Детектив США. Выпуск 6

Хью Пентекост

Перевертыши

ЧАСТЬ I

Глава 1

Майкла Дигби Салливана друзья и болельщики звали не иначе как Диггер. Ему было двенадцать, когда его отец, летчик-испытатель тридцатых годов, погиб в бою над джунглями Бирмы. Пять лет спустя его мать, очаровательная Лаура Льюис, игравшая в тридцатых и начале сороковых годов в фильмах со «звездами» Голливуда, летела с группой артистов на концерты в частях действующей армии. Самолет потерпел катастрофу над Тихим океаном. В интервью корреспонденту одной из голливудских газет семнадцатилетний сын Лауры произнес пророческую фразу: «Я собираюсь умереть на суше».

От матери юноше осталось немалое наследство, так что в деньгах он не нуждался. От отца он получил смуглую кожу и греческий профиль. Многие прочили ему карьеру артиста, но эти прогнозы не оправдались. Он никогда не появлялся на киноэкране, кроме как в выпусках хроники, и не выходил на сцену.

Специального образования он не получил, но унаследовал любовь отца к мощным двигателям. Диггер придерживался обета, данного сразу же после трагической смерти матери. Он оставался на земле. Гоночные машины стали его хобби, и к двадцати пяти годам Майкл уже выигрывал многие соревнования во Франции, Италии, Мексике, Америке. Свои автомобили он конструировал и строил сам. Неоднократно попадал в аварии, но отделывался лишь царапинами. В тридцать лет Диггер считался одним из лучших гонщиков наравне со Стирлингом Моссом и другими великими. Его хорошо знали во многих курортных городках других стран, где автомобильные гонки котировались куда выше, чем в Америке. В поле зрения репортеров часто попадали пассии Диггера: известные красавицы, киноактрисы, манекенщицы. Но жениться он, похоже, не собирался.

Вдруг в 1960 году парижская полиция арестовала Диггера Салливана по обвинению в убийстве полковника Жоржа Вальмона.

Главным свидетелем обвинения была Жульет Вальмон, дочь убитого. Раз десять в парижских газетах появлялись фотографии ее и Салливана, пошли разговоры, что Диггер попался-таки на крючок. И тут она обвинила его в убийстве отца. На предварительном слушании выяснилось: у Салливана железное алиби. Однако Жульет Вальмон настаивала, что перед смертью ее отец назвал Диггера, и она сама видела, как тот убегал с места преступления. Салливана освободили, но пересуды о том, сколько пришлось выложить ему за это алиби, не прекращались.

В 1963 году, когда Салливану было тридцать пять лет, горничная «Бомонта», самого роскошного отеля Нью-Йорка, застала его в чужом номере, куда он проник, по всей видимости, с целью грабежа. Горничная вызвала сотрудника службы безопасности «Бомонта» (термин «местный детектив» в отеле не прижился), и Салливана, мрачного и молчаливого, препроводили в кабинет управляющего отелем на четвертом этаже.

Выше я пересказал вам все, что знал о Диггере Салливане к тому моменту, когда его ввели в кабинет Шамбрэна. Он поселился в «Бомонте» четыре дня назад, а моя работа как пресс-секретаря отеля состояла, помимо прочего, и в том, чтобы уведомлять местных газетчиков о прибытии знаменитостей. Естественно, я не коснулся его прошлых грехов, да и весьма смутно помнил ход судебного процесса, состоявшегося тремя годами раньше. Репортеры также не сочли нужным заглянуть в старые подшивки своих же газет, поэтому в колонках светской хроники проскользнуло лишь упоминание о его прибытии в Нью-Йорк да перечень его достижений как гонщика.

Два человека, смотревшие друг на друга через стол, сработанный флорентийскими мастерами не одно столетие назад, являли собой полную противоположность. Слово «красота» обычно неприменимо к мужчинам, но Диггера Салливана нельзя было охарактеризовать иначе как красавец. Шесть футов три дюйма ростом, широкие плечи, узкие бедра, великолепный профиль. Темные очки скрывали чувства, которые он, должно быть, испытывал, схваченный за руку на месте преступления.

Его молчание, его неподвижность приковывали внимание, и я едва слышал, что говорил Шамбрэн, управляющий отелем и мой босс, — невысокого роста, коренастый, смуглолицый, с черными глазами, которые могли пронзать насквозь и светиться добродушным юмором. По происхождению он француз, что явствует из имени, но еще маленьким мальчиком пересек океан и считает себя американцем. По роду деятельности (организация работы отелей) он часто бывает в Европе, свободно говорит на нескольких языках, так что во многих странах его принимают за своего. А уж в «Бомонте» он — король. Об отеле знает все, вплоть до мельчайших нюансов.

Сотни сотрудников отеля любят и боятся его. Он поощряет инициативу, и все его подчиненные знают, что в конфликтных ситуациях он всегда готов взять на себя ответственность за спорное решение. Его уважают настоящие короли, крупные промышленники, видные политические деятели, кинозвезды и светские львицы, коридорные и уборщицы, проститутки, приходящие по вызову, старшие официанты и даже самые вспыльчивые из людей — шеф-повара. Он умеет отнестись почтительно к важным шишкам, знаменитостям, богачам, не выказывая подобострастия, и поговорить дружелюбно с теми, кто стоит на более низких ступенях социальной лестницы, обходясь без покровительственного тона. Кроме того, его черные, с набрякшими веками глаза намекают на то, что он знает о собеседнике гораздо больше, чем ему следовало бы знать.

Шамбрэн, как обычно, курил египетскую сигарету, сквозь синеватый дым разглядывая Салливана.

— Позвольте поблагодарить вас за то, что вы смогли прийти ко мне, мистер Салливан.

— У меня не было выбора, — хрипло ответил Салливан.

Шамбрэн указал на меня.

— Вы знакомы с мистером Хаскеллом, нашим пресс-секретарем?

— Вы собираетесь подбросить газетам лакомый кусочек?

— Наоборот, мистер Салливан. Едва ли мы упрочим репутацию «Бомонта», если широкой публике станет известно, что один из наших гостей оказался вором.

Щека Салливана дернулась.

А Шамбрэн как ни в чем не бывало продолжал:

— Работа мистера Хаскелла состоит в том, чтобы препятствовать распространению подобной информации. Я попросил его прийти, потому что хочу, чтобы наш разговор проходил при свидетеле.

Салливан не ответил, даже не посмотрел в мою сторону. И мне почему-то стало неловко, словно вором был я, а не он.

Шамбрэн взглянул на лежащую перед ним полоску бумаги.

— «Майкл Дигби Салливан, — прочитал он вслух. — Конструктор спортивных автомобилей, автогонщик. Расчетный счет на сумму с пятизначной цифрой в Уолтэм-Траст.

Неограниченный кредит. Владелец виллы на юге Франции, дома и небольшого автомобильного завода около Грит-Солт-Флэтс в штате Юта. Собственность не заложена, приносит ежегодный доход».

— Ваше гестапо потрудилось на славу, — пробурчал Салливан.

Шамбрэн взял со стола квадратный бланк из плотной бумаги.

— Мы постоянно собираем информацию о наших гостях, мистер Салливан. Вы останавливались у нас дважды. В эти учетные карточки, помимо постоянного адреса, финансового положения, имен ближайших родственников, если они есть, мы вносим и специальные сведения. Отмечаем, не было ли конфликтов с администрацией или служащими отеля, а также личностные особенности каждого гостя. Буква «А» на нашей карточке указывает, что вы — алкоголик. «Ж» на карточке мужчины говорит о том, что он весьма неравнодушен к женщинам, особенно к дорогим проституткам, которые изредка заглядывают в бар «Трапеция». «М» на женской карточке указывает, что дама ищет богатого мужа. «Ч» означает, что данный гость не может позволить себе цены «Бомонта» и надо следить за тем, чтобы его счет не оказался чрезмерно большим. В случае семейных пар «МЛ» мы ставим, когда муж выдает за жену любовницу, а «ЖЛ» — когда жена наставляет мужу рога. Ваша карточка, мистер Салливан, девственно чиста. Вы идеальный гость, от которого администрация не ждет никаких подвохов.

— Шамбрэн затушил окурок и тут же зажег новую сигарету. — Разумеется, медицинские сведения мы не собираем, — добавил он.

— Как хорошо сознавать, что и у нас могут быть секреты, — сухо заметил Салливан.

— Мне приходилось сталкиваться с очень богатыми людьми, страдающими психическими заболеваниями. Кстати, среди женщин, относящихся к этой категории, не так уж редко встречается клептомания.

— И мне вы поставили такой же диагноз? — бесстрастно спросил Салливан.

— Нет. — Шамбрэн откинулся на спинку стула. — Сегодня днем вы попросили у горничной, обслуживающей ваш этаж, ключ-отмычку, обосновав просьбу тем, что забыли свой ключ в номере и, лишь захлопнув дверь, обнаружили это. Пятнадцать минут спустя горничная заметила таблицу «Не беспокоить» на дверях номера, который занимали месье и мадам Жирар. Так уж получилось, но она видела, что Жирары покинули номер полчаса назад. Она решила, что они просто забыли снять табличку, сняла ее сама и открыла дверь, чтобы занести в номер.

Естественно, она не могла не заметить, как вы роетесь в чемоданах Жираров и в бюро.

— Похоже, преступник полностью изобличен, — подытожил Салливан.

— От Жираров я узнал, что из их номера ничего не пропало.

Мистер Салливан, вам не хватило времени найти то, что вы искали?

Салливан словно и не слышал вопроса.

— Вы сказали Жирарам, кто побывал в их номере?

— Нет, — покачал головой Шамбрэн.

Я заметил, как мгновенно спало напряжение, сковывающее Салливана. Он полез в карман ладно скроенного пиджака за сигаретами.

— Что вы искали, мистер Салливан? — Голос Шамбрэна посуровел.

Салливан поднес к сигарете золотую зажигалку.

— Вы, конечно, знаете, что в Египте есть городок под названием Эль-Аламейн? — спросил он, вроде бы меняя тему разговора. — Там Восьмая армия Монтгомери, прорвав фронт Роммеля, переломила ход Североафриканской кампании. Но до начала сражения фронт замер на долгие месяцы. Союзники и немцы установили в пустыне чуть ли не два миллиона мин.

После окончания войны прошло уже восемнадцать лет, но по каким-то причинам карта минных полей не обнародована ни одной из сторон. И восемнадцать лет, с постоянством, свойственным восходу и заходу солнца, местные жители подрываются на этих затаившихся чудовищах. Вы спросите: почему не предпринимается никаких мер? Они предпринимаются.

ООН и различные благотворительные организации поставляют протезы рук и ног тем несчастным, кто остается в живых, но без одной или двух конечностей. А чиновники тем временем обсуждают технические детали, связанные с публикацией карт минных полей. Вот вам веселенькая история, которая пока не стала достоянием общественности.

Салливан замолчал, и в кабинете повисла тяжелая тишина.

— От ваших слов стынет кровь, мистер Салливан, но я не понимаю, какое отношение имеют они к случившемуся в нашем отеле, — заметил наконец Шамбрэн.

— Вы же спросили, что я искал.

— И пока не получил ответа.

Вновь дернулась бледная щека Салливана.

— Я искал полевые мины. Старые полевые мины.

Черные глаза Шамбрэна не отрывались от лица Салливана.

— Как я понимаю, в переносном смысле.

— Разумеется, мина, которую я ищу, не взорвет ваш отель.

Во всяком случае, его стены уцелеют. Теперь, как водится, вы вызовете полицию?

Ответ Шамбрэна меня удивил:

— Я хотел бы подумать над этим. Мадам Жирар, насколько мне известно, в девичестве звали Жульет Вальмон.

Жульет Вальмон, которая три года назад публично обвинила Салливана в убийстве!

Впервые Салливан отвел глаза, повернувшись к окнам, выходящим на Центральный парк.

— Совершенно верно.

Шамбрэн встал, показывая, что разговор подошел к концу.

— Мистер Салливан, вы, безусловно, знаете, что завтра сюда приезжает господин Поль Бернардель, специальный представитель президента Франции в Международной торговой комиссии. Я подозреваю, что именно этим вызвано ваше появление в отеле. Мне известно, что в недалеком прошлом вы встречались и с месье Бернарделем, и с мадам Жирар, тогда Жульет Вальмон. Сейчас не важно, кому я симпатизирую.

Каждый гость в этом отеле вправе рассчитывать на одинаковые услуги и одинаковую безопасность. Номер отеля — неприкосновенная территория для всех посторонних. Попрошу запомнить это, мистер Салливан. Как вы будете решать свои проблемы, меня не касается. Но Жирары, пока они являются гостями «Бомонта», находятся под моей защитой. И если для их защиты мне потребуется вызвать полицию, я ее вызову.

— Премного вам благодарен. — Салливан вышел из кабинета, беззвучно прикрыв за собой дверь.

Шамбрэн вновь сел и начал складывать лежащие перед ним бумаги.

Я стоял и молчал, Шамбрэн словно и не замечал меня.

— Я еще нужен вам, мистер Шамбрэн? — не выдержал я.

Он поднял голову, и глаза его весело блеснули.

— Вы молодец, Марк.

— Простите, сэр? — Я не понял, что он хотел этим сказать.

— Только один человек из тысячи мог устоять перед искушением обрушить на меня лавину вопросов. И только один человек из тысячи способен выполнять работу, на которую вы наняты. Я очень надеюсь на вас, Марк.

— Благодарю вас, сэр.

Он открыто рассмеялся.

— И снова никаких вопросов?

— Вы скажете мне все, что я должен знать. Могу я послать пресс-релиз, подготовленный к завтрашнему прибытию Поля Бернарделя?

— Ну, разумеется, — кивнул Шамбрэн.

Я направился к двери.

— Марк!

— Да, сэр?

— В картотеке под буквой «Ж» вы найдете досье на месье и мадам Жирар. Вырезки из французских и американских газет начиная с весны шестидесятого года. Прочитайте их на досуге. Там вы найдете ответы на некоторые вопросы, которые вы, несомненно, хотите задать. После того как вы ознакомитесь с историей Жульет Вальмон, Поля Бернарделя и Майкла Дигби Салливана, возвращайтесь назад, и мы обсудим наши дальнейшие действия.

— Могу я сразу задать один вопрос, сэр?

Шамбрэн вскинул брови.

— Насколько фигуральным был разговор о полевых минах здесь, в отеле?

— Мне понятна ваша озабоченность, — кивнул Шамбрэн. — Скажем так, одновременное присутствие в отеле месье и мадам Жирар, Салливана и Поля Бернарделя чревато крупными неприятностями. Нам есть что защищать, помимо кирпичных стен, которым, как уверял Салливан, ничего не грозит.

«Бомонт» не просто здание, Марк. Это образ жизни.

Глава 2

Утверждение, что «Бомонт» — образ жизни», вдалбливалось в меня ежедневно, с тех пор как я поступил сюда на работу.

Чаще всего я слышал об этом от Алисон Барнуэлл, очаровательной женщины, тогдашнего пресс-секретаря отеля.

Но месяц назад Алисой вышла замуж и распрощалась с нами. Я полагал, что Шамбрэн возьмет на ее место опытного специалиста, хорошо знакомого с подобного рода деятельностью, но он предложил эту должность мне.

— Возможно, у вас нет опыта, Марк, но за год вы уже многому научились и поняли, что свойственно нашему отелю, а что — нет. Новому человеку потребуется не меньше времени, чтобы освоиться. Если вы не против, я хотел бы работать с вами.

Естественно, я тут же согласился, но день, когда Диггер Салливан отправился на поиски мин в номер Жираров, ясно показал, что я еще не стал «зубром» в своем деле.

«Ж» — Жирары.

Досье я унес в свой кабинет, расположенный на одном этаже с кабинетом Шамбрэна. Шарль Жирар пользовался неограниченным кредитом. Жил он на улице Клебер в Париже.

За прошедшие пять лет останавливался в отеле дважды, каждый раз один. В настоящее время впервые приехал с мадам Жирар.

Никаких особых знаков я не обнаружил, не считая ссылки на прилагаемые вырезки из газет. Вырезки лежали в конверте из плотной бумаги.

Мои знания французского ограничивались школьным курсом, поэтому я смог прочитать только те статьи, что публиковались в лондонских и нью-йоркских газетах. Первые из них относились к маю 1960 года, когда в Париже убили полковника Жоржа Вальмона.

Полковник Вальмон, черноволосый, симпатичный мужчина, если судить по двум имеющимся в досье газетным снимкам, активно поддерживал генерала де Голля. Он являлся советником президента Франции по алжирской проблеме.

Генерал стремился к независимости Алжира, но встретил яростное сопротивление со стороны живших в Алжире французов, и особенно офицеров расквартированных там частей французской армии. Террористическая организация, созданная этими офицерами, в 1960 году подняла в Алжире кровавые мятежи, а затем протянула щупальца и во Францию, поставив целью уничтожение верных сторонников политики де Голля. В повседневную жизнь страны прочно вошли уличные стычки, взрывы бомб, политические убийства.

Судя по всему, полковник Вальмон занимал одну из первых строк в списке на уничтожение. Попытка покушения на его жизнь, предпринятая секретной армейской организацией (ОАС), закончилась неудачно. Вальмон временно ушел в подполье. Но десятью днями позже его изрешетили пулями в дешевенькой квартирке на Левом Берегу. Враги нашли и убили его. Для того времени — обычное дело, но далее оно приняло неожиданный оборот.

Вальмон, вдовец, жил вместе с дочерью, Жульет. Она тоже переехала в квартирку на Левом Берегу. В ходе расследования убийства полковника показания мадемуазель Вальмон произвели эффект взорвавшейся бомбы. В те дни белокурая красавица Жульет (волосы достались ей от матери-американки) часто появлялась на публике с Диггером Салливаном, известным автогонщиком. Правда, лондонские газеты чаще называли его американским авантюристом. Казалось, что Салливан и Жульет вот-вот объявят день помолвки.

Когда Вальмон ушел в подполье после первого покушения, только Салливан, как показала Жульет, знал, где находится полковник (не считая, разумеется, ее самой). Жульет Вальмон настаивала, что никто более не имел ни малейшего понятия о его местонахождении.

Утром того дня, когда убили Вальмона, Жульет пошла в магазин, чтобы купить еду. Менее квартала отделяло ее от обшарпанного дома, в котором они поселились, когда она услышала автоматную очередь. Жульет сразу поняла, что она означает, побросала пакеты с едой и бросилась к дому.

Увидела, как из подъезда выбежал-мужчина, прыгнул в спортивный автомобиль с мощным двигателем и умчался. Она настаивала, что этот мужчина — Салливан, хотя и видела его только сзади. Не так уж много мужчин, даже издалека, можно принять за Салливана. Не запомнила Жульет и номерного знака, но клялась, что у подъезда стоял точно такой же автомобиль, что и у Диггера.

Жульет взбежала по ступенькам и нашла отца, рассеченного автоматной очередью, на полу. Припала к нему, понимая, что надежды на спасение нет. Умирающий смог произнести только одно слово: «Майкл». Ее отец, настаивала Жульет Вальмон, назвал имя убийцы.

Днем позже парижская полиция арестовала Диггера. Его искали уже более двадцати часов, когда он сам пришел в префектуру. С каменным лицом выслушал предъявленное обвинение и отказался сказать что-либо в свое оправдание.

На суде, к всеобщему удивлению, не задал Жульет ни одного вопроса, не попытался поставить под сомнение ее версию.

Казалось, знаменитый американец обречен.

Но потом пришла очередь свидетелей защиты, и адвокат вызвал Поля Бернарделя, известного французского промышленника. На заводах Бернарделя изготовлялись популярные во Франции недорогие малолитражки. Бернардель увлекался автогонками, и его машины участвовали во многих соревнованиях. Там-то и завязалось знакомство Бернарделя и Салливана, со временем переросшее в дружбу. Показания Бернарделя не оставили камня на камне от обвинительного заключения. Бернардель твердо заявил, что в день убийства Салливан находился в его загородном поместье. В тот миг, когда в квартире Вальмона прогремела автоматная очередь, он испытывал новую гоночную машину Бернарделя. Поместье находилось в двухстах километрах от Парижа. Они весь день возились с машиной и не имели возможности послушать выпуски новостей. Об убийстве полковника Вальмона узнали только на следующее утро. Диггер возвратился в Париж, как только услышал, что полиция разыскивает его, и добровольно сдался властям. Никто не позволил себе усомниться в честности Бернарделя. Обвинению пришлось признать, что Салливан не мог убить полковника Вальмона.

Прокурор попытался добраться до него другим путем.

Только Диггер и Жульет знали, где скрывается полковник, и Диггера попытались обвинить в том, что он выдал Вальмона его врагам. Но прокурор не смог сформулировать даже мотив преступления. Салливан не интересовался политическими процессами во Франции, тем паче не принимал в них ни малейшего участия. Он полюбил, по крайней мере, увлекся Жульет, подружился с полковником. Он был богат, так что не мог польститься на деньги.

Несмотря на все, Жульет твердила, что видела, как Салливан выбежал из подъезда и умчался в машине, на которой она сама часто ездила. А его алиби-фальшивка. Последнее утверждение явно противоречило здравому смыслу. Дело в том, что Поль Бернардель был убежденным голлистом, то есть находился по одну сторону баррикады с полковником Вальмоном.

Кроме того, они дружили еще с юности. Так что Бернардель никогда бы не стал прикрывать убийцу Вальмона.

Диггера Салливана полностью оправдали.

И лишь Жульет Вальмон отказалась поверить в его невиновность. Теперь ей совершенно ясно, заявила она репортерам, что Салливан ухаживал за ней с одной целью — втереться в доверие к полковнику, чтобы при удобном случае подставить его под пули террористов. Она назвала показания Бернарделя ложью и поклялась, что не пожалеет жизни ради того, чтобы доказать свою правоту.

Согласно газетным материалам, прокурор положил немало усилий, чтобы поставить под сомнение показания Бернарделя.

После вынесения оправдательного приговора он дал понять, что не откажется от поисков истины и приложит все силы, чтобы Диггер понес заслуженное наказание.

Прокурора звали Шарль Жирар.

Последняя вырезка перенесла меня в настоящее. Шесть месяцев назад Жульет Вальмон вышла замуж за Шарля Жирара.

И вот четыре главных героя этой загадочной истории объявились в тихом, умиротворенном королевстве Пьера Шамбрэна — в отеле «Бомонт».

«Чревато крупными неприятностями» — так охарактеризовал ситуацию Шамбрэн.

Что ж, подумал я, приятно отвлечься от приевшихся показов мод, деловых банкетов, костюмированных балов.

На столе загудел сигнал аппарата внутренней связи. Мой секретарь Шелда Мэйсон, ранее секретарь Алисон Барнуэлл, решила пообщаться со мной. Она все еще не могла определиться в отношении меня, и это несколько нервировало, потому что Шелда была чертовски красива. Я чувствовал, что ее место — на страницах журналов мод, а не в крохотной клетушке на четвертом этаже. Я бы с большим удовольствием приглашал ее в ресторан или на концерт, а не просил принести ту или иную бумагу, но опасался, что где-то затаился поклонник, которому могла не понравиться моя фривольность.

У поклонников таких девушек, как Шелда Мэйсон, чувство собственника обычно гипертрофированно.

Похоже, Шелду умиляло происходящее в отеле «Бомонт».

— Мистер Мюррей Кардью шлет наилучшие пожелания, — сухо сообщила она, — и ожидает увидеть тебя через двадцать минут в баре «Спартанец». Он обещает угостить хересом, если, конечно, ты принесешь все материалы, касающиеся встречи господина Поля Бернарделя в субботу вечером.

— Скажи мистеру Кардью, что я приду.

— Мистер Кардью не ждет ответа, — вразумила меня Шелда.

— Его хватил бы удар, если б ты ответил «нет». Материалы по встрече Бернарделя я приготовила.

Шелда сидела за столом в изящном зеленом костюме, подчеркивающем достоинства ее фигуры.

— Я тебя ненавижу. — Улыбаясь, она протянула мне тонкую папку.

— В чем я провинился?

— Ты прошел мимо меня в кабинет, словно и не заметив, что я здесь. Я не привыкла, чтоб меня не замечали, мистер Хаскелл. Ты же знаешь, что я сгораю от любопытства.

— По какому поводу?

— Идиот! — Ну где еще секретарь награждает босса таким эпитетом? — Что Великий Отец Белых сделал с Майклом Дигби Салливаном? Заточил в Бастилию?

— Он думает над этим.

— Тогда у меня еще есть время.

— Для чего?

— Мой дорогой Марк, ты, конечно, слишком глуп, чтобы понять, что Диггер Салливан — мечта любой девушки. Я надеюсь, что мне удастся убедить тебя познакомить меня с ним. Иначе придется подстеречь его в баре «Трапеция». Как ты думаешь, я красивее, чем она?

— Она?

— Жульет Жирар. — Шелда обворожительно улыбнулась. — Я могла бы рассказать тебе всю историю, Марк, и тебе не пришлось бы рыться в газетных вырезках. Кто-то из нас должен приглядывать за вновь прибывшими.

Кстати сказать, ее обязанности и состояли в том, чтобы ежедневно просматривать регистрационную книгу и сообщать мне, не требует ли кто из новых гостей нашего особого внимания. Она ничего не сказала мне о Жирарах, хотя те жили в отеле уже несколько дней.

— Я не видел мадам Жирар, но поставил бы на тебя.

— Благодарю вас, сэр.

— Что Жирары делают в Нью-Йорке?

— ООН, — ответила Шелда. — Шарль Жирар-специальный прокурор, представляющий интересы французского правительства. США отказываются выдать Франции бежавших оттуда членов ОАС, обвиняемых в подготовке покушения на генерала де Голля. Перед Жираром поставлена задача найти брешь в международном праве, не допускающем выдачи лица, нарушившего закон по политическим мотивам.

— Почему ты работаешь в отеле, а не в государственном департаменте? — полюбопытствовал я.

— Потому что ты симпатичнее госсекретаря, это во-первых, — с улыбкой ответила она, — а во-вторых, я надеюсь, что в следующую выборную кампанию Пьер Шамбрэн будет баллотироваться в президенты нашей страны. Между прочим, Мюррей Кардью обгрыз уже не один ноготь, дожидаясь тебя.

Я неохотно направился вниз, в бар «Спартанец»; где ждал меня Мюррей Кардью. Отделанный дубовыми панелями бар предназначался только для мужчин. Посещали его главным образом пожилые люди. Он напоминал клуб — с сигарным киоском, где продавались также особые сорта трубочного табака, газетной стойкой и угловыми столиками, где седовласые джентльмены часами играли в триктрак.

Мистер Мюррей Кардью ежедневно приходил туда перед ленчем и уходил под вечер, чтобы переодеться к обеду. Когда я поступил на работу в «Бомонт», Шамбрэн побеседовал со мной о Мюррее Кардью.

— Вы думаете, у нас полные досье на наших гостей? — начал он. — На фоне Мюррея Кардью мы просто дилетанты. Он сможет сказать вам, откуда взялись деньги у каждого из них, нарисовать родословное древо любого, он в курсе всех сплетен, не говоря уже о достоверной информации. Кардью стал бы величайшим шантажистом, если б захотел обратить в деньги известные ему сведения. Но он джентльмен старой школы.

— И он слишком богат, чтобы нуждаться в деньгах, — смело добавил я, предположив, что беднякам в «Бомонте» делать нечего.

Шамбрэн улыбнулся и выудил из картотеки досье Мюррея Кардью. Мистер Кардью, занимавший одноместный номер на семнадцатом этаже, не платил по счетам уже семь или восемь лет. Питался он в отеле, иногда приглашал гостей к обеду.

Их имена также имелись в досье.

— Разумеется, ему нужно немного денег на одежду, чаевые, посещения оперы или музеев. Он получает их от меня, как безвозвратную ссуду.

— Почему? Он ваш давний друг?

— Очень давний, — кивнул Шамбрэн. — Но стал бы я убирать скульптуру Эпштейна из колонного зала, если б мне сказали, что освободившееся место можно использовать с большой выгодой для отеля? Мюррей Кардью неотделим от отеля, его традиций. И день, когда он не появится в баре «Спартанец» (а такой день, конечно, придет — ему уже около восьмидесяти), ознаменует конец эры.

Трудно объяснить, какое впечатление производил на меня Мюррей Кардью. Мне только тридцать. Мюррей Кардью на семнадцать лет старше нашего века. Я однажды слышал его рассказ, как маленьким мальчиком он проводил лето в Саратоге. О Ричарде Кэнфильде, знаменитом владельце казино, о Викторе Герберте и его оркестре, выступавшем в роскошных отелях, об Уитни и Вандербильтах, только начавших создавать промышленные империи, о Берри Уолле, светском льве, который как-то выиграл пари, за один день появившись на людях в сорока костюмах… Мюррей Кардью одевался в стиле той эпохи. В «Спартанце» он появлялся неизменно в черном пиджаке, полосатых брюках, галстуке из серого шелка с широкими, как у шарфа, концами, украшенном заколкой с черной жемчужиной. Добавьте к этому перламутрово-серую жилетку с белыми перламутровыми пуговицами и гетры, серые — зимой, белые, из хлопка, — летом. Если он надевал пальто — подозреваю, его единственное — с красивым меховым воротником, то обязательно с котелком и тростью из черного дерева с серебряным набалдашником. Молодежь видела в нем комика, участника костюмированного бала. Мне он казался воплощением достоинства. Стройная фигура, легкая походка, седые, тщательно уложенные волосы, аккуратно подстриженные усы… Всем своим видом Мюррей Кардью показывал, что появление в обществе — дело серьезное, не терпящее пренебрежения даже в мелочах. Картину дополняла белая гвоздика в петлице пиджака, за которой он заходил в цветочный магазин в вестибюле отеля ровно без четверти час, разумеется, каждый день. Никогда не менялось и меню его ленча: сандвич — ветчина на поджаренном ржаном хлебце — и полбутылки шампанского.

По заведенному порядку Мюррей Кардью съедал сандвич, запивая его шампанским, в полном одиночестве. Прием начинался лишь после того, как мистер Новотны, старший официант «Спартанца», заменял пустую тарелку и бокал на маленькую чашечку черного кофе, а Мюррей Кардью вставлял сигарету в серебряный мундштук. Словно по сигналу, завсегдатаи один за другим подтягивались к его столику.

Каждый минут десять болтал с ним, а затем уступал место следующему. Около трех часов дня мистер Новотны приносил коробку гаванских сигар. Оценив их по лишь ему одному ведомым критериям, Мюррей Кардью выбирал сигару, доставал из кармана жилетки золотые ножницы и обрезал кончик. Мистер Новотны чиркал спичкой. Зажигалок Мюррей Кардью не признавал. Запах газа, которым заправлялись зажигалки, уничтожал тонкий аромат занимающегося табачного листа, высушенного на далекой Кубе.

В пять часов мистер Новотны возникал у стола с бокалом и бутылкой импортного хереса. Мюррей Кардью пристально смотрел на этикетку и одобрительно кивал. Уже более пятидесяти лет он пил херес одной и той же марки, но без его кивка бутылка на стол не ставилась.

В начале седьмого Мюррей Кардью покидал «Спартанец» и удалялся в свой номер. Вновь он появлялся через два часа.

Никто не знал, как он их проводит, но предполагалось, что он спит перед обедом. Обедал он обычно в «Гриле», где обслуживал его сам Кардоза. Один или с гостями, Мюррей Кардью всегда надевал к обеду смокинг и белый галстук. Что там говорить, этот странный старик, сохраняющий традиции другой эпохи, являлся неотъемлемой частью «Бомонта»!

* * *

Мюррей Кардью сидел за своим привычным столиком. Он заметил меня, едва я вошел в «Спартанец», но не подал и виду, дожидаясь, пока я не подойду к столу.

— А, мистер Хаскелл. — Голос у него был тихий, мелодичный. Я взглянул на полупустой бокал хереса.

— Надеюсь, я не задержал вас.

— Отнюдь, юноша, отнюдь. Присаживайтесь. — Он поднял руку, подзывая Новотны. Тот мгновенно подошел и остановился у стола, ожидая дальнейших распоряжений. — Рекомендую вам попробовать этот херес.

— С удовольствием, — ответил я.

Мистер Новотны не шевельнулся-Мюррей Кардью еще не разрешил обслужить меня.

— Современные правила приличия не требуют от вас непременно принять мое предложение, мистер Хаскелл, — продолжил старик. — Я в курсе того, что молодежь вашего поколения отдает предпочтение мартини. Меня, слава богу, обошло это поветрие. Я никогда не жил ради мгновения, мистер Хаскелл. Я наслаждаюсь аперитивом в это время дня, но не забываю о том безмерном удовольствии, которое получу от прекрасного обеда и марочного вина. На своем примере я убедился, что мартини оказывает пагубное воздействие на небо.

— С удовольствием выпью хереса, мистер Кардью, — ответил я, хотя терпеть не мог хереса.

Мюррей Кардью кивнул Новотны, тот отошел от стола и тут же вернулся с бокалом и бутылкой.

— Любимая марка мистера Кардью, — бесстрастно пояснил он.

— Отлично. — Я не стал спорить.

Мюррей Кардью молчал, пока я не пригубил херес. От меня требовался комплимент.

— Если бы все марки хереса обладали таким букетом, я бы тут же отказался от мартини.

Он довольно кивнул.

— Насколько мне известно, этого хереса в подвалах отеля предостаточно. Мистер Шамбрэн предупредил вас, что мне понадобится ваше содействие?

— Я полностью в вашем распоряжении, сэр.

— Посол Франции, месье Делакру, обратился ко мне по весьма деликатному делу, — продолжал Мюррей Кардью. — Несколько дней назад мы провели вместе немало часов на Ривьере. Отличный шахматист этот Делакру. Какие мы разыгрывали сражения! И, должен признать, частенько мне удавалось взять верх. Но все это не имеет отношения к нашему разговору, разве что объясняет, почему посол обратился ко мне.

— Мистер Шамбрэн всегда говорил, что по правилам этикета лучшего эксперта, чем вы, не найти.

— Милый человек этот Шамбрэн. — В голосе Мюррея Кардью слышалась нотка снисходительности. В конце концов Шамбрэн не принадлежал к светскому обществу. Кардью поднял бокал, но лишь коснулся его губами. Я понял, что он будет растягивать остатки хереса, пока я не осушу свой бокал.

— Как вам известно, в субботу вечером должны состояться прием, бал и ужин в честь месье Поля Бернарделя, главы французской торговой комиссии, который приехал на переговоры с американскими бизнесменами.

— Я знаю, сэр.

— Суть вопроса — как рассадить гостей за ужином, — продолжал старик. — Месье Бернардель выставил только одно требование, но выполнить его не так-то просто. В Америке у него есть давний и близкий друг, который, кстати, в данный момент живет в этом отеле.

— Диггер Салливан?

По лицу Мюррея Кардью пробежала тень. Прозвища его оскорбляли.

— Майкл Дигби Салливан, — поправил он меня. — Фигура известная среди автогонщиков и создателей автомобилей.

Месье Бернардель руководит большой автомобильной фирмой, он представитель знатного французского рода. Салливану же, несмотря на все его обаяние, в этом смысле похвастаться нечем. Его отец был ирландским авантюристом, выходцем из простой семьи, хотя и отличился на войне. Мать снималась в кино. Талантливая киноактриса, так по крайней мере мне говорили, но ее отец торговал кухонной утварью то ли в Айдахо, то ли в Айове.

— К сожалению, не знаю, где именно, — ввернул я.

— Это не важно. У Салливана нет связей ни среди политиков, ни в светском обществе. При обычном раскладе он никогда не оказался бы за главным столом. Но таково требование месье Бернарделя. Он хочет, чтоб Салливан сидел по его правую руку. Вот тут и начинаются наши затруднения.

— Какие же, сэр?

Мюррей Кардью посмотрел на меня, как на слабоумного.

— За стол сядут восемь человек, мистер Хаскелл. Месье Бернардель и Салливан — это двое, месье и мадам Делакру, уже четверо, принцесса Барагрэйв, в девичестве Мабель Гровеснор, и ее сестра, мисс Айлин Гровеснор, дамы для месье Бернарделя и Салливана, то есть шестеро. Остаются два места. По дипломатическому протоколу их должны занять месье и мадам Жирар, потому что во французском правительстве месье Жирар занимает должность, соответствующую нашему генеральному прокурору.

— Черт побери! — воскликнул я. Глаза старика блеснули.

— Грубовато, мистер Хаскелл, но я согласен — черт побери!

— Тогда вы должны посадить Жираров куда-то еще.

— Именно здесь на сцену выходите вы, мистер Хаскелл.

— Я?

— Мое участие в этом деле, Хаскелл, обусловлено моей давней дружбой с месье Делакру. Секретарь французского посольства попросил, чтобы я помог рассадить гостей. Среди них преобладают американцы, и я без лишней скромности заверил секретаря, что для меня это не составит труда. Но главный стол — прерогатива секретаря, Жана Лакоста. Он ярый приверженец дипломатического протокола. Он, конечно, осведомлен…

— О том, что Салливана обвиняли в убийстве отца мадам Жирар? Что Бернардель спас Салливана? Что Жирар был прокурором на этом процессе и что он и его жена публично назвали алиби Салливана фальшивкой и заявили, что еще докажут свою правоту?

— Вижу, вы подготовились основательно. — Мюррей Кардью сухо улыбнулся. — Интересное получается сочетание, не так ли?

— Да разве они могут сидеть за одним столом? — воскликнул я. — Месье Бернардель не может этого не понимать. Раз присутствие Жираров неизбежно, он должен был принять меры, чтобы встретиться с Салливаном позже и в другом месте.

— Надо отметить, что месье Бернардель выразил свое желание относительно Салливана до того, как узнал о присутствии на приеме Жираров. Однако, когда ему сказали об этом, он отказался что-либо менять, полагая, что любое другое решение расценили бы однозначно: Салливан лишился его доверия и поддержки.

— А Жирары? Уж они-то наверняка предпочтут не оказаться за одним столом с Салливаном.

— Господин Жирар, как и наш юный друг из посольства, твердый сторонник общепринятых правил поведения в обществе.

Он не хотел бы сидеть за этим столом, но просьба о смене места будет истолкована не иначе, как слабость с его стороны. Абсурдная точка зрения, но приходится ее учитывать.

— Значит, особого веселья не получится?

— Совершенно верно. Не вечер, а мучение для всех, кто будет сидеть за главным столом.

— Ну, если никто не хочет уступить…

— Тогда, — прервал меня Мюррей Кардью, — мы не станем принимать во внимание их требования.

— Но как?

— Поправьте меня, мистер Хаскелл, если я в чем-то ошибусь.

Программа вечера остается без изменений. Для начала на столах расставят карточки с фамилиями гостей.

— Да, сэр.

— После торжественной встречи месье Бернарделя, за несколько минут до того как гости войдут в колонный зал и рассядутся за столы, им раздадут листы, на которых указано, кто где сидит. Они найдут свой стол и, войдя в колонный зал, сразу направятся к нему. Я прав?

— Да, сэр.

— О карточках с фамилиями гостей и этих листах должен заботиться отель, не так ли?

— Да, сэр. Это входит в мои обязанности.

Мюррей Кардью кивнул, улыбнулся.

— Заполняя посадочные листы, мистер Хаскелл, вы определите Жираров за стол номер шесть вместо первого стола.

А на их место, за стол номер один, мы посадим английского автогонщика Джеффри Сэйвилла и его жену.

— Но этот Лакост, секретарь посольства, обнаружит подмену, как только увидит листы.

— Вот это ляжет на вас, Хаскелл. Он не должен увидеть посадочных листов. Вам придется не справиться с вашими обязанностями.

— Простите, сэр?

— Попросту говоря, вы дадите маху. Эти посадочные листы появятся в самый последний момент. Когда Лакост захочет их увидеть, вы сошлетесь на задержку. Ему не останется ничего другого, как проверить столы. Он убедится, что все карточки с фамилиями гостей расставлены в полном соответствии с его указаниями. Но как только он покинет колонный зал, вы, Хаскелл, или кто-то еще, кому вы это поручите, переставите карточки, чтобы они уже не входили в противоречие с посадочными листами, которые появятся словно по мановению волшебной палочки. Карточки Сэйвилла и его жены перекочуют на первый стол, Жираров — на шестой. Когда все рассядутся и месье Лакост поймет, что произошло, он не поднимет скандала.

Это было бы невежливо по отношению к виновнику торжества.

Но, несомненно, потребует вашего немедленного увольнения.

— Хорошенькое дело! — воскликнул я.

Улыбка Мюррея Кардью стала шире.

— Я думаю, вы можете не беспокоиться за свое место, Хаскелл, так как идея исходит от Пьера Шамбрэна, вашего непосредственного начальника.

Ох уж этот мистер Мюррей Кардью! Что же касается господина, который подписывал мой еженедельный чек, то хитростью он мог потягаться с самим Макиавелли.

Глава 3

Официально мой рабочий день закончился. До того как посту пить на работу в отель, я не сидел в конторе ни одной лишней минуты. Под влиянием Шамбрэна мой образ жизни изменился хотя он не настаивал на этом. Я сдал квартиру и переехал в отель. Теперь, после одного или двух коктейлей в конце рабочего дня, я поднимался к себе в номер, переодевался к обеду и проводил вечер, кружа по отелю.

Многочисленные бары, ночной клуб «Синяя комната», банкетные залы, — я напоминал шерифа небольшого городка на Диком Западе, проверяющего, все ли спокойно на вверенной ему территории.

Это и был мой город, со своими мэром, полицией, общественными службами, частными, выкупленными владельцами квартирами, номерами для приезжающих на короткий срок, ночными клубами, кафе, ресторанами, магазинами, телефонной станцией и сложными человеческими отношениями.

Мой город. Так я думал об отеле, ощущая себя его частичкой и болея душой за его репутацию. Полагаю, те же чувства испытывал и Шамбрэн, благодаря чему все службы отеля работали в едином ритме, словно хорошо отлаженный часовой механизм. Остальные любили «Бомонт» не меньше моего.

Джерри Додд, ведающий вопросами безопасности, Эттербюри, старший дневной портье. Карл Нэверс, старший ночной портье, — каждый из них мог с одного взгляда отличить богатого человека от шарлатана; Бармены, официанты, такие, как Новотны, или Кардоза, или Дел Греко, в чьем ведении находился бар «Трапеция», Амато, организатор банкетов, Джонни Тэкер, дневной бригадир оравы посыльных, Джонни Мегтио, командующий ими по ночам. В любое время дня и ночи Пьер Шамбрэн мог нажать кнопку в своем кабинете и получить ответ на интересующий вопрос, прежде чем слова успевали слететь с его губ. Разумеется, он точно знал, кого надо спрашивать.

Бар «Трапеция» отеля «Бомонт» подвешен в воздухе, над фойе Большого бального зала, словно птичья клетка. Этот бар со стенами из декоративной металлической решетки очень популярен, потому что не похож ни на какой другой. Он украшен фигурками цирковых гимнастов на трапециях. В воздушном потоке, вызванном скрытой от глаз системой кондиционирования, фигурки слегка колышутся, создавая впечатление, что качается весь бар.

Старшего бармена «Трапеции», симпатичного толстячка, звали Эдди. Он увидел, что я вхожу в решетчатые двери, и ледяной мартини появился на стойке до того, как я успел пересечь бар.

— Убивает вкус хереса, — пояснил он.

— Откуда вы знаете?

— Внутренний радар. Старик отправился отдохнуть?

— Похоже. Вы давно знаете мистера Кардью, Эдди?

— Он появился вместе с этим баром, задолго до меня. Вы знаете наши правила, мистер Хаскелл. Никогда не обсуждать постояльца.

— С другим постояльцем, — уточнил я.

— Да, разумеется, — кивнул Эдди. — Многие из нас знают его историю. Двенадцать или тринадцать лет назад он решил, что проживет еще максимум лет пять. Крах биржи в двадцать девятом году серьезно подорвал его финансы. Денег осталось немного, ровно на пять лет жизни в привычных условиях.

Через пять лет деньги кончились, а здоровье осталось.

Жить в другом месте он уже не мог. Поэтому заказал роскошный обед в «Гриле», пожелал Кардозе спокойной ночи и поднялся в свой номер. Там его поджидал Шамбрэн. Он сидел в кресле, курил египетскую сигарету и подбрасывал в руке флакончик с таблетками снотворного. Их хватало на три смертельные дозы. Вы же знаете методы Шамбрэна. Он же читает мысли, сукин сын, — в голосе Эдди слышалось нескрываемое уважение. — Когда Кардью купил эти таблетки в нашей аптеке, — а ему пришлось покупать их у нас, чтобы не платить наличными, которых у него уже не было, — кто-то шепнул об этом Шамбрэну на ухо.

Мало того, что он отговорил старика от самоубийства.

Шамбрэну удалось убедить его, что он необходим отелю, что отель готов оплачивать его содержание да еще подкидывать деньжат на мелкие расходы. Старик ему поверил, и Шамбрэн приобрел еще одну пару глаз и ушей. Кое-кому это могло не понравиться.

— Но возражать никто не стал?

— Нет. Старик уж больно хорош. Никаких мелких придирок.

Никогда не сует нос в чужие дела. Три, а может, четыре раза за последние восемь лет благодаря ему нам удалось предотвратить крупные неприятности. С точки зрения Шамбрэна, он отработал потраченные на него деньги. — Выражение лица Эдди изменилось. Он уже смотрел мне за спину. — За вами пришли.

И тут же чья-то рука легла на мое плечо. Я обернулся и увидел Диггера Салливана. В смокинге, который сидел на нем как влитой, и без темных очков. Впервые я взглянул в широко посаженные серые искренние глаза.

— Позвольте угостить вас? — спросил он.

— Не откажусь.

— Мартини? — Он посмотрел на мой бокал на стойке.

— Отлично.

— Пожалуйста, пусть принесут за столик.

Столик он выбрал неподалеку от входа. Официант принес мартини. Другой поставил на стол блюдо с ломтиками поджаренного хлеба с икрой. Как только мы остались вдвоем, Салливан сразу взял быка за рога.

— Что вам известно обо мне?

— Я прочитал стопку газетных вырезок о ваших неприятностях.

— Тогда вы не могли не задаться вопросом, почему Шамбрэн не вызвал полицию или, по меньшей мере, не настоял, чтобы я немедленно выписался из этой сверкающей птичьей клетки.

— Вы правы.

— Может, вы спросили его?

— Нет.

— Вы принимаете его суждение?

— Он — босс.

— Черт побери. Значит, вы не знаете, почему?

— Нет.

— Да будет вам, Хаскелл, рассказывайте! — Белозубая улыбка не могла скрыть озабоченности в его глазах.

— Мне нечего сказать вам. Здесь, в «Бомонте», решения мистера Шамбрэна не обсуждаются, а выполняются.

Салливан загасил в пепельнице окурок и тут же закурил новую сигарету.

— Ничего не могу понять. Полагаю, за мной установлено наблюдение?

— Понятия не имею. — Я попытался успокоить его. — Если б я знал, то, конечно, не сказал бы вам, но мне действительно ничего не известно.

Он ссутулился, как-то сжался.

— Кругом столько глаз.

Я понимал, что он имеет в виду. Речь шла не о посетителях в вечерних туалетах, заполнивших «Трапецию».

Этот бар являлся для них промежуточной остановкой на пути в один из банкетных залов или ресторанов отеля. Мистер Дел Греко и его помощник едва успевали принимать заказы.

Посетители бара в большинстве своем не принадлежали к нуворишам и держались свободно и раскованно. Дорогие наряды женщин, украшения, волосы всех цветов и оттенков. Но эти люди наряжались не для того, чтобы произвести впечатление на глазеющую публику. Этот бар принадлежал им, сюда не допускались охотники за автографами и подростки, жаждущие общения со знаменитостями. Их лица оставались бесстрастными. Если взгляды и задерживались на нас с Салливаном, то не более чем на секунду.

Салливан говорил не об их глазах.

Взгляды, которые он ощущал на себе, принадлежали официантам, барменам, мужчине, сидевшему в дальнем конце стойки, который мог быть сотрудником службы безопасности отеля, но на самом деле, насколько я знал, им не был. Кроме того, и мне самому всегда казалось, что где-то — возможно, в потолке имелся глазок, через который Шамбрэн следил за тем, что происходило в его мире.

— Одна из отличительных особенностей «Бомонта» — умение обслуживающего персонала предугадывать желания наших гостей.

— Словно подтверждая мои слова, официант, внезапно возникший у нашего столика, поднес спичку к еще не зажженной сигарете Салливана. Я улыбнулся. — Понимаете, о чем я говорю?

Он не ответил. Его серые глаза не отрывались от входа в бар. Затем Диггер встал и начал обходить стол. Тут уж и я повернулся, чтобы посмотреть, чем вызвана столь резкая перемена в его поведении.

Молодая женщина у двери оглядывала его широко раскрытыми, вероятно, близорукими глазами. Я слышал, как воздух с шипением вырвался сквозь сжатые зубы Салливана.

Такие женщины, конечно, приковывают взоры. Блондинка с роскошными золотыми волосами. Черный, комбинированный из шерсти и шелка костюм, слепяще-розовая блузка, ярко-синий пояс с пряжкой, украшенной драгоценными камнями.

Организация показов мод в «Бомонте» возложена на меня, и я мог бы поспорить на свой последний доллар, что этот костюм она шила у Диора.

Женщины, сидящие за столиками, могли оценивать костюм, белые перчатки, изящные туфли-лодочки, мужчины же увидели совсем другое. Я думаю, каждый из них почувствовал то же, что и я, — хотелось подойти к незнакомке и спросить, чем можно помочь. Сексуальная привлекательность в женщинах проявляется по-разному. Одни открыто предлагают себя. В других внешняя скромность как бы подчеркивает таящуюся внутри страсть.

К последним я бы отнес и эту блондинку. Всем своим, видом она как бы показывала, что не может существовать без мужчины. Но мужчины с большой буквы, особого мужчины, единственного во всем мире. Подернутые синим туманом близорукие глаза скрывали жгучий огонь. Разом охватившая меня печаль подсказала, что не быть мне этим Мужчиной. А по реакции Салливана я понял, что передо мной мадам Шарль Жирар, в девичестве Жульет Вальмон.

Она направилась в нашу сторону, но путь ее лежал дальше, в глубь зала. И у меня появилось нелепое желание протянуть руку и потрогать мадам Жирар, когда она будет проходить мимо нашего столика. Оставалось только гадать, видит ли она Салливана.

Легкий вздох прошелестел по бару, когда мадам Жирар сделала первый шаг. Он выражал всеобщее облегчение. Ее застывшая у дверей фигурка создавала магический эффект, который могли нарушить неловкое движение или грубый возглас.

Она не шла, а, казалось, плыла по воздуху. Когда она приблизилась к нам, я уловил тонкий аромат ее духов. Она не подняла глаз на Салливана. Не узнала его, подумал я, к счастью для них обоих.

Но внезапно она заговорила низким шепотом, глядя прямо перед собой:

— Ради бога, помоги мне!

И прошествовала дальше, а я подумал, что никогда не слышал такого отчаяния в голосе, такой мольбы. Я даже шагнул следом за ней. Может, она кого-то боялась? Или в ней еще жила трагедия смерти отца? Или она просто плохо видела и опасалась, что не дойдет до другого конца зала?

И тут я заметил, как из-за углового столика поднялся мужчина и поспешил ей навстречу. Интересный, с волевым лицом, лет сорока, с преждевременно поседевшими волосами.

Но смотрел он не на женщину, а на Диггера Салливана, который все еще стоял лицом к дверям.

— К кому она идет? — услышал я его шепот.

— Седой мужчина… заинтересовался вами.

— Жирар, — с ненавистью процедил Салливан, не разжимая губ.

Я заставил себя повернуться к нему. Лицо посерело, кулаки сжались.

— Вы слышали ее?

— Да, я слышал. О, господи, — и чуть ли не бегом рванулся к дверям.

Я медленно подошел к стойке, два нетронутых мартини остались на столе. Эдди как-то странно посмотрел на меня.

— Он забыл заплатить.

— Похоже, что да.

— Ваш гость или внести в его счет?

— Мой гость.

Эдди хохотнул.

— Пора бы вашим глазам вкатиться обратно в глазницы.

Лакомое блюдо эта миссис Жирар.

— «Блюдо» к ней не подходит, Эдвард, — я оглядел зал.

Она сидела рядом с мужем, который ей что-то выговаривал.

Шарль Жирар также не годился в Мужчины, не без удовольствия отметил я.

По бытующей в «Бомонте» легенде, Пьер Шамбрэн никогда не покидает отеля. Его загар создается ультрафиолетовой лампой, а выйдя на улицу, он тут же заблудится, потому что с той поры как он впервые вошел в «Бомонт» в начале тридцатых годов, город существенно изменился. Разумеется, вышесказанное далеко от истины. Он бывает в городе едва ли не каждый день, а раз или два в неделю посещает театр или оперу. Его квартира на крыше отеля, и это дает ему возможность погреться на солнышке. Приходы и уходы Шамбрэна не афишируются, а секретарь и ночной дежурный службы безопасности всегда знают, где он находится и как его найти.

Поэтому при любом происшествии в отеле Шамбрэн словно возникает из-под земли и берет командование на себя. Когда я поступил на работу в «Бомонт», мне сказали, что, как только я совершу ошибку, Шамбрэн тут же появится из-за угла.

В большинстве случаев это утверждение соответствовало действительности.

В тот вечер Шамбрэн отправился в театр на спектакль «Кто боится Вирджинии Вульф?». Досмотреть пьесу до конца ему не удалось.

Я одевался к обеду, и мои мысли постоянно возвращались к Жульет Жирар. Ее недоступность не вызывала сомнений, я не имел никакого права вмешиваться в ее дела. Но, как пятнадцатилетний мальчишка, влюбившийся впервые в жизни, я бы с радостью лег под колеса грузовика, если б моя смерть могла принести ей хоть какую-то пользу. Нужно видеть Жульет Жирар, ощутить на себе ее магию, услышать несколько произнесенных ею слов, чтобы понять, как такое могло произойти с тридцатилетним мужчиной, считающим себя взрослым.

Побрившись и переодевшись, я прошелся по ресторанам отеля, надеясь еще раз увидеть Жираров. Но из «Трапеции» они ушли, и я не нашел их ни в «Гриле», ни в «Синей комнате»…

В поисках этой удивительной женщины я наткнулся на Мюррея Кардью. В смокинге и белом галстуке он обедал в тиши «Гриля» и приветствовал меня чуть заметным кивком.

В дверях «Гриля» меня остановил Джерри Додд, возглавляющий службу безопасности отеля. Джерри лет сорок, он тощ, невысок, всегда улыбается, но его глаза пронзают насквозь, и с одного взгляда он может узнать о человеке очень и очень многое. Шамбрэн полностью ему доверяет.

Обычно Джерри работает с семи вечера до трех утра, когда бары, ночной клуб «Синяя комната» и рестораны полны гостей.

На эти часы выпадает львиная доля происшествий — в отеле полным-полно посторонних.

— Вы сообразили, что к чему? Я говорю о Салливане. — Естественно, он знал, что я присутствовал при допросе Салливана в кабинете Шамбрэна. — Босс не думает, что Диггер клептоман. Порядок в таких случаях один: «Извините, но нам нужен номер, который вы занимаете». За двадцать лет мы поймали многих любителей пошарить в чужих номерах. И я впервые сталкиваюсь с тем, что преступник не наказан.

— Да, — подтвердил я, — босс сказал, что должен подумать.

Джерри рассмеялся.

— Он уже подумал. Но я ничего не могу понять, и мне это не нравится. Если, у вас есть объяснение, поделитесь со мной, а?

— Пока нет, но я не забуду вашей просьбы.

В тот момент меня нисколько не интересовали причины, побудившие Шамбрэна помиловать Салливана. Я бродил по отелю, чувствуя себя обманутым, и не видел перед собой иной цели, кроме как дожидаться возвращения Жираров, если они отправились обедать в город. Тогда я мог надеяться, что увижу их у лифтов или в баре, если они решат выпить перед сном по коктейлю.

Около девяти вечера я внезапно почувствовал, что проголодался. Вновь зашел в «Гриль» и заказал мясной сандвич и овощной салат. В «Гриле» готовили самые вкусные овощные салаты. Когда я покончил с едой и Кардоза поставил на стол маленькую чашечку кофе, меня разобрал смех. По роду деятельности мне каждый день приходится сталкиваться с десятками красивых женщин. И что только я себе вообразил?

Просто удивительно, до какого абсурда может дойти человек.

Я уже решил забыть о Жульет Жирар и поехать куда-нибудь развлечься, когда к моему столику вновь подошел Кардоза.

— Вас к телефону, мистер Хаскелл. Звонит Кардью.

Телефонный аппарат Кардоза принес с собой, поставил его на стол, воткнул штекер в розетку. Я взял трубку.

— Да, мистер Кардью?

— Извините, что беспокою вас, мистер Хаскелл, — донесся до меня усталый старческий голос.

— Ну что вы, мистер Кардью, какие пустяки.

— Я пытался связаться с мистером Шамбрэном, но его, кажется, нет в отеле.

— Он поехал в театр, сэр.

— Возникли неожиданные затруднения в связи с той маленькой проблемой, которую мы обсуждали с вами сегодня.

— В размещении приглашенных, сэр?

— Не совсем, мистер Хаскелл, но речь пойдет о тех же самых лицах. Я хотел бы переговорить с вами, чтобы вы могли потом посоветоваться с мистером Шамбрэном. Когда он вернется в отель, боюсь, я буду уже спать.

— Хорошо, сэр. Я внимательно слушаю.

— Если вы не возражаете, не по телефону.

— Вы хотите, чтобы я поднялся к вам в номер, сэр?

— Если вас не затруднит.

— Разумеется, нет, сэр. Уже иду.

Я подписал чек, вышел из «Гриля» и через вестибюль направился к лифтам, но меня перехватил Карл Нэверс, старший ночной портье. Он только что получил телеграмму с просьбой о бронировании номера для Лили Дориш, немецкой кинозвезды.

Указывалось и время прибытия — примерно час ночи, не лучшее для организации торжественной встречи.

— Эта дама привыкла, чтобы ее принимали по высшему разряду, — напомнил Карл. — Если в вестибюли она не увидит как минимум двух фотографов, скандала не миновать.

— Я думаю, мы что-нибудь придумаем, — успокоил я его.

— И вы держитесь поблизости, — попросил Карл. — Лили любит, когда вокруг нее вьются симпатичные молодые люди.

Наверное, стоит позвонить в пару газет, чтобы прислали своих репортеров. Лили всегда найдет, что им сказать.

— В час ночи? — запротестовал я.

— Этот отель, — напомнил Карл, — принадлежит Джорджу Бэттлу, который сидит на Ривьере, считая деньги и другие ценности. Наша Лили числится среди «других ценностей». Так что не теряйте времени даром.

Я прошел в комнату за стойкой, где стоял телефонный аппарат, и сделал несколько звонков, чтобы Лили Дориш не могла пожаловаться на оказанный ей прием. На это у меня ушло двадцать минут. Затем я вошел в кабину лифта и поднялся на семнадцатый этаж.

Дверь в его номер оказалась открытой, поэтому я постучал и переступил порог.

— Прошу извинить, что заставил вас ждать, сэр, но…

Следующее слово застряло у меня в горле. Мюррей Кардью лежал на спине, в неудобной позе. Смокинг он сменил на черный бархатный пиджак. Седые волосы на левом виске покраснели от крови. Его ударили по голове!

Я — не доктор. И не мог определить, дышит ли он. Но мне показалось, что у него чуть подрагивают веки.

— Мистер Кардью! — воскликнул я.

Ответа не последовало, и веки замерли.

Я попытался уложить его поудобнее, не прекращая говорить с ним. На столике стояла бутылка его любимого хереса, но мне не удалось влить хотя бы несколько капель в плотно сжатые губы. И лишь тогда я схватил телефонную трубку, вызвал врача и Джерри Додда и попросил срочно связаться с Шамбрэном.

Затем принес из ванной мокрое полотенце, вытер начавшую сворачиваться кровь с виска, поправил белый галстук Кардью, пиджак. Он бы не хотел, чтобы его видели в неопрятном виде.

Я все еще не верил своим глазам, но во мне уже начала закипать злость. И злился я на мисс Лили Дориш. Если б не задержка, связанная с ее приездом, я бы не подвел Мюррея Кардью и оказался рядом в тот момент, когда ему требовалась моя помощь.

Старик, подумал я наступил на одну из «полевых мин», упомянутых Салливаном.

Глава 4

Долгая, выматывающая силы и нервы ночь прервалась приездом ослепительной Лили Дориш. Таких форм я не видел ни у кого, и едва ли увижу в будущем. А ее широченная улыбка разила наповал. Она вошла в вестибюль, окруженная коридорными, сгибающимися под тяжестью дюжины чемоданов, и в сопровождении пожилой женщины с продолговатым лицом и резко очерченным носом, очевидно, ее служанки. Засверкали вспышки газетчиков и фотографов отеля. Карл Нэверс приветствовал ее, как заезжую королеву. Я механически выразил радость по поводу ее появления и в награду получил приглашение заглянуть к ней завтра на коктейль. Два репортера, которые задушили бы меня голыми руками, узнав, что я скрываю от них происходящее сейчас на семнадцатом этаже отеля, осведомились о ее планах. Но вместо ответа услышали радостный вопль Лили Дориш.

— Макс! Дорогой Макс!

Максом оказался высокий широкоплечий мужчина с коротко подстриженными волосами, в смокинге, с моноклем, висящим на черном шелковом шнурке. Он направился к Дориш и склонился над ее рукой.

— Моя дорогая Лили, — сказано это было с немецким акцентом.

— Ты поужинаешь со мной, Макс? — теперь она видела во мне лишь служащего отеля. — Вы сможете договориться, Хаскелл, чтобы ужин подали мне в номер?

— Разумеется, — кивнул я.

— Меню я оставлю на совести вашего шеф-повара.

Что-нибудь полегче. И бутылку сухого французского шампанского.

Я снова кивнул.

Макс вставил монокль в глаз и холодно оглядел меня.

— Стоимость ужина внесите в мой счет, пожалуйста.

— Нет, нет, Макси, — заворковала Дориш. — Я хочу, чтобы ты был у меня в долгу. И я жду твоего рассказа о Берлине и Париже.

Монокль вылетел из глаза Макси.

— Ну, если ты настаиваешь… — он был похож на Конрада Вейдта, игравшего нацистов в старых военных фильмах.

Дориш увлекла его к лифту, и тут сердце мое екнуло. В вестибюль вошли Жирары. Жульет стояла, держа мужа под руку, и наблюдала за процессией, шествующей к лифтам. Я не мог сказать, кто больше удивил ее, грудастая блондинка или элегантный насупленный Макси. Внезапно она отвернулась.

Я взглянул на ухмыляющегося Карла Нэверса.

— Зрелище запоминающееся.

— Кто этот Макси? — спросил я.

— Макс Кролл. Авангард прибывающей завтра делегации Бернарделя.

— А я мог бы поклясться, что он немец.

— Вы правы. Директор автомобильного завода Бернарделя в Западной Германии. Воевал в вермахте. Большая шишка в Общем рынке.

Теперь мне стала понятной реакция Жульет; Все, связанное с Бернарделем, напоминало ей об убийстве отца.

