмеялся, и смех его был слышен, даже когда машина с двумя человеческими фигурками превратилась в маленькую темную точку на горизонте, которая медленно плывет в небе, высоко над желтеющими полями навстречу рассветному солнцу, тонущему в серой дымке… – Замечательно! Замечательно! – контролер захлопал в ладоши. – Вы интересно мыслите! Мне понравилось. Это в миллион раз лучше общения с трамваем. – Вы общаетесь с трамваем? – удивился я. – Да, но с ним получаются только вялые разговоры о состоянии трансформаторных катушек, количестве охлаждающей жидкости и о том, вся ли механика смазана. Он отвечает мне: «да, да, все в порядке, вполне, да»… отвечал, точнее. Последнее время он меня игнорирует. Не пойму, как такое может быть! Как он смеет не отвечать мне, я же контро… Я перебил его: – Понимаете, думаю, дело в том, что трамвай слишком занят тем, что контролирует вас, и поэтому не находит сил и времени на ответы. Впрочем, возможно, он просто экспериментирует над вами. Контролер побледнел, губы у него затряслись. Подняв кулаки, он закричал: – Это невозможно! Невозможно! Невозможно! Я контролер! – Не тратьте на эту безделицу свои нервы. Просто покиньте трамвай и пойдемте со мной. – Я не могу его покинуть, я же контролер! – захныкал он жалостливо. – Вот-вот, а я-то могу. И кто свободнее, контролер? – Вы можете уйти только с моего разрешения, ведь я контролер! – опять гневно закричал он. – Вы не можете мне запретить. Смотрите, – я вышел из трамвая, обошел его кругом; мои ноги приятно проседали в мягкой зелени лесной полянки; вошел обратно и сказал контролеру: – Зато пока я здесь, вы уж точно не покинете его. Понимаете? Пока я прогуливался вокруг трамвая, контролер, немного успокоился и даже обдумал что-то. – Так что же это получается? Как же это?.. Что это за проклятый трамвай? – Какой трамвай, вы о чем? – спросил я, глядя на шмеля, кружащего вокруг моего собеседника. Мы стояли посреди лесной полянки. Справа тянулось заболоченное понижение с хвощами и редкими кочками черники. Левее росли сосны, на одной из них устроился дятел и ритмично стучал. – Вы когда-нибудь видели трамваи посреди лесного массива? – принялся объяснять я. – Они ходят по своим жестко ограниченным маршрутам в городе. А вы просто заблудились в лесопарке. Вы гуляли, задумались глубоко и вот, заблудились. – Да, вы правы. Я совсем не знаю дорогу домой. – Очень просто. Смотрите. Видите, прямо уходит небольшая тропинка. Идите все время по ней, ни в коем случае никуда не сворачивайте, и вы рано или поздно выйдете к знакомой вам булочной на тихой улице, что тянется вдоль опушки… Оттуда рукой подать до вашего дома. – А вы не пойдете со мной? – Нет, у меня дела здесь. – Пойдемте же, я напою вас чаем. У меня к чаю очень вкусные пирожки с яблоком. Я должен отблагодарить вас за помощь. – Нет. Видите ли, я не хочу вас обижать, но… Но пока мы с вами вместе стоим на одном месте, все нормально. Если же мы вместе пойдем отсюда куда-нибудь, куда угодно, это будет обязательно замечено, и вас примут за моего коллегу. Тогда вам начнут давать подсказки, а вы, как выяснилось, к ним совершенно не готовы. Короткий опыт вашей работы контролером в трамвае показал, что подсказки могут убить вас. Именно поэтому я пришел сегодня к вам на помощь, иначе вы могли просидеть в своем трамвае добрый миллиард лет, если не больше. Поэтому, счастливо и удачи! Главное, идите прямо. Понятно? – я взял его за плечи и внимательно посмотрел ему в глаза. – Прямо и ни в коем случае ни на какую другую дорожку. Сегодня в этом парке очень своеобразные дорожки… Впрочем, не бойтесь. Когда вы покинете парк, выспитесь дома, попьете свой душистый чай с яблочными пирожками и пойдете в парк снова, можете смело гулять по любым дорожкам и не бояться. Сегодняшний парк уже не будет существовать для вас. Счастливо! Идите, идите же! – повысил голос я, и незадачливый контролер послушно повернулся, встав на указанную мной прямую дорожку. Мы с ним разошлись в разные стороны и больше никогда не встречались. Я знал, что скоро в одной из психиатрических клиник не реагирующий ни на какие внешние раздражители сумасшедший вдруг очнется от паралича, спустя несколько недель его выпишут как совершенно здорового, и он сможет опять устроится на работу в трамвайное депо. 18)                     Она полностью закончена Минув несколько ветвящихся кривых тропинок, я вышел на широкую липовую аллею. Далеко впереди завиднелась темная скособоченная фигурка. Она приближалась, и чем ближе была, тем более нелепо выглядела. Казалось, гном с руками такими длинными, что достают до земли, с огромной головой и кривыми ногами, ковыляет к своей норе сторожить сундук с золотом. Однако первое впечатление часто бывает ошибочным. Скоро передо мной стоял мужчина с длинными седыми волосами и гладкой бородой до живота. Она была седая, но с языками горячего пламени: в ней затерялись два ярко-рыжих локона. Мужчина опирался на резную трость и на посох, сделанный подобно костылю – с плоским широким набалдашником, чтобы не резал подмышку. Одет мужчина был в старую, заштопанную местами синтепоновую куртку. На ногах его были пузырящиеся коленями истертые шаровары. Ступни, окутанные толстыми шерстяными носками, были погружены в калоши, некогда являвшиеся, по-видимому, высокими резиновыми сапогами. Из-за спины, торчало топорище и ножовка, не до конца помещающиеся в серый тряпичный рюкзак. Мы стояли друг напротив друга посреди широкой липовой аллеи, и я тонул, грелся во взгляде светлых голубых глаз. Леший, так решил я называть его, смотрел на меня с любопытством и симпатией из-под мохнатых бровей. – Здравствуйте! – услышал я глубокий бархатистый голос. – Вы не торопитесь? – Нет, я никогда не успею закончить свою работу. Я уже так сильно опоздал, что некуда теперь торопиться. – Я тоже не тороплюсь. Хотите посмотреть, что я сегодня вырезал из дерева? – Конечно, я люблю творения. У меня никогда не было своего, – я почему-то чувствовал, что доверяю лешему и хочу поделиться с ним сокровенным. – Однажды я так размечтался о том, чтобы у меня в руках было собственное творение… обещал себе любить его, заботиться о нем. Этим я, по-видимому, переступил грань своих служебных полномочий. Для меня такое не предусмотрено, и в результате от меня сбежал зверь. Я преследовал его, так мне казалось вначале; вскоре я понял, что следую за ним… А он съел тех, кому я немного помогал творить. И теперь я не только люблю творения, еще я скучаю по ним. Покажите, пожалуйста, что вы смастерили из дерева. Он снял свой рюкзак и, копаясь в нем, объяснял мне, обертывая каждый звук в нежный шерстяной плед спокойствия: – Последнее время я очень увлекаюсь ясенем. Замечательное дерево. Доброе. Очень приятно обнять его и погладить. А когда ясень умирает, из его ствола и веток можно сделать так много великолепных вещей! И они будут жить еще долго. Крепкие получаются из ясеня ложки, душистые бусы, можно выточить из него и коробку для хранения любимой книги, гладкую и с интересным волокнистым узором. Знаете, ясень еще замечателен тем, что когда он только готовиться подгнивать, но еще вполне крепок, волокна приобретают ярко-красный цвет. Поэтому с полежавшими на земле полгодика стволами поиграть очень интересно. Вот, например… Он извлек, наконец, из кармана маленькую деревянную фигурку, размером с кулак, не больше, и протянул ее мне. Дерево было теплое и мягкое, очень приятное на ощупь. – Это я делал сегодня и вчера. Мне кажется, она еще не вполне закончена, однако уже сейчас можно угадать главную идею, как вы думаете? Я рассматривал фигурку, точнее как бы две сросшиеся фигурки. Угадывались очертания мордочек, лапок. – Мне кажется, это две белки. Они прижались друг к другу спинами и смотрят в разные стороны, сторожко подняв мордочки. Леший продолжал смотреть на меня выжидающе, он, казалось, ожидал от меня, когда я скажу что-то еще. – Или, может быть, два дельфина, но тогда… Или это мужчина и женщина, схематично изображенные. Или бабочка?.. Он продолжал смотреть на меня, с интересом и затаенной радостью, но мне больше ничего не приходило в голову. – Это же сердце, символ любви, – сказал он. – Вот, посмотрите. Видите? А вместить в себя эта любовь может и белок, и дельфинов, и людей, и даже бабочку. Если вы их здесь видите, они здесь действительно есть. Но я не думал о них, когда вырезал эту фигурку. Я представлял себе только любовь. Я подержал в руках фигурку еще немного и вернул лешему со словами: – Вы говорите, что она незакончена. Я думаю, как раз наоборот, она полностью закончена. Если добавлять в контуры точности, это уже испортит ее. А сейчас каждый увидит в ней самое важно, но при этом немного не такое, чем другие. – Да, вы правы. Я как-то не подумал об этом, – сказал он, принимая из моих рук фигурку. Уложил ее в рюкзак, накинул его на плечи и, выпрямившись, обратился ко мне: – К сожалению, сегодня у меня с собой нет больше никаких творений. Все они у меня дома или уже в руках у добрых людей, а заготовки вон там, – он махнул рукой куда-то вправо. Там я облюбовал одно бревно, сижу на нем каждый день и вырезаю из дерева. Если вам интересно, сходите посмотреть. Там стоят всегда два кораблика, белка, гриб и поросенок, а может быть и еще что-то. Я, признаться, не помню. А сегодня я вам больше ничего показать не смогу, разве что историю могу рассказать, если вам интересно. – Да, мне очень интересно, – ответил я учтиво, – расскажите, пожалуйста. – Здесь, в парке, по утрам бегает один парень. Он очень упорный и спортивный. Недавно он пробегал в очередной раз мимо моего бревнышка, и я поинтересовался у него, сколько времени. Он остановился, но продолжал бежать на месте. Сказал мне время и бросил так, свысока: «Чего это вырезаешь тут, дед?» Я ответил ему: «Вырезаю из дерева свои мысли, чувства, мечты. Хочешь посмотреть?» – «Да нет, дед, времени нет, бегать надо, а так бы конечно посмотрел», – ответил он. Я говорю ему тогда: «Я заметил уж, ты много бегаешь. Часто тебя здесь вижу» – «Да, дед, много бегаю. Сначала бегал по шесть километров, и у меня целых пятьдесят минут уходило. А теперь пятнадцать пробегаю за час!» – «Ты молодец, – сказал я, – целеустремленный; ты в секции легкой атлетики состоишь, в соревнованиях участвуешь?» – «Нет, просто надо, вот и бегаю». Меня он заинтересовал. Я хотел с ним поговорить и потому предложил: «Сделай перерыв, давай посидим, поговорим, квасом тебя угощу хорошим» – «Нельзя мне пить во время тренировок. Вредно» – «Так просто посиди со мной» – «Да я и сам пообщался бы с вами с удовольствием; вижу, дед, вы человек интересный. Но времени нет, тренироваться надо. Я, наверное, когда-нибудь потом приду, и мы с вами продолжим нашу беседу. Счастливо». И он побежал дальше. Леший закончил говорить и смотрел куда-то вдаль и вверх, сквозь кроны деревьев. Лес тихонько гудел и скрипел под ветром, птицы переливисто журчали, трещали, цокали и звенели вокруг. – К чему я это все говорю-то, – продолжил он. – С тех пор я бегуна этого не видел. А времени уже прилично прошло. Не знаете, что с ним стало? Не встречали его? – Нет, не встречал, – с сожалением ответил я. – Но у меня есть некоторые смутные догадки о его судьбе, впрочем, пока что они лишь вымысел. – Ну, так если встретите, пожелайте ему от меня доброго здоровья и успехов. А я уже пойду сейчас домой, а то припозднился. Тетушка заждалась, наверное. Старая совсем стала, беспомощная. Она любит, когда я ей читаю вслух… Так передайте ему, если встретите, хорошо? – Конечно, передам. Счастливо! – До свидания, увидимся еще, – и леший поковылял себе дальше, опираясь на две свои палки. 19)                     Вывих Я отправился посмотреть на «мастерскую» лешего и без труда нашел ее: светлая гора опилок вокруг бревна была хорошо заметна издалека. Вблизи это место напоминало магический алтарь, где шаман дикого лесного племени приносит жертвы местным божкам. Я успел рассмотреть только поросенка – он был еще только начат: полено, один конец которого обструган в форме вытянутой мордочки, на которой намечены только глаза и пятачок, и маленькая закругленная деревяшка размером с мизинец, вставленная в полено сзади; она изображала хвост. Только я собрался переместиться от поросенка к белке и рассмотреть ее так же досконально, как услышал хлопок и крик, потом стоны и матерщину. Я сразу побежал через чащобу на крики и скоро выскочил на тропинку, бугрящуюся от многолетних древесных корней. У ствола большого дуба катался по листве, держась за ногу, крепкий коротко стриженный мужчина средних лет, а по тропинке быстро убегали отсюда два пацана лет тринадцати. Мужчина вдруг расцепил руки, отпустив ногу, уперся ими в землю и начал вставать. Поднявшись, он сразу же побежал, первые пару секунд он даже бежал нормально, но затем стал сильно припадать на правую ногу и прыжков через пять вскрикнул, упал и теперь неподвижно и молча лежал, держась за ногу. Я подошел к нему, спросив: «Что с вами? Чем вам помочь?», и отметил про себя, что у мужчины лицо приобрело пепельно-серый цвет и что он часто и неглубоко дышит. Ему, видимо, было очень больно. Я сел рядом с ним и стал ждать, пока вспышка боли пройдет, и он сможет разговаривать. Когда наконец он огляделся по сторонам и посмотрел на меня осмысленным взглядом, я повторил свой вопрос: – Что с вами случилось? Чем вам помочь? – Ничем, – просипел он. – Мне нужно тренироваться, нужно бежать. Я сильный. Сейчас я приду в себя, встану и побегу. Попытавшись встать, он взвизгнул и упал. Крупные капли пота выступили на лбу. – Куда вам бежать? Подождите пока. У вас, возможно болевой шок. Что случилось? – Я бежал, – стал перечислять он. – Меня остановил один старик, и я потерял пару минут; если бы не он, ничего не случилось бы! Я побежал дальше, выбежал на эту дорожку. Здесь два ребенка взрывали, кажется, питарды. Хлопнуло где-то у самого уха, я рефлекторно дернулся в сторону, зацепился за корень и упал. Что-то хрустнуло в ноге, очень больно… – он помолчал и как-то невнятно добавил: – извините, я не смогу долго разговаривать с вами, мне нужно бежать дальше, я должен тренироваться. – Значит так, вы уже попытались бежать и усугубили свой перелом, а у вас скорее всего перелом или, в лучшем случае вывих сустава. Тренировку на сегодня придется закончить. Мы поступим так: я сейчас вызову скорую помощь, а пока будем дожидаться, мы с вами поговорим. – Вы что не понимаете? – в бешенстве закричал он, однако проглатывая окончания слов. – Я долж тренировац! Долж! – Успокойтесь и послушайте. Вам в любом случае придется забыть о тренировках месяца на четыре, если не больше. А попробуйте сейчас побежать еще – вы усугубите ситуацию и не сможете бегать год. – Как? – он ошарашено выпучил на меня глаза. – Нет, не может быть! Почему я должен вам верить? – Я сам занимался бегом два года в юности, правда бегал в другом парке, в Тимирязеском, и кое-что читал о беге, между прочим, а не так как вы: от балды, побежали, и чем больше, тем лучше! Так что придется поверить. Четыре месяца без бега вам гарантировано. – Нет! Нет! – закричал он, и губы его стремительно побледнели. Пока он справлялся со своим шоком, я вызвал скорую помощь, дав инструкцию приехать в тупик 9-й Парковой, где она упирается в Измайловский парк и сказав, что там их встречу и отведу к пострадавшему. – Санитары, я думаю, будут здесь в течение сорока минут. Минут через двадцать мне придется вас оставить, чтобы привести их сюда. А пока нам есть, о чем поговорить. Дело в том, что я вижу во всей этой истории не только перелом или, если очень повезет, вывих ноги, но и еще один, гораздо более давний и глубокий вывих. О нем-то вам и придется со мной поговорить, потому что убежать от этого разговора вы теперь не сможете. Он молчал, вцепившись в свою ногу и водил глазами, будто искал кого-то, кто сможет спасти его от разговора со мной. – Итак, вы говорите, что все случилось из-за старика, с которым вы разговаривали недолго, так? Это не тот ли старик, который вырезает фигурки из дерева? – Да! Да! Именно он. Это из-за него. Если бы я не остановился, я бы пробежал здесь до взрыва петарды и не упал бы. – То есть, вы хотите сказать, что разговаривали с ним буквально только что, несколько минут назад? – Ну да. – Он спрашивал вас, сколько времени? – Да, я из-за этого и остановился… А вы откуда все это знаете? Кто вы? Что происходит вообще, я не пойму. – Я разговаривал с ним тому назад минут тридцать и он мне рассказывал про вас. Скажите, сколько времени было на ваших часах, когда он спросил у вас время. – Нисколько. У меня сломались часы и показывали какую-то чушь, какие-то бессмысленные символы. И я еще очень расстроился тогда: ведь это значит, что не получится засечь в точности, сколько я бегал сегодня. – Учтите, символы не бывают бессмысленными никогда. Сегодняшний случай очень хорошо вам это показывает. А теперь послушайте внимательно. Я должен сказать вам очень важную вещь: вы не думали о том, что попали в эту переделку не потому, что остановились поговорить со стариком, а потому что слишком поспешно убежали от него. – Нет… – он очень удивился, даже отпустил свою сломанную ногу. – А ведь этот хромоногий, на костылях, предлагал мне остаться. Только я подумал, что мне ведь надо тренироваться, да к тому же чего разговаривать с хромоногим-то? – Однако они бывают очень проницательны, эти хромоногие и подобные им. В этом вы еще убедитесь, когда начнете играть в шахматы. А пока ответьте на… – Здравствуйте еще раз. Оставайтесь рядом с ним, а я приведу санитаров, – раздался бархатистый голос у меня над ухом. Я вздрогнул от удивления и обернулся: рядом стоял леший, опираясь на две свои палки. – Здравствуйте! Очень рад вам. Буду благодарен, если сходите. У вас это быстрее получится, чем у меня. – Как быстрее, – подал голос бегун. – Он же еле ходит, на две палки опирается, а вы и моложе и крепче. Вы меня разыгрываете что ли? – Дорогой мой, – ответил ему леший. – А вы засеките по вашим часам время – сколько я буду ходить и убедитесь… Понимаете, здесь есть особенные тропинки, в парке, вы их просто пробегали мимо во время тренировок… А я пойду пожалуй, – помолчав, закончил он. – Да, сходите, это будет очень кстати, – сказал я. – А можно поинтересоваться. Как ваша тетушка? Вы уже успели сходить домой и почитать ей? – Моя тетушка умерла довольно давно уже, царствие ей небесное. Вскоре после нашего последнего разговора с вами. Квартира по наследству досталась ее племяннице, и меня больше не пускают жить туда. Теперь я бездомный. – Мои соболезнования. А вы за прошедшее время не постарели нисколько. – Ах, ладно вам, – слегка улыбнулся леший и ушел. – Что здесь, блин, происходит, я не понимаю! – воскликнул бегун, глядя вслед удаляющейся кривой фигурке с двумя палками; нормальный цвет лица потихоньку возвращался к нему. – И не понимайте. Это в порядке вещей, что вы сейчас ничего не понимаете. Расслабьтесь и давайте вернемся к вашему вывиху. Скажите, от кого вы все это время бегали. – От кого? – переспросил он. – Как это, от кого?.. – он замолчал и после довольно долгого молчания медленно проговорил: – Я так не ставил вопрос… Удивительно, вы все с ног на голову переворачиваете. – Это называется – вправлять вывих, а не переворачивать с ног на голову. – Хорошо, – механически сказал он. – Так от кого же вы все-таки убегаете? – я сделал паузу, дожидаясь ответа, но ответом было молчание. Тогда я уточнил: – Не кажется ли вам, что вам наступает на пятки бегун, который так же усиленно тренируется в другом парке? – Да! Точно! Я сейчас это понял! Так и есть! – закричал бегун, слегка распрямляя свою поврежденную ногу и с помощью другой пододвигаясь к стволу дерева, чтобы опереться о него. – А то, что при этом десятки тысяч профессиональных бегунов на стадионе обогнали вас в плане успехов за время ваших занятий в несколько раз – это вас не смущает? – Н-нет… Я думал только о московских парках и о бегунах-любителях. Почему-то, – сейчас он уже дышал ровно и выглядел в общем, если бы не испачканные штаны и листья в волосах, вполне нормально. Только довольно долго наблюдая за ним, сейчас можно было догадаться, что у него повреждена нога: он не менял ее положение. – А вы могли бы думать еще о шахматистах, пловцах, волейболистах, писателях, физиках-теоретиках и бизнесменах. – Мог бы, – виновато кивнул он. – Так если вы понимаете эти нюансы сравнения, почему бы вам было не прекратить свою пробежку и не попить квасу с этим замечательным человеком, который сейчас отправился привести к вам санитаров? Ведь вы должны понимать, что люди слишком ограничены в своих способностях, и даже самые большие человеческие достижения чрезвычайно зыбки и почти неощутимы, если посмотреть на них немного шире. Он попытался шевельнуть поврежденной ногой, распрямить ее, но вскрикнул, и лицо его сморщилось на секунду от боли. – Да, я понимаю это, и поэтому стараюсь тренироваться изо всех сил, – слегка побледневший, ответил он. – Погодите! – строго остановил его я. – Вы что же, думаете, что если бить в бетонное перекрытие, отделяющее вашу квартиру от квартиры ваших соседей сверху, если бить с такой силой, что вы раздробите себе кулак, то можно пробить бетон? – Нет! Нет, я так не думаю… Но что же мне делать все эти месяцы, если я не смогу бегать, – вдруг заныл он, жалостливо обхватывая сломанную ногу. – Это время позволит вам хорошо освоить шахматы, как я уже и говорил вам. Ваш одинокий сосед по лестничной площадке, у которого паралич обеих ног, великолепно играет в шахматы. И ему очень грустно одному. Он будет рад научить вас и поиграть с вами. Бегун совсем скорчился над своей ногой и болезненно застонал. Кряхтя от боли, он сказал: – Знаете, я пару раз не здоровался с ним, когда встречал у лифта. А однажды он попросил меня выбросить по пути большой тяжелый пакет со строительным мусором. Он в это время смотрел в окно на лестничной площадке, сидя в своей коляске. Я тогда ответил ему, что тороплюсь на пробежку и поэтому не могу ему ничем помочь. И он снова было заныл над своей сломанной ногой, но я остановил его: – Хватит ныть и хвататься за ногу! Мы же с вами обстоятельно поговорили, так что ваш вывих, или, возможно, перелом, зажил. Вы уже только воображаете, что у вас болит нога. Вставайте сейчас же, отряхивайтесь и отправляйтесь домой. Не забудьте зайти к вашему соседу и извиниться перед ним за ту вашу выходку. Он хороший, проницательный человек. Он простит вас не только если вы придете к нему в гипсе и на костылях. Он простит вам даже если вы извинитесь перед ним стоя на двух своих здоровых ногах. Вставайте! Вставайте же! Он, удивленно таращась на меня, тем не менее, встал. Потоптался на одном месте, попрыгал. На одной ноге, на второй. Радостно, заливисто рассмеялся, отряхнулся и, сказав: «До свидания», пошел по тропинке неторопливо. 20)                     Все-таки человек Ждать возвращения лешего пришлось недолго. Он вернулся один. – Вы знаете, я сказал санитарам, чтобы уезжали; я увидел, что, разговаривая с вами, бегун выздоравливает, и решил, что лучше будет отправить их назад, – пояснил он, потупившись несколько смущенно. – Вот и все, я только это хотел сказать. Я вижу, вам нужно торопиться по работе… Услышав это от него, я чрезвычайно удивился, раскрыл даже рот. – Вы очень проницательны. Вдвойне. Вы умеете видеть сквозь деревья? Неужели вы расслышали меня, когда мы в первый раз встретились и я пожаловался вам на проблемы с работой? – задал я сразу два вопроса, не дожидаясь ответов. – Знаете, дружок, я иногда могу видеть сквозь деревья. Лишь иногда… Суета, всякие заботы. Все-таки от нее полностью не убежишь, и как только начнутся заботы, я перестаю видеть сквозь деревья… А второй ваш вопрос – вы же два вопроса задали, верно? или я чего-то не расслышал еще? – Два, вы совершенно правы. Я спросил про наш первый разговор, когда я говорил вам о своей работе. – Два, хорошо. Да, я слышал, вы говорили про работу и про творчество. Только вот когда вы стали говорить о собаке, я уже не мог вас расслышать. Скажите, а вы разговаривали с этим замечательным спортсменом сейчас. Это тоже была часть вашей работы? – Да, вы правы. Вы очень проницательны. – Можно еще вопрос задать вам, раз уж вы не торопитесь уходить прямо сейчас? – Конечно, задавайте ваш вопрос. – То, как бегун вас видит или другие, с кем вы по работе общаетесь… из людей, я имею ввиду… Они вас по-другому видят и запоминают? Не так, как я? – По-другому. Совсем по-другому. Бегун придет себе домой и будет помнить, как поговорил пару минут с вами, как потом хлопнула петарда, напугав его, он отпрыгнул в сторону, чуть не упал и побежал дальше. Вспоминая вас, с вашим посохом и тростью, он задумается о своем соседе-паралитике, почувствует стыд и пойдет извиниться перед ним, очень его удивив. Они станут играть в шахматы, и бегун больше не будет так фанатично тренироваться, и к вам он обязательно придет просто посидеть и поговорить. – И они будут играть в шахматы, сидя на зеленом крокодиле? – Ничего себе! – воскликнул я. – Так вы и это слышали?! – Да, просто вы так громко говорили, что было слышно, – стал виновато оправдываться он. – А что это не предназначалось для меня, да? – Нет, почему. Раз уж услышали, значит предназначалось и для вас тоже. А крокодил… понимаете, вы сейчас, разговаривая, ступили на зыбкую почву предсказаний. Вы увидели, что в скором будущем бегун помирится со своим соседом и что он придет к вам поговорить. Но в предсказаниях очень легко ошибиться, приняв аллегорию, символ за буквальное обещание того, что случится в будущем. Конечно, зеленый надувной крокодил – это условность, отвлеченная идея. Абстракции, как вы знаете, не воплощаются в конкретных материальных предметах. Такое бывает лишь в вымысле, – говорил я, забывшись, но поймал его наивно-восторженный взгляд, свидетельствующий о частичном непонимании, понял, что он многих моих слов не расслышал сейчас, и тогда я, стараясь говорить громче и четче, произнес: – Проще говоря, если вы видите картины будущего, не понимайте их буквально! – Постараюсь, – ответил он. – Впрочем, я не так часто их вижу. Стоит мне капельку расстроиться из-за какой-нибудь пускай даже мелочи, или что-то съесть, от чего тяжесть в желудке, или если житейская проблема какая-нибудь придет, и уже все – я перестаю замечать ваши тропинки в парке, перестаю замечать вас… Вы торопитесь, я вижу… Конечно, хотелось бы пообщаться подольше… Но можно еще один вопрос? – Разумеется, – ответил я. – Я хотел просто спросить – как вас много? таких, как вы? – Знаете… я когда-то все пытался посчитать все мои важные встречи, всех моих подсказчиков. Но постепенно я пришел к выводу, что с помощью счета этот вопрос не решить. Есть нечто, и оно таким странным образом перетекает из формы в форму, трансформируется; иногда в очертаниях волн безбрежного океана можно угадать лицо сурового моряка, иногда – стройный силуэт длинноволосой красавицы, иногда – перемешанные шахматные фигуры. Добрый проницательный леший сейчас хлопал ресницами и трепал бороду в задумчивости, постояв так в нерешительности, он сказал наконец: – Хорошего понемногу, дружок. Я имею в виду, для меня хорошего должно быть понемногу. Мне сейчас все труднее вас понимать. Я не буду заглядывать слишком глубоко в ваши глаза, я все-таки человек. Лучше я попрощаюсь с вами. – Что ж, до встречи. Кстати, я тоже начинал с того, что был человеком. Счастливого вам пути. Он по-детски махнул мне рукой и пошел к своему бревнышку строгать новые деревянные фигурки. Тогда я не знал еще, как закончится его путь. 21)                     Моя несбыточная, незабываемая мечта Впереди я увидел женщину. Решил догнать ее. Но это оказалось не так-то просто. Она шла удивительно быстрой походкой для женщины. Когда мы поравнялись, она глянула на меня, вздохнула и произнесла: – Ах, какой прекрасный парк, как приятно светит солнце справа сквозь листву, так тонко играют свет и тень на стволах… заговорила она так, будто соскочила со страниц романа восемнадцатого века. иногда солнце наполняет яркостью красные жилки ясеневых распиленных чурбачков, которые иногда лежат вдоль дороги… И такой приятный, тонкий запах в воздухе. Чувствую смолу сосны, и цветы черемухи, и влажный мох, и разрытую кротом глину… – Дама, обратился я не без легкого ехидства. Если прогулка доставляет вам удовольствие, то почему вы идете таким быстрым шагом. – Да, да, – грустно вздохнула она, – именно это вселяет в меня грусть. Деревья мелькают мимо, дорожки остаются позади, одна за другой. Парк рано или поздно кончится. Что там, за ним? Иногда я слышу неопределенный гул вдалеке… Может быть, это автомобили шумят? А может быть, мне просто кажется, и это ветер играет в кронах сосен. Я не могу наверняка знать, есть что-то за парком или нет. Но я привыкла к мысли, что парк кончается пустотой. Привыкла. – Я же говорю вам, не торопитесь так. Вы можете прогуливаться медленнее, вы можете сесть на пенек у дороги, вы можете вообще повернуться и пойти в обратную сторону. – Да нет, не могу, разумеется, закон природы такой, что все движется вперед… Смешной вы!.. А что вы сказали последнее: «вы можете вообще…» я не расслышала. – Сказал: «повернуться и пойти в обратную сторону». – Не слышу. – Смотрите тогда. Вот так. Я остановился, и подождал пока она пройдет мимо. Не останавливаясь, на ходу она сказала: – Где вы, незнакомец? Куда вы делись? – Я здесь! – Я слышу ваш голос, но не могу понять, откуда он. Где вы? – Я за вашей спиной! – Ау, я вас не слышу, – тревожно воскликнула она, продолжая удаляться от меня. – Я же говорю, я сзади вас, сзади! – Ау!!! – закричала она, не оглядываясь и даже ускорив шаг. – Ау! Ау! Ау! Я догнал ее и сказал: – Не переживайте, я здесь. – Господи, как вы меня напугали, – испуганно сказала она и легким жестом поправила прическу; в этот момент она даже замедлила шаг, – куда вы девались? вы убежали вперед? – Я просто остановился и был позади вас. – Как это? – удивленно распахнула глаза она и замедлила шаг еще чуть-чуть. Я угадал: чуть замедлив шаг, сама того не заметив, она уже слышала меня, когда я говорил «позади». Очень просто. Вам во время вашей прогулки не встречалось людей, которые шли вам навстречу? Подумайте. – Встречались, конечно. – И что вы о них думали? – Я относилась к ним как к чему-то несерьезному. И с некоторой жалостью. Они же так мало гуляют по парку. Стоит им появиться за поворотом и сблизиться со мной, в следующий миг они проходят мимо и перестают существовать. Очень короткое существование. Прямо как вспышка, и все. Они даже понять, наверное, не успевают, как приятно гулять по парку. – А вам никогда не приходило в голову оглянуться и посмотреть, что с ними происходит? – Посмотреть, что с ними происходит? Я и так смотрю. Они проходят мимо меня и исчезают note 18 . – Я сказал – оглянуться. Вы не пробовали оглянуться? – Что сделать?