— Позаботьтесь об ужине для дамы, — напомнил Карл, все еще улыбаясь, — а не то вам позвонит сам Джордж Бэттл из своего дворца на Ривьере.

— Если он позвонит, я расскажу ему о Макси.

Дориш и ее свита уже уехали. Шарль и Жульет Жирар не спеша шли к лифтам.

— Что наверху? — услышал я вопрос Карла.

— Все по-прежнему. Орудие убийства не найдено.

Непонятно, кто мог напасть на старика. Никто не заметил ничего подозрительного.

— Вам досталось от фараонов?

— Допрос еще не закончился.

Семнадцатый этаж.

Место смерти, раздражения, глубокого сожаления. Мюррей Кардью, осколок далекого прошлого, — кто мог покуситься на его жизнь? Мне вспомнились слова Шамбрэна о том, что старик мог бы стать величайшим шантажистом, если б захотел разбогатеть. Вдруг он все-таки решил свернуть на кривую дорожку?

Эта гипотеза могла рассматриваться наравне с другими.

Сейчас полиция занималась проработкой версий и набирала факты. Как я и сказал Карлу Нэверсу, орудия убийства в номере не нашли. Судебный медик предположил, что Кардью ударили рукоятью пистолета. Но его могли ударить и любым другим тяжелым предметом с гладкой поверхностью. Ночная дежурная по этажу не заметила ничего подозрительного. И лифтер не видел человека, смахивающего на убийцу, хотя кто знает, как может выглядеть убийца. Ничего не дали и поиски отпечатков пальцев.

Я оставался единственной ниточкой. Кардью посылал за мной, но, как выяснилось, мое имя не было первым, пришедшим ему в голову. Телефонистка коммутатора показала, что сначала он попытался связаться с Шамбрэном. Потерпев неудачу, попросил соединить его с номером посла Франции в «Валдорфе». Его превосходительство приехал в Нью-Йорк, чтобы принять участие в сессии Генеральной Ассамблеи ООН, а также открыть первое заседание Международной торговой комиссии. Но месье Делакру в номере не оказалось, и Мюррей Кардью попросил телефонистку найти меня, что она и сделала.

Но и я не мог сказать ничего вразумительного.

Лейтенант Харди внешне напоминал скорее недоумевающего защитника футбольной команды колледжа, чем сотрудника отдела убийств. Он вновь и вновь заставлял меня рассказывать о дневной беседе с Мюрреем Кардью.

— Неувязки в размещении гостей за столами — не причина для убийства, — говорил он. — Ну-ка повторите, что он сказал вам по телефону.

Я повторял раз, другой, третий… «Возникли неожиданные затруднения в связи с той маленькой проблемой, которую мы обсуждали с вами сегодня». Речь шла не о самом размещении приглашенных, но «о тех же самых лицах».

Что это означало? Я не имел ни малейшего понятия.

— С одной стороны, ему срочно понадобился Хаскелл, с другой — он собирался лечь спать, не дожидаясь Шамбрэна, — недоумевал Харди.

— Он — глубокий старик, — вступился за Мюррея Кардью Шамбрэн. — И склонен к старомодным выражениям.

«Неожиданные затруднения» могли заключаться в том, что он вспомнил о ком-то еще, кого мы забыли включить в список гостей. Или он мог найти ошибку в первоначальном плане.

Или оказалось, что у месье Делакру аллергия на рыбу. Это означало, что нужно срочно менять меню. Так что «неожиданное» могло означать многое.

Харди на это не клюнул, чем завоевал мое доверие.

— Я думаю, речь все же шла о чем-то более важном, — он нахмурился, как маленький ребенок, изучающий головоломку, — о том, что могли решить вы, Шамбрэн. Поэтому он и позвонил вам первому. Что-то мог сделать и посол Франции. Едва ли Кардью волновался из-за меню.

— Наверное, нет, — кивнул Шамбрэн. — Но все равно, лейтенант, я не представляю, ради чего он меня искал.

Разговор этот происходил в номере Мюррея Кардью после того, как его тело увезли в городской морг.

— Значит, дело касается тех людей, которых Кардью хотел посадить за разные столы. — Харди справился с записной книжкой. — Посла Франции и его жены, Майкла Дигби Салливана, принцессы Барагрейв и ее сестры, мисс Айлин Гровеснор, месье и мадам Жирар и месье Поля Бернарделя, который сейчас летит над Атлантикой. Не остается ничего другого, как побеседовать с каждым. Кто-нибудь из них остановился в отеле?

— Жирары и Салливан, — ответил Шамбрэн. — Забронирован номер и Бернарделю. Он должен приехать утром.

— Что ж, давайте начнем с тех, кто уже в отеле, — принял решение Харди.

— Но вам придется говорить с ними отдельно, — напомнил Шамбрэн. — Жирары и Салливан несовместимы.

С того момента события, происшедшие в «Бомонте», получили два толкования, хотя кое в чем и совпадавшие. Первое — полицейское, основанное на расследовании, проведенном неторопливым, но настойчивым лейтенантом Харди. Второе — касается людей, едва избежавших гибели, к которой вели их собственные чувства и страхи, и злая воля.

О расследовании Харди легко прочесть в подшивках газет.

Там есть все подробности об алиби и уликах, а также об усилиях полиции, пытавшейся предотвратить дальнейшие преступления.

Моя история, центральной фигурой которой стал Пьер Шамбрэн, полностью известна только мне. По просьбе Шамбрэна я вел подробные записи. Многие ключевые сцены прошли на моих глазах, о других я узнал от Шамбрэна и Диггера Салливана, который, возможно, более чем кто-либо представлял себе, что творит страх с людьми.

В половине второго ночи Диггера. Салливана в отеле не было, поэтому в кабинет Шамбрэна первыми пригласили Жираров.

Но пришел лишь Шарль Жирар.

— Моей жене нездоровится, она очень устала, — пояснил Шарль, входя в кабинет.

Шамбрэн представил его лейтенанту Харди и мне. Взгляд серых глаз уперся в меня. Я понял, что он вспомнил, где встречался со мной сегодня — в баре «Трапеция» с Салливаном, и причислил к друзьям последнего.

Шарль Жирар производил впечатление. Пронзительный взгляд, квадратная челюсть, волевое лицо, стройная, мускулистая фигура, — в суде он был, вероятно, опасным соперником. В дружеской компании он мог бы быть обаятельным собеседником. Но сейчас скорее напоминал прокурора.

По-английски Жирар говорил без малейшего акцента, и я предположил, что школу или колледж он окончил в Англии.

— Если вы вызвали меня в связи с попыткой ограбления нашего номера, я могу липа повторить, что все наши вещи на месте. Ничем не могу помочь и полагаю, что для вопросов вы могли бы найти более подходящее время.

— Просьба зайти ко мне не связана с дневным происшествием, месье, — ответил Шамбрэн. — По крайней мере мы так думаем. Сегодня вечером в отеле убили человека. Вы были знакомы с мистером Мюрреем Кардью?

— Никогда не слышал о нем, — без промедления ответил Жирар.

— Знала ли его ваша жена?

— Понятия не имею. Этот Кардью… его убили?

— Да.

— Как?

— Ударили по голове… чем-то тяжелым, — ответил Шамбрэн.

По голосу чувствовалось, что он злится.

— Повторяю, я никогда о нем не слышал. Мать моей жены — американка. Жульет проводила здесь гораздо больше времени, чем я. Возможно, она и знала Кардью, хотя мне об этом неизвестно, — его глаза сузились. — Он молод?

— Через месяц ему исполнилось бы восемьдесят, — ответил Шамбрэн.

Напряжение разом покинуло Жирара. Какой же он ревнивец, подумал я.

— Мы с женой провели вечер в компании месье Делакру, посла Франции. Были на концерте в Центре Линкольна, а затем поехали в ночной клуб. В отель вернулись примерно полчаса назад, — его серые глаза остановились на мне. — Мне кажется, мистер Хаскелл видел, как мы вошли.

Похоже, он ничего не упускал.

— Мы не интересуемся вашим алиби, месье, — заверил его Шамбрэн и рассказал об участии Кардью в предстоящей встрече Бернарделя, в том числе и о том, как старик предлагал рассадить гостей. Жирар слушал с каменным лицом.

— Но я уже дал понять месье Лакосту, секретарю посольства, что мы с женой не считаем необходимым нарушать этикет из-за личных отношений.

— Не в этом суть, месье, — покачал головой Шамбрэн. — Что мог узнать мистер Кардью об одном из вас настолько важное, что его тут же убили?

— Мне кажется, вы торопитесь с выводами, — возразил Жирар. — Где доказательства, что его убили именно по этой причине? Его мог убить тот же вор, что, по вашим словам, побывал у нас в номере. Мне неизвестны какие-либо секреты, связанные с моей женой, мною или кем-то еще, кто будет сидеть за столом посла на званом вечере в честь месье Бернарделя.

— Мы хотели бы узнать у вашей жены, знает ли она Кардью, — вмешался Харди.

— Повторяю, моя жена плохо себя чувствует. Она уже легла. Прошедший день утомил ее. Позвольте мне выяснить, знакома ли она с Кардью. Если да, то уверен, что она найдет в себе силы ответить на ваши вопросы. Если нет, я попрошу вас оставить ее в покое, по крайней мере до утра.

— Хорошо, — согласился Харди.

Жирар снял трубку телефона на столе Шамбрэна и попросил телефонистку соединить его со своим номером. Его грубый голос внезапно стал мягким и нежным. С женой он говорил по-французски, в голосе слышалась искренняя озабоченность.

Он упомянул фамилию Кардью. Затем положил трубку на рычаг.

— Моя жена никогда не слышала о Мюррее Кардью и ничем не может вам помочь.

— Тогда, если вы не возражаете, мы поговорим с ней утром, — принял решение Харди.

Едва он произнес эти слова, как открылась дверь, и в кабинет вошли Джерри Додд и Диггер Салливан.

— Мистер Салливан только сейчас появился в отеле, и я сразу попросил его… — Додд осекся, увидев Жирара.

Жирар и Салливан смотрели друг на друга. Салливан побледнел. Лицо Жирара, наоборот, стало пунцовым от злости.

Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но сдержался, двинулся к двери и остановился перед Салливаном.

— Предупреждаю вас, — его голос дрожал, — держитесь от нее подальше.

Глава 5

Жирар ушел, хлопнув дверью, а в кабинете повисла тяжелая тишина. Диггер Салливан полез в карман смокинга за пачкой сигарет. Его губы изогнулись в сухой улыбке.

— Да, неприятная встреча, — он чиркнул зажигалкой, глубоко затянулся, прошел к столу Шамбрэна. — Я потрясен тем, что рассказал мне Додд. Бедный Кардью. Я хорошо знал его, хотя близко мы не сходились. Он долго жил за границей, — улыбка стала шире. — Сойтись близко мы и не могли, потому что мой отец был сыном ирландского революционера, мать — актрисой, ее папаша продавал гвозди и шурупы. С точки зрения Кардью, я принадлежал к простолюдинам. Да и об актрисах он был не слишком высокого мнения. Всегда щедрый, остроумный, хотя о многом предпочитал не говорить, зная, что подобные сведения тут же попадут в колонки светской хроники и причинят кому-то вред… Мне он нравился. И я пришел сказать, что не убивал его. Но алиби у меня нет. Во всяком случае, сейчас.

— Как это? — удивился Харди.

Диггер коротко взглянул на меня.

— Видите ли, я испытал потрясение… около шести вечера.

Мне хотелось побыть одному, подумать. Я сел в машину — в гараже отеля подтвердят мои слова — и поехал за город, в Коннектикут. Нигде не останавливался, ни с кем не говорил.

Но машина у меня заметная. Белый «феррари», спортивная модель. Ее наверняка видели на автостраде.

— Пока меня не интересует ваше алиби, — заметил Харди.

Шамбрэн вновь пересказал историю с рассаживанием гостей.

Диггер слушал внимательно, нахмурившись, не упуская ни единого слова.

— Когда я впервые услышал о возникших затруднениях, то сам предложил сесть за любой другой стол. Я вообще не хотел идти на этот чертов ужин и вчера вечером позвонил Бернарделю в Париж, но он заявил, что тогда я окажусь в еще более щекотливом положении, чем теперь.

— Почему? — спросил Харди.

— Мой дорогой друг, очень многие, в том числе и Жульет Жирар, думают, что ее отца убил я. Если не покажусь на торжественной встрече, кое-кто решит, что я струсил. Это меня как раз не волнует, но мое отсутствие могут расценить и так, будто Поль Бернардель попросил меня не приходить. А он этого не хочет. Не в его интересах давать повод к разговорам о том, что он, мол, изменил свое отношение ко мне. Как говорится, куда ни кинь — все клин.

— И вы не представляете себе, о чем Мюррей Кардью хотел поговорить с Шамбрэном?

— Не имею ни малейшего понятия. Вы думаете, его убили, чтобы заткнуть ему рот?

— Вполне возможно.

Глаза Диггера сузились.

— Да, возможно, — повторил он.

— Значит, вы ничем не можете нам помочь?

— Сейчас нет, лейтенант, — у Салливана дернулась щека. — Я хотел бы помочь. Мюррей имел полное право умереть своей смертью. Он никогда и мухи не обидел.

Харди покачал головой. Ни одной ниточки, за которую можно было бы ухватиться. Он повернулся к Шамбрэну.

— Я намерен съездить в «Валдорф» и побеседовать с послом.

Возможно, он знает, о чем хотел поговорить с ним Кардью. А Джерри пусть продолжит опрос служащих отеля. Вдруг кто-то что-нибудь да вспомнит.

— Я уже поговорил со многими, но безрезультатно, — ответил Додд. — Попробую еще раз.

Харди и Додд вышли из кабинета.

Я почувствовал, что Диггер Салливан хочет остаться с Шамбрэном наедине, и двинулся к двери.

— Подождите, Марк, — Шамбрэн подошел к комоду, где на электроплитке всегда грелся кофейник. Стоя спиной ко мне и Диггеру, он продолжил:

— Как я понимаю, вы готовы приоткрыть карты?

— Есть и такой вариант.

Шамбрэн повернулся к нам с маленькой чашечкой кофе в руках.

— Я следовал за вами с закрытыми глазами, доверившись вам, как поводырю, мистер Салливан, — он не сводил глаз с лица Диггера. — Далее это невозможно по ряду причин. Я не хочу таиться от Харди. Мне слишком часто приходится обращаться в полицию. Я не могу сидеть сложа руки, я должен искать убийцу Мюррея Кардью, который был моим другом. Не хочу ждать, пока появятся новые жертвы. Ясно?

— Яснее некуда.

Шамбрэн вернулся к столу, поставил чашечку на полированную поверхность.

— И теперь, если уж мне суждено хранить ваши секреты, мистер Салливан, я не хочу хранить их один. Я несу ответственность перед мистером Бэттлом, владельцем отеля, и перед тысячами людей, работающих и живущих в отеле. Если я затею с вами какую-то игру и со мной что-то случится, я хочу, чтобы мотивы, которыми я руководствовался, были известны не только нам обоим. И я готов выслушивать ваши признания только в присутствии Хаскелла. Если вас это не устроит, мистер Салливан, я верну сюда лейтенанта Харди, расскажу, что вас застали в номере Жирара и я позволил вам уйти безнаказанным, потому что я романтик и в своих действиях руководствуюсь главным образом чувствами, а не логикой.

Вот я и получил ответ на вопрос, занимавший меня и Додда: почему Салливан не понес наказания, хотя его и застигли на месте преступления. Шамбрэн руководствовался свойственным ему шестым чувством. Но был ли он до конца откровенен? Или выбрал такое объяснение специально для Салливана?

Салливан взглянул на меня и устало улыбнулся.

— Если я колеблюсь, то не потому, что не доверяю вам, Хаскелл; Могу я попробовать вашего кофе, Шамбрэн?

— Наливайте, пожалуйста. У меня кофе по-турецки.

— Выпью с удовольствием, — Салливан направился к комоду.

— Если не хотите, можете не принимать в этом участия, — обратился ко мне Шамбрэн.

— Вы — босс, — ответил я.

Диггер повернул голову.

— Будьте серьезней, Марк. Дело опасное. Как говорила одна старушка, то, чего не знаешь, тебе не повредит.

— Какая старушка? — переспросил я.

Диггер пожал плечами, сел в большое, обитое зеленой кожей кресло у стола Шамбрэна, поставил чашечку кофе на маленький столик, откинул голову и закрыл глаза.

— Следующий труп, который пронесут по вашим коридорам, скорее всего будет мой.

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы это предотвратить, — вставил Шамбрэн. — «Бомонт» не может себе этого позволить.

— Я — тоже, — Салливан махнул рукой в сторону чашечки кофе. — Я вовлечен в войну, которая началась в стране, являющейся родиной этого напитка. Там фермер выращивает мак и собирает семена, по существу — чистый опиум. Давайте проследим путь двадцати двух фунтов чистого опиума по ступеням экономики. Вы, господа, должны понимать экономику смерти Мюррея Кардью, моей и еще бог знает скольких людей.

Наш турецкий фермер продает двадцать два фунта опиума за пятьсот долларов. Превратить опиум в морфий-пустяк, но для дальнейшей переработки в героин требуются секретная лаборатория и опытный химик. На содержание и охрану лаборатории нужны деньги, химику надо платить гораздо больше, чем обычно платят химикам, он же рискует. К тому времени, когда химик превратит урожай нашего фермера в килограмм героина (это чуть больше двух фунтов), он уже стоит пять тысяч долларов.

Допустим, эта лаборатория находится во Франции. Оттуда килограмм героина направляется в Италию, ставшую штаб-квартирой крупнейших организаций, поставляющих наркотики на мировой рынок. Эти бизнесмены (а распространение наркотиков — огромный бизнес) посылают килограмм героина кораблем из Неаполя, Генуи или Палермо, или самолетом из римского аэропорта Фьюмичино в Нью-Йорк, где спрос на наркотики особенно велик. В доках Нью-Йорка наш килограмм героина стоит уже шестнадцать тысяч долларов.

Проходя через руки дельцов и «пушеров», он превращается примерно в семьдесят тысяч доз, стоимостью пять долларов каждая. Простая математика показывает, что двадцать два фунта опиума, за которые наш фермер получил пятьсот долларов, теперь стоят триста пятьдесят тысяч долларов.

Большие деньги, не так ли?

Я и Шамбрэн промолчали.

— Федеральное бюро по борьбе с наркотиками полагает, что в США более сорока пяти тысяч наркоманов, — продолжал Диггер. — Двадцать долларов — необходимый минимум, который должен ежедневно тратить наркоман на героин. Многие тратят больше. Примерно пятьсот миллионов долларов (главным образом, украденных) попадает в карманы торговцев наркотиками. Это большое дело. Столь большое, что даже такого старика, как Кардью, прибьют без секундного колебания, если сочтут, что ему известно больше, чем следует. Та же участь может ждать некоего господина по фамилии Салливан, управляющего отелем Шамбрэна и молодого человека, который не верит афоризмам одной пожилой дамы.

Диггер пригубил кофе.

— Я затронул финансовый вопрос, чтобы вы поняли, что поставлено на карту: для руководителей этого бизнеса важно уничтожить любого, кто может хоть в чем-то помешать распространению белого порошка, несущего смерть и болезни тысячам людей. Уничтожить физически. Мюррея убили ударом по голове. Мне могут воткнуть в спину нож. Вас, Шамбрэн, скинуть с крыши вашего же отеля. А вы, Марк, вполне можете оказаться под колесами автомобиля на Мэдисон-авеню, — он допил кофе и поставил чашку на блюдце. — На вашем месте, Шамбрэн, я бы передал Майкла Дигби Салливана полиции, как обычного воришку. Вступив в игру на моей стороне, вы подвергнете себя огромному риску. Злодеи, которых я ищу, не коротают время в припортовых кафе Марселя или Нью-Йорка.

Они ходят в белых галстуках и смокингах, их женщины сверкают бриллиантами, и без них редко обходятся званые вечера.

Салливан замолчал и поднялся с кресла.

— А теперь, господа, позвольте откланяться.

— Сядьте, Салливан, — Шамбрэн все еще сверлил его взглядом. — Я, конечно, не хотел бы превращать «Бомонт» в стрелковый тир, но войны, как известно, бывают разные. Если торговцы наркотиками используют этот отель в качестве базы для своих грязных делишек, я, клянусь богом, не могу оставаться в стороне. Рассказывайте обо всем.

Диггер опустился в кресло.

— Я впутался в это дело примерно так же, как и вы.

Случайно. Стоял себе на перекрестке, никого не задевал и… на тебе, — он шумно выдохнул. — Мне, конечно, следовало бежать со всех ног.

— Но вы не убежали, — констатировал Шамбрэн.

— Нет, хотя следовало. И не потому, что боюсь. Просто я столкнулся с тем, от чего отказаться еще труднее, чем от наркотиков!

— Жульет Вальмон? — спросил Шамбрэн.

— Да, — кивнул Диггер. — Да, да, да!

По словам Салливана, все началось во время крупных международных шоссейных гонок на юге Франции. Автогонщик, которого он хорошо знал, техасец Эл Дженкинс, попал в аварию. Его отвезли во французскую больницу в крайне тяжелом состоянии. После гонки, в которой он финишировал вторым, Диггер навестил Дженкинса. Врач сказал, что шансы Дженкинса невелики. Чтобы снять боль, его кололи наркотиками. Диггер даже не понял, узнал ли его Дженкинс.

Но техасец оказался живучим. День сменялся днем, и даже врачи начали верить, что он выкарабкается. Диггер регулярно навещал его. К концу второй недели Дженкинс уже мог сидеть в инвалидной коляске, и анализы показывали, что дело идет на поправку. Но с Дженкинсом что-то творилось. Чем крепче он становился физически, тем сильнее нервничал.

Наконец он не выдержал и во всем признался Диггеру. Он сидел на игле — не мог обойтись без героина. Так как ему становилось лучше, врачи перестали колоть ему морфий, и у него начались «ломки». Он умолял Диггера принести ему героин, без которого он уже не мог жить, сказал, что покончит с собой, если не получит наркотик в течение ближайших двадцати четырех часов.

— В такой ситуации можно проявить добропорядочность, показать, сколь высоки твои моральные устои, — продолжал Салливан, — и отделаться пустыми фразами, вроде «улыбайся и терпи». Но сначала надо представить, какие муки испытывает человек, лишенный наркотика. Я успокаивал Дженкинса и даже позволил ему сообщить мне фамилию человека, который мог дать ему героин. Меня как громом поразило. Распространителем наркотиков оказался Лангло, старший механик команды Бернарделя, знакомый мне по многим гонкам. Я пообещал Дженкинсу помочь ему и подумал, что на моем обещании он продержится еще день.

Потом я разыскал врача, знавшего, что Эл Дженкинс — наркоман. Он искренне сочувствовал Элу, но ничего не мог поделать. Наркотики выписывались только с ведома начальства. Заведующий отделением терпеть не мог наркоманов и считал, что их может вылечить только сила воли. Врач сказал мне, что закроет глаза на мою помощь Элу: «У вашего Дженкинса еще будет время перебороть эту пагубную привычку.

А сейчас главное для него — оправиться от последствий аварии».

Диггер отправился к Лангло и после долгих уговоров получил от него то, что требовалось Элу Дженкинсу.

— Лангло особо и не боялся, — отметил Салливан. — Во Франции наркомании не придают особого значения. По официальной статистике во всей стране лишь три сотни наркоманов. Вот почему во Франции и расплодились те секретные лаборатории, о которых я говорил. Конечно, полиция сотрудничает с Интерполом и Федеральным бюро по борьбе с наркотиками. Раз в год они громят какую-нибудь лабораторию. Но не ведут, как мы, постоянный учет распространителей наркотиков и не следят за ними. Этот Лангло обслуживал многих спортсменов из разных стран, да и туристов тоже. Эл частенько пользовался его услугами.

Поэтому, поломавшись для виду, Лангло дал мне героин и шприц, с которыми я вернулся в больницу. — Лицо Салливана закаменело. — Эл умер раньше. Прыгнул вниз с десятого этажа больницы, когда медицинская сестра отвернулась на мгновение.

Диггер заерзал в кресле.

— Вот тогда что-то случилось со мной. Эла погубили Лангло и такие, как он. Вы понимаете, он не оказывал Элу услугу, снабжая его героином. Я щедро заплатил за него.

Диггер не был ни французом по происхождению, ни французским гражданином. Он не хотел ввязываться в эту историю, но чувствовал, что должен остановить Лангло.

Поэтому он пошел к Полю Бернарделю, боссу Лангло и своему давнему другу. Бернардель изумился, узнав, чем занимается его старший механик. Он и Диггер поехали в ангар, где Лангло колдовал над гоночными машинами Бернарделя. Но опоздали. Лангло лежал в ангаре с пулей в голове. Убийцу никто не видел.

— В течение нескольких часов два человека ушли в мир иной. Оба — мелкая рыбешка. Один — наркоман, другой — «пушер». Не знаю почему, но я кипел от ярости. Я чувствовал, что Эл умер такой же насильственной смертью, что и Лангло.

Бернардель знал об этом куда больше меня. Он рассказал, сколь выгодна торговля наркотиками и о секретных лабораториях. Более того, ходили упорные слухи, что торговлей наркотиками занялась ОАС, чтобы на вырученные деньги покупать оружие и снаряжение, необходимые для борьбы с голлистами. Рынок США мог принести миллионы долларов. Я, можно сказать, вступил в борьбу за спасение своей страны.

Бернардель предложил познакомить меня с человеком, который серьезно занимался этой проблемой. Им оказался Жорж Вальмон, убежденный сторонник де Голля. Вальмон пытался перекрыть каналы, по которым оасовцы доставляли наркотики в США. Делал он это не из любви к людям, которые могли превратиться в наркоманов, а для того, чтобы лишить ОАС источника средств на приобретение оружия. И я… я поехал к полковнику Вальмону. Он тепло встретил меня и представил дочери, Жульет.

Жульет Вальмон, полуфранцуженка, полуамериканка, произвела на Диггера неотразимое впечатление. Он встречался со многими женщинами, но ни разу ему в голову не приходила мысль, что пора бы и жениться.

— Впервые увидев Жульет, я понял, что мы не расстанемся до конца наших дней. Наверное, мои слова покажутся вам самоуверенными, но то же самое почувствовала и Жульет. Мы влюбились друг в друга. Раз и навсегда. Оставалась лишь одна загвоздка — ее привязанность к отцу. Она не хотела оставлять его одного. Полковник жил под страхом смерти. За ним охотились террористы ОАС, объединившиеся с безжалостными торговцами наркотиками. Мне нравился Жорж Вальмон, и не только потому, что благодаря ему на свет появилось такое чудо, как Жульет. Если он хотел бороться с террористами, я был готов помочь. Можете представить мое состояние.

Как выяснилось, Диггер действительно мог помочь Вальмону.

Кто-то должен был занять место Лангло, чтобы снабжать наркотиками автогонщиков и болельщиков, приезжающих из других стран. Если бы Диггер, сам автогонщик, вышел на этого человека, от него потянулась бы ниточка к боссам преступного мира, за которыми и охотился полковник Вальмон.

Поручение было опасным, но Диггер с энтузиазмом взялся за дело. Тем более что участие в борьбе с террористами позволяло ему часто видеться с Жульет, они сражались по одну сторону баррикад, все лучше узнавая друг друга. Поиски ни к чему не привели, хотя им помогал Поль Бернардель, да и секретные агенты полковника Вальмона также старались изо всех сил.

Месяц спустя полковника Вальмона попытались убрать. Он ехал в машине по Елисейским полям, когда, словно в гангстерском фильме, с ними поравнялась другая машина, и ее пассажиры открыли огонь из автоматов. То ли шофер оказался героем, то ли Вальмону просто повезло, но его машина резко повернула вправо, врезалась в дерево и перевернулась. Шофер погиб, а Вальмон, оказавшись под машиной, остался невредим.

Не вызывало сомнений, что террористы на этом не остановятся. Делакру, тогда министр юстиции, Бернардель и Шарль Жирар, старший прокурор в ведомстве Делакру, умоляли Вальмона покинуть Францию или хотя бы уехать из Парижа.

Вальмон отказался, чувствуя, что цель близка, и скоро он сможет назвать имена тех, кто продает наркотики, добывая оружие террористам, и ушел в подполье. Никто, в том числе Делакру, Бернардель и Жирар, не знали, где он прячется.

Секретом маленькой квартирки на Левом Берегу Вальмон поделился только с одним человеком — Диггером.

— Он мог выбрать любого из полудюжины доверенных агентов, — пояснил Салливан. — Но выбрал меня. Конечно, он знал, что я не подведу, но решающим фактором стала наша любовь с Жульет, он не хотел разлучать нас. Итак, я знал, где находится квартира, и выполнял обязанности курьера, приносил донесения и уносил записки с заданиями другим агентам. Я действовал по законам конспирации. Никогда не подъезжал к дому, где поселился Вальмон, на своей машине. И вообще изображал другого человека: то рабочего, то кондуктора автобуса. Однажды явился в солдатской форме. Насколько мне известно, я ни разу не привел за собой хвоста.

Боялся Вальмон только одного: как бы в высшем эшелоне власти, среди тех, кому он полностью доверял, не оказалось человека, связанного с террористами и торговцами наркотиками. Конкретных поводов для подозрений у него не было, но в прошлом такое случалось, да и теперь многие ловушки, расставленные им, не приносили успеха. Словно враг всегда опережал его на один шаг. Только я пользовался абсолютным доверием Вальмона. Меня не интересовала внутренняя политика Франции. Я не нуждался в деньгах. И любил Жульет.

Однажды, в тот самый день, в моем номере раздался телефонный звонок. Звонил Вальмон. Нервный, взбудораженный. Он сказал, что наконец-то раскрыл личность этого высокопоставленного предателя. Кроме того, он опасался, что террористы вот-вот установят, где он скрывается, и спросил, не могу ли я приехать немедленно и увезти Жульет в какое-нибудь безопасное место.

Переодеваться не было времени. Пришлось ехать в открытую.

Я подъехал в своей машине к подъезду. Вальмон жил на четвертом этаже. Когда я поднялся на второй, загремели выстрелы. Я буквально взлетел на четвертый этаж и вышиб запертую входную дверь. Вальмон лежал на полу, иссеченный автоматной очередью. Я метнулся к открытому окну у пожарной лестницы. Какой-то мужчина как раз спрыгнул с нее во двор.

Его ждал маленький черный «пежо». Я понял, что уже ничем не помогу полковнику. Оставалась возможность догнать «пежо» и не дать террористу уйти. Слава богу, подумал я, что Жульет не было дома, сбежал по ступенькам, вскочил в машину и сорвался с места, естественно, не подозревая о том, что Жульет, торопясь домой, видела меня.

Улицы в том районе я знал как свои пять пальцев. Мне часто приходилось кружить по ним, прежде чем подойти к дому Вальмона. Однако мои поиски не увенчались успехом. «Пежо» как сквозь землю провалился. Через полчаса или около этого я сдался и решил уже вернуться на место преступления. Но тут заметил, что нахожусь рядом с административным корпусом автокомпании Бернарделя. Я подумал, что его необходимо поставить в известность, оставил машину у тротуара и поднялся к нему.

Бернардель сидел белый как полотно. Ему уже сообщили о случившемся. Мало того, сказали, что Жульет видела, как я выбегал из подъезда, и полиция уже ищет меня.

Я полагал, что мне нужно вернуться в квартиру Вальмона.

Жульет не могла мне не поверить. А улики лишь подтвердили бы мою правоту. Бернардель, однако, придерживался другого мнения.

Террористы и торговцы наркотиками приложили бы все силы, чтобы отвести от себя подозрения в убийстве полковника Вальмона. И в лице Жульет они получили идеального свидетеля. Она видела меня выбегавшим из подъезда. Вальмон шел по следу наркомафии. Вот ему и рассказали, что я купил у Лангло героин для Эла Дженкинса. Вальмон клюнул, за что и поплатился собственной жизнью. Выходило, что виновным окажусь я. И снять меня с крючка могло только стопроцентное алиби, — Диггер глубоко вздохнул. — Я попытался поговорить с Жульет по телефону, но связаться с ней не удалось. И я решил, что смогу все объяснить на другой день.

Мы уехали в поместье Бернарделя на его машине. Там не было ни слуг, ни соседей. На следующее утро вернулись в Париж, и я сдался полиции, — Диггер встал. — Хочется выпить, — он подошел к бару, плеснул себе виски и выпил его неразбавленным.

— Я знаю, что вы читали газетные отчеты тех дней. Они далеко не полные. О первых часах вообще нет речи. Жульет разительно переменилась. Едва я обращался к ней, она начинала кричать. А главным моим врагом стал Шарль Жирар.

Мы с ним встречались раз или два. Я знал, что он меня недолюбливает. А на Жульет он всегда смотрел, как голодный волк на кусок мяса. Может, он и стремился найти убийцу, но мне показалось, что тогда ему более всего хотелось устранить соперника, претендующего на руку и сердце Жульет.

Жирар выслушал нас, но не поверил ни единому нашему слову, не поверил или не захотел поверить. Ему уже все было ясно. Как и предугадал Бернардель, он знал о моей связи с Лангло и Элом Дженкинсом и не допускал мысли, что я хотел помочь другу. Обвинил меня в распространении наркотиков.

Предположил, что я обвел Бернарделя вокруг пальца, чтобы с его помощью сблизиться с полковником Вальмоном, самым опасным врагом наркомафии. Документально доказал, что, после того как я стал работать на Вальмона, пять или шесть расставленных ловушек остались пустыми. Кто-то, пользующийся полным доверием полковника, выдавал его секреты. Жирар заявил, что секреты выдавал я. Он обвинил меня в том, что я использовал Жульет. В свое последнее утро Вальмон сказал Жульет, что догадался, кто из высокопоставленных деятелей сотрудничает с торговцами наркотиками. Имя он не назвал, опасаясь за ее жизнь, но собирался назвать его мне. Жирар предположил, что Вальмон действительно назвал это имя, и мне не осталось ничего другого, как убить его, чтобы никто не узнал пособника террористов и торговцев наркотиками. Он сказал, что я вновь обманул Бернарделя и убедил его подтвердить мое алиби.

Объяснил и причину, по которой Бернардель помогает мне: тот верил, что я сражаюсь на его стороне.

Диггер коротко рассмеялся.

— Несколько минут чаши весов колебались. Я видел, что Бернардель потрясен. Версия — Жирара могла соответствовать действительности. Я мог лгать ему с самого начала. Мог распространять наркотики. Мог использовать его, чтобы войти в контакт с Вальмоном и Жульет. Мог убить полковника, узнав, что тот вышел на человека, прикрывающего торговцев наркотиками… Бернардель знал, что я в курсе замыслов полковника, что побывал в квартире Вальмона в то утро, когда его убили. Трудно сказать, как поступил бы я, окажись на его месте. Возможно, бросил бы на съедение волкам. И когда его спросили напрямик, не выдумка ли эта история с алиби, я почти не сомневался, что Бернардель во всем признается. Но он ответил: «Это не история, это — факт».

Диггер поставил пустой бокал рядом с бутылкой виски.

— Едва ли Жирар или кто-то из полицейских поверили Бернарделю. Жульет не поверила наверняка. Но Бернардель занимал такое положение в правительственной иерархии, что его слово не вызывало сомнений у власть имущих. Не знаю, что происходило за закрытыми дверями, но Бернардель убедил своих собеседников в моей невиновности. Допускаю даже, что он поделился с ними своими сомнениями, но все равно убедил отпустить меня, чтобы потом я вывел их на крупных дельцов.

Однако главное для меня заключалось в том, что у Жульет никаких сомнений не было. Она уверовала, что я лгал ей с самого начала, просто использовал ее, чтобы шпионить за отцом. Я не смог встретиться с ней наедине, поговорить, объясниться. Жирар стал ее защитником, всячески оберегал ее от меня, внушал, что я — предатель. И в конце концов добился своего… женился на Жульет.

Диггер замолчал. Минуту спустя, видя, что продолжения не будет, Шамбрэн задал ему вопрос:

— Но оставшись с вами наедине, Бернардель наверняка изложил свою истинную позицию?

— О, он снова и снова заверял меня, что ни на секунду не сомневается, но посоветовал на некоторое время уехать из Франции, так как не гарантировал моей безопасности. Черт, они не могли гарантировать безопасность даже своему президенту. Я же не хотел уезжать.

— Почему?

— Мой дорогой друг, — улыбнулся Диггер, — у меня оставался один шанс помириться с Жульет-найти настоящего убийцу ее отца, мужчину, который спустился по пожарной лестнице и уехал в «пежо».

— Вы думаете, что узнаете его, увидев вновь?

— Едва ли. Я видел его только со спины. Но в одиночку я бы не справился. Рассчитывать на помощь французских правоохранительных органов не приходилось. Они относились ко мне с нескрываемым подозрением. Через моего друга я вышел на одного из руководителей Интерпола, Международной организации уголовной полиции. Ее штаб-квартира располагалась на тихой улочке Поль Валери в центре Парижа.

Не знаю, что вам известно об Интерполе, но это не полиция в привычном смысле слова. Это — коммуникационный центр, связывающий шестьдесят с лишним стран на всех континентах.

У Интерпола есть средства радиосвязи, архивы. В них хранятся сведения о десятках и сотнях тысяч преступников, их имена, клички, приметы, отпечатки пальцев. Члены Интерпола постоянно извещают штаб-квартиру, если в поле их зрения попадает кто-то из известных преступников. Так что, если полиция Нью-Йорка хочет побеседовать с контрабандистом, орудующим на международном уровне, она связывается с неприметным домом на улице Поль Валери и, скорее всего, получает точную информацию о том, где находится нужный ей человек.

Я попросил подготовить мне список торговцев наркотиками, оперирующих во Франции. Список я получил не слишком длинный, и он не оправдал моих ожиданий. Убийц среди них не было. Они только торговали наркотиками, проявляя при этом чудеса изворотливости. Кое-кого ловили за руку, сажали в тюрьму, они выходили на свободу и вновь принимались за старое. Как я уже говорил, за торговлю наркотиками во Франции карали не слишком строго. Сотрудник Интерпола предположил, что разыскиваемый мною убийца — скорее всего, оасовский террорист и не значится в их архивах. Досье на таких людей хранятся в Разведывательном управлении французской армии. Там мне мило улыбнулись, поговорили со мной о погоде и выпроводили за дверь.

Лишь тогда я узнал, что единственной силой, противостоящей международной торговле наркотиками, является Федеральное бюро по борьбе с распространением наркотиков.

Как обычно, американцы узнают о том, что делается у них в стране, только за границей. Федеральное бюро направляло агентов в помощь полиции других стран, чтобы отсечь производителей наркотиков от рынка сбыта. Римское отделение бюро ежегодно прилагало руку к аресту шестидесяти или семидесяти отъявленных преступников. Мне удалось войти в контакт с одним из лучших агентов. Не сразу, но он поверил мне. Когда же он высказал некоторые догадки, волосы у меня встали дыбом. Агент, звали его Сэм Лоринг, держал постоянную связь с полковником Вальмоном. Как я уже говорил, Вальмон подозревал, что кто-то из высокопоставленных государственных деятелей Франции помогает торговцам наркотиками и террористам ОАС. Список подозреваемых он передал Лорингу. В нем значилось семь фамилий. Обладателей четырех я знал лично.

Список начинался с Поля Бернарделя, моего друга и защитника. Ему первому я рассказал о Лангло, и он без труда мог устроить так, чтобы механика убили до нашего приезда.

Мой друг, который свел меня с Вальмоном, знал, что я расскажу ему услышанное от полковника. Далее следовали месье Жак Делакру, тогда министр юстиции, теперь — посол, Шарль Жирар и Макс Кролл. Он управлял заводом Бернарделя в ФРГ, и я часто встречался с ним на различных автогонках.

— Кролл сейчас в отеле, — заметил я.

— Знаю. И это только начало, — продолжал Диггер, — потому что заседания Международной торговой комиссии, и у меня есть основания это утверждать, используются как ширма для встречи главных фигур заговора против де Голля. Мы обговаривали это с Лорингом. Поначалу я тоже сомневался, все-таки многие из этих людей не раз доказывали свою преданность президенту Франции. Лоринг ответил мне, что на этот раз ставки слишком высоки. И дело не только в деньгах, хотя прибыль может исчисляться миллионами. Речь идет о захвате власти во Франции. На деньги они могли и не поддаться. Но устояли ли перед таким искушением, как неограниченная власть?

— С тех пор прошло более двух лет, — заметил Шамбрэн.

— Менее месяца назад террористы вновь попытались убить де Голля. И я задал себе эти вопросы. Четверо из списка Лоринга собрались под вашей крышей, Шамбрэн. На торжественной встрече Бернарделя может появиться еще кое-кто. Может, «Бомонт» превращается в центр преступного мира? Вдруг кто-то из них возглавляет заговор против де Голля? И кто ответствен за смерть полковника Вальмона? — его кулак опустился на подлокотник кресла. — Более всего меня заботит ответ на последний вопрос. Я хочу принести Жульет голову убийцы ее отца.

— Даже если это будет голова ее мужа? — спросил Шамбрэн.

— Вчера она заговорила со мной, — Салливан словно не услышал вопроса. — Заговорила после всего, что произошло.

Она просила о помощи. Марк это слышал.

— Какой помощи? — нахмурился Шамбрэн.

— Если б я знал, — Салливан закрыл лицо руками.

Шамбрэн закурил, выпустил струю дыма.

— Что вы искали в номере Жираров?

— Я говорил вам — полевые мины, — рот Диггера изогнулся в сухой улыбке. — Жирар, Бернардель, Кролл, Делакру. Один из них наверняка возглавляет заговор. И заседание Международной торговой комиссии прикроет переговоры заговорщиков с торговцами наркотиками в этой стране. Я думаю, из рук в руки перейдут крупные суммы, достаточные для того, чтобы финансировать политический переворот во Франции.

И у кого-то должны храниться имена, адреса, телефоны, графики встреч. Жирар приехал первым. Я рассчитывал найти эти сведения у него в номере.

— Ваш следующий шаг?

Диггер рассмеялся.

— Я — близкий друг Поля Бернарделя. Буду его гостем на торжественной встрече в субботу. Буду всюду сопровождать его следующие несколько дней. И… жадно ловить каждое слово, кто бы его ни произнес.

Шамбрэн встал, прошелся по кабинету.

— Вы рассказали нам удивительную историю, мистер Салливан. Я сочувствую тому, что пришлось вам пережить.

Мне не раз приходилось видеть, к чему приводят наркотики, и меня тревожит, что все больше людей попадает в сети торговцев этим зельем. Но я хочу, чтобы вы ясно поняли мою позицию. Де Голля могут свергнуть. Во Франции могут прийти к власти военные. Мне до этого нет дела. Да и вам, думаю, тоже. Вы хотите оправдаться перед Жульет Жирар, а я хочу найти убийцу Мюррея Кардью. И хочу, чтобы в моем отеле царили мир и спокойствие. Если дороги, ведущие к нашим целям, совпадут, будем работать рука об руку. Если нет — извините, я пойду своей, не обращая внимания на ваши любовные отношения или судьбу Французской республики, — он засмеялся и затушил окурок в серебряной пепельнице. — Наверное, звучит высокопарно, но суть передана точно.

ЧАСТЬ II

Глава 1

Возможно, Шамбрэн уснул после нашей беседы. Не знаю.

Кто-то, кажется, Джерри Додд, говорил, что Шамбрэн, как лошадь, может спать стоя и с открытыми глазами. В четыре утра он предложил мне отдохнуть, так как наступающий день сулил немалую суматоху. Сообщения для прессы о подробностях смерти Мюррея Кардью, допросы лейтенанта Харди и помощника окружного прокурора, да еще прибытие Поля Бернарделя и его свиты из международного аэропорта Кеннеди…

Как в тумане, я поднялся к себе. В голове все перемешалось. Я с трудом переваривал историю Салливана.

Уж, конечно, борьба с международным наркобизнесом или сохранение политического равновесия во Франции не входили в круг моих обязанностей как пресс-секретаря «Бомонта». Меня заботило лишь то обстоятельство, что по нашим коридорам не оставляя следов, ходил убийца. Именно на это указал Шамбрэн, прежде чем выпроводить меня из кабинета.

— Наркотиками должно заниматься Федеральное бюро, Марк.

А французской политикой — политики Франции. Но мы не можем забывать ни о первом, ни о втором, потому что факторы определяют происходящее. Когда речь идет о ревности, мести или жадности, человек не один раз подумает, прежде чем пойдет на убийство. В нашем же случае этого ждать не приходится. Если вы что-то услышите, о чем-то догадаетесь, кого-то заподозрите, немедленно приходите ко мне. Я доверяю себе и доверяю вам. Больше никому.

— Благодарю.

— Почти каждый человек покупается, Марк. Эта свора, торговцы наркотиками и террористы, могут заплатить любую цену.

— Но они не стали покупать Кардью, — заметил я. — Не оставили ему возможности выбора.

— Вот это меня и пугает. У кого-то хватило ума понять, что Мюррей Кардью, на банковском счету которого нет ни цента, не продается. И этот кто-то прекрасно разбирается в чувствах Салливана, да и нас, похоже, знает неплохо. Они готовы на все, могут заплатить любые деньги, и человеческая жизнь для них — пустяк. Поэтому не думайте, что это — игра, и ловкий ход может заставить их отступить. Они не отступят.

Слишком велик приз, который ждет их в случае победы.

Не так-то легко засыпать с мыслями обо всем этом, но мне удалось заснуть.

А потом начался новый день. Чего нет в «Бомонте», так это газеты. Отелю она не нужна. Диггер Салливан сказал, что будет ловить каждое слово. На следующее утро «Бомонт» гудел от разговоров. Должно быть, все тысяча двести служащих отеля, от коридорных и посудомоек до личного секретаря Шамбрэна, мисс Руйсдэйл, охранявшей вход в его кабинет от незваных гостей, обсуждали случившееся. Я понял это, когда около девяти утра вошел в свою приемную.

— Хороший сегодня денек, — произнес лифтер, доставивший меня на четвертый этаж. Как он ждал, что я хоть чем-то поделюсь с ним! Но я промолчал.

Шелда Мэйсон, моя красавица секретарша, обычно опаздывала на работу. На этот раз она пришла раньше и встала из-за стола, едва я появился в приемной.

— Говорить ты не можешь, так?

— Нет, во всяком случае, о том, что тебя интересует.

— А что насчет мистера Кардью?

— О чем ты?

— У меня на столе его гостевая карточка. Ни родственников, ни счета в банке, ни адвоката. Кто позаботится о нем?

— В каком смысле?

— Похороны. Церемония прощания. Старики, что не выходят из «Спартанца», наверняка захотят проводить его в последний путь.

— Шамбрэн заботился о нем много лет, — ответил я. — Полагаю, он все устроит.

— Можно мне спросить у него, не могу ли я чем-нибудь помочь. Мне нравился мистер Кардью. Благодаря ему я убедилась, что мир, описанный сестрами Бронте, когда-то действительно существовал. Мне хотелось бы что-нибудь для него сделать. Что выяснила полиция?

— В четыре утра, когда я отправился спать, расследование еще не дало никаких результатов. А с Шамбрэном поговори.

Думаю, он обрадуется, если ты поможешь ему в этом деле.

— А что нам уготовано на сегодня?

— Около одиннадцати прибывает из аэропорта Поль Бернардель. Я должен сидеть у телефона. Мне скажут, желает он пышной встречи или нет. А у тебя показ мод в «Зеленой комнате».

От одного упоминания фамилии Бернарделя у меня по коже побежали мурашки. В списке подозреваемых, составленном Салливаном, он занимал первую строку.

— Чуть не забыла, тебя же ждут, — воскликнула Шелда. — Месье Лакост, секретарь посла Франции. Ранняя пташка. Он уже четверть часа в кабинете.

Жан Лакост меня удивил. Именно он настаивал на том, чтобы Бернардель, Салливан и Жирары оказались за одним столом. Со слов Мюррея Кардью я представлял его грубым солдафоном, но увидел изнеженного гомосексуалиста.

— Мистер Хаскелл? — спросил он, едва я переступил порог.

— Извините, что пришел так рано, но у меня к вам неотложное дело.

Идеальное английское произношение. Темно-синий костюм, слишком узкие брюки, подложенные плечи. Ботинки из темно-синей кожи. Черные, прилизанные волосы. Маленький рот, губы бантиком.

— В «Валдорфе» все просто потрясены. Вы, вероятно, знаете, что мистер Кардью был близким другом месье Делакру.

— Кажется, в прошлом они часто играли в шахматы, — вставил я.

— Сражались! Месье Делакру относился к старому джентльмену с глубокой симпатией, поэтому ужасно расстроился. Ужасно. Он приехал бы сюда, если б дипломатический протокол не требовал его присутствия в аэропорту. Он должен встречать месье Бернарделя. А меня попросили узнать у вас, не нужна ли какая помощь в организации похорон.

— Этот вопрос лучше задать мистеру Шамбрэну. Мне кажется, о похоронах еще не думали. Тело отправлено на медицинскую экспертизу.

— Как жаль. Такое потрясение, — бегающие черные глазки Лакоста впервые уперлись в меня. — Полиция что-нибудь нашла?

— Я не слышал.

— Разумеется, вы не вправе рассказывать все, что вам известно.

— Я действительно не могу сказать вам ничего нового.

— Должно быть, я один из последних людей, кто говорил с ним. Вы знаете, что он позвонил послу за несколько минут до смерти?

— Да, мне это известно.

— Он хотел поговорить с послом, но месье и мадам Делакру уехали на концерт вместе с месье и мадам Жирар. Они живут в вашем отеле.

— Я знаю. Сегодня у меня трудный день, месье Лакост.

Вы, кажется, пришли ко мне по какому-то делу?

— Да, да. Речь пойдет о званом вечере в честь месье Бернарделя, намеченном на субботу. Мы с мистером Кардью составили список гостей и распределили их по столам в соответствии с дипломатическим протоколом. Теперь все эти заботы легли на меня. Мистер Кардью готовил окончательный вариант и говорил мне, что контроль за подготовкой карточек с фамилиями гостей и посадочных листов возложен на вас. Он успел передать вам эти листы?

— Нет, — ответил я. — Вчера мы говорили с мистером Кардью о посадочных листах, но он мне их не передал.

Лакост взмахнул ухоженными руками, изображая отчаяние.

— Где же я их теперь возьму? Полиция, должно быть, наложила руку на все вещи мистера Кардью.

— Так ли велика беда, мистер Лакост? У вас же есть экземпляр списка приглашенных.

— Есть. Но их же надо рассадить! — Лакост покачал головой. — Никто не мог справиться с этим лучше мистера Кардью. Как вы думаете, полиция разрешит мне взглянуть на его черновики? Они же не имеют никакого отношения к убийству? Я хочу сказать, дорогой мистер Хаскелл, едва ли в размещении гостей за столами кроется мотив убийства.

— Попробую вам помочь, но ничего не обещаю, — ответил я.

— Мне следовало вспомнить об этом вчера ночью, когда полиция беседовала со мной, но меня так расстроило известие о смерти мистера Кардью! И я старался вспомнить, что он сказал по телефону.

Я постарался ничем не выразить своего любопытства.

— Вроде бы не сказал ничего особенного. Спросил месье Делакру. Я ответил, что посол на концерте, а потом, — возможно, заедет в ночной клуб. Мистер Кардью… Он был очень возбужден.

— Той ночью удача отвернулась от него, — заметил я. — Сначала он пытался связаться с нашим управляющим, мистером Шамбрэном, но тот уехал в театр. Потом позвонил послу, но и его не оказалось на месте. Тогда нашел меня, но мне не удалось сразу подняться к нему в номер. Если б я пришел на десять минут раньше…

Черные глаза вновь уперлись в меня. И я начал понимать, что секретарь посла не так прост, как могло показаться с первого взгляда.

— Он так и не сказал вам, что его беспокоило?

— Нет. Он просто попросил меня зайти к нему в номер.

Я пришел слишком поздно…

— Не смею больше отнимать у вас время, — Лакост двинулся к двери. — Но я буду у вас в вечном долгу, если добудете мне черновик посадочного листа. Вы понимаете, званого ужина никто не отменял.

Он кивнул на прощание и вышел. На моем столе звякнул телефон, и я снял трубку.

— С вами хочет поговорить господин Кролл, — сообщила Шелда.

— Предложи господину пройти в кабинет, — ответил я и подумал, не остался ли Кролл у Лили Дориш на всю ночь.

— Мистер Хаскелл? — каждое слово звонким эхом отдавалось от стен. — Как я понимаю, вы — пресс-секретарь отеля.

— Совершенно верно, сэр.

— Я хотел бы уладить с вами некоторые вопросы, — как и Лили Дориш, Кролл не делал различия между служащими отеля, будь то пресс-секретарь или коридорный.

— Улаживайте, мистер Кролл, — не слишком вежливо ответил я.

— Скоро сюда прибудет месье Бернардель. В аэропорту он встретился с журналистами, но хочет, чтобы в отеле их не было. Из машины он поднимется в свой номер. Никаких репортеров. Никаких фотографов. Никаких сообщений о его приходах и уходах. Ни сегодня, ни в будущем, без личного одобрения месье Бернарделя. Я выразился достаточно ясно?

— Достаточно, мистер Кролл.

— Останется только сожалеть, если отель попытается использовать месье Бернарделя как свою рекламу.

— Вы выразились достаточно ясно, сэр.

— Надеюсь на это. — И все. Ни «благодарю», ни «до свидания».

Я вышел в приемную и перепоручил Шелде решение всех текущих вопросов. Мне надо было переговорить с Шамбрэном.

Шамбрэн был не один, но мисс Руйсдэйл пригласила меня в кабинет. Он сидел за столом, свеженький, как огурчик, словно спал не меньше двенадцати часов. Перед ним дымилась чашечка кофе по-турецки.

Беседовал он с миссис Вейч, нашей старшей телефонисткой, и шустрой рыжеволосой Джейн Придль, одной из ее подчиненных.

От наших телефонисток требовалось не только мастерство, но и умение держать язык за зубами. Примерно восемьдесят процентов гостей «Бомонта» обманывали своих мужей или жен, так что телефонисткам, сидящим на коммутаторе, приходилось слышать многое, не предназначавшееся для чужих ушей. Но миссис Вейч и ее девушки не допускали ошибок. Во всяком случае, жалоб на их работу не поступало.

Во взгляде Шамбрэна я почувствовал симпатию. Должно быть, мой вид не оставлял сомнений в том, что выспаться мне не удалось. Я поздоровался с миссис Вейч и Джейн Придль.

— Миссис Вейч пришла ко мне с интересным известием, Марк.

Миссис Вейч, не могли бы вы и Джейн повторить все с самого начала?

— Не знаю, знакомы ли вы с нашей системой, мистер Хаскелл. Две наши девушки соединяют гостей отеля с городом, и две — город с отелем. У первых есть блокноты, в которые они записывают номера телефонов, продиктованные гостями.

Затем они набирают эти номера и, если абонент на другом конце провода берет трубку, соединяют его с нашим постояльцем. После этого листок вырывается из блокнота и кладется в проволочную корзинку. Старшая телефонистка (днем — я, ночью — миссис Кайли) через регулярные промежутки обходит девушек и собирает листки. Листки регистрируются, и стоимость разговора вносится в счет. Какое-то время мы храним эти записи, на случай, если у гостя возникнут претензии. Если разговор междугородный, на листке сразу отмечается его продолжительность.

— Очень эффективная система, — прокомментировал я.

Миссис Вейч довольно улыбнулась.

— Джейн работала в ночь, а утром, прочитав газету, сразу пришла ко мне.

— Я очень огорчилась, узнав, что случилось с мистером Кардью, — вступила в разговор девушка. — Вы, конечно, не представляете себе, мистер Хаскелл, что такое работа на коммутаторе. В наших руках жизни сотен людей. Мы не соединяем любовницу мужчины с его номером, если трубку берет жена. И наоборот. Мы делаем все возможное, чтобы лишние слова не достигли чужих ушей. Но вы думаете, нас благодарят за это? Как бы не так. Мы слышим только жалобы, на нас рявкают, а если чаевых за год набегает двадцать пять долларов, то это праздник! А вот мистер Кардью был совсем другим. Всегда подчеркнуто вежлив, никаких претензий. Я думаю, с деньгами у него было негусто, но к рождеству мы все получали от него по маленькому подарку. Прочитав об убийстве, я очень расстроилась, но потом кое-что вспомнила, о чем не упоминалось в газете, и подумала, что должна обо всем рассказать миссис Вейч.

— Ваше решение говорит о большой ответственности в работе, — вставил Шамбрэн. — Мы это обязательно учтем.

— Значит, так, — продолжала Джейн. — Около девяти часов, точное время указано на листке, позвонил мистер Кардью и попросил соединить его с «Валдорфом». Номер я знала. Туда звонили неоднократно. Я набрала номер и, когда трубку сняли, вырвала листок и положила его в проволочную корзинку.

Несколько минут спустя вновь зажглась лампочка номера мистера Кардью. Он спросил мистера Шамбрэна. На листочке я, естественно, ничего не записала, за телефонные разговоры внутри отеля деньги не берутся. Я попыталась найти мистера Шамбрэна. Позвонила в его квартиру, в кабинет, затем мистеру Нэверсу, и тот сказал, что Шамбрэн уехал в театр. Я передала его слова мистеру Кардью. По голосу я поняла, что он чем-то взволнован. «Вы только что соединяли меня с «Валдорфом», Джейн, — сказал он. — Каким-то образом я вклинился в чужой разговор. Наверное, что-то замкнулось на их коммутаторе. Но мне не удалось поговорить с тем человеком, которому я звонил. Вас не затруднит вновь позвонить в «Валдорф»?» Я ответила: «Никаких проблем», — набрала номер «Валдорфа» и подождала, пока он не попросил соединить его с послом Франции. Когда у трубку сняли, я отключилась от разговора. Получалось, что мистер Кардью должен заплатить за первый разговор, хотя его соединили не с тем, кому он звонил. Поэтому я вынула тот листок из корзинки, позвонила старшей телефонистке «Валдорфа» и устроила ей скандал. Как только я положила трубку, вновь зажглась лампочка номера мистера Кардью. На этот раз он хотел поговорить с вами, мистер Хаскелл. В конце концов я нашла вас в «Гриле» и соединила с мистером Кардью. Вот, пожалуй, и все.

На моем лице, должно быть, отразилось недоумение.

— Джейн обратила внимание, что в газетной статье имеются неточности, — пояснила миссис Вейч. — Там сказано, что мистер Кардью звонил трижды-мистеру Шамбрэну, в «Валдорф» и мистеру Хаскеллу. Джейн уже ушла, когда полиция опрашивала телефонисток. Миссис Кайли показала им все листки. Но Джейн порвала листок, на котором отметила первый звонок мистера Кардью в «Валдорф». Он вклинился в чей-то разговор, и мы, естественно, не имели права брать с него деньги за этот звонок, потому что он не переговорил с нужным ему человеком. Когда она рассказала обо всем, мы подумали, что эти сведения могут хоть в чем-то помочь расследованию.

— Возможно, и помогут, миссис Вейч, — кивнул Шамбрэн. — И еще один вопрос. Вчера вечером никто не звонил мистеру Кардью?

— Мы не фиксируем звонки в отель, если только нас не просят что-то передать, — ответила миссис Вейч. — Вчера работали Фло и Розали. Я думаю, они бы вспомнили, если бы кто-то спросил мистера Кардью. Вы же знаете нашу систему.

Если кто-то спрашивает вас, мистера Хаскелла или мистера Кардью, мы интересуемся, кто говорит. Получив ответ, соединяемся с вами и передаем: «Звонит такой-то». Если вы отвечаете: «Соедините», — мы так и делаем.

— Благодарю вас, миссис Вейч. Четкость вашей работы всегда поражала меня.

— Но вы же сами придумали эту систему, мистер Шамбрэн.

Шамбрэн улыбнулся.

— Возможно, вы правы. Еще раз благодарю вас.

Обе женщины ушли. Шамбрэн закурил, тяжелые веки прикрыли глаза.

— Что вы на это скажете, Марк? — наконец спросил он.

— Если он сначала звонил послу Франции, получается, что Харди прав и отель ни при чем.

Веки поднялись.

— Вполне возможно, что какой-то маньяк бродил по коридорам нашего отеля, увидел, что дверь в номер Кардью приоткрыта, вошел и убил его безо всякой причины. Но я в это не верю. Миссис Вейч чуть приоткрыла завесу, скрывающую мотивы преступления, но многое еще неясно.

— Мне ничего не ясно, — искренне ответил я.

Шамбрэн глубоко затянулся, выпустил струю дыма.

— Кардью требовалась помощь. Он позвонил троим. Послу, мне и вам. Я тут кое-что проверил. Никто не разговаривал с ним за обедом. Кардоза, который всегда обслуживал его в «Гриле», заверил меня в этом. После обеда он поднялся в свой номер. Ему не звонили. Что же произошло, если ему внезапно понадобилась помощь? Полагаю, миссис Вейч дала нам ответ на этот вопрос. Он вклинился в чужой разговор, понял, что без помощи ему не обойтись, позвонил мне, затем — послу Франции, своему давнему другу, которому доверял, и, наконец, вам, которому, он это знал, доверял я.

— Как он мог вклиниться в чужой разговор?

— Такое случается постоянно. На один журнал недавно подали в суд за то, что он опубликовал статью, основанную на подслушанном разговоре. Я полагаю, в «Валдорфе» такой же коммутатор, как у нас. Допустим, кто-то звонил из номера посла. Разговор еще продолжался, когда позвонил Кардью.

Его звонок приняла другая телефонистка и соединила с номером посла. По идее в трубке должны были послышаться короткие гудки, означающие, что линия занята, но в коммутаторе что-то сработало. И Кардью невольно подслушал чужой разговор.

— Но посол был на концерте.

— Это не означает, что в его номере никого не было, — нетерпеливо возразил Шамбрэн.

— Лакост! — воскликнул я. — Он только что приходил ко мне и сказал, что говорил с Кардью, но, получается, когда тот звонил в «Валдорф» второй раз.

— Теперь мы можем действовать, — Шамбрэн наклонился вперед. — Что бы вы сделали, если б вклинились в чужой разговор?

— Попытался привлечь внимание телефонистки.

— Разумеется. Подождал бы минуту, думая, что телефонистка все поймет сама. А потом, если бы услышал что-то интересное, стал бы слушать дальше. Это не в правилах хорошего тона, но такое возможно.

— Я наверняка слушал бы до конца.

— Затем, потрясенный услышанным, мог вспомнить и о телефонистке. Пару-тройку раз нажал бы на рычаг, чтобы она прервала связь. А если б она не отреагировала, положил бы трубку.

— И что из этого?

— А то, что разговаривающие по щелчкам, вызванным движениями рычага, поняли бы, что к ним кто-то подключился.

— Но разве они могли узнать, кто именно?

— Нет, если только Кардью не сказал: «Телефонистка! Вы меня не правильно соединили!» И кто-то из собеседников узнал его голос. Может, этого и не случилось. Может, он просто положил трубку. Но говорившие не на шутку перепугались.

Они тут же прекратили разговор и стали ждать, пока послу позвонят вновь. И вскоре раздался звонок. Кардью хотел поговорить с послом. Так или иначе, наши собеседники догадались, кто их подслушал.

Я на мгновение задумался.