… Как это? – удивленно спросила она и прилично сбавила шаг. – Вот так, – я оглянулся назад через плечо. – Нет! Что вы делаете! Вы же сломаете себе шею! Никогда так не делайте! – вскричала она и пошла еще медленнее. – Это совершенно безопасно! Смотрите, – и я еще несколько раз оглянулся через правое и через левое плечо, а потом повернулся и пошел спиной. – А!! Чудовище! – вскричала она и бросилась бежать. Я понял, что поторопился и допустил ошибку. Я решил исправить ее радикальнейшим образом. Я догнал женщину, обхватил ее талию со спины и, подняв над землей, остановился. – Что происходит? Что происходит? – закричала она. – Незнакомец! На помощь! Незнакомец, я застряла, на помощь! Меня затягивает в болото! Незнакомец, спасите меня! – кричала она и била меня ногами… еще минута этих криков, и я понял, почему она бьет меня: висящая в воздухе, она продолжала «идти» вперед. – Я здесь, – сказал я. – Не уточняйте пока, где. Вы меня все равно не увидите. Успокойтесь. С вами ничего не случиться, я обещаю. – Правда? – с надежной спросила она; у нее был сильный характер, даже в этой ситуации, она сохранила в интонации вопроса обаяние и шарм образованной и жизнерадостной женщины. – Обещаю, все будет хорошо. Только перестаньте двигать ногами. – Как я могу… перестать. – Очень просто. Посмотрите же! Вы на земле не стоите. Если бы вы могли дотянуться до земли, вы бы пошли вперед, а так ваши движения ногами совершенно бесполезны. Перестаньте двигать ногами! – Но как? – Да вот так, – с раздражением сказал я, подбросил ее вверх и перехватил руками чуть выше коленок. Она чуть не завалилась вперед, но вовремя схватилась за мои плечи. Вначале я чувствовал судороги в мышцах ног, но постепенно они прекратились. – Вот так. Теперь понятно? – Д-да-а-а, – удивленно произнесла она. – Теперь вы сможете стоять на месте? – Да. Я опустил ее на землю, и она сразу было рванула вперед, но я крикнул: – Стойте, вы же обещали, – и она остановилась. – У вас властный голос, дорогой друг, – строго сказала она и сразу смягчила тон. – Рядом я вами чувствуешь себя увереннее. Меня смущает только одно. Я вас не вижу. – Сейчас увидите, – улыбнулся я, взял ее за плечи и резко развернул на сто восемьдесят градусов. Дама завизжала так, что у меня заложило уши; я прижал ее к себе и попытался успокоить, шепнув: «все хорошо», но она продолжала кричать, просто кричать! я терпел вопли у самого моего уха несколько минут и решил тогда, что точно оглохну, однако мне повезло – мой слух остался в порядке. Наконец, в простой крик стали вклиниваться отдельные фразы: – Я ничего не вижу! Я умираю! Куда все исчезло!? Где я!! Я не вижу! Не вижу!.. Не вижу… Оранжевое пятно… Вижу оранжевое пятно слева… Это, кажется солнце.. Говорила она все спокойнее, так что последние слова были сказаны с обычной громкостью, только встревожено. – Незнакомец! Что вы сделали со мной? Почему ничего нет и солнце слева? Я же говорила вам, где парк кончается, ничего нет. Только солнце осталось! Но оно тоже исчезнет… – она сделала паузу и вдруг закричала, – Ты отобрал у меня жизнь, мерзавец! Ты в один миг перенес меня в самый конец парка! Ты лишил меня прогулки! Я сразу поняла, что ты страшный человек!.. – она сделала паузу, и обвинительным тоном стала перечислять: – Ты конечно образованный, ты владеешь чувством такта, у тебя хорошие манеры, ты вежлив, ты достаточно спортивный, по крайней мере, у тебя нет страшного брюха, и ты не куришь, ты уверенный в себе и властный, когда это нужно, но ты, но ты – ты слишком умный; как же я сразу не убежала от тебя, чудовище… – она помолчала еще немного и грустным голосом заключила: – и вот, из-за моей глупости и твоего ума, мы оказались в самом конце парка раньше времени. – Почему ты думаешь, что мы в конце парка? – шепнул я. – Потому что ничего не видно, кроме солнца. Это значит пустота, а пустота в конце парка. А солнце… солнце должно быть слева. В начале дня оно слева, а в конце дня оно справа, когда близится к закату. Значит сейчас конец дня. Ты лишил меня сознания и перенес меня в самый конец парка… Ты управился до вечера! Шустрый! – добавила она едко. – Солнышко, послушай, – как можно более нежно и вкрадчиво произнес я, – мы не в конце парка, мы там, где остановились. Просто я повернул тебя на сто восемьдесят градусов. – Просто ты – что? Говори разборчивее; ты всегда говорил неразборчиво, сколько тебя помню, – с огромной претензией крикнула она мне в ухо и добавила после паузы обиженно и тихо – Даже когда ты первый раз признался мне в любви, я услышала «буль-блю-блю»! Повторяться не было смысла, и я сказал: – Вспомни тот поворот тропинки, где мы однажды видели с тобой белых голубей, и ты еще сказала, что мечтаешь жить за городом, и рядом с домом будет пристроена своя голубятня, и ребятишки будут ходить туда играть или сидеть на крыше и смотреть на закат по вечерам. Ты его помнишь? – Помню, дорогой! – Ты помнишь, эта тропинка заворачивала направо? – Да. – И там был еще большой ясень справа, у него еще раздваивался ствол… – И ты сказал мне, что когда ты зашел на тот горбатый мостик между двух прудиков и заговорил со мной, за моей спиной на той стороне прудика рос именно такой ясень… – Да, солнышко, – и я крепче прижал ее к себе. – Что ты тогда сказал мне, самое первое? не помню, какая-то совершенно глупая напыщенная фраза… – она засмеялась. – Я сказал тебе тогда, что никогда не оглядываюсь и не смотрю на небо, что я смотрю прямо и очень редко – по сторонам. – Точно! – это надо же такое сказать при знакомстве: «девушка, я бы мог пройти мимо, но я никогда не оглядываюсь, а еще не смотрю в небо и по сторонам почти не смотрю»… – Да, – подтвердил я. – Не оглядываюсь и не смотрю в небо… Не оглядываюсь. – Не оглядываюсь… а я оглядываюсь? – робко спросила она. – Что значит «оглядываться», солнышко? – Я не знаю. – Я расскажу тебе. Помнишь тот ясень с раздвоенным стволом и голубей… Помнишь, там тропинка так резко поворачивала вправо, так что второй раз проходила перед самым ясенем, и сначала он был справа от нас, а потом – слева. Я взял ее лицо в свои ладони и смотрел теперь в ее добрые голубые глаза, ничего не видящие, кроме солнца. На ее лице была растерянность, в ее слепом взгляде можно было угадать сосредоточенность и неуверенность, она беззвучно шевелила губами… наконец, произнесла тихонько: – Помню. – Вспомни, как мы ходили, вспомни! Мы поворачивали вправо, вправо, вслед за дорогой. Наши шаги левой ногой становились все длиннее, а правой – все короче, и мы поворачивались, поворачивались… – Хватит! – вскрикнула она. – Я не могу это слышать, прекрати! – она попыталась оттолкнуть меня, но я взял ее за плечи, плавно привлек к себе. – Успокойся, любимая, все хорошо, – и я поцеловал ее лоб. – Все хорошо. Я не стал говорить дальше. Для нее уже было слишком много. Я просто стоял, обняв ее, слушал ее дыхание и ждал. Она спросила: – Так что же значит оглядываться? – Это значит так же поворачиваться, как мы тогда, но одной только головой, – сразу ответил я. – Но так ведь можно шею сломать! – Но когда я прижимаюсь щекой к твоему лбу, я же делаю то же самое, поворачиваю шею, и ничего не ломаю… – В самом деле. Ты прав. Покажи, как это, оглядываться? – Вот так, смотри. – Можно я тоже попробую? – она уже видела маня: слепота отступала. – Конечно! Вначале у нее не получалось. Голова наклонялась вбок или приоткрывался рот. От напряжения она даже покраснела. – Давай я помогу. Расслабь шею, расслабь. Я плавно повернул ее голову чуть-чуть вбок, потом обратно, потом снова. Как будто она отрицательно качала головой. – Понятно теперь, зай? – Да, да, – она улыбнулась и… повернула голову. – Господи! Я снова вижу! Я вижу! Я вижу парк! Там деревья, их листья шевелит ветер, и солнечные блики переливаются, как будто юркие белочки играют!.. – она повернулась обратно. – Я снова ничего не вижу! – Сейчас увидишь, – спокойно ответил я, и повернулся вместе с ней на сто восемьдесят градусов. Она восторженно взвизгнула и повисла у меня на шее. Потом оттолкнулась и стала кружиться… озадаченно остановилась. – Так странно, дорогой! Я кручусь, и то вижу парк, то вижу черную пустоту, – удивление на ее лице сменилось испугом, и она молча подбежала ко мне и прижалась ко мне, уткнувшись в плечо. – Ты боишься этой пустоты? – Да. – Когда ты перестанешь ее бояться, ты перестанешь ее видеть. – Я не могу перестать ее бояться. – Но сейчас ведь ты прижалась ко мне, и перед твоими глазами только пустота, потому что у тебя закрыты глаза. – Да. – Ты ведь не боишься этой пустоты. – Не боюсь. – А знаешь, почему? – Потому что я знаю, что в любой момент могу открыть глаза, и темнота исчезнет. – Так открой глаза в следующий раз, когда увидишь темноту. Я взял ее за руку и повел по мягкой дорожке, поросшей мелкой травой и, местами, зеленым мхом, с большими древесными корнями, вылезавшими тут и там из глинистой почвы. Я повел ее по дорожке парка в обратную сторону. Вначале она ничего не видела, но чувствовала мою теплую руку в своей, и поэтому не боялась и спокойно шла вперед. Мы шли и болтали обо всем подряд, о любых мелочах, связанных с нами , о наших глупых ссорах в юности и недельном плавании на байдарке в конце августа в год, когда мы познакомились, о том, как младший пошел в школу и в первый же день побил двух ребят из третьего класса, о подарках друг другу на дни рождения, о последней годовщине, о наших друзьях… Не припомню, чтобы когда-нибудь я был так счастлив, как сейчас, рядом с ней, вспоминая разные мелочи и совсем не думая, о чем говорить… Я так отвык от бессмысленных разговоров! С тех пор, как я пришел на мою нынешнюю работу, я почти не расслабляюсь, я постоянно сосредоточен и внимателен; я не просто любуюсь пейзажем, я вижу подсказки, сообщения, намеки. Любая встреча – это поединок, где каждая деталь имеет значение. Будь то беседа с жителем города… ему нужно дать совет так, чтобы он понял ровно определенные вещи. Плохо, если он поймет недостаточно, катастрофа – если он поймет слишком много. Будь то беседа с любым незнакомцем или с хранителями города… нельзя упускать ни единого взгляда украдкой и движения бровью, ни единой фразы. Даже один растянутый звук в слове может иметь принципиальное значение… И в разговоре с моей женщиной вплоть до момента, когда я взял ее за руку и повел в обратную сторону, я старался выверять до миллиметра каждую свою фразу и действие, и все равно делал ошибки… А теперь я просто шел, держа ее за руку и говорил все что мне придет в голову и слушал ее, не придавая особых значений словам, не задумываясь. Неожиданно все кончилось: – Я вижу, – перебила сама себя она совсем другим голосом – твердым, уверенным, не терпящим возражений. – Я открыла глаза. Я вижу все. Парк и позади, и впереди. Я могу идти в любую сторону, я могу вернуться в места, которые нравились мне, – она выпустила мою руку. – Теперь ты можешь даже искупаться в том замечательном чистом пруду, на берегах которого росли дубы. Он слегка напоминает те два прудика, через которые перекинут горбатый мостик… Место, где мы познакомились когда-то. – Не помню. Мы знакомы?.. Но вы правы, я отправлюсь к тому пруду. Я хочу искупаться. Прощайте, – и она ушла. 22)                     Вспышка, застывшая в вечности Я остался один. Шумели кроны, дятел стучал вдалеке. Солнце приятно согревало щеку, а слезы – щекотали прохладой. Теперь женщина не будет переживать о том, что парк рано или поздно кончится. Она поняла, что парк – не точка, в которой она пребывает сейчас. Парк был и раньше, и будет потом, и ему, в общем-то, все равно, что думают и куда идут посетители. Женщина уже может идти не только вперед, но и назад. Сейчас у нее счастливое время. Самое большое удовольствие при освоении чего-то нового – тот период, когда ты учишься произвольности движений. Со временем женщина сможет не только ходить вперед и назад, но и поворачивать направо и налево. Это умение рано или поздно сыграет с ней злую шутку. Она может начать ходить по кругу. Это не так страшно, когда каждая минута прогулки по парку – огромное удовольствие. Но когда, например, через миллион лет, ей надоест парк, то кольцо, по которому она будет ходить, может превратиться в ад. Першило в горле. Я облизнул горько-соленые губы и посмотрел по сторонам. Выбирал, куда же мне податься теперь, куда пойти. С некоторых пор я, гуляя по парку, могу идти во все стороны. Решил пойти по тропинке, ведущей вверх. Ступил на нее – она была не такая, как та, на которой встретил и потерял я свою женщину. Здесь не было мха и травы, это была песчаная тропинка посреди соснового бора. Сухой серый песок приятно шуршал, хрустел под ногами. Тропинка одним была похожа на ту, с которой только что я ушел: корни также торчали здесь и там из земли. Первые тридцать метров я наблюдал справа и слева решетчатый лес: это сосны вдоль моей новой тропинки пересекались под прямыми углом с деревьями той дорожки. Солнце светило у меня под ногами… Я шел неторопливо, глядя под ноги, часа два. Наконец, взобравшись на холм, снизу поросший молодыми сосенками, а на вершине – только травой, я оглянулся. Мне открывался великолепный вид. Огромный массив соснового бора справа и до самого горизонта, прорезанный извилистой свинцовой лентой реки. Поля и перелески слева, где-то пыльные серые грунтовые дорожки, где-то редкие деревенские домики… А над горизонтом, загораживая добрую четверть неба, возвышается обширный зеленый диск того парка, из которого я ушел с грустью в сердце. Где-то там сейчас бежит к пруду (или уже купается? или уже ходит по кругу, проклиная парк?) женщина, бросившая меня. Но что бы ни происходило в ее судьбе, парк завораживающе красив. Только наполовину он выглядывал из-за горизонта. Ближе к слиянию неба и земли можно было различить центр парка – темный круг, скопление старых дубов и ясеней с мощным подлеском. Чем выше, тем более редким становился парк, ближе к его краю все больше сквозь полог деревьев, папоротников и мха здесь и там виднелись кусочки голубого неба и белых облаков. Еще выше парк разбивался на отдельные расходящиеся по спирали к самому его краю аллеи, они постепенно становились все более прозрачными и наконец окончательно сходили на нет, уступая место голубому небу. Я пошел дальше. День приближался к своему завершению: солнце переместилось из-под моих ног мне за спину. Когда перешел бурный ручеек и взобрался на пригорок, я оглянулся и увидел, что парк полностью погрузился за горизонт. Я ушел уже очень далеко. Пора было возвращаться. Поэтому я лег на травку и стал смотреть в небо. Надо мной проплывали другие парки в голубом небе. Некоторые были повернуты ко мне боком, и казались тонкими зелеными дисками с утолщением в центре, другие же смотрели на меня лицом: медленно вращающиеся диски, темные в середине и полупрозрачные на краю, с аллеями, расходящимися из центра по спирали. Одни были дубовые, другие сосновые; были и еловые, и липовые, были и смешанные, где соседствовали березы, осины, клен, пихта и ясень; некоторые были с двумя спиральными аллеями, другие с тремя; одни вращались против часовой стрелки, другие по часовой. Впрочем, об этом я судил скорее по памяти моих прошлых прогулок. А сейчас я почти ничего не мог разглядеть: слезы стояли в моих глазах, и воспоминания о женщине, торопливо шедшей сквозь другой парк, в другую эпоху, на другом конце вселенной, – воспоминания эти были сильны и туманили взгляд. А между парками, проплывавшими в небе надо мной, были огромные, непередаваемые, находящиеся за пределом человеческого представления, пространства голубого неба. Я терпеливо ждал. Не знаю, сколько прошло времени, когда над поляной поднялся долгожданный парк; долгожданный, знакомый. Я узнал бы его даже в темную ночь и даже когда небо загорожено тучами: благодаря застывшей вспышке среди его деревьев, вспышке, свет которой проницает сквозь любые преграды. Это был не очень большой парк, с четырьмя аллеями-рукавами и с яркой вспышкой где-то на окраине, такой короткой, что не заметишь ее, такой важной для всего неба надо мной, что она застыла в вечности. Пора было возвращаться. Я встал, размялся, изготовился и с силой оттолкнулся… Приземлился я на мягкий войлок еловой подстилки. Знакомые места. Здесь было недалеко до замечательного местечка. Через полчаса я уже стоял перед огромным двадцатиметровым постаментом, на вершине которого был закреплен шар диаметром, наверное, метра полтора, выточенный в древности неизвестным мастером из огромного самородка бирюзы. Вот она, вспышка, застывшая в вечности. Пора было возвращаться домой. Я вышел из парка там же, откуда и вошел в него – у грязных деревянных столов около метро Измайловская, где играли в домино и карты, курили дешевые сигареты и пили водку, заедая холодными сосисками. Это были тоже грани той вспышки, что горела половину мига и навсегда отпечаталась в памяти Вселенной. 23)                     Могущественные волшебники Стоило выйти из парка и пойти к метро мимо заскорузлых столов, облепленных близорукими людьми с обгорелыми носами, будто капля сгущенки муравьями, как вновь я почувствовал еле заметную дымку в воздухе, и накатило беспокойство. Появилось холодное злое урчание, еле слышное, откуда-то издалека, а может быть изнутри головы. На этот раз к знакомой гамме добавилось что-то новое… какое-то сверлящее ощущение… как если бы я знал, что откуда-то сзади в мою спину целится снайпер и вот-вот спустит курок. Я осмотрелся по сторонам. Люди выпивали, ели, разговаривали, чавкая, кто-то кричал неразборчиво, кто-то стучал в домино, кто-то… я узнал его сразу. Он сидел на краю дальнего стола, худой лохматый старик, и пристально смотрел на меня, положив подбородок на ладонь. Я бросился к нему, почти бегом, на ходу несколько раз толкнул прохожих, кто-то закричал мне в спину: «Ты дурак?»… у меня в голове роились десятки вопросов, их было совершенно необходимо задать, чтобы наконец разобраться в происходящем. Вблизи я увидел, что на локте, упертом в стол, грязный свитер старика разорван, рассмотрел длинную, редкую, как будто наполовину повыдерганную бороду. Старик уже не смотрел в мою сторону, он тупо уставился на полупустую бутылку «Жигулевского» перед собой. Рядом со ним сидели два мощных коротко стриженных мужика уголовного вида. Они пили водку. Скамейка напротив старика была свободна. Я сел и набрал полную грудь воздуха, решая, какой из вопросов задать. Сначала надо спросить, конечно, об «их любимой игрушке», как сказал аквариумист. Я уже открыл рот, но старик поднял на меня глаза, наши взгляды столкнулись, и меня захлестнуло эмоциями, так что все вопросы напрочь смело из памяти, и я, задыхаясь от возмущения, начал кричать: – Сергей Константинович, да как вы смеете! Что вы себе позволяете?! Сидеть в этой грязи, выглядеть как бомж и… – он перестал на меня смотреть, запустил руку куда-то под стол, достал мятую пачку «Примы», вытряхнул из нее половину сигареты и раскурил от спички, с трудом раскурил, потому что руки у него тряслись; я смотрел на него, потеряв дар речи; он затянулся, глотнул пива и медленно выпустил дым ноздрями; только теперь язык стал слушаться меня: – и… и… курить гадкие бычки, запивая самым дешевым пивом! Возмущение схлынуло, и теперь я с ужасом ждал, что он ответит. Покурив немного, Сергей Константинович тихо произнес, его голос был глубоким и хриплым: – Видишь ли, я могу себе это позволить. Все дело в том, что я очень могущественный волшебник. Сказав это, он громко чихнул и обрызгал меня слюной. Я пришел в ярость: – И поэтому не можете прикрыть рот, когда чихаете? Или вы аристократ, живете в шикарном особняке с дюжиной слуг, а для развлечения одеваетесь в лохмотья и бродяжничаете по городу в свободное время?! – А тебе какое дело? – огрызнулся Сергей Константинович, схватил бутылку, мастерским ударом отбил ей дно и приставил острое стекло мне к горлу. Уголовники, пившие водку, одобрительно закивали, один даже сказал: «Так держать, старик». Я съежился, потом обмяк и… бессильно расплакался. Мне было стыдно за мою наглость, я чувствовал вину перед Сергеем Константиновичем и считал себя подлым трусом. Сергей Константинович выбросил осколок, повернулся к уголовникам и сказал сурово: – Сходите мне за сигаретами и за пивом. – Сходим, папаша, а водочки тебе налить? – Я водку не пью, – гордо ответил Сергей Константинович, – но дерусь. И смотрите, покупайте «Приму», а пиво – самое дешевое. – Да ладно папаша, нам не жалко, – ответил ближний к нему, вставая. – А я другое не пью и не курю, так что без понтов мне! – прикрикнул Сергей Константинович. – Добро, папаша, не горячись, все сделаем, – сказал второй уголовник, вставая, и оба отправились трусцой к ларьку около метро. Тем временем, я почти успокоился, только всхлипывал редко и шмыгал носом. Сергей Константинович посмотрел на меня, и взгляд его оказался полон доброты и нежности. – Не принимай близко к сердцу. Ничего личного, просто мне нужно было отправить этих двоих к ларьку, ведь у меня кончились сигареты, и денег нет, я даже не знаю, что буду кушать сегодня, – он помолчал и добавил грустно. – Иногда я, бывает, целый день не ем ничего. Иногда милостыню прошу с утра до ночи! При его словах, отчаяние и стыд растворились, теперь я весь был поглощен чувством жалости к бедному Сергею Константиновичу, я положил руку на его ссохшуюся ладонь – она оказалась удивительно теплой – и попросил: – Но вы же могущественный волшебник, могущественный, понимаете!? Ну что вам стоит щелкнуть пальцами и получить себе жилье, одежду, пропитание, денег вдоволь. – А что тебе стоит, – вдруг хитро улыбнулся Сергей Константинович, – промыть мозги сотне тысяч горожан, явиться им в видениях и сказать какую-нибудь чушь, стать для них божеством, чтобы на тебя молились, песни о тебе слагали? – Вы что, – я поморщился, – мне это не нужно. У меня совсем другая работа! Вернулись уголовники, два мрачных мужика с неподвижными лицами и татуированными руками, положили на стол перед Сергеем Константиновичем несколько пачек примы, поставили две бутылки «Жигулевского» и воблу. – Ах, вот, что я буду кушать сегодня на ужин! – воскликнул Сергей Константинович, потом обратился к уголовникам: – Спасибо ребятки, все у вас будет хорошо. А водку пить хватит, лучше вон по парку погуляйте, полезно. Двое стояли, не отрывая глаз от старика. Один из них что-то промычал, и они пошли по той тропинке, по которой я недавно вышел из парка. – Но вы же хоть иногда применяете свое волшебство, например, сейчас! Людей на правильный путь поставили. – Не надо красивых слов, – возмутился Сергей Константинович. – Эти двоих я спровадил, потому что они меня раздражали, расселись тут рядом. И никакой магии, просто психологический подход, мастерство внушения. К тебе тоже с годами придет. Не переживай, что сейчас так отвратительно разбираешься в людях; со временем станешь мудрее. А чтобы ускорить процесс, советую два упражнения. Во-первых, однодневные голодовки. Очень хорошо прочищает мозги. Во-вторых, приходи иногда с утра на людное место и до ночи наблюдай за людьми, за выражением лиц, за походкой… – Но вы могли бы направить свое могущество на всеобщее благо, – не унимался я, напрочь позабыв о тех вопросах, которые хотел задать вначале, когда только увидел Сергея Константиновича. – Вы могли бы избавить весь город от преступности, болезней, нищеты, вредных привычек! Сергей Константинович тем временем, открыв пачку «Примы», подносил ко рту и зажимал губами, одну, вторую, третью сигарету. Проделав это с четвертой, он сказал: – Иногда я этим занимаюсь. Избавлением от преступности и прочего. – Что-то не заметно результатов! – ядовито ответил я. Он, тем временем, зажал в губах еще две сигареты, чиркнул спичкой и по очереди запалил все, напомнив мне волка из мультфильма «Ну погоди!». Затянувшись шестью сигаретами, он сгреб их в ладонь, выпустил огромное плотное облако серебристого дыма и сказал: – Разумеется, не видно! Еще не хватало результатов! Тогда горожанам стало бы неинтересно жить. Представь, каково это: все хорошо, и то, что все хорошо, никак от тебя конкретно не зависит, а зависит от посторонней силы. Мы специально так делаем, чтобы не было результатов. – То есть вы творите мощные заклинания, которые приносят маленькие результ… – Нет, не так, – нетерпеливо, тоном уставшего преподавателя перебил Сергей Константинович, снова затянулся своими шестью сигаретами и заел воблой, откусив кусок от бока прямо с чешуей. – Мы творим наши заклинания так, чтобы в результате никакого результата не последовало. Например, один из нас несколько месяцев плетет заклинание вселенского всеуничтожения, а другой – заклинание всевосстановления. Потом вместе мы выбираем удобный момент, одновременно выпускаем наши заклинания наружу и… ничего не происходит. – Но зачем? – Как? Нам же надо тренироваться в нашем волшебном мастерстве! Могущество могуществом, но ведь недостаточно хорошей винтовки, из нее нужно еще уметь стрелять, вот мы и тренируемся. – Зачем тренироваться? Вы все равно не применяете ваше могущество для дела. И почему, черт возьми, вы не можете взять и наколдовать что-нибудь результативное? Если не в огромных масштабах, то понемногу, хотя бы? Вот я же применяю свое волшебство иногда: делаюсь невидимым для простых горожан, если мешают работать; стираю кому-нибудь память о нашей с ним встрече, если нужно замести следы; в конце концов, я проникаю в сны людей и шепчу им подсказки. И хранители города не гнушаются кое-каким волшебством, и большинство моих незнакомцев тоже. – Конечно, вы все не гнушаетесь, и правильно делаете. Ведь вы имеете роскошь не обладать безграничным могуществом! Это очень большое счастье – не обладать могуществом. Представь, каково нам! Мы знаем, что мы единственные хранители искусства обращения с безграничным могуществом, это нас обязывает к тренировкам, чтобы искусство не угасло. Мы знаем, что если будем результативно применять наше могущество, это рано или поздно плохо для всех кончится, получится в конечном итоге что-то вроде безграничной ровной пустыни, посередине которой будем неподвижно стоять мы. И еще мы знаем, что смертны. А это самое тяжелое. Когда жизнь ограничивается трехразовым питанием и колодой карт, умирать легко – почти ничего не теряешь. А когда жизнь наполнена до предела, огромна в толщину, то смириться с тем, что она ограничена в длину, очень тяжело. Как же так?! Я, безгранично могущественный, ни разу не применю свое могущество и умру, как умирают все остальные, – Сергей Константинович говорил просто и спокойно, как будто рассказывал о проведенном на даче отпуске; он курил свои шесть сигарет и кусал временами воблу; рыбьи чешуйки поблескивали у него на губах, прилипали к сигаретам, застревали в бороде. – Вот тебе гораздо проще смириться со своей будущей смертью, чем нам. – С моей будущей смертью? – прошептал я и почувствовал, как у меня холодеют щеки, ладони, как что-то обрывается в груди; с тех пор, как устроился на мою нынешнюю работу и до сегодняшнего момента, я никогда не думал о своей смерти; даже домик представлялся мне местом вечных мук, но никак не убийцей. Сергей Константинович вдруг расхохотался хриплым старческим смехом, и сигареты выпали у него изо рта, разбрызгивая искры. Его смех ободрил меня, у меня появилась надежда, что он просто пошутил. – А ты решил, что раз перестал быть человеком и освоился… здесь, то смерти для тебя не существует? – сказал он, отдышавшись. – Зря надеешься. Впрочем, как я уже сказал, тебе смириться со своей будущей смертью гораздо проще, чем нам, так что смиряйся и попьем пива, – он открыл первую бутылку о вторую, а вторую откупорил зубами. Я перестал чувствовать свои конечности, перестал слышать любые звуки, кроме голоса Сергея Константиновича, не замечал тепла и холода, запахов… Вдруг спасительная мысль ворвалась в голову, и я сказал: – Как можно говорить о смерти, если я хожу по парку в любую сторону, даже вверх и вниз, если за мою минуту у иного человека может пройти несколько лет жизни, а при встрече с иным незнакомцем за минуту на часах набегает полтора часа. Если все вокруг может застыть неожиданно, а я буду продолжать двигаться. Если время – это не линия, а вероятностное облако, мне так сказал один незнакомец. А другой сказал, что время намного более сложный вопрос, чем я могу себе представить в самых смелых фантазиях. – Смерть – тоже гораздо более сложный вопрос, чем ты можешь представить, попробуй рассматривать ее тоже как вероятностное облако, для начала… – А как понимаете смерть вы при своем безграничном могуществе? – спросил я. – Послушай, ты так много говоришь о нашем могуществе. Уж не хочешь ли ты попросить у меня частичку моего безграничного могущества? Маленькую частичку, – и Сергей Константинович весело мне подмигнул. – Ни в коем случае! – испуганно вскрикнул я. – Не предлагайте, я не возьму, даже если меня будут пытать! – Отчего же так? А Диму, хранителя города, напряг разыскивать могущественного волшебника, чтобы над бедным пёсиком расправу учинить. Чужими руками работаешь, а свои марать не хочешь? Я разозлился: Этот ваш… черный плащ, которого Дима нашел, ничего не сделал. Он только паясничал, а потом отпустил собаку на все четыре стороны, и вот теперь… Я скажу тебе даже больше, дорогой, Сергей Константинович хитро подмигнул мне. Товарищ, которого Дима для тебя сагитировал, находится в тайном сговоре с больной собакой. Видишь, как плохо выходит, когда пытаешь использовать чужое безграничное могущество! Лучше заполучи могущество себе и пользуйся на здоровье, Сергей Константинович хлебнул пива, подвинул вторую бутылку мне и сказал: Попей, жажда замучила, небось. Я отказался от пива, меня посетила дурная мысль, что это в пиве он растворил могущество и хочет впихнуть мне. Еще насторожили слова про жажду, уж больно это было похоже на разговор с аквариумистом. Слова про собаку не удивили меня что-то в таком духе я уже подозревал. Ваше дурацкое могущество, я старался говорить как можно спокойнее, погубило моего предшественника, а он был, наверняка, хорошим человеком. За могуществом гонялся этот подлый делец в белом галстуке, на могущество какой-то нюх у домика, который преследует меня теперь. – Ну так возьми могущество, чтобы расправиться с домиком! – сказал Сергей Константинович, иронично улыбаясь. – Вы сами-то верите в то, что говорите? – я сорвался на крик. – Вижу, тебя очень беспокоят все эти вопросы, – он пристально посмотрел мне в глаза и постучал пальцем по моему виску. – Беспокоят! Еще как… да я за этими вопросами и подбежал к вам, когда увидел вас! Это самое важное… Но что-то меня заставило говорить с вами о каких-то глупостях… Странный порыв чувств… Да вы мне стали пудрить мозги, как только я сел, вот что! Откуда