— Такое возможно, сэр, но вы не учитываете временной фактор. Сразу после разговора с Лакостом Кардью позвонил мне. Меня задержали минут на двадцать. Но этого времени не хватило бы Лакосту, чтобы добраться сюда из «Валдорфа», подняться в номер Кардью, убить его и покинуть «Бомонт».

— Если только Лакост не мог позвонить кому-то в отель, чтобы тот убил Кардью, — возразил Шамбрэн.

По моей спине пробежал холодок.

— Макс Кролл! — воскликнул я. — Он значится в списке Салливана. И уже находился в отеле.

— Кролл — кандидат номер один. Джерри проверяет сейчас, что он делал вчера вечером, — Шамбрэн помрачнел. — С тех пор, как я стал управляющим этого отеля, впервые опасаюсь полностью доверять моим служащим. Как я вам вчера говорил, эти люди готовы заплатить сколько угодно, лишь бы добиться своего.

— Что же мог услышать мистер Кардью? — задал я риторический вопрос.

— Если б мы это знали, то не ломали бы сейчас голову.

Глава 2

Возвращаясь в кабинет, я размышлял над словами Шамбрэна.

Его версия подслушанного телефонного разговора пока не подтверждалась фактами, но представлялась мне весьма логичной. Жан Лакост не значился в списке Салливана, но посол там был, а Лакост, его личный секретарь, скорее всего, подчинялся ему во всем. И Кролл, Кролл, или кто-то еще, получающий деньги от торговцев наркотиками, должно быть, уже шел к номеру Кардью, когда я разговаривал со стариком по телефону, сидя за столиком в «Гриле». Пожалуй, хоть этим я мог успокоить свою совесть. Я не успел бы спасти старика, даже если б не задержался в вестибюле из-за Лили Дориш.

Едва я вошел в приемную, Шелда как-то странно посмотрела на меня.

— Ты мне ничего не сказал!

— Что я должен был сказать?

— Ты не предупредил, что у тебя с ней встреча.

— С кем?

— Мадам Жирар. Она расположилась в твоем кабинете.

Гулко стукнуло сердце.

— В любезности тебе не откажешь.

— О чем ты?

— Ты сказал, что я лучше ее.

— При чем тут любезность, — я не слышал, что говорю.

Жульет Жирар в моем кабинете!

— Помоги ей, если сможешь, Марк, — внезапно Шелда стала серьезной.

— Помочь?

— Она в беде. Это видно с первого взгляда. Я не в обиде, что она красивее меня. Помоги ей.

На мгновение я даже забыл о Жульет Жирар.

— Ты — молодец, — улыбнулся я Шелде.

Когда я вошел в кабинет, Жульет Жирар стояла у окна и смотрела на парк. Она резко обернулась при звуке закрывающейся двери. Мгновенно я понял, что Жульет ожидала увидеть кого-то другого. Она подняла руку и прижала батистовый носовой платочек к алым губам. Шелда могла бы в подробностях описать ее наряд. Я-нет. Что-то темное, жакет, отороченный мехом, маленькая шляпка с вуалью, скрывающей широко раскрытые близорукие глаза.

Меня, конечно, задела такая встреча.

— Мистер Хаскелл? — спросила она.

— Мадам Жирар?

— Я знаю, что вы — друг Диггера. Вчера вечером я видела вас с ним в баре «Трапеция».

— Мы лишь недавно познакомились, — ответил я.

— Значит, мы окажемся перед вами в еще большем долгу.

Я уставился на нее. Она, должно быть, поняла, что я не знаю, о чем идет речь.

— Диггер не просил у вас разрешения на нашу встречу в этом кабинете?

— Боюсь, что нет, но я рад вашему приходу.

Слабая улыбка шевельнула губы, и лицо ее словно осветилось изнутри.

— Он не изменился, — прошептала она.

— Он назначил вам встречу здесь?

— Записка… Полчаса назад мне под дверь подсунули записку с просьбой встретиться с ним в вашем кабинете в половине одиннадцатого.

— И вы… взяли и пришли?

— Взяла и пришла, — она гордо откинула голову. — Вы бы не спрашивали, если б не знали нашего прошлого, мистер Хаскелл.

— Мне известно лишь то, о чем писали газеты, мадам Жирар, — ответил я. — Я также слышал, как ваш муж, очень сердитый, предложил Диггеру держаться от вас подальше.

— Бедный Шарль, — в ее голосе слышались искренняя озабоченность и жалость. — Он уехал в аэропорт встречать Бернарделя, — она посмотрела мне в глаза. — Поверьте, мистер Хаскелл, я пришла сюда не потому, что хочу предать его. Он — мой муж, и я обязана хранить ему верность. Но… но я не могу жить… не получив ответа на мучающие меня вопросы. Я должна знать, как все было на самом деле.

— Вы уже сомневаетесь в виновности Диггера?

— Мне известно, что он не убивал отца, — едва слышно прошептала она. — Вас интересует, как я это узнала?

— Да.

— Шарль доказал мне его невиновность.

— Ваш муж?

Она отвернулась к окну.

— Разве я не имею права увидеть Диггера, чтобы сказать ему об этом? Разве я не могу сказать ему, что… что он так и остался единственным мужчиной, которого я любила? Я не могу покинуть Шарля и останусь с ним до конца своих дней.

Но Диггер должен знать, что теперь я ни в чем не виню его.

Разве я не могу уделить ему десять минут, мистер Хаскелл?

Она могла попросить о чем угодно и не встретила бы отказа. Оставалось только гадать, какие чувства владели бы мной, если б я знал, что она любит меня, но навсегда останется недоступной.

— Может, ему будет легче, если он ни о чем не узнает? — услышал я свой голос. — Что вы имели в виду, когда вчера просили о помощи? Вы хотели, чтобы он помог вам найти возможность сказать об этом?

— Вы слышали! — воскликнула она.

— Вы находились совсем рядом со мной, ближе, чем сейчас.

Она вновь повернулась ко мне, помялась, словно раздумывая, можно ли на меня положиться.

— Вы мне поможете, мистер Хаскелл?

— Что я должен сделать?

— Убедите Диггера поверить в то, что я ему скажу.

— Что вы его любите?

Она покачала головой.

— В это он поверит и сам, мистер Хаскелл. Я хочу, чтобы он уехал отсюда… немедленно, прямо сегодня. Когда он узнает, что я больше не виню его в смерти отца, смогу ли я убедить его отказаться от поисков настоящего убийцы? Если он не откажется, с ним тоже расправятся. Он стал слишком опасен, и ему не дадут победить. Он хочет доказать мне свою невиновность. Она доказана. Ее доказал Шарль. Помогите мне, мистер Хаскелл, убедить его в том, что он должен незамедлительно уехать.

— Вы с мужем знаете, кто убил отца? — спросил я.

— Наемный убийца. Без имени, без лица. Убил за деньги.

Главная опасность исходит от людей, заплативших ему. Против них улик нет. Диггер должен отказаться от дальнейшего расследования, потому что они следят за каждым его шагом.

Если он действительно что-то найдет, его убьют, прежде чем он успеет раскрыть рот. Помогите мне, мистер Хаскелл, Диггер — романтик… он всегда готов на подвиг.

Я не успел пообещать ей полное содействие, потому что распахнулась дверь, и в кабинет влетел Диггер.

— Жульет! — воскликнул он.

Их разделяли несколько футов, но они застыли, не в силах их преодолеть.

— Я подожду в приемной, — пробормотал я.

— Благодарю, — Диггер даже не взглянул в мою сторону.

Я вышел в приемную. Шелда уставилась на закрытую дверь кабинета.

— Вот, значит, в чем дело!

— В чем?

— Подрабатываешь Купидоном, — она рассмеялась. — Я и не знала, что мой босс так сентиментален.

Те двое, что остались в моем кабинете, испытали немалое потрясение. Впервые с тех пор, как чуть ли не три года назад французский суд признал Салливана невиновным, им представилась возможность поговорить — если, конечно, не считать нескольких слов, торопливо произнесенных Жульет в баре «Трапеция». Когда-то они любили друг друга, но между ними встали убийство, ненависть, жажда мести. Теперь они встретились вновь, но непреодолимый барьер — Шарль Жирар — не позволял им соединиться.

Потом Диггер рассказал мне, что произошло в кабинете.

Они молча смотрели друг на друга. Диггер говорил, что у него бешено колотилось сердце. Наконец ему удалось разлепить губы.

— Ты посылала за мной, Жульет?

— Я?

— Я получил твою записку.

— Но… я не писала тебе. Это я получила твою записку.

— Я ее не писал.

Она быстро подошла к нему.

— Ты должен уехать отсюда, Диггер…

— Подожди! Я…

— Разве ты не понимаешь? Кто-то сознательно свел нас вместе. Я хотела тебя видеть. Поговорить с тобой. Но не теперь. Не здесь! Кто-то заманил нас сюда. Пожалуйста, ничего не говори. Уходи!

Она положила руки ему на грудь и попыталась подтолкнуть его к двери. Но прикосновение Жульет ожгло его как огнем.

— О, мой бог! — Диггер сжал ее в объятиях, покрывая лицо поцелуями, вобравшими в себя страсть трехлетнего ожидания.

— Я люблю тебя… люблю… люблю.

И в тот момент, забыв про супружеские обеты, она не могла устоять перед мужчиной, которого любила сама. Она что-то шептала ему, но он не вслушивался в слова, зная и так, что они означают.

В конце концов Жульет оторвалась от него.

— Тебе надо уходить, Диггер! Это ловушка. Мы встретимся где-нибудь. Поговори с Хаскеллом. Он знает, что я хочу сказать тебе.

— К черту ловушки! — взревел Диггер. — Ты думаешь, я отпущу тебя, когда ты уже здесь?

Но время было упущено.

Сквозь стеклянную стену приемной я увидел бегущего по коридору Жирара с бледным как мел лицом. Предупредить Диггера и Жульет я уже не успевал. Оставалось только загородить двери в кабинет.

В колледже я занимался боксом. На здоровье не жаловался.

И считал, что в драке могу постоять за себя. Но вот что забавно: если судить об окружающем мире по кинофильмам или телепрограммам, может сложиться впечатление, что жизнь состоит из ситуаций, когда люди только и делают, что дубасят друг друга. Двое встречаются, перебрасываются парой слов, и в воздухе уже мелькают кулаки. На экране телевизора это можно видеть каждые полчаса. Но дело в том, что, прожив тридцать лет, я ни разу не видел, чтобы один человек ударил другого не на экране, а наяву. В армии, конечно, такое случалось, но армейские будни едва ли можно назвать нормальной жизнью. Так что мне уже казалось, что в цивилизованном обществе драк просто не бывает.

Я, конечно, заблуждался, и наказание последовало незамедлительно.

— Прочь с дороги! — прорычал Жирар.

— Одну минуту, месье Жирар, — я попытался остановить его…

Мгновением позже от резкого удара я повалился на стол, а Жирар ворвался в мой кабинет.

Я услышал, как вскрикнула Жульет.

Голова гудела как барабан. Перед глазами стоял туман.

Но мне удалось найти взглядом Шелду, застывшую за своим столом.

— Беги за помощью, — губы меня не слушались, но Шелда сорвалась с места.

Я оперся о журнальный столик и попытался встать, но вместо этого столик свалился на меня. Я увидел, как из кабинета выбежала Жульет и метнулась в коридор. Из кабинета донесся треск ломающейся мебели.

Туман рассеялся. На этот раз мне удалось подняться и устоять на ногах, хотя меня и качало из стороны в сторону.

Затем нетвердым шагом я двинулся к кабинету.

Тишина нарушалась лишь тяжелым дыханием двух мужчин, пристально следящих друг за другом. Не приходилось сомневаться, что они готовятся к смертельному бою. Человеку в голову вечно лезет всякая несуразица, вот и я в тот момент подумал, что, предложи мне пари, я поставил бы на Жирара.

Диггер был моложе и физически сильнее, но чувствовалось, что Жирар, в отличие от своего противника, знает, как убивать.

Возможно, научился этому, сражаясь в рядах Сопротивления.

Диггер, вытянув левую руку, не подпускал Жирара к себе, готовя удар правой. Но Жирар все-таки сблизился с ним, поднял обе руки, сложил их в замок и с силой опустил на шею Диггера. Тот упал на колени, и Жирар двинул ему в челюсть.

Диггер распластался на полу.

Тут я словно очнулся и прыгнул на спину Жирара, схватив его за шею. А мгновение спустя взлетел в воздух и врезался в дальнюю стену. Оставаясь на полу, я увидел, что Диггер-таки поднялся на ноги. Низко пригнувшись, Жирар надвигался на него. Я предпринял еще одну попытку помешать им.

— Не вмешивайтесь, Марк! — прохрипел Диггер.

— Немедленно прекратите!

В результате я оказался между ними и словно угодил в камнедробилку. Они изо всех сил пытались добраться друг до друга. Жирар выругался по-французски. Кто-то из них сильно пнул меня. Несмотря на резкую боль, я не отступал, но следующий удар пришелся в солнечное сплетение, и я сразу потерял интерес к происходящему.

Как оказалось, мне удалось выиграть драгоценные секунды.

Появившиеся Джерри Додд, Джонни Тэкер и пара дюжих коридорных разняли драчунов, правда, Додду пришлось унять Жирара ударом рукояти пистолета по голове.

Когда я обрел возможность соображать, Шелда вытирала мне лицо влажным платком. По кабинету словно пронесся смерч.

Врач приводил в чувство Жирара, ничком лежащего на полу.

Диггер сидел в кресле, запрокинув голову и с закрытыми глазами.

Надо мной стоял Шамбрэн. Внезапно я испугался, столь холоден был его взгляд.

— Это вы устроили? — тихо спросил он.

— Устроил что? — переспросил я. Губы у меня раздулись, как оладьи.

— Вы устроили встречу Салливана и Жульет Жирар в этом кабинете?

— О господи, конечно же, нет!

Взгляд Шамбрэна сразу же потеплел.

— Ваша секретарша сказала мне, что вы играете роль сводни.

— Моя секретарша — идиотка, — я крепко сжал руку Шелды.

Неожиданно она всхлипнула.

— С тобой все в порядке, дорогой?

— Какой уж тут порядок, — я с трудом поднялся. Все болело. — Кажется, кто-то сказал «дорогой»?

— У тебя одна дурь на уме, — фыркнула она.

— Возможно, и так, — я повернулся к Шамбрэну. — Мадам Жирар пришла сюда, потому что получила записку от Салливана с просьбой о встрече. Салливан мне ничего не говорил.

— Я не посылал ей записки, — донесся из кресла глухой голос Диггера. — Я сам получил записку от нее. Она говорит, что не писала ее. Нас заманили сюда, а потом дали знать Жирару. Как он?

— Будет жить, — отозвался врач. — Если мне кто-нибудь поможет, мы отведем его в номер.

Джерри Додд и Джонни Тэкер подхватили Жирара и поставили на ноги. Дышал он тяжело, колени подгибались. Но Диггера он заметил.

— Где она?

Диггер качнул головой.

— Если она ушла, чтобы где-то встретиться с тобой, я…

Диггер рассмеялся.

— В следующий раз я захвачу с собой пожарный топорик.

Но Жирар словно и не услышал его.

— Где моя жена? — повторил он.

Никто не нашелся, что ответить.

Глава 3

Далее действие переместилось в кабинет Шамбрэна. Он сам, Джерри Додд и я пили кофе, Диггер ощупывал руки, ноги, ребра, словно желая убедиться, все ли цело.

— Он собирался меня убить. И, клянусь богом, он знает, как это делается. Я не ожидал ничего подобного.

— Вы можете подать на него в суд, — заметил Шамбрэн.

Диггер покачал головой.

— Нет-нет. В суд я на него не подам, — он чуть улыбнулся. — Видите ли, я его хорошо понимаю. Правда, все произошло не так, как он себе представляет. Кто-то подстроил нашу встречу.

— Именно это меня и интересует, — пробурчал Шамбрэн.

— Я получил записку от Жульет, в которой она просила встретиться с ней в половине одиннадцатого в кабинете Марка, — Диггер пошарил во внутреннем кармане пиджака и вытащил листок бумаги. На таких листках наши телефонистки записывали номера телефонов, если кто-то из гостей отеля просил соединить его с городом.

— Это почерк мадам Жирар? — спросил Шамбрэн.

— Понятия не имею, — коротко рассмеялся Диггер. — После первой встречи с Жульет в Париже мы виделись каждый день, в письмах не было нужды. Так что я даже не знаю, какой у нее почерк.

— Каким образом записка попала к вам? — спросил Шамбрэн.

— Вместе с завтраком. Официант вкатил столик и передал мне эту записку. Сказал, что нашел ее под дверью.

— Разыщите официанта, Джерри. Пусть зайдет ко мне.

Продолжайте, Салливан.

— Это все. Она назначила мне встречу. Вчера в «Трапеции», Марк может это подтвердить, она попросила о помощи. Естественно, в половине одиннадцатого я пришел в кабинет Марка.

— И миссис Жирар заявила, что не посылала вам записку?

— Да. Она сказала, что получила записку от меня.

— Ее подсунули под дверь после того, как Жирар уехал в аэропорт встречать Бернарделя, — добавил я.

— Вы говорили с ней? — взглянул на меня Шамбрэн.

— Да, — и я пересказал разговор с Жульет.

Глаза Шамбрэна сузились.

— Фальшивая записка вам, Салливан, фальшивая записка Жульет Жирар и третья записка-Жирару, вернувшая его в отель.

Из приемной появился Джерри Додд. Он звонил на кухню.

— Официант уже идет, босс. Ферруччио Конти, один из наших ветеранов. Между прочим, мадам Жирар покинула отель.

Уэйтерс, швейцар, видел, как она вышла на Пятую авеню.

Похоже, прямиком из кабинета Марка. Кстати, я проверил, где Кролл, и установил наблюдение за ним, как только вы попросили об этом. Около десяти часов он уехал в аэропорт встречать Бернарделя.

— Нужно обо всем рассказать лейтенанту Харди, — в голосе Шамбрэна слышалось нетерпение. — Постарайтесь найти его, Джерри, и пригласите сюда, — он повернулся к Диггеру. — Мадам Жирар дала вам дельный совет. Почему бы вам не уехать, пока не закончится эта история?

— Нет, — покачал головой Диггер. — Если мне грозит опасность, я близок к цели. Иначе не было бы и опасности.

— Не забывайте, что Жирар при очередной встрече разорвет вас на куски.

— В следующий раз он не застанет меня врасплох, — Диггер начал подниматься. — Кто-то должен найти Жульет.

— Только не вы, — отрубил Шамбрэн. — Пора бы вам начать соображать, Салливан. Пусть ее ищет муж. Это его забота.

— Разве вы забыли, что Жирар значился в списке? Списке Лоринга? — напомнил Диггер. — Вам не приходило в голову, что каждое слово, сказанное им Жульет, могло оказаться ложью? Он снял с меня подозрения в убийстве, чтобы она считала, что именно он восстановил мое честное имя. Но, может, это ширма, прячась за которую Жирар принимает самое активное участие в заговоре? Нет, мистер Шамбрэн, я никуда не уеду. Я намерен найти Жульет и поговорить с ней.

Шамбрэн было запротестовал, но передумал:

— Пойдемте со мной, Марк, — и вышел из кабинета. Мы молча прошли к лифту. Он нажал кнопку «Вверх». — Не нравится мне все это. Я всегда говорил, что отойду от дел, если не буду знать, что творится у меня в отеле. А тут люди суют под двери записки и бог знает что еще. И я уже не уверен в своих подчиненных. Это чертовски неприятное ощущение, — он вновь нажал кнопку лифта. — Мы живем в мире денег. Так уж устроен «Бомонт» — дом вне дома для самых богатых. Но впервые здесь появились деньги, которыми готовы оплатить предательство.

И я собираюсь выяснить, Марк, кто стоит за этими деньгами, даже если после этого мне придется уйти из отеля.

— Куда мы едем? — спросил я.

— К Жирару. Я хочу знать, кто предложил ему заглянуть в ваш кабинет.

Если не считать шишки на затылке в том месте, куда опустилась рукоятка пистолета Додда, Жирар вышел из драки с куда меньшими потерями, чем Диггер. Он успел привести себя в порядок и надеть чистый костюм. Под левым глазом темнел «фонарь». Он сдержанно кивнул Шамбрэну и отступил в сторону, давая нам пройти в номер.

— Я ждал вас.

Таких номеров, как в «Бомонте», не найти ни в одном отеле. Любой из них не похож на другие. Так, в номере Жираров мебель, отделка стен и потолка соответствовали периоду Французской империи. Я уловил слабый аромат духов Жульет Жирар.

— Вы не привели с собой полицию? — спросил Жирар, закрывая за нами дверь.

— Салливан не намерен предъявлять вам обвинения, — Шамбрэн, похоже, тоже уловил запах. — Ваша жена вернулась?

— Нет, — Жирар коснулся синяка на щеке.

— Послушайте, Жирар, ваша ссора с Салливаном не имела бы ко мне ни малейшего отношения, если б не нарушала мир и покой моего отеля.

— Я готов оплатить причиненный урон.

— К черту урон! — воскликнул Шамбрэн. — Я не собираюсь играть с вами в кошки-мышки. Мне известна история ваших взаимоотношений с Салливаном. И многое другое. Я знаю, что мой отель используется вашими соотечественниками. Сюда привозят наркотики. Здесь плетут политические заговоры.

Терпеть этого я не стану. Я не знаю, на чьей вы стороне, месье Жирар. Но вы поймете, почему я хочу задать вам несколько вопросов и, более того, получить на них ответы.

Холодная улыбка заиграла на губах Жирара.

— Постараюсь удовлетворить ваше любопытство.

— Как вы узнали, что Салливан и ваша жена встречаются в кабинете Хаскелла?

— Это мое дело.

— И мое тоже, — заметил Шамбрэн. — Марк, расскажите ему, что произошло, когда вы увидели миссис Жирар в своем кабинете. Расскажите обо всем.

Я рассказал. Ничего не опуская. У Жирара задергалась щека.

— Как видите, — заговорил Шамбрэн, — это не любовная встреча. Как и ваша жена, Салливан получил записку и решил, что ее послала Жульет. Кто-то это подстроил. Тот же «кто-то» вернул вас, чтобы вы застали их вместе. Я хочу знать, как это произошло. Почему вы вернулись в отель?

Глядя на Жирара, я подумал, а не он ли все и устроил, чтобы получить повод для расправы с Диггером. Эта версия показалась мне весьма логичной.

— Мне позвонили, — ответил Жирар.

— Позвонили! Кто с вами говорил?

— Женщина.

— Вы не знаете, кто она?

— Нет, — Жирар запнулся. — Я оставил Жульет в номере и отправился в аэропорт встречать Поля Бернарделя. В вестибюле меня окликнули. Сказали, что просят к телефону, и я могу поговорить с одного из аппаратов, стоящих на регистрационной стойке. Я взял трубку, и женский голос спросил, я ли месье Жирар. Я ответил, что да, и, в свою очередь, поинтересовался, кто она. Мне ответили, что это не имеет значения, но меня хотят предупредить, что в половине одиннадцатого моя жена собирается встретиться с Салливаном в кабинете пресс-секретаря отеля. Я еще раз спросил, как ее зовут, но трубку уже положили. Я соединился с коммутатором, и мне сказали, что звонили из города.

Жирар отошел к столу, достал из пачки сигарету. Когда он закуривал, его рука дрожала.

— Поначалу я хотел вернуться и спросить Жульет, так ли это. Но потом принял другое решение. Я… я скажу вам, почему.

— Слушаю вас, месье Жирар.

— Оно связано с происходящим в вашем отеле. Но сначала нам нужно вернуться в прошлое.

В самые черные дни истории Франции я сражался в Сопротивлении, — глаза Жирара блеснули. — В те дни мы научились и драться, и убивать. Ячейкой, или группой, в которой я состоял, командовал армейский полковник, готовый отдать жизнь за свою страну. Его звали Жорж Вальмон.

Хитрый, изобретательный, ненавидящий наци, поработивших Францию. Он сражался за Францию и за человека, в котором видел ее освободителя, — Шарля де Голля. Я был заместителем Вальмона и полюбил его, как отца. Моего-то убили в самом начале войны, при бомбардировке Парижа. Когда же война подошла к концу и Париж вновь стал свободным, мы попытались вернуться к мирной жизни. Я вновь стал адвокатом. Вальмон, правда, остался в реорганизованной французской армии. У него возникли осложнения личного характера. Его жена была американка. В начале войны она отказалась покинуть Париж, считая, что не должна расставаться с мужем. Осталась с ней и восьмилетняя Жульет. Потом жена Вальмона умерла от болезни, никто не мог сказать, от какой именно, было не до того. Девочку удалось переправить в Америку, к родственникам жены.

Вальмон хотел, чтобы дочь вернулась к нему, но американские родственники заартачились. Вальмона они практически не знали, возможно, с самого начала не одобряли этот семейный союз. Ему пришлось обратиться в суд, и он попросил меня представлять его интересы. Дело оказалось весьма сложным, но не имеющим никакого отношения к тому, что происходит сейчас. Я поехал в Америку, чтобы повидаться с родственниками жены полковника, и мне удалось убедить их отдать Жульет отцу без судебного разбирательства. Во Францию я вернулся вместе с ней, веселой, красивой девушкой.

Произошло это в сорок седьмом году.

Жульет росла на моих глазах. Я постоянно бывал в доме Вальмона. Свободного времени у меня было больше, чем у полковника, поэтому я водил ее в музеи, картинные галереи, в кино, ездил с ней за город. Я с радостью наблюдал, как она расцветает с каждым днем, и полюбил ее, как собственную дочь. Она была очаровательным ребенком. Так прошло десять лет. Наша жизнь более-менее упорядочилась. Я стал известным юристом, Вальмон работал в тесном контакте с генералом де Голлем. А Жульет… Жульет выросла.

Де Голля избрали президентом Франции. Более всего его тревожило положение в Алжире. Единственный выход он видел в предоставлении этой колонии независимости. Как вы знаете, его решение раскололо Францию надвое. Многие из нас, в том числе и я, всегда поддерживавшие де Голля, в тот момент не согласились с ним. И действительно, в Алжире началась гражданская война. Страну залила кровь. Но после референдума, в котором большинство французов одобрило позицию де Голля, я отбросил сомнения и стал его верным помощником. Нам всем постоянно приходится делать выбор, мистер Шамбрэн.

— Вальмон всегда оставался на стороне де Голля?

Жирар пожал плечами.

— Да. Возможно, в глубине души он мог в чем-то не соглашаться с генералом, но внешне это никак не проявлялось.

И он принял самое активное участие в борьбе с оасовскими террористами, — Жирар глубоко вздохнул. — В пятьдесят девятом Жульет исполнилось двадцать лет. Как-то раз я пригласил ее поехать за город на машине. Не знаю, как это случилось. Возможно, виновато прикосновение ее руки, а может, выражение ее глаз, но я понял, что влюблен в этого ребенка, обратившегося в женщину, — голос Жирара дрогнул, и он на мгновение замолчал, чтобы справиться с волнением.

— Я клянусь, клянусь, что она почувствовала то же самое.

Десять лет я был для нее «дядей Шарлем». Внезапно я стал мужчиной. На шестнадцать лет старше, но тоже достойным любви.

В тот же вечер я переговорил с Вальмоном. Мне показалось, он даже обрадовался. Полковник хотел, чтобы Жульет поскорее вышла замуж, так как сам находился в постоянной опасности. Но он ясно дал понять, что не будет оказывать давления на Жульет, торопить ее или принуждать.

Несколько дней спустя у нас с Жульет состоялся серьезный разговор. Эта девушка… эта женщина… честно призналась, что всегда любила меня, как «дядю Шарля».

Теперь в ней проснулось новое чувство, и она должна осознать его и свыкнуться с ним. Она увидела во мне мужчину, а не любимого дядюшку, и нужно время, чтобы убедиться, что она готова связать со мной свою судьбу. Я признал, что это справедливо, и согласился.

Мне было тяжело. Без нее жизнь теряла всякий смысл.

Неделя проходила за неделей, месяц-за месяцем, но в конце концов мне стало казаться, что она уже близка к тому, чтобы сказать «да». У нас было много общего. Ее вкусы совпадали с моими, потому что формировались под моим влиянием. Я, можно сказать, приложил руку к тому, чтобы она стала женщиной, которую я так страстно полюбил. А потом… потом все разлетелось вдребезги!

Кулак Жирара опустился на стол. Его голос снова задрожал, теперь уже от ярости.

— К полковнику Вальмону пришел мужчина. Этот Салливан.

Он принес рекомендательное письмо от Поля Бернарделя.

Вальмон по своим каналам многое узнал о Салливане.

Полковник вел очень опасную игру. Он твердо верил, что ОАС добывает деньги на покупку оружия, участвуя в торговле наркотиками. И теперь ему противостояли не только бывшие однополчане, но и хладнокровные убийцы, наживающие миллионы на человеческой беде. Он установил личность нескольких мелких рыбешек, но не трогал их, надеясь выйти на акул. К примеру, он знал, что Лангло, механик Бернарделя, поставляет наркотики некоторым гонщикам и туристам, вьющимся вокруг автогонок. Подозревал, что в этом замешан и сам Поль Бернардель. Доказательств, разумеется, у него не было.

Полковник надеялся, что Лангло поможет их раздобыть. Но механика внезапно убили, возможно, из-за Салливана. Тот обратился к Лангло за героином для попавшего в аварию автогонщика, своего приятеля. Потом рассказал Бернарделю о побочном доходе механика. Он и Бернардель поехали в гараж и нашли Лангло мертвым. Салливан в притворной ярости заявил, что этого так не оставит. Бернардель дал ему рекомендательное письмо к полковнику Вальмону.

— В притворной ярости? — переспросил Шамбрэн.

— Я никогда не верил ему. Не поверил и сегодня, — прохрипел Жирар. — Вы думаете, что все это из-за Жульет.

Нет! Я ненавижу его из-за Жульет. И не верю в искренность его намерений. Я не сомневался тогда и остаюсь при своем мнении теперь, что он пытался втереться в доверие к полковнику Вальмону. Не знаю, почему убили Лангло.

Возможно, Бернардель и Салливан расставили ловушку. Когда Салливан без труда получил у него героин, они решили, что Лангло может «засветиться», и убрали его. Кроме того, смерть Лангло позволила Салливану сблизиться с Вальмоном.

Салливан, бесстрашный американский автогонщик. Салливан, полный праведного негодования. Салливан, лучащийся обаянием. Будь он проклят!

Жирар тяжело дышал. Его рассказ изумил меня. Таким я Салливана не представлял. Правду говорил Жирар или ложь, чувствовалось, что сам он искренне верит в свои слова.

— Вальмон не сразу доверился Салливану. Сначала он переговорил со мной. Не мог ли Салливан оказаться шпионом, засланным в наши ряды Бернарделем? Может, располагающая внешность Салливана не более чем маска? Я умолял Вальмона не рисковать. Он меня не послушал. Решил, что проверит Салливана. Передаст ему ложную информацию и по реакции террористов узнает, попала она к ним или нет. С другой стороны, Салливан мог оказаться важным союзником, если бы доказал свою честность.

В результате Вальмон принял Салливана, и тот встретился с Жульет, — по телу Жирара пробежала дрожь. — Ее словно поразило громом. Его… кто знает? Я не могу отрицать, что он действительно мог влюбиться в нее. Отрицать это может только тот, кто никогда не видел Жульет. Но представляется более вероятным, что он использовал эту внезапную любовь для того, чтобы ослепить Вальмона.

Жульет пришла ко мне. Ее слова жгли, как раскаленный металл. Я не могу повторить их без боли в сердце. Она любила меня. Всегда любила. Верила, как никому.

Собиралась сказать, что согласна выйти за меня замуж. Но появился Салливан. И она ничего не может с собой поделать.

Ее охватила страсть. Она не испытывала ко мне такой любви, даже не подозревала, что можно так любить. Жульет старалась подсластить пилюлю, но не собиралась менять решения.

Вальмон выразил мне сочувствие. Сожалел, что все так обернулось, но вмешаться не пожелал. Жульет имела право решать все сама. Более того, он сказал, что Салливан не попал в расставленные ловушки. Я… я по-прежнему не доверял ему…

Тогда же Вальмона попытались убить. Он решил уйти в подполье. Настаивал, что никто, даже его агенты, не должны знать, где он находится. Кого-то из них могли подкупить, ОАС не испытывала недостатка в деньгах. Кого-то могли «расколоть» под пыткой. Такое случалось во время войны. Но он не мог обойтись без курьера. Он мог выбрать меня, боевого товарища, давнего друга. Но нет, он выбрал Салливана, из-за того, что Жульет любила его.

А потом, несколько недель спустя, Вальмона убили.

Жирар вытащил из кармана носовой платок и промокнул лоб.

— Я тут же пришел на помощь Жульет. Она была в шоке.

Она видела Салливана собственными глазами, когда выстрелы еще эхом отдавались на городских улицах. Жульет пыталась объяснить его бегство, — может, он преследовал убийцу. Но он не вернулся на место преступления. Позднее Салливан пытался связаться с ней по телефону, но я… я не дал им поговорить. А затем он исчез и появился лишь на следующий день с алиби, которое подтвердил Поль Бернардель.

Бернардель, конечно, лжет. Жульет видела Салливана. Это не вызывало сомнений. И она знала, что Салливан лжет. Я же не раз говорил ей тогда, что с самого начала не верил Салливану. Он использовал ее, чтобы сблизиться с полковником, а в итоге убил его, когда понял, что тот готов назвать имена главарей. Я в это верил. И верю сейчас, за исключением последнего. Он там был, но не убивал полковника Вальмона. Может, он не изолгался до конца. Может, действительно любил Жульет и пытался помешать убийству Вальмона. Но у меня нет сомнений в его причастности к заговору против Вальмона-Не было их и тогда, и я прилагал все силы, пытаясь доказать, что его алиби-фальшивка. Мне это не удалось, но я решил не отступать и после того, как суд оправдал его.

Жульет не сомневалась, что Салливан — убийца, но любила его. Она открыла ему свое сердце и ничего не могла с собой поделать. Жульет хотела отомстить за отца, и я думаю, что она… думала о смерти.

Занимаемая мною должность позволяла продолжать расследование, привлечь лучшие силы полиции. Но результатов долго не было. Мы допросили сотни людей в том районе, где убили Вальмона. Оасовцев тогда боялись. И многие из тех, кто мог что-то сказать, предпочитали молчать, чтобы не навлечь на себя месть террористов. Руководил ими Бернардель, в этом я абсолютно уверен, хотя и по сей день доказательств у меня нет.

Жирар вновь глубоко вздохнул.

— Прошло еще два года, а мы ни на шаг не приблизились к истине. Жульет по-прежнему жила, как во сне. Я был ее ближайшим другом, «дядей Шарлем», верным соратником отца.

Мы ходили в театр, на балет, в картинные галереи.

Представляете, каково мне было? Сплошная мука! Однажды она заговорила со мной об этом. Сказала, что видит мои страдания, понимает, что, кроме меня, опереться ей не на кого, но она не сможет дать мне то, что дала Салливану.

Если, зная это, я все еще хочу взять ее в жены… «Я не могу только брать у тебя, Шарль, ничего не давая взамен». Я спросил, что будет, если она вновь встретит Салливана.

Жульет ответила, что чувство, которое испытывает к нему, не поддается контролю. Но она заставит себя не выходить за рамки приличий. Если мы все-таки поженимся, она мне это гарантирует. И я… я так хотел ее, что согласился на все.

Я хотел ее, хотел, хотел!

Мы поженились, — голос Жирара упал до шепота. — Во время нашего медового месяца парижская полиция подтвердила невиновность Салливана. Умиравший от рака старик, окна квартиры которого выходили на дом Вальмона со стороны двора, рассказал о том, что видел два года назад. Все это время он молчал, опасаясь за свою жизнь. К дому Вальмона подъехал маленький черный «пежо». Из кабины вышел мужчина и по пожарной лестнице поднялся к окну квартиры Вальмона.

Вытащил автомат и начал стрелять через окно. Затем быстро спустился вниз. Видел старик и Салливана, внезапно появившегося в окне. Убийца в этот момент как раз садился в «пежо», тут же сорвавшийся с места. Теперь старик знал, что его дни сочтены, и не боялся мести террористов.

Жирар повернулся и посмотрел на нас. Его лицо осунулось, глаза ввалились.

— Пытался ли кто-нибудь из вас лгать человеку, которого любишь всем сердцем? Если да, то вы поймете, в каком я оказался положении. Едва Жульет стала моей, я получил сведения, обеляющие Салливана, — дрожащими руками Жирар поднес зажигалку к сигарете. — Несколько дней я боролся с собой, потом рассказал обо всем Жульет. Алиби Салливана — фальшивка. Он был в квартире. Но не убивал ее отца… Я собрал волю в кулак и предложил ей свободу, — Жирар облизнул губы. — Она поблагодарила меня… и отказалась. Я предупредил ее, что у меня не хватит мужества сделать то же самое еще раз. Только богу известно, что она испытала в тот момент, но ответила: «Я вышла за тебя замуж, Шарль. И хочу остаться твоей женой». С того дня, господа, мы больше не возвращались к этой теме.

Через несколько дней после нашего приезда в Нью-Йорк мне позвонил месье Делакру, посол. Он пригласил нас на званый ужин в честь Поля Бернарделя. Почти три года я безуспешно искал доказательства вины Бернарделя. Мы встречались, улыбались друг другу, но в душе знали, что мы — враги.

Дипломатический протокол требовал нашего присутствия на приеме. Сообщил Делакру и о том, что Бернардель пожелал видеть за своим столом Салливана. Зная нашу историю, Делакру спросил, что я намерен предпринять. Я сказал, что должен посоветоваться с Жульет. Впервые за два года мы заговорили о Салливане. «Делай то, что должен, — сказала мне Жульет. — Для меня прошлое умерло». После этого я известил Делакру о нашем решении.

Конечно, предстоящая встреча с Салливаном не радовала меня, даже пугала. Но я верил Жульет… я ей верил. И вот… этим утром… телефонный звонок… Салливан хочет прокрасться к моей жене. Не убийца Вальмона, но, возможно, предатель и… негодяй. Я поднялся в ваш кабинет, Хаскелл, чтобы убить его.

После короткой паузы заговорил Шамбрэн.

— Я думаю, мы можем признать, что встречу Салливана с вашей женой организовал кто-то еще. Ваша жена утверждает, что не посылала записки, которая привела его в кабинет Хаскелла. И Салливан не писал вашей жене.

— Я уверен, что Жульет ничего не писала ему, — ответил Жирар и с горечью добавил:

— Но она пришла! Пришла, получив от него записку.

— Которую он не посылал.

— Это он говорит, что не посылал ее.

— Он показал нам записку от вашей жены.

— Ее он мог написать сам.

— А женщина, что говорила с вами по телефону?

Жирар рассмеялся.

— Ваш приятель Салливан знает, как подкатиться к женщинам. Они всегда готовы ему помочь.

— Но зачем он это сделал?

— Он знал, что я попытаюсь его убить. И на чьей стороне оказались бы ее симпатии? На его!

Я вошел в номер Жираров в полной уверенности, что Салливан — наш человек. Обуреваемый ревностью и жаждой мести Жирар не вызывал у меня сочувствия. Но я не мог отмахнуться от его аргументов. Да, он относился к Диггеру с предубеждением, но гораздо лучше, чем мы, представлял себе политическую обстановку во Франции в те дни, когда убили Вальмона. И еще в одном я мог не сомневаться: Жирар искренне верил в то, что говорил.

— Вы заявили, что не допустите политических заговоров или встреч торговцев наркотиками у себя в отеле, Шамбрэн, — продолжил Жирар. — Однако Салливан убедил вас, что борется с теми же людьми, что и вы. Хаскелл — его друг. Пьет с ним. Защищает его в драке. Но я утверждаю, что Салливан — доверенное лицо Бернарделя. В Париже он действовал по указке последнего. Был шпионом Бернарделя в доме Вальмона.

Остается его шпионом и в вашем отеле. И вот еще о чем я подумал. Он пытался отвлечь мое внимание от намеченных контактов оасовцев и торговцев наркотиками, начав эту возню вокруг Жульет. И, надо признать, ему это удалось. Где моя жена, Шамбрэн?

— Не знаю, — в голосе Шамбрэна я уловил некоторую отстраненность.

— Если и знаете, можете не говорить. Скажите только, что она в безопасности.

— Швейцар у дверей на Пятую авеню доложил, что мадам Жирар покинула отель. Больше мне ничего не известно.

Жирар покачал головой.

— Она ушла, чтобы встретиться с ним, ложной была записка или нет. Она пошла сказать, что верит ему, что все еще любит его. Салливан значит для нее гораздо больше, чем я.

— Я бы не спешил с выводами, — заметил Шамбрэн.

— А если он вновь использует ее? Вы сами видите, как легко с ее помощью вывести меня из игры. Я должен знать, на каком я свете. Но одно могу вам обещать. Если Салливан все-таки пытается отвлечь меня от Бернарделя и его делишек, клянусь богом, я его убью!

Шамбрэн вытащил из кармана серебряный портсигар, достал из него египетскую сигарету.

— Я сочувствую вам, месье Жирар. Возможно, ваша жена догадалась о ваших намерениях, когда вы ворвались в кабинет Марка. Возможно, ей надо побыть одной, чтобы разобраться, что к чему. Я буду вам очень благодарен, получив ответы на несколько вопросов, не касающихся Салливана. Прошлым вечером Мюррей Кардью — мы, как вы помните, уже спрашивали вас о нем — позвонил в номер Делакру в «Валдорфе». И совершенно случайно вклинился в чужой разговор. Услышанное стоило ему жизни. И я хочу знать, какое участие принимал Делакру в войне Вальмона с ОАС?

Жирар нахмурился.

— В те дни подозревали всех. Вальмон полагал, что каждый может оказаться предателем. В его списке значился даже я, его ближайший друг. Он знал, что я не одобрял алжирскую политику де Голля. Каждый, не согласный с президентом, мог перейти на сторону ОАС. Но я думаю (мне хотелось бы так думать), что в конце концов он мне поверил. Был в его списке и Делакру. Но за два года, прошедших со дня смерти Вальмона, Делакру проявил себя с самой лучшей стороны. Он бы не занимал столь высокий пост, если б оставались сомнения в его лояльности.

— А Лакост?

— Секретарь Делакру? — вопрос удивил Жирара. — Парижанин, закончил с отличием юридический факультет. Ему около двадцати восьми лет. Не воевал. Слишком молод.

Он… он несколько женствен. Со своей работой, похоже, справляется. У вас есть основания полагать…

— Делакру с женой отправились на концерт. Мы знаем, что Лакост был в их номере, потому что Кардью говорил с ним, когда позвонил во второй раз. По крайней мере, Лакост должен знать, кто и о чем говорил из номера посла. А что вы можете сказать о Максе Кролле?

— Ближайший помощник Бернарделя, — незамедлительно ответил Жирар.

Шамбрэн подошел к Жирару, загасил сигарету в стоящей на столе пепельнице.

— Я понимаю, что вы не нуждаетесь в моем совете, месье Жирар, но, тем не менее, хочу вам его дать. Ваша жена представляется мне благоразумной и добропорядочной женщиной.

Дайте ей время подумать. Я уверен, она вернется и попытается все уладить. Что касается Салливана, держитесь от него подальше, пока мы не уясним, что — правда, а что — ложь. Импульсивное поведение может стоить вам будущего.

Глава 4

— Бедный Марк, — покачал головой Шамбрэн, когда мы шли по коридору к лифту.

— В каком смысле?

— Вы уже поверили одному мужчине, а тут на вас обрушилась история другого, причем достаточно убедительная. Так кому вам верить — Твидлдаму или Твидлди?

— Оба. они могут говорить правду, как она им видится, — ответил я.

Шамбрэн искоса посмотрел на меня.

— Да вы просто кладезь мудрости.

Мы остановились у лифта.

— Кто же мог позвонить Жирару?

— Есть одна безумная идея.

— Я жду, затаив дыхание, — улыбнулся Шамбрэн.

— Лили Дориш. Она жить не может без Макса Кролла. После ее приезда они ужинали у нее в номере. С шампанским.

Шамбрэн не успел ответить, потому что открылись двери кабины. Мы спустились на четвертый этаж и прошли в его кабинет. Лейтенант Харди уже ждал нас.

Шамбрэн взглянул на часы и нахмурился.

— Бернардель подъезжает к отелю, если уже не приехал. Я бы хотел, чтобы вы встретили его вместо меня, Марк.

Принесите ему мои извинения. Скажите Бернарделю, что я хотел бы повидаться с ним в удобное для него время. А сейчас мне необходимо ознакомить Харди с нашими находками.

У портье я выяснил, что Бернардель уже прибыл в отель и поднялся в свой номер. Лифт доставил меня на пятнадцатый этаж. Я просто сгорал от любопытства. С одной стороны, Бернардель связывал воедино ОАС и торговцев наркотиками. Он значился в списке Лоринга, агента Федерального бюро, и в списке полковника Вальмона. Его подозревали Салливан и Шарль Жирар. С другой стороны, он не только оставался на свободе, но и представлял Францию в Международной торговой комиссии. То есть настолько тонко вел свою партию, что никто не мог найти ни малейшей зацепки, чтобы придраться к нему.

Я позвонил в номер 15А. Изнутри слышались мужские голоса, чувствовалось, что их обладатели пребывают в отличном настроении. Потом дверь открылась, и передо мной предстал дух Конрада Вейдта — Макс Кролл. Он холодно оглядел меня.

— В чем дело?

— Я бы хотел поговорить с месье Бернарделем.

— Мне кажется, я указал вам, что месье Бернардель не нуждается в услугах пресс-бюро отеля.

— Я пришел сюда по поручению мистера Шамбрэна, который, к сожалению, не смог засвидетельствовать своего почтения месье Бернарделю. Я бы хотел приветствовать его в нашем отеле и убедиться, что он всем доволен.

— Он всем доволен, — Кролл не сдвинулся ни на дюйм. — Вчера я сам все проверил.

— Кто это, Макс? — из номера донесся громкий, веселый голос.

— Служащий отеля, который хочет узнать, нет ли у вас претензий.

— Так пригласи его в номер! — еще более оживился голос.

— Очень хочется знать, что тут происходит. Из тебя, мой дорогой Макс, лишнего слова не вытянешь.

Уголок рта Кролла дернулся, но он отступил от двери, давая мне пройти.

Комната купалась в ярком солнечном свете. На столе стояли два больших ведерка со льдом, из них выглядывали горлышки бутылок шампанского. Пахло дорогими сигарами.

В кресле сидел высокий, элегантный мужчина с серо-стальными волосами, маленькими черными усиками и холодными серыми глазами. Жак Делакру, посол Франции. Я видел его фотографии в газетах.

Бернардель меня поразил. Никто не говорил мне, как он выглядит, и я ожидал увидеть вкрадчивого, льстивого злодея из мелодрамы. Он оказался совсем другим. Невероятно толстым. И веселым! В его синих глазах, совсем маленьких на луноподобном лице, так и играли смешинки. Одевался он небрежно, но, похоже, у лучших портных. В одной пухлой руке он держал бокал с шампанским, в другой дымилась сигара.

Часть пепла попадала в пепельницу, остальное — ему на жилетку. Я подумал, что из него вышел бы потрясающий Санта Клаус, криками «Хо! Хо! Хо!» вызывающий восторги детей.

Чувствовалось, что расческа нечасто касается его густых вьющихся каштановых волос. Огромный живот судорожно дергался, когда он смеялся.

— Заходите, мой дорогой, заходите! — прогрохотал Бернардель, взмахнув бокалом. — Макс, налей нашему другу бокал этого чудесного напитка.

— Это Хаскелл, пресс-секретарь отеля, — Кролл не двинулся с места. Моим титулом он словно предупреждал Бернарделя об опасности.

— Великолепно! — воскликнул Бернардель. — Он-то нам и нужен. Он может рассказать то, чего не знает никто другой.

Вы знакомы с месье Делакру, нашим послом на этих берегах?

Я кивнул симпатичному мужчине в кресле, серые глаза которого, казалось, читали, что написано на ярлыке, пришитом с внутренней стороны воротника моей рубашки.

— Месье Бернардель, меня прислал мистер Шамбрэн. К великому сожалению, он не может лично засвидетельствовать вам свое почтение.

— Я понимаю, — Бернардель хохотнул. — Убийство… драка между моим другом Диггером Салливаном и Шарлем Жираром. Ну почему все это произошло, когда я сидел в самолете, словно сардина в консервной банке? Макс, шампанского месье Хаскеллу! Как Диггер? Надеюсь, он достаточно легко отделался?

— С ним все в порядке. Синяков много, но обошлось без серьезных повреждений.

— Бойцов Сопротивления готовили на совесть, не так ли, Жак? — он посмотрел на Делакру. — Жирару сорок один, а он без труда разделался с таким здоровяком, как Диггер. Вы должны сказать мне, месье Хаскелл, как это все произошло.

Вот Макс говорит, что очаровательная Жульет вновь оказалась в центре событий.

Что-то этот Макс слишком много знает, подумал я.

— Не знаю, вправе ли рассказывать вам об этом.

— О, перестаньте, дорогой мой, перестаньте, — он подошел к столу и наполнил бокал пенящимся шампанским.

Его веселые глаза остановились на Кролле.

— Извините, Макс. Я забыл, как вам не нравится кого-то обслуживать. Сразу после войны Максу пришлось стать официантом, чтобы не умереть с голоду, месье Хаскелл. Он до сих пор не может прийти в себя. А теперь выпейте, мой друг, и расскажите обо всем, ничего не упуская.

— Драка волнует нас гораздо меньше, чем убийство мистера Кардью, как я понимаю, давнего друга посла Делакру, — ответил я.

— Разве я не помню, как вы играли в шахматы со старым джентльменом, которого звали Мюррей Кардью? — Бернардель посмотрел на Делакру. — Кажется, несколько лет назад я видел его в нашей квартире в Париже.

Делакру кивнул.

— Меня потрясло известие о его смерти. Обаятельный, добрый, безвредный старик. Перед смертью он пытался дозвониться до меня.

Бернардель расхохотался. Чужая смерть, похоже, только добавляла ему бодрости.

— Может, ваш маленький секретарь убил его в приступе ревности, Жак? Я тревожусь за мадам Делакру. Этот утонченный Лакост, должно быть, ужасно мучается, что кто-то может оказаться к вам ближе, чем он. Не зря же говорят, что секреты нельзя доверять ни наркоманам, ни гомосексуалистам.

Меня удивляет, что вы держите Лакоста на столь ответственном посту.

Понемногу я начал осваиваться и понимать, с кем имею дело. Словесная рапира Бернарделя, кончик которой он обильно смазал ядом, разила без промаха. Сначала — начисто лишенный юмора Кролл, потом-Делакру. Приближался и мой черед.

— Лакост справляется с порученным ему делом, — сухо ответил Делакру.

— Я рад за него, — Бернардель наполнил свой бокал. — Бедный Диггер. Вчера он позвонил мне в Париж перед самым отлетом. Похоже, маленький Лакост настоял, чтобы Жирары на званом вечере сидели за вашим столом, Жак. Дипломатический протокол. Неудобоваримая ситуация и для бедняги Диггера, и для Жираров. Диггер заявил, что не придет на прием. Я не хотел и слышать об этом. Как можно упустить такое развлечение — Диггер и Жирар испепеляют друг друга взглядами, сидя за одним столом! И красавица Жульет, снедаемая любовью и жаждой мщения. Только дефективный Лакост мог игнорировать эти нюансы, — смеющиеся синие глаза уперлись в Делакру. — Но меня удивляет, что такой великий гуманист, как вы, Жак, не отменили решения этого балбеса.

Не мог же Лакост не знать, кто есть кто?

— Раз уж вы продолжали настаивать на присутствии Салливана, — ответил Делакру, — я предложил Жирару сесть за другой стол. Он отказался.

— Как благородно! Как мужественно! Как глупо! — Бернардель одним глотком осушил бокал и наполнил вновь. — Что ж, возможно, утренняя стычка вправит ему мозги, — синие глаза внезапно метнулись в мою сторону, и я понял, что за внешней смешливостью скрывается холодный, трезвый ум. — Полагаю, мой давний приятель Шамбрэн сейчас рвет на себе последние волосы. Убийство, драка в кабинете, международные интриги, и все это в его драгоценном отеле. Большего святотатства он и представить себе не может.

— Он переживает, — заметил я, восторгаясь Бернарделем.

Ничего не упустил, прошелся по всему, будь то убийство, драка, наркотики или политика. Я понял, что представление давалось ради меня. Он просто искал, на что же я клюну.

Информация, ему требовалась информация, и он желал получить ее, не задавая прямых вопросов. Я чувствовал, что Делакру и Кролл также наблюдают за мной. Они, правда, знали, чего ждать от Бернарделя.

— Удивительный человек, этот Шамбрэн, — поведал нам Бернардель. — Манеры придворного. И реальная власть, обретенная за тридцать лет, в течение которых по крупицам вызнавалась подноготная богатых и знаменитых. Глядя на него, поневоле забудешь, что он, в сущности, всего лишь хорошо оплачиваемый мажордом, — Бернардель посмотрел на меня, ожидая бурных протестов, но я лишь улыбнулся.

— А самая потрясающая его особенность заключается в том, что он презирает деньги, — продолжал Бернардель, — ненавидит сверхбогачей, ненавидит увешанных драгоценностями старушек, ненавидит власть денег, которая позволяет их обладателям вести себя, как им вздумается. Подозреваю, такое отношение к деньгам как-то связано с его низким происхождением. Его отец возил на тележке овощи по улицам Парижа, — вновь взгляд на меня в ожидании резкого отпора. — Так что небезынтересно будет понаблюдать за ним в ближайшие несколько дней. Он отыщет способ наказать тех, кто решился вызвать рябь на поверхности его маленького тихого пруда. Вы согласны, мистер Хаскелл?

— Я чувствую себя уютно на его стороне, — ответил я. — Кстати, мистер, в приведенные вами факты закралась неточность.

— О? — Бернардель искренне удивился.

— Это была рыба.

— Простите?

— Шамбрэн много раз говорил мне, что его отец торговал на улице рыбой, а не овощами.

Бернардель расхохотался.

— Снимаю перед вами шляпу, мистер Хаскелл. Вы отлично вымуштрованы. Я ожидал, что вы расскажете мне о происходящем за закрытыми дверями, о мыслях и чувствах всех, кто замешан в этой истории, а выяснил лишь то, что вы грудью защищаете вашего высокоуважаемого работодателя.

Интеллигентность и верность. Товары, которые не продаются за деньги, если учесть, сколько вам платят в «Бомонте».

— Могу я что-нибудь сделать для вас? — спросил я. — Может, вас что-то не устраивает?

— Да… да, месье Хаскелл. Вы можете уйти отсюда и предоставить мне возможность зализать раны. В следующий раз, если я захочу что-то узнать у вас, я не буду ходить вокруг да около, а сразу перейду к делу.

Я кивнул Делакру, который сухо улыбнулся в ответ. Кролл стоял ко мне спиной. Я направился к двери, и тут же звякнул звонок.

На пороге стоял Салливан. Увидев меня, он вздрогнул.

— Ну и ну!

— Мой дорогой Диггер! — загремел за спиной голос Бернарделя.

— Рассказывать обо всем будете сами, — сказал я Диггеру.

На его лице отразилось облегчение.

— За десять минут нашего общения месье Хаскеллу удалось практически ничего нам не сказать, — Бернардель подошел к двери. — Мой дорогой друг, я так рад видеть вас.

Диггер протиснулся в комнату.

У меня возникло предчувствие, что он добровольно лезет в ловушку. Он говорил нам, что намерен держаться как можно ближе к Бернарделю, чтобы ловить каждое ненароком брошенное слово. Но у меня создалось впечатление, что с этим толстяком подобные игры не доведут до добра.

ЧАСТЬ III

Глава 1

Моя приемная напоминала сумасшедший дом. Ее заполнили репортеры и фотографы, и мисс Куингли, машинистка, стойко держала оборону. Обычно ко мне приходили обозреватели, ведущие колонки светской хроники, да журналисты, освещающие показы мод. Убийство привлекло в отель совсем другую команду, от них не укрылся разгром в моем кабинете. Теперь они обсуждали, кто дрался и по какому поводу. Полиция и прокуратура ограничились короткими заявлениями по делу Кардью и продолжили расследование убийства. К Шамбрэну репортеров не пустили, в моей приемной они тоже не получили искомых ответов.

Мисс Куингли устала повторять: «Извините, я ничего не знаю, подождите мистера Хаскелла». Чувствовалось, что она держится из последних сил.

— Где Шелда? — спросил я. Я не видел Шелды с тех пор, как она вытерла мне лицо влажным носовым платком. Мисс Куингли протянула мне листок бумаги. Я прочитал:

«Пожалуйста, позвони мне домой. Срочно».

Беседа с репортерами не понравилась ни им, ни мне.

— Я не могу сказать вам больше того, что вы уже знаете, — признался я.

— Жирар застал свою жену в вашем кабинете с Салливаном?

— Скажем, все трое здесь побывали.

— Дрались из-за нее?

— Драка произошла по личным мотивам. Если вы хотите что-то узнать, спросите у Жираров или Салливана.

— Синяк на вашей челюсти, Хаскелл, показывает, что вы не стояли в стороне.

Я широко улыбнулся.

— Просто не успел увернуться.

— Жирары не захотят разговаривать с нами. И Салливана нам не найти. Не увиливайте, Хаскелл. Этот материал можно подать по-разному. Если вы хотите, чтобы мы облили ваш отель грязью, за нами дело не станет.

— Побойтесь бога, — воскликнул я. — У нас и так полно хлопот с убийством. Двое мужчин поссорились. Наверное, на то были причины, мы не собирались устраивать матч на первенство мира. Даже если мне известны их имена, назвать их я не могу. Мы не выставляем напоказ частную жизнь наших гостей.

Какое-то время наша перепалка продолжалась, но потом они поняли, что из меня ничего не выжмешь. Едва ли наша беседа позволила мне приобрести новых друзей среди пишущей братии.

Как только они ушли, я спросил мисс Куингли, когда Шелда пошла домой и когда позвонила. Драку мисс Куингли не застала. Она как раз относила программки в «Зеленую комнату», где во второй половине дня намечался показ мод.

Потом зашла в кафетерий выпить чашечку кофе. Когда она вернулась, из моего кабинета выносили остатки мебели, а нас с Шелдой на месте не было. Шелда позвонила за пять минут до того, как я появился в приемной, набитой репортерами.

Я пошел в кабинет и набрал номер Шелды. Она сняла трубку после первого звонка.

— Марк?

— Какого черта ты дома? Разве ты не понимаешь, что здесь творится?

— Не мог бы ты прийти сюда, Марк? — она говорила, как маленький испуганный ребенок.

— А что с тобой случилось?

— Мадам Жирар, Марк. Она у меня. Мы… мы не знали, что делать. Ее муж… Салливан…

— Как миссис Жирар попала к тебе?

— Она спросила меня, где может побыть одна. Она нуждалась в помощи, Марк. Я дала ей свои ключи. Что… чем все закончилось?

— Обошлось без жертв. Раз она хочет побыть одна, приходи ко мне. Тут полно дел.

— Пожалуйста, Марк. Она хочет поговорить с тобой.

— Дай ей трубку.

— Это ей не по силам, Марк. Пока не по силам.

Пожалуйста, приходи.

— Как только смогу… если смогу, — ответил я. — Я должен поговорить с Шамбрэном.

— Но не с ее мужем, — предупредила Шелда.

Хочешь остаться без головы — начни улаживать отношения между мужем и женой. Шамбрэн мог бы и не говорить мне об этом. Но он согласился, что один из лучших способов не дать пожару разгореться вновь-вернуть Жульет Жирар мужу. По меньшей мере Жирар успокоится, зная, где она и что с ней.

Да и мне самому следовало выскользнуть из-под прицела настойчивых репортеров.

Квартира Шелды в восточной части Семидесятых улиц — одна из тех жемчужинок, что можно найти в перестроенных домах этой части города. Она находится на первом этаже, фактически даже на пару ступеней ниже уровня улицы, в нее ведет отдельный вход. Вполне вероятно, что раньше в ней располагалась кухня особняка, разделенного теперь на квартиры. С квартирой Шелде достался и маленький садик, который она обожает. Там у нее скамейка под ярким тентом, декоративные елочки в деревянных кадках и много цветов, меняющихся от месяца к месяцу. Шелда утверждает, что выращивание цветов — ее хобби. Правда, в последнее время в сад она выходит редко, потому что рядом строят новый дом, ревут машины, летит пыль и грязь. Квартира состоит из большой гостиной, кухни, спальни и ванной. Идеальные условия для незамужней девушки. Шелда самоуверенно заявляла, что только квартира удерживает ее от замужества, хотя я ей этого и не предлагал.

Она встретила меня у двери, на пару минут задержала в крохотной прихожей. Чувствовалось, что она взволнована.

— Не знаю, много ли тебе известно о Жульет.

— Достаточно, — ответил я.

— Это такое потрясение для нее, Марк… Я про драку…

— Ты могла бы пожалеть и меня, — я коснулся синяка на челюсти.

— Идиот! Она разрывается надвое. Между мужем и Салливаном.

— Это ее проблема, а не наша, — возразил я. — Я даже не знаю, правильно ли ты поступила, приведя ее сюда.

— Я не могла ее оставить, Марк!

— Чего ты от меня хочешь?

— Помоги ей!

— Ну, давай выясним, чем я могу помочь.

Жульет сидела на уголке большой тахты. Перед ней на столике стояла чашка кофе, бутылка бренди и пустая рюмка.

— Я рада, что вы смогли прийти, мистер Хаскелл, — низкий, хрипловатый голос Жульет оказывал на меня магическое действие, — Шарль не знает, что я здесь и что вы пошли ко мне?

— Я ему не говорил.

Она наклонилась вперед.

— Все, что я сказала в вашем кабинете, мистер Хаскелл, — правда. Я останусь с Шарлем. Но перед тем, как я вернусь к нему… перед тем, как поговорю с ним… я должна увидеться с Диггером.

— Так повидайтесь с ним, мадам Жирар. Или вы просите у меня совета?

— Нет… нет.

— Вот и хорошо. Потому что я не могу вам советовать.

— Но вы же друг Диггера!

— Мне кажется, вы поспешили с выводами, мадам Жирар. До вчерашнего утра я не встречался с Диггером. И в баре «Трапеция», где вы увидели нас, мы впервые оказались вдвоем за одним столиком. Я слышал его историю, а некоторое время назад свою интерпретацию случившегося изложил нам ваш муж.

Можно сказать, что я одинаково хорошо знаю вас троих, а вернее, совсем вас не знаю.

— Тогда вам известно о моем отце? О том, за что он боролся? О причине его смерти?

— Да.

— Вы встречались с Полем Бернарделем?

— Полчаса назад я вышел из его номера.