иначе такие скачки эмоций, скажите мне! Скажите, ведь вы пудрили мне мозги?! – Да тебе все, кому не лень, пудрят мозги, – вдруг буркнул Сергей Константинович. – Что? – ошарашено переспросил я. – Что-что! Тебе все пудрят мозги, пора бы это уже понять. Ты так озабочен своими подсказками, что, разинув рот, бросаешься на первого попавшегося незнакомца. Разумеется, тебе будут вешать лапшу на уши! – И вы!? – И я. Как я могу отказать себе в таком шикарном удовольствии – запудрить тебе мозги. – Но у меня такая работа, – стал оправдываться я. – Такая работа! Собирать подсказки и передавать дальше. – Так и называл бы тогда свою работу «лапшеух», а то выдумает умное слово, ходит, козыряет им перед всеми. Я замолчал и мрачно уставился в серые доски стола со следами чего-то сладкого, и снующими туда-сюда муравьями. Захотелось встать и уйти. – Ладно, ладно, – примирительно сказал Сергей Константинович и дотянулся до меня, чтобы похлопать по плечу. – Я немного пошутил. Если хочешь, не буду больше шутить. Хочешь? – Да, хочу. Не шутите, пожалуйста! – попросил я искренне. – Хватит игр. Я просто хочу узнать про моего предшественника, хочу узнать всю историю до конца. И мне больше не о чем будет с вами разговаривать. – Хорошо, – согласился Сергей Константинович, и лицо его приняло серьезный вид; он даже пиво отодвинул в сторону. – Спрашивай. Я не стал терять времени: – Мой предшественник получил безграничное могущество или только преисполнился убеждением, что его получил? – спросил я и поспешно добавил: – Или что-то третье? – Он стал думать, что получил его; мне кажется, он свихнулся, – ответил старик. – Как это произошло? – Однажды утром мы гуляли с ним по городу, и он сказал: «Сергей Константинович, вы же обладаете абсолютным могуществом, так не могли бы вы поделиться со мной его частью, чтобы я тоже стал безгранично могущественным?» Я ответил: «Мог бы», он сказал: «Вы это сделаете?», а я спросил: «Чувствуете, как безграничное могущество наполняет все ваше тело, пропитывает вас, как вы можете отслеживать орбиты далеких звезд и электронов вашего тела, как вы можете заглянуть в будущее, как вы можете уничтожить вселенную одним щелчком пальцев?» Признаться, я шутил, я же всё время шутил, но ваш предшественник закричал восторженно: «Да, я чувствую, чувствую». После этого мы долго шли молча. Потом я устал идти и сел на асфальт около метро… – То есть вы его обманули! Заставили думать, что он стал могущественным, а на самом деле ничего не дали ему. – Дали-не-дали! Ну ты и рассуждаешь, а еще смеешь подсказки раздавать! – возмутился Сергей Константинович и снова перешел на спокойный тон: – Он попытался взять, я не мешал ему. Да только поднять оказалось не под силу. Ну, представь себе, что ты попросишь у меня гору Джомолунгму, чтобы поставить ее на дачном участке, и прочитаешь в моих глазах согласие. А теперь пойди, возьми ее, донеси и поставь рядом с клумбой пионов у себя в саду. – Но вы же не утруждали себя тем, чтобы объяснить моему предшественнику все тонкости, которые сейчас объяснили мне. То есть вы хитрой многоходовкой подвели его к гибели! – обвинил я. – До сих пор не понял? – вяло удивился старик. – Я ничего определенного не сказал твоему предшественнику. Он сам все услышал, как ему хотелось услышать. Я не нашелся, что ответить, и после паузы спросил: – А Павел Панфнутьевич не почувствовал подвоха, когда заключил договор с моим предшественником? – Этот лис, Пашенька, – в интонациях старика появилась игривая едкость, – всегда так увлечен, как бы обмануть клиента, нанести ему тайный вред под видом выгоднейшей сделки, что не видит зачастую дальше своего носа. Не был бы он в тот раз так озабочен, как заполучить могущество, он понял бы все, рассмеялся и сказал что-то вроде: «знаете, я недвижимость продаю только зарубежным юридическим лицам»… Признаться, мне было приятно, что Пашенька облапошился. Таким, как он, ни в коем случае нельзя давать могущество. Им даже одно чье-то сердце нельзя давать в распоряжение. Получи он могущество, у нас начались бы жаркие денечки, оставалось бы совсем мало времени на пиво. Тебе мой коллега уже говорил о нашем эстетическом принципе: каждое волшебное заклинание должно сводиться в ноль другим заклинанием. А Пашенька у нас активный до невозможности, к тому же упертый и тупой, он бы сразу начал творить, пришлось бы каждую минуту создавать противоположные заклинания… Знаешь, что Пашенька затеял в тот же вечер, искренне убежденный в своем безграничном могуществе? Пошлость в его духе: превратить все заводы в предприятия по производству оружия и наркотиков, все тюрьмы – в трудовые лагеря, где заключенные работают проститутками, а чтобы обеспечить уголовников-проституток клиентами, он взялся создать марсианскую цивилизацию. И такое у Пашеньки яркое воображение, прямо детское, что померещилось ему, будто он прозревает материю насквозь, миллионы километров не преграда, и будто все происходит так, как он задумал. Но в пятом часу утра он, по старой предпринимательской привычке, сделал-таки пару контрольных звонков, и в ответ услышал: «Ты что, свихнулся, Паш?». Тут вдруг до него дошло! Какая истерика с ним случилась – не передать. Он бы застрелился, если бы не единственная пуля… единственная радость, я хотел сказать: твой предшественник попался в расставленные сети. Когда зазвонил особый телефон, Пашенька сразу перестал плакать, подпрыгнул от радости на диване и сбил ногами кофейный столик, представляешь?! – А что было в том разговоре между ними? – Пашенька сделал монтеру путей предложение, от которого тот не мог отказаться. С тех пор твой предшественник работает на Пашеньку. – Работает? Где мне его найти? Он жив и здоров? На свободе? – я кричал, забрасывая Сергея Константиновича вопросами в таком духе, пока он не рявкнул: – А ну молчать, барышня! Слишком уж много вопросов! Предшественник жив и работает с фанатизмом. Очень хочешь снова с ним встретиться? – Да, хочу, это необходимо для дела… постойте, почему снова?! – Увидишь, почему снова, заодно спросишь, что же это было за деловое предложение. Может, он и тебе предложит поработать, но не верь, ему нужно другое, он мечтает покончить со всем этим. Итак, я могу организовать вашу встречу. Ты хочешь этого? – Да, хочу! – Хорошо. – Стоп! – крикнул я, пораженный очевидной догадкой. – Где эта встреча состоится? – В домике, разумеется. – Не шутите так, – холодея, пролепетал я. – А я не шучу. Ты попросил меня, чтобы я с тобой говорил только всерьез. Поэтому сказанное мной будет не в шутку, а всерьез… Да что ты бледнеешь, тебе же лучше, не будешь бояться каждого шороха в мучительном ожидании неизбежного. Итак, я с тобой прощаюсь, парадигматик… хм… дурацкое все-таки слово… Я крикнул в отчаянии: – Постойте! Ответьте мне, что такое домик? – Скоро узнаешь, – бросил старик, шаря, кажется, в кармане штанов. Вдруг его рука поднялась, в ней что-то блеснуло, она скользнула над столом и накрыла мою ладонь, я почувствовал боль в запястье, отдернул руку, хотел встать и бежать, сломя голову, только ноги меня уже не слушались, в ушах гудело, перед глазами все поплыло, я услышал спокойный голос Сергея Константиновича откуда-то издалека: – Не бойся, это безобидный психотропный препарат, сейчас ты потеряешь сознание. У меня в глазах потемнело… 24)                     Долгожданная встреча Было абсолютно темно. В какой-то момент я понял, что лежу с открытыми глазами на деревянном полу в полном сознании. Сначала я подумал, что проснулся посреди ночи, и тогда попытался вспомнить, как я закончил вечер и где выбрал себе квартиру. Но ничего не приходило в голову, тогда я решил, что сплю, и вдруг… удар в запястье, холодный взгляд волшебника… домик! Сердце забилось, я подумал, только не кричать, не кричать, и… завопил, что есть мочи. С воплем, я вскочил на ноги, прыгнул в темноту наугад и ударился лбом обо что-то твердое. В глаза ударил яркий свет, я зажмурился от боли и услышал кошмарный, чудовищный визг отовсюду, со всех сторон… нет, больше откуда-то справа, метрах в пяти от меня, много отдельных голосов, человеческих голосов, что-то неразборчивое, нет, осмысленное… – С днем рождения!!! – С днем рождения!!! – С днем рождения!!! – я узнал голоса хранителей города, голос Димы, еще чей-то, басовитый и насмешливый… того могущественного волшебника, который отказался ловить собаку… и чей-то визгливый фальцет… тех двух девочек, игравших в «Зловещие зомби»… Ужас исчез, уж больно происходящее походило на фарс, на безумие. Я недоумевал. Я открыл глаза, щурясь от света, и через несколько секунд мутные силуэты впереди обозначились четче. Они стояли в торжественной одежде – в костюмах, в длинных платьях, кто-то был в военной форме с эполетами полковника, я не знал этого человека. Впереди стоял Дима, Хобот, Шершень, Максима, Фил – хранители города, они держали в лапах огромный торт с горящими свечами. И вдруг я понял! До меня дошло! Господи, какая глупость! У меня же день рождения, разумеется, у меня сегодня день рождения! Это просто сюрприз на день рождения, это розыгрыш! Все вместе сговорились и разыграли меня, нарассказали про домик, заинтриговали… а Сергей Константинович… гениальный актер! Я подбежал к торту, – огонь свеч был так ярок, что слепил глаза, – набрал полную грудь воздуха и стал дуть, зажмурившись. Раздалось дружное: «Ура!» Открыв глаза, я обнаружил, что огня больше нет… и свечей нет! А я так хотел узнать, сколько же мне лет. – Куда делись свечи? – спросил я. Вперед выдвинулся пожилой, пузатый господин с бульдожьим лицом, с блестящими от геля волосами, во фраке с бабочкой. Он откашлялся и сказал: – Это особенные свечи, они растворяются, когда на них дуешь. – А сколько их было? Господин безразлично пожал плечами и сказал: – Лучше давайте есть… полковник, разрежете? Тот самый мужчина в военной форме, лет сорока пяти, подтянутый, со строгим гладко выбритым лицом и горбатым носом, подошел к торту, держа в руке огромный нож, и стал резать. – Познакомьтесь, это полковник РВСН Зловещий, – сказал господин во фраке. – Он мой муж, мой муж, – закричала девушка с рыжими волосами, еще недавно валявшая дурака за автоматом «Зловещие зомби», и помахала мне рукой. – Очень приятно, товарищ парадигматик, – отчеканил Зловещий, продолжая орудовать ножом. – Прошу обращаться ко мне по фамилии. Хранители города молча держали торт, кажется, им было тяжело держать, и они мечтали поскорее освободиться от ноши. Я сказал господину во фраке: – Давайте поставим торт, вот на тот стол, там свободно, ребятам тяжело держать. – Конечно, конечно, – засуетился господин во фраке, – Зловещий, остановитесь, ребята, несите его туда. Пока возились с тортом, я спросил господина во фраке: – А вы, собственно, кто? Я вижу здесь многих моих друзей, вижу просто незнакомцев, с которыми я перекинулся однажды парой метафоричных фраз. Вижу тех, кому я давал подсказки, например, этих двух очаровательных девушек, они пришли с мужьями, но кто вы и что здесь делаете? – Вы что, парадигматик, правда не узнали меня? – господин во фраке приложил руку к груди и высоко поднял брови! – Ведь я же Собака, я организатор праздников, на этой вечеринке я тамада, а все предыдущие дни я разыгрывал вас, чтобы заинтриговать. Как вам фокус с увеличением в размерах? Я не верил своим ушам. Если это собака, значит ее нужно ловить, промелькнуло у меня в голове, но я одернул себя! Ведь это все был розыгрыш! Я осторожно спросил: – Так значит, все мои клиенты вовсе не превратились в… тени? Собака только насмешливо фыркнула, поймала за рукав и подтащила ко мне Георгия, у того был красный нос, держал он в одной руке бокал шампанского, а в другой открытку. Он был сильно пьян, посмотрел на меня мутными глазами, расплылся в улыбке и… бросился мне на шею. Я услышал его крик: «Парадигматик, ты! Как рад тебя видеть! А мы тебя заждались, так заждались, что я уже нажрался, ты извини!», и одновременно раздался звон разбитого бокала где-то на полу за спиной. После долгих и крепких объятий, он встал напротив меня и, шатаясь, торжественно вручил мне открытку, я развернул ее и прочитал: «Прошу, оставайся и дальше способен играть в игры», а ниже был нарисован черной тушью, нарочито небрежными линиями высокий нескладный человек в ошейнике, с болтающимся позади поводком, человек, отчаянно бегущий за маленькой собачкой. Всегда праздничные открытки, нарисованные его собственной рукой, вызывали слезы, вот и сейчас я почувствовал, как защипало в глазах, и крепко обнял Георгия. – Торт готов к употреблению, прошу всех подходить с тарелками и наслаждаться, а избранных умоляю откупоривать! – своим глубоким басом пророкотала Собака, хлопнуло сразу три бутылки шампанского и вместе с ними подвешенные под потолком хлопушки, рассыпав конфетти ровным кругом на полу. И грянул веселый вальс. В дальнем углу стояло фортепьяно, играл сам Дмитрий Дмитриевич, этот замечательный композитор. Он как будто почувствовал мой взгляд, повернул голову и улыбнулся мне…….. ……………………………………………………………………………………………………………………………………….. Странную вечеринку устроила Собака на мой день рождения, к мясным закускам, красному вину и прочим весомым вещам перешли только после того, как съели сладкий торт и выпили шампанское. От шампанского и вина я развеселился, мне очень хотелось пообщаться с кем-то очень душевно, поговорить о чем-то важном для обоих. Все уже разбрелись по разным концам обширной комнаты, видимо, единственной в домике, стояли плотными кружками и что-то обсуждали, где-то стали откупоривать коньяк, где-то взялись уже за водку. Я стоял в растерянности и думал, к какой же компании мне присоединиться, думал, и понимал, что ни к одной из них по-настоящему не принадлежу, везде буду, по большому счету, лишний. Вдруг меня пронзило, как будто вьюга распахнула окно и залетела в комнату, пронзило чувство безмерного одиночества: я ни на кого не похож, у меня просто нет аналогов, как на меня нужно реагировать? Я очень хотел уйти от этих мыслей, они могли заставить меня сейчас, посреди праздника, молча уйти, никому ничего не объясняя. И неожиданно нашелся способ уйти от них. Около столика с салатами стоял сутулый официант, ему на вид было лет шестьдесят, и в одиночку нализывался вином: наливал из бутылки в бокал, выпивал, не отрываясь, наливал снова. Прихватив свой бокал с остатками вина, я подошел к нему и заговорил, как мне казалось, на тему, для нас обоих важную, способную нас объединить, сплотить: – Знаете, я вас очень часто вижу в совершенно разных кофейнях и ресторанах, это наверняка не случайно. Всюду вы сутулитесь и всегда появляетесь в моменты, когда реальность передо мной начинает плыть и клубиться дымом. И я никак не могу понять, в чем дело. Скажите, что вы обозначаете? Тут на меня накатил еще больше страх одиночества и непонимания: официанта, судя по мимике, до глубины души оскорбили мои слова: – Я, с вашего позволения, – начал он холодно, – ничего не обозначаю, не символизирую и не олицетворяю… Понятно? – добавил он с раздражением, взгляд у него был такой, как будто он собирался врезать мне по зубам. – Подождите, но ведь вы необычны, – я попытался заслужить его дружбу лестью, – вы не просто какой-то человек на фоне, вы красной нитью проходите через мою жизнь последних недель. Кроме того, каждый день утром вы бываете молодой, а потом в течение дня стареете, так что ночью уже с трудом держите поднос и, кажется, вот-вот развалитесь. Я замолчал, чувствуя, что наговорил лишнего, и вместо комплимента получилось оскорбление. – Я т-те дам, развалитесь! Сам щас у меня развалишься! Какое тебе до меня дело? Да, я такой, утром я молодой, а вечером старый, так что же мне теперь лопнуть, что ли? – Я ничего не хотел сказать… – начал было я. Но сутулый официант меня перебил криком и бросил в лицо какой-то мелкий предмет: – Ничего не хотел! А как издевался надо мной, не помнишь?! Это тебе в чай, для аромата! – передразнил он злобно. – Да подавись ты своей тополиной почкой, идиот, – он бросился на меня с кулаками, но Собака пришла на помощь, загородила меня своим массивным, крепким телом и ударила сутулого официанта по скуле, он отлетел, опрокинув столик с несколькими бутылками водки и блюдом селедки под шубой. Я стоял и мучительно думал о своих прошлых ошибках, резких действиях, в которых я не отдавал себе отчета и которые могли обидеть других, я обвинял себя в том, что из-за ужасного характера у меня нет настоящих друзей. – А ну, спокойно, – зарычала Собака, – именинника не обижать, он под моей защитой! Кто посмеет его тронуть, будет иметь дело со мной, всем ясно!? – со всех сторон послышались одобрительные возгласы. Мне стало стыдно. Я преследовал Собаку, подозревал ее, хотел ее посадить на место, не дал ей денег, когда она в них нуждалась, а Собака готова за меня постоять в трудную минуту. Я почувствовал, что нужно перед ней извиниться, и попытался заговорить с ней, но она не услышала меня: я, придавленный стыдом, говорил шепотом, а она в суете не могла расслышать. Ходила от компании к компании, везде шутила, рассказывала анекдоты, беспрестанно поднимала за меня тосты: за мое долголетие, за мое будущее безграничное могущество, которого я достоин и которое рано или поздно придет ко мне, – этим она заставляла меня еще больше смущаться, ведь я чувствовал, что недостоин, – за мою работу, за подсказки, за творческие успехи моих клиентов, за моих детей и внуков, – и при этих тостах я краснел и чувствовал себя подлецом, ведь я знал, что у меня никаких детей и внуков нет. От отчаяния я уже не пытался заговорить с ней, а просто дергал ее за рукав фрака время от времени, но она понимала меня неправильно и, не оборачиваясь, протягивала мне рюмку водки. И я каждый раз пил, ведь тосты были за меня и праздник посвящен мне! К тому же я не мог подвести Собаку, она же за меня горой! Неудивительно, что вскоре я сильно захмелел, и все происходящее начало странно колыхаться, казалось нереальным, как будто мы все погрузились под воду, в мутную реку. Помню, суровую компанию из трех мужчин, пивших водку: доктор Зомберг, австрийский нейрохирург, полковник Зловещий, – мужья двух милых девушек, – и писатель Эдуард Мертвец, помню, что первые двое своей мрачностью и неповоротливостью походили на надгробные камни, особенно Зомберг с его болезненной, какой-то зеленоватой даже бледностью на щеках. Эдуард Мертвец на их фоне смотрелся очень живо: шутил, кричал, хлопал по плечу, плескал водку по рюмкам. Помню, сказал что-то Мертвецу, и ему это, кажется не понравилось, Зомберг и Зловещий перекинулись парой фраз на немецком и отвернулись от меня, и я в недоумении смотрел на их затылки… Потом ко мне подбежали рыжая девушка и девушка, умевшая стильно одеваться, а ныне госпожа Зловещая и госпожа Зомберг, они потащили меня за локти к другому столику, налили полный бокал вина, принудили выпить и стали наперебой говорить о том, как удачно они вышли замуж, как долго они ждали этого, как было тяжело в юности, когда любой козел готов тебя трахнуть, и никому нет дела до семейной жизни, как хотелось стабильности и родить детей. – Тут хочешь – не хочешь, стервой станешь, а что делать? – говорила одна, и глаза ене блестели, нет, даже светились. – А сколько сил нужно, сколько лишений, чтобы великолепно выглядеть! Но зато мы получили себе таких замечательных мужей, – трещала вторая, и глаза ее тоже светились зеленым пламенем. Они все говорили, говорили, повторяли свои незамысловатые соображения и хватали меня за ладони, за локти, клали свои руки мне на плечи, стали обнимать меня и шептали на ухо, как великолепно я их понимаю, как они благодарны мне. И все требовали: ну скажите, наши мужья гораздо лучше этого Мертвеца, и пусть он хоть трижды известный писатель. Вдруг я почувствовал плотный, приторный, неприятный запах, не знал, откуда он, мне стало очень не по себе, и я, лопоча бессвязные оправдания, стал выбираться из их объятий. Освободившись, я поплелся мимо столиков, пока не увидел Диму. Я затесался в шумную компанию хранителей города… или это сначала были хранители города? Не могу прорваться сквозь пьяную пелену, вспомнить все по порядку… Помню, маленькие хранители города пили коньяк большими стаканами, добавляя чуть-чуть колы, и заедали бутербродами с икрой, маринованными шампиньонами, укропом. Они мне обрадовались, налили большой стакан и заставили выпить, потом двое из них, кажется, поддерживали меня за локти, а другие лезли ко мне целоваться, – и опять навалился на меня тяжелый, сладковатый запах, – пожимать мне руку, и, размахивая своими короткими мохнатыми лапками, кричали, что я изменил их жизнь, что я очень нужен им, что я такой один единственный, и до меня они совсем не могли справиться со своей работой. – А как же мой предшественник, – пробормотал я, – почему его, кстати, здесь нет? И хранители города замолчали на мгновение, мне показалось даже, что замолчали вообще все, так тихо стало вдруг, но в следующий миг воздух опять наполнился пьяным гомоном и суетой. Дима обнял меня за талию – выше хранители города не дотягивались – и закричал: – Старик, что ты несешь?! Не было у тебя предшественник! Я же пошутил тогда! – Но мне и Сергей Константинович говорил, – смазывая слова, сказал я. Мне послышался колокольный звон где-то вдалеке, а хранители города, окружавшие меня, расплылись на мгновение в бесформенные полупрозрачные серые пятна, как будто мои глаза потеряли фокусировку, но в следующий миг все было нормально, и я услышал голос Димы: – Ты много выпил, друг! И фантазируешь, я выдумал ту историю, слышишь! Я хотел было ответить, что Сергей Константинович существует, и я с ним встречался, и у меня почти назрел вопрос о том, как я здесь… – Пей! Пей до дна! За здоровье и долголетие! – уже кричали хранители города, протягивая мне большой стакан коньяка. Выпив со всеми вместе, я закусил бутербродом с икрой и понял вдруг, что действительно, не существовало никакого Сергея Константиновича, а попал я сюда очень просто, я… попал сюда, это же очевидно! И у меня отлегло от сердца: как же все просто, как хорошо! Потом было еще что-то, а может быть ничего не было, я уже еле держался на ногах, и все происходящее слилось в непонятную серую массу, но вдруг… Я увидел, что на полу посередине круга, образованного конфетти от хлопушек, теми остатками, которые еще на растащили ногами по комнате, – посередине круга кто-то сидел на полу, рядом с ним лежал деревянный посох, в руках он держал выточенное из дерева сердце и что-то бормотал: это был тот мужичок, которого я назвал лешим! Вроде бы надо было обрадоваться этому гостю на моем дне рождения, его здесь не хватало, еще надо было удивиться, почему я так долго не замечал его среди веселящихся, но вместо всего этого я почувствовал себя странно. Как будто сейчас надо было сделать что-то очень простое и важное… подойти к нему тихо и сесть рядом. Но я почему-то закричал: «Смотрите! Смотрите! Надо его тоже угостить!» Собравшиеся замолчали и стали оглядываться, но как будто ничего не замечали, кто-то их хранителей города подергал меня за штанину, спрашивая: «Ты о чем?», Эдуард Мертвец из другого конца комнаты зычно крикнул: «Господа! Можете убивать меня, но я ничего не понимаю!» Собака вдруг появилась рядом со мной, положила мне лапу на плечо и долго смотрела туда, куда я показывал пальцем.. Я снова почувствовал себя странно: захотелось столкнуть лапу с плеча и броситься к лешему, сесть рядом с ним, схватиться за деревянную фигурку в его руках… Я почувствовал, как Собака вздрогнула всем телом. Она убрала с моего плеча свою лапу, вышла на свободное место, прокашлялась, полезла в карман, извлекла оттуда темный футляр, открыла его, начала пьяными непослушными руками доставать очки, но уронила их на пол. – Поднимите мои очки! – не своим, каким-то грудным, злобным, абсолютно трезвым голосом заорала она и тут же добавила вполне вежливо и с трудом ворочая языком: – Господа, я очень прошу поднять! Тех, кто потрезвее, в особенности! А то я нагнусь и упаду… К Собаке твердой походкой, гордо подняв голову, приблизился полковник Зловещий, поднял очки и протянул ей. Собака водрузила очки на нос, посмотрела на круг из конфетти и проговорила: – А-ахх, вот кто тут у нас!.. Напился до беспамятства, теперь бормочет! Эй, любезнейший! Любезнейший, – настойчиво повторила она, вперившись взглядом в лешего. – Я к тебе обращаюсь, давай посмотри на меня… слышишь, с тобой разговаривают! Леший перестал бормотать, какое-то время сидел неподвижно, потом резко повернул голову к собаке. Глаза его были широко раскрыты. – Мы рады тебя видеть, – дружелюбно сказала Собака, глядя ему в глаза. – Присоединяйся к нам, что сидишь там один! Она подошла к нему, наступила на посох, лежащий на полу, взяла лешего за подмышки, поставила на ноги и крепко обняла. Остальные с радостными криками и какими-то несуразными поздравлениями тоже ринулись к лешему. Скоро в середине комнаты образовалась толпа, за грудой тел я не мог уже разглядеть лешего. Я снова почувствовал себя очень странно: как будто я сплю, а может быть, как будто здесь происходит нечто совсем другое, не то, что мне кажется, и я один об этом не подозреваю. Я взглянул на дверь, и мне пришло в голову, что нужно сейчас же тихонько проскользнуть в дверь, пока про меня забыли, и бежать со всех ног. Но что-то остановило меня, я услышал мысль у себя в голове: «Надо же поздороваться с лешим, да и чего я буду не как все, надо со всеми вместе!» После минутного колебания я присоединился к остальным и хотел тоже обнять лешего, но прорваться в центр никак не получалось, меня как-то все время отталкивали локтями, и я оказывался с краю. Потом вдруг все стали расходиться к столикам с выпивкой и закуской, и я поплелся за Собакой, оглядываясь в поисках лешего, но его нигде не было. Собака взяла меня за локоть, сказав строго: – Куда оглядываешься? Оступишься – нос разобьешь, ты много выпил, – мне показалось, что Собака была уже трезвой. Я перестал оглядываться и шел за Собакой, мне показалось, что я иду за ней целую вечность… передо мной появились лица, все почему-то бледные, в руке у меня оказался наполненный до краев граненый стакан, Собака начала было: – Пьем за… Но остановилась, прислушиваясь, остальные тоже молчали, я почувствовал, что-то не так, они чем-то обеспокоены, что-то происходит… Я услышал петушиный крик за окном, потом еще раз. Собака поставила стакан на стол и сказала глухо: – Что-то хватит мне пить, плохо уже. Пойду-ка я спать. – Да и нам пора, – поддержал полковник Зловещий, взял за талию еле стоящую на ногах жену и повел ее куда-то. Мимо меня прошли плотной гурьбой хранители города, Дима сказал мне: – Мы пойдем спать, голова болит, на втором этаже ляжем. – Дим, здесь нет второго этажа, только чердак, – попытался остановить его я. – Ты дурак? – вдруг ответил Дима со злостью, отвернулся и вместе со всеми растворился за какой-то из дверей. Скоро комната опустела, я подумал было, что здесь не может быть других комнат, кроме этой, но тут же удивился, каких это еще комнат и где их нет. Было чувство, как будто я должен о чем-то догадаться, но совершенно не могу догадаться ни о чем. Что-то вроде приступа кретинизма. Навалилась адская усталость, я грохнулся на единственный диван, уткнувшись в него носом и сразу же провалился в тяжелый похмельный сон…………………………………………………. Проснувшись, я какое-то время не шевелился, пытаясь обмануть себя, будто бы я все еще сплю. Наконец я рывком сел на диване, в глазах на секунду потемнело – отток крови. В следующую секунду я понял, как же сильно у меня болит грудь, слева, я пощупал, там во внутреннем кармане плаща лежал молоток. Так я всю ночь веселился, не снимая плаща?! В следующую секунду я понял, что у меня раскалывается голова. Я огляделся, ища взглядом на столах воду, но вдруг понял, что никаких столов, никаких остатков выпивки и никакой недоеденной закуски нет… Я подумал, что все убрали и надо найти Собаку, у нее, наверняка, есть таблетки от головной боли… Я заметил, что фортепьяно нет, и дверь всего одна, хотя вчера мои друзья расходились через три разных двери, как минимум… Какие, к черту, друзья! Какой день рождения? У меня день рождения в ноябре, а не в июне! Спасительная мысль успокоила меня: это все приснилось мне, это все было дурацким сном. И Зловещий с Зомбергом, и Собака в роли тамады, и выпивка, и хлопушка, и торт со свечами, и… и Сергей Константинович, укол в запястье… домик! Я вскочил и побежал к двери, ударил ее ногой, дверь поддалась. Но за дверью была точно такая же пустая комната с двумя занавешенными тюлем окошками и диваном в углу. Теперь, кроме головной боли, у меня появилось внимание к деталям. Секунду я с наслаждением смотрел на лучи света, падавшие из окна, прорезавшие пыльный воздух, льющие янтарь на деревянные стены и пол. Это было мучительное наслаждение, оно перемешивалось с тяжелым страхом перед тем местом, где я нахожусь. Я вытащил молоток, взвесил его на руке – очень хорошее оружие. Поплотнее закрыв за собой дверь, я подбежал к двери напротив, открыл ее: там была точно такая же комната, я оглянулся – на месте закрытой мной двери была ровная стена. Теперь я не стал закрывать дверь и пошел по комнате, пятясь, чтобы не терять открытую дверь из виду. Уперевшись спиной в стену, я не смог нащупать новую дверь. Развернулся посмотреть – дверь была, оглянулся назад – той двери, в которую я вошел, уже не было. Вот теперь, несмотря на светлое время суток, тяжелый страх обратился в пронзительный ужас, я бросился к окну. За окном был стриженный газон, облепиховые деревья и край второго дома, я с размаху ударил по стеклу и взвизгнул: молоток отлетел от стекла как от брони, вырвался у меня из рук и сбил со спинки дивана тряпичную куклу, теперь она лежала на полу, и ее руки шевелились: видимо она была с пружинами внутри. Ее подергивания вызвали у меня чрезвычайно неприятное чувство, на куклу было почти физически больно смотреть, я нагнулся и, преодолевая странную брезгливость, остановил подергивания. У куклы был пришит к лицу неестественно большой и красный рот, а на месте глаз торчали разорванные нитки. Схватив молоток, я открыл дверь – снова комната. Но кое-что изменилось – кукла здесь сидела на подоконнике, а не на диване. Я заставил себя подойти поближе и рассмотреть ее. У куклы была оторвана рука, из дырки торчали куски ваты. В следующих залах кукла сидела то в одном углу, то в другом, и каждый раз была изувечена. Потом кукол стало две, потом три, наконец их было четыре, они все сидели под дверью в боковой стене – да, в этом зале была еще одна дверь. Дверь, ведущая прямо, не открывалась. Оставалось идти в боковую. Я носком ботинка раскидал кукол, мне показалось, что они источали тепло, даже, скорее, жар, но я не стал проверять. Открыв дверь, я ступил на лестницу, уходяющую