— Он очень опасный человек, мистер Хаскелл, — она поникла головой. — Вы живете в Америке в полной безопасности, занимаетесь своими делами, выпиваете с друзьями, вы можете любить и смеяться, не оглядываясь по сторонам. И вам трудно понять, что творится во Франции. Мой муж и я, мой отец, Диггер, мы жили под постоянной угрозой насильственной смерти. Отца изрешетили пулями. Во Франции идет настоящая война. Причем обе стороны называют себя патриотами, действующими из самых благородных побуждений. Обе стороны вдохновляет один и тот же призыв: «Франция должна быть спасена!» Ваш президент, мистер Хаскелл, может путешествовать по всей стране и даже выезжать за рубеж. Его охраняет ваша секретная служба, защищает от нападения какого-нибудь психа. Нашего президента может убить человек, сидящий рядом с ним на званом обеде, — важный промышленник, известный поэт или писатель, знаменитый ученый. Каждая сторона настроена только на победу, не признавая никаких правил, никаких ограничений. Возможны любые крайности. Кто прибег к террору, чтобы не допустить независимости Алжира, нанести поражение политике де Голля? Честнейшие люди, лучшие офицеры французской армии, бизнесмены, стремившиеся поставить на ноги пошатнувшуюся экономику страны. В нормальных условиях, мистер Хаскелл, эти люди отшатнулись бы от торговли наркотиками, отвергли бы саму идею извлечения прибыли из несчастья наркоманов. В нормальных условиях они направили бы свои усилия на борьбу с этим злом. Но условия далеки от нормальных. Им нужны деньги, чтобы продолжать борьбу. Им нужны пушки, автоматы, пистолеты, патроны, которые можно купить только за деньги. Они думают, что делают все это ради Франции, заставляют себя прибегать к таким методам, заставляют себя свыкнуться с убийствами. Все это делается ради Франции!

— Из вас получится отличный адвокат.

— Нет! Я их не защищаю. Я только хочу, чтобы вы поняли, мистер Хаскелл! Когда я говорила у вас в кабинете, что Диггера необходимо убедить прекратить поиски убийцы моего отца, то сразу почувствовала, о чем вы подумали. Мелодрама!

Романтическая женщина, которая так и не пришла в себя после смерти отца. Ничего такого не может произойти в Америке, тем более в роскошном «Бомонте».

— Уже произошло, — ответил я. — Убили Мюррея Кардью.

Она коротко глянула на меня.

— Есть какая-то связь?

— Вполне возможно.

— Тогда вы меня поймете. Вы мне верите?

— Думаю, что да.

— Значит, вы мне поможете, — ее глаза широко раскрылись.

— Диггер ввязался в эту историю только из-за меня! Исход политической борьбы во Франции не имеет для него особого значения. Но чем дольше он будет искать, тем ближе подойдет к точке, откуда возврата нет. Если он получит доказательства, которые откроют истинное лицо Бернарделя, его убьют без малейшего колебания, как убивают муху, жужжащую на оконном стекле. Он должен понять, что я верю ему, и просто отступить, пока еще не поздно.

— Ваш муж полагает, что Диггер воюет на другой стороне баррикады.

— Бедный Шарль. У него все преломляется через ревность.

— Что вы от меня хотите?

— Приведите сюда Диггера. Дайте мне возможность убедить его. А потом я вернусь к Шарлю.

— Разумеется, он вам поможет, не так ли, Марк? — вмешалась Шелда.

— Не пойму, в чем должна заключаться моя помощь, мадам Жирар. Вам надо снять трубку, позвонить в «Бомонт», попросить найти Диггера и пригласить его сюда.

— Но он не придет, если вы не уговорите его.

— Он влюблен не в меня. Не нужно вовлекать в ваши отношения ни меня, ни Шелду. Я лишь могу обещать, что постараюсь избегать встреч с вашим мужем. Я не хочу стоять между вами и не хочу впутывать Шелду.

— Я останусь с вами, Жульет, — возразила Шелда.

— Ты пойдешь со мной. Мадам Жирар и Салливан должны все решить сами. Ты и так слишком много знаешь.

— Много знаю?

— Разве тебе не приходило в голову, что кое-кто может разделаться с нами точно так же, как и с Кардью?

Стоял чудный день, и мы с Шелдой пешком прошлись до «Бомонта». Она все еще протестовала. Настаивала, что не следует оставлять Жульет одну.

— Ты сказал, что я слишком много знаю. Она-то знает гораздо больше. Ей, должно быть, известно все, что знал ее отец.

— И в течение этих трех лет ей удалось остаться в живых.

Послушай, дорогая, благодаря тебе никто не знает, где она спряталась. Если мадам Жирар не может довериться Диггеру, то не поверит никому.

— Но уж ему-то она может довериться! — негодующе воскликнула Шелда.

— Ее муж так не думает.

— Ее муж… чудовище!

— Отнюдь. Просто он любит женщину, которая влюблена в другого. Это больно. Но мне кажется, что Жирар — глубоко порядочный человек. И очень жаль, что он и Салливан не могут работать вместе. Они составили бы отличную пару. А теперь вернемся к нашим делам. Бери под свою опеку показ мод в «Зеленой комнате» и позволь пятидесяти миллионам французов самим распутывать их политические интриги.

— Марк?

— Что?

— Иногда ты меня удивляешь.

— Я ничего не прячу в рукаве.

— Ты проявляешь куда больше здравого смысла, чем я ожидала. Для нашего будущего это плюс.

— Какого будущего?

— Ну почему ты всегда прикидываешься дурачком? Ты отлично знаешь, о каком будущем идет речь.

Я улыбнулся.

— Ты делаешь мне предложение7 — Если я решусь, ты сразу все узнаешь. Я не буду ходить вокруг да около.

— Сгораю от нетерпения.

— Ты еще можешь пожалеть об этих словах.

Странно, конечно, но именно тогда мне впервые пришла в голову мысль о неизбежности нашего с Шелдой союза. То есть я разом перестал думать о том, каково мне будет в отсутствие Шелды. Ощущение было такое, словно я проснулся в незнакомом месте, не зная, как туда попал.

Шамбрэн был не один, когда я вошел в его кабинет.

Компанию ему составляли лейтенант Харди и незнакомый мужчина, которого представили мне как Гарри Кларка, агента Федерального бюро по борьбе с распространением наркотиков.

По короткому взгляду, брошенному на меня Шамбрэном, я понял, что с отчетом о посещении Жульет Жирар следует повременить.

Кларк мне понравился — симпатичный, светловолосый, скорый на улыбку. Он пришел в «Бомонт» на встречу с Сэмом Лорингом, римским агентом Бюро, который пару лет назад доверился Диггеру и показал список подозреваемых. Лоринг, похоже, прилетел из Франции вместе с Бернарделем.

— Мы думаем, что близится завершение операции, которая длится уже добрых три года. Вот-вот оасовцы и местные торговцы наркотиками заключат крупную сделку. Беда в том, что слишком много подозреваемых. Бернардель — наша главная цель, но он скользкий, как угорь. Лорингу уже с десяток раз казалось, что ему некуда деваться, но он все равно выходил сухим из воды, словно чуял западню и обходил ее стороной.

Бернардель — достойный противник. Мы полагаем, что в ближайшие дни в вашем отеле, мистер Шамбрэн, несколько килограммов героина обменяют на доллары. Миллионы долларов.

Мы можем пристально следить за Бернарделем, но он лишь посмеется над нами, а обмен произойдет за нашими спинами.

При участии Кролла, или Лакоста, или самого посла, или Жирара, а может, кого-то еще, находящегося вне подозрений.

— А вы не можете следить сразу за всеми? — наивно спросил я.

— Конечно, можем, — ответил Кларк, — но тогда ничего не произойдет. Мы двинем на них армию, а они просто изменят место и время обмена. Нет, мы должны держаться в тени и надеяться на удачу. Если мы не возьмем их с поличным, придется все начинать сначала. Поэтому я здесь, мистер Шамбрэн.

Шамбрэн кивнул.

— Вы не хотите торчать на виду, — Совершенно верно. Так же, как и Сэм Лоринг. Его просто все знают. И у меня такое ощущение, что они сразу распознают наших агентов! Если в отеле появится дюжина моих сотрудников, считайте, что операция провалилась. Но в некотором смысле нам повезло.

— То есть? — сухо спросил Шамбрэн.

— Убийство Кардью, — пояснил Кларк. — Возможно, оно связано с обменом наркотиков на деньги, как думаете вы и Харди. А если и нет, у Харди есть законное основание для пребывания в отеле. Он и его детективы расследуют убийство.

Они возьмут на себя часть наших забот, но еще большей помощи мы ждем от вас, Шамбрэн. У вас большой, хорошо организованный, внушающий доверие персонал. И кто-либо из ваших подчиненных всегда может находиться там, где он более всего нужен. Дежурная по этажу или горничная может постоянно сообщать нам, что делается в номере Бернарделя, кто приходит к Жирару, кто — к Кроллу. Если вы скажете слово, я смогу сидеть в вашем кабинете и знать больше, чем скажут мне мои агенты. Ваш коммутатор будет контролировать телефонные разговоры. Ваши швейцары сообщат, кто ушел и кто пришел. Мы сможем расставить ловушку и захлопнуть ее в самый подходящий момент.

— А не кажется ли вам, что обмен героина на деньги произойдет на скамейке Центрального парка, или в вагоне подземки, или просто в магазине? — спросил Шамбрэн.

— Такие варианты возможны, — признал Кларк, — но слишком уж велика сделка. От этих денег зависит судьба огромного заговора. Их не могут передать кому попадя, можете в этом не сомневаться. Деньги получит одно из главных действующих лиц: Бернардель, Кролл, Лакост, Делакру. Они знают, как это рискованно, и знают, что все они под подозрением. В этой ситуации лучшее — место для обмена героина на деньги — среди суетящейся толпы, там, где их появление не вызовет подозрений, то есть в «Бомонте».

— Делакру и Лакост не живут здесь, — напомнил Шамбрэн.

— Я знаю. Вот на что я хотел бы вам указать. Получивший деньги немедленно отправится во Францию. Там их ждут. Едва ли это будет Лакост или Делакру. Они работают в этой стране и понимают, что мы набросимся на любого из них, кто внезапно заспешит домой. Бернардель, Кролл и Жирар, наоборот, должны уехать после завершения заседаний торговой комиссии.

— И вы возьмете их в оборот, — предположил Шамбрэн.

Кларк нетерпеливо махнул рукой.

— Такие попытки уже предпринимались. Таможенный досмотр, утерянные чемоданы, которые не терялись, — чего мы только не делали. Мы должны взять их до того, как они приготовят деньги к дальнейшей транспортировке. В этом вы можете нам помочь, Шамбрэн.

Опущенные веки скрыли глаза Шамбрэна.

— Мои подчиненные действительно могут сделать то, о чем вы просите, но есть одна загвоздка. Эти люди могут предложить такую взятку, перед которой не устоять. И попросят за это совсем ничего: в нужный момент посмотреть в другую сторону.

— Да, есть и такая возможность. Кто-то проскользнет у нас под носом. Придется рискнуть.

— Все не так просто, — продолжал Шамбрэн. — На месте Бернарделя я купил бы Марка Хаскелда, или мисс Руйсдэйл, моего секретаря, или Джерри Додда, возглавляющего службу безопасности отеля. Им нужно купить человека, который знает каждый наш шаг. Если у них это получится, вы можете сворачивать операцию, мистер Кларк.

Кларк помялся.

— Вы действительно подозреваете… — он стрельнул взглядом в мою сторону.

Шамбрэн рассмеялся.

— Я упомянул трех моих подчиненных, за кого я могу поручиться головой.

Настроение у меня сразу улучшилось.

Глава 2

В «Бомонте» бывали случаи, когда служащих отеля просили уделить особое внимание определенному гостю. Пьяницы, драчуны, муж, рвущийся в номер к подруге жены, кинозвезда или известный политик, не желающие, чтобы их донимали репортеры или любители автографов, — короче, в отеле знали, как это делается.

На этот раз ситуация существенно осложнилась. Под наблюдение попадали четверо гостей отеля — Бернардель, Кролл, Жирар и мисс Лили Дориш (ее добавил Шамбрэн, полагая, что она могла позвонить Жирару и рассказать о встрече в моем кабинете), а также посол Делакру, Лакост и другие представители посольства. Телефонистки миссис Вейч получили необычный приказ подслушивать все разговоры с номерами Бернарделя, Кролла, Жирара и мисс Лили Дориш. Швейцары, бармены, сотрудники Дерри Додда, бригадиры коридорных, официанты, горничные, дежурные по этажам — все получили соответствующие инструкции. Обо всем, что касалось указанной выше компании, сообщалось в кабинет Шамбрэна: гости, телефонные звонки, посыльные, телеграммы, почта.

Ничего не оставалось без внимания.

Столь тщательная слежка не могла не вызвать у персонала вопросов. Большинство из них так и остались невысказанными, но мистер Эттербюри, дневной портье, напрямую спросил Шамбрэна, что все это значит. Босс ответил, что идет поиск убийцы Кардью. Все сразу успокоились, потому что старика в отеле любили, и его убийство вызвало всеобщее негодование.

Не прошло и двадцати минут после объявления тревоги, как к Гарри Кларку, занявшему кабинет Шамбрэна, начали поступать интересующие его сведения. Делакру покинул номер Бернарделя и на такси уехал в «Валдорф». Мисс Лили Дориш присоединилась к Кроллу и Бернарделю в номере последнего, Бернардель заказал четыре бутылки шампанского и фунт черной икры. Жирар оставался у себя. До того, как телефоны стали прослушиваться, он дважды звонил, с интервалом в полчаса, некой мисс Маргарет Хиллхауз, проживающей на Парк-авеню.

Кларк это выяснил через телефонную компанию. Связавшись с Бюро, он установил, что мисс Хиллхауз — тетка Жульет.

Жирар, решили мы, пытался найти жену и позвонил ее единственной нью-йоркской родственнице в надежде, что Жульет связалась с ней. К четырем часам дня механизм слежки был запущен на полный ход.

В начале пятого я улучил минуту, чтобы подняться к себе.

Мне хотелось принять душ и переодеться.

Телефон зазвонил, когда я стоял под горячей струей.

Кляня всех и вся, я вылез из душа, обернулся полотенцем и подошел к телефону.

— Да?

— Марк? — женский голос, который я никогда раньше не слышал.

— Это Марк Хаскелл.

— Жульет Жирар, — голос звенел в истерике. Я бы не узнал ее, если б она не представилась.

— В чем дело, мадам Жирар? Что случилось?

Я услышал долгий, дрожащий выдох.

— Он мертв, мистер Хаскелл.

— Кто мертв? О ком вы говорите?

— Диггер! — и она разрыдалась.

— Мадам Жирар! — вода на моем теле внезапно обратилась в лед. — Мадам Жирар!

— Он… он пришел. Мы… мы говорили. Потом услышали какой-то шум в саду.

— В саду?

— Диггер… Диггер пошел посмотреть, что там такое.

Мужчина вытащил пистолет. Диггер выхватил свой. И тут же загремели выстрелы. Они оба мертвы, мистер Хаскелл.

— Вы позвонили в полицию? — автоматически спросил я, не осознавая еще происшедшего.

— Я… я не знала, что делать, Марк. Я… я позвонила вам.

— Оставайтесь на месте. — Глупость, конечно. Все равно, что сказать: «Налейте себе чашечку чаю и подождите, пока я приду».

— Он мертв, — взвизгнула Жульет. Чувствовалось, что сейчас она разрыдается.

— Прекратите! Через пять минут к вам подъедет патрульная машина. Я уже выхожу.

Я позвонил в кабинет Шамбрэна и пересказал Кларку разговор с Жульет Жирар. Потом трубку взял Шамбрэн.

— Встретимся у главного входа.

Никогда я не одевался так быстро. Подумал о Шелде, наблюдающей сейчас за показом мод в «Зеленой комнате».

Решил, что лучше не трогать ее.

Галстук я завязывал уже в кабине лифта. Несмотря на все разговоры об опасности и насилии, я только сейчас осознал, что это не досужие выдумки. Я не верил, что Диггеру грозит опасность. Пропускал мимо ушей такие слова, как «хладнокровное убийство». Жульет Жирар оказалась права. Я не представлял себе, что такое возможно в нашем цивилизованном мире. Диггер мертв!

Шамбрэн и Харди ждали меня у парадного подъезда.

Лейтенант отправил к дому Шелды патрульную машину и позвонил в местный полицейский участок. Шамбрэн успел рассказать ему, что Шелда разрешила Жульет побыть в ее квартире, и я общался там с миссис Жирар. Я слово в слово пересказал мой телефонный разговор с Жульет.

— Вы передавали Салливану просьбу мадам Жирар?

— Нет. Я не хотел впутываться в это дело. Полагаю, она позвонила ему и попросила прийти.

— Вы можете нарваться на неприятности, пряча ее в квартире вашей секретарши, — пробурчал Харди.

— Неприятности ему могут грозить со стороны одного человека — Жирара, — вставил Шамбрэн. — Она прячется только от мужа. Больше ее никто не ищет.

— Вы позвонили Жирару? — спросил я.

— Если б она хотела увидеть его, то позвонила бы сама, — ответил Шамбрэн. — Но она позвонила вам.

Мы подъехали к дому Шелды. У подъезда уже стояли две патрульные машины. В саду толпились люди. Жульет Жирар сидела на тахте, полицейский с блокнотом в руке задавал вопросы. Лицо ее посерело, лишь огромным усилием воли ей удавалось сдерживать слезы.

Через открытые двери в саду я видел двух детективов и полицейского в форме, стоящих над телами.

— Марк! — позвала Жульет.

Я подошел, сел на тахту, взял ее ледяную руку. Шамбрэн и Харди ушли в сад. Я не хотел идти с ними. Я не хотел видеть Диггера.

— Они все время спрашивают меня, — она говорила так тихо, что я едва разбирал слова. — Мы сидели здесь, на тахте.

Внезапно Диггер сказал: «В саду кто-то есть». Встал и пошел к дверям. Потом я услышала, как он негромко выругался. Достал из кармана пистолет. Я… я умоляла его вернуться. Вы знаете, Марк, чего я боялась. Но он не обращал на меня никакого внимания. Выбежал в сад, и они начали стрелять друг в друга. — Жульет закрыла лицо руками.

Я взглянул на полицейского. Тот бесстрастно смотрел на нас.

— Я… я увидела, как они оба упали. Подбежала к Диггеру.

Им уже не требовалась моя помощь…

Три года назад она вбежала в квартиру, чтобы найти на полу изрешеченного пулями отца. И вот теперь Диггер, человек, которого она любила.

Внезапно в комнате стало тихо. Я взглянул на полицейского. Тот сверился с часами.

— Конец рабочего дня.

Я понял, что строители остановили свои грохочущие механизмы.

— За этим шумом выстрелов никто не слышал, — пояснил полицейский.

— Разве это важно? — с горечью воскликнул я. — Они же убили друг друга! — Меня мучила совесть, казалось, я мог предотвратить несчастье. Следовало попытаться уговорить Диггера держаться подальше от Жульет. Но убийца, должно быть, следил за ним и решил, что квартира Шелды — лучшее место для осуществления намеченного.

Врач в белом халате и санитар с носилками прошли через комнату в сад. Я следил за ними взглядом. Врач склонился над Диггером. Достал что-то из саквояжа. Мне показалось, что он делает Диггеру укол. Я тут же вскочил и метнулся в сад. Мертвецам уколов не делают! Диггера положили на носилки. Врач мельком глянул на второе тело, пожал плечами.

Он и санитар подхватили носилки и двинулись к дверям в гостиную. У меня перехватило дыхание. Я глянул на Диггера.

Тело укрыли одеялом. Лицо перекосило, словно от жуткой боли.

— Жив? — услышал я свой голос.

Врач коротко глянул на меня.

— Десять против одного, до больницы он живым не доедет.

Харди шел следом за врачом.

— Будем надеяться, он заговорит, прежде чем отдаст концы.

За моей спиной вскрикнула Жульет.

— Я поеду с вами. Я не сомневалась, что он мертв. О боже, что я могу сделать для него?

— Ничего, — Харди пристально смотрел на нее. — Вы не сказали Хаскеллу, что знали второго убитого, мадам Жирар.

— Знала его?

Она оперлась о мою руку.

— Шамбрэн говорит, что это давний друг вашего отца.

Боюсь, вам придется остаться здесь и ответить на некоторые вопросы сержанту Декеру.

— Друг моего отца?

Глаза Харди сузились.

— Убитый — Сэм Лоринг, агент Федерального бюро по борьбе с распространением наркотиков.

— Но он был другом Диггера! — воскликнул я.

— Интересная у них получилась дружба, — буркнул Харди.

Сейчас уже трудно восстановить последовательность событий, имевших место в последующие час или два, слишком уж стремительным был их круговорот.

Сержант Декер, один из детективов в штатском, что стояли в саду, на несколько минут стал центральной фигурой.

Спокойно, но настойчиво он пытался выудить хоть какие-то показания у вконец измученной Жульет. А она постоянно поворачивалась ко мне, словно не могла заставить себя вспомнить о происшедшем. Шамбрэн, застыв у дверей в сад, внимательно слушал, его лицо напоминало маску. Похоже, он уже успел рассказать Декеру о том, что случилось ранее в отеле.

— Вы пришли сюда после того, как ваш муж подрался с Салливаном? — спросил Декер.

— Да. Мисс Мэйсон… Мисс Шелда Мэйсон, это ее квартира… привела меня сюда.

— Вы хотели, чтобы Салливан пришел поговорить с вами?

— Да, — дрожащий шепот.

— Как вы связались с ним?

— Я… я не связывалась.

Я уставился на нее, подумав, что ослышался.

— Как же он узнал, что вы здесь?

— Я… я полагала, мистер Хаскелл… или мисс Мэйсон…

— Подождите, Жульет, вы же собирались позвонить ему.

— Я пыталась… три, четыре раза. Его не могли найти.

Затем звякнул дверной звонок… Это был Диггер.

— Он не сказал, как ему стало известно, что вы здесь?

— Это не имело значения. Нам нужно было столько обсудить… Я просто решила…

Должно быть, Шелда, подумал я. Скорее всего, она столкнулась где-нибудь с Диггером и сказала ему. Она могла не искать его специально, но, случайно встретив, конечно же, все рассказала.

— Вы сидели здесь, разговаривали с Салливаном, когда ему показалось, что в саду кто-то есть? — продолжил Декер.

— Да.

— Он направился к дверям, доставая на ходу пистолет?

— Да.

— Где он носил пистолет?

— Я… я не знаю. Внезапно он оказался у него в руке.

— Мужчина в саду не мог находиться более чем в десяти или пятнадцати футах от Салливана. Они были давними друзьями, во всяком случае, общались долгое время. Они ничего не сказали друг другу?

— Я… я звала Диггера и не слышала, о чем они говорили.

Сразу раздались выстрелы.

— Лоринг не крикнул что-нибудь вроде «вы арестованы» или «бросьте оружие»?

— Я ничего не слышала.

— Что-то у вас не сходится, — покачал головой Декер. — Лоринг — сотрудник государственного правоохранительного учреждения. Он не мог стрелять без предупреждения.

Жульет посмотрела на меня, на него.

— Я лишь говорю вам, что слышала, а что — нет.

— Салливан выстрелил первым?

— Не знаю! Все произошло слишком быстро.

Декер полез в карман за сигаретами. Он вспотел.

— Хорошо, они начали стрелять одновременно. Что потом?

— Этот человек… Лоринг, как вы сказали… его качнуло, он повернулся и упал лицом вниз. Диггер… просто стоял, глядя на него. На мгновение я подумала, что он даже не ранен. А потом у него подогнулись колени, и он рухнул на землю.

— Дальше?

— Я подбежала к нему и увидела ужасную рану на груди. Он не открывал глаз. Изо рта текла кровь. Он… он не дышал.

Во всяком случае, мне показалось, что он не дышит.

— А потом?

— Я убежала в дом, чтобы позвонить мистеру Хаскеллу.

— Вы не взглянули на Лоринга?

— Нет.

— Как же вы определили, что он мертв?

— Я увидела, как после выстрела Диггера у него между глаз появилась дыра. Я… я знала. По тому, как он упал…

— Почему вы позвонили Хаскеллу, а не в полицию?

— Я не знала, кому звонить. Мистер Хаскелл — мой друг.

Я подумала, он знает, что нужно делать в таких случаях.

— И вы позвонили ему через две или три минуты после выстрелов?

— Думаю, да. Прогремели выстрелы. Они оба упали. Я подбежала к Диггеру. Затем вернулась в комнату и позвонила.

Наверное, прошло две-три минуты.

Декер положил сигарету, которую так и не закурил, в пепельницу на кофейном столике.

— Теперь, мадам Жирар, вернемся к Лорингу. Шамбрэн говорит, что он знал вашего отца. Работал с ним в Париже несколько лет назад. Но вы не узнали его.

— Раньше я никогда его не видела, — ответила Жульет.

— Он никогда не приходил в ваш дом в Париже? Ваш отец не представлял его?

— Нет. Я… я знала, что есть такой человек… Лоринг, связанный с правительством Соединенных Штатов… агент по борьбе с распространением наркотиков. Мой отец говорил о нем. Он ему доверял. Но я никогда его не видела.

— Значит, вы не знали, кто он, до того момента, как мы назвали вам его имя?

— Совершенно не знала, во всяком случае, понятия не имела, как он выглядит.

И тут появился Гарри Кларк, коллега Лоринга. Бледный, как полотно, по скулам ходили желваки. Остановившись посреди комнаты, он пронзил Жульет взглядом, затем прошел в сад и склонился над телом Лоринга. Приподнял простыню и долго вглядывался в мертвое лицо.

— Сукин сын, — повторял он снова и снова. — Сукин сын.

Наконец Кларк встал и вернулся к дверям.

— Ну, Шамбрэн, теперь-то мы знаем, кто есть кто.

— Неужели? — отозвался Шамбрэн.

— Жирар оказался прав в отношении Салливана. Сэм, должно быть, получил доказательства его вины и следил за Салливаном, рассчитывая, что тот приведет его к месту обмена денег на наркотики.

— Вы абсолютно уверены в Лоринге? — спросил Шамбрэн.

Кларк едва не ударил его. Он даже шагнул к Шамбрэну, взмахнул рукой, но сдержался.

— Абсолютно уверен, Шамбрэн. Абсолютно.

Наступившую тишину нарушил дрожащий голос Жульет.

— Я думаю, мне лучше вернуться к Шарлю.

Она с видимым усилием поднялась. Кларк и Декер переглянулись.

— У вас нет возражений? — спросил я.

— Нужно, чтобы она подписала показания, — сказал Декер.

— Разве она не может сделать это в отеле? Сколько, по вашему, можно выдерживать такое напряжение? Ей же нужно прийти в себя.

Сержант все еще колебался.

— Я пошлю с ней своего сотрудника.

— Я провожу ее, — отрезал я. — Кто-то должен рассказать ее мужу, что произошло. Он ничего не знает.

— Может быть… он действительно не знает, — пробурчал Гарри Кларк.

Я думаю, Жульет его не слышала. Она уже двинулась к двери. Шамбрэн поддержал меня.

— Марк может узнать у нее чуть больше. Ей легче говорить с ним, ведь они друзья.

— Идите, Хаскелл, — принял решение Декер. — Если она скажет вам что-то новое…

Я не ответил. Разозлился, что из меня хотят сделать доносчика. Жульет требовалось только участие.

Кто-то из полицейских остановил нам такси. Жульет забилась в угол, глядя прямо перед собой. Как я мог объяснить, что чувствовал себя счастливым, находясь рядом с ней.

— Я убила его, — она не повернула головы. Ее начала бить дрожь. Я взял ее руку и крепко сжал.

— Вы ни в чем не виноваты перед ним.

— Он пришел, потому что знал, где я, потому что я хотела поговорить с ним. Если б я смогла убедить его, что опасность слишком велика.

— Опасность от этого не уменьшилась бы, да и Диггер не повернул бы назад. Он сам сказал нам об этом.

— Я ничего не понимаю, — Жульет покачала головой. — Если второй мужчина — Лоринг, как они его назвали, что могло между ними произойти?

— Рано или поздно мы это узнаем, — глубокомысленно ответил я.

Широко раскрытые синие глаза повернулись ко мне.

— Вы знаете, что теперь подумает Шарль? Он будет утверждать, что происшедшее доказывает его правоту. Что Лорингу стало известно об участии Диггера в заговоре, и тому не оставалось ничего другого, как убрать Лоринга.

Об этом же думал и я. Не хотелось, конечно, так думать, но другого объяснения я не находил.

— В одном можно не сомневаться. Он пришел повидаться с вами, потому что любил вас.

— И я люблю его, какой бы горькой ни оказалась правда, — Жульет вздохнула. — Эта любовь, как болезнь, от которой нет лекарств. Марк, вы поможете мне?

— Ну, разумеется.

— И… Марк?

— Да.

— Пообещайте, что будете говорить мне о любых изменениях в его состоянии. Хорошо?

— Конечно, Жульет. Я обещаю.

Такси остановилось у «Бомонта». Я расплатился с водителем, помог ей выйти из кабины, и мы поспешили к лифтам. Судя по всему, в отеле еще не знали о перестрелке в саду Шелды.

Мы поднялись на пятнадцатый этаж и по коридору прошли к номеру Жираров.

Дверь открыл Жирар. Увидев Жульет, он просиял.

— Жульет!

Она припала к его груди, а он посмотрел на меня и, похоже, понял, что произошло нечто неординарное.

— Мне хотелось бы поговорить с вами, — прервал я затянувшуюся паузу.

— Заходите.

Жульет буквально повисла на нем. Она едва переставляла ноги, а в гостиной чуть слышно прошептала: «Шарль, я хотела бы уйти в свою комнату. Марк тебе все объяснит».

Он ушел с ней и вернулся пару минут спустя.

— Где она была?

Я рассказал ему, что Шелда предложила Жульет воспользоваться ее квартирой. О том, что там произошло.

Должно быть, ему стоило немалых трудов не высказать свои чувства — облегчение и удовлетворенность.

— У Салливана тяжелые ранения?

— Очень тяжелые.

— Я оказался прав, а вот особой радости нет, — вздохнул Жирар. — Ну почему все это случилось у нее на глазах?

Теперь она будет во всем винить себя. Как мы сможем с этим жить?

— Ей выпало суровое испытание, месье Жирар, но развязка была неизбежна, пришел бы Диггер к ней или нет. Жульет просто не повезло, что все произошло в ее присутствии. Вы должны попытаться убедить ее, что она не несет ответственности за эти выстрелы.

— Я готов отдать за нее жизнь, — с горечью воскликнул Жирар, — но именно Салливан, даже будучи предателем, подчинил себе ее сердце, ее будущее. Будь он проклят, проклят, проклят!

— Она в шоке, — напомнил я. — Ей необходимы нежность, участие… и время.

— Я знаю, — он протянул мне руку. — Благодарю за помощь, Хаскелл.

Глава 3

В кабинете Шамбрэна Гарри Кларк выслушал доклад Джерри Додда. Пока Кларк ездил на квартиру Шелды, Додд следил за тем, что делалось в «Бомонте». Жирар не покидал номера.

Бернардель, Кролл и мисс Лили Дориш перекочевали в бар «Трапеция». Никто из посторонних к ним не подходил.

Когда я вошел в кабинет, Кларк разговаривал по телефону с одним из своих сотрудников. Он хотел, чтобы тот привез из «Валдорфа» Делакру и Лакоста.

— Я соберу их всех здесь, — сказал он Шамбрэну, положив трубку. — И узнаю от них правду, даже если придется выбить ее свинцовой трубой.

— Едва ли это будет разумным решением, — Шамбрэн направился к комоду, на котором стоял кофейник.

— О чем вы? — сердито отозвался Кларк.

— Если вы правы в отношении Лоринга…

— Я прав!

— Он отдал жизнь, чтобы раскрыть заговор. А вы сорвались и можете все испортить. Найдите точный ход, и тогда, возможно, мы решим задачу, над которой бился Лоринг.

— Какой еще ход? — спросил Кларк.

— Допустим, убийца у вас в руках. В больнице, живой или мертвый. Возможно, он же убил Кардью и участвовал в подготовке убийства полковника Вальмона. Это ваша большая победа, мистер Кларк. Объявите о ней. Обрадуйте газеты сенсацией. Публично заявите о том, что поймали крупного бандита и перекрыли канал, по которому в США доставлялся героин. Американский плейбой во главе международной банды торговцев наркотиками! Все будут рады, и произойдет то, чего вы ждете, — обмен денег на героин. Если же вы соберете всех здесь, начнете давить на них, сделку отложат до лучших времен. Вы просто растеряете то, что собрал Лоринг. Кларк все еще колебался.

— У вас есть надежда на успех, если вы будете полагаться на логику, а не на эмоции, мистер Кларк. Пока Салливан жив, остается вероятность, что он заговорит. Очень часто на смертном одре признаются в том, о чем молчали долгие годы.

Это тоже ваш шанс. Салливан может выложить все: назвать фамилии, подробности готовящейся сделки. Вы, возможно, даже узнаете, что произошло в саду на самом деле.

— На самом деле? Салливан начал стрелять в Лоринга, а Сэм, защищаясь, подстрелил его.

— Возможно, — Шамбрэн налил кофе в маленькую чашечку.

— Возможно? Ради бога, Шамбрэн, женщина же все видела!

— Ой ли? — Шамбрэн шел к столу, держа чашечку на ладони.

— Она сидела на тахте, спиной к дверям. Это Салливан, сидящий к ней лицом, увидел, что в саду кто-то есть. Она, как я полагаю, полуобернулась, но не могла видеть того, что видел Салливан.

— Но…

— На ограждающий сад стене могли сидеть пять человек.

Из-за низкого навеса над дверьми она не могла их увидеть. А за шумом клепальных молотков на стройке их все равно не было слышно. Пять человек, конечно, абсурд, но я хочу сказать, что стрелять мог и кто-то еще, кого не видела миссис Жирар.

Если б я вел это расследование, то предложил бы эксперту по баллистике убедить меня, что Сэм Лоринг застрелен из пистолета Салливана, и наоборот.

— Вы что, сошли с ума? — взвился Кларк. — Вы пытаетесь убедить меня, что Салливан не убивал Сэма?

— Я лишь хотел бы получить доказательства того, что Салливан убил Лоринга, а Лоринг — Салливана, — Шамбрэн уселся за стол.

— Что ж, мы вам это докажем.

Я взглянул на Шамбрэна, и по спине у меня пробежал холодок. Его глаза под тяжелыми веками ничего не сказали.

Бойня на квартире Шелды рассеяла мои последние сомнения.

Жирар оказался прав. Диггер своим обаянием обманул нас всех, включая Жульет. А теперь вот Шамбрэн намекает, что все не так просто. Действительно, в саду мог быть кто-то еще. Жульет его не увидела. И в грохоте клепальных молотков не поняла, что стреляли трое.

— Прежде чем мы продолжим обмен мнениями, — спокойно заметил Шамбрэн, — я прошу вас еще раз подумать, Кларк. На вашем месте я бы отменил приказ в отношении Делакру и Лакоста. Не нужно «везти их сюда. Лучше вызовите в больницу лейтенанта Харди и сделайте совместное заявление для прессы. Ваше и его дела закрыты. Он нашел убийцу Кардью. Вы поймали главаря международной банды, промышлявшей наркотиками. Этим мы убаюкаем мистера Бернарделя и его сообщников. Пусть они почувствуют себя в полной безопасности. А мы тем временем ужесточим слежку.

Будем держать под контролем каждый их шаг. И, будем надеяться, они попадут в нашу сеть. Кларк медленно кивнул.

— Я должен получить добро от начальства. Можно воспользоваться телефоном в вашей приемной и позвонить в Вашингтон?

— Конечно. Но сначала я бы договорился относительно Делакру и Лакоста. Пусть их пока не трогают.

— Хорошо, — кивнул Кларк и вышел из кабинета.

Джерри Додд и я молча ждали разъяснений. Но Шамбрэн сидел, погруженный в свои мысли. Наконец он посмотрел на нас и улыбнулся.

— Вы помните то время, Джерри, когда девушка из шестьсот девятого номера звонила на коммутатор и просила прислать ей справочники с телефонами других городов? Ей принесли три или четыре толстых справочника. Самое странное заключалось в том, что она никуда не позвонила.

— Я помню, — кивнул Джерри Додд.

— Раскусила ее миссис Вейч, — продолжал Шамбрэн. — Она связалась со мной и рассказала о странных просьбах. Я предположил, что эта девушка любила писать письма незнакомым людям. Миссис Вейч решила иначе. Она посчитала, что на справочники можно встать.

— Когда мы добрались до шестьсот девятого, девушка успела повеситься, — вздохнул Додд.

Шамбрэн кивнул.

— Такое случается. С первого взгляда все вроде бы ясно, но потом тебя начинает грызть червь сомнения.

— Теперь он завелся у вас? — спросил Додд.

— Да, Джерри. Сэм Лоринг, судя по всему, был первоклассным агентом. Он возглавлял римское отделение Бюро, боролся с крупными итальянскими поставщиками наркотиков, руководил этим расследованием во Франции. Так вот, такие люди, как Лоринг, не работают в одиночку.

Слишком опасно. Они поддерживают постоянную связь со штаб-квартирой и докладывают не только о полученных уликах, но и о своих подозрениях. Пару лет назад Лоринг поверил Салливану. Даже показал список подозреваемых. Когда же он изменил отношение к нему?

— Кто знает? — подал голос Джерри.

— К примеру, Кларк должен знать об этом, — ответил Шамбрэн. — Кларк, который работал вместе с Лорингом. Если бы Лоринг заподозрил Салливана, неужели он ничего не сказал бы Кларку? Они же вместе расставляли ловушку. Неужели Лоринг скрыл бы свои подозрения относительно Салливана, когда тот крутился под носом у Кларка? Быть такого не может.

— Вроде бы логично, — согласился Джерри Додд.

— И уж конечно, если бы он добыл улики, достаточные для ареста Салливана, он не стал бы молчать. Так что же привело его в квартиру Шелды и почему он перелез через забор, чтобы попасть в сад?

— Перелез через забор? — спросил Джерри. — Может, Лоринг проник в сад до того, как мадам Жирар пришла в квартиру Шелды?

Шамбрэн хмыкнул.

— Шпионил за Шелдой? Перестаньте, Джерри.

— А если за мадам Жирар?

— Как Лоринг узнал, что она придет туда? Это решение родилось на ходу. Мадам Жирар выскочила из кабинета Марка.

Спросила Шелду, не знает ли та места, где можно побыть одной. Шелда отвела ее в свою квартиру. Лоринг мог попасть в сад только через забор.

— А что делал там третий человек? — Додд, похоже, совсем запутался. О себе я и не говорю. — Шелда его не интересовала. Значит, мадам Жирар?

— Нет, он следил за Салливаном. Диггеру же говорили, что его жизнь в опасности. Жульет Жирар предупреждала об этом.

Третий человек видит входящего в квартиру Салливана и перелезает через забор. Но его самого преследует Лоринг.

Салливан замечает, что в саду кто-то есть, вытаскивает пистолет, зная, что незнакомец хочет убить его. Начинается стрельба. Появляется Лоринг, во всяком случае, попадает в поле зрения Жульет. Он стреляет не в Салливана, а в незнакомца. Но тому удается подстрелить и Салливана, и Лоринга и удрать тем же путем, через забор.

— То есть, когда они добудут пули из Салливана и Лоринга, выяснится, что они выпущены не из их пистолетов и орудие убийства исчезло?

— Возможен и такой вариант.

— Значит, вы все еще верите в Салливана, — заметил Джерри Додд.

— Я верю в Сэма Лоринга, — возразил Шамбрэн. — Он слишком хороший агент, чтобы заподозрить Салливана и не сообщить об этом. Я думаю, он выслеживал кого-то из тех, кто значился в списке. Того же человека опасался и Салливан.

— Ни Бернардель, ни Кролл, ни мисс Дориш не покидали отеля.

— Но никто не следил за Делакру или Лакостом, — ответил Шамбрэн.

— Да, в саду мог быть один из них, — признал Додд.

— А Жирар? — спросил я. — Он же сказал нам, что убьет Салливана, если тот попытается еще раз подойти к его жене.

Он мог идти следом за Салливаном к квартире Шелды и застать его там с Жульет. Жирар был в списке Лоринга. Лоринг мог следить за ним.

— Но Жирар не выходил из номера, — Додд сверился с лежащим перед ним листком, на который заносились поступающие от персонала отеля сведения об интересующих нас людях.

— Он мог выскользнуть незамеченным. Может, кого-то подкупил. Вы, мистер Шамбрэн, сами говорили, что такое возможно.

— Подкупил дежурную по этажу, лифтера, сотрудника Джерри в вестибюле и швейцара? Едва ли, Марк.

— Может, он нанял кого-то следить за Диггером?

— Вот это не исключается. Но кого? — Шамбрэн покачал головой. — Вам, Марк, нравится Диггер и не нравится Жирар.

Но это все эмоции. Мы же должны учитывать только факты.

— Ваша версия о третьем человеке в саду также не подтверждена фактами, — упорствовал я.

— Как раз наоборот, — покачал головой Шамбрэн. — Сэм Лоринг не стал бы держать при себе подозрения в отношении Салливана. Факт номер один. Если Лоринг не подозревал Салливана, с какой стати тому стрелять в Лоринга, да еще в присутствии Жульет Жирар? Факт номер два. Мы можем надеяться, что баллистики докажут нам и факт номер три — Лоринг и Салливан убиты пулями, выпущенными из третьего пистолета.

Зазвонил телефон. Джерри Додд снял трубку, послушал, затем прикрыл микрофон рукой.

— Бернардель разговаривает с Жираром по телефону из бара «Трапеция». Жирар выкладывает ему всю историю.

Шамбрэн устало кивнул. Подозвал меня. А Додд вышел в приемную за Кларком.

— Постарайтесь разыскать в больнице лейтенанта Харди, — попросил Шамбрэн. — Если Диггер еще жив, скажете лейтенанту, что к нему ни в коем случае нельзя никого пускать. Есть люди, которые очень не хотят, чтобы он заговорил.

Прошло несколько минут, прежде чем Харди взял трубку.

— Как Салливан? — спросил я.

— Еще жив.

— Выживет?

— Едва ли.

Я передал ему просьбу Шамбрэна.

— Скажите своему боссу, что сплю я ночью, — Харди, похоже, рассердился. — Но Салливан еле дышит, какие уж тут разговоры. Две пули в груди, одна — в шее. Он потерял прорву крови. Врачи думают, что его частично парализовало.

— Пули вытащили?

— Какая разница? Вам нужен сувенир?

— Шамбрэн думает, что стрелять могли трое. Его интересуют данные баллистической экспертизы.

— Какие трое? — взвился Харди.

— Баллистики…

— Баллистики быстро докажут, что это бред. Будьте уверены. А Шамбрэну скажите, к Салливану никто не подойдет… пока он жив.

Я положил трубку. Распахнулась дверь, и в приемную вошел Бернардель.

— А, мистер Хаскелл. Шамбрэн у себя?

— Да.

— Как Диггер?

— Я только что говорил с больницей. Особых надежд нет.

— Он смог рассказать им, что произошло?

— Говорить он не может.

Бернардель сердито взмахнул пухлой ручкой. От былого Санта-Клауса не осталось и следа.

— Вы знаете, почему он лежит там, из последних сил цепляясь за жизнь, мистер Хаскелл?

— Три пулевых ранения, — ответил я.

— Потому что он преступно беззаботен в отношении собственной жизни, — Бернардель повернулся ко мне спиной и ворвался в кабинет Шамбрэна.

Глава 4

Атмосфера в кабинете накалилась. Там, должно быть, знали, что идет Бернардель, и появление толстяка никого не удивило. Гарри Кларк побледнел от злости. Я знал, что Бернардель для него враг номер один, ответственный за смерть Сэма Лоринга, кто бы ни нажимал на спусковой крючок пистолета.

— Я рад, что вы здесь, мистер Кларк, — кивнул ему Бернардель.

— Полагаю, вы пришли сюда, чтобы изобразить убитого горем друга, — процедил Кларк.

— Давайте не терять времени на оскорбления, — Бернардель не собирался обижаться. — Как я понимаю, вы оказались тем фермером, что позабыл запереть ворота конюшни, а теперь ищет пропавшую лошадь.

— Послушайте…

Слушать Бернардель не захотел.

— Диггер Салливан — мой давний друг. Естественно, я расстроен тем, что произошло. Но давайте выложим карты на стол, мистер Кларк. Я знаю, кто вы, знаю, что вы обо мне думаете. И могу догадаться, что вы сейчас думаете о Диггере.

Усилием воли Кларк сдержался.

— Тут нет никаких секретов. К слову сказать, мы готовим заявление для прессы.

Значит, Вашингтон одобрил предложение Шамбрэна.

— Хотите, я угадаю, что вы в нем пишете, — Бернардель, похоже, тоже рассердился. — Вы поймали главаря банды, международной банды торговцев наркотиками. Этот же человек, скорее всего, убил Мюррея Кардью и, возможно, несколько лет тому назад полковника Вальмона. Этим вы рассчитываете убаюкать бдительность настоящих преступников. Вы рассчитываете, что они обезумеют от счастья и сами прыгнут в расставленную вами ловушку. Детский лепет, мистер Кларк.

— А я — тот ребенок, что это придумал, — вставил Шамбрэн.

— Меня это удивляет, — продолжал Бернардель. — Играете-то вы не с детьми. Вы, мистер Кларк, не единственный, кто хочет раскрыть этот заговор. Если б вы действительно боролись в одиночку, ваш план, возможно, и сработал бы, хотя я в этом сомневаюсь. Но в сегодняшней ситуации, даже если вы, поверив собственному заявлению, закроете дело, смертельные враги по-прежнему останутся лицом к лицу, — его губы изогнулись в саркастической улыбке. — Я догадываюсь, о чем вы думаете, мистер Кларк. Что за игру я затеял? Что мне нужно? Ради чего я заявился сюда?

— Так ради чего? — спросил Шамбрэн. — Лучше услышать это от вас, чем гадать.

Улыбка Бернарделя стала еще шире.

— Не знаю, что вам и сказать. Если правду, вы мне не поверите, потому что я-темная личность. Если ложь, вы, возможно, поверите, потому что хотите верить именно в это.

Так как же мне донести до вас мою мысль?

— Действительно, проблема, — кивнул Шамбрэн. — Но вы пришли сюда, значит, нашли способ разрешить ее.

Бернардель достал из кармана сигарету, раскурил ее, посмотрел на Шамбрэна и Кларка сквозь облако синеватого дыма.

— Что ж, давайте попробуем. Сделка заключена, и вот-вот должен состояться обмен миллионов долларов на наркотики.

Деньги пойдут врагам нынешнего французского правительства.

Это дело, господа, чисто французское. Исход борьбы едва ли имеет хоть какое-то отношение к сидящим в этом кабинете.

Вам незачем брать ту или иную сторону. Не должна вас волновать и позиция. Если скажу, что я заодно с правительством, вы мне не поверите. Так что допустим, что я в стане его врагов.

— Мы и так это знаем, — буркнул Кларк.

Бернардель пожал плечами.

— Вот видите, доказывать что-то бесполезно. Но этого недостаточно, чтобы считать меня негодяем. В конце концов, ваш Джордж Вашингтон был врагом правительства, стоявшего в те дни у власти. С точки зрения англичан он был предателем.

Для вас же — отцом-основателем государства, национальным героем. Во время нашей гражданской войны предателем для правительства был генерал Роберт Ли. Но сегодня даже живущие на севере признают, что человеком он был хорошим, даже прекрасным. Я говорю об этом только для того, чтобы показать, что мое противодействие французскому правительству отнюдь не означает, что я — Джек-потрошитель или детоубийца, или чудовище. Если я смог вас в этом убедить, то вы, возможно, соблаговолите выслушать меня.

— Говорите, — подал голос Шамбрэн.

— Меня беспокоит Диггер. Я бы хотел дать официальные показания. Вы можете спросить, почему я выбрал именно этот момент? Потому что пришли времена, когда жизнь стоит дешево, — его, Мюррея Кардью, Лоринга и моя! Боюсь, что второй возможности мне уже не представится.

— Вы хотите сказать, что вам грозит опасность? — недоверчиво спросил Кларк. Такого он не ожидал.

— Если я тот, за кого вы меня принимаете, верный голлист может в любой момент разделаться со мной. Если же я сторонник правительства, то становлюсь главной целью заговорщиков. Те ли, другие, но времени у меня осталось немного. Поэтому я хочу дать показания.

— Говорите, — пробормотал Кларк.

Сверкнули зубы Бернарделя, белые и крепкие.

— Диггер — барашек в волчьей стае, — продолжил он. — Я знал его еще до того, как он впутался в это дело. Нас свели автомобили. Он был первоклассным гонщиком, не знающим страха. Но некоторых бесстрашие заводит слишком далеко. К таким принадлежит и Диггер. Не боясь смерти за рулем автомобиля, он решил, что она не страшна ему и при других обстоятельствах. У человека действительно умного здравого смысла должно быть больше. Он должен осознавать, что правда и честность не всегда одерживают победу. Я — такой человек, господа. Я знаю, когда бояться. И сейчас я в испуге.

Диггер пошел дальше, потому что не боялся, а не из храбрости. Если бы он позволил себе испугаться, то не лежал бы при смерти.

Диггер пришел ко мне и сказал, что мой механик Лангло поставлял наркотики некоторым автогонщикам, в том числе приятелю Диггера, который покончил жизнь самоубийством.

Диггер и я поехали к Лангло, но того успели застрелить.

— Вероятно, по вашему приказу, — вставил Кларк.

Бернардель зловеще улыбнулся.

— Да, конечно, мы же условились, что я — злодей.

Возможно, я приказал убить Лангло, чтобы он не открыл Диггеру мое истинное лицо. Диггер потребовал у меня объяснений. Я обрисовал общую картину, и он захотел принять участие в борьбе с торговцами наркотиками, — улыбка Бернарделя стала шире. — И у меня, главаря этих торговцев, возникла блестящая идея подсунуть Диггера полковнику Вальмону, смертельному врагу наркобизнеса. Почему? Потому что я надеялся, что простофиля Диггер будет держать меня в курсе всех замыслов Вальмона. Не так ли, мистер Кларк?

— Продолжайте, — хмуро ответил тот.

— Значит, я послал его по этой причине или потому, что был с Вальмоном заодно. Так или иначе, Диггер присоединился к Вальмону, чтобы бороться с наркомафией. Он стал помощником Вальмона. Даже попытался спасти жизнь полковнику. Но эта попытка принесла ему неприятности — серьезные неприятности. Жульет Вальмон внезапно решила, что он-не тот, за кого себя выдает. Шарлю Жирару удалось бы это доказать, если бы я не спас Диггера фальшивым алиби.

— Почему? — спросил Шамбрэн.

— Чтобы не брать грех на душу. Видите ли, Шамбрэн, даже если я — Джордж Вашингтон заговорщиков, мне небезразлична судьба моего невинного друга. Я попытался убедить Диггера прекратить борьбу, но он отказался. Он хотел доказать Жульет, что не имел отношения к убийству ее отца. А потом, не без помощи Лоринга, упокой господь его душу, он начал верить, что я — его враг. Допустим, это так. Допустим, я использовал его. Но тогда я лучше других знал, к чему он стремится. Искал он на ощупь. То подходил вплотную к цели, то отдалялся на мили. И опасен он был только тем, что мог случайно наткнуться на истину. Во всяком случае, он не шел по следу врага. Сегодня он наткнулся на истину и, как следствие, получил три пули. Но, как бы то ни было, Диггер — тот, за кого себя выдает, и сделал он именно то, о чем рассказал. Ваш Лоринг знал это и доверял ему.

— Поэтому он и умер, — прохрипел Кларк.

— Мой дорогой Кларк, — Бернардель вздохнул, — Диггер не убивал Лоринга. Такое невозможно. Невозможно даже в этом безумном мире, — он рассмеялся. — Лоринг был его другом, а такие, как Диггер, не убивают друзей, даже защищаясь.

Такие, как Диггер, никогда не выстрелят в слугу закона.

— Так кто его убил… И как? — спросил Кларк.

Бернардель вновь вздохнул.

— Просто поверьте мне, Кларк, и ищите убийцу в другом месте. Диггер — невинный барашек.

— Вы знаете, кто убил Лоринга? — теперь уже вопрос задал Шамбрэн. Бернардель улыбнулся одними губами, глаза оставались серьезными.

— Если я тот, кем вы меня считаете, Шамбрэн, то есть главный заговорщик, я бы не назвал вам имени убийцы, даже если б и знал его. Если я на стороне правительства, то и в этом случае у меня есть причины не говорить вам то, что мне известно.

— Что это за причины?

— Мистер Шамбрэн, кто-то из заговорщиков вот-вот получит несколько миллионов долларов в обмен на героин. Эти деньги пойдут на финансирование заговора. Допустим, я назвал бы имя убийцы до того, как деньги перейдут из рук в руки.

Обмен перенесут в другое место, проведут с участием других людей. Поймите, Шамбрэн, речь идет о деньгах. Заговорщикам необходимо их получить. Другая сторона стремится этому воспрепятствовать. И путь здесь только один. Чек можно объявить недействительным, если он потерян, и выписать новый. Но наличные — совсем другое дело. Их нельзя заменить. И чтобы эти миллионы не попали заговорщикам, сторонники правительства должны их перехватить. Для обеих сторон обладание этими деньгами — вопрос жизни и смерти.

Поэтому, если б и боролся с заговорщиками, я бы не стал мешать обмену, а схватил бы заговорщиков сразу после того, как они получат деньги от торговцев наркотиками. Тогда, и не раньше! Убийца может играть ключевую роль в этом обмене, поэтому я не буду называть имен. Вы можете отнести меня к любому лагерю, господа, но теперь вам должно быть ясно, что в любом случае я не могу назвать вам убийцу. И, кто бы я ни был, я всем сердцем верю, что стараюсь для блага моей страны.

— А если Диггер заговорит? — спросил Шамбрэн.

— Охраняйте его.

— Чтобы он смог назвать убийцу, — хмыкнул Кларк. — Этот ваш невинный барашек!

— Как я понял со слов Жирара, ему стреляли не в спину.

Он видел того, кто стрелял.

На столе Шамбрэна зазвенел телефон. Он снял трубку. Мне сразу подумалось, что звонят из больницы и новости самые печальные. Выслушав, Шамбрэн сказал: «Благодарю вас». Мы ждали продолжения, но он молчал. Тяжелые веки почти закрыли глаза.

Бернардель выдохнул облако сигарного дыма.

— Я сказал вам все, что хотел, — он одарил Кларка невеселой улыбкой. — Для вас я по-прежнему злодей.

Остается только надеяться, что мне удалось хоть немного поколебать вашу уверенность в вине моего друга.

— Мне следовало бы вас арестовать, — Кларк, скорее, говорил сам с собой, а не с Бернарделем.

Бернардель улыбнулся, как отец, утешающий маленького ребенка.

— Конечно, вам этого хочется, но обвинить меня не в чем.

Я знаю, что вы следите за мной с того мгновения, как я ступил на американскую землю. Вы — мое алиби, если оно мне потребуется, — он чуть поклонился Шамбрэну, повернулся и вышел из кабинета.

Кларк негромко выругался.

— А ему хоть бы хны. И так уже три года. Все нити тянутся к нему, а у нас никаких улик!

— Мне кажется, он пришел сюда, чтобы помочь Диггеру, — заметил я.

— А я могу поспорить, что он пришел защитить себя, — отрезал Кларк.

— Салливану может понадобиться помощь, — Шамбрэн разглядывал поверхность стола. — Звонил Харди. Он получил результаты баллистической экспертизы.

— Вы ошиблись? — спросил Кларк.

Шамбрэн кивнул.

— Сэм Лоринг убит пулями, — выпущенными из пистолета, который нашли в руке Салливана. В Салливана стреляли из пистолета Лоринга. Третьего пистолета не было.

— Я с самого начала говорил об этом! — воскликнул Кларк.

— Салливан открыл огонь по Лорингу, а тот, защищаясь, выстрелил. Это несомненно! Не приходится удивляться, что Бернардель хочет отвлечь наше внимание от Салливана.

Салливан действительно его друг. Давний друг. Они заодно с самого начала. Что говорят врачи?

— Никаких изменений.

— У Харди есть какие-то сомнения относительно случившегося?

— Нет.

— А у вас?

Тяжелые веки поднялись.

— Разве это имеет значение?

— Ради бога, Шамбрэн, мы же не можем игнорировать факты.

— Нет, факты нужно уважать, — кивнул Шамбрэн.

— Значит, ваша версия не подтвердилась.

— Не подтвердилась, — эхом отозвался Шамбрэн.

На этом Кларк закрыл дискуссию.

— Ну что ж, мне остается сидеть здесь и ждать обмена денег на наркотики. Харди будет в больнице, на случай, если Салливан заговорит.

— А как насчет заявления для прессы?

— Какой от него толк? Бернардель знает, что это — фальшивка.

— Я все-таки предлагаю не отказываться от него.

Кларк хохотнул.

— У вас возникли сомнения относительно Бернарделя?

— Вы хотите, чтобы сделка состоялась, и можно было бы поймать их за руку. Остальные, возможно, не так принципиальны, как Бернардель. Есть покупатели наркотиков, которые могут на это клюнуть. Во всяком случае, публичное заявление вам не повредит. Но может принести определенные дивиденды.

— Пожалуй, вы правы, — с неохотой согласился Кларк. — Но Бернардель, скорее всего, отменит обмен.

— А если все-таки вы принимаете его не за того, кто он есть на самом деле…

— Перестаньте, Шамбрэн. Насчет Салливана вы ошиблись. К чему новые промахи?

— И я стремлюсь более их не допускать, — сухо ответил Шамбрэн.

Глава 5

Шелда не выходила у меня из головы. К этому времени, думал я, известие о перестрелке облетело отель. А каково узнать, что один человек убит, а второй — при смерти, и произошло это в твоем саду. Шелда могла вообразить, что во всем виновата только она. И пока Кларк готовил пресс-конференцию, я прошел в свой кабинет.

* * *

Стол Шелды в приемной пустовал, но мисс Куингли сказала мне, что она в кабинете. Там она и сидела, бледная, как смерть. Увидев меня, Шелда бросилась мне на грудь, я обнял ее и подождал, пока она выплачется.

— У нас полно хлопот и без твоих слез, — улыбнулся я.

— Марк…

— Я все знаю. Ты отвела Жульет в свою квартиру. Ты сказала Диггеру, что она там. Во всем виновата только ты.

Она с негодованием оттолкнула меня.

— Черта с два!

— Я рад это слышать.

— Ей, должно быть, очень грустно. Столько лет любить человека и узнать, наконец, что он-подонок. Как он?

— Еще жив.

— Теперь, наверное, я не смогу поверить ни одному мужчине. Я ни на секунду не сомневалась в Салливане. И она так любила его.

— Может, оно и к лучшему, что все стало на свои места.

— Кстати, я ему ничего не говорила.

— О чем ты?

— Я не говорила Диггеру, что она в моей квартире и хочет его видеть. Не говорила. Должно быть, мадам Жирар сама позвонила ему.

— Она не звонила.

— Тогда как он узнал?

Шелда задала хороший вопрос. Кто-то расставил ловушку.

Скорее всего, Бернардель.

— Тебе придется жениться на мне раньше, чем я предполагала, — добавила Шелда.

— Как так? — я сразу забыл про толстяка-француза.

— Вероятно, я больше не смогу жить в своей квартире.

Представить страшно, что там было сегодня днем. Я даже не хочу возвращаться туда за вещами.

— Ничего себе причина для замужества.

— Ну почему ты такой зануда?

Телефонный звонок прервал этот несколько абсурдный разговор.

— Мистер Хаскелл? — я узнал голос Шарля Жирара. — Вас не затруднит подняться к нам на несколько минут?

Ровный, бесцветный голос.

— Хорошо. Я сейчас приду.

— Что слышно в больнице?

— Пока изменений нет.

— Заранее благодарю вас за то, что вы уделите нам время.

— Я уже выхожу.

— Только это тебя и спасло, — хмыкнула Шелда, когда я положил трубку.

Бодрости она, похоже, не потеряла.

Я чуть не ахнул, когда Жирар открыл мне дверь номера. Он постарел лет на десять. Морщины на лице стали глубже, глаза запали, кожа посерела.

— Пожалуйста, заходите.

Я не мог не пожалеть Жирара. Мне бы не хотелось оказаться на его месте.

Жульет ждала нас в гостиной, стоя у окна.

— Просто невыносимо находиться здесь, не зная, что происходит, — начал Жирар. — Особенно после того, что выпало на долю Жульет. Этот заговор оплел наши жизни.

Жульет потеряла отца. А теперь перестрелка Салливана и Лоринга. Она однозначно указывает на то, что Лоринг нашел улики, за которыми мы гоняемся три последних года. Я уверен, мы тоже можем помочь, но никто не приходит к нам.

Никто не задает вопросов.

Его глаза горели мрачным огнем. Он разглядывал меня, словно надеялся прочитать на моем лице ответы на мучившие его вопросы. Жульет так и не повернулась.

— Сегодня сумасшедший день, — признался я. — Одновременно идут два расследования. Лейтенант Харди искал убийцу Кардью. Теперь, я полагаю, ему придется искать и убийцу Лоринга. Агент Федерального бюро по борьбе с распространением наркотиков, его фамилия Кларк, пытается выйти на след торговцев этим зельем. Я уверен, что кто-то из них обязательно придет к вам, месье Жирар.

— Они же должны знать, что во Франции я вел это дело.

— Если у вас есть сведения, которые, по вашему мнению, могут помочь расследованию, снимите трубку и позвоните Кларку в кабинет Шамбрэна.

— Но я не могу сидеть здесь, как птица в клетке! — воскликнул Жирар.

— Я никак не мог понять, почему он послал за мной. Не для того же, чтобы стравить пар. Но тут Жульет неожиданно объяснила мне, что к чему.

— Марк, я должна поехать в больницу. — Она все так же смотрела в окно, Жирар, у стола, подносил к сигарете зажженную спичку. Рука у него дрожала.

— Вы хотите увидеть Диггера? — спросил я. — К нему в палату никого не пускают.

— Кто? Врачи?

— И полиция. Если он придет в сознание и заговорит, то первые вопросы задаст ему лейтенант Харди.

— Я хочу быть там! — воскликнула она. — Как можно допустить, чтобы он пришел в себя и не увидел рядом ни одного дорогого лица. Будь я его родственницей, то получила бы такое разрешение. Даже если он очнется на мгновение и увидит, что я рядом, ему сразу станет лучше. Никогда не прощу себе, если он позовет меня, а я буду сидеть здесь, в номере отеля.

— Вас к нему не пустят, — повторил я.

— Пустят, если я буду в больнице, а он позовет меня.

— Жульет хочет поехать в больницу и подождать там, — вмешался Жирар. — Жульет чувствует, что она… самый близкий для Салливана человек, — эти слова давались ему с большим трудом.

— Боюсь, я не понимаю, чем могу вам помочь.

Жульет повернулась ко мне.

— Дорогой Марк, вы должны понимать, в какое мы попали положение. У меня нет сил объясняться с властями, но я не могу просить Шарля сделать это за меня. Они, скорее всего, посмеются за его спиной, не понимая, какой он благородный и великодушный человек. Вы же можете попросить их оказать мне такую услугу, не вызывая тайной усмешки.

— Ну конечно, — кивнул я. — Я все сделаю. В больнице наверняка есть комната для посетителей, где вы сможете посидеть. Переговорю с Кларком и вернусь.

Теперь досталось и Жирару, думал я в кабине лифта, спускающегося на четвертый этаж. Нелегко оказаться в ситуации, когда жена ясно показывает, что любит другого человека.

Кларк быстро принял решение. Отрицательное.

— Я хочу, чтобы все, связанное с этим делом, находилось у меня на глазах. И никто из них не должен приближаться к Салливану. Кто-то может пойти на все, чтобы не дать ему заговорить.

— Но не Жульет, — возразил я.

— Ее муж значился в списке Лоринга.

— Так пусть она поедет одна, — предложил я, — и будет в больнице, когда Диггер придет в себя. Он захочет поговорить с ней, постарается обелить себя в ее глазах. Возможно, он скажет ей больше, чем полиции.

Шамбрэн пришел мне на помощь.

— В доводах Марка что-то есть. Какими бы сложными ни были отношения этих людей, Диггер, несомненно, любит эту женщину. И может сказать ей то, что не сказал бы никому.

Пусть она едет в больницу.

— Я не хочу, чтобы она одна болталась по городу, — упорствовал Кларк. — А свободных людей у меня нет.

— Я поеду с ней, — предложил я.

Кларк еще колебался.

— Если вы поедете с ней и не будете отходить от нее ни на шаг…

— Даю слово.

— Скажите Жирару, что его из отеля не выпустят.

— Будет лучше, если вы скажете это сами.

— Хорошо, — кивнул Кларк.

— Вы не возражаете? — спросил я Шамбрэна.

— Нет, нет. Не выпускайте ее из виду, Марк. Я сообщу Харди, что вы поехали к нему. Если возникнут какие-то осложнения, вам помогут.

Я коротко взглянул на Кларка, который уже разговаривал по телефону с Жираром.

— Вы думаете, ей тоже угрожает опасность?

— Салливан предупреждал нас о старых минах.

Меня радовало, что я хоть чем-то могу помочь Жульет. Она все еще зачаровывала меня, как и при нашей первой встрече.

Когда я вернулся в номер Жираров, Жульет уже ждала меня.

Вечер выдался прохладный, и она надела легкое, свободного покроя, пальто. На плече висела большая сумка.

— У нас никогда не было такого верного друга, Марк, — улыбнулась она.

Жирар стоял рядом, его тонкие губы изогнулись в горькой улыбке.

— А я — пленник. Ирония судьбы, но я у них под подозрением.

— Они следят за всеми, кто может иметь хоть малейшее отношение к заговору, — я попытался успокоить его. — За всеми, даже за послом.

Жульет повернулась к мужу.

— Возможно, ждать придется долго, Шарль.

— Я знаю, — кивнул он. — Ты можешь звонить мне время от времени.

— Я позвоню. Обещаю.

Мы с Жульет спустились в вестибюль. Я чувствовал на себе взгляды служащих отеля. Кто-то из них наверняка уже звонил Кларку. Система Шамбрэна действовала безукоризненно.

Но не только они интересовались нашими персонами. Макс Кролл и Лили Дориш беседовали с сотрудником экскурсионного бюро. Кролл заметил нас и что-то шепнул Лили, которая тут же обернулась. Мы вышли на Пятую авеню. Уэйтерс, швейцар, остановил такси. Когда мы садились на заднее сиденье, я почувствовал, что Жульет вся дрожит.

— За нами наблюдает столько людей, — прошептала она.

— Обычное дело, — ответил я.

— Марк, я прошу от вас слишком многого. Вам совсем не обязательно ехать со мной.

— Я не против, да и Кларк поставил такое условие.

— Почему?

— Надо смотреть правде в глаза, Жульет. Бернардель и его друзья пойдут на все, чтобы не дать Диггеру заговорить.

Они, как и мы, понимают, что вам он может сказать то, чего не скажет никому другому. Возможно, они попытаются этому помешать.

— Понятно.

— Но вы не волнуйтесь, — я расправил грудь. — Я же буду с вами, и лейтенант Харди, и еще один или два полицейских.

Вы будете в безопасности.

От специфического больничного запаха меня всегда начинает подташнивать. Нас встретили у дверей. Палата Диггера находилась на втором этаже. Мы поднялись на лифте. Харди ждал нас в холле, сердитый и усталый.

— В конце коридора есть комната, где вы можете посидеть.

Я сомневаюсь, что вам удастся увидеть Салливана сегодня вечером.

— Как он? — спросила Жульет.

— Состояние удовлетворительное, — ответил Харди. — Другого врачи не говорят. Он все еще без сознания.

— Мы подождем. Но, пожалуйста, лейтенант, если появятся какие-то признаки, что он приходит в себя…

— Я вас позову, — кивнул Харди. — Я не меньше вашего хочу, чтобы он заговорил.

Мы сидели вдвоем в комнате для посетителей и через открытую дверь видели спешащих по коридору медицинских сестер и врачей. Палата Диггера находилась в другом конце.

У двери на стуле сидел полицейский и читал газету. Я взглянул на часы. Почти девять. Я не ел с утра, но не чувствовал голода. Спросил Жульет, не хочет ли она снять пальто.

— Наверное, это нервы, — ответила она, — но мне холодно.

Жульет так и застыла в кресле. Я непрерывно курил.

Каждые полчаса седовласый доктор заглядывал в палату Диггера и тут же выходил в коридор. Вероятно, это означало, что изменений в состоянии раненого нет. Скорее всего, кроме Харди, в палате находилась и медицинская сестра.

В четверть одиннадцатого у меня кончились сигареты. Я подошел к столику дежурной сестры и спросил, где можно купить сигареты. Она сказала, что у кафетерия на первом этаже есть автомат.

От столика дежурной сестры я направился к полицейскому, охранявшему палату Диггера. Он посмотрел на меня, оторвавшись от газеты.

— У меня кончились сигареты. Пойду вниз, куплю новую пачку. Приглядывайте, пожалуйста, за миссис Жирар.

— Хорошо, — ответил тот, — если она останется на месте.

Я не могу покинуть свой пост.

Я сказал Жульет, что схожу за сигаретами, и предложил принести кофе и сандвич. Она ответила, что выпила бы кофе.

Я спустился на первый этаж. В кафетерии толпился народ.

Автомат выдал мне две пачки сигарет, и я занял очередь к прилавку, чтобы купить кофе и пару сандвичей.

На это ушло минут десять. Выйдя из кафетерия с кофе и сандвичами в руках, я увидел Жульет, спешащую к выходу на улицу, позвал ее и побежал следом. Она остановилась перед вращающимися дверями.

— Жульет! Что вы тут делаете?

— Мне внезапно стало нехорошо. Я подумала, что свежий ночной воздух… — она коснулась рукой вращающейся двери.

— Со мной все в порядке, Марк, — толкнула дверь и вышла на улицу.

Я поспешил за ней. Она стояла, покачиваясь, на верхней ступени лестницы.

— Не могли бы вы принести мне нашатыря, Марк? Боюсь, я сейчас…

— Вам лучше сесть, — широкая пустая лестница вела к тротуару. — Я не могу оставить вас одну, но попробуйте выпить кофе. Может, вам станет лучше, — я бросил сандвичи и начал снимать крышку со стаканчика. И тут увидел Бернарделя.

Он отделился от стены, рот его изогнулся в хищной улыбке.

— Марк, — воскликнула Жульет. Через пиджак я почувствовал ее ногти, впившиеся мне в руку.

— Идите в больницу… быстро! — приказал я.

Она не пошевелилась. Толстяк держал в руке пистолет.

— Я думаю, мадам, это конец пути, — он протянул левую руку. — Вашу сумку, пожалуйста.

Жульет опустила мою руку, но не сняла сумку с плеча.

Похоже, она ждала помощи. Но не от меня. Я шагнул было вперед, чтобы встать между ней и Бернарделем.

— Стойте на месте, мистер Хаскелл. Вашу сумку, мадам.

Надеюсь, то, что мне нужно, в ней. Мне бы не хотелось раздевать вас публично.

— Не знаю, к чему вы стремитесь, Бернардель, — подал я голос, — но вам это просто так не пройдет.

— Не идиотничайте, Хаскелл. — Бернардель не спускал глаз с Жульет. — Помощи ждать бесполезно, мадам. Тот, кого вы ждете, не придет. Его задержали… навечно.

Я не знал, о чем он говорил, но и не мог стоять и смотреть, как он угрожает Жульет. Нас разделяло лишь пять футов, и он не отрывал взгляда от Жульет. Я бросился ему в ноги, но выстрела не последовало. Мы покатились по ступеням. Я слышал, как он ругается по-французски, и не отпускал его, пытаясь добраться до пистолета. Краем глаза я заметил, как Жульет пробежала мимо нас, перескакивая со ступени на ступень, к тротуару. Я крикнул, чтобы она вернулась в больницу, где ее защитит Харди.

— Дурак! Идиот! — рявкнул Бернардель. И ударил меня рукояткой пистолета. Я отлетел на пару шагов, а он устремился за Жульет.

Она остановилась, не добежав с десяток ступеней до тротуара. Пять или шесть человек преградили ей путь.

Несколько человек появились и на верхней ступени лестницы.

К моему удивлению, среди стоящих внизу я узнал Шамбрэна.

Бернардель подошел к Жульет, и я услышал пронзительный вопль разъяренного животного. С трудом верилось, что он вырвался из груди Жульет.

Глава 6

В сумке, что висела на плече Жульет, лежали пакеты с героином общей стоимостью в два миллиона долларов. Весили они всего десять фунтов.

Мужчина, принесший деньги, уже сидел в полицейском участке в двух кварталах от больницы. Деньги хранились в сумке, как две капли воды похожей на сумку Жульет. Два миллиона предназначались террористам ОАС. Мужчину взяли на соседней с больницей улице, где он дожидался Жульет.

Все это мне рассказали в такси по дороге в «Бомонт». Я еще кипел от ярости и слушал не слишком внимательно.

Похоже, меня использовали, как подсадную утку, чтобы усыпить бдительность Жульет. Особенно я злился на Бернарделя, который ехал в такси вместе с нами, хотя он продолжал извиняться за то, что ударил меня по плечу. Плечо, кстати, болело, что также не улучшало моего настроения. А Бернардель улыбался во весь рот, несмотря на длинные красные царапины на лице — отметины ногтей Жульет.

Все, естественно, кроме меня, все знали, и я чувствовал себя круглым идиотом. Наконец, такси остановилось, мы вылезли из машины — Шамбрэн, Бернардель и я — и вошли в вестибюль. Там нас поджидали Гарри Кларк и Делакру, посол Франции. Бернардель подошел к Делакру, и они обнялись.

— Все кончено, Жак, — услышал я Бернарделя. — Деньги и наркотики в руках полиции.

— А Жульет? — спросил Делакру.

— Поймана с поличным.

— Все-таки в это трудно поверить, — покачал головой Делакру. — Я-то не сомневался, что это Шарль, а она абсолютно чиста.

— На поверку вышло иначе, — ответил Бернардель. — Теперь пора заняться и Шарлем.

— Он знает?

Бернардель вопросительно взглянул на Шамбрэна.

— Он не звонил, и ему не звонили, — ответил Шамбрэн. — Скорее всего, он ничего не знает.

— Пойдемте к нему, — Кларк двинулся к лифту.

Вшестером мы поднялись на пятнадцатый этаж и подошли к номеру Жираров. Кларк постучал. Жирар тут же открыл дверь, его лицо изумленно вытянулось, а затем медленно посерело.

— Жульет? — прошептал он.

— Игра закончена, Шарль, — ответил Делакру.

— Она жива?

— Как видно по моему лицу, — Бернардель приложил к кровоточащим царапинам носовой платок.

Жирар медленно повернулся и прошел в гостиную.

— Деньги и наркотики у полиции, Шарль, — Делакру ввел его в курс дела.

Жирар повернулся, в его глазах стояли слезы.

— Если б я сказал вам, Делакру, что рад, вы бы мне поверили?

— Возможно, Шарль.

— Ее обвинят в контрабанде наркотиков? — спросил Жирар.

— Нет, месье Жирар, ей предъявят обвинение в убийстве Сэма Лоринга, — ответил Кларк.

Я, должно быть, остолбенел так же, как и Жирар.

— Это все выдумки Салливана? — голос Жирара дрожал. — Убийство! О чем вы говорите?

— Салливан все еще без сознания, — ответил Кларк.

— Мой дорогой Шарль, в этой долгой, жестокой борьбе Жульет допустила одну ошибку, — добавил Делакру, — и мы обнаружили ее благодаря мистеру Шамбрэну.

— Шамбрэну? — Жирар повернулся к моему боссу.

— Если бы не Шамбрэн, вам бы удалось выйти сухим из воды, Шарль, — прогремел Бернардель. — Я попытался сыграть героя и налетел на честного, не ведающего сомнений Хаскелла. Но я тоже хотел бы узнать, как мистер Шамбрэн докопался до сути.

Тяжелые веки почти закрыли глаза Шамбрэна.

— Я, возможно, и не вмешался бы в эту историю, если б не бессмысленное убийство моего давнего друга, Мюррея Кардью.

Но я сразу понял, что его смерть связана с борьбой за власть между двумя группами французов. И свое внимание я сосредоточил на вас, месье Жирар, потому что еще до убийства Кардью горничная застала Салливана в вашем номере.

— Так это был Салливан! — воскликнул Жирар. — А мы-то думали, какой-то мелкий воришка. У нас же ничего не пропало.

— Потому что он искал то, что постоянно находилось при мадам Жирар, — продолжал Шамбрэн. — Кларк говорил мне, что труднее всего обнаружить контрабандные наркотики у женщины с пышными формами. Она без труда может спрятать их на себе.

Ее не обыскивали на таможне. Никто не подозревал, что она связана с контрабандой наркотиков. Да и у кого могли возникнуть подобные мысли? Разве она — не дочь полковника Вальмона, отдавшего жизнь в схватке с наркомафией?

— О да, — саркастически хмыкнул Бернардель. — Этот великий герой, верный сторонник де Голля! Смертельный враг террористов. Смех, да и только!

Я вытаращился на него.

— Все было бы проще, если б месье Делакру поделился с нами известными ему сведениями, — заметил Шамбрэн.

— Это французские проблемы, — ответил Делакру, — и решить их должны французы.

— Если б только вы не пытались решить их на нашей территории, — возразил Кларк. — Будь у меня такая возможность, я бы спросил с вас, месье Делакру, за убийство Сэма Лоринга.

— Едва ли я мог довериться вам, — ответил Делакру. — Лоринг среди прочих подозревал и меня. И у меня не было доказательств вины Жульет. Из нас всех только она была вне подозрений. Вы бы только посмеялись надо мной.

— Один человек заподозрил, что Жульет не так уж проста, — вставил Шамбрэн. — Салливан! Он подозревал ее и в то же время пытался спасти. Он работал в одиночку и теперь может поплатиться за это жизнью, — Шамбрэн посмотрел на меня. — За последний час, Марк, мы узнали, что полковник Жорж Вальмон совсем не герой. Он говорил, что, по его убеждению, в верхних эшелонах власти французского государства есть предатель. И был прав. Предателем был он. Играя роль убежденного врага террористов, на самом деле руководил ими.

Утверждал, что борется с торговлей наркотиками, а в действительности всемерно способствовал их обмену на деньги для ОАС. И его убили не террористы, а сотрудники службы безопасности правительства, которое он предал.

— Ситуация тогда была довольно сложная, — пояснил Делакру. — Правительство решило скрыть предательство Вальмона. Он был активным участником борьбы с наци. Его смерть, предположительно, от рук террористов, вызвала гневное возмущение общественности. Проку от этого было больше, чем от его ареста.

Шамбрэн кивнул.

— То есть Салливана использовали. Но не месье Бернардель, которого мы принимали за злодея, хотя на самом деле он верно служил де Голлю, а двуликий Вальмон. Со смертью Вальмона поток наркотиков не иссяк, как надеялось правительство. Наоборот, он усилился. Пришлось искать нового человека, который занял место Вальмона. Я прав, господа?

— Абсолютно, — согласился Делакру.

— Мы полагали, что это Шарль, — Бернардель посмотрел на Жирара. — Близкий друг Вальмона, его заместитель в годы войны. Мысль о Жульет поначалу не приходила нам в голову.

— Мне тоже, — глухо пробурчал Жирар — На текущий момент мы можем принять два допущения, — заметил Шамбрэн, — в надежде, что мадам Жирар и Салливан подтвердят их обоснованность. Первое, Жульет Вальмон и Салливан действительно любили друг друга. Они сражались за власть по разные стороны баррикад, но любовь была настоящей.

Второе, Жульет-таки поверила, что Салливан убил ее отца.

Поверила, потому что знала истинное лицо и отца, и Салливана. Поверила, потому что сама, не колеблясь ни секунды, убила бы хорошего друга, если б тот оказался на пути к цели.

— Жульет — фанатичка, — эхом отозвался Жирар. — Она горячо любила отца и могла отомстить за его смерть.

— Жульет оказалась в уникальной позиции. — Шамбрэн покачал головой. — В час беды ей на помощь пришел верный друг, месье Жирар, доверенное лицо голлистов. Ежедневно она узнавала от него, как идут дела в лагере врага. Ее же агенты доносили, что Салливан настойчиво пытается найти истину. Кто-то, должно быть, все-таки вышел на ее след. Я думаю, месье Жирар мог бы рассказать об этом подробнее. Во всяком случае, в какой-то момент она почувствовала, что Жирар может стать для нее опасен. И соблаговолила предложить ему жениться на ней. Безумно влюбленный, он не мог устоять. А уже потом, после бракосочетания, она выбрала удобную минутку, чтобы сказать правду о себе. Не так ли все было, месье?

Жирар кивнул.

— И вы, Шарль, перестали быть французом, — прогремел Бернардель.

— Она заставила забыть обо всем, — пробормотал Жирар.

— Но несколько часов назад вы ничего этого не знали, — обратился я к Шамбрэну.

— Кое-что знал, Марк, — возразил тот. — Знал, но не мог доказать. Во-первых, я ни секунды не верил, что Диггер Салливан заодно с террористами. Распознавать людей — наша работа. С какой стати Салливан, американец, будет участвовать в политической борьбе на одной из сторон? По убеждениям? Едва ли. Из-за денег? Их у него предостаточно. Он сам сказал нам, что будет сражаться бок о бок с Жульет. Помните? Что он, мол, выступит даже против президента Соединенных Штатов, если она попросит его. И он говорил серьезно, другого, собственно, и нельзя ждать от влюбленного. Но он и в мыслях не допускал, что Жульет попросит его стать на сторону преступников. Я уверен, что Лоринг известил бы Вашингтон, если бы подозревал Салливана.

И еще одно я знаю наверняка: Салливан мог убить Лоринга, только если тот угрожал жизни Жульет. Поэтому я и предложил версию третьего человека в саду Шелды.

— Но баллистическая экспертиза показала, что вы ошиблись.

— А заодно позволила найти убийцу, — Шамбрэн поднес огонек зажигалки к египетской сигарете. — Сопоставляя результаты баллистической экспертизы со своими рассуждениями, я впервые подумал о Жульет. Она же была в квартире. Да, она любила Салливана, но у фанатиков цель всегда стоит на первом месте. Любая помеха сметается с пути. Внезапно до меня дошло, что она находилась в центре всех событий. Драка в вашем кабинете, Марк. В ее присутствии. Если она и Жирар работали в паре, смысл этой драки ясен и грудному ребенку. Жирар мог убить Диггера, не понеся при этом никакого наказания. Вы и Жульет разыграли этот маленький спектакль?

Жирар медленно кивнул.

— Понятно. Но в результате у вас лишь прибавилось хлопот. Салливан жив, а отель внезапно превратился в ловушку. Как же обменять наркотики на деньги? Вы, разумеется, чувствовали, что за вами следят сотни глаз. Но Жульет и тут нашла выход. Шелда говорит, что она предложила Жульет свою квартиру. Если она как следует пороется в памяти, Марк, то поймет, что предложение исходило от Жульет.

Из этой квартиры она могла звонить кому угодно, могла без помех строить свои планы.

Теперь она могла обо всем договориться, решить, как обменять наркотики на деньги. Но внезапно выяснилось, что она не одна. Незваным гостем оказался Лоринг, шедший за ней следом и притаившийся в саду. Когда она осталась одна, Лоринг вошел в дом, чтобы арестовать ее, а может, допросить.

Возможно, он подслушал ее телефонный разговор. Она выстрелила в него. Что же потом? Избавиться от тела она не могла, поэтому позвонила Салливану, и он со всех ног бросился к любимой женщине.

Вероятно, она вывела его в сад, предварительно вооружившись пистолетом Лоринга. Салливан был обречен. Она застрелила его. Всадила в него три пули в полной уверенности, что отправила его на тот свет. Затем вложила пистолет Лоринга в его руку, а свой пистолет, из которого убила Лоринга, в руку Салливана. После чего, Марк, позвонила вам.

— Но все это — догадки, сэр, — ответил я.

— Нет, Марк. Я же сказал вам, что баллистическая экспертиза позволила установить личность убийцы. Исходя из фактов и моих рассуждений, я пришел к логичному ответу.

Уговорил Кларка продолжить проверку, и мы вышли на единственную ошибку Жульет. На таможне, чтобы отвлечь внимание от героина, спрятанного под одеждой, она постаралась убедить таможенников, что скрывать ей нечего.

Она предъявила и меха, и драгоценности, и даже пистолет. У нее было французское разрешение на владение оружием. Ей разрешили ввезти пистолет в нашу страну, но записали регистрационный номер и фирму изготовитель. Там мы и узнали, что в руке Салливана был ее пистолет.

— До чего же она хладнокровная! — вставил Бернардель.

— Как теперь избавиться от наркотиков и получить деньги?

Она не могла покинуть отель одна. Или могла? Разве кто-то помешал бы ей поехать к человеку, которого она любила? Как оно было, месье Жирар? До того, как позвонить Марку, она связалась с покупателем наркотиков и договорилась о встрече неподалеку от того места, куда увезут Диггера, будь то больница или морг?

— Да, она позвонила нашему человеку из квартиры Шелды.

Она не сомневалась, что ей разрешат поехать к Салливану.

Хаскелл, конечно, мешался под ногами, но она думала, что сможет избавиться от него на десять-пятнадцать минут.

Тому, кто принес бы деньги, оставалось только узнать, куда отвезут Салливана, и поджидать там Жульет.

— Именно в тот момент я решил совершить геройский поступок, — вмешался Бернардель. — Я уже знал наверняка, чем занимается Жульет. Когда она исчезла после драки, я едва не признал свое поражение. Но уж потом, когда она вернулась к Жирару, не спускал с нее глаз. Вслед за ней и Хаскеллом я поехал в больницу. На этот раз я успел вовремя, но она убежала бы, если бы не мистер Шамбрэн. Он тоже раскусил ее, но не захотел прослыть героем и обратился за помощью.

— Такие вот дела, Марк, — заключил Шамбрэн.

— А Мюррей Кардью? — спросил я.

— Бедный Мюррей. Наши предположения подтвердились.

Лакост и Кролл входили в организацию Жульет. Лакост следил за Делакру, Кролл — за Бернарделем. Лакост готовил операцию в Америке. Он и Кролл арестованы Харди по обвинению в убийстве Мюррея. Жульет, похоже, позвонила Лакосту из автомата в Центре Линкольна, куда она» отправилась на концерт. Этот разговор и подслушал Мюррей, узнав все планы террористов. Наверное, он попросил телефонистку отсоединить его, а Лакост по голосу догадался, кто их подслушивал. Не оставалось ничего другого, как заставить Кардью умолкнуть навсегда. Лакост перезвонил Кроллу в «Бомонт», а уж тот принял меры, чтобы старик ничего никому не рассказал.

Шамбрэн положил сигарету. Выглядел он уставшим.

— Мы с Марком хотели бы уйти, мистер Кларк, если у вас нет к нам вопросов. Пора вернуться к делам отеля.

«Бомонт» — образ жизни. Завтра никто и не заметит, что по гладкой поверхности пруда Шамбрэна пробежала рябь. Он об этом позаботится.

Рэймонд Чандлер

Суета с жемчугом

Глава 1

Истинная правда — в то утро мне действительно совершенно нечего было делать, кроме как сидеть и пялиться на девственно чистый лист бумаги с вялым намерением написать письмо. Впрочем, также верно и то, что у меня не очень-то много дел в любое утро. И все же это еще не причина, чтобы я должен был сломя голову бросаться на поиски жемчужного ожерелья старой миссис Пенраддок. Я ведь, в конце концов, не полицейский.

Я бы и пальцем не шевельнул для кого-то другого. Но мне позвонила Эллен Макинтош, а это совершенно меняло ситуацию.

— Как поживаешь, дорогой? Ты занят? — спросила она по телефону.

— И да и нет, — ответил я. — Вернее все же будет сказать, что нет. А поживаю я отлично. Что у тебя на этот раз?

— Что-то не похоже, чтобы ты был очень рад моему звонку, Уолтер… Ну, да ладно, тебе все равно просто необходимо найти какое-нибудь занятие. Вся твоя беда в том, что у тебя слишком много денег. Так вот, кто-то похитил жемчуга миссис Пенраддок, и я хочу попросить тебя их найти.

— Ты, должно быть, думаешь, что звонишь в полицейский участок, — сказал я холодно. — В таком случае это ошибка. Ты попала в квартиру Уолтера Гейджа, и у телефона он сам.

— Тогда пусть хозяин квартиры зарубит себе на носу, что, если он не прибудет сюда через полчаса, завтра по почте он получит небольшую заказную бандероль, в которой будет колечко с бриллиантом, подаренное им некой мисс Макинтош по случаю помолвки.

— Ах, так? Ну и пожалуйста… — начал я, но она уже повесила трубку, и мне ничего не оставалось, как взять шляпу и спуститься вниз к своему «паккарду». Все это происходило отменным апрельским утром — сообщаю для тех, кому интересно знать такие подробности. Миссис Пенраддок жила на неширокой тихой улочке в районе парка Кэрондолет. Ее великолепный дом не претерпел, вероятно, никаких изменений за последние пятьдесят лет, но это нисколько не примиряло меня с мыслью, что Эллен Макинтош может прожить в нем еще пятьдесят, пока старая миссис Пенраддок не отправится к праотцам, где ей уже не нужна будет нянька. Мистер Пенраддок скончался несколько лет назад, оставив вместо завещания полнейшую неразбериху в делах да длинный список дальних родственников, о которых нужно было заботиться.

У дверей я позвонил, и по прошествии определенного времени мне открыла пожилая женщина в передничке горничной и с тугим узлом седых волос на макушке. Меня она оглядела так, словно никогда прежде не видела и не слишком довольна первым впечатлением.

— Передайте мисс Эллен Макинтош, — сказал я, — что к ней мистер Уолтер Гейдж.

Она фыркнула, не говоря ни слова повернулась, и я последовал за нею в затхлый полумрак гостиной, набитой ветхой мебелью, от которой разило египетскими катакомбами. Еще раз фыркнув, горничная исчезла, но буквально через минуту дверь снова отворилась, и вошла Эллен Макинтош. Не знаю, может быть, вам не нравятся стройные девушки с медвяного оттенка волосами и кожей нежной, как те ранние персики, которые зеленщик выбирает из ящика для личного потребления. Если не нравятся, мне вас жаль.

— Ты все-таки пришел, дорогой! — воскликнула она. — Это так мило с твоей стороны, Уолтер! Давай присядем, я все тебе расскажу.

Мы уселись.

— Жемчужное ожерелье миссис Пенраддок украдено, представляешь, Уолтер?!

— Ты сообщила мне об этом по телефону. Не могу сказать, чтобы от этого известия у меня поднялась температура.

— Прости меня, но скажу тебе как медик: все дело в том, что она у тебя попросту все время пониженная… — усмехнулась она. — Речь идет о нитке из сорока девяти одинаковых розоватых жемчужин. Миссис Пенраддок получила их в подарок от мужа в день их золотой свадьбы. В последнее время ожерелье она почти не надевала, разве что на Рождество или когда к ней приходила парочка старых подруг, и она достаточно хорошо себя чувствовала, чтобы к ним выйти.

Каждый год в день Благодарения она давала обед для всех иждивенцев, которых оставил на ее попечение мистер Пенраддок, и бывших сотрудников его фирмы и она всегда надевает ожерелье по этому случаю.

— Ты несколько путаешь времена глаголов, — заметил я, — но в остальном все в порядке. Идею я уловил. Продолжай.

— Так вот, Уолтер, — сказала Эллен, бросив на меня взгляд, который некоторые называют «острым», — жемчуг исчез. Да, я знаю, что говорю тебе об этом уже в третий раз, но пропали они действительно при самых загадочных обстоятельствах. Ожерелье было упаковано в кожаный футляр и хранилось в стареньком сейфе, который и заперт-то был не всегда. Достаточно сильному мужчине не составило бы, я думаю, труда открыть его, даже если он и был на замке. Я поднялась туда сегодня за писчей бумагой и решила просто так, без особой причины взглянуть на жемчуг…

— Надеюсь, твоя привязанность к миссис Пенраддок не объясняется тем, что ты рассчитываешь получить ожерелье по наследству от нее, — заметил я. — Учти, что жемчуг идет в основном старухам и полным блондинкам…

— О, не надо чепухи, прошу тебя, дорогой! — перебила меня Эллен. — У меня и в мыслях ничего такого не было, и прежде всего потому, что жемчуг фальшивый.

Я уставился на нее и изумленно присвистнул.

— Ну, знаешь, ходили слухи, что старина Пенраддок был мастак отмачивать номера, но всучить фальшивку собственной жене, да еще на золотую свадьбу…

Я потрясен.

— Ну не будь же идиотом, Уолтер! Тогда жемчуг был, разумеется, подлинным. Однако дело в том, что миссис Пенраддок продала ожерелье, а взамен заказала искусственную копию. Один из ее добрых друзей, мистер Лэнсинг Гэллемор, владелец ювелирной фирмы, выполнил этот заказ в полнейшей тайне, потому что она, конечно же, не хочет, чтобы дело получило огласку.

Именно поэтому мы не обратились в полицию. Ты ведь найдешь ожерелье, правда, Уолтер?

— Каким образом, хотел бы я знать? И вообще, зачем она его продала?

— Затем, что мистер Пенраддок умер внезапно, совершенно не позаботившись о всех тех людях, которые от него зависели. А потом началась депрессия, и деньги стали просто утекать сквозь пальцы. Хватало только на содержание дома и плату слугам. Все они прослужили у миссис Пенраддок долгие годы, и она была скорее сама согласна голодать, чем выгнать их на улицу в такое трудное время.

— Это другое дело, — сказал я. — Готов снять перед милой старушкой свою шляпу. Но как же, черт возьми, смогу я найти ожерелье? И к чему это, если жемчуг все равно был поддельный?

— Пойми, жемчуг… то есть я хотела сказать, его имитация, стоит двести долларов. Копию ожерелья специально изготовили в Богемии. Сейчас по понятным причинам миссис Пенраддок уже не сможет получить другую копию. Она просто в ужасе. Вдруг кто-нибудь догадается, что это фальшивка? И, между прочим, дорогой мой, я знаю, кто украл ожерелье.

— Ну? — сказал я, хотя не часто пользуюсь этим междометием считая, что оно не очень подходит для лексикона настоящего джентльмена.

— Последние несколько месяцев у нас был шофер — грубая скотина по имени Хенри Эйхельбергер. Позавчера он внезапно ушел от нас без всякой видимой причины. От миссис Пенраддок так еще никто не уходил. Ее предыдущий шофер был уже очень стар и просто умер. А Хенри Эйхельбергер ушел, даже не предупредив нас. Уверена, это он стащил жемчуг. Представь, Уолтер, этот скот однажды пытался поцеловать меня!

— Ах, вот как! — вскричал я уже совершенно другим тоном. — Этот подонок приставал к тебе? Ты имеешь хотя бы приблизительное представление, где мне его искать? Сомнительно, чтобы он торчал где-нибудь поблизости, поджидая, пока я набью ему морду.

Эллен потупила взгляд, полузакрыв свои очаровательные длинные ресницы.

Когда она это делает, я просто таю.

— Как выяснилось, он и не думает прятаться, — сказала она. — Должно быть, он понял, что жемчуг фальшивый, и собирается теперь шантажировать свою бывшую хозяйку. Я звонила в агентство по найму, которое нам его прислало. Там сказали, что он к ним вернулся и снова зарегистрировался как ищущий работу. Его домашний адрес они дать отказались.

— А не мог взять ожерелье кто-то другой? К примеру, грабитель.

— Кто другой? Слуги вне всяких подозрений. На ночь дом запирается так, что сюда и мышь не проскользнет. Никаких следов взлома не видно. К тому же Хенри Эйкельбергер знал, где хранится ожерелье. Он видел, как я укладывала его в сейф после того, как миссис Пенраддок надела его в последний раз, когда ужинала с двумя друзьями дома по случаю очередной годовщины смерти мужа.

— Это, должно быть, была чертовски веселая вечеринка, — заметил я. — Хорошо, я отправлюсь в агентство и заставлю их дать мне адрес. Где оно находится?

— Это «Агентство по найму домашней прислуги», дом номер 200 по Второй Восточной улице. Очень мрачный район. В таких я обычно чувствую себя очень неуютно.

— По-настоящему неуютно почувствует себя этот Хенри Эйхельбергер, когда я до него доберусь, — сказал я. — Так ты говоришь, он пытался поцеловать тебя?

— Жемчуг, Уолтер. Самое главное — жемчуг. Я молю бога, чтобы он еще не обнаружил, что ожерелье поддельное, и не вышвырнул его в море.

— Если он это сделал, я заставлю его нырять за ним.

— Он под два метра ростом, очень крупный и сильный, Уолтер, — сказала Эллен обеспокоенно. — Но, конечно, он не такой симпатичный, как ты.

— Ничего, справлюсь как-нибудь, — ответил я. — Пока, малышка.

Она вцепилась в мой рукав.

— Подожди, Уолтер. Еще я хочу тебе сказать, что ничего не имею против небольшой драки. Это так по-мужски. Только, прошу тебя, не слишком увлекайся, не доводи до вмешательства полиции, И хотя ты тоже большой и сильный, играл в американский футбол в колледже, ты сам знаешь, у тебя есть одна серьезная слабость. Обещай мне не притрагиваться к виски.

— Не волнуйся, — сказал я, — схватка с этим Эйхельбергером заменит мне любую выпивку.

Глава 2

Месторасположение и интерьер (если его можно так назвать) «Агентства по найму домашней прислуги» оправдали мои самые худшие ожидания. Некоторое время меня мариновали в приемной, которую давненько не прибирали и где стоял жуткий запах — смесь затхлости и остатков дешевой пищи. Верховодила там не первой молодости женщина с грубым лицом и такими же манерами. Она подтвердила, что Хенри Эйхельбергер зарегистрирован у них как ищущий места личный шофер, и попросила оставить номер моего телефона, чтобы он мог мне позвонить. Однако стоило мне положить ей на стол десятидолларовую бумажку и заверить в совершеннейшем почтении к ней лично и ее славному заведению, как адрес был мне незамедлительно выдан. Он жил к западу от бульвара Санта-Моника, поблизости от того района, который раньше называли Шерман.

Я выехал туда незамедлительно, опасаясь, что Хенри Эйхельбергер может случайно позвонить в агентство и его предупредят о моем визите. Под указанным в адресе номером дома я обнаружил паршивенькие меблированные комнаты, прямо под окнами которых пролегали железнодорожные пути, а в первом этаже располагалась китайская прачечная. В наем сдавались комнаты наверху, куда вела шаткая, покрытая пыльной дорожкой деревянная лестница. Где-то на полпути между этажами запахи прачечной сменились вонью керосина и застоявшегося табака. В начале коридора висела полка, на которой я обнаружил регистрационную книгу. Последняя запись была сделана карандашом недели три назад, из чего несложно было заключить, что администрация не особенно обременяет себя формальностями.

Рядом с книгой лежал колокольчик и табличка с надписью «Управляющий». Я позвонил и стал ждать. Через какое-то время до меня донеслись неторопливые шаркающие шаги, и передо мной появился мужчина, на котором были поношенные кожаные шлепанцы и потерявшие первоначальный цвет брюки. Через брючный ремень свисал необъятный живот. А лицу этого типа явно могла бы оказать добрую услугу китайская прачечная.

— Здорово, — буркнул он. — Чего стоишь, записывайся в книгу.

— Мне не нужна комната, — сказал я. — Я ищу Хенри Эйхельбергера, который, насколько мне известно, обитает здесь у вас, хотя в вашем талмуде он не зарегистрирован. Вам известно, что это незаконно?

— Тоже мне, умник, — усмехнулся толстяк. — Его комната там, в конце коридора. Номер восемнадцать.

И он ткнул в полумрак коридора пальцем цвета пережаренного картофеля.

— Будьте любезны, проводите меня, — сказал я.

— Ты что, генерал-губернатор? — он захихикал, и живот запрыгал в такт. — Ну ладно, ступай за мной, приятель.

Мы проследовали вдоль мрачного коридора до крепкой деревянной двери, над которой располагалось заколоченное фанерой окошко. Толстяк громыхнул в дверь кулаком, но никто не отозвался.

— Ушел куда-то, — прокомментировал этот простой факт управляющий.

— Соизвольте отпереть дверь, — сказал я. — Придется войти и дожидаться Эйхельбергера там.

— Черта лысого! — осклабился толстяк. — И вообще, кто ты такой? Откуда ты взялся?

Вот это мне уже не понравилось. Мужик он был крупный, но фигура его вся полнилась воспоминаниями о выпитом пиве. Я огляделся по сторонам — в коридоре не было ни души. Коротким, без замаха ударом я послал толстяка на пол. Придя в себя, он сел и посмотрел на меня снизу вверх слезящимися глазками.

— Это нечестно, парень, — сказал он, — Ты меня лет на двадцать моложе.

— Открывай дверь. У меня нет желания препираться с тобой.

— Ладно, гони пару долларов.

Я достал из кармана две долларовые банкноты и помог толстяку подняться.

Он запихнул деньги в задний карман брюк и достал оттуда же ключ.

— Если позже услышишь какой-нибудь шум, не обращай внимания, — сказал я. — Ущерб будет сполна возмещен.

Он кивнул и вышел, заперев дверь снаружи. Когда его шарканье затихло и наступила полная тишина, я огляделся по сторонам.

Комната была маленькая и душная. Здесь стояли шкаф с выдвижными ящиками, простой деревянный стол, кресло-качалка и узкая металлическая кровать с облезшей эмалью, которую покрывала штопаная-перештопанная накидка.

Окно прикрывали засиженные мухами занавески и жалюзи, у которых не хватало верхней планки.

В углу на табуретке стоял оцинкованный таз и висели на крюке два несвежих вафельных полотенца. Ни туалета, ни ванной здесь, разумеется, не было. Не было даже гардероба. Его заменяла тряпка, занавешившая еще один угол комнаты. Отдернув ее, я увидел серый деловой костюм самого большого из существующих размеров, то есть моего (разница в том, что я не покупаю готового платья). Внизу стояла пара черных ботинок по меньшей мере сорок четвертого размера и дешевый фибровый чемодан. Обнаружив, что он не заперт, я не преминул его обыскать.

Я просмотрел также все ящики и был немало удивлен тем, что вещи были сложены в них аккуратно. Другое дело, что вещей было немного и среди них мне не попалось жемчужного ожерелья. Я продолжил обыск, заглянув во все мыслимые и немыслимые места комнаты, но не нашел ничего достойного внимания.

Присев на край постели, я закурил сигарету и стал ждать. Теперь мне уже было ясно, что Хенри Эйхельбергер либо круглый дурак, либо ни в чем не виновен. Ни его поведение, ни сам вид этой комнаты не предполагали, что он — личность, способная на такие хлопотные, но выгодные операции, как кража жемчуга.

Я успел высадить четыре сигареты — больше, чем я выкуриваю обычно за целый день, — когда послышались шаги. Они были легкие и быстрые, но не крадущиеся. Ключ заскрежетал в замке, и дверь распахнулась. На пороге стоял мужчина и смотрел прямо на меня.

Во мне 190 сантиметров роста, и вешу я приблизительно восемьдесят килограммов. Этот человек тоже был высок, но на вид должен был быть легче меня. На нем был синий летний костюм, который за неимением лучшего определения я бы назвал опрятным. Светлые густые волосы, шея, какими карикатуристы наделяют прусских капралов, широкие плечи и большие волосатые руки. По лицу видно, что ему пришлось в этой жизни выдержать немало крепких ударов. Его маленькие зеленоватые глазки разглядывали меня с выражением, которое в тот момент я принял за мрачный юмор. Сразу видно, с этим парнем шутки плохи, но меня его вид не испугал. Мы с ним примерно одинаковой комплекции, наши силы примерно равны, а уж в своем интеллектуальном превосходстве я не сомневался.

Я спокойно поднялся и сказал:

— Мне нужен некий Хенри Эйхельбергер.

— А ты, собственно, как здесь оказался? — спросил он.

— Это подождет. Повторяю, мне нужен Эйхельбергер.

— Ну ты, комик, тебя, кажись, давно не учили, как себя вести, — и он сделал пару шагов мне навстречу.

— Меня зовут Уолтер Гейдж, — сказал я. — Эйхельбергер — это ты?

— Так я тебе и сказал.

Я сделал шаг к нему.

— Послушай, я жених мисс Эллен Макинтош, и мне стало известно, что ты пытался поцеловать ее.

— Что значит пытался? — его рожа расплылась в гадкой ухмылке.

Я резко выбросил вперед правую руку, и удар пришелся ему в челюсть. Мне казалось, что я вложил в него достаточную мощь, но он принял его хладнокровно. Я еще два раза ударил его левой, но тут сам получил жуткий удар в солнечное сплетение. Потеряв равновесие, я упал, хватаясь руками за воздух. Видимо, я ударился головой об пол. В тот момент, когда у меня снова появилась возможность поразмыслить, как побыстрее подняться, меня уже хлестали мокрым полотенцем. Я открыл глаза. Прямо над собой я увидел лицо Хенри Эйхельбергера, на котором было написано что-то вроде сочувствия.

— Ну что, пришел в себя? — спросил он. — У тебя брюшной пресс слабенький, как чайник у китайцев.

— Дай мне бренди! — потребовал я. — И вообще, что случилось?

— Так, ерунда. Твоя нога попала в дырку в ковре. Тебе действительно нужно выпить?

— Бренди! — повторил я и закрыл глаза.

— Ну что ж, можно. Надеюсь, у меня от возни с тобой не начнется новый запой.

Дверь открылась и закрылась снова. Я лежал неподвижно, стараясь перебороть подступавшую тошноту. Время тянулось мучительно медленно. Дверь снова скрипнула и что-то твердое уперлось мне в нижнюю губу. Я открыл рот и в него полилось спиртное. Тепло моментально разлилось по моему телу, возвращая силы. Я сел.

— Спасибо, Хенри, — сказал я. — Можно, я буду звать тебя просто Хенри?

— Валяй, за это денег не берут.

Я поднялся на ноги и встал перед ним. Он разглядывал меня с любопытством.

— А ты неплохо выглядишь. Никогда бы не подумал, что ты окажешься таким хлипким.

— Берегись, Эйхельбергер! — воскликнул я и со всей силы врезал ему в челюсть. Он тряхнул головой, в его глазах появилось беспокойство. Не теряя времени, я нанес ему еще три удара.

— Отлично! Ты сам на это напросился! — заорал он и кинулся на меня.

Честное слово, мне удалось уклониться от его кулака, но движение получилось, видимо, слишком быстрым, я потерял равновесие и упал, ударившись головой о подоконник.

Влажное полотенце шлепнулось мне на лицо. Я открыл глаза.

— Слушай, друг, — сказал Хенри, — ты уже отключался два раза. Давай-ка полегче, а?

— Бренди! — прохрипел я.

— Придется обойтись простым виски.

Он прижал к моим губам стакан, и я стал жадно пить. Потом я снова поднялся на ноги и пересел на кровать. Хенри уселся рядом и похлопал меня по плечу.

— Уверен, мы с тобой поладим, — сказал он. — Не целовал я твоей девушки, хотя, признаюсь, не отказался бы. Это все, что тебя тревожило?

Он налил себе с полстакана виски из пинтовой бутыли, за которой выбегал в магазин, и со смаком опорожнил его.

— Нет, не все, — сказал я. — Есть еще одно дело.

— Выкладывай, но только без фокусов. Обещаешь?

Крайне неохотно я дал ему это обещание.

— Почему ты бросил работу у миссис Пенраддок? — спросил я его.

Он пристально посмотрел на меня из-под своих густых, белесых бровей.

Затем взгляд его опустился на бутылку, которую он держал в руке.

— Как ты считаешь, меня можно назвать красавчиком?

— Видишь ли, Хенри…

— Только не надо пудрить мне мозги, — прервал меня он.

— Нет, Хенри, — сказал я тогда, — красавчиком тебя действительно назвать трудно, но внешность у тебя бесспорно мужественная.

Он снова до половины наполнил стакан и подал его мне.

— Твоя очередь, — сказал он.

И я осушил стакан, сам плохо соображая, что делаю. Когда я перестал кашлять. Хенри забрал у меня стакан, снова налил в него виски и выпил.

Бутыль почти опустела.

— Предположим, тебе понравилась девушка необыкновенной, неземной красоты. А у тебя такая рожа, как у меня. Лицо парня, которого воспитала улица, а образование дали грузчики в доках. Парня, который не дрался разве что с китами и товарными поездами, а остальных лупил за милую душу и, понятно, сам пропускал иной раз удар-другой. И вот он получает работу, где видит свою красавицу каждый день, зная, что шансов у него никаких. Что бы ты сделал в таком положении? Я решил, что лучше всего просто уйти.

— Хенри, дай мне пожать твою руку, — сказал я. Мы обменялись рукопожатиями.

— Вот я и свалил оттуда, — закончил он свой короткий рассказ. — А что мне еще оставалось?

Он приподнял бутылку и посмотрел ее на свет.

— Черт, ты совершил ошибку, когда заставил меня сбегать за этой жидкостью. Стоит мне начать пить, такой цирк начинается… Кстати, как у тебя с бабками?

— Хватает, — ответил я. — Если тебе нужно виски, ты его получишь. Хоть залейся. У меня хорошая квартира на Франклин-авеню в Голливуде. Я, конечно, ничего не имею против этого твоего милого гнездышка, но все-таки давай переберемся ко мне. Там есть по крайней мере где вытянуть ноги.

— Признайся, что ты уже пьян, — сказал Хенри, и во взгляде его маленьких глазок можно было прочесть восхищение.

— Я еще не пьян, но действительно уже чувствую приятное воздействие твоего виски. Только прежде, чем мы отправимся, мне необходимо обсудить с тобой еще одну небольшую деталь. Я уполномочен вести переговоры о возвращении жемчужного ожерелья миссис Пенраддок законной владелице. Насколько мне известно, есть вероятность, что ты украл его.

— Сынок, ты опять нарываешься, — сказал Хенрн ласково.

— Это деловой разговор, и поэтому лучше обсудить все спокойно. Жемчуг фальшивый, так что, я думаю, нам с тобой будет нетрудно прийти к соглашению. Я ничего не имею против тебя лично, Хенри. Более того, я благодарен тебе за это целительное виски. И все-таки бизнес есть бизнес. Вернешь ли ты ожерелье, не задавая лишних вопросов, если я заплачу тебе пятьдесят долларов?

Хенри расхохотался и помрачнел, но, когда он заговорил, в его голосе не было враждебности.

— Так ты, сдается мне, считаешь меня идиотом? Я, по-твоему, украл какие-то побрякушки и теперь сижу здесь, дожидаясь, пока нагрянут «фараоны»?

— Полицию об этом не ставили в известность, Хенри. И потом — ты мог догадаться, что жемчуг не настоящий… Давай, наливай…

Он выплеснул в стакан почти все, что оставалось в бутылке, и я влил виски в себя с превеликим удовольствием. Затем я швырнул стаканом в зеркало, но промахнулся. Стакан, сделанный из толстого дешевого стекла, при ударе не разбился.

Хенри расхохотался.

— Ты над чем смеешься? — спросил я с подозрением.

— Над этим кретином… Представляешь, как у него вытянется физиономия, когда он узнает… ха!.. Ну, про эти побрякушки…

— То есть ты утверждаешь, что жемчуг взял не ты?

— Вот именно. Вообще-то, надо бы мне поколотить тебя как следует. Ну да ладно, черт с тобой. Любому иногда приходит в голову дурацкие идеи. Нет, парень, я не брал жемчуга. А если бы взял, только б меня и видели…

Я снова взял его руку и пожал ее.

— Это все, что мне нужно было знать, — сказал я. — Теперь у меня словно камень с души свалился. Давай отправимся ко мне и там подумаем вместе, как нам найти это чертово ожерелье. Такая команда, как мы с тобой вдвоем, одолеет любого.

— Ты меня не разыгрываешь?

Я встал и надел шляпу.

— Нет, Хенри, я предлагаю тебе работу, в которой, как я понимаю, ты сейчас нуждаешься. А заодно и все виски, которое можно найти в этом городе. Пошли. Ты можешь вести машину в этом состоянии?

— Дьявол, конечно! Я ведь совсем не пьян. — Хенри был явно удивлен моим вопросом.

Мы прошли полутемным коридором, в конце которого вдруг возник толстяк.

Он потирал ладонью живот и смотрел на меня своими крошечными жадными глазками.

— Все в норме? — спросил он, пожевывая зубочистку.

— Дай ему доллар, — сказал Хенри.

— Зачем?

— Не знаю. Просто так дай.

Я достал из кармана долларовую бумажку и протянул ее толстяку.

— Спасибо, старина, — сказал Хенри и вдруг врезал ему под адамово яблоко. Затем он забрал у толстяка доллар.

— Это плата за удар, — объяснил он мне. — Ненавижу получать деньги даром.

Мы спустились вниз в руке рука, оставив управляющего сидеть в изумлении на полу.

Глава 3

В пять часов вечера я очнулся и обнаружил, что лежу на постели в своей голливудской квартире. Я с трудом повернул больную голову и увидел растянувшегося рядом Хенри Эйхельбергера в майке и брюках. Рядом на столике стояла едва початая двухлитровая бутылка виски «Старая плантация». Такая же бутылка валялась на полу, но совершенно пустая. По всей комнате была разбросана одежда, а ручку одного из кресел прожгли окурком.

Я осторожно ощупал себя. Мышцы живота ныли, челюсть с одной стороны основательно распухла. В остальном я был как новенький. Когда я поднялся с постели, голову пронзила острая боль, но я отрешился от нее и прямиком направился к бутылке, чтобы хорошенько к ней приложиться. Спиртное подействовало на меня самым благоприятным образом. Я почувствовал бодрость и готовность к любым приключениям. Подойдя к кровати, я крепко потряс Хенри за плечо.

— Проснись, мой друг, уже померкли краски дня.

Хенри поднял голову:

— Что за чушь?.. А, это ты, Уолтер, привет. Как самочувствие?

— Великолепно! Ты отдохнул?

— Конечно.

Он спустил босые ступни на ковер и пятерней поправил свою светлую шевелюру.

— Мы прекрасно проводили время, пока ты не отрубился, — заметил он. — Тогда и я прилег вздремнуть. Один не пью. С тобой все в порядке?

— Да, Хенри. Я в отличной форме. Это кстати, потому что нам предстоит работа.

Он добрался до бутылки и приник к ней ненадолго.

— Когда человек болен, ему необходимо лекарство, — изрек он затем и огляделся.

— Черт, мы так быстро с тобой накачались, что я даже не разглядел хорошенько, куда меня занесло. У тебя здесь недурно… Ничего себе — все белое: и телефон, и пишущая машинка. Что с тобой, приятель? Ты недавно принял первое причастие?

— Нет, просто дурацкая фантазия, — ответил я, сделав неопределенный жест рукой в воздухе.

Хенри подошел к столу, внимательно разглядел телефон, машинку и письменный прибор, каждая вещица в котором была помечена моими инициалами.

— Потрясающе сделано, — сказал Хенри, повернувшись ко мне.

— Да, неплохо, — скромно согласился с ним я.

— Так, ну и что теперь? Есть какие-нибудь идеи или сначала немного выпьем?

— Ты не ошибся, Хенри. Идея у меня есть, и с таким помощником, как ты, мне будет легко претворить ее в жизнь. Понимаешь, когда похищают столь дорогую вещь, как нитка жемчуга, об этом знает весь преступный мир. Ворованный жемчуг очень трудно продать, потому что он не поддается, как другие драгоценности, огранке, и специалист всегда сможет опознать его. Уголовники этого города уже должны были прийти в великое возбуждение. Нам не составит труда найти кого-то, кто передаст в заинтересованные круги, что мы готовы заплатить определенное вознаграждение, если ожерелье вернут.

— Для пьяного ты вполне связно излагаешь свои мысли, — сказал Хенри, снова взявшись за бутылку. — Но только ты забыл, по-моему, что жемчуг-то — липовый.

— По причинам чисто сентиментального характера я все равно готов заплатить за него.

Хенри отхлебнул немного виски и сказал:

— Все это понятно. Но с чего ты взял, что преступный мир, о котором ты здесь толкуешь, будет возиться со стекляшками?

— Мне всегда казалось, Хенри, что у преступников тоже должно быть чувство юмора. А ведь в этой ситуации кто-то может стать настоящим посмешищем.

— Да, что-то в этом есть. Можно себе представить, как обалдеет этот дурачок, когда узнает, что рисковал зря…

— В этом деле есть еще один аспект. Правда, если вор глуп, то это не имеет большого значения. Если же у него котелок хоть немного варит, все осложняется. Видишь ли, Хенри, миссис Пенраддок — очень гордая женщина. И живет она в весьма и весьма респектабельном районе. Если станет известно, что она носила ожерелье из фальшивых жемчужин, а тем более, если в прессу просочится хоть намек, что это то самое ожерелье, которое муж подарил ей к дню золотой свадьбы… Ну, ты сам все понимаешь, Хенри.

— Не думаю я, чтобы у этих воришек было в башке много извилин, — сказал Хенри, потирая в задумчивости подбородок. Потом он поднес ко рту большой палец руки и принялся ожесточенно грызть ноготь.

— Так, значит, шантаж… Что ж, все может быть. Правда, преступники редко меняют специализацию, но все равно — этот тип может пустить сплетню, а ею уже воспользуется кто-то другой. Между прочим, сколько ты готов выложить?

— Ста долларов, я считаю, было бы вполне достаточно, но, если возникнет торг, я готов повысить ставку до двухсот — именно такова стоимость копии ожерелья.

Хенри покачал головой и снова отхлебнул виски.

— Нет, — сказал он, — Нужно быть полным идиотом, чтобы подставляться за такие деньги. Ему проще будет загнать стекляшки.

— Но попытаться-то мы можем?

— Да, но как? К тому же у нас кончается горючее. Может, я слетаю?

В этот момент что-то шлепнулось у моей входной двери. Я открыл ее и подобрал с пола вечерний выпуск газеты. Вернувшись в комнату, я ткнул в нее пальцем и сказал:

— Вот. Готов держать пари на добрую кварту «Старой плантации», что ответ мы найдем здесь.

Я раскрыл газету на третьей полосе не без некоторого сомнения. Заметку я уже видел в более раннем выпуске, когда ждал в приемной агентства по найму, но не было уверенности, что ее дадут повторно в вечернем издании.

Однако мои ожидания оправдались. Заметку я нашел в той же колонке, что и раньше. Она была озаглавлена так: ЛУ ГАНДЕСИ ДОПРОШЕН В СВЯЗИ С ПОХИЩЕНИЕМ ДРАГОЦЕННОСТЕЙ.

* * *

— Слушай, — сказал я Хенри и прочитал ему следующее:

По звонку анонимного информатора вчера вечером в полицейский участок был доставлен и подвергнут интенсивному допросу Луис (Лу) Гандеси, владелец известной таверны на Спринг-стрит. Допрос касался серии дерзких ограблений, совершенных в последнее время в фешенебельных кварталах западной части нашего города. По предварительным оценкам добыча грабителей составила более 200 тысяч долларов в различного рода ювелирных украшениях. Гандеси был отпущен поздно ночью и отказался сообщить какие-либо детали репортерам.

Капитан полиции Уильям Норгаард заявил, что он не обнаружил доказательств связи Гандеси с грабителями. По его словам, звонок в полицию был скорее всего актом личной мести.

Я сложил газету и швырнул ее на кровать.

— Твоя взяла, — сказал Хенри и передал мне бутылку. Сделав несколько больших глотков, я вернул ее.

— И что теперь, — спросил Хенри. — Пойдем брать за бока этого Гандеси?

— Он может быть очень опасен. Как ты думаешь, нам он по зубам?

Хенри презрительно усмехнулся.

— Не справиться с дешевым пижоном со Спринг-стрит? Жирным ублюдком с фальшивым рубином на мизинце? Да ты мне его только дай. Я его тебе наизнанку выверну. А вот выпивка у нас кончается. Здесь осталось не больше пинты, — сказал он, разглядывая бутылку на свет.

— Пока хватит, — возразил я.

— Почему? Разве мы с тобой пьяные?

— Конечно нет. Но ведь у нас впереди трудный вечерок, помни об этом. Сейчас пришло время побриться и переодеться. Думаю, нам нужно надеть смокинги. У меня найдется лишний для тебя. Мы ведь почти одного роста. Вообще забавно, что два таких здоровяка объединились, правда? А смокинги потому, что дорогая одежда производит на простолюдинов впечатление.

— Хорошо придумано, — одобрил Хенри. — Они подумают, что мы с тобой бандиты, работающие на какую-то крупную фирму. А Гандеси может вообще с перепугу в штаны наделать.

На том и порешили. Пока Хенри принимал душ и брился, я позвонил Эллен Макинтош.

— О, Уолтер, я так рада, что ты позвонил! — воскликнула она. — Ты уже что-нибудь обнаружил?

— Пока нет, дорогая, — ответил я. — Но у меня есть идея, и мы с Хенри буквально вот сейчас примемся за ее осуществление.

— Хенри? Какой еще Хенри?

— Хенри Эйхельбергер, конечно же. Как быстро ты его забыла. Мы с ним теперь неразлучные друзья, и…

— Уолтер, ты опять пьешь? — резко перебила она.

— Нет, конечно. Хенри нельзя пить.

Она фыркнула.

— А разве не Хенри украл ожерелье? — спросила она после затяжной паузы.

— Конечно же нет, дорогая. Он ушел, потому что влюбился в тебя.

— Кто, этот скот? Я уверена, Уолтер, что ты пил. Так вот, я с тобой больше не желаю разговаривать. Прощай, — и она с такой силой швырнула трубку, что этот звук звоном отдался в моем ухе.

Я опустился в кресло с бутылкой виски в руках и стал гадать, что я мог такого обидного ей сказать. Поскольку соображать мне было уже трудно, я утешался бутылкой, пока Хенри не вышел из ванной. В моем смокинге с галстуком-бабочкой на шее он выглядел весьма представительно, Когда мы вышли на улицу, было уже темно, но я был полон надежды и уверенности, хотя и расстроен немного тем, как говорила со мной по телефону Эллен Макинтош.

Глава 4

Найти заведение мистера Гандеси оказалось делом нетрудным. Первый же таксист указал нам его. Называлось оно «Голубая лагуна» и было залито внутри неприятным для глаза голубым светом. Прежде чем отправиться туда, мы основательно поужинали в итальянском ресторанчике.

Хенри был почти красив в одном из лучших моих костюмов с белым шарфом, переброшенным через шею, и в мягкой черной фетровой шляпе. В каждый из боковых карманов легкого летнего плаща он сунул по бутылке виски.

Бар «Голубой лагуны» был заполнен, но мы прошли прямо в ресторанный зал. У человека в засаленном фраке мы спросили, как найти Гандеси, и он указал нам на толстоватого мужчину, одиноко сидевшего за маленьким столиком в самом дальнем углу зала. Мы подошли к нему. Перед ним стоял бокал красного вина. Машинально он крутил на пальце кольцо с большим зеленым камнем. Нас он не удостоил даже взглядом. Других стульев у стола не было, поэтому Хенри наклонился и уперся в стол обеими лапищами.

— Гандеси — это ты? — спросил он. Но тот даже сейчас не поднял на нас взгляда. Сдвинув брови, он ответил равнодушно:

— Да, ну и что с того?

— Нам надо бы переговорить с тобой с глазу на глаз, — сказал Хенри. — Здесь есть местечко, где нам никто не помешает?

Теперь Гандеси поднял голову. В его черных миндалевидных глазах застыла неизбывная скука.

— О чем будет разговор? — поинтересовался он.

— О некоем жемчуге, — сказал Хенри. — Точнее, о сорока девяти жемчужинах.

— Продаете или покупаете? — спросил Гандеси, и было видно, что скука его начинает постепенно рассеиваться.

— Покупаем, — ответил Хенри.

Гандеси едва заметно прищелкнул пальцами, и рядом с ним тут же вырос необъятных размеров официант.

— Этот человек пьян, — сказал ему Гандеси, тыча в Хенри пальцем, — вышвырни-ка отсюда обоих.

Официант ухватил Хенри за плечо, но тот, не моргнув глазом, быстрым движением схватил за руку нападавшего и резко вывернул ее. Через несколько секунд лицо официанта приобрело тот оттенок, который я затруднюсь описать иначе, как нездоровый. Он сдавленно застонал. Хенри отпустил его и сказал, обращаясь ко мне:

— Кинь-ка ему сотенную на стол.

Я достал бумажник и вынул из него стодолларовую банкноту.

При виде этой бумажки Гандеси сразу же жестом приказал официанту удалиться, что тот и проделал, поглаживая на ходу прижатую к груди руку.

— За что деньги? — спросил Гандеси.

— Всего лишь за пять минут твоего времени.

— Смешные вы, ребята… Ну ладно, будем считать, что я клюнул, — он взял купюру, аккуратно сложил пополам и сунул в жилетный карман. Затем он тяжело поднялся и, не глядя на нас, пошел к двери.

Мы с Хенри последовали за ним через скудно освещенный коридор, в конце которого была еще одна дверь. Он распахнул ее перед нами, и я вошел первым.

Когда же мимо Гандеси проходил Хенри, у толстяка в руках появилась вдруг тяжелая, обтянутая кожей дубинка, и он со всей силы опустил ее на голову моему другу. Хенри повалился вперед, опустившись на четыре точки. С проворством, которого трудно было ожидать при его комплекции, Гандеси захлопнул дверь и встал, привалившись к ней спиной. При этом так же внезапно в его левой руке оказался револьвер с коротким стволом.

— Смешные вы, ребята, — повторил Гандеси, усмехнувшись.

Что произошло сразу после этого, я как следует не успел даже разглядеть. В первый момент Хенри все еще был на полу спиной к Гандеси, а в следующий — что-то мелькнуло в воздухе, как плавник резвящейся акулы, и толстяк крякнул. Затем я увидел, что белобрысая голова Хенри уперлась в пухлый живот Гандеси, а руки крепко стиснули его волосатые запястья. Затем Хенри выпрямился во весь рост, и Гандеси, пробалансировав беспомощно у него на макушке, с грохотом рухнул на пол. Он лежал, судорожно хватая ртом воздух. Хенри, не теряя времени даром, запер дверь на ключ, переложил револьвер и дубинку в одну руку, а другой озабоченно охлопал себя по карманам, проверяя, не пострадало ли в схватке драгоценное виски. Все это произошло так стремительно, что я вынужден был сам опереться о стену, потому что у меня голова пошла кругом от этого мельтешения.