куда-то вниз. Я прошел несколько шагов, держа молоток наготове. Когда сзади раздался удар, я не удивился: я ожидал, что дверь позади меня захлопнется… Лестница привела в тускло освещенный коридор с кафельным полом, промозглым воздухом и звуком капающей воды. Стены коридора терялись в темноте, где-то впереди справа было светлое мигающее пятно. Это оказалась душевая, освещенная единственной сорокаваттной мигающей лампочкой. Все это время у меня раскалывалась голова, мучила жажда. Я включил кран, но вода отвратительно пахла, ее невозможно было пить. Шлепая по лужам воды на потрескавшейся кафельной плитке, я прошел мимо нескольких душевых установок, из которых капала вода с таким же тошнотворным запахом. Подошел к зеркалу, слева от зеркала стояла металлическая ванная с ржавой жижей на дне. На полочке под зеркалом сидели неподвижно две тряпичные куклы и таращились в пустоту мертвыми глазами-пуговками. Я посмотрел на отражение в зеркале: бледный, с черными кругами под глазами, с проседью в висках, – ее не было еще две недели назад. Взгляд сосредоточенный, губы плотно сжаты. В этот момент я казался себе героем, воплощением спокойствия и смелости. Оказался в домике и неторопливо разглядывает себя в зеркале. Я отвернулся и хотел направиться к выходу, но почувствовал что-то странное. Повернулся к зеркало опять – ничего, развернулся – снова странное ощущение, как будто я что-то увидел краем глаза, что-то важное… Несколько раз я разворачивался и понял наконец, что ощущение приходит в тот момент, когда во время поворота я оказываюсь боком к зеркалу, а если просто стоять боком или спиной или лицом, этого ощущения нет. Тогда я попробовал поворачивать только голову и скашивать в бок глаза, и… самым краем глаза я уловил движение – куклы, сидевшие на полочке, когда я поворачивался к ним спиной, оживали. Одна нервно трясла головой из стороны в сторону, другая дергала ногой. Это взорвало меня, я закричал, содрал зеркало и полку со стены, опрокинул в ванную, куклы оказались под грудой стекольных осколков, я выбежал обратно в промозглый коридор, весь трясясь. Оказалось, я порезал палец о стекло, и теперь большими тяжелыми каплями с подушечки пальца падала кровь. Коридор был очень длинный, я шел, казалось, очень долго, пока не услышал впереди душераздирающие мужские вопли, голос был очень похож на мой. Бросившись на крик, я вскоре обнаружил еще одну душевую, тоже тускло освещенную слабой лампочкой, воплей уже не было, слышались тихие стоны, я вбежал внутрь, держа молоток наготове… Над ванной склонился человек в сером, он стоял спиной ко мне и бил ножом куда-то внутрь ванны, и при каждом ударе из ванны выплескивалось немного воды, красного цвета. В зеркале отражалась пустая душевая. Стараясь не дышать, я стал подкрадываться к убийце, и когда уже занес молоток, чтобы ударить его по затылку, он обернулся – у него было тряпичное лицо с нашитыми красными губами и огромными пуговицами вместо глаз. Молоток врезался в тряпичное лицо, и кукла с воплем упала… На меня напало какое-то помрачение, я бил куклу молотком по голове, пока у нее из лица не полезла вата, потом я положил мягкое тело в ванну с красной водой и для верности несколько раз ударил ножом… Я бы продолжил бить дальше, но появилось ощущение, что сейчас кто-то всадит нож мне в спину. Я обернулся, нож выпал у меня из рук, молоток тоже, быстро нагнувшись и подняв его, я распрямился и пролепетал: – Я берегу ваш подарок, вы видите… – Ты пришел поговорить со мной? Или… – торговец оружием замолчал, не договорив, и внимательно смотрел мне в глаза, он стоял, скрестив руки на груди, в своем сером плаще и со своим выражением безнадежности на лице. – С моим предшественником, меня сюда… поместили каким-то образом… Сергей Константинович вколол препарат, и я потерял сознание… – Я так и думал, не без его воли попадают сюда… – А что вы здесь делаете? Он тоже вас отправил сюда, – спросил я по инерции, хотя уже начал догадываться. – Я твой предшественник, ты не понял еще? – тоскливо сказал он. Повисло молчание… около его ботинка что-то закопошилось, я посмотрел, это ползла в мою сторону тряпичная кукла размером с котенка. – Что здесь делают куклы? – спросил я. – У тебя из пальца капает кровь, чем-то она им нравится, моя вот не нравится, меня они не трогают. Кукла подползла ко мне и стала лизать маленькую лужицу на кафеле у самых моих ног, меня всего передернуло от омерзения, и я пнул ее, она зацепилась руками за шнурки и попыталась кусать ботинок, я махнул сильнее, она пролетела над плечом торговца оружием и завизжала, ударившись об стену, от визга все похолодело у меня внутри. – Ты шел по коридору, капая кровью, они почуяли, стали просыпаться, выползать, взяли твой след, слизывали каждую каплю, дрались за каждую каплю, выпускали за каждую каплю вату друг другу из брюха. Они потеряли след, но обязательно тебя найдут, сейчас они ползут сюда, скоро будут здесь. С сотней или двумя ты справишься, но несколько тысяч сильнее тебя. Сначала они выпьют всю твою кровь, но ты не умрешь, здесь так просто не умирают. После этого они либо медленно сожрут тебя, что маловероятно, либо они будут жрать тебя вечно, вечно, – в его голосе послышались беспокойные нотки, а потом и вовсе истеричные, – вечно, изо дня в день жрать тебя, изо дня в день, понимаешь, каково?! – Что ты от меня хочешь? – крикнул я, глядя, как еще две куклы проползли в душевую. – Я? Ничего. Мой хозяин хочет, – он достал из внутреннего кармана телефон с одной кнопкой и протянул мне. – Поговори с ним, он имеет некоторую власть над домиком, возможно, он тебя выручит, за определенную плату, разумеется. – Стой, стой, – заторопился я, глядя, как куклы стали лизать пол у меня под ногами. – Объясни мне, что происходит, что ты знаешь о домике, что с тобой произошло… тогда. Торговец оружием содрогнулся и сказал глухо: – Домик – это мучение, это воздаяние за ошибки, по крайней мере, для таких, как мы. Он не принадлежит моему хозяину, не подчиняется ему. Хозяин просто научился немного его использовать. Скорее всего, это вещь могущественных волшебников, некий полигон… я не знаю, я знаю, что меня здесь мучают. Меня грызло мое собственное колено, пожирая мою руку, хозяин предложил мне условие – я буду днем покидать домик и работать на хозяина, а ночью возвращаться в домик. Я стал торговать оружием, ты видел экземпляры… если я продаю в день стволов больше, чем в предыдущий, ночью меня не мучает мое колено, а если не продаю, то оно прорастает зубами, завладевает ногой и начинает пожирать меня, грызть мои руки, лицо, и нет спасения от него… к утру, изуродованный, с отгрызенными конечностями, истекающий кровью, теряю сознание, а потом просыпаюсь целый и невредимый, выхожу, сажусь в свой фургон и еду торговать оружием с надеждой продать на один ствол больше, чем вчера. Со временем продать больше становится все труднее, сейчас почти невозможно. Уже сотни ночей подряд меня мучает проклятая пасть. Я стал посвящать целые рабочие дни исследованию домика – он, кажется, бесконечен. Я ищу новые модели оружия, которые бы стали пользоваться большим спросом. Недавно я нашел гранатомет «Наркоман»… Очень трудно заставить себя ходить по домику, когда есть возможность провести день за его пределами, я испытываю ужас перед домиком, каждый шаг по нему – мучение, даже сейчас я не верю, что это ты стоишь здесь, парадигматик. Возможно, ты просто созданная домиком галлюцинация, и я не знаю, чего ожидать от тебя. Я вынужден надеяться, что это ты, – и он протянул мне телефонную трубку. – Почему я так нужен тебе? Что обещал тебе Павел Панфнутьевич за то, что ты завербуешь меня. – Он, – торговец оружием запнулся, потер брови, – я не надеюсь, парадигматик, не надеюсь. Работай вместе со мной, нам вдвоем будет легче, чем порознь. – А что иначе? – Иначе они будут вечно пожирать тебя и пить из тебя кровь, – он пнул ногой плотную кучу шевелящихся кукол и вдруг сказал: – Я подневольный человек, ты понимаешь, я могу разговаривать с тобой только на определенные темы, однажды я дал тебе эту вещь, это стоило мне очень многого, но я не зря дал тебе ее, она помогла тебе добраться до меня, чтобы ты позвонил моему хозяину, – он говорил это, глядя себе под ноги, а теперь поднял глаза на меня и сказал: – чтобы ты принял простое решение, простое решение самое правильное. Я понял его. Несчастный, как же он мучался все это время, наверняка, он пытался не возвращаться в домик, перепробовал все, что в его силах, и вот, нашел-таки лазейку. Я размахнулся и ударил его молотком в лицо. Молоток врезался в невидимое стекло и исчез, осколки стекла полетели вниз, унося с собой мрачную душевую, части сделавшегося плоским торговца оружия, части сделавшихся плоскими кукол, еле слышный шепот: «Спасибо тебе за простое решение» коснулся моих ушей. Брызги стекла исчезли, и я увидел перед собой белые облака в голубом небе, заросший облепиховый сад, разрушенную кирпичную дорожку, покосившийся «скворечник». Оглянулся – позади было два дачных домика, один из них, тот, что поменьше, весь потемнел от возраста, окна и дверь его были заколочены досками, дорожка и крыльцо заросли бурьяном. Из-за забора кто-то крикнул мне: – Как тебя занесло сюда, парень? А ну вылезай! – Вы кто? – крикнул я в ответ. – Я работник опытной базы, выходи оттуда, вот калитка, видишь? Я поторопился выйти, увидел перед собой аспиранта в толстых очках, а может быть и студента, и долго, с жаром жал его хилую руку. В своей жизни я никого не был так счастлив видеть, как сейчас этого аспиранта. У забора стоял фургон «Газель», с выбитыми стеклами, снятыми колесами, с вишневой краской, облезшей кое-где, и разводами ржавчины. – А что эта машина здесь делает? – спросил я. – Не знаю, стоит, сколько себя помню, ржавеет. – Можно я залезу в нее, посмотрю. – Ну… – аспирант засомневался, он, видимо, был очень примерным учеником и порядочным работником. – Я ничего не возьму, я просто осмотрю его. – А что вы делали там, на этом дачном участке? – спросил аспирант. – Видите ли, – придумал я, – я следователь, вам показать мое удостоверение? – и я сделал движение рукой к своему карману. – Я расследую серию страшных преступлений, одно из которых было совершено здесь… Теперь вы понимаете? – Д-да, – промямлил студент, а может быть аспирант, после паузы, – конечно, осмотрите машину, я думаю, ничего, думаю, можно. Я все равно здесь один сейчас… Я ударил заднюю дверь «Газели» ногой, замок поддался, двери распахнулись, подняв в воздух облачко сухой ржавчины. Внутри стояли трухлявые деревянные ящики, но в них не было никакого оружия, только полусгнившие тряпичные куклы… Я вылез из фургона и в великолепном настроении пошел прочь. Выйдя с территории опытной базы на дорогу, я встретился лицом к лицу с кавалькадой лэнд-роверов. Двери первых двух открылись, и мне навстречу вышли восемь черноволосых мужчин в светлых костюмах с синими в полоску галстуками. Каждый держал в руке пистолет. Из третьего лэнд-ровера вышел сам Павел Панфнутьевич, блистая своим белоснежным галстуком. Увидев меня, он страшно побледнел, потом судорожно открыл рот, попытался что-то сказать, но только через несколько секунд смог произнести: – Взять его! Живым! Все восемь черноволосых мужчин одновременно направили на меня пистолеты, стоявший ближе всего ко мне сказал: – Руки в сто… – но осекся. На моих глазах пистолеты превращались в полусгнившие тряпичные куклы. – Я сказал, взять его! – завизжал Павел Панфнутьевич, но его охрана, кажется, окаменела. Я подошел к бизнесмену вплотную, он не пытался убегать, только взял мои руки в свои ладони и сказал дружелюбно: – Ведь мы с вами образованные, умные люди, мы найдем общий язык… Я выдернул руки и, что было силы, ударил его в переносицу. – Я предупреждал тебя – не жрать мясного, я же говорил, это плохо кончится, – закричал я, не узнавая себя; разве это мой стиль? во мне что-то изменилось? Бизнесмен упал на гравий, кровь забрызгала блистающий белизной галстук. Сначала он смотрел на галстук молча, не шевелясь, а черноволосые мужчины с куклами в руках скукоживались, сами превращаясь в тряпичные куклы, лэнд-роверы тоже начали сжиматься… вскоре на гравийной дорожке лежали несколько кукол, а Павел Панфнутьевич отчаянно рыдал и катался по земле, пытался ладонями стереть пятна с галстука и только больше размазывал грязь, а кровь из носа продолжала пачкать его одежду. В великолепном настроении я отправился прогуляться по парку. Шел, беззаботно размахивая руками, насвистывая, наблюдая за птицами и белками, сошел, по своей привычке, с проторенных дорожек и пошел по мягкой подстилке из листьев между деревьев. Скоро все мое великолепное настроение растворилось. Я увидел перед собой изуродованный труп доброго лешего, он лежал на боку с вывороченными руками и ногами, спина его, кажется, в нескольких местах была переломана, все лицо было черным от кровоподтеков. Рядом валялся сломанный деревянный посох. В ладонях у трупа были половинки разбитого деревянного сердца. Значит, он почувствовал вчера неладное, пришел в Тимирязевский парк, хотя обычно бывает в Измайловском, и попытался вытащить меня с того шабаша нечисти, на который угораздило меня попасть. Бросил вызов домику. Он все-таки был человек, только человек, и проиграл поэтому… но ведь я, когда увидел его, мог… Я сел на пенек рядом с трупом и долго сидел, молча и неподвижно. Эпилог. Об ответе на главный вопрос. Прошло время, год или несколько лет, я не знаю, ведь время – очень сложный вопрос. Однажды в апреле я гулял по городу и зашел на школьный двор. Школа затерялась посреди жилого квартала, машин здесь почти не было слышно, дети резвились под кронами старых тополей, запах тополиных почек приятно щекотал нос и предвещал скорый буйный расцвет природы. Рядом с «коробкой» маленькие дети, наверное, первоклассники, сидели на асфальте и мрачно смотрели на проколотый футбольный мяч. Увидев это, я зашел в школу, поднялся на второй этаж, зашел в кабинет наугад, взял около доски мел и вернулся к ним. Стал рисовать на асфальте квадратики: – Классики! Классики! – закричали девочки радостно. – Нет, намного интереснее, – ответил я. Я рисовал долго, дети терпеливо ждали. Нарисовал квадрат восемь на восемь клеток, прямо как шахматная доска, в каждой клетке нарисовал картинку. В одном углу «доски» детское лицо, в противоположном старческое, а в оставшихся шестидесяти двух клетках разные картинки, приходящие в голову большинству людей чаще всего. И каждый из школьников, наблюдавших за мной, увидел детское и старческое лица и другие картинки по-своему. Для кого-то это были женские лица, для кого-то мужские, кто-то считал, что ребенок улыбается, кто-то, что он плачет или скучает. Старик тоже был разным для всех: сумасшедшим, веселым, занудливым, строгим, добрым… А дело все было в том, что я нарисовал не квадрат восемь на восемь, а параллелепипед восемь на восемь на бесконечность. И, казалось бы, всего-то шестьдесят четыре клетки – однообразная, пресная, предсказуемая жизнь. Но сколько слоев имеет каждая клетка, сколько разных оттенков может приобрести событие. – Как в это играть, – спросил меня рыжеволосый мальчик в перепачканных джинсах. – Просто прыгай по клеткам в любую сторону и фантазируй, что с тобой происходит. Вон, видишь, клетка с машиной. Ты прыгаешь на нее и представляешь себе – ты уже взрослый, заработал денег на работе, покупаешь