— Вот гнус! — сказал Хенри, свирепо вращая глазами. — Я сейчас этого придурка просто выпорю, — добавил он, театральным жестом хватаясь за ремень.

Гандеси перекатился по полу и с трудом поднялся на ноги. Его слегка шатало. Одежда покрылась пылью.

— Смотри, он ударил меня этой дубиной, — сказал Хенри и протянул дубинку мне. — Попробуй, какая тяжелая.

— Так что вам, парни, от меня нужно? — спросил Гандеси, причем от его итальянского акцента не осталось и следа.

— Тебе уже сказали, что нам нужно, кретин!

— Я только не припомню, где и на какой почве мы с вами, ребята, встречались? — Гандеси опустился в кресло, стоявшее около ободранного письменного стола. Тыльной стороной ладони он утер пот с лица и ощупал себя — все ли кости целы.

— Ты нас не понял, приятель. У одной леди, которая живет в районе Каронделет-парка, пропал жемчуг. Если точнее, ожерелье из сорока девяти розовых жемчужин. Он застрахован в нашей фирме… Между прочим, сотню-то верни.

Он шагнул к Гандеси. Тот поспешно достал сложенную банкноту и протянул ему. Хенри передал деньги мне, а я снова уложил их в свой бумажник.

— Мне ничего об этом не известно, — сказал Гандеси, с опаской поглядывая по очереди на каждого из нас.

— Слушай, ты ударил меня дубиной…

— Я не якшаюсь с грабителями! — поспешно перебил его Гандеси. — И скупщиков краденого не знаю. Вы меня не за того приняли.

— Ты мог что-нибудь слышать, — настаивал Хенри, поигрывая дубинкой прямо у него под носом. Шляпа все еще как влитая сидела у него на макушке, хотя и потеряла первоначальную форму.

— Хенри, — сказал я, — сегодня вся работа достается тебе. Как ты думаешь, это справедливо?

— Давай, включайся, — милостиво согласился Хенри, — хотя с этой тушей я и один справлюсь.

К этому моменту Гандеси пришел, наконец, в себя окончательно. Взгляд его снова обрел утраченную было твердость.

— Так вы, ребята, из страховой компании будете? — спросил он с сомнением.

— В самую точку.

— Мелакрино знаете?

— Ты, паскуда, перестань морочить нам головы, — не выдержал Хенри, но я остановил его:

— Постой-ка, Хенри, может, он дело говорит. Что такое Мелакрино? Человек?

Глаза Гандеси округлились от удивления.

— Ну ты даешь! Конечно, человек. Так, стало быть, вы его не знаете?

Он бросил на меня еще более подозрительный взгляд.

— Позвони ему, — сказал Хенри, указывая на аппарат, стоявший на столе.

— Нет, звонить — это плохо, — возразил Гандеси, поразмыслив.

— А получить дубинкой по голове хорошо? — спросил Хенри с присущей ему тонкой иронией.

Гандеси тяжело вздохнул, повернулся в кресле всем телом и притянул к себе телефон. Грязным ногтем он набрал номер. Через минуту ему ответили.

— Джо?.. Это Лу. Тут два парня из страхового агентства интересуются ограблением на Карондолет-парк… Да… Нет, жемчуг… Так ты ничего не слышал об этом, старина?.. Ладно, тогда пока.

Гандеси положил трубку и снова повернулся к нам.

— Дохлый номер… А если не секрет, на какую компанию вы работаете?

— Дай ему свою визитку, — посоветовал Хенри.

Я снова достал бумажник и извлек из него одну из моих визитных карточек. Ничего, кроме моего имени, на ней не было. Я достал ручку и приписал внизу адрес и номер телефона.

Гандеси изучил карточку, поглаживая небритый подбородок. Его лицо вдруг просветлело.

— Лучше всего вам будет обратиться к Джеку Лоулеру, — сказал он.

Хенри пристально посмотрел на него. Гандеси выдержал этот взгляд совершенно спокойно. Его глаза сияли теперь чистотой и невинностью.

— Кто это такой? — спросил Хенри.

— Хозяин клуба «Пингвин» на бульваре Сансет. Если вам вообще кто-нибудь сможет помочь, так это он.

— Спасибо, — вежливо сказал Хенри и посмотрел на меня:

— Ты ему веришь?

— По-моему, — ответил я, — этот тип соврет — недорого возьмет.

— Ну ты, дятел! — попытался вспылить Гандеси, но у него ничего не вышло.

— Заткнись, — оборвал его Хенри. — Такие слова сегодня здесь могу произносить только я, договорились? Вот и умница. А теперь расскажи, что это за Джек Лоулер.

— Джек — это фигура. Ему известно все, что касается высшего общества. Но добиться встречи с ним нелегко.

— А вот это уже не твоя забота. Спасибо за совет, Гандеси.

С этими словами Хенри зашвырнул дубинку в дальний захламленный угол комнаты и открыл барабан револьвера. Достав патроны, он наклонился и пустил револьвер скользить по полу, пока тот не оказался где-то под столом. Поиграв небрежно патронами в руке, Хенри разжал ладонь и дал им высылаться на пол.

— Бывай, Гандеси, — сказал Хенри. — И постарайся впредь не слишком задирать свой нос, чтобы тебе и его не пришлось когда-нибудь искать под столом.

Он открыл дверь, и мы поспешно покинули «Голубую лагуну». Впрочем, никто и не пытался встать у нас на пути.

Глава 5

Моя машина была припаркована неподалеку. Когда мы забрались в нее, Хенри положил руки на руль и посмотрел задумчиво сквозь ветровое стекло.

— Ну и что ты об этом думаешь, Уолтер? — спросил он после продолжительной паузы.

— Если хочешь знать мое мнение, Хенри, то я думаю, что мистер Гандеси наговорил нам чепухи, только бы от нас избавиться. Более того, я сильно сомневаюсь, чтобы он действительно принял нас за страховых агентов.

— Верно, — поддержал меня Хенри. — И вот еще что: как я догадываюсь, ни Мелакрино, ни Джека Лоулера в природе не существует. Этот подонок набрал первый попавшийся номер и разыграл перед нами дурацкий спектакль. Хочешь, я вернусь туда и оторву ему его поганую башку?

— Нет, Хенри. У нас с тобой была превосходная идея, и мы сделали все, чтобы как можно лучше реализовать ее. Я предлагаю теперь вернуться ко мне и обдумать, что делать дальше.

— И напиться, — добавил Хенри, трогая машину с места.

— Что ж, Хенри, я не вижу, почему бы нам не позволить себе немного выпить.

— Да уж. А то я вернусь туда и разнесу эту забегаловку к чертовой матери.

Он остановился у перекрестка, хотя горел зеленый свет, и поднес бутылку к губам. Но не успел он сделать и пары глотков, как сзади заскрежетали тормоза, и какая-то машина ткнула нас в задний бампер. Столкновение не было сильным, но толчка оказалось достаточно, чтобы Хенри пролил немного виски себе на брюки.

— Дьявол! Что за треклятый город! — заорал он. — Честный гражданин глотка не может сделать, чтобы его не толкнули под руку.

Поскольку наша машина все еще не тронулась с места, сзади принялись настойчиво сигналить. Хенри резким толчком распахнул дверь, выбрался наружу и пошел к остановившейся сзади машине. Мне были слышны очень громкие голоса, и самый громкий принадлежал моему приятелю. Вскоре он вернулся, сел за руль, и мы наконец поехали.

— Убить идиота мало. Сам не знаю, почему пощадил его, — заметил он.

Остальную часть пути до Голливуда он проделал очень быстро. Мы поднялись ко мне в квартиру и уселись в кресла с большими стаканами в руках.

— Выпивки у нас с тобой литра полтора, — заметил Хенри, разглядывая оценивающе две бутылки виски, которые он поместил на столе рядом с теми, что мы успели опорожнить раньше, — Я думаю, этого достаточно, чтобы в наши головы пришла подходящая идейка?

— Если этого окажется недостаточно, Хенри, чтобы в твою светлую голову начали приходить мудрые мысли, мы будем вынуждены совершить набег на ближайший магазин, чтобы пополнить запасы, — сказал я и залпом осушил свой стакан.

— А ты парень что надо, — заметил Хенри, благодушно улыбаясь. — Только говоришь очень странно.

— Что ж, это и неудивительно. Мне уже трудно изменить свою манеру речи. Мои родители, видишь ли, были строгими пуристами в лучших традициях Новой Англии, и потому искусство сквернословия никогда мне легко не давалось. Даже когда я был студентом колледжа.

По лицу Хенри было видно, что он мучительно пытается переварить мою фразу, но это ему никак не удается.

Мы поговорили о Гандеси, его сомнительном совете и стоит ли ему следовать, и так пролетело примерно полчаса. Потом совершенно внезапно зазвонил белый телефон на моем письменном столе. Я вскочил и поспешно снял трубку, полагая, что это Эллен Макинтош, у которой прошел припадок дурного расположения духа. Однако голос был мужской, мне совершенно не знакомый и неприятный — скрипучий какой-то:

— Это Уолтер Гейдж?

— Да, вы говорите с мистером Гейджем.

— Отлично, мистер Гейдж, насколько я понимаю, ты наводишь справки о неких драгоценностях?

Я крепко сжал трубку и, повернувшись, сделал Хенри страшную гримасу.

Тот, однако, ничего не заметил, преспокойно наливая себе очередную порцию «Старой плантации».

— Да, это так, — сказал я в трубку, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, хотя волнение охватило все мое существо. — Надеюсь, под словом драгоценности вы имеете в виду жемчуг?

— Вот именно. Сорок девять жемчужин, и все как одна. Моя цена — пять штук.

Я задохнулся от возмущения:

— Но это же полный абсурд! Пять тысяч долларов за эти…

Голос грубо оборвал меня:

— Пять штук, и ни цента меньше. Если ты плохо соображаешь, что такое пять штук, сосчитай их на пальцах. А теперь привет. Обдумай мое предложение. Позже я позвоню тебе.

В трубке раздались гудки, и я положил ее нетвердой рукой. Меня слегка трясло. Я добрел до своего кресла, опустился в него и вытер лоб носовым платком.

— Наша затея сработала, Хенри, но очень странным образом, — сказал я.

Хенри поставил пустой стакан на пол. Я впервые видел, чтобы он отставил стакан, не наполнив его сразу же снова. Он уставился на меня немигающим взором зеленых глаз.

— Не понял, что сработало, малыш? — спросил он и облизал губы кончиком языка.

— То, что мы проделали у Гандеси. Мне только что позвонил какой-то тип и спросил, не я ли разыскиваю жемчуг.

— Ух ты, — только и вымолвил Хенри и присвистнул, округлив губы. — Значит, этот вонючий итальяшка все-таки что-то знал…

— Да, но просят за жемчуг ни много ни мало — пять тысяч. Вот это уже за пределами моего разумения.

— Что, что? — казалось, что у Хенри глаза из орбит повыскакивают, — пять штук за эти дурацкие побрякушки? У парня явно не все дома. Ты ведь сказал, что им две сотни — красная цена. Нет, это рехнуться можно! Пять штук? Да за эти деньги слона можно покрыть липовым жемчугом.

Видно было, что Хенри искренне потрясен. Он наполнил стаканы, мы их подняли и посмотрели друг на друга.

— И что ты теперь будешь делать? — спросил Хенри после длительной паузы.

— А что мне остается? — ответил я вопросом на вопрос. — Эллен Макинтош просила меня хранить дело в тайне. Тем более, что миссис Пенраддок не давала ей разрешения доверить секрет жемчуга мне. Эллен сейчас злится на меня и не хочет со мной разговаривать, потому что, по ее мнению, я пью слишком много виски, хотя мой ум при этом остается острым и ясным, не так ли, Хенри? Конечно, дело приняло странный оборот, но, несмотря ни на что, мне кажется, первым делом нужно проконсультироваться с близким другом семьи миссис Пенраддок. Лучше, если это будет человек, искушенный в делах и знающий толк в драгоценностях. Такой человек у меня на примете есть, Хенри, и завтра я с ним свяжусь.

— Бог ты мой, — сказал Хенри, — неужели трудно было сказать все это в двух словах? Что это за тип, с которым ты хочешь связаться?

— Его зовут Лэнсинг Гэллемор. Он — президент ювелирной компании и старинный приятель миссис Пенраддок. Он-то и заказал для нее копию ожерелья. По крайней мере, так мне говорила Эллен.

— Но ведь он сразу же позовет «фараонов», — заметил Хенри.

— Не думаю. Он вряд ли предпримет что-либо, что может поставить миссис Пенраддок в неловкое положение.

Хенри пожал плечами.

— Липа и есть липа, — сказал он глубокомысленно. — С этим ничего не сможет поделать даже президент ювелирной фирмы.

— И тем не менее — должна же быть какая-то причина требовать столь крупную сумму. Шантаж — это единственное, что мне приходит сейчас в голову, а в таком случае, честно говоря, я чувствую, что одному мне не справиться. Я слишком мало знаком с историей семьи миссис Пенраддок.

— О'кей, — сказал Хенри и тяжело вздохнул, — если ты так считаешь, то действуй. А я тогда отправлюсь пока восвояси и постараюсь хорошенько проспаться, чтобы быть в форме на случай, если у тебя возникнет нужда в паре крепких рук.

— А может, проведешь ночь здесь, у меня?

— Спасибо, старик, но мне вполне подойдет и койка в отеле. Я только прихвачу с собой бутылочку вот этого снотворного. Вдруг меня замучает бессонница? К тому же утром мне могут позвонить из агентства, и нужно будет туда наведаться. Да и переодеться во что-нибудь не помешает. В этом наряде я в тех краях всех переполошу.

С этими словами он скрылся в ванной и вскоре вышел оттуда в собственном синем костюме. Я пытался заставить его воспользоваться моей машиной, но он возразил, что в его квартале это небезопасно. Он согласился, однако, сохранить пока на себе легкий плащ и, запихивая в свой карман непочатую бутылку виски, сердечно пожал мне руку.

— Постой-ка, Хенри, — сказал я, достал свой бумажник и протянул ему двадцать долларов.

— Это за какие услуги? — удивился он.

— Ты временно нигде не работаешь, но сегодня вечером потрудился на славу. Не твоя вина, что результат оказался не совсем таким, какого мы ждали. Словом, ты заслужил небольшое вознаграждение, а для меня это — пустяк.

— Ну что ж, спасибо, Уолтер, — сказал Хенри, и по голосу чувствовалось, что мой поступок взволновал его. — Будем считать, что ты дал мне взаймы. Мне звякнуть тебе утром?

— Непременно. И вот еще что пришло мне в голову. Не лучше ли тебе поменять гостиницу? Представь, что полиции станет каким-то непостижимым образом известно о пропаже ожерелья. Они ведь наверняка заподозрят тебя, верно?

— К черту! Сколько бы они меня не мурыжили, у них все равно ничего не выйдет. Дудки!

— Ну, смотри сам.

— Ага. Спокойной ночи, Уолтер. Приятных тебе сновидений.

Он ушел, и я внезапно почувствовал себя подавленным и одиноким. Его общество действовало на меня вдохновляюще, хотя был он в общем-то недалеким малым. Что ж, не слишком умен и образован, но зато — настоящий мужчина. Я плеснул себе изрядную порцию виски из открытой бутылки и выпил его одним махом. Однако настроение не улучшилось.

Мне вдруг смертельно захотелось поговорить с Эллен Макинтош. Я взял телефонный аппарат и набрал ее номер. После долгого ожидания мне ответил заспанный голос горничной. Когда Эллен сообщили, кто звонит, она отказалась подходить к телефону. Это только усилило мою тоску, и я сам не заметил, как прикончил остатки виски. Потом я грохнулся на кровать и забылся тяжелым сном.

Глава 6

Телефон заливался так долго, что я наконец проснулся и увидел, что комната утопает в ослепительном солнечном свете. Было девять часов утра, но свет у меня все еще горел. Пробуждение не доставило мне удовольствия. Я почувствовал себя еще более отвратительно, обнаружив, что завалился спать прямо в смокинге. И все же человек я здоровый, у меня крепкие нервы и потому самочувствие мое было все же не настолько плохим, как можно было ожидать. Я подошел к телефону и снял трубку.

— Ты жив, Уолтер? — услышал я голос Хенри. — У меня башка трещит, как у дюжины похмельных шведов.

— Со мной все в порядке, Хенри.

— Мне звонили из агентства. Предлагают какую-то работенку. Так что я туда смотаюсь, а? Мне прийти к тебе попозже?

— Обязательно. Часам к одиннадцати я уже вернусь домой после беседы с тем человеком, о котором я говорил тебе вечером.

— А звонков больше не было?

— Пока нет.

— Ладно. Пароль — Абиссиния, — и он повесил трубку.

Я принял холодный душ, побрился и сменил костюм, остановив свой выбор на светло-коричневой «тройке», которая идеально подходила для делового визита. Из кафе внизу мне прислали чашку крепкого кофе. Того же официанта я попросил убрать из квартиры пустые бутылки и заплатил ему за труды доллар. Кофе окончательно восстановил мои силы — я снова почувствовал себя полноценной личностью. Через несколько минут я уже подъезжал к роскошному магазину фирмы «Гэллемор джуилри» на Седьмой Западной улице.

Денек выдался настолько погожий, что, казалось, все проблемы должны уладиться сами собой.

Пробиться на прием к мистеру Лэнсингу Гэллемору оказалось не так-то просто. Поэтому мне пришлось сказать секретарше, что дело касается миссис Пенраддок и носит сугубо конфиденциальный характер. Как только это сообщение было передано, меня незамедлительно допустили пред его светлые очи. У мистера Гэллемора был необъятных размеров кабинет, в дальнем конце которого за массивным письменным столом располагался он сам. Навстречу мне он протянул худенькую, розовую ладошку.

— Мистер Гейдж? Мне кажется, я не имел чести с вами встречаться прежде?

— Нет, мистер Гэллемор, это наша первая встреча. Я — жених… Или по крайней мере, до вчерашнего вечера считался женихом мисс Эллен Макинтош, которая, как вы, я уверен, знаете, работает у миссис Пенраддок сиделкой. Я пришел к вам по весьма деликатному вопросу, и потому, прежде чем приступить к сути, мне необходимо знать, могу ли я рассчитывать на ваше доверие?

Ему было на вид лет около семидесяти пяти. Худощавый, высокий, со сдержанными, благородными манерами. Голубые глаза оставались холодны, но улыбка лучилась теплом. В петлицу его серого вельветового пиджака была продета гвоздика.

— Я взял себе за правило никогда не обещать того, о чем вы меня сейчас просите, — сказал он. — По моему мнению, несправедливо заранее требовать доверия от человека, который вас еще не знает. Однако, если вы заверите меня, что дело касается миссис Пенраддок и оно действительно крайне деликатное, я сделаю для вас исключение.

— Поверьте, сэр, дело обстоит именно так, — сказал я и поведал ему всю историю без утайки, не пытаясь скрыть даже количества выпитого мною накануне виски.

Под конец моего рассказа он изучающе посмотрел на меня. Его холеные пальцы играли все это время паркеровской авторучкой с золотым пером.

— Мистер Гейдж, — сказал он, когда я закончил, — вы имеете хоть малейшее представление, почему за этот жемчуг с вас требуют пять тысяч долларов?

— Это, конечно, дело глубоко личного свойства, мистер Гэллемор, ответил я, — но, если вы позволите, я отважусь высказать свое предположение.

Он положил авторучку на стол, свел ладони вместе и кивнул:

— Говорите.

— В действительности жемчужины подлинные, мистер Гэллемор. Вы — старинный друг миссис Пенраддок. Допускаю даже, что в молодости вы могли быть ей больше, чем просто другом. Когда она передала вам свой жемчуг — подарок мужа к золотой свадьбе, — чтобы вы его продали, вы не стали этого делать. Вы сказали ей, что ожерелье продано, а двадцать тысяч долларов дали из своих собственных средств. Под видом дешевой копии, якобы изготовленной по вашему заказу в Чехословакии, ей было в целости и сохранности возвращено подлинное ожерелье.

Мистер Гэллемор встал, несколько раз прошелся по комнате и остановился у окна. Отдернув тончайшую шелковую штору, он некоторое время в задумчивости смотрел вниз на уличную толчею. Затем он вернулся за стол.

— Признаюсь, ваша догадливость привела меня в некоторое смущение, сказал он со вздохом. — Миссис Пенраддок очень гордая женщина. Не будь она такой, я бы просто предложил ей эти двадцать тысяч в качестве подарка или бессрочной ссуды. Я помогал ей разбирать дела ее покойного мужа и лучше, чем кто-либо другой, знал, что при нынешнем состоянии рынка недвижимости и финансов она не смогла бы собрать необходимую сумму без непоправимого урона для своего имущественного положения. А это, разумеется, сказалось бы на всех, кто находится на ее попечении. Поэтому миссис Пенраддок продала свое жемчужное ожерелье или по крайней мере думала, что продала. Она настаивала, чтобы об этом никто не знал. Да, я поступил именно так, как вы предположили.

Для меня это не было сложно. Я мог позволить себе и более широкий жест.

Семьи у меня никогда не было, а состояние я нажил немалое. Учтите также, что в то время она не смогла бы выручить за жемчуг и половины того, что дал ей я. Впрочем, сейчас его стоимость поднялась.

Я опустил глаза, опасаясь, что этого благородного старика может смутить мой прямой взгляд.

— Так что я думаю, что нам лучше бы собрать эти пять тысяч, сынок, — добавил мистер Гэллемор уже вполне деловым тоном. — За настоящий жемчуг они просят не такую уж непомерную цену, хотя с ворованным жемчугом дело иметь труднее, чем с любыми другими драгоценностями. И раз уж вы волей-неволей стали моим доверенным лицом, не возьмете ли вы на себя и остальные хлопоты?

— Мистер Гэллемор, — сказал я, — для вас я совершенно посторонний человек и к тому же всего-навсего простой смертный, силы мои ограничены. Но все равно, позвольте поклясться вам памятью моих покойных родителей, что я вас не подведу.

— Не нужно таких громких фраз, сынок. Ты — крепкий малый и в обиду себя не дашь. А в честности твоей у меня сомнений нет. Допустим, я знаю немного больше о мисс Эллен Макинтош и ее женихе, чем ты можешь предполагать, а? Вообще-то жемчуг застрахован, и этим делом могла бы заняться страховая компания, но раз уж ты и этот твой забавный приятель его начали — заканчивайте сами. Могу себе представить, какой он здоровяк, этот твой Хенри…

— О да, сэр. И мы с ним теперь настоящие друзья, несмотря на то, что по временам он бывает вульгарен.

Покрутив немного в пальцах свою авторучку, мистер Гэллемор достал из ящика стола чековую книжку, выписал чек, аккуратно оторвал его и протянул мне.

— Выкупай ожерелье, а я потом добьюсь, чтобы страховая компания возместила мне этот расход, — сказал он. — У меня с ними отличные отношения, и, думаю, трудностей с этим не возникнет. А мой банк — здесь за углом. Я буду ждать их звонка, потому что они вряд ли выплатят по чеку наличные, не связавшись предварительно со мной. Будь осторожен, сынок, не попади в беду.

Мы обменялись рукопожатьями, но, прежде чем уйти, я задержался на мгновение.

— Мистер Гэллемор, вы оказали мне доверие, какого еще не оказывал никто, за исключением, конечно, моего родного отца. Спасибо.

— Я поступаю, как последний дурак, — ответил он на это со странной улыбкой, — но я так давно не встречал людей, которые говорят в стиле романов Джейн Остин. Это, видимо, на меня и подействовало.

— Спасибо еще раз, сэр, — сказал я. — Я знаю, моя речь бывает подчас немного высокопарна. Могу я осмелиться просить вас еще об одном небольшом одолжении?

— Каком одолжении, мистер Гейдж?

— Позвоните, пожалуйста, мисс Эллен Макинтош, с которой у меня вышла размолвка, и скажите ей, что я сегодня совсем не пил и что вы поручили мне одну весьма деликатную миссию.

Он от души расхохотался.

— Я это сделаю с большим удовольствием, Уолтер. А поскольку мне известно, что эта девушка заслуживает доверия, я посвящу ее в некоторые детали нашего дела…

Прямо от него я направился в банк, чтобы получить деньги по чеку.

Кассир сначала пристально и с подозрением изучал в окошко мое лицо, потом надолго куда-то ушел и лишь затем выдал мне наконец пять тысяч стодолларовыми бумажками, но так неохотно, словно расставался со своими кровными деньгами. Положив пачку в карман, я сказал:

— А теперь дайте мне стопочку монет по двадцать пять центов, пожалуйста.

— Стопочку монет, сэр? — переспросил кассир, и его брови взлетели высоко вверх.

— Именно. Ими я обычно даю на чай. И естественно, я предпочел бы получить их в обертке.

— Десять долларов, сэр.

Получив твердую колбаску завернутых в плотную бумагу монет, я вышел из банка и отправился назад в Голливуд.

Хенри дожидался в парадном моего дома, крутя от нетерпения шляпу в руках. Казалось, что со вчерашнего дня у него на лице слегка прибавилось морщин, и я заметил, что от него попахивает виски. Мы поднялись ко мне, и он тут же атаковал меня вопросом:

— Ну, как дела, Уолтер?

— Хенри, — сказал я, — прежде всего я хочу, чтобы ты четко уяснил: сегодня я не пью. Ты-то, я вижу, уже приложился к бутылке?

— Совсем чуть-чуть, — ответил он обиженно. — Работа, которую мне обещали, уплыла прежде, чем я добрался до агентства. Ну а хорошие новости у тебя есть?

Я сел и закурил сигарету.

— Не знаю, Хенри, имею ли я право рассказывать тебе об этом, но, поскольку ты так отменно поработал вчера у Гандеси, будет несправедливо не рассказать… — я сделал паузу, в продолжение которой Хенри неотрывно смотрел на меня. — Жемчуг настоящий, Хенри, и я получил инструкцию завершить это дело, для чего у меня в кармане лежат пять тысяч долларов наличными.

И я коротко поведал ему о том, что произошло.

Он был поражен несказанно.

— Ёлки-палки! — буквально взревел он. — Ты хочешь сказать, что этот Гэллемор вот так просто выложил тебе пять штук?

— Совершенно верно.

— Ну, парень, — сказал Хенри с очень серьезным видом, — у тебя, видать по всему, есть какой-то талант, за который дорого бы дали многие. Получить от бизнесмена пять тысяч под честное слово — это фокус, чтоб мне провалиться!

Возможно, за моим домом наблюдали, потому что, как только мы вошли в квартиру, зазвонил телефон. Я бросился к нему и снял трубку. Это был один из тех голосов, которые я и ожидал услышать, но не тот, который я услышал бы с наибольшим удовольствием.

— Утро вечера мудренее, Гейдж. Что ты теперь думаешь о нашем деле?

— Теперь у меня другой взгляд на него, и, если мне будет обещано достойное джентльмена обращение, я готов совершить с вами эту сделку.

— Ты хочешь сказать, что приготовил фанеру?

— Если вы имеете в виду деньги, то они у меня при себе.

— Тогда тебе нечего волноваться. Получишь свои кругляшки в целости. Только учти, мы такими делами занимаемся не первый год, и нас не проведешь.

— Прекрасно вас понимаю, — сказал я. — Жду инструкций.

— Слушай внимательно, Гейдж. Сегодня ровно в восемь вечера будь в районе Пасифик Палисейдс. Знаешь, где это?

— Конечно, это жилой район рядом с полями для игры в поло.

— Правильно. Там есть единственная аптека, которая открыта до девяти. Так вот, ровно в восемь сиди в ней и жди звонка. Приезжай один. Один, слышишь? Никаких полицейских или приятелей с тяжелыми кулаками. Там местность такая, что мы хвост сразу же засечем. Понял?

— Разумеется. Я же не полный кретин, — ответил я.

— И не вздумай подсовывать нам куклу. Деньги сразу же будут проверены и пересчитаны. Оружия не бери. Тебя обыщут, и к тому же у нас достаточно людей, чтобы все время держать тебя на мушке. Твою машину мы знаем. Так что без фокусов, и дело пройдет гладко. Только так мы и привыкли работать. Кстати, какие у тебя деньги?

— Стодолларовые банкноты и лишь несколько из них новые.

— Вот и умница! Тогда до восьми. Веди себя хорошо, Гейдж.

Трубка щелкнула мне в ухо, и я положил ее. Почти в ту же секунду телефон зазвонил снова. На этот раз это был тот самый голос.

— О, Уолтер! — воскликнула Эллен. — Я была несправедлива к тебе. Прости меня, ради всего святого. Мистер Гэллемор мне все рассказал и, теперь я очень за тебя боюсь.

— Бояться совершенно нечего, — сказал я с теплотой в голосе. — А миссис Пенраддок знает?

— Нет, милый. Мистер Гэллемор просил меня ничего ей не говорить. Я звоню тебе из магазина на Шестой улице. О, Уолтер, мне и в самом деле страшно. Хенри пойдет с тобой?

— А мне совершенно не боязно, — постарался успокоить ее я. — К сожалению, мы уже обо всем договорились. Они не позволят этого, и мне придется идти одному.

— О, Уолтер! Я просто в ужасе. Неизвестность просто невыносима.

— Бояться абсолютно нечего, — повторил я. — Это обычная сделка. И в конце концов, я же не ребенок.

— Хорошо, Уолтер, я очень постараюсь быть смелой. Но только ты должен дать мне одно маленькое, ну просто малюсенькое обещание.

— Ни капли! — заверил я. — Можешь мне верить, ни единой капли я себе не позволю.

— О, Уолтер!

Мы еще немного поболтали о вещах, приятных для меня, но вряд ли интересных кому-то еще. Потом мы простились, и я пообещал, что позвоню немедленно, как только моя встреча с мошенниками состоится.

Бросив трубку и повернувшись к Хенри, я обнаружил, что он тянет виски прямо из бутылки, которую достал из своего кармана.

— Хенри! — крикнул я возмущенно.

Не отрываясь от бутылки, он смерил меня взглядом, в котором читалась решимость.

— Слушай, друг, — сказал он. — Из твоего с ними разговора я все понял. Тебе придется встречаться с этими подонками где-то в темном месте среди густых зарослей. Я отлично знаю, чем кончаются такие встречи. Они дадут тебе по башке и оставят валяться без чувств, а сами удерут, прихватив и денежки, и ожерелье. Нет, так дело не пойдет! Верно тебе говорю: не пойдет!

Последние слова он почти прокричал.

— Хенри, — возразил я ему спокойно. — Это мой долг, и я обязан его выполнить.

— Ерунда! — усмехнулся Хенри. — Ты, конечно, чокнутый, но парень я общем-то славный, И я говорю: нет. Хенри Эйхельбергер из Висконсина — а впрочем, меня можно назвать и Энхельбергером из Милуоки, — говорит решительно: нет. А слово мое твердое.

И он еще раз приник к горлышку бутылки.

— Ты вряд ли сможешь помочь делу, если нарежешься. — заметил я довольно-таки язвительно.

Он опустил бутылку и посмотрел на меня с неподдельным изумлением, которое читалось в каждой черточке его некрасивого лица.

— Я нарежусь? — переспросил он обиженно. — Ты действительно считаешь, что я могу напиться? Разве кто-нибудь видел когда-нибудь пьяного Эйхельбергера? Чтобы это увидеть, нужно по меньшей мере месяца три. У нас с тобой просто нет на это времени. Вот когда у тебя будут свободные три месяца, пять тысяч галлонов виски и воронка, чтобы заливать его мне в глотку, я с радостью посвящу свой досуг и покажу, как выглядят Эйхельбергеры, когда они пьяны. Зрелище будет невероятное, можешь мне поверить. От этого города не останется ничего, кроме груды дымящихся развалин и битого кирпича, и ни души живой в радиусе миль эдак пятидесяти. А посредине будет преспокойно валяться на спине и щуриться на солнышке Хенри Эйхельбергер. Пьяный Хенри Эйхельбергер. Причем не в стельку, не в дугу и не в дупелину. Но по крайней мере тогда я не обижусь, если ты назовешь меня пьяным.

Произнеся эту речь, он сел и выпил еще. Я хмуро смотрел в пол. Мне было нечего сказать ему.

— Но это как-нибудь в другой раз, — сказал Хенри. — А сейчас я просто принимаю необходимое мне лекарство. Я сам не свой без небольшой дозы алкоголя. На нем меня взрастили. Я отправляюсь с тобой, Уолтер. Где расположено то место?

— Поблизости от пляжей, но только ты не поедешь со мной, Хенри. Хочешь пить — пей, но со мной ты не поедешь.

— У тебя просторная машина, Уолтер. Я спрячусь сзади на полу и накроюсь подстилкой. Это прекрасная мысль, согласись.

— Нет, Хенри.

— Уолтер, ты — отличный малый, и я поеду с тобой, чтобы помочь обтяпать это дельце. Можешь не сомневаться, моя помощь тебе понадобится. Глотни-ка виски, у тебя что-то нездоровый вид.

После битого часа препирательств с ним у меня разболелась голова. Меня стали одолевать усталость и дурные предчувствия. Именно в тот момент я совершил ошибку, которая могла оказаться роковой. Уступив уговорам Хенри, я выпил немного виски — чуть-чуть, в чисто лечебных целях. Мне сразу же стало настолько лучше, что я принял еще одну, более крупную дозу. Этим утром я вообще ничего не ел, а ужин накануне был очень легким. К концу следующего часа Хенри успел сбегать еще за двумя бутылками виски, а я чувствовал себя легким, как птичка. Все проблемы исчезли, и теперь уже я охотно согласился, чтобы Хенри отправился со мной на это рандеву, спрятавшись между сиденьями.

Словом, мы приятно проводили время, но в два часа я почувствовал, что меня неудержимо клонит в сон, завалился на постель и погрузился в забытье.

Глава 7

Когда я проснулся, уже почти совсем стемнело. В панике я вскочил с кровати, и мои виски снова прорезала острая боль. Часы показывали половину седьмого, и это меня несколько успокоило. В квартире я был один. Выставка пустых бутылок на столике произвела на меня удручающее впечатление.

Пораженный внезапной мыслью, которой я, правда, почти в ту же секунду устыдился, я кинулся к пиджаку, висевшему на спинке стула, и запустил руку во внутренний карман. Пачка банкнот оказалась на месте. После мгновенного колебания и с легким чувством вины я аккуратно пересчитал деньги. Ни одна бумажка не пропала. Положив деньги снова в карман, я включил, свет и отправился в ванную, где чередованием горячего и ледяного душа попытался вернуть себе утраченную ясность ума.

Растеревшись полотенцем, я как раз надевал белье, когда в замке проскрежетал ключ, и в квартиру ввалился Хенри Эйхельбергер с двумя завернутыми в бумагу бутылками под мышками.

— Ну и здоров ты дрыхнуть, приятель, — сказал он. — Пришлось вытащить у тебя из кармана ключ, чтобы не разбудить. Мне нужно было пожрать и купить еще выпивки. Я пропустил пару стаканчиков в одиночестве, хотя, как я тебе уже говорил, это против моих правил. Но ведь и день сегодня особый. Вот только с пьянкой придется пока завязать. Мы не можем себе позволить расслабленности. С этими словами он снял крышку с одной из бутылок и налил мне немного виски. Я тут же проглотил его и сразу почувствовал, как тепло разливается по моим жилам.

— Держу пари, ты уже слазил к себе в карман и проверил, целы ли твои доллары, — сказал Хенри с усмешкой.

Я понял, что краснею, но не сказал ничего.

— Ладно, ладно, ты поступил правильно. В конце концов, ты же совсем не знаешь, что за тип этот Хенри Эйхельбергер, верно? А у меня есть еще кое-что.

Он запустил руку в карман брюк и достал короткоствольный автоматический револьвер.

— Если парни начнут зарываться, эта железка поможет мне преподать им хороший урок. Можешь мне верить, Эйхельбергеры редко промахиваются, когда стреляют.

— А вот это мне не нравится, Хенри, — сказал я сурово. — Это нарушение уговора.

— К черту уговор, — сказал Хенри. — Мальчики получат наличность, но только я считаю своим долгом проследить, чтобы взамен они честно вернули жемчуг и не вздумали отмачивать номера.

Я понял, что спорить с ним бесполезно.

Когда я полностью оделся, мы еще понемногу выпили. Хенри сунул полную бутылку себе в карман и вслед за мной вышел из квартиры. В лифте он сказал:

— Там внизу меня ждет тачка, чтобы я мог сначала поездить за тобой и проверить, нет ли хвоста. Ты покружи немного по улицам, ладно? Хотя, честно говоря, я думаю, что они возьмут тебя под наблюдение уже там, на месте.

— Все это стоит тебе, должно быть, уйму денег, — сказал я и протянул ему еще одну двадцатидолларовую бумажку. С неохотой он все же взял деньги и, сложив, сунул в карман.

Я последовал совету Хенри и некоторое время колесил взад-вперед по улицам, прилегающим к Голливудскому бульвару, пока не услышал за спиной настойчивые сигналы таксиста. Я остановился у тротуара. Хенри вышел из такси, заплатил водителю и уселся в машину рядом со мной.

— Горизонт чист, — сказал он. — Хвоста за тобой нет. Теперь хорошо было бы где-нибудь подкрепиться. Силы могут нам с тобой сегодня очень пригодиться, если начнутся осложнения.

Я повел машину в западном направлении к бульвару Сансет и остановился у небольшого, заполненного народом ресторанчика. Мы наскоро перекусили омлетом, выпили по чашке кофе и продолжили путь. Когда мы достигли Биверли Хиллз, Хенри еще раз заставил меня покружить по улицам, а сам внимательно наблюдал через зеркало заднего вида, нет ли чего подозрительного.

Убедившись, что с тыла нам ничего не угрожает, мы вернулись на Сансет, беспрепятственно достигли сначала Бель-Эйра, а затем въехали на окраину Вествуда, Там есть одно очень тихое местечко, которое называется Мандевильским оврагом. Хенри попросил меня пересечь эту низину, после чего мы сделали небольшую остановку и отхлебнули понемногу из бутылки. Затем Хенри снова скорчился в три погибели сзади и исчез под покрывалом. Пистолет и бутылка виски были у него под рукой. После этого мы продолжили наше путешествие.

По всему было видно, что обитатели Пасифик Палисейдс рано отправляются на боковую. Когда мы въехали в ту часть этого района, которую можно назвать деловой, все уже было закрыто, за исключением аптеки на набережной. Я припарковал машину. Присутствия Хенри не выдавало ничто, кроме быстрого бульканья, которое я услышал, выбираясь наружу. Часы в аптеке показывали без четверти восемь. Я купил пачку сигарет, закурил и устроился в кресле рядом с открытой дверью будки телефона-автомата.

Хозяин аптеки, грузный, краснорожий тип неопределенного возраста слушал по радио какую-то глупую пьесу, причем приемник орал на полную громкость. Я попросил сделать немного потише, объяснив, что жду важного звонка. Он подчинился, но не то чтобы с большой охотой, и ушел за стойку, откуда бросал на меня сквозь стеклянное окошко злобные взгляды.

Без одной минуты восемь телефон резко зазвонил. Я влетел в кабину и плотно прикрыл за собой дверь. Снимая трубку, я чувствовал, что дрожу, вопреки всем усилиям сохранять спокойствие.

— Гейдж? — раздался уже знакомый металлический голос.

— Да, это я.

— Ты сделал все, как тебе было велено?

— Да, — ответил я. — Деньги при мне, и я совершенно один.

Терпеть не могу врать даже таким отъявленным мерзавцам, но что было делать?

— Тогда слушай. Отправляйся на триста футов назад в том направлении, откуда приехал. Там рядом с пожарной командой есть станция ремонта автомобилей, выкрашенная зеленой, красной и белой краской. На юг от нее идет проселочная дорога. Проедешь по ней с три четверти мили и наткнешься на белую ограду. Ее можно обогнуть слева. Потуши фары и дуй дальше по склону холма в лощину, заросшую шалфеем. Там остановись, выключи все огни и жди. Усек?

— Да, — сказал я холодно. — Я исполню все в точности.

— И учти, приятель. Там на целую милю в округе ни одного дома и ни души. У тебя десять минут, чтобы добраться туда. Так что поторапливайся, и никаких сюрпризов, иначе считай, что ездил впустую. Ты уже под наблюдением. Спичек не зажигать, фонариком не пользоваться, фары выключить. Все, вперед.

Положив трубку, я вышел из будки. Не успел я еще переступить порога аптеки, как хозяин подскочил к своему приемнику и врубил его снова на всю катушку. Я сел в машину, развернулся и поехал в указанном направлении. Хенри не издавал ни звука.

К этому моменту у меня основательно расшалились нервишки, а весь наш запас виски был у Хенри. До пожарной команды я долетел в момент, заметив по пути сквозь окно, что пожарные коротают время за карточной игрой. Увидев красно-бело-зеленое здание автостанции, я свернул направо на проселок.

И сразу же вокруг наступила жуткая тишина, которую нарушало только еле слышное урчание мотора моей машины и перебранка лягушек в каком-то водоеме.

Дорога нырнула вниз, затем снова пошла в гору. Где-то почти у горизонта мелькнуло словно висевшее в воздухе желтое окно, а затем прямо передо мной из темноты безлунной ночи выросла поперек дороги белая стена. Слева я сразу же приметил большую брешь в ней и, выключив фары, осторожно проехал сквозь нее. Почти беззвучно скатившись по склону пологого холма, я въехал в овальную лощину, окруженную низкорослым кустарником и обильно замусоренную пустыми бутылками и обрывками бумаги. В этот вечерний час здесь никого не было. Я остановил машину, выключил зажигание, габаритные огни и сел неподвижно, положив руки на руль.

Хенри по-прежнему не издавал ни звука.

Я прождал, наверное, минут пять, хотя они показались целой вечностью, но ничего не происходило. В этом уединенном месте царила невероятная тишина, и на душе у меня было препротивно.

Наконец сзади я услышал какое-то шевеление и, обернувшись, увидел бледное очертание лица Хенри, смотревшего на меня из-под покрывала.

— Ну что там, Уолтер? — спросил он заговорщицким шепотом.

— Ничего, ничего, — ответил я и выразительно посмотрел на него. Он поспешно накрылся, и до меня донеслось бульканье.

Прошло еще пятнадцать минут, прежде чем я вновь осмелился пошевелиться.

От напряженного ожидания все тело у меня затекло. Я открыл дверь машины и выбрался наружу. Как и прежде, было тихо. Я медленно прошелся туда-сюда, засунув руки в карманы. Время шло. После того, как минули полчаса ожидания, я стал терять терпение. Подойдя к заднему окну машины, я негромко сказал:

— Боюсь, Хенри, что нас провели самым дешевым образом. Мне начинает казаться, что это не более чем розыгрыш, который задумал мистер Гандеси, чтобы отомстить за наше вчерашнее с ним обхождение. Здесь никого нет, а ведет сюда только одна дорога. Это местечко вовсе не выглядит подходящим для того рода встречи, какой мы с тобой ожидали.

— Сучьи дети! — донесся до меня яростный шепот Хенри, а потом в темноте машины снова раздались булькающие звуки. Затем послышалось шевеление, задняя дверь открылась, уперевшись мне в бок, и показалась голова Хенри. Он огляделся по сторонам.

— Присядь, — сказал он. — Если за нами наблюдают из-за кустов, им будет все время видна только одна голова.

Я подчинился и присел, подняв воротник пальто и глубоко надвинув на глаза шляпу. Бесшумно, как тень, Хенри выскользнул из машины, тихо прикрыл за собой дверь и встал напротив меня, внимательно вглядываясь в темноту. Я мог видеть, как в руке у него поблескивал револьвер. В таком положении мы оставались еще минут десять.

После этого Хенри окончательно рассвирепел и начал изрыгать проклятия.

— Сволочи! — сказал он. — Ты знаешь, что произошло, Уолтер?

— Нет, Хенри, не знаю.

— Они просто устроили тебе проверку. По дороге сюда они проследили, соблюдаешь ли ты правила игры. Готов голову прозакладывать, что в аптеку тебе звонили из-за тридевяти земель!

— Да, Хенри, пожалуй, я должен с тобой согласиться. Скорей всего, так оно и есть.

— Вот-вот. Эти гады и из города-то не выезжали. Сидят сейчас где-нибудь в укромном уголке и посмеиваются над тобой. А завтра один из них опять позвонит тебе и скажет, что, мол, ладно, пока ты держался паинькой, но им нужно быть осторожными. И предложат встретиться еще раз где-нибудь у черта на рогах в Сан-Фернандо Уэллей, а цену поднимут до десяти тысяч баков, потому дескать, что им приходится так себя утруждать. Нет, я лучше отправлюсь прямо сейчас к Гандеси и согну его в бараний рог так, что он у меня сможет заглянуть в собственную брючину, не снимая штанов.

— Но ведь на самом-то деле я не выполнил их условий, — возразил я, потому что ты так хотел поехать вместе со мной. А они, возможно, гораздо умнее, чем ты думаешь. Так что лучше всего будет сейчас вернуться в город. Может быть, завтра нам предоставится еще одна возможность встретиться с ними. Но только ты должен мне обещать, что больше не будешь вмешиваться.

— Ерунда! — сказал Хенри со злостью в голосе. — Не будь меня, они бы выпотрошили тебя, как кот канарейку. Ты хороший малый, Уолтер, но в некоторых вещах ты — сущий ребенок. Они грабители, эти подонки, и у них в руках нитка жемчуга, которая может принести тысяч двадцать, если взяться за дело с головой. Они, конечно, решили обтяпать его побыстрее и попроще, но это не значит, что при случае они не попытаются завладеть и деньгами, и жемчугом. Мне нужно сегодня же добраться до этой жирной свиньи Гандеси.

Честное слово, я из него сотворю такое, что и подумать страшно.

— Ну, ну, Хенри, не надо быть таким кровожадным, — попытался урезонить его я.

— Еще чего, не надо! — возопил мой друг. — У меня на этих гадов просто руки чешутся.

Левой рукой он поднес бутылку к губам и сделал несколько жадных глотков, после чего его голос стал приглушенным, а тон — умиротворенным:

— Перестань трястись, Уолтер. Над нами просто издеваются.

— Ты прав, Хенри, — согласился я со вздохом. — Признаюсь, у меня сердце ушло в пятки еще полчаса назад и до сих пор не вернулось на место.

Я распрямился во весь рост и, встав рядом с ним, влил себе в глотку добрую порцию бодрящей жидкости. Мужество тут же начало возвращаться ко мне.

Я вернул бутылку Хенри, а он аккуратно примостил ее на крыле машины. Его правая рука машинально поигрывала пистолетом.

— К черту! — воскликнул он вдруг. — Чтобы расправиться с этой шайкой, мне никакие приспособления не нужны. Скручу в бараний рог голыми руками.

И с этими словами он широко размахнулся и швырнул пистолет в темноту.

Он с глухим стуком шмякнулся где-то в кустах.

Хенри отошел от машины и, заложив руки за голову, стал всматриваться в небо. Я встал с ним рядом и исподволь принялся изучать выражение его лица, насколько это было возможно при скудном свете. Мною неожиданно овладела странная меланхолия. За то короткое время, что я знал Хенри, я успел привязаться к нему.

— Ну что, Хенри, каким будет наш следующий ход? — спросил я.

— Придется, наверное, вернуться домой не солоно хлебавши, — ответил он с мрачным видом. — И напиться, — добавил он, сжав при этом кулаки и потрясая ими в воздухе. — Да, только это нам и остается. Добраться до дома и найти утешение в бутылке.

— А вот мне кажется, что с этим можно подождать, Хенри, — возразил я ему мягко.

Затем я запустил правую руку в карман. Ладони у меня широкие. В одну из них легко поместилась «колбаска» монет, которую я получил утром в банке.

— Спокойной ночи, Хенри, — сказал я негромко и ударил его, постаравшись вложить в этот удар всю свою силу я максимально использовать вес собственного тела. — Ты мне врезал дважды, так что за мной должок.

Вряд ли Хенри успел расслышать эту реплику. Удар пришелся ему прямо в челюсть, куда я и метил. Ноги его подогнулись, и он рухнул вперед, едва не задев меня при падении. Мне пришлось даже чуть податься в сторону.

Вот так. Хенри Эйкельбергер лежал неподвижно на земле, как бесформенная груда хлама.

Я с некоторой грустью разглядывал его, ожидая, что он шевельнется. Но нет, он отключился полностью. Положив «колбаску» обратно в карман, я присел и принялся обыскивать его. Делал я это старательно, но прошло немало времени, прежде чем я обнаружил ожерелье. Оно было дважды обернуто вокруг его лодыжки под носком.

— Что ж, Хенри, — сказал я, обращаясь к нему в последний раз, хотя знал, что он не может меня слышать. — Ты настоящий джентльмен, пусть ты и вор. За сегодняшний день у тебя было множество возможностей стащить деньги и оставить меня с носом. Ты мог забрать их у меня несколько минут назад, когда у тебя был пистолет, но ты не смог переступить через себя. Ты вышвырнул оружие, и мы остались с тобой один на один, на равных. Но и тогда ты продолжал колебаться. Знаешь, Хенри, мне кажется, что для удачливого вора ты колебался слишком долго. Но в то же время как человек, который сам признает только честную игру, я только еще больше стал уважать тебя. Прощай, Хенри, и пусть тебе повезет.

Я достал бумажник, извлек из него сто долларов и положил в тот карман пиджака Хенри, куда, как я видел, он обычно засовывал деньги. Затем, вернувшись к машине, я сделал добрый глоток виски, накрепко завинтил пробку и пристроил бутылку у его правой руки, чтобы он мог дотянуться до нее тут же, как придет в себя.

В том, что виски ему понадобится, у меня не было ни малейших сомнений.

Глава 8

Хотя я добрался до дома только в одиннадцатом часу, я тут же схватился за телефон и набрал номер Эллен Макинтош.

— Дорогая! — прокричал я ей. — Жемчуг у меня!

Мне был слышен вздох облегчения, который она издала при этом известии.

— О, милый! — воскликнула она взволнованно. — Ты не ранен? Они ничего не сделали с тобой? Только забрали деньги и отпустили?

— Не было никаких «их», дорогая, — сказал я с гордостью. — Деньги мистера Гэллемора у меня, в целости и сохранности. Это все Хенри.

— Хенри!? Как Хенри? — воскликнула она в полнейшем изумлении. — Я требую, Уолтер Гейдж, чтобы вы немедленно приехали ко мне и все рассказали.

— Но от меня пахнет виски, Эллен.

— Милый, я уверена, что оно тебе было просто необходимо. Приезжай сейчас же.

Я снова спустился вниз и погнал машину к Карондолет-парку. Буквально через десять минут я уже подъезжал к резиденции Пенраддоков. Эллен вышла, чтобы встретить меня. Взявшись за руки, мы негромко разговаривали в темноте, потому что прислуга уже улеглась. Как можно короче я поведал ей мою историю.

— Но, милый, как ты догадался, что это Хенри? — спросила она под конец моего рассказа. Я-то думала, что Хенри твой друг. И потом, тот другой голос по телефону…

— Хенри в самом деле был моим другом, — сказал я с легким оттенком грусти, — и именно это погубило его. А что касается голоса по телефону, это пустяк, который ничего не стоило организовать. Хенри ведь несколько раз покидал меня и в это время мог легко все устроить. Меня заставила призадуматься одна маленькая деталь. После того, как я дал Гандеси свою визитку с адресом, Хенри необходимо было уведомить своего сообщника, что мы с Гандеси виделись и передали ему мое имя и местожительство. Потому что, как ты должна сама понимать, эта глупая — а может быть и не очень — идея пойти на встречу с каким-нибудь известным представителем преступного мира, чтобы через него уведомить похитителей жемчуга, что я готов его выкупить, дала Хенри шанс представить дело так, словно звонки по телефону — это результат моего разговора с Гандеси. А поскольку первый звонок был сделан прежде, чем у Хенри была возможность переговорить со своим сообщником, я понял, что здесь кроется какой-то фокус.

И тут я вспомнил ту машину, которая слегка врезалась в нас сзади, не успели мы отъехать от «Голубой лагуны». Хенри отправился тогда выяснять отношения с водителем. Столкновение, конечно же, было намеренным. Хенри специально создал ситуацию, чтобы оно стало возможным. А потом во время инсценированного скандала передал своему дружку необходимую информацию.

— Уолтер, — вмешалась Эллен, слушавшая меня с заметным нетерпением, — все это действительно очень просто. Я хотела знать не это, а почему ты вообще решил, что ожерелье у Хенри.

— Ты сама сказала мне, что его взял он, — сказал я. — Если помнишь, ты вполне была в этом уверена. Хенри — очень упорный малый. Вполне в его характере спрятать жемчуг в каком-нибудь надежном месте и, не опасаясь полиции, сменить работу, чтобы спустя какое-то время, возможно весьма продолжительное, достать ожерелье из тайника и потихоньку перебраться в другую часть страны.

— Уолтер, — сказала Эллен, покачав головой, — ты что-то от меня скрываешь. Для того чтобы так грубо обойтись с Хенри, ты должен был быть абсолютно уверен, что жемчуг украл Хенри. Я достаточно давно тебя знаю, чтобы судить об этом.

— Да, дорогая, — сказал я, скромно потупившись, — было еще одно обстоятельство — сущая мелочь из тех, которые не замечают порой даже самые умные и наблюдательные. Как тебе известно, я не люблю давать кому попало номер своего телефона, потому что не хочу, чтобы мое уединение нарушали пустые знакомые или рекламные агенты, желающие во что бы то ни стало всучить тебе свой товар. У меня сугубо частный номер, который не зарегистрирован ни в одном справочнике. А поскольку сообщник Хенри мне звонил по телефону, и сам Хенри немало времени провел в моей квартире, а я был достаточно осторожен, чтобы не давать номера своего телефона досточтимому мистеру Гандеси, я практически с самого начала не сомневался, что ожерелье у Хенри. Нужно было только заставить его достать ожерелье из тайника.

— О, Уолтер! — воскликнула Эллен, бросаясь мне на шею. — Какой ты смелый! И ты знаешь, я действительно считаю тебя умным, хотя ум у тебя немного своеобразный. Неужели ты в самом деле думаешь, что Хенри был в меня влюблен?

Но как раз вот это я и не имел ни малейшего желания обсуждать. Я оставил жемчуг у Эллен и, несмотря на очень поздний час, тут же отправился к мистеру Лэнсингу Гэллемору, чтобы рассказать обо всем и вернуть деньги.

* * *

Привет, приятель. Я не сразу сообразил, что в то воскресенье ты саданул меня не чем-нибудь, а деньгами. Вмазал ты мне здорово, что и говорить. Даже не предполагал, что ты так можешь. Правда, ты застал меня врасплох. Зато я потом недели две вспоминал о тебе, когда принимался чистить зубы. Жаль, что так получилось, потому что малый ты славный, и, честное слово, я предпочел бы сейчас поболтать с тобой за стаканчиком доброго виски, а не бурить здесь нефтяные скважины. Кстати, это письмо будет отправлено в тысяче миль от того места, где я в действительности нахожусь. Я хочу, чтобы ты знал две вещи, и обе они чистая правда — клянусь! Я и в самом деле запал на ту стройную блондиночку, и это была настоящая причина, почему я сбежал от старой леди. Стянуть жемчуг — это одна из тех дурацких идей, что могут прийти в голову любому парню, который втюрился в такую красотку. Как было их не взять, если их хранили чуть ли не в хлебнице, а я ведь в свое время работал в Джибути на одного французишку-ювелира и уж как-нибудь могу отличить настоящий жемчуг от фуфлыжного. А вот когда дошло до дела, мы с тобой, моим другом, одни и все такое, у меня, видно, наглости не хватило довести дельце до конца. Что ж, и поделом мне, дураку.

Остаюсь вечно твой

Хенри Эйхельбергер

Р. S. Да, ты знаешь, что выкинул этот мой корешок, который тебе звонил? Решил расколоть меня на половину от той сотняги, что ты сунул мне в пиджак. Пришлось всыпать подлецу по первое число.

Твой X. Э.

1939

Перевод И. Мажирина

Дэшил Хэммет

Тонкий человек

1

Когда я, облокотившись о стойку бара на Пятьдесят второй улице, ждал, пока Нора закончит рождественские покупки, девушка, сидевшая за одним из столиков в компании еще трех человек, встала и направилась ко мне. Это была невысокая блондинка, и независимо от того, начинали ли вы ее рассматривать с лица или с фигуры, облаченной в голубой костюм спортивного покроя, результаты осмотра в любом случае оказывались удовлетворительными.

— Вы — Ник Чарльз, верно? — спросила она.

— Да, — ответил я. Она протянула мне руку.

— Я — Дороти Уайнант. Меня вы, конечно, не помните, но наверняка должны помнить моего отца, Клайда Уайнанта. Вы…

— Да-да, — сказал я, — теперь я и вас припоминаю, только ведь тогда вам было всего двенадцать-тринадцать лет, верно?

— Да, это было восемь лет назад. Послушайте, вы помните те истории, что мне рассказывали? Это все была правда?

— Возможно, и нет. Как ваш отец?

— А я как раз хотела вас об этом спросить. Она рассмеялась. Видите ли, мама с ним развелась, и с тех пор мы ничего о нем не слышим, за исключением тех случаев, когда его имя опять появляется в газетах в связи с очередным изобретением. А вы никогда с ним не видитесь?

Мой стакан был пуст. Я спросил ее, что она будет пить, она ответила — виски с содовой, я заказал два виски и сказал:

— Нет, все это время я жил в Сан-Франциско.

— Я хотела бы его повидать, — медленно проговорила она. — Мама закатит страшный скандал, если узнает об этом, но мне бы хотелось его повидать.

— Так в чем же дело?

— Там, где мы жили раньше, на Риверсайд Драйв, его уже нет, так же как нет его имени в телефонном или адресном справочниках.

— Попробуйте связаться с его адвокатом, — посоветовал я.

Лицо ее просветлело.

— А кто он?

— Раньше это был парень по имени Мак… и как-то там еще… Постойте… Маколэй, да-да, Герберт Маколэй. Он жил в районе Сингер-Билдинг.

— Дайте мне монетку, — попросила девушка и направилась к телефону. Вернулась она, довольно улыбаясь.

— Я нашла его. Он живет прямо за углом, на Пятой авеню.

— Ваш отец?

— Нет, адвокат. Он говорит, что отца сейчас нет в городе. Я хочу к нему заглянуть. — Она подняла свой стакан. — За семейные встречи. Послушайте, а почему бы вам…

В этот момент на меня прыгнула Аста, толкнув в живот передними лапами. Нора, держа в руках другой конец поводка, сказала:

— Она прекрасно провела время: перевернула столик с игрушками в магазине «Лорд и Тэйлор», у «Сакса» до смерти напугала какую-то толстушку, лизнув ее ногу, и была удостоена ласки трех полицейских.

Я представил женщин друг другу и продолжил:

— Дороти, отец был одно время моим клиентом, а она тогда была всего вот такого роста. Неплохой парень, но со сдвигом.

— Я была им просто очарована, — сказала Дороти, имея в виду меня, — представляете — настоящий живой детектив! Я постоянно таскалась за ним и заставляла, рассказывать о его приключениях. Он плел невероятные небылицы, а я верила каждому его слову.

— Ты выглядишь усталой, Нора, — сказал я.

— Да, я устала. Давайте присядем.

Дороти Уайнант сказала, что ей нужно вернуться за свой столик. Она пожала руку Норе:

— Вы обязательно должны заглянуть к нам, мы живем в гостинице Кортлэнд, а маму теперь зовут миссис Йоргенсен.

— Спасибо, с удовольствием, а вы, в свою очередь, должны как-нибудь зайти к нам, мы остановились в гостинице «Нормандия» и пробудем в Нью-Йорке еще недельку-другую.

Дороти погладила собаку по голове и ушла. Мы нашли свободный столик. Нора сказала:

— Она мила.

— Наверное, если такие как она в твоем вкусе.

— А какие в твоем вкусе? — усмехнулась она.

— Только такие как ты, дорогая — долговязые брюнетки с волевым подбородком.

— А как насчет той рыжей, с которой ты вчера улизнул от Куиннов?

— Ну, это глупо, — сказал я. — Она просто хотела показать мне французские гравюры.

II

На следующий день мне позвонил Герберт Маколэй:

— Привет. Я и не знал, что ты опять в городе; мне сказала об этом Дороти Уайнант. Как насчет обеда?

— А который час?

— Половина двенадцатого. Я что, тебя разбудил?

— Да, — сказал я, — но это не страшно. Может, заглянешь ко мне, и пообедаем здесь? У меня похмелье, и что-то не особенно тянет куда-то выбираться… Отлично. Тогда, скажем, в час.

Я выпил рюмочку с Норой, собиравшейся в парикмахерскую мыть волосы, затем еще одну после душа и, когда вновь зазвонил телефон, чувствовал себя лучше.

Незнакомый женский голос спросил:

— Мистер Маколэй у вас?

— Пока нет.

— Простите за беспокойство, но не могли бы вы передать, чтобы он, как только доберется до вас позвонил в контору? Это очень важно.

Я пообещал, что передам.

Через десять минут пришел Маколэй. Он представлял собою высокого, кудрявого, розовощекого, довольно приятного мужчину примерно моего возраста (сорок один год), хотя и выглядел моложе. Считалось, что адвокат он весьма неплохой. Я несколько раз работал на него, когда Жил в Нью-Йорке, и мы всегда прекрасно ладили. Мы пожали руки, похлопали друг друга по плечу, он спросил, как мне жилось в этом мире, я ответил «отлично», спросил о том же его, он ответил «отлично», и я сказал что ему нужно позвонить в контору.

Когда он отошел от телефона, лицо его было озабоченным.

— Уайнант опять в городе, — сказал он, — и хочет, чтобы я с ним встретился.

Я обернулся, держа в руках только что наполненные стаканы.

— Ну что ж, обед может…

— Пусть лучше он сам подождет, — сказал Маколэй и взял у меня один из стаканов.

— Он все такой же ненормальный?

— Дело совсем не шуточное, — серьезно сказал Маколэй. — Ты слышал, что в двадцать девятом его почти год продержали в лечебнице?

— Нет.

Он кивнул, сел, поставил стакан на столик подле себя и слегка наклонился вперед.

— Чарльз, что затевает Мими?

— Мими? Ах да, его жена, его бывшая жена. Не знаю. А что, она непременно должна что-то затевать?

— Это вполне в ее духе, — сухо сказал он и добавил с расстановкой: — И я полагал, что ты будешь в курсе.

Мне все стало ясно. Я сказал:

— Послушай, Мак, я не занимался детективной работой шесть лет, с тысяча девятьсот двадцать седьмого года.

Он пристально смотрел на меня.

— Клянусь тебе, — заверил я его. — Через год после моей женитьбы отец жены умер и оставил ей в наследство лесопилку, узкоколейную железную дорогу и еще кое-что, вот я и ушел из агентства, чтобы за всем этим присматривать. В любом случае я не стал бы работать на Мими Уайнант или Йоргенсен, или как там ее зовут — она никогда не любила меня, а я никогда не любил ее.