себе машину и едешь на ней… …автомобиль ему подарил дядя, которого он очень сильно не любил, и он погнал машину за город, чтобы утопить ее в озере… он взял машину у друга и повез свою подружку, с которой они планировали скоро пожениться, на дачу; они погибли мгновенно; в результате встречного столкновения машина превратилась в груду искореженного металла… в Баку каждая вторая машина имеет шашечки такси – это признак огромной безработицы в городе; как и тысячи остальных, необразованных, не имеющих статуса, пена, несомая волнами жизни, он сел в свою старую «Волгу» и поехал к вокзалу в надежде что-нибудь заработать… первый раз он сел за руль в одиннадцать лет, в двадцать три работал автоинструктором, в двадцать восемь был уже профессиональным гонщиком… – Интересно, дядя, – сказал рыжеволосый мальчик и смело пошел прыгать по клеткам своей будущей жизни. …Детям понравилась моя игра, они прыгали по квадрату снова и снова, а я поражался, до чего же безграничны комбинации в этой игре. Я продолжал наблюдать за разворачивающимися судьбами, и слезы щекотно потекли по щекам. Худенькая бледная девочка, игравшая с остальными, как будто почувствовала это, прервалась и подбежала ко мне. – Почему вы плачете? – спросила она. – Что-то плохое случилось? – Не знаю… наверное, нет. Просто что-то из детства вспомнилось и… мне грустно стало, что вы играете, а я не могу поиграть с вами. – Почему не можете. Вставайте и играйте. Мы же не запрещаем. – Дело в том, девочка, что я нарисовал эту игру, – сказал я, показывая ей мелок. – И поэтому я не могу в нее играть. Девочка взяла мелок из моих рук и, водя им по воздуху, сказала: – Ну и что, дядя? А я нарисовала эту игру и все равно играю вместе с вами, – и продолжала водить мелком по воздуху, глядя куда-то вдаль. Я оглянулся и не поверил своим глазам: панельный семнадцатиэтажный дом исчезал, этаж за этажом, потом исчез соседний дом и еще два вдалеке. Я посмотрел на девочку, она водила мелком по воздуху… На месте домов раскинулся вдруг парк, потом небо над парком стало исчезать, посередине голубизны образовался зияющий чернотой провал. Абсолютное ничто. Пугающее. – Убери это, – закричал я и схватил девочку за руку. – Хорошо, дядя, только не переживайте так, – спокойно ответила девочка и еще раз взмахнула мелком. Там, где только что был черный провал, теперь красовалось огромное, белое с синим, кучевое облако. Долго я и маленькая девочка молча смотрели друг другу в глаза. Я не верил своему счастью – неужели наконец произошло; неужели сбылась моя мечта, и я охвачу в один миг всю сложнейшую мысль этого существа. После долгого лихорадочного обдумывания, что мне следует спросить, я заговорил, присев на корточки и взяв в руки мелок: – Если ты рисуешь это, скажи, почему продавцы жареного на улицах покупают испорченное мясо ради экономии, почему в шумных ночных подвалах так тесно и душно, и музыка такая громкая, что уже нет музыки, а те, кто просто ищет свою вторую половинку, вынуждены дергаться в потной духоте и поглощать разбавленное водой пиво? Почему – стоит лишь стать крысой – и получишь себе жирные бока, и никого не будешь бояться? Почему в метро нищему в новеньких кроссовках, который заходит в вагон, расталкивая пассажиров, и крутит уродливой культей, требуя денег, – почему ему дают и дают столько, что, закончив жатву, он пересчитывает небрежно бумажки, а мелочь выбрасывает на асфальт; а старушке, лишившейся в одночасье дочери и зятя и стремящейся прокормить семилетнюю внучку, старушке, скромно вставшей в углу перехода и не смеющей глаз поднять на проходящих людей – только прыщавый сутулый подросток плюнет в кружку, подбодряемый своими приятелями-шакалами? Почему сломанная гербера легко находит мужское внимание, которое раскорячивает ее на заднем сиденье комфортного автомобиля, а белая ромашка на обочине покрывается пылью из-под колес и мучается мыслями о собственной никчемности? Почему разведчик, не раз пробиравшийся по ту сторону и видевший… видевший… почему он так прозрачен и неуловим стал по возвращении, что никто не услышит его рассказов, да еще наступит на ногу, проходя мимо и прожжет сигаретой чистейшую рубашку с протертым до дырок воротником? Почему по городу колесит вишневый фургон, и торговец оружием не успевает вытаскивать из футляров свой подлый товар – так много желающих стрельнуть себе в подбородок и превратиться в ходячих трупов с судорожной гримасой улыбки на лице, в тряпичных кукол? Почему живая душа так часто превращается в механический придаток танца, а танец уже почти никогда не служит удовольствию души? Почему свет и стерильная прозрачность окон обжигают, а тягучая слюна из пасти безъязыкой твари дарит спокойствие… тому пустому месту, что заменило собой слабовольного человека? Зачем рисовать эту гадость? Или кто-то мешает тебе, толкает под локоть? Или приходит ночью, пока ты спишь, стирает одни линии и добавляет другие, создавая страшилищ? Может быть, это легион бизнесменов в белых галстуках тебе досаждает? Или неожиданный собачий лай заставляет вздрогнуть, и мел крошится об асфальт, оставляя некрасивые пятна? Скажи, в чем дело? Может быть, я смогу справиться, и твои рисунки станут чище? Говоря, я не отрывал взгляда от лица девочки. Она смотрела на меня доверчиво, с интересом, удивленно моргала время от времени. Я говорил, присев на корточки и делал наброски мелом на асфальте. Они были необходимы, как жесты при общении в шумной компании. Так легче было донести свою мысль. Я был уверен: мои наброски точно помогут девочке понять, как можно избавиться от искажений на картинках. Под конец монолога меня уже лихорадило. Я чувствовал, что щеки мои горят. Я ожидал чего угодно, только не того, что произошло: когда я замолчал, девочка перевела взгляд на мои рисунки и попятилась, вскрикнув испуганно. Я посмотрел на асфальт и не поверил своим глазам. На виселице болтался полный человек в костюме со сплошной белой полоской посередине груди. Полоска эта была нарисована так усердно, что состояла из кусочков отколовшегося мела. Но этим не кончался рисунок: позади висельника раскинулся целый лес колов с насаженными на них собаками и людьми, вперемежку. Был здесь и пень с топором, рядом с которым лежала гора человеческих голов… Как же так?! Ведь я рисовал, стремясь помочь девочке. Объяснял ей, как избавиться от безобразия. Я же знал точный ответ! И вот, мой ответ оказался еще большим безобразием! Долго я в тупом отчаянии смотрел на получившийся рисунок, из оцепенения меня вывел спокойный голос девочки: – Не беспокойтесь так! Дядя бизнесмен вас мучает, вы думаете много о нем. Вы думаете, он такой же, как я. Не думайте! Он просто белая фигурка на асфальте. Он мешает только вам, а мне не мешает – у меня еще есть место, где рисовать. Столько улиц! Можно все тротуары изрисовать. А если кончится место, сотру бизнесмена первым. – Если не он, то значит, собака! Я так и думал! – в бешенстве закричал я; попадись в этот момент под руку любая дворняжка, я разорвал бы ее на части. – Не бойтесь вы собачек. Они погавкают и перестанут. Да и не слышно их здесь, у меня: они же плоские совсем. Не злитесь так. Никто не мешает мне. Просто у меня пока не всегда хорошо получается рисовать. Иногда бяка всякая выходит, но я учусь, рисую лучше и лучше! – похвалилась она. – Вот и у вас бяка получилась. Так всегда вначале. Уйди, бяка, – показала она кулачком, глядя на мой страшный рисунок. Виселица на моих глазах превратилась в коренастый кривой дуб, эшафот и корзина с отрубленными головами – в кузницу на берегу спокойной реки, фигуры собак и людей исчезли с колов, и колы эти выстроились в низенький заборчик вокруг заросшего цветами палисадника. Я ощутил стыд за свою глупость и самонадеянность, стыд мешал смотреть в глаза девочке и говорить. Я спросил почти шепотом: – Но если у меня получаются такие картинки, стоит лишь взять в руки мел, то зачем я тебе нужен? Может, лучше стереть меня? – Зачем стирать? Больно, когда стирают. Когда тебя еще не нарисовали, не больно, а когда стирают – больно. А вы хороший. Вы хорошую игру придумали, – девочка показала рукой на детишек, прыгающих по моим квадратикам. – Ребятам нравится. Вы не всегда страшилищ рисуете. – Ты говоришь о другом, девочка. Ты говоришь, почему не стираешь меня. А я хочу знать, зачем я тебе нужен! – Да что вы как зануда! – девочка возмущенно топнула ногой. – Низачем! Вы есть и хорошо. Она замолчала, о чем-то задумалась, потом испуганно спросила меня: – А я… я, значит, вам – зачем?! – Что ты хочешь сказать? Я не понимаю? Что ты спрашиваешь? – заторопился я уточнить. – Я вам только зачем-то, а не просто так? А просто так я вам не нравлюсь и не нужна? Я не вслушался толком в ее слова и сразу выпалил: – Есть зачем! У меня давно есть мечта – охватить умом сразу всё, поместить в одно мгновение то, как устроено, как мыслит… то что вокруг. Девочка насупила брови, оттопырила нижнюю губу. – Мамочки, дурь какая, – она повернулась ко мне боком и скрестила руки на груди. – Чего там охватывать и понимать? Да просто берешь и рисуешь, как захочется. А если что-то плохо нарисуешь, дождиком потом смоет все равно. И хорошее тоже дождиком смоет, но после дождика нарисуешь больше хорошего, чем плохого, а в следующий раз еще больше хорошего. Правда, все равно дождик смывает, но зато скоро тротуар обсохнет, и снова можно рисовать. – Вот! Это примерно то! Это и есть, что я ищу! – в восторге закричал я. – Я сейчас почувствовал, ухватил! Но… у меня теперь появился еще вопрос. Я должен понять схему, алгоритм рисования. Что заставляет сначала провести именно эту прямую белую черту, а потом на ней нарисовать желтый кружок? Почему не квадрат? Почему сначала не рисовать розовое облачко?.. Я хочу сказать: ты говоришь, просто берешь и рисуешь. А каков тогда исходный код? – Ой, умный вы! Всегда умный такой! Выдумает себе что-то. А глупый все равно: говорю же – берете и рисуете. Ну чего же тут непонятного? – Просто так? Беру и что угодно рисую?! И ведь сколько угодно городов можно так нарисовать, и каждую улицу каждого города изрисовать… городами. – Да, – просто ответила девочка и отвлеклась на стрекозу, которая только что была плоским белым пятном на асфальте, а теперь уже кружилась вокруг нас, и крылья искрились радугой. Я получил ответ на возникший вопрос – об исходном коде. И вот вроде бы должен быть финал, занавес, должно стать, что уже нечего спрашивать. А появился новый вопрос в голове, и теперь уже он обжигает изнутри: – Зачем рисовать? Девочка забыла про стрекозу и посмотрела на меня удивленно. – Ну… – протянула она. – Как зачем… Не получается. Не рисовать не получается. Даже подумаешь себе: «Вот не буду рисовать, специально не буду; пойду просто побегаю, на качелях покачаюсь, поиграю с кошечками». А потом глядишь вдруг – ты сидишь и рисуешь. Думала, качаешься на качелях – качели нарисованы, кошки нарисованы, все нарисовано, и руки мелом перепачканы. И тогда ты плачешь? Расстраиваешься? – спросил я и почувствовал себя невероятно проницательным. – Нет! – удивила меня девочка. – Чего плакать? Они же как живые получаются. С ними играть можно. Просто пока рисуешь каждую пушинку в хвосте у кошечки, забываешь как-то, что кошечка нарисованная. И вот, играешь с ними со всеми, с нарисованными. А потом, если вспомнишь, как на самом деле, то ничего страшного. Мелков-то много, не кончаются. Значит, еще можно будет нарисовать и снова забыть, что они нарисованные. Снова и снова, и не помнишь, сколько раз уже рисовала… – она задумалась и долго молчала, глядя перед собой; встрепенулась и заговорила с восторгом: – а вот однажды я нарисовала девочку в синем платьице и с мелками в руках; она стояла на коленках и рисовала девочку с мелками! Теперь мы оба удивленно смотрели друг на друга. «Тебе же все объяснили. Больше нечего говорить», – подумал я. Но следом в голове вспыхнул еще вопрос: – Кто же нарисовал меня? Какая из этих девочек? – Вы сам себя нарисовали, – сразу ответила она, без тени сомнения в голосе. – Нет! – запротестовал я; все-таки здравая логика была еще при мне. – Как я мог нарисовать себя, если меня не было, когда я себя еще не нарисовал? – объяснил я ей простую, казалось бы, вещь. – Ну это же просто. Просто, вы не помните, что было с вами, когда вас еще не было. Вы просто взяли и нарисовались сам собой. Теперь вот ходите, к моим рисункам всякие смешные закорючки приделываете. – Зачем? – задал я снова свой вопрос, но в этот раз обращался к самому себе, а тень маленькой девочки на молодой траве колебалась, невесомая! Казалось, ветер сдувает ее потихоньку. Когда набежали облака и стали загораживать солнце, тень девочки начала распадаться на отдельные темные пятна… Прибегали все новые облака, стало прохладнее, и вот, зыбкая полупрозрачная тень окончательно растворилась. А зеленая травка осталась расти, дети со смехом и звонкими возгласами продолжали прыгать по квадратикам, нарисованным на асфальте, и, допрыгав до конца, бежали по траве обратно. И прыгали снова… Мне очень хотелось бы закончить свою историю прямо сейчас, этими словами, ведь получается красиво, сказочно! Однако я не стану обманывать. К девочке торопливо подбежала, стуча каблуками, взрослая женщина, красивая и строгая. Она молча отобрала у нее мелки, дала подзатыльник и сказала: – Опять ты взялась за старое! Ну что ты несешь тут, что ты с незнакомыми разговариваешь? Девочка заплакала, а женщина обратилась ко мне: – Вы извините ее, пожалуйста, у нее дурная наследственность, тяжелое детсво было. Потеряла отца и мечтает его найти. Временами убегает, и потом я нахожу ее рядом с незнакомыми людьми, она стоит и бредит. Просто, она больная, вы уж простите. Тут девочка перестала плакать, ее голова безвольно упала на грудь, а руки повисли плетьми. Женщина сразу подхватила, порылась в сумке свободной рукой, достала оттуда ключ, воткнула девочке в спину и принялась заводить. Когда она вынула ключ и поставила девочку на землю, та снова была бодрой и радостной. Женщина вежливо попрощалась со мной, взяла девочку за руку и повела по дорожке вдоль школы. По пути она говорила ей: – Мне опять жаловались на родительском собрании. Ты изрисовала своими мелками весь школьный двор! Ладно, все рисуют на дворе, только не так много! Но как ты могла додуматься изрисовать стены актового зала? Значит так, завтра же пойдешь с тряпкой и ведром и будешь мыть весь актовый зал. – Но мама! – испуганно воскликнула девочка. – И поделом; сейчас придешь и сядешь домашнее задание делать, и никакого телевизора! Они уходили, скоро я перестал слышать их голоса… А ведь я думал, что сбылась моя мечта! Что наконец встретился лицом к лицу с существом, мыслями которого являемся мы, живые люди и не совсем люди. И вот, оказалось… просто больная девочка. Больная. Мама и дочка только-только завернули за угол школы, и вдруг мне в лицо ударила кровь, я даже подпрыгнул и прикусил губу! За долю мгновения до того, как они скрылись из виду, я заметил, что у матери между красивыми стройными ногами в чулках, из-под юбки выглядывает облезлый собачий хвост, самый кончик хвоста! У матери… или все-таки у дочки? Не было смысла гнаться за ними; я понимал, что никого бы уже не обнаружил за углом. А вот проверить, нет ли облезлого хвоста у меня самого, имело смысл. Это я и сделал… Илья Сергеевич Кузьминов, Тула – Москва, 01.2007 – 08.2007

Content

Неизв. i_724f9bdd7ce0f8ea