— О, я и не думал, что ты… — Неопределенно помахав рукой в воздухе, Маколэй замолчал и взял свой стакан. Отпив из него, он сказал:

— Мне просто любопытно. Представь себе: три дня назад, во вторник, мне звонит Мими и пытается разыскать Уайнанта; вчера звонит Дороти, говорит, что это ты сказал ей позвонить, а затем приходит ко мне сама; к тому же я думал, что ты до сих пор занимаешься сыском, вот мне и стало любопытно — с чего бы это все вдруг?

— А они тебе не сказали?

— Само собой, сказали — им просто хотелось вспомнить старые добрые времена. Что-то здесь кроется.

— Вы, юристы, подозрительные ребята, — сказал я. — Может, им только этого и хотелось — этого, да денег. А с чего весь сыр-бор? Он что, скрывается?

Маколэй пожал плечами.

— Я знаю не больше твоего. Не видел его с октября. — Он опять отпил из стакана. — Как долго ты будешь в городе?

— Уеду после Нового года, — сказал я и направился к телефону, чтобы попросить у администрации меню.

III

В тот вечер мы с Норой пошли на премьеру «Медового месяца» в Малом театре, а потом на вечеринку к каким-то людям по имени не то Фримэн, не то Филдинг, не то как-то еще. Когда она разбудила меня на следующее утро, чувствовал я себя довольно скверно. Она дала мне газету и чашку кофе и сказала:

— Прочти вот это.

Я терпеливо прочел два-три абзаца, отложил газету и отхлебнул кофе.

— Очень забавно, конечно, — сказал я, — но в данную минуту я охотно променял бы все напечатанные интервью мэра О'Брайэна и очерк об индийском кинематографе в придачу, на глоток вис…

— Да не то, дурачок. — Она ткнула пальцем в газету: — Вот это.

СЕКРЕТАРША ИЗОБРЕТАТЕЛЯ УБИТА В СВОЕЙ КВАРТИРЕ

ОБНАРУЖЕНО ИЗРЕШЕЧЕННОЕ ПУЛЯМИ ТЕЛО ДЖУЛИИ ВУЛФ; ПОЛИЦИЯ РАЗЫСКИВАЕТ ЕЕ РАБОТОДАТЕЛЯ КЛАЙДА УАЙНАНТА

«Вчера ранним вечером изрешеченное пулями тело Джулии Вулф, тридцатидвухлетней секретарши известного изобретателя Клайда Уайнанта, было найдено в квартире покойной по адресу: Пятьдесят четвертая улица, 411. Тело обнаружила миссис Кристиан Йоргенсен, бывшая жена изобретателя, которая пришла в указанную квартиру с Целью узнать нынешний адрес разведенного с нею мужа. Миссис Йоргенсен, вернувшаяся в понедельник из Европы, где она провела последние шесть лет, сообщила полиции, что, позвонив у двери покойной, она услышала слабый стон, о чем известила мальчика-лифтера Мервина Холли, который вызвал домоуправляющего Уолтера Мини. Когда они вошли в квартиру, мисс Вулф лежала в спальне, на полу, раненая в грудь четырьмя пулями тридцать второго калибра. Не приходя в сознание, она скончалась до прибытия полиции и медицинской помощи.

Герберт Маколэй, адвокат Уайнанта, сообщил полиции, что не видел изобретателя с октября месяца. По его словам, накануне Уайнант позвонил ему по телефону и назначил встречу, на которую, однако, не явился; в то же время адвокат заявил, что не имеет никаких сведений о местонахождении своего клиента. В течение последних восьми лет, отметил Маколэй, мисс Вулф работала на изобретателя. Адвокат сказал, что не имеет информации о личной жизни и семье покойной и не в состоянии пролить свет на загадку ее убийства.

Пулевые ранения не могли быть нанесены самой жертвой, сообщил нам…».

Дальше следовало стандартное полицейское заявление для печати.

— Думаешь, ее убил он? — спросила Нора, когда я вновь отложил газету.

— Кто, Уайнант? Я бы не удивился. Он же совсем чокнутый.

— Ты знал ее?

— Да. Как насчет капельки чего-нибудь крепкого, чтобы убить меланхолию?

— Что она собой представляла?

— Довольно многое, — сказал я. — Недурна собою, весьма разумна и весьма выдержанна — а все эти качества были просто необходимы, чтобы ужиться с таким типом, как он.

— Она с ним жила?

— Да. Прошу тебя, мне бы хотелось чего-нибудь выпить. То есть, так обстояло дело, когда я знавал их.

— Почему бы тебе сначала не позавтракать? Она любила его, или речь шла только о деловых отношениях?

— Я не знаю. Еще слишком рано для завтрака.

Когда Нора, выходя, открыла дверь, в комнату вбежала собака, вскочила передними лапами на постель и уткнулась мордой мне в лицо. Я погладил ее по голове и попытался припомнить то, что Уайнант однажды сказал мне о женщинах и собаках (что-то совсем не связанное с поговоркой о женщине, спаниеле и каштановом дереве). Я никак не мог вспомнить, о чем именно шла речь, однако мне казалось, что постараться припомнить его слова было зачем-то надо.

Нора вернулась с двумя стаканами в руках и вопросом на устах:

— А как он выглядит?

— Высокий — более шести футов — и, наверное, самый худой из всех, кого я видел. Сейчас ему, должно быть, около пятидесяти; когда я его знал, он был почти совсем седой. Прическа, которую не мешало бы подровнять, криво остриженные пятнистые усы, постоянно обкусанные ногти. — Я оттолкнул собаку и потянулся за стаканом.

— Звучит прелестно. Чем вы с ним занимались?

— Парень, который на него работал, обвинил Уайнанта в том, что тот будто бы украл у него то ли какую-то идею, то ли изобретение. Его звали Розуотер. Он пытался припугнуть Уайнанта, угрожая застрелить его самого, взорвать дом, похитить детей, перерезать горло жене — и бог знает что еще — если тот не признается в содеянном. Мы так его и не поймали — наверное, спугнули, и он исчез. Как бы то ни было, угрозы прекратились, и ничего страшного не случилось.

Нора отвлеклась от виски и спросила:

— А Уайнант действительно украл это изобретение?

— Ай-яй-яй, — сказал я. — Сегодня как-никак Рождество: постарайся же думать о ближних только хорошее.

IV

В тот день я вывел Асту на прогулку, объяснил двум прохожим, что она — шнауцер, а вовсе не помесь шотландской овчарки с ирландским терьером, заглянул в бар к Джиму на пару коктейлей, встретил на улице Ларри Краули и привел его с собой в «Нормандию». Нора разливала коктейли для Куиннов, Марго Иннес, незнакомого мужчины, чье имя я не уловил, и Дороти Уайнант.

Дороти сказала, что хочет со мной поговорить, и мы перешли со своими коктейлями в спальню.

Она сразу же приступила к делу.

— Ник, вы думаете, это отец убил ее?

— Нет, — сказал я. — Почему я должен так думать?

— Ну, полиция же… Послушайте, она была его любовницей, да?

— Когда я знал их, — согласно кивнул я.

Глядя на свой стакан, она сказала:

— Он мой отец. Я никогда его не любила. Я никогда любила маму. — Она посмотрела на меня. — Я не люблю Гилберта. — Гилберт был ее братом.

— Пусть это тебя не беспокоит. Многие не любят своих родственников.

— А вы их любите?

— Моих родственников?

— Моих. — Она бросила на меня нахмуренный взгляд. — И перестаньте разговаривать со мной так, будто мне все еще двенадцать.

— Дело не в этом, — объяснил я. — Просто я пьян.

— Правда?

Я покачал головой.

— Что касается тебя, то здесь все в порядке — ты просто была испорченным ребенком. Без остальных же я бы вполне обошелся.

— Что же с нами не так? — спросила она, причем не с тем выражением, с каким выдвигают аргумент в споре, а так, будто действительно хотела это знать.

— Разные вещи. Твои…

Харрисон Куинн открыл дверь и сказал:

— Ник, пошли поиграем в пинг-понг.

— Чуть позже.

Прихвати с собой малютку. — Он плотоядно посмотрел на Дороти и вышел.

Она сказала:

— Я полагаю, вы не знаете Йоргенсена.

— Я знаю некоего Нельса Йоргенсена.

— Везет же некоторым. Нашего зовут Кристиан. Он просто милашка. Это в мамином духе — развестись с сумасшедшим и выйти замуж за жиголо. — На глаза ее навернулись слезы. Она всхлипнула и спросила:

— Что мне делать, Ник? — У нее был голос испуганного ребенка. Я обнял ее за плечи и понес какую-то бессмыслицу, звучавшую, как я надеялся, утешительно. Она плакала у меня на груди. Подле кровати зазвонил телефон. Из соседней комнаты доносились звуки передававшегося по радио модного шлягера «Вознесись и сияй». Стакан мой был пуст. Я сказал:

— Уйди от них.

Она опять всхлипнула.

— От тебя не уйдешь.

— Наверное, я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Пожалуйста, не издевайтесь надо мной, — смиренно попросила она.

Нора, вошедшая, чтобы снять трубку телефона, вопросительно посмотрела на меня. Я скорчил ей гримасу поверх головы Дороти.

Когда Нора сказала «алло» в телефонную трубку, девушка быстро от меня отпрянула и покраснела.

— Я… Простите меня, — заикаясь, выдавила она из себя, — я не хотела…

Нора сочувственно улыбнулась ей. Я же сказал:

— Не валяй дурака.

Девушка вытащила носовой платок и принялась вытирать им глаза.

Нора говорила по телефону:

— Да… Я посмотрю, дома ли он. Простите, а кто его спрашивает? — Она зажала рукой трубку и сообщила мне: — Это человек по имени Норман. Ты хочешь с ним говорить?

Я сказал, что не знаю и взял трубку.

— Алло.

Грубоватый мужской голос произнес:

— Мистер Чарльз?.. Мистер Чарльз, насколько я понимаю, вы были раньше связаны с Транс-Американским детективным агентством.

— Кто это? — спросил я.

— Мое имя Альберт Норман, мистер Чарльз, и оно, вероятно, ни о чем вам не говорит, но я хотел бы сделать одно предложение. Уверен, что вы не…

— Какого рода предложение?

— Я не могу обсуждать его по телефону, однако, если бы вы уделили мне полчаса вашего времени, смею вас заверить, что…

— Извините, — сказал я, — но я чертовски занят и…

— Но, мистер Чарльз, дело… — В этот момент в трубке раздался громкий звук: его можно было принять и за выстрел, и за стук упавшего тяжелого предмета или же за какой-либо иной громкий резкий звук. Я несколько раз произнес «алло» и, не получив ответа, повесил трубку.

Нора уже усадила Дороти перед зеркалом и при помощи пудры и губной помады приводила ее в порядок.

— Какой-то страховой агент, — сказал я и пошел в гостиную чего-нибудь выпить.

За это время пришло еще несколько человек. Я поговорил с ними. Харрисон Куинн встал с дивана, на котором он сидел с Марго Иннес, и сказал:

— Теперь — пинг-понг.

Аста подпрыгнула и толкнула меня передними лапами в живот. Я выключил радио и налил себе коктейль. Мужчина, имя которого я не уловил, вещал:

— Вот наступит революция, и всех нас поставят к стенке в первую же очередь. — Похоже, эта мысль ему нравилась.

Куинн подошел ко мне, чтобы вновь наполнить свой стакан. Он бросил взгляд на дверь спальни.

— Где ты нашел эту маленькую блондиночку?

— Когда-то я качал ее на своем колене.

— На котором? — спросил он. — Можно я его потрогаю?

Из спальни вышли Нора и Дороти. Я увидел на радиоприемнике вечернюю газету и взял ее в руки. Заголовки гласили:

ДЖУЛИЯ ВУЛФ — БЫВШАЯ ПОДРУГА РЭКЕТИРА

АРТУР НАНХЕЙМ ОПОЗНАЕТ ТЕЛО

УАЙНАНТ ДО СИХ ПОР НЕ НАЙДЕН

Нора, стоя у меня за спиной, тихо сказала:

— Я пригласила ее поужинать с нами. Будь ласков с ребенком, — (Норе было двадцать шесть), — она ужасно расстроена.

— Как скажешь. — Я обернулся. В другом конце комнаты Дороти смеялась над тем, что рассказывал ей Куинн. — Но учти: ты суешь свой нос в чужие проблемы и потому не жди, что я поцелую то место, где тебе сделают больно.

— Хорошо, не буду. Милый мой дурачок, не надо читать это здесь. — Она отняла у меня газету и засунула ее за радиоприемник.

V

В ту ночь Нора не могла уснуть. Она читала мемуары Шаляпина, пока я не задремал, а потом разбудила меня вопросом:

— Ты спишь?

Я ответил, что сплю.

Она зажгла две сигареты — одну для меня и одну для себя.

— А у тебя не возникает желания опять время от времени заниматься детективной работой — просто так, из интереса? Ну, понимаешь, когда подвернется что-нибудь особенное, вроде, скажем, дела Линдб…

— Дорогая, я полагаю, что ее убил Уайнант, — сказал я, — и полиция поймает его без моей помощи. Как бы то ни было, для меня это не имеет никакого значения.

— Ты суешь свой нос в дела, которые…

— Я хотела тебя спросить: а его жена знала, что эта мисс Вулф была его любовницей?

— Не знаю. Она ее не любила.

— А что из себя представляет жена?

— Не знаю… Женщина как женщина.

— Симпатичная?

— Когда-то была очень.

— Старая?

— Сорок — сорок два. Ну хватит, Нора. Тебе это ни к чему. Оставь Чарльзам чарльзовы проблемы, а Уайнантам — уайнантовы.

— Наверное, мне действительно поможет, если я выпью. — Она надула губы.

Я выбрался из постели и смешал коктейль. Когда я вернулся в спальню, зазвонил телефон. Я посмотрел на, лежавшие на столе, часы. Было около пяти часов утра.

Нора говорила в трубку:

— Алло… Да, это я. — Она скосила глаза в мою сторону. Я отрицательно помотал головой: нет, не надо. — Да… Да, конечно… Разумеется. — Она положила трубку и улыбнулась мне.

— Ты очаровательна, — сказал я. — Ну, что теперь?

— Дороти поднимается к нам. По-моему, она пьяна.

— Это здорово. — Я взял свою пижаму. — А то я, испугался, было, что придется лечь спать.

Наклонившись, она искала тапочки.

— Не будь таким занудой. Можешь спать целый день. — Она нашла тапочки и, сунув в них ноги, поднялась. — Она действительно так боится свою мать, как говорит?

— Если в ней есть хоть капля здравого смысла, то да. Мими — это яд.

Нора искоса посмотрела на меня потемневшими глазами и медленно спросила:

— Что ты от меня скрываешь?

— Ах, черт! — сказал я. — А я надеялся, что ты никогда не узнаешь. На самом деле Дороти — моя дочь. Понимаешь, я просто не знал, что делаю, Нора. Была весна в Венеции, я был так молод, и луна сияла над…

— Остряк. Ты есть хочешь?

— Как ты. Что тебе заказать?

— Сэндвич с рубленой говядиной, побольше луку и кофе.

Пока я звонил в, работавшую круглосуточно закусочную, пришла Дороти. Когда я вернулся в гостиную, она с трудом встала и сказала:

— Мне страшно неудобно, Ник, что я продолжаю беспокоить вас с Норой, но я не могу сегодня пойти домой в таком виде. Не могу. Я боюсь. Не знаю, что будет, если я пойду. Пожалуйста, не прогоняйте меня. — Она была очень пьяна. Аста обнюхивала ее лодыжки.

Я сказал:

— Тс-с-с. Никто тебя не прогоняет. Сядь. Через несколько минут принесут кофе. Где ты так нагрузилась?

Она села и тупо покачала головой.

— Не знаю. Где только я не была после того, как ушла от вас. Вот только дома не была, потому что не могу идти домой в таком виде. Посмотрите, что у меня есть. — Она опять встала и достала из кармана пальто обшарпанный пистолет. — Посмотрите-ка. — Она размахивала нацеленным прямо на меня пистолетом, а Аста радостно виляла хвостом и прыгала, пытаясь до него дотянуться.

Нора с шумом втянула в себя воздух. По спине у меня бегали мурашки. Я оттолкнул собаку и отнял у Дороти пистолет.

— Что это за кривляние? Сядь. — Я положил пистолет в карман халата и пихнул Дороти в кресло.

— Не сердитесь на меня, Ник, — заныла она. — Оставьте его у себя. Я не хочу причинять вам беспокойства.

— Где ты его взяла? — спросил я.

— В баре на Десятой авеню. Я отдала за него незнакомому мужчине свой браслет — тот, что с бриллиантами и изумрудами.

— А потом отыграла его в рулетку, — сказал я. — Он до сих пор на тебе.

Она уставилась на браслет.

— А я думала, что и правда его обменяла.

Я посмотрел на Нору и покачал головой. Нора сказала:

— О, Ник, перестань к ней придираться. Она…

— Он ко мне не придирается, Нора, совсем нет, — быстро проговорила Дороти. — Он… Он — единственный человек в мире, к кому я могу обратиться за помощью.

Я вспомнил, что Нора так и не прикоснулась к своему стакану виски с содовой, поэтому пошел на кухню и выпил его. Когда я вернулся, моя жена сидела на подлокотнике кресла Дороти и обнимала ее одной рукой. Дороти хлюпала носом; Нора говорила:

— Но Ник вовсе не сердится, милая. Ты ему нравишься. — Она посмотрела на меня. — Ты ведь не сердишься, правда, Ники?

— Нет, я просто обиделся. — Я сел на диван. — Где ты взяла пистолет, Дороти?

— У незнакомого мужчины, я же вам говорила.

— У какого мужчины?

— Я же сказала: у мужчины в баре.

— И взамен ты отдала ему свой браслет.

— Я думала, что отдала, но… посмотрите — он все еще у меня.

— Я это заметил.

Нора успокаивающе похлопала девушку по плечу.

— Конечно же, браслет до сих пор у тебя.

— Когда мальчик из закусочной принесет кофе, сказал я, — я подкуплю его, чтобы он никуда не уходил. Не собираюсь оставаться один с парочкой сумасш…

Нора грозно посмотрела на меня и сказала девушке:

— Не обращай на него внимания. Он сегодня всю ночь такой противный.

Девушка сказала:

— Он думает, что я глупая, пьяная дурочка. Нора опять похлопала ее по плечу.

— Но зачем тебе пистолет? — спросил я.

Дороти выпрямилась в кресле и посмотрела на меня расширенными пьяными глазами.

— Для него, — возбужденно прошептала она, — если он ко мне полезет. Я испугалась, потому что была пьяна. С этого все началось. А потом я испугалась и его тоже, и поэтому приехала сюда.

— Ты имеешь в виду своего отца? — спросила Нора, стараясь скрыть, прозвучавшее в ее голосе, возбуждение.

Девушка покачала головой.

— Мой отец — Клайд Уайнант. А я имею в виду отчима. — Она уронила голову Норе на грудь.

Нора произнесла «О-о!» таким тоном, будто абсолютно все поняла, затем сказала: — Бедная девочка, — и многозначительно посмотрела на меня.

— Давайте все выпьем, — сказал я.

— Я не буду. — Нора вновь нахмурилась. — И Дороти, думаю, тоже не хочет.

— Хочет. Это поможет ей уснуть. — Я налил ей умопомрачительную дозу виски и проследил, чтобы она все выпила. Это сработало замечательно: когда принесли наши сэндвичи и кофе, она крепко спала.

— Теперь ты доволен? — спросила Нора.

— Теперь я доволен. Уложим ее, прежде чем поесть.

Я отнес девушку в спальню и помог Норе раздеть ее.

У Дороти было прекрасное тело.

Мы вернулись к нашей еде. Я вытащил из кармана пистолет и осмотрел его. Видно было, что с ним обращались не очень бережно. В пистолете было два патрона — один в стволе и один в обойме.

— Что ты хочешь с ним делать? — спросила Нора.

— Ничего — до тех пор, пока не выясню, не из него ли была убита Джулия Вулф. Он тоже тридцать второго калибра.

— Но она сказала…

— Что купила его в баре… у незнакомого мужчины… за браслет. Я слышал.

Нора забыла про сэндвич и подалась вперед. Глаза ее, теперь почти черные, сияли.

— Ты полагаешь, что она взяла его у отчима?

— Да, я так полагаю, — сказал я, но получилось это у меня слишком честно.

Нора сказала:

— Ты просто несносный грек. Но, может, она и правда взяла его у отчима: тебе-то откуда знать? К тому же, ты ведь не веришь в историю, которую она тут рассказала.

— Послушай, дорогая, завтра я куплю тебе целую кипу детективных историй, только не надо ломать свою милую головку над всякими тайнами сегодня. Она просто-напросто хотела сказать, что Йоргенсен ждал ее возвращения домой, чтобы попытаться соблазнить ее, а еще она боялась, что, будучи такой пьяной, сама не устоит и сдастся!

— Но ее мать!

— Эта семейка — не чета другим. Ты можешь…

Дороти Уайнант, моргая от яркого света, нетвердо стоя в дверях и одетая в слишком длинный для нее халат, сказала:

— Пожалуйста, можно я немного побуду с вами? Мне там одной страшно.

— Конечно.

Она подошла и калачиком свернулась рядом со мной на диване, а Нора пошла искать, чем ее укрыть.

VI

На следующий день мы все трое сидели за завтраком, когда приехали Йоргенсены. На их телефонный звонок ответила Нора; положив трубку, она постаралась сделать вид, что нисколько не заинтригована.

— Это твоя мать, — сказала она Дороти. — Она внизу. Я сказала, чтобы она поднималась.

— Черт возьми. Лучше бы я ей не звонила, — сказала Дороти.

— В общем-то, мы вполне можем пожить и в прихожей, — сказал я.

— Он шутит, — сказала Нора и похлопала Дороти по плечу.

В дверь позвонили. Открывать пошел я.

Прошедшие восемь лет никак не отразились на внешности Мими. Она стала лишь чуть более зрелой и эффектной. Мать выглядела более яркой блондинкой, нежели дочь, и была крупнее Дороти. Она засмеялась и протянула мне руку.

— Счастливого Рождества. Ужасно приятно после стольких лет вновь тебя увидеть. Это мой муж. Мистер Чарльз — Крис.

— Рад видеть тебя, Мими, — сказал я и пожал руку Йоргенсену. На вид он был лет на пять моложе жены: высокий, прямой, худой, с тщательностью одетый загорелый мужчина; прямые волосы его были прилизаны, а усы напомажены.

Он поклонился всем телом.

— Рад познакомиться, мистер Чарльз. — У него был тяжелый тевтонский акцент; рука была гладкой и мускулистой.

Мы вошли в номер. Когда с представлениями было покончено, Мими извинилась перед Норой за неожиданный визит.

— Но мне так хотелось опять повидать вашего мужа! К тому же, единственный известный мне способ вовремя попасть куда-нибудь с этой гадкой девчонкой — это притащить ее туда самой. — Она одарила своей улыбкой и Дороти. — Пора одеваться, милая.

Милая, с набитым тостами ртом, пробурчала, что ей совершенно непонятно, почему она должна терять целый День у тетушки Элис, даже если этот день — Рождество.

— Готова поспорить, что Гилберт не едет.

Мими сказала, что Аста — прелестный песик, и спросила, есть ли у меня хоть какие-либо идеи насчет того, где может находиться ее бывший муж.

— Нет.

Она продолжала играть с собакой.

— С его стороны было безумием, полным безумием исчезнуть в такой момент. Неудивительно, что полиция сначала подумала, будто он замешан в этом деле.

— А что полиция думает сейчас? — спросил я.

Она посмотрела на меня.

— Ты не читал газет?

— Нет.

— Это человек по имени Морелли, гангстер. Он убил ее. Он был ее любовником.

— Они его поймали?

— Пока нет, но это он убил. Мне так нужно видеть Клайда, а Маколэй совсем не хочет помочь. Он говорит, что не знает, где Клайд, но это же смешно! Ведь мой бывший муж наделил его всякими там адвокатскими полномочиями, и я отлично знаю, что он поддерживает связь с Клайдом. Как ты думаешь, Маколэю можно доверять?

— Он — адвокат Уайнанта, и я не вижу причин к тому, чтобы ты, вдруг, стала ему доверять, — сказал я.

— Я так и думала. — Она слегка подвинулась на диване. — Присядь. Мне нужно задать тебе массу вопросов.

— Может, сначала что-нибудь выпьем?

— Что угодно, только не яичный ликер. У меня от него печень побаливает.

Когда я вернулся из кладовой, Нора и Йоргенсен проверяли друг на друге свои познания во французском, Дороти по-прежнему делала вид, что ест, а Мими опять играла с собакой. Я раздал напитки и сел рядом с Мими.

— У тебя очаровательная жена, — сказала она.

— Мне она тоже нравится.

— Скажи мне прямо, Ник: ты думаешь, Клайд действительно сумасшедший? Я имею в виду, сумасшедший настолько, что следует в этой связи что-нибудь предпринять?

— Откуда мне знать?

— Я так волнуюсь за детей! — сказала она. — У меня-то на него больше нет никаких прав — он позаботился об этом, когда мы разводились, — но у детей есть. У нас сейчас ни гроша в кармане, и я за них волнуюсь. Если он сумасшедший, то вполне может плюнуть на все и оставить их без единого цента. Как ты думаешь, что я должна делать?

— Подумываешь о том, чтобы упрятать его в психушку?

— Не-ет, — протянула она, — но я хотела бы поговорить с ним. — Она положила ладонь мне на руку. — Ты можешь найти его.

Я покачал головой.

— Ты ведь поможешь мне, Ник? Когда-то мы были друзьями. — Ее большие голубые глаза мягко и призывно светились.

Дороти подозрительно наблюдала за нами из-за стола.

— Ради бога, Мими, — сказал я, — в Нью-Йорке тысячи и тысячи детективов. Найми одного из них. Я этим больше не занимаюсь.

— Я знаю, однако… Дорри вчера вечером была сильно пьяна?

— Может, я и сам был пьян. Мне показалось, что с ней все в порядке.

— Ты не находишь, что она — весьма симпатичная девушка?

— Я всегда так и думал.

Мими на минуту задумалась над моим ответом, а затем сказал а:

— Она ведь совсем еще ребенок, Ник.

— А это тут при чем?

Она улыбнулась.

— Дорри, может, начнем одеваться?

Дороти мрачно повторила, что не понимает, почему она должна терять целый день у тетушки Элис. Йоргенсен повернулся к своей жене:

— Миссис Чарльз настолько добра, что предлагает нам…

— Да, — сказала Нора, — почему бы вам не остаться на некоторое время у нас? Скоро придут разные гости. Конечно, будет не так уж весело, но…

— Принеси тетушке извинения по телефону, — предложил Йоргенсен.

— Я позвоню, — сказала Дороти.

Мими кивнула.

— Будь с ней поласковей.

Дороти пошла в спальню. Казалось, будто все сильно повеселели. Нора поймала мой взгляд и радостно мне подмигнула; пришлось сделать вид, что я страшно доволен так как Мими в тот момент смотрела на меня.

— На самом деле, ты ведь не хотел, чтобы мы остались, верно, Ник? — спросила Мими.

— Конечно, хотел.

— Скорее всего, ты врешь. Тебе же вроде нравилась бедняжка Джулия?

— «Бедняжка Джулия» в твоих устах звучит просто потрясающе. Да, она мне нравилась.

Мими вновь положила ладонь мне на руку.

— Она поломала мою жизнь с Клайдом. Естественно, я ненавидела ее — тогда, — но это было так давно. В пятницу, когда я пошла к ней, я не держала против нее зла. К тому же, Ник, я видела, как она умирала. Она не заслуживала смерти. Это было ужасно. Неважно, какие чувства я испытывала раньше: сейчас кроме жалости ничего не осталось. Я сказала «бедняжка Джулия» от чистого сердца.

— Мне непонятно, что ты затеваешь. Мне вообще непонятно, что вы все затеваете.

— «Мы все», — повторила она. — А что, Дороти пыталась…

Из спальни вышла Дороти.

— Я все уладила. — Она чмокнула мать в губы и уселась рядом с ней.

Мими, смотря в зеркальце, чтобы выяснить не размазалась ли у нее на губах помада, спросила:

— Она сильно бурчала по этому поводу?

— Нет, я все уладила. А что нужно сделать, чтобы заполучить чего-нибудь выпить?

— Нужно подойти вон к тому столику, где стоят бутылки и лед, и налить себе чего-нибудь, — сказал я.

— Ты слишком много пьешь, — ответила Мими.

— Но ведь не так же много, как Ник. — Дороти направилась к столику.

Мими покачала головой.

— Ох, уж эти дети! Так значит, ты очень хорошо относился к Джулии Вулф, верно?

— Вам налить, Ник? — спросила Дороти.

— Спасибо, — сказал я и добавил, обращаясь к Мими: — Я относился к ней достаточно неплохо.

— Ты чертовски скользкий человек, — пожаловалась она. — Скажи, например, тебе она нравилась так же, как и я?

— Ты имеешь в виду те два-три раза, когда мы скоротали по паре часов в обществе друг друга?

Смех ее звучал неподдельно.

— Вот это достойный ответ!

Она повернулась к Дороти, направлявшейся к нам со стаканами.

— Надо будет купить тебе голубой халат именно такого оттенка. Он очень тебе идет.

Я взял у Дороти один из стаканов и сказал, что мне пора одеваться.

VII

Когда я вышел из ванной, Нора и Дороти находились в спальне; Нора расчесывала волосы, а Дороти сидела на краю кровати, держа в руках чулок.

Изображение Норы в настольном зеркале послало мне воздушный поцелуй. Она выглядела очень счастливой.

— Вы любите Ника, да, Нора? — спросила Дороти.

— Он — старый глупый грек, но я к нему привыкла.

— Но Чарльз — не греческое имя.

— Настоящее имя — Чараламбидес, — объяснил я. — Когда мой старик перебрался сюда, придурок, оформлявший документы на Эллис Айлэнд, сказал, что Чараламбидес — это слишком длинно — запутаешься, пока напишешь, — и сократил имя до «Чарльз». Старику было безразлично: пусть зовут как угодно, хоть «Икс», вот они его и впустили.

Дороти пристально посмотрела на меня.

— Я никак не могу понять, когда вы говорите правду, а когда врете. — Она начала было натягивать на ногу чулок, затем остановилась. — А что нужно от вас маме?

— Ничего. Она пыталась вытянуть из меня информацию. Ей хотелось знать, что ты говорила и делала вчера вечером.

— Я так и думала. И что же вы ей сказали?

— Что мог я ей сказать? Ты ничего особенного не говорила и не делала.

Наморщив лоб, она задумалась над моим ответом, но когда заговорила снова, то уже на другую тему.

— Я и не знала, что между вами и мамой что-то было. Конечно, тогда я была совсем еще ребенком, и не поняла бы, в чем дело, если бы и заметила что-либо, однако я даже не знала, что вы называете друг друга по имени.

Нора, смеясь, отвернулась от зеркала.

— Вот теперь что-то начинает проясняться. — Она махнула Дороти расческой. — Продолжай, дорогая.

Дороти простодушно сказала:

— Ну, я ведь не знала.

Я вытаскивал из рубашки булавки, которыми ее скололи в прачечной.

— А что ты знаешь теперь? — спросил я.

— Ничего, — медленно сказала она, и лицо ее начало краснеть, — но я догадываюсь. — Она уткнулась глазами в свой чулок.

— Догадываешься, — проворчал я. — Ты, конечно, дрянная девчонка, но не надо так смущаться. Если в голову тебе приходят только гадкие мысли, тут уж ничего не поделаешь.

Она подняла голову и рассмеялась, однако, задавая следующий вопрос, вновь посерьезнела.

— Как вы думаете, я буду очень похожа на маму?

— Я бы не удивился.

— Вы действительно так думаете?

— Ты хочешь, чтобы я сказал «нет»? Нет.

— И вот с этим я вынуждена жить, — радостно сказала Нора. — И ничего с ним не сделаешь.

Я первым закончил одеваться и вышел в гостиную. Мими сидела у Йоргенсена на коленях. Она встала и спросила:

— Что тебе подарили на Рождество?

— Нора подарила мне часы. — Я показал их Мими.

Она сказала, что они прелестны, и была права.

— А что ты ей подарил?

— Ожерелье.

Йоргенсен спросил: «Можно?» и, поднявшись, налил себе выпить.

В дверь позвонили. Я впустил Куиннов и Марго Иннес и представил их Йоргенсенам. Наконец, закончив свой туалет, Нора и Дороти вышли из спальни, и Куинн сразу же привязался к Дороти. Пришел Ларри Краули с девушкой по имени Дэнис, а несколько минут спустя явилась чета Эджес. Я выиграл у Марго в кости тридцать два доллара. Девушке по имени Дэнис пришлось удалиться в спальню и на некоторое время прилечь. Чуть позже шести Элис Куинн, с помощью Марго Иннес, удалось оторвать мужа от Дороти, и она увела его куда-то, где их уже ждали. Ушли супруги Эджес. Надев сначала свое пальто, Мими одела мужа и дочь.

— Конечно, я сообщаю об этом слишком поздно, но, может, вы нашли бы время завтра вечером приехать к нам на ужин?

— Конечно, — сказала Нора.

Мы пожали друг другу руки, каждый сказал что-то вежливое, и они ушли.

Нора закрыла за ними дверь и прислонилась к ней спиной.

— Бог ты мой, как он симпатичен, — сказала она.

VIII

До того момента я вполне отчетливо представлял себе, что делаю и какое место занимаю во всей этой Вулфово-Уайнантово-Йоргенсеновой истории (ответами на возникающие вопросы были, соответственно, «ничего» и «никакое»), однако, когда часа в четыре на следующее утро по дороге домой мы заехали в ресторан на чашку кофе, Нора развернула газету и в колонке сплетен наткнулась на такую строчку: «Ник Чарльз, бывший «ас» из Транс-Американского детективного агентства, прибыл с Побережья, чтобы раскрыть тайну убийства Джулии Вулф»; а когда часов шесть спустя я открыл глаза и уселся в постели, то увидел, что Нора трясет меня за плечо, а в дверях спальни стоит незнакомый мужчина с пистолетом в руке.

Незваный гость был плотным, смуглым, моложавым, с широкими скулами и узко посаженными глазами. На нем были черная шляпа-котелок, прекрасно сидевшее черное пальто, темный костюм и черные ботинки; складывалось впечатление, что все это он купил в магазине не более пятнадцати минут назад. Ни на что не нацеленный черный пистолет тридцать восьмого калибра удобно лежал в его руке.

— Он вынудил меня впустить его, Ник, — оправдывалась Нора. — Он говорит, что должен…

— Мне нужно поговорить с вами, — сказал мужчина с пистолетом. — Больше мне ничего не надо, но это я должен сделать обязательно. — У него был низкий хриплый голос.

К тому времени я уже окончательно проморгался и проснулся. Я посмотрел на Нору. Она была возбуждена, но явно не испугана: с тем же выражением лица она могла бы наблюдать, как всего лишь на полголовы опережая остальных приходит к финишу лошадь, на которую она сделала ставку.

— Хорошо, говорите, — сказал я — но, может, сначала уберете пистолет?

Его нижняя губа растянулась в улыбке.

— Не надо мне демонстрировать, что вы — кремень. Мне о вас рассказывали. — Он убрал пистолет в карман пальто. — Я — Шеп Морелли.

— Никогда о вас не слышал.

Он шагнул в комнату и покачал головой из стороны в сторону.

— Я не убивал Джулию Вулф.

— Может, и не убивали, но принесли эту новость вы не туда, куда следует. Я не имею к этому делу никакого отношения.

— Я не видел ее уже три месяца, — сказал он. — Мы завязали друг с другом.

— Скажите об этом полиции.

— К чему бы мне ее убивать? Она всегда была передо мной чиста, как стеклышко.

— Все это очень здорово, — сказал я, — только вы ошиблись номером телефона.

— Послушайте, — он сделал еще один шаг по направлению к кровати. — Стадси Берк говорит, что когда-то вы были «о'кей». Именно поэтому я здесь. А полиция…

— Как поживает Стадси? — спросил я. — Мы не виделись с тех пор, как он загремел за решетку то ли в двадцать третьем, то ли в двадцать четвертом.

— У него все в порядке. Он хотел бы вас повидать. Теперь он владеет заведеньицем на Сорок девятой восточной улице — «Питирон Клаб» называется. И все же скажите, чего это закон ко мне привязался? Они думают, что я убил ее? Или просто хотят повесить на меня что-нибудь другое?

Я покачал головой.

— Я бы сказал вам, если бы сам знал. Не верьте газетам, они вас дурачат: я в стороне от этой истории. Спросите полицию.

— Хитро придумано. — Его нижняя губа опять растянулась в улыбке. — Хитрее я бы и сам за всю жизнь не придумал. Особенно если учесть, что капитан полиции, после небольшого спора, который у нас с ним вышел уже три недели валяется в больнице. Ребята очень обрадуются, если я загляну к ним и начну задавать вопросы. Их дубинки, наверное, просто дрожат от нетерпения. — Он протянул руку вперед, ладонью вверх. — Я пришел к тебе без всяких задних. Стадси говорит, что ты — без всяких задних. Так и будь без всяких задних!

— Я и стараюсь быть «без всяких задних», — заверил я его. — Если бы хоть что-нибудь знал, то…

Во входную дверь три раза резко пробарабанили костяшками пальцев. Прежде, чем стук затих, пистолет был уже в руке Морелли. Казалось, будто его взгляд заметался во всех направлениях сразу. Исходившим из самой груди голосом, в котором появились металлические нотки, он прорычал:

— Что такое?

— Не знаю. — Я приподнялся в постели чуть повыше и кивнул на пистолет в его руке. — С этой штукой чего тебе бояться? — Пистолет был нацелен точно мне в грудь. В ушах у меня застучала кровь, а губы неожиданно словно вспухли. — Пожарной лестницы нет, — сказал я и протянул руку к, сидевшей на дальнем конце кровати Норе.

По двери вновь застучали чьи-то пальцы, и кто-то крикнул зычным голосом:

— Открывайте! Полиция!

Нижняя губа Морелли наползла на верхнюю, целиком поглотив ее, а белки его глаз, казалось, стали проступать сквозь радужную оболочку.

— Ах ты, крыса, — медленно проговорил он, будто ему было жаль меня, затем слегка передвинул ноги так, чтобы обе подошвы плотно прилегали к полу.

Во входной двери загремел ключ.

Я ударил Нору левой рукой, отбросив ее в дальний угол комнаты. Мне показалось, что подушка, которую я правой рукой швырнул в пистолет Морелли, совсем не имеет веса: она медленно, словно лист папиросной бумаги, плыла в воздухе. Ни до, ни после того момента мне не доводилось слышать более громкого звука, чем выстрел из пистолета Морелли. Растянувшись на полу, я почувствовал толчок в левую сторону груди. Я поймал лодыжку Морелли и, не разжимая пальцев, резко повернулся всем телом, увлекая его за собой; он колотил меня по спине пистолетом, пока я не высвободил одну руку и, в свою очередь, не принялся наносить ему удары, целясь, по возможности, ниже пояса.

В комнату вбежали люди и растащили нас в стороны.

Через пять минут нам удалось привести в себя Нору.

Она села, держась за щеку, и стала оглядываться по сторонам, пока не увидела, стоящего в наручниках между двумя полицейскими Морелли. Лицо гангстера представляло собой страшное месиво: полицейские не отказали себе в удовольствии хорошенько над ним поработать. Нора сверкнула на меня глазами:

— Идиот, — сказала она, — совсем не обязательно было вышибать из меня сознание. Я знала, что ты скрутишь его, но мне хотелось посмотреть, как ты это сделаешь.

Один из полицейских рассмеялся.

— Вот это да! — восхищенно сказал он. — Не женщина, а кремень!

Нора улыбнулась ему и поднялась на ноги. Посмотрев на меня, она перестала улыбаться.

— Ник, с тобой…

Я сказал, что, по моему мнению, ничего страшного не случилось, и расстегнул то, что осталось от моей пижамы. Пуля, выпущенная из пистолета Морелли, оставила на левой стороне моей груди борозду шириной дюйма в четыре. Из раны обильно струилась кровь, но сама рана была не очень глубокой.

Морелли сказал:

— Не повезло. На пару бы дюймов повыше — и все было бы совсем иначе, и при том гораздо лучше.

Полицейский, который восхищался Норой — это был крупный мужчина лет сорока восьми — пятидесяти, с волосами песочного цвета, одетый в серый, неважно сидящий на нем костюм, — наотмашь ударил Морелли по лицу.

Кейзер, управляющий гостиницы «Нормандия», сказал, что вызовет доктора и направился к телефону. Нора бросилась в ванную за салфетками.

Я наложил на рану салфетку и прилег на кровать.

— Со мной все в порядке. Давайте не будем суетиться до прихода врача. С чего это вы, ребята, решили к нам заглянуть?

Полицейский, ударивший Морелли, сказал:

— До нас дошли слухи, будто ваш номер стал чем-то вроде места встреч между членами семьи Уайнанта, его адвокатом и всеми остальными, вот мы и решили приглядеть за ним на случай, если вдруг здесь кто-нибудь появится, ну, а сегодня утром, когда Мак — то бишь, наш сыщик, который за этим местечком в тот момент вроде как приглядывал, — увидел, что сюда впорхнула вот эта пташка. Он нам позвонил, мы взяли с собой мистера Кейзера и пришли сюда — к счастью для вас.

— Точно, к счастью для меня — а то ведь, не дай бог, меня могли и не ранить.

Он подозрительно посмотрел мне в лицо. Глаза его были бледно-серыми и слезились.

— Эта пташка — ваш приятель?

— Впервые его вижу.

— Чего он от вас хотел?

— Хотел сказать мне, что не убивал Джулию Вулф.

— А вам до этого что за дело?

— Да нет у меня до этого никакого дела.

— А почему он думал, что вам есть до этого дело?

— Спросите его. Я не знаю.

— Я спросил вас.

— А я ответил.

— Тогда я задам вам еще один вопрос: вы собираетесь подавать заявление в том, что он в вас стрелял?

— Это еще один вопрос, на который я сейчас не могу ответить. Возможно, это был несчастный случай.

— О'кей, нам некуда спешить. Мне кажется, что придется задать вам гораздо больше вопросов, чем мы предполагали. — Он повернулся к одному из своих товарищей (всего их было четверо). — Надо обыскать эту конуру.

— Только после предъявления ордера, — сказал я ему.

— Это вы так думаете. Давай, Энди. — Они начали обыскивать номер.

Пришел доктор — страдающий от насморка бесцветный маленький человечек, — поцокал языком, уткнулся носом в мою рану, остановил кровотечение, наложил повязку и сказал, что если я полежу в постели пару дней, то все будет в порядке. Доктору никто не дал никаких объяснений. К Морелли полиция его не подпустила. Когда он уходил, лицо его было еще более бесцветным и озадаченным.

Большой полицейский с волосами песочного цвета вернулся в гостиную, держа одну руку за спиной. Он подождал, пока уйдет доктор, а затем спросил:

— У вас есть разрешение на хранение оружия?

— Нет.

— Тогда что вы делаете вот с этим? — Из-за спины он вытащил пистолет, который я отнял у Дороти Уайнант.

Я ничего не мог ему ответить.

— Вы слышали о законе Салливана? — спросил он.

— Да.

— Тогда вы знаете, в каком положении находитесь. Это ваш пистолет?

— Нет.

— Чей же?

— Я постараюсь вспомнить.

Он убрал пистолет в карман и сел на стул рядом с кроватью.

— Послушайте, мистер Чарльз. Наверное, мы оба неправильно себя ведем. Я не хочу быть грубым с вами и не думаю, что вам хочется грубить мне. Эта рана в груди вряд ли улучшает ваше самочувствие, поэтому я не буду вас больше беспокоить, пока вы немного не отдохнете. Тогда, вероятно, мы сможем потолковать нормально.

— Спасибо, — сказал я, и был действительно ему благодарен. — Давайте что-нибудь выпьем.

— Конечно, — сказала Нора и поднялась с края кровати.

Большой полицейский с волосами песочного цвета проводил ее взглядом, когда она выходила из комнаты. Он торжественно покачал головой; голос его также звучал торжественно:

— Видит бог, сэр, вы — счастливый человек. — Неожиданно он протянул руку. — Меня зовут Гилд, Джон Гилд.

— Мое имя вы знаете. — Мы пожали друг другу руки.

Нора вернулась с сифоном, бутылкой виски и стаканами на подносе. Она попыталась угостить и Морелли, однако Гилд остановил ее.

— Это очень любезно с вашей стороны, мисс Чарльз, но арестованным запрещается давать алкогольные напитки или наркотики, если только они не рекомендованы врачом. — Он посмотрел на меня. — Разве не так?

Я сказал, что так. Остальные выпили.

Наконец, Гилд поставил пустой стакан и поднялся.

— Мне придется забрать пистолет с собой, но вы об этом не беспокойтесь. У нас будет масса времени, чтобы поговорить, когда вы поправитесь. — Он взял Нору за руку и неуклюже поклонился. — Надеюсь, вас не обидело то, что я недавно сказал: я имел в виду…

Нора умеет очень мило улыбаться. Она одарила полицейского самой милой из своих улыбок.

— Обидело? Мне это польстило!

Она проводила полицейских и их пленника до двери. Кейзер ушел уже несколько минут назад.

— Он очень мил, — сказала она, вернувшись из прихожей. — Сильно болит?

— Нет.

— Это я во всем виновата, да?

— Чушь. Как насчет того, чтобы выпить еще капельку виски?

Она налила мне еще.

— Я бы на твоем месте сегодня много не пила.

— Я не буду, — пообещал я. — Пожалуй, я не отказался бы от рыбы на завтрак. И поскольку с заботами, похоже, на некоторое время покончено, ты могла бы попросить привести снизу нашего нерадивого сторожевого пса. А также сказать телефонистке, чтобы ни с кем не соединяла: возможно, будут звонить газетчики.

— Что ты собираешься сказать полиции по поводу пистолета Дороти? Ведь тебе придется им что-то сказать, верно?

— Пока не знаю.

— Скажи мне правду, Ник: я очень глупо себя вела?

— В самый раз, — я покачал головой.

— Ах, ты гадкий грек, — рассмеявшись, сказала она и направилась к телефону.

IX

Нора говорила:

— Ты просто выпендриваешься, вот и все. И ради чего? Я и так знаю, что пули от тебя отскакивают, совсем не нужно мне это доказывать.

— Мне вовсе не повредит, если я встану.

— Тебе также не повредит, если ты полежишь в постели хотя бы один день. Доктор сказал…

— Если бы он что-нибудь понимал в медицине, то вылечил бы сначала свой насморк. — Я сел и спустил ноги на пол. Аста пощекотала их языком.

Нора принесла мои тапки и халат.

— Ну, хорошо, герой, вставай и истекай кровью на ковре.

Я осторожно встал на ноги; если бы я не делал резких движений левой рукой и держался подальше от передних лап Асты, похоже, все было бы в порядке.

— Ты сама посуди, — сказал я. — Мне не хотелось, связываться с этими людьми — до сих пор не хочется — и много ли пользы это нам принесло? В общем, я не могу так просто плюнуть на все, что произошло. Мне нужно разобраться.

— Давай уедем отсюда, — предложила она. — Поедем на Бермуды или в Гавану на недельку-другую, или же вернемся на Побережье.

— Мне все равно пришлось бы рассказать полиции какую-нибудь историю про то, откуда у меня пистолет. А вдруг окажется, что это именно тот пистолет, из которого ее убили? Если они еще не знают, то скоро узнают.

— Ты правда думаешь, что это тот пистолет?

— Я просто гадаю, дорогая. Сегодня мы пойдем к ним на ужин и…

— Никуда мы не пойдем. Ты что, совсем спятил? Если тебе нужно кого-нибудь увидеть, пусть он сам сюда приходит.

— Это не одно и то же. — Я обнял ее. — Не волнуйся из-за этой царапины, со мной все в порядке.

— Ты выпендриваешься, — сказала она, — тебе хочется показать людям, что ты — герой, которого не остановят никакие пули.

— Не будь врединой.

— Я буду врединой. Не допущу, чтобы ты… Я закрыл ей рот ладонью.

— Мне нужно взглянуть на Йоргенсенов, когда они вместе и у себя дома, мне нужно повидать Маколэя, а еще мне нужно поговорить со Стадси Берком. В последнее время мне слишком часто наступали на мозоль. Я должен кое в чем разобраться.

— В тебе столько дурацкого ослиного упрямства, — пожаловалась она. — Ну что ж, сейчас еще только пять часов. Полежи, пока не придет пора одеваться.

Я удобно устроился в гостиной на диване. По нашей просьбе снизу принесли газеты. Морелли, похоже, стрелял в меня (дважды согласно одной из газет и трижды согласно другой), когда я попытался арестовать его за убийство Джулии Вулф, и состояние мое было настолько критическим, что о посетителях или о переезде в больницу не могло быть и речи. В газетах напечатали фотографии Морелли и одну мою, тринадцатилетней давности, где я был снят в прелестной забавной шляпе в те дни, когда, как мне припоминалось, работал над делом о взрыве на Уолл-Стрит. Остальные статьи об убийстве Джулии Вулф были, по большей части, довольно неопределенными. Мы как раз читали их, когда пришла наша постоянная юная посетительница Дороти Уайнант.

Я услышал ее болтовню еще у двери, когда Нора ей открыла:

— Они ни за что не хотели сообщать вам о моем приходе, поэтому я прошмыгнула тайком. Пожалуйста, только не прогоняйте меня. Я буду помогать ухаживать за Ником. Я буду делать все, что угодно. Пожалуйста, Нора.

Норе, наконец, удалось вставить слово:

— Проходи в комнату.

Дороти вошла и выпучила на меня глаза.

— Н-но в газетах писали, что вы…

— Неужели я похож на умирающего? Что с тобой случилось? — ее распухшая нижняя губа была рассечена, на одной скуле был синяк, на другой щеке — две царапины от ногтей, а глаза покраснели и опухли.

— Меня мама побила, — сказала она. — Посмотрите. — Она бросила пальто на пол, оторвала от платья пуговицу, вытащила из рукава одну руку и, чуть приспустив платье, показал мне спину. На руке у нее темнели синяки, а всю спину крест-накрест пересекали длинные красные рубцы от ремня. Она заплакала.

— Вот видите? Нора обняла ее.

— Бедняжка.

— За что она тебя побила? — спросил я.

Она отвернулась от Норы и опустилась на колени возле моего дивана. Подошла Аста и принялась ее обнюхивать.

— Она подумала, что я приходила… приходила к вам разузнать насчет отца и Джулии Вулф. — Речь ее прерывалась рыданиями. — Она сама за этим сюда и приходила… чтобы узнать… и решила, с ваших слов, что я пришла по другому поводу. Вы… вы внушили ей — так же, как и мне, — будто вам нет дела до случившегося, и все было в порядке, пока мама не увидела сегодняшние газеты. Тогда она поняла, что вы лгали, будто не имеете с этим делом ничего общего, и начала меня бить, чтобы я призналась, о чем вам здесь наболтала.

— И что ты ей сказала?

— Что я могла ей сказать? Я не могла… рассказать ей про Криса… ничего не могла рассказать.

— А он присутствовал при этом?

— Да.

— И позволил ей так тебя избить?

— Но он… он никогда ей не мешает.

Я обратился к Норе:

— Ради бога, давай что-нибудь выпьем!

— Сию минуту, — сказала Нора, подняла пальто Дороти, повесила его на спинку стула и направилась в кладовую.

Дороти сказала:

— Пожалуйста, позвольте мне остаться здесь, Ник. Я не буду обузой, честное слово, к тому же вы сами говорили, что мне лучше уйти от них. Вы ведь помните, что говорили, а мне больше некуда идти. Ну пожалуйста!

— Успокойся. Над этим надо поразмыслить. Видишь ли, я сам боюсь Мими не меньше твоего. А что, по ее мнению, ты должна была мне рассказать?

— По-видимому, она знает, что-то о… об убийстве и думает, будто я тоже знаю… Но я не знаю, Ник, клянусь, что не знаю!

— Здорово ты мне помогла, — пожаловался я. — И все же послушай, сестричка: кое-что ты, тем не менее, знаешь, вот с этого мы и начнем. Выкладывай все с самого начала, в противном случае я не играю.

Она сделала движение, будто собиралась перекреститься.

— Клянусь, я все расскажу.

— Вот и отлично. А теперь давай выпьем. — Мы взяли у Норы по стакану. — Ты сказала ей, что уходишь?

— Нет, я ничего не сказала. Может быть, она и не знает еще, что меня нет в моей комнате.

— Это уже несколько лучше.

— Вы не заставите меня вернуться? — заплакала она.

Держа в руках стакан, Нора сказала:

— Ребенку нельзя там оставаться, Ник, если ее так бьют.

— Тс-с-с. Я не знаю, — сказал я. — Я подумал, что раз уж мы едем туда ужинать, то Мими лучше не знать о…

Дороти уставилась на меня, полными ужаса, глазами, Нора сказала:

— Не думай, что теперь тебе удастся заставить меня туда поехать.

Затем Дороти быстро проговорила:

— Но мама не ждет вас. Я даже не знаю, будет ли она дома. В газетах написали, будто вы при смерти. Она думает, что вы не приедете.

— Тем лучше, — сказал я. — Мы увидим их.

Она приблизила ко мне побледневшее лицо, в возбуждении расплескав на мой рукав немного виски.

— Не ездите. Вам нельзя сейчас туда ехать. Послушайте меня. Послушайте Нору. Вам нельзя ехать. — Она повернула бледное лицо и взглянула на Нору. — Правда? Скажите ему, что нельзя.

Нора, не отрывая взгляда темных глаз от моего лица,

сказала:

— Погоди, Дороти. Ему, должно быть, виднее, что лучше. В чем дело, Ник?

Я скорчил ей гримасу.

— Я просто иду на ощупь. Если вы говорите, что Дороти останется здесь — пусть остается. Думаю, она может спать с Астой. Но во всем остальном вам придется оставить меня в покое. Я не знаю, что буду делать, потому что не знаю, что делают со мной. Мне нужно выяснить. И я должен выяснить это тем способом, каким мне удобно.

— Мы не будем вмешиваться, — сказала Дороти. — Правда, Нора?

Ничего не ответив, Нора продолжала смотреть на меня.

— Где ты взяла тот пистолет? — спросил я. — И на сей раз давай без беллетристики.

Дороти облизнула губы, лицо ее порозовело. Она откашлялась.

— Смотри мне, — сказал я. — Если расскажешь очередную небылицу, я позвоню Мими, чтобы она приехала и забрала тебя домой.

— Дай ей шанс, — сказала Нора. Дороти опять откашлялась.

— Можно… можно, я расскажу вам о том, что случилось со мной в раннем детстве?

— Это имеет какое-то отношение к пистолету?

— Не совсем, однако это поможет вам понять, почему я…

— Не сейчас. Как-нибудь в другой раз. Где ты взяла пистолет?

— Зря вы не даете мне рассказать. — Она опустила голову.

— Где ты взяла пистолет?

Голос ее был едва слышен.

— У мужчины в баре.

Я сказал:

— Я знал, что в конце концов мы докопаемся до правды.

Нора нахмурилась и покачала головой, а я продолжил.

— Ну хорошо, предположим, так оно и было. В каком баре?

Дороти подняла голову.

— Я не знаю. Кажется, это было на Десятой авеню. Ваш приятель, мистер Куинн, наверное, знает. Это он меня туда привел.

— Ты встретилась с ним после того, как ушла вчера от нас?

— Да.

— Случайно, я полагаю?

Она с упреком посмотрела на меня.

— Я пытаюсь рассказать вам правду, Ник. Я пообещала ему встретиться в заведении под названием «Палма Клаб». Он написал мне адрес. После того, как я распрощалась с вами и Норой, мы встретились там и поехали по разным местам, и закончили все в том самом месте, где я взяла пистолет. Это было весьма сомнительное заведение. Спросите его, если не верите мне.

— Это Куинн достал для тебя пистолет?

— Нет. К тому моменту он отключился и уже спал, уронив голову на стол. Я оставила его там. Работавшие в баре сказали, что доставят его домой без всяких проблем.

— А пистолет?

— Я подхожу к этому. — Она залилась краской. — Куинн сказал, что в том заведении собираются гангстеры. Тогда-то я и предложила туда поехать. Когда он уснул, я разговорилась с одним мужчиной, который показался мне жутким и отчаянным. Я была им очарована. И мне не хотелось ехать домой, мне хотелось вернуться сюда, но я не знала, пустите ли вы меня. — Теперь лицо ее стало пунцовым, и от смущения она путалась в словах. — И тогда я подумала, что, может, если я… если вы подумаете, что я оказалась в ужасном положении… к тому же мне казалось, что так я буду выглядеть менее глупо… В общем, я спросила этого жуткого отчаянного гангстера — или кем он там был, — не может ли он продать мне пистолет или подсказать, где его купить. Он подумал, что я шучу и сначала рассмеялся, но я сказала, что не шучу, и тогда он, продолжая ухмыляться, пообещал разузнать, а когда вернулся, то сказал, что может мне его достать и спросил, сколько я заплачу. Денег у меня было немного, но я предложила браслет, однако браслет, по-видимому, не произвел на него впечатления, поскольку он отказался от него и сказал, что возьмет только наличные; тогда, в конце концов, я отдала ему двенадцать долларов — все, что у меня было, не считая одного доллара, который я оставила на такси, — он вручил мне пистолет, и я приехала сюда и наврала, что боюсь возвращаться домой из-за Криса. — В конце рассказа она говорила так быстро, что слова едва поспевали одно за другим, затем облегченно вздохнула, словно была рада, что рассказ, наконец, окончен.

— Значит, Крис не пытался за тобой ухаживать?

Она закусила губу.

— Пытался, но не так… не так настойчиво. — Она положила обе ладони мне на руки, лицо ее почти касалось моего. — Вы должны мне верить. Я бы не смогла вам все это рассказать, не смогла бы выставить себя такой дешевой вруньей, если бы все это было не правдой.

— Если тебе не верить, то дело кажется более правдоподобным, — сказал я. — Двенадцать долларов — недостаточная сумма. Впрочем, на время мы об этом забудем. Ты знала, что Мими в тот день собиралась навестить Джулию Вулф?

— Нет. Тогда я не знала даже, что она разыскивает отца. В тот день они не сказали, куда идут.

— Они?

— Да, Крис вышел из дома вместе с ней.

— В котором часу это было?

Она наморщила лоб.

— Должно быть, около трех, во всяком случае после двух тридцати, поскольку я помню, что опаздывала на встречу с Элси Хэмилтон — мы договорились с ней пойти за покупками, — и в тот момент в спешке одевалась.

— Домой они вернулись вместе?

— Не знаю. Они оба уже были дома, когда я пришла.

— В котором часу это было?

— После шести. Ник, неужели вы думаете, будто они… Ах, я вспомнила одну фразу, которую она произнесла, пока одевалась. Не знаю, что сказал ей Крис, но мама ему ответила тем тоном Ее Королевского Величества, каким, вы знаете, она иногда говорит: «Если я спрошу, она мне расскажет». Больше я ничего не слышала. Вам это может пригодиться?

— Что она рассказала тебе об убийстве, когда ты вернулась домой?

— О, она просто рассказала о том, как нашла ее, как сильно расстроилась, ну, еще о полиции и все такое прочее.

— Она была сильно потрясена?

Дороти покачала головой.

— Нет, просто возбуждена. Вы же знаете маму. — С минуту она смотрела на меня, затем медленно спросила:

— Неужели вы думаете, что она имеет к этому какое-то отношение?

— А что ты думаешь?

— Такое мне в голову не приходило. Я просто думала об отце. — Чуть позже она мрачно сказала: — Если он сделал это, то потому что он — сумасшедший, однако и она могла бы убить кого-нибудь, если бы захотела.

— Совсем не обязательно, что это сделал один из них, — напомнил я ей. — Полиция, похоже, выбрала Морелли. Зачем ей понадобилось разыскивать твоего отца?

— Из-за денег. Мы на мели: Крис все потратил. — Уголки ее рта опустились. — Полагаю, мы все ему помогли, но он истратил большую часть. Мама боится, что если у нее совсем не будет денег, он уйдет.

— Откуда ты об этом знаешь?

— Я слышала, как они разговаривали.

— Думаешь, он и правда уйдет?

Она уверенно кивнула.

— Если у нее не будет денег. Я посмотрел на часы и сказал:

— Остальное придется отложить до нашего возвращения. Как бы то ни было, сегодня можешь остаться здесь. Располагайся как дома и позвони в ресторан, чтобы ужин принесли сюда. Вероятно, тебе лучше никуда не выходить.

Она жалобно посмотрела на меня и ничего не сказала.

Нора похлопала ее по плечу.

— Не знаю, каковы его намерения, Дороти, но раз он говорит, что нам надо ехать туда на ужин, то, видимо, знает, о чем идет речь. Он не стал бы…

Дороти улыбнулась и рывком поднялась с пола.

— Я вам верю и больше не буду вести себя глупо.

Я позвонил вниз администратору и попросил доставить нашу почту. В пакете были пара писем для Норы, одно для меня, несколько запоздалых рождественских открыток и записок с просьбой перезвонить по телефону, а также телеграмма из Филадельфии:

НЬЮ-ЙОРК

ГОСТИНИЦА «НОРМАНДИЯ»

НИКУ ЧАРЛЬЗУ

ПРОШУ СВЯЗАТЬСЯ ГЕРБЕРТОМ МАКОЛЭЕМ ДЛЯ ОБСУЖДЕНИЯ УСЛОВИЙ ВАШЕГО УЧАСТИЯ РАССЛЕДОВАНИИ УБИЙСТВА ДЖУЛИИ ВУЛФ ТЧК ВСЕ НЕОБХОДИМЫЕ ИНСТРУКЦИИ ПЕРЕДАЮ ЕМУ ТЧК УВАЖЕНИЕМ

КЛАЙД МИЛЛЕР УАЙНАНТ.

Вместе с запиской о том, что телеграмма получена мною несколько минут назад, я вложил ее в конверт и отправил с посыльным в Бюро по расследованию убийств Полицейского департамента.

X

В такси Нора спросила:

— Ты уверен, что чувствуешь себя нормально?

— Конечно.

— И это тебе не повредит?

— Со мной все в порядке. Что ты думаешь о рассказе Дороти?

Некоторое время она колебалась.

— Ты ведь не веришь ей, правда?

— Боже упаси — по крайней мере, до тех пор, пока сам все не проверю.

— Ты больше смыслишь в подобных вещах, нежели я, — сказала она, — однако мне кажется, что девушка, во всяком случае, пыталась рассказать правду.

— Еще и не то можно услышать от людей, которые пытаются рассказать правду. Это нелегко дается, если ты уже избавился от такой привычки.

Она сказала:

— Готова поспорить, что вы многое знаете о природе Человека, мистер Чарльз. Не так ли? Вы должны мне как-нибудь рассказать о вашем опыте на поприще детектива.

— Купить пистолет за двенадцать долларов в баре… Что ж, может быть, однако… — сказал я.

Мы проехали пару кварталов в молчании. Затем Нора спросила:

— Что же с ней на самом деле происходит?

— Ее отец — сумасшедший: девушка полагает, что она тоже.

— Откуда ты знаешь?

— Ты спросила. Я ответил.

— Хочешь сказать, что ты гадаешь?

— Хочу сказать, что именно в этом ее проблема; я не знаю, безумен ли Уайнант на самом деле, и если да, то унаследовала ли она какую-то долю его безумия, однако она полагает, что ответ на оба вопроса утвердительный, и это заставляет ее откалывать всякие номера.

Когда мы остановились перед входом в гостиницу «Кортлэнд», Нора сказала:

— Это ужасно, Ник. Кто-то должен…

Я сказал, что не знаю: может быть, Дороти и права.

— Вполне вероятно, что в данную минуту она вырезает кукольные платьица для Асты.

Мы попросили доложить о нашем приходе Йоргенсенам, и после некоторой задержки нам предложили подняться. Мими встретила нас в коридоре, прямо у лифта, встретила с распростертыми объятиями и обильными словоизлияниями.

— Ох, уж эти мерзкие газеты! Они довели меня до истерики своей чепухой насчет того, что ты у порога смерти. Я звонила дважды, но внизу отказались соединить с вашим номером или сообщить о твоем состоянии. — Она взяла меня за обе руки. — Я так рада, Ник, что все это оказалось ложью, хотя вам и предстоит сомнительное удовольствие провести сегодняшний вечер с нами. Естественно, я не ждала вас и… Да ты побледнел! Тебя действительно ранили!

— Слегка, — сказал я. — Мне оцарапало пулей грудь, но ничего серьезного нет.

— И несмотря на это ты приехал на ужин! Это очень лестно, однако, боюсь, в то же время и глупо. — Она повернулась к Норе. — Вы уверены, что было разумно позволить ему…

— Я не уверена, — сказала Нора, — но он хотел приехать.

— Мужчины — такие идиоты, — сказала Мими и обняла меня. — Они либо делают из мухи слона, либо совершенно игнорируют такие вещи, которые могут… Впрочем, проходите. Давай-ка я тебе помогу.

— Мне не так плохо, — заверил я ее, однако она настояла на том, чтобы довести меня до кресла и обложить со всех сторон полдюжиной подушек.

Вошел Йоргенсен, пожал мне руку и сказал, что рад видеть меня в лучшем здравии, нежели то, которое изобразили в газетах. Он склонился над Нориной рукой.

— Если бы вы позволили мне отсутствовать еще с минуту, я бы закончил приготовление коктейлей. — Он вышел.

Мими сказала:

— Не знаю, где Дорри. Наверное, забилась куда-нибудь и сердится. У вас нет детей, верно?

— Нет.

— Вы много теряете, хотя временами дети могут доставлять крупные неприятности. — Мими вздохнула. — Полагаю, я недостаточно строга. Когда приходится ругать Дорри, она, похоже, думает, что я — настоящее чудовище. — Лицо ее просветлело. — А вот и второе мое дитятко. Ты ведь помнишь мистера Чарльза, Гилберт? А это — мисс Чарльз.

Гилберт Уайнант был на два года младше сестры и представлял собою длинного, неуклюжего светлого юношу восемнадцати лет; подбородок под его слегка обвислыми губами почти отсутствовал. Величина необыкновенно чистых голубых глаз и длина ресниц придавали его облику нечто девичье. Про себя я выразил надежду, что он перестал быть тем постоянно хныкающим занудой, каким был в детстве.

Йоргенсен принес напитки, и Мими настояла, чтобы я рассказал о перестрелке. Я рассказал, изобразив события еще более бессмысленными, чем они были на самом Деле.

— Но зачем он к тебе приходил? — спросила она.

— Бог его знает. Я бы и сам не прочь узнать об этом.

Полиция тоже.

— Я где-то читал, что когда преступников-рецидивистов обвиняют в том, чего они не делали — даже в незначительном проступке — то они переживают гораздо больше, нежели простые люди, — сказал Гилберт. — Вы думаете, это правда, мистер Чарльз?

— Вероятно.

— За исключением тех случаев, — добавил Гилберт — когда речь идет о каком-нибудь большом деле, ну, понимаете, о таком, какое они и сами хотели бы совершить.

Я опять сказал, что это вероятно. Мими сказала:

— Не старайся быть вежливым с Гилом, Ник, когда он несет чепуху. В его голове намешано столько всякого чтива. Дорогой, сделай нам еще по коктейлю.

Гилберт вышел за миксером. Нора и Йоргенсен перебирали в углу граммофонные пластинки.

Я сказал:

— Сегодня я получил телеграмму от Уайнанта. Настороженным взглядом Мими обвела комнату, затем наклонилась вперед и почти шепотом спросила:

— Что он говорит?

— Он хочет, чтобы я выяснил, кто убил Джулию. Телеграмма была отправлена сегодня в полдень из Филадельфии.

Она тяжело дышала.

— И ты собираешься заняться этим?

Я пожал плечами.

— Я передал телеграмму в полицию.

Гилберт вернулся с миксером. Йоргенсен и Нора поставили на проигрыватель пластинку с «Маленькими фугами» Баха. Мими быстро выпила свой коктейль и попросила Гилберта смешать ей еще один.

Он сел и обратился ко мне:

— Я хочу вас спросить: можно определить наркомана просто на взгляд? — Он дрожал.

— Очень редко. А что?

— Просто любопытно. Даже если это неизлечимый наркоман?

— Чем дальше он зашел, тем больше шансов заметить, что с ним не все в порядке, но зачастую нельзя быть уверенным, что дело тут в наркотиках.

— И еще, — сказал он. — Гросс говорит, что когда тебя ударят ножом, ты в первый момент чувствуешь лишь нечто вроде толчка, а боль приходит только потом. Это так?

— Да, если тебя ударили довольно сильно довольно острым ножом. То же самое в случае с пулей: сначала чувствуешь только удар — а когда пуля маленького калибра и в стальной оболочке, то и удар почти не замечаешь. Все остальное начинается после того, как в рану проникает воздух.

Мими допила третий по счету коктейль и сказала:

— Я считаю, что вы оба ведете себя неприлично и гадко, особенно принимая во внимание то, что случилось сегодня с Ником. Гил, попробуй найти Дороти, ты же знаешь кое-кого из ее подруг. Позвони им. Думаю, она вот-вот появится, но все же я за нее беспокоюсь.

— Она у нас, — сказал я.

— У вас? — Удивление ее могло быть и неподдельным.

— Она пришла сегодня днем и попросила разрешения некоторое время пожить у нас.

Мими кротко улыбнулась и покачала головой.

— Ох, уж эта молодежь! — Улыбка сошла с ее лица. — Некоторое время?

Я кивнул.

Гилберт, который явно ждал удобного момента, чтобы задать мне очередной вопрос, не проявил ни малейшего интереса к разговору между его матерью и мною.

Мими опять улыбнулась и сказала:

— Прошу прощения за ее назойливость по отношению к тебе и твоей жене, однако, признаюсь, я вздохнула с облегчением, когда узнала, что она сидит там, а не болтается невесть где. Когда вы вернетесь, она уже перестанет дуться. Отправьте ее домой, ладно? — Она налила мне коктейль. — Вы были к ней очень добры.

Я ничего не сказал.

Гилберт начал было говорить:

— Мистер Чарльз, а преступники — я имею в виду, профессиональные преступники — обычно…

— Не перебивай, — сказала Мими. — Вы отправите ее домой, не правда ли? — Она говорила вежливо, однако тем тоном, который Дороти назвала тоном Ее Королевского Величества.

— Она может остаться, если хочет. Норе ваша девочка нравится.

Она погрозила мне полусогнутым пальцем.

— Но я не позволю так ее портить. Надо думать, она наговорила про меня всякой ерунды?

— Она что-то говорила о каких-то побоях.

— Вот-вот, — снисходительно сказала Мими, словно это подтверждало ее правоту. — Нет, вам придется отослать ее домой, Ник.

Я допил коктейль.

— Ну? — спросила она.

— Она может остаться у нас, если хочет, Мими. Нам нравится, когда она с нами.

— Это смешно. Ее место дома. Я хочу, чтобы она была здесь. — Голос ее звучал несколько резче. — Она еще только ребенок. Вы не должны потакать ее дурацким капризам.

— Я ничего не сделаю. Если она хочет остаться, она останется.

Злость в голубых глазах Мими выглядела очень привлекательно.

— Это мой ребенок, и она еще не достигла совершеннолетия. Вы были к ней очень добры, но то, что вы делаете сейчас — совсем не доброта, ни для нее, ни для меня, и я не намерена с этим мириться. Если вы не отправите ее домой, я предприму необходимые шаги, чтобы вернуть дочь. Мне не хотелось бы занимать столь твердую позицию в этом вопросе, но учти, — Мими наклонилась вперед и с расстановкой произнесла: — Чтобы сегодня же она была дома!

Я сказал:

— Не станешь же ты затевать со мной драку, Мими. Она взглянула на меня так, словно собиралась признаться мне в любви и спросила:

— Это угроза?

— Ну хорошо, — сказал я. — Сообщи в полицию, и пусть меня арестуют за похищение детей, растление малолетних и хулиганство.

Пронзительным, срывающимся от ярости голосом она проговорила:

— И скажи своей жене, чтобы не лапала моего мужа!

Рука Норы, выбиравшей вместе с Йоргенсеном следующую грампластинку, лежала у него на рукаве. Они повернулись и с удивлением посмотрели на Мими.

— Нора, миссис Йоргенсен хочет, чтобы ты не трогала руками мистера Йоргенсена, — сказал я.

— Ради Бога, простите, пожалуйста. — Нора улыбнулась Мими, затем посмотрела на меня, на лице у нее появилось очень искусственное выражение озабоченности, и звенящим, словно у читающей наизусть стихотворение школьницы, голосом она сказала:

— О, Ник, ты такой бледный! Я вижу, ты совсем выбился из сил, и тебе опять будет худо. Сожалею, миссис Йоргенсен, но, думаю, мне лучше отвезти его домой и немедленно уложить в постель. Вы извините нас, я надеюсь?

Мими сказала, что извинит. Все проявили по отношению друг к другу чудеса вежливости. Мы спустились вниз и взяли такси.

— Итак, — сказала Нора, — ты договорился до того, что лишил себя ужина. Что теперь будем делать? Поедем домой и поужинаем с Дороти?

Я покачал головой.

— Какое-то время я бы обошелся без Уайнантов. Поехали в ресторан к Максу: я бы поел устриц.

— Ладно. Ну как, узнал что-нибудь?

— Ничего.

Она задумчиво сказала:

— Обидно, что этот парень так симпатичен.

— А что он из себя представляет?

— Просто говорящая кукла. Обидно.

Мы поужинали и вернулись в «Нормандию». Дороти нигде не было. Нора прошла по всем комнатам и позвонила вниз администратору. Никто не оставил для нас ни записки, ни информации.

— Ну и что? — спросила она. Не было еще и десяти вечера.

— Может, и ничего, — сказал я. — А может, и кое-что. Думаю, она появится около трех утра, пьяная, с пулеметом, который ей продали в Детском мире.

Нора сказала:

— К черту Дороти. Одевай пижаму и ложись.

XI

На следующий день, когда около полудня Нора разбудила меня, моя рана беспокоила меня гораздо меньше.

— Мой милый полицейский желает тебя видеть, — сказала она. — Как ты себя чувствуешь?

— Ужасно. Очевидно, вчера я лег спать трезвым. — Я оттолкнул Асту и встал.

Когда я вошел в гостиную, Гилд поднялся, держа в руках стакан с виски, и улыбнулся всем своим широким желтоватым лицом.

— Что ж, мистер Чарльз, сегодня вы выглядите достаточно бодрым.

Я пожал ему руку, сказал, что действительно чувствую себя весьма неплохо, и мы уселись. Он добродушно нахмурился.

— И все же, напрасно вы меня разыгрываете.

— Разыгрываю?

— Конечно: разъезжаете по городу, встречаетесь с людьми после того, как я отложил все вопросы и предоставил вам возможность отдохнуть. А я вроде как рассчитывал, что это даст мне преимущество в разговоре с вами, если можно так выразиться.

— Я не подумал, — сказал я. — Простите. Видели ту телеграмму, что я получил от Уайнанта?

— Ага. Мы сейчас прорабатываем ее в Филадельфии.

— А как насчет того пистолета, — начал было я, — мне…

Он остановил меня.

— Какого пистолета? Эту штуку больше нельзя называть пистолетом. Ударный механизм разбит, все внутренности проржавели, затвор заклинило. Если кто-то хотя бы пытался стрелять из него за последние шесть месяцев, то можете считать меня Папой римским. Давайте не будем тратить время на разговоры об этом куске металлолома.

Я рассмеялся.

— Это многое объясняет. Я взял его у пьянчужки, который сказал, что купил пистолет в баре за двенадцать долларов. Теперь я ему верю.

— Чего доброго, ему как-нибудь продадут нашу мэрию. Скажите честно, мистер Чарльз, вы работаете над делом Вулф или нет?

— Вы же видели телеграмму от Уайнанта.

— Видел. Значит, на него вы не работаете. И все же, я повторяю вопрос.

— Я более не являюсь частным детективом. Я вообще не занимаюсь детективной работой.

— Это я уже слышал. И все же, я спрашиваю еще раз.

— Ну хорошо. Нет.

Он подумал с минуту и сказал:

— Тогда я спрошу иначе: вас интересует это дело?

— Я знаком с людьми, которых оно касается, поэтому, естественно, интересует.

— И это все?

— Да.

— И вы не собираетесь начать работать над ним?

Зазвонил телефон, и Нора направилась к аппарату, чтобы ответить.

— Честно говоря, не знаю. Если меня по-прежнему будут втравливать в это дело, то не могу сказать, насколько далеко все зайдет.

Гилд покивал головой сверху вниз.

— Понимаю. Не стану скрывать, я хотел бы видеть вас участвующим в этом деле — и при том на правильной стороне.

— Вы имеете в виду, не на стороне Уайнанта. Он убил ее?

— Этого я не могу сказать, мистер Чарльз, но нет необходимости объяснять, что он ничем не помог нам найти того, кто ее убил.

В дверях появилась Нора.

— Тебя к телефону, Ник.

Звонил Герберт Маколэй.

— Привет, Чарльз. Как себя чувствует наш раненый?

— Нормально, спасибо.

— Ты получил весточку от Уайнанта?

— Да.

— Я получил от него письмо, где он сообщает, что отправил тебе телеграмму. Ты слишком плох, чтобы…

— Нет, я встаю и вполне могу выходить. Если ты будешь в конторе во второй половине дня, я загляну.

— Отлично, — сказал он. — Я буду здесь до шести.

Я вернулся в гостиную. Нора приглашала Гилда пообедать с нами, пока мы будем завтракать. Он сказал, что эта очень любезно с ее стороны. Я сказал, что перед завтраком мне необходимо выпить. Нора вышла, чтобы заказать еду и приготовить напитки.

Гилд покачал головой и сказал:

— Она — очень замечательная женщина, мистер Чарльз.

Я торжественно кивнул.

— Если, предположим, вас в это дело втравят, как вы выражаетесь, то я предпочел бы быть уверенным, что вы работаете с нами, нежели против нас, — сказал он.

— Я тоже.

— Значит, договорились, — сказал Гилд. Он слегка поерзал на стуле. — Вряд ли вы меня помните, однако когда раньше вы работали в этом городе, я был постовым на Сорок третьей улице.

— Конечно же, — вежливо солгал я. — Мне фазу показалось, что где-то я вас… Без формы внешность сильно меняется.

— Пожалуй, да. Мне бы хотелось знать наверняка, что вы не утаиваете ничего, о чем бы мы уже не знали.

— У меня нет подобного намерения. Я не знаю, что именно знаете вы. Я же вообще мало знаю. Не видел Маколэя со дня убийства и даже газет не читал.

Телефон вновь зазвонил. Нора вручила нам напитки и пошла отвечать на звонок.

— В том, что нам известно, ничего особенно секретного нет, — сказал Гилд, — и если вы готовы слушать, то я не против рассказать вам об этом. — Он попробовал коктейль и с одобрением кивнул. — Только сначала я хотел бы задать один вопрос. Когда вы ездили к Йоргенсенам прошлым вечером, вы рассказали ей о том, что получили от него телеграмму?

— Да, и сообщил ей, что передал телеграмму вам.

— Что она сказала?

— Ничего. Стала задавать вопросы. Она пытается найти его.

Он слегка наклонил голову набок и чуть прикрыл один глаз.

— Вы ведь вряд ли всерьез рассматриваете возможность того, что они в сговоре, верно? — Он поднял руку. — Поймите, я не представляю, с какой стати и для чего им быть в сговоре, я просто спрашиваю.

— Все вероятно, — сказал я, — однако, по-моему, можно быть относительно уверенным в том, что они не работают вместе. А в чем дело?

— Думаю, вы правы, — сказал он и неопределенно добавил: — Есть тут однако пара моментов. — Он вздохнул. — Как и обычно. Ну что ж, мистер Чарльз, теперь вот что мы знаем наверняка, и если вы сможете время от времени добавлять что-нибудь — пусть даже незначительное — по ходу моего рассказа, буду вам очень благодарен.

Я пробормотал что-то о намерении сделать все возможное.

— Итак, примерно третьего октября этого года Уайнант сообщает Маколэю, что ему на некоторое время необходимо уехать из города. Он не говорит адвокату, куда едет и зачем, но у Маколэя складывается впечатление, что Уайнант хочет сохранить в тайне свою работу над каким-то изобретением — позднее Джулия Вулф подтверждает правильность этой догадки, — и адвокат полагает, что Уайнант прячется где-то в горах Адирондак, однако, когда позже Маколэй спрашивает об этом Джулию, она отвечает, будто знает не больше, чем он сам.

— Она была в курсе того, над каким изобретением он работал?

Гилд покачал головой.

— Согласно Маколэю — нет, ясно только, что для этой работы ему требовалось большое помещение, а также дорогостоящие приспособления и оборудование, поскольку именно о деньгах он вел переговоры с Маколэем. Он хотел устроить все так, чтобы Маколэй сосредоточил в своих руках его акции, ценные бумаги и прочие средства и был готов, когда понадобится, перевести их в деньги, а также взял под контроль его банковские счета и все остальное, обеспечив возможность распоряжаться ими, как если бы Маколэй был самим Уайнантом.

— Хм-м, значит, полный контроль адвоката над всеми средствами, да?

— Совершенно верно. И еще: когда ему нужны были деньги, он требовал наличные.

— Он всегда отличался нелепыми представлениями, — сказал я.

— Именно так о нем все и отзываются. Похоже, он не хотел рисковать, предоставляя кому бы то ни было шанс выследить его по чекам, или не желал, чтобы там, в горах, знали, что он — Уайнант. Именно поэтому он не взял с собой секретаршу — даже не сообщил ей, куда едет, если она сказала правду, — и отпустил бороду. — Левой рукой Гилд погладил то место, где должна была находиться воображаемая борода.

— «Там, в горах», — процитировал я. — Значит, он был на Адирондаке?

Гилд передернул плечом.

— Я сказал так просто потому, что Адирондак и Филадельфия — единственные места, упоминания о которых мы имеем. Мы ищем в горах, но ничего не знаем. Может, искать нужно в Австралии.

— И сколько денег наличными понадобилось Уайнанту?

— Это я могу сказать точно. — Он достал из кармана пачку замусоленных, помятых, истрепанных бумаг, выбрал конверт, выглядевший чуть грязнее прочих, и засунул остальные бумаги обратно в карман. — На следующий день после разговора с Маколэем он сам снял с банковского счета пять тысяч наличными. Двадцать восьмого — разумеется, октября, вы понимаете, — Маколэй по его просьбе получил еще пять тысяч, затем еще две с половиной тысячи — шестого ноября, одну тысячу — пятнадцатого, семь с половиной — тридцатого, полторы тысячи — шестого (имеется в виду декабря), тысячу — восемнадцатого и пять тысяч — двадцать второго, то есть, за день до ее убийства.

— Почти тридцать тысяч, — сказал я. — Неплохой у него был банковский счет.

— Точнее, двадцать восемь тысяч пятьсот. — Гилд положил конверт в карман. — Но, как вы понимаете, это еще не все. Несколько раз по его звонку Маколэй продавал разные бумаги, чтобы добыть деньги. — Он опять пощупал карман. — У меня, если хотите взглянуть, есть список того, что он продал.

Я сказал, что не хочу.

— Каким образом он передавал деньги Уайнанту?

— Каждый раз, когда ему нужны были деньги, Уайнант писал секретарше, а она получала их у Маколэя. У него есть ее расписки.

— А как она передавала их Уайнанту?

Гилд покачал головой.

— Она сказала Маколэю, будто встречалась с Уайнантом в тех местах, которые тот назначал, но Маколэй полагает, что она знала, где он находится, хотя всегда отрицала это.

— Может, те последние пять тысяч были при ней, когда ее убили, а?

— Что могло бы превратить дело в ограбление, если только он, — водянистые серые глаза Гилда были почти закрыты, — не убил ее, когда пришел за ними.

— Или же, — предложил я, — если кто-то еще, убивший ее по другой причине, не нашел деньги и не решил, что неплохо прихватить их с собой.

— Конечно, — согласился он. — Подобные вещи случаются сплошь и рядом. Иногда случается даже, что люди, обнаружившие тело, прежде чем сообщить в полицию, прихватывают с собой кое-какую мелочь. — Он поднял большую ладонь. — Само собой, касательно миссис Йоргенсен — такой дамы, как она, — надеюсь, вы не думаете, что я…

— К тому же, — сказал я, — она ведь была не одна, верно?

— Одна она там была очень недолго. Телефон в квартире не работал, и лифтер с домоуправляющим спускались вниз, чтобы позвонить из конторы. Однако, поймите меня в этом вопросе правильно: я не говорю, что миссис Йоргенсен сделала что-нибудь предосудительное. Не станет же такая дама, как она…

— А что случилось с телефоном? — спросил я.

В прихожей зазвонил звонок.

— В общем, — сказал Гилд, — не знаю, что и думать по этому поводу. В телефоне…

Он оборвал фразу, так как в комнату вошел официант и принялся накрывать на стол.

— Насчет телефона, — сказал Гилд, когда мы уселись за стол. — Как я сказал, не знаю, что и думать по этому поводу. В телефоне, прямо в самой трубке, застряла пуля.

— Случайное попадание или?..

— С таким же успехом я могу спросить и вас. Пуля из того же пистолета, что и те четыре, которые попали в нее, но промахнулись ли этой пулей, когда стреляли в секретаршу, или специально метили в телефон, сказать не могу. Такой способ заткнуть телефон кажется мне несколько шумным.

— Кстати, — сказал я. — Слышал ли кто-нибудь стрельбу? Тридцать второй калибр — не ахти какое оружие, но кто-то же должен был услышать выстрелы.

— Конечно, — сказал он с отвращением. — То место просто кишит людишками, которым сегодня кажется, будто они что-то слышали, но тогда они ничего не предприняли, и, видит Бог, их рассказы о том, что именно они слышали, не очень-то совпадают один с другим.

— Обычно так и бывает, — сочувственно сказал я.

— Мне ли этого не знать, — Он сунул вилку с едой в рот. — О чем я говорил? Ах, да, о Уайнанте. Он отказался от квартиры и, когда уехал, сдал свои вещи на хранение. Мы их просмотрели — вещи — но пока не нашли ничего, что указывало бы, куда он уехал или над чем работал, хотя, как мы надеялись, осмотр вещей мог бы нам помочь. Не больше нам повезло и с его мастерской на Первой авеню. Она, с момента его отъезда была постоянно заперта за исключением тех случаев, когда секретарша заходила туда на час-другой дважды в неделю, чтобы разобраться с его почтой и другими вещами. В почте, поступившей после того, как ее убили, для нас нет ничего интересного. Также ничего полезного не нашли мы и в ее квартире. — Гилд улыбнулся Норе. — Наверное, для вас все это Должно быть слишком скучным, миссис Чарльз.

— Скучным? — Она удивилась. — Я слушаю, затаив дыхание.

— Дамам обычно нравятся более красочные истории, — сказал он и кашлянул. — С этаким ореолом. Как бы то ни было, мы не нашли никаких намеков на то, где он находился, как вдруг в прошлую пятницу он звонит Маколэю и назначает на два часа в холле гостиницы «Плаца» встречу. Маколэя в конторе не было, поэтому Уайнант просто оставил для него информацию.

— Маколэй был здесь, — сказал я, — обедал со мной.

— Он сказал мне об этом. В общем, Маколэй не может добраться до гостиницы раньше, чем почти уже в три часа, не находит там Уайнанта и узнает, что Уайнант там не проживает. Адвокат пытается дать его описание, с бородой и без нее, однако никто из служащих отеля не припоминает, что видел изобретателя. Маколэй звонит в свою контору, но Уайнант туда не перезванивал. Тогда адвокат звонит Джулии Вулф, и она говорит ему, будто даже не знала, что Уайнант в городе, чему Маколэй не верит, поскольку он только вчера передал ей пять тысяч долларов для Уайнанта, и, по его расчетам, Уайнант приехал как раз за ними, однако адвокат просто говорит секретарше «спасибо», вешает трубку и продолжает заниматься своими делами.

— Какими делами, например? — спросил я.

Гилд перестал жевать кусок хлеба, который только что положил в рот.

— Между прочим, думаю, нам не помешает об этом знать. Я выясню. Нам показалось, что его не в чем подозревать, поэтому мы не позаботились об этом сразу, однако всегда не мешает знать, у кого есть алиби, а у кого нет.

Я отрицательно покачал головой в ответ на вопрос, который он не решился задать.

— Не вижу, в чем его следовало бы подозревать за исключением того, что он — адвокат Уайнанта и, вероятно, знает больше, чем говорит.

— Конечно, я понимаю. Что ж, наверное, для того люди и прибегают к помощи адвокатов. Теперь касательно секретарши: возможно, ее настоящее имя — совсем не Джулия Вулф. Пока у нас не было возможности выяснить наверняка, однако мы узнали, что она была не совсем тем человеком, кому он, исходя из общепринятых понятий, мог бы спокойно доверить все эти деньги — я имею в виду, если он знал о ее прошлом.

— У нее была судимость?

Он покивал головой сверху вниз.

— Очень милый расклад получается. Года за два перед тем, как эта дама начала работать на него, она отсидела шесть месяцев на Западе, в Кливленде, по обвинению в мошенничестве под именем Роды Стюарт.

— Полагаете, Уайнант знал об этом?

— Спросите что-нибудь полегче. Не похоже, иначе вряд ли он позволил бы ей спокойно разгуливать со всеми этими деньгами, хотя кто его знает. Говорят, он был без ума от нее, а вы знаете, до чего могут дойти мужчины. Она время от времени развлекалась с Шепом Морелли и его ребятами.

— У вас действительно есть улики против Морелли? — спросил я.

— В этом деле нет, — с сожалением сказал он, — но мы разыскивали его за кое-что другое. — Он слегка сдвинул песочного цвета брови. — Хотел бы я знать, что заставило его явиться к вам сюда. Конечно, от этих хануриков можно ожидать чего угодно, и все же хотелось бы знать.

— Я рассказал вам все, что мне известно.

— Не сомневаюсь в этом, — заверил меня Гилд. Он повернулся к Норе. — Надеюсь, вы не думаете, что мы слишком грубо обошлись с ним, однако, понимаете, приходится…

Нора улыбнулась, сказала, что прекрасно понимает и налила кофе в его чашку.

— Спасибо, мэм.

— Что такое «ханурики»? — спросила она.

— Алкоголики или наркоманы.

Она посмотрела на меня.

— А что, Морелли был…

— Нагрузился по самые уши, — сказал я.

— Почему ты мне не сказал? — пожаловалась она. — Я всегда пропускаю самое интересное. — Она встала из-за стола, чтобы ответить на телефонный звонок.

— Вы собираетесь возбуждать против него дело за то, что он в вас стрелял? — спросил Гилд.

— Нет, если только это не нужно вам.

Он покачал головой. Голос его звучал равнодушно, хотя в глазах промелькнуло что-то вроде любопытства.

— Думаю, пока у нас на него достаточно материала.

— Вы говорили о секретарше.

— Да, — сказал он. — В общем, мы выяснили, что она часто не ночевала у себя иногда по два-три дня подряд. Может, в это время она встречалась с Уайнантом. Не знаю. Нам не удалось пробить брешь в показаниях Морелли о том, что он не видел ее последние три месяца. Что вы думаете по этому поводу?

— То же, что и вы, — ответил я. — Уайнант исчез как раз около трех месяцев назад. Может, здесь что-то кроется, а может и нет.

Вошла Нора и сказала, что звонит Харрисон Куинн. Он сообщил, что продал некоторые ценные бумаги, которые я записал в графу «убыли», и назвал мне цены.

— Ты видел Дороти Уайнант? — спросил я его.

— С тех пор, как оставил ее у вас, не видел, но сегодня после обеда встречаюсь с ней в «Пальме», мы идем пить коктейли. Вообще-то, если хорошенько подумать, она просила тебе не говорить об этом. Ну, что скажешь о золотых акциях, Ник? Ты много потеряешь, если не войдешь в дело. Эти дикари с Запада, как только соберется Конгресс, устроят нам такую инфляцию это уж наверняка, а даже если и не устроят, в любом случае все этого ожидают. Я тебе на прошлой неделе сказал, что уже ходят разговоры о необходимости достичь соглашения…

— Хорошо, — сказал я и дал ему указание приобрести некоторое количество акций «Доум Майнз» по двенадцать долларов.

Затем он вспомнил, что видел в газетах сообщения о моем ранении. Он говорил об этом очень неопределенно и обратил мало внимания на мои заверения, что со мной все в порядке.

— Полагаю, сие означает, что пару дней никакого пинг-понга не будет, — сказал он с искренним, по всей видимости, сожалением. — Послушай, у тебя ведь были билеты на сегодняшнюю премьеру. Если ты не можешь пойти, то я…

— Мы пойдем. В любом случае, спасибо.

Он рассмеялся и, попрощавшись, положил трубку. Когда я вернулся в гостиную, официант убирал со стола. Гилд удобно устроился на диване. Нора говорила:

— …приходится каждый год уезжать на рождественские праздники, поскольку те родственники, которые у меня еще остались, слишком всерьез относятся к Рождеству, и если мы дома, то либо они едут в гости к нам, либо мы вынуждены ехать в гости к ним, а Ник этого не любит.

В углу Аста лизала лапы.

— Я отнимаю у вас массу времени, — Гилд посмотрел на часы. — Мне не хотелось навязываться…

Я сел и сказал:

— Мы как раз подошли к самому убийству, не так ли?

— Как раз. — Он расслабился и опять уселся на диван. — Это произошло в пятницу двадцать третьего в какое-то время до трех-двадцати пополудни, когда миссис Йоргенсен пришла туда и нашла ее. В известной степени трудно сказать, сколько времени она лежала там, умирая, прежде чем ее обнаружили. Мы знаем только, что с ней все было в порядке, и она ответила на телефонный звонок — с телефоном, кстати, тоже все было в порядке, — около половины третьего, когда секретарше позвонила миссис Йоргенсен; с ней по-прежнему ничего не случилось и около трех, когда звонил Маколэй.

— Я не знал, что миссис Йоргенсен звонила.

— Это факт. — Гилд откашлялся. — У нас не было никаких подозрений на этот счет, вы понимаете, но мы проверили, потому что таков порядок, и от телефонистки в отеле «Кортлэнд» узнали, что около двух-тридцати она соединяла с квартирой секретарши миссис Йоргенсен.

— А что сказала миссис Йоргенсен?

— Сказала, что хотела узнать, где Уайнант, но Джулия Вулф ответила, что будто бы не знает, и тогда миссис Йоргенсен, полагая, что та лжет и что она сможет вытянуть из нее правду при личной встрече, спросила, может ли она заглянуть на минуту, и Джулия ответила: «Конечно». — Нахмурившись, Гилд посмотрел на мое колено. — В общем, она туда поехала и нашла секретаршу уже почти мертвой. Люди, проживающие в доме, не помнят, что видели, как кто-либо входил в квартиру Вулф или выходил из нее, но это и понятно. Кто Угодно мог войти, выйти и остаться незамеченным. Пистолета там не было. Не было также никаких следов взлома, а к вещам в квартире никто не прикасался, как я и говорил. Я имею в виду, что квартиру, похоже, не обыскивали. На руке у нее было кольцо с бриллиантом стоимостью, по всей видимости, в несколько сотен, а в сумочке оказалось тридцать с чем-то долларов. Жильцы дома знают Уайнанта и Морелли — оба они частенько туда заходили, — но уверяют, что не видели ни того, ни другого довольно давно. Дверь на пожарную лестницу была заперта, а по самой лестнице, похоже, в последнее время не ходили. — Он повернул руки ладонями вверх. — Вот, пожалуй, и весь наш урожай.

— Никаких отпечатков пальцев?

— Только принадлежащие ей самой и людям, которые убирают квартиры в том доме, насколько удалось установить. Ничего полезного для нас.

— И никаких сведений от ее друзей?

— Похоже, у нее не было друзей — близких, по крайней мере.

— А что насчет этого — как бишь его — Нанхейма который опознал в ней подругу Морелли?

— Он просто знал секретаршу в лицо, поскольку видел ее несколько раз в обществе Морелли, и узнал ее фотографию в газете.

— А кто он?

— С ним все в порядке. Нам все о нем известно.

— Вы ведь не станете утаивать от меня информацию после того, как я дал обещание ничего не утаивать от вас?

— Что ж, — сказал Гилд — если это останется между нами: он — парень, который время от времени делает кое-какую работу для нашего департамента.

— О-о.

Он поднялся.

— Как ни прискорбно, но дальше нам продвинуться не удалось. Вы можете нам чем-нибудь помочь?

— Нет.

С минуту он пристально смотрел на меня.

— А что вы думаете об этом?

— Насчет бриллиантового кольца: было ли оно обручальным кольцом?

— Надето оно было на безымянный палец. — После небольшой паузы он спросил: — А что?

— Может, полезно было бы знать, кто его подарил. Я увижу Маколэя сегодня во второй половине дня. Если что-нибудь подвернется, позвоню. Похоже, что это сделал Уайнант, но…

Гилд добродушно проворчал:

— Вот-вот, «но». — Он пожал руку Норе и мне, поблагодарил за виски, обед и гостеприимство, за нашу доброту в целом и ушел.

Я сказал Норе:

— Я не из тех, кто способен предположить, будто есть мужчины, которые могут устоять перед твоими чарами и не вывернуться ради тебя наизнанку, однако, не будь слишком уверена, что этот парень не водит нас за нос.

— Значит, вот до чего мы уже докатились, — сказала она — Ты ревнуешь меня к полицейским.

XII

Письмо Клайда Уайнанта Маколэю являло собой весьма примечательный документ. Оно было чрезвычайно неумело отпечатано на простой белой бумаге и в углу помечено: Филадельфия, штат Пенсильвания, 26 декабря 1932 года. Текст его гласил:

Дорогой Герберт!

Я телеграфирую Нику Чарльзу, который, как ты помнишь, работал на меня несколько лет назад и сейчас находится в Нью-Йорке, чтобы он связался с тобой по поводу ужасной смерти бедной Джулии. Я хочу, чтобы ты сделал все от тебя зависящее[5] убедил его разыскать убийцу. Мне безразлично, сколько это будет стоить — заплати ему!

Я хочу, чтобы ты, помимо всего, что известно тебе самому, сообщил Нику кое-какие факты. Не думаю, что ему следует сообщать эти факты полиции, однако, он будет знать, как поступить наилучшим образом, и я хочу, чтобы ты предоставил Нику полную свободу действий, поскольку мое доверие к нему безгранично. Возможно, стоит просто показать ему это письмо, которое после этого следует обязательно уничтожить. Теперь факты.

Когда в прошлый четверг вечером я встретился с Джулией, чтобы забрать у нее тысячу долларов, она сказала, что хочет оставить работу у меня. По ее словам, в течение некоторого времени ей сильно не здоровится, и врач рекомендовал уехать куда-нибудь и отдохнуть; теперь, когда вопрос с поместьем ее дядюшки улажен, она может и хочет так сделать. Раньше я ни слова не слышал от Джулии о проблемах со здоровьем и, полагая, что она скрывает истинную причину, попытался вытянуть из нее правду, однако она упорно стояла на своем. Я также ничего не знал о смерти ее дядюшки. Она сказала, что речь идет о дядюшке Джоне из Чикаго. Думаю, в случае необходимости это можно проверить. Мне не удалось убедить ее изменить решение, поэтому она должна была уехать в последний день месяца. Мне показалось, что она чем-то озабочена или напугана, но она сказала, будто это не так. Сначала мне стало жаль, что Джулия уезжает, но затем я перестал жалеть, так как раньше я всегда мог всецело ей доверять, а теперь уже не смог бы, поскольку она, как я полагал, мне лгала.

Следующий факт, который мне хотелось бы довести до сведения Чарльза: что бы ни говорили по поводу действительно бывшего правдой некоторое время назад, — отношения между Джулией и мною представляли собою во время убийства (и были таковыми свыше года) не более, чем отношения между работником и работодателем. Они явились результатом обоюдного согласия.

Далее, я считаю целесообразным установить настоящее местопребывание Виктора Розуотера, с которым у нас несколько лет назад были неприятности, так как эксперименты, проводимые мною сегодня, имеют непосредственное отношение к работе, от коей я, согласно заявлению Розуотера, отстранил его обманным путем; к тому же, я считаю его достаточно безумным и способным в порыве ярости убить Джулию за отказ сообщить ему, где меня можно найти.

Четвертое — и самое главное: не была ли моя жена в контакте с Розуотером? Откуда ей стало известно, что я работаю над экспериментами, в осуществлении которых он мне когда-то помогал?

Пятое: необходимо немедленно убедить полицию, что я ничего не могу сообщить им по поводу убийства, дабы они не предпринимали никаких попыток найти меня — попыток, могущих привести к преждевременной огласке и раскрытию тайны моих экспериментов, что на данном этапе считаю весьма опасным. Наилучшим образом можно избежать этого, немедленно разгадав загадку убийства Джулии, каковую цель я и преследую.

Время от времени я буду выходить на связь с тобой; если же возникнут обстоятельства, требующие срочного контакта со мной, помести в «Таймс» следующее объявление:

«Абнер. Да. Банни».

После этого я сделаю все необходимое, чтобы связаться с тобой. Надеюсь, ты вполне понимаешь, насколько важно убедить Чарльза взяться за эту работу, поскольку он уже в курсе неприятностей с Розуотером и знаком с большинством заинтересованных лиц.

Искренне твой,

Клайд Миллер Уайнант

Я положил письмо на стол Маколэю и сказал:

— Звучит вполне логично. Ты помнишь, по какому поводу они поссорились с Розуотером?

— По поводу каких-то изменений в структуре кристаллов. Я могу уточнить. — Маколэй взял первую страницу письма и нахмурился. — Он пишет, что в тот вечер получил от нее тысячу долларов. Я передал ей пять тысяч; по ее словам, именно столько было ему нужно.

— Четыре тысячи дохода от так называемого «поместья дядюшки Джона»? — предположил я.

— Похоже на то. Странно: никогда бы не подумал, что она способна обокрасть его. Надо будет выяснить насчет остальных денег, которые я ей передавал.

— Ты знал, что она отбывала приговор в Кливлендской тюрьме по обвинению в мошенничестве?

— Нет. Это правда?

— Так утверждает полиция. Под именем Роды Стюарт. Где Уайнант ее нашел?

— Понятия не имею, — покачал он головой.

— Тебе известно что-нибудь по поводу того, откуда она родом, кто ее родственники и все такое прочее?

Он вновь покачал головой.

— С кем она была обручена?

— Я и не знал, что она была обручена.

— На безымянном пальце у нее было надето кольцо с бриллиантом.

— Для меня это новость, — сказал Маколэй. Он прикрыл глаза и задумался. — Нет, не припомню, чтобы она носила обручальное кольцо. — Он поставил локти на стол и улыбнулся мне. — Итак, каковы шансы привлечь тебя к тому, что он хочет?

— Слабые.

— Я так и думал. — Он передвинул руку, прикоснувшись к письму. — Ты так же как и я представляешь, что он должен чувствовать. Что бы могло заставить тебя изменить решение?

— Я не…

— Если бы я убедил его встретиться с тобой, это помогло бы? Я могу ему сказать, что только при этом условии ты взялся бы…

— Я хочу с ним поговорить, — сказал я, — однако ему пришлось бы говорить гораздо более откровенно, нежели он пишет.

Маколэй медленно спросил:

— Ты намекаешь на то, что думаешь, будто он убил ее?

— Я ничего об этом не знаю, — сказал я. — Не знаю даже того, что известно полиции, и как подсказывает мне интуиция, у них недостаточно улик для ареста, даже если они смогут найти его.

Маколэй вздохнул.

— Не очень-то весело быть адвокатом душевнобольного. Постараюсь заставить его прислушаться к доводам рассудка, хотя знаю, что это бесполезно.

— Я хотел спросить, каково сейчас его финансовое положение? Оно по-прежнему такое же неплохое, как и раньше?

— Почти. Конечно, экономический кризис не обошел его, как и всех нас, да и авторские доходы от использования технологии горячей обработки с тех пор, как металлы потеряли былое значение почти иссякли, однако он до сих пор может рассчитывать на пятьдесят или шестьдесят тысяч годового дохода от своих патентов на глассин и звукоизоляционные материалы, плюс кое-что еще, поступающее от всяких мелких… — Он прервал фразу и спросил: — Ты, случаем, не сомневаешься в его способности заплатить тебе за работу?

— Нет, просто любопытно. — В голову мне пришел другой вопрос: — У него есть родственники, помимо бывшей жены и детей?

— Сестра, Элис Уайнант, которая с ним даже не разговаривает около… должно быть, лет уже четырех или пяти.

Про себя я предположил, что это была та самая тетушка Элис, к которой Йоргенсены не поехали на Рождество.

— А почему они разругались?

— Он дал интервью одной из газет, где сказал, будто не думает, что пятилетний план в России обязательно обречен на провал. Надо сказать, выразился он при этом ничуть не крепче, чем я процитировал.

Я рассмеялся.

— Да они же…

— Тетушка Элис будет еще почище, чем он. Она все забывает. Когда брату удалили аппендицит, на следующий день после операции они с Мими ехали в такси и по дороге встретили похоронную процессию, которая двигалась со стороны больницы. Мисс Элис схватила Мими за руку и сказала: «О Боже! А вдруг это он… как там бишь его зовут?»

— Где она живет?

— На Мэдисон авеню. Адрес есть в телефонном справочнике. — С минуту он колебался. — Мне кажется, что не стоит…

— Не собираюсь ее тревожить. — Прежде, чем я успел произнести что-нибудь еще, зазвонил телефон.

Маколэй приложил трубку к уху и сказал:

— Алло… Да, это я… Кто?.. Ах, да… — Мышцы вокруг его рта напряглись, а глаза чуть расширились. — Где? — Некоторое время он слушал. — Да, конечно. А я успею? — Он бросил взгляд на часы, которые носил на левой руке. — Хорошо, увидимся в поезде. — Он положил трубку.

— Это был лейтенант Гилд, — сказал он. — Уайнант пытался покончить жизнь самоубийством в Аллентауне, штат Пенсильвания.

XIII

Когда я вошел в «Пальма Клаб», Дороти и Куинн сидели за стойкой бара. Они не видели меня, пока я не подошел к Дороти и не сказал:

— Привет, ребята.

Дороти была одета так же, как и в тот день, когда я увидел ее последний раз. Она взглянула на меня, на Куинна, и лицо ее вспыхнуло.

— Значит, вы ему сказали.

— Девочка в дурном настроении, — радостно сказал Куинн. — Я купил для тебя эти акции. Советую приобрести еще и сказать мне, что ты пьешь.

— Как всегда. Ты замечательный гость: уходишь, ни словом не обмолвившись.

Дороти вновь посмотрела на меня. Царапины у нее на лице побледнели, синяк едва проступал, а опухоль на губах исчезла.

— Я вам верила, — сказала она. Казалось, она вот-вот заплачет.

— Что ты имеешь в виду?

— Вы знаете, что я имею в виду. Я верила вам, даже когда вы поехали на ужин к маме.

— А почему бы тебе и не верить?

— Она весь день в дурном настроении, — сказал Куинн. — Не дергай ее. — Он положил ладонь ей на руку. — Ну, ну, дорогая, не надо…

— Замолчите, пожалуйста. — Она отняла у него руку. — Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду, — сказала мне она. — Вы с Норой оба смеялись надо мной, когда были у мамы, и…

Я начал понимать, что произошло.

— Она тебе так сказала, и ты ей поверила? — Я рассмеялся. — Прожив с ней двадцать лет, ты все еще попадаешься на удочку ее лжи? По всей видимости, она позвонила тебе после нашего отъезда: мы поссорились и долго там не задерживались.

Она повесила голову и сказала тихим, жалким голосом:

— Ну и дурочка же я! Послушайте, давайте поедем сейчас к Норе. Я должна перед ней оправдаться. Я такая идиотка. Так мне и надо, если она никогда больше…

— Конечно. У нас много времени. Давайте сначала выпьем.

— Брат Чарльз, позвольте пожать вашу руку, — сказал Куинн. — Вам удалось вернуть солнечный свет в жизнь нашей малышки, нашего сокровища, и… — Он опорожнил свой стакан. — Поехали к Норе. Напитки там ничуть не хуже, а обойдутся нам дешевле.

— Почему бы вам не остаться здесь? — спросила она.

Он расхохотался и покачал головой.

— Мне? Никогда! Может, тебе удастся уговорить Ника остаться здесь, но я еду с тобой. Мне целый день пришлось терпеть твое ворчание: теперь я намерен купаться в солнечных лучах.

Когда мы добрались до «Нормандии», вместе с Норой у нас был Гилберт Уайнант. Он поцеловал сестру, пожал руку мне и — после представления — Харрисону Куинну.

Дороти тут же приступила к пространным, чистосердечным и не слишком связным объяснениям перед Норой.

— Хватит, — сказала Нора. Тебе незачем передо мной извиняться. Если Ник сказал тебе, что я рассердилась или обиделась, или что-нибудь еще в этом роде, то он просто лживый грек. Позволь мне взять твое пальто.

Куинн включил радиоприемник. Удар гонга возвестил пять часов тридцать одну минуту пятнадцать секунд по Западному стандартному времени.

— Побудь барменом: ты знаешь, где хранится все необходимое, — сказала Нора Куинну и проследовала за мною в ванную. — Где ты нашел ее?

— В баре. Что здесь делает Гилберт?

— Сказал, что приехал проведать ее. Она не пришла вчера домой, и он думал, что она все еще здесь. — Нора засмеялась. — Однако, он не удивился, когда не застал ее. По словам Гилберта, Дороти вечно где-то шатается, у нее дромомания, которая происходит от комплекса на почве отношений с матерью и представляет собою весьма интересное явление. Он говорит, что, согласно утверждению Штекеля, больные дромоманией также часто проявляют клептоманиакальные наклонности, и он специально оставлял в разных местах вещи, чтобы посмотреть, не украдет ли она их, но, насколько ему известно, пока она ничего не украла.

— Замечательный парнишка. А он ничего не сказал о своем отце?

— Нет.

— Может, еще не слышал. Уайнант пытался совершить самоубийство в Аллентауне. Гилд и Маколэй туда поехали, чтобы увидеться с ним. Не знаю, стоит сообщать детям или нет. Интересно, не замешана ли Мими в его визите к нам?

— Мне так не кажется, однако, если ты думаешь…

— Я просто размышляю, — сказал я. — Он давно здесь?

— Около часа. Забавный мальчик. Он учит китайский, пишет книгу о проблемах знания и веры — не на китайском — и высоко ценит Джека Оуки.

— Я тоже его ценю. Ты пьяна?

— Не очень.

Когда мы вернулись в гостиную, Дороти и Куинн танцевали под песенку «Эди была леди».

Гилберт отложил журнал, который просматривал, и вежливо выразил надежду, что я поправляюсь после ранения.

Я сказал, что поправляюсь.

— Насколько я помню, — продолжил он, — мне никогда не было очень больно, по настоящему больно. Конечно, я пытался сам причинить себе боль, но это не одно и то же. Это просто вызывало во мне чувство дискомфорта, раздражения и обильное потовыделение.

— Это почти одно и то же, — сказал я.

— Правда? А мне казалось, что ощущения должны быть более… ну, более сильными. — Он придвинулся чуть ближе ко мне. — Именно о подобных вещах мне ничего не известно. Я так молод, и у меня не было возможности… Мистер Чарльз, может, вы слишком заняты или просто не хотите, и тогда, надеюсь, так и скажете, но я был бы очень признателен, если бы вы как-нибудь мне позволили поговорить с вами, когда вокруг не будет столько народа, и нас не станут прерывать. Мне хотелось бы задать вам столько разных вопросов, ответить на которые из всех, кого я знаю, можете только вы, и…

— Я не уверен, смогу ли, — сказал я, — но буду рад попытаться в любое удобное для тебя время.

— Вы и правда не против? Вы не просто из вежливости так говорите?

— Нет, я действительно не против, только вот не уверен, смогу ли помочь настолько, насколько ты ожидаешь. Это зависит от того, что именно ты хочешь знать.

— Ну, например, о каннибализме, — сказал он. — Я не имею в виду в таких местах, как Африка или Новая Гвинея, а, скажем, в Соединенных Штатах. Это часто случается?

— Не в наши дни, насколько мне известно.

— Но, значит, раньше такое бывало?

— Не могу сказать, как часто, но время от времени случалось, пока страна окончательно не была освоена. Погоди-ка, я приведу тебе пример. — Я направился к книжному шкафу, взял книгу Дюка «Знаменитые преступления Америки», которую Нора купила в букинистическом магазине, нашел нужное место и вручил книгу Гилберту — Там всего три или четыре страницы.

АЛЬФРЕД Г. ПЭКЕР, «ПОЖИРАТЕЛЬ ЛЮДЕЙ», КОТОРЫЙ УБИЛ ПЯТЕРЫХ СВОИХ КОМПАНЬОНОВ В ГОРАХ КОЛОРАДО, СЪЕЛ ИХ ОСТАНКИ И ПРИСВОИЛ ИХ ДЕНЬГИ.

«Осенью 1873 года отряд из двадцати отважных мужчин отправился из Солт-Лейк-Сити, штат Юта, на поиски золота в бассейне реки Сан-Хуан. Наслушавшись историй о, добывавшихся прямо из земли, сказочных богатствах, исполненные надежд путешественники с легким сердцем пустились в путь, однако, по мере того, как недели сменялись неделями, а перед глазами смельчаков по-прежнему простирались лишь голые равнины да снежные горные вершины, надежды оставляли их. Чем дальше углублялись они в незнакомую местность, тем менее гостеприимной она им казалась, и, наконец, отчаяние овладело путниками, когда они поняли, что единственным их вознаграждением будут голод и смерть.

Отчаявшись, первопроходцы совсем уж были готовы покориться судьбе, как вдруг увидели вдалеке индейский лагерь, и хотя не было никакой уверенности относительно того обращения, которое ожидало их в руках «краснокожих», они согласились между собой, что любая смерть предпочтительней смерти от голода, и решили пойти на риск.

Когда они приблизились к лагерю, их встретил индеец, показавшийся им дружелюбным, который и отвел их к вождю Ураю. К великому удивлению путников, индейцы обращались с ними весьма бережно и настояли, чтобы они задержались в лагере до тех пор, пока полностью не оправятся от выпавших на их долю лишений.

Наконец, отряд решил предпринять еще одну попытку, избрав целью путешествия контору «Лос Пинос». Урай пытался отговорить их от этой попытки, и ему удалось повлиять на десятерых членов отряда, отказавшихся продолжить путешествие и решивших вернуться в Солт-Лейк-Сити. Оставшиеся десять твердо стояли на своем, поэтому Урай снабдил их провизией и рекомендовал двигаться по берегу реки Ганнисон, названной в честь лейтенанта Ганнисона, которого убили в 1852 году (смотрите жизнь Джо Смита, мормона).

Альфред Г. Пэкер, ставший предводителем продолжившего путь отряда, хвастал познаниями в топографии той местности и не ставил под сомнение свою способность легко найти дорогу. Когда отряд его проехал небольшое Расстояние, Пэкер сказал, будто недавно вблизи поселения, расположенного на реке Рио-Гранде, открыты богатые прииски, и вызвался проводить своих спутников туда.

Четверо из отряда настаивали на том, чтобы продолжить путь, следуя указаниям Урая, однако Пэкер убедил пятерых компаньонов по имени Суон, Миллер, Нун, Белл и Хамфри последовать за ним к приискам, тогда как остальные четверо направились дальше по берегу реки.

Из этой четверки двое умерли от голода и лишений но двое других, перенеся неописуемые тяготы, добрались в конце концов в феврале 1874 года до конторы «Лос Пинос». Контору возглавлял генерал Адамс, и несчастным был оказан самый сердечный прием. Вновь набравшись сил, они вернулись к цивилизации.

В марте 1874 года генерал Адамс был вызван по делам в Денвер. Однажды холодным, заснеженным утром, когда он все еще находился в отъезде, рабочие конторы, сидевшие за завтраком, были напуганы появлением в дверях одичавшего человека, который жалобно просил пищи и убежища от непогоды. Лицо человека было вполне сносным, хотя и ужасающе распухло, а вот желудок совсем не удерживал пищу, которую ему давали. Он заявил, что имя его — Пэкер, и что пятеро компаньонов, пока он был болен, бросили его, оставив, однако, ружье, с которым он и пришел в контору.

Воспользовавшись гостеприимством рабочих конторы и прожив с ними десять дней, Пэкер отбыл в местечко под названием Сакуаче, заявив, будто намеревается добраться до Пенсильвании, где живет его брат. В Сакуаче Пэкер сильно пил и, по всей видимости, не испытывал недостатка в деньгах. В состоянии опьянения он рассказывал множество противоречивых историй относительно судьбы пятерых своих попутчиков, возбудив таким образом подозрения в том, что он избавился от бывших компаньонов преступным путем.

В это время генерал Адамс остановился в Сакуаче по пути из Денвера обратно в «Лос Пинос» и, когда он находился в доме Отто Миэрса, ему посоветовали арестовать Пэкера и расследовать деяния последнего. Генерал решил доставить Пэкера назад в контору; по пути они остановились в усадьбе майора Дауни, где встретили тех самых десятерых членов отряда, которые, вняв советам индейского вождя, отказались продолжить путешествие. Тогда выяснилось, что значительная часть утверждений Пэкера является ложью, поэтому генерал пришел к выводу о необходимости всестороннего расследования дела, и Пэкер был связан и доставлен в контору, где содержался под строгим надзором.

Второго апреля 1874 года в контору примчались два необычайно взволнованных индейца, державших в руках полоски плоти, которые они называли «мясом белого человека» и которые они нашли, по их утверждению, неподалеку от конторы. Поскольку полоски эти лежали на снегу, а погода была чрезвычайно холодной, они до сих пор неплохо сохранились.

Когда Пэкер увидел останки, лицо его страшно побледнело, и с глухим стоном он повалился на пол. Ему ввели стимулирующие лекарства, и он, умоляя о милосердии, сделал заявление, которое, в основном, приводится ниже:

«Когда я и пятеро моих спутников покинули лагерь Урая, по нашим расчетам у нас было достаточно провизии для долгого и изнурительного путешествия, однако пищевые припасы быстро истощились, и вскоре перед нами замаячила угроза голодной смерти. В течение нескольких дней мы поддерживали себя кореньями, которые выкапывали из земли, но поскольку они были мало питательными, а звери и птицы попрятались из-за страшного холода, положение стало отчаянным. В глазах людей появилось странное выражение, и мы все стали подозрительными по отношению друг к другу. Однажды я отправился за дровами для костра и, вернувшись, обнаружил, что мистера Суона, самого старшего в отряде, убили ударом по голове, и теперь разделывали тело, готовясь съесть его. Принадлежавшие Суону деньги в сумме около двух тысяч долларов, поровну разделили между собой.

Этой пищи хватило лишь на несколько дней, а затем я предложил убить и съесть Миллера, в теле которого содержалось гораздо больше плоти, нежели в телах всех остальных. Череп его размозжили в тот момент, когда он нагнулся, чтобы поднять ветку хвороста. Следующими жертвами стали Хамфри и Нун. Тогда мы с Беллом заключили торжественное соглашение, что, будучи единственными, оставшимися в живых, мы станем поддерживать друг друга и скорее умрем с голоду, нежели причиним друг другу вред. Однажды Белл сказал: «Я больше не могу», и бросился на меня, словно изголодавшийся тигр, пытаясь в то же время нанести мне удар прикладом ружья. Я отразил этот удар и убил его топором. Затем я разрезал плоть его на полоски и, взяв их с собой, продолжил путь. Завидев с вершины холма контору, я выбросил полоски плоти, которые у меня оставались, и должен признать, сделал это с сожалением, ибо уже почувствовал пристрастие к человеческому мясу, особенно к той его части, что находится в области груди».

Рассказав эту жуткую историю, Пэкер дал согласие проводить отряд во главе с X. Лотером к останкам убитых спутников. Он довел отряд до каких-то высоких, недоступных горных вершин и заявил, что сбился с пути, поэтому было решено оставить поиски и на следующий день отправиться обратно.

В ту ночь Пэкер и Лотер спали рядом друг с другом, и Пэкер напал на последнего с целью совершить убийство и бежать, однако его схватили, связали и после того, как отряд добрался до конторы, передали в руки шерифа.

В начале июня того же года художник по имени Рейнолдс из Пеории, штат Иллинойс, делавший зарисовки на берегу озера Кристоваль, обнаружил лежавшие в тсуговой рощице, останки пятерых мужчин. Тела четверых из них лежали в ряд, пятое же — обезглавленное — было найдено неподалеку. В затылках у Белла, Суона, Хамфри и Нуна зияли раны, оставленные ружейными пулями, когда же было найдено тело Миллера, то оказалось, что оно изувечено, очевидно, ударом, лежавшего неподалеку ружья, приклад которого был расколот в месте соединения с ружейным ложем.

Внешний вид останков явно свидетельствовал о том, что Пэкер виновен не только в убийстве, но и в каннибализме. Вероятно, он говорил правду, когда утверждал, что отдает предпочтение человеческому мясу, находящемуся в области груди, так как у всех его пятерых спутников мясо было срезано до самых ребер именно в том месте.

У места, где лежали останки, была обнаружена утоптанная тропинка, которая вела к находящейся невдалеке хижине. В хижине были найдены одеяла и другие предметы, принадлежавшие пятерым жертвам; все здесь указывало на то, что Пэкер после убийства провел в хижине много дней и часто наведывался к тому месту, где лежали останки для пополнения запасов человеческого мяса.

После этих открытий шериф запросил разрешения арестовать Пэкера по обвинению в убийстве пяти человек, однако во время отсутствия шерифа Пэкер бежал.

О нем не было никаких сведений в течение девяти лет, а точнее, до двадцать девятого января 1883 года, когда генерал Адамс получил письмо из Чейенне, штат Вайоминг, в котором некий золотоискатель из Солт-Лейк-Сити писал, что столкнулся в Чейенне лицом к лицу с Пэкером. Писавший утверждал, что там Пэкер известен под именем Джон Шварце и, согласно имеющимся подозрениям, замешан в операциях шайки преступников. Сыщики приступили к расследованию, и двенадцатого марта 1883 года шериф округа Ларами Шарплесс арестовал Пэкера, а семнадцатого марта шериф округа Хинпейл Смит доставил пленника обратно в Солт-Лейк-Сити.

На суде, который начался третьего апреля 1883 года, против него было выдвинуто обвинение в убийстве Израэля Суона, совершенном первого марта 1874 года. Было доказано, что все члены отряда за исключением Пэкера имели при себе значительные суммы денег. Обвиняемый повторял прежнее свое заявление, в коем утверждал, будто убил только Белла, причем сделал это в целях самозащиты.

Тринадцатого апреля суд присяжных признал Пэкера виновным и приговорил его к смертной казни. Пэкеру, который немедленно подал апелляцию в Верховный суд, была дана отсрочка в исполнении приговора. Тем временем, дабы уберечь подсудимого от расправы толпы, его переместили в Ганнисонскую тюрьму.

В октябре 1885 года Верховный суд дал согласие на новый процесс по делу Пэкера, и на сей раз было решено предъявить ему обвинение в убийстве пяти человек. Он был признан виновным по всем пунктам и приговорен по каждому из них к восьми годам лишения свободы, что вместе составило сорок лет.

Пэкеру была дарована амнистия первого января 1901 года, и он умер на ферме близ Денвера двадцать четвертого апреля 1907 года».

Пока Гилберт читал, я приготовил себе коктейль. Дороти прекратила танцевать и подошла ко мне.

— Вам он нравится? — спросила она, дернув головой в сторону Куинна.

— Вполне нормальный человек.

— Возможно, но иногда он бывает непроходимо глупым. Вы не спросили, где я была прошлой ночью. Разве вам все равно?

— Это не мое дело.

— Но я кое-что для вас разузнала.

— Что именно?

— Я была у тетушки Элис. Она не совсем в своем уме, но невероятно мила. Тетушка сказала, что получила сегодня от моего отца письмо, где он предостерегает ее от мамы.

— Предостерегает? Сегодня? А что именно он написал?

— Я не видела письма. Тетушка Элис уже несколько лет ярится на отца, поэтому она порвала его послание. Она говорит, что он стал коммунистом, а коммунисты, по ее убеждению, убили Джулию и, в конце концов, убьют и его. Она считает, что все дело в какой-то тайне, которую выдали отец и Джулия.

— О, Бог ты мой! — сказал я.

— Только не вините меня. Я лишь передаю вам то, что она мне сказала. Я же говорила, что она не вполне в своем уме.

— Она сказала, будто прочитала всю эту чушь в письме отца?

Дороти покачала головой.

— Нет. Она сказала только, что нашла там предостережение. Если я правильно припоминаю, то, по ее словам, он писал, чтобы тетушка ни при каких обстоятельствах не доверяла маме и всем, кто с ней связан, а это, полагаю, включает всех нас.

— Постарайся припомнить еще что-нибудь.

— Но больше ничего и не было. Это все, что она мне сказала.

— А откуда было отправлено письмо? — спросил я.

— Она не знает; ясно только, что оно пришло авиапочтой. По словам тетушки, ей это совершенно безразлично.

— А что она думает о письме? То есть, она что, всерьез восприняла предостережение?

— Она сказала, будто отец — опасный радикал — так и сказала, слово в слово, — и что бы он ни говорил, ее это совершенно не интересует.

— А насколько всерьез отнеслась к предостережению ты?

Она посмотрела на меня долгим взглядом и, прежде чем ответить, облизнула губы.

— Мне кажется, он…

К нам подошел Гилберт с книгой в руках. Похоже, он был разочарован рассказом, который я ему дал.

— Очень интересно, конечно, — сказал он, — но это не патологический случай, если вы понимаете, о чем я говорю. — Он обнял сестру за талию. — Ему просто пришлось выбирать между голодной смертью и тем, что он сделал.

— Можно сказать и так, но только в том случае, если ты предпочитаешь ему верить.

— О чем вы? — спросила Дороти.

— Об одной книге, — ответил Гилберт.

— Расскажи ему о письме, которое получила тетушка, — сказал я Дороти.

Она рассказала.

Когда она закончила, он состроил нетерпеливую гримасу.

— Это глупо. На самом деле мама не опасна. Она просто задержалась в своем развитии. Большинство из нас переросло этические и моральные условности и тому подобное. Мама же до них еще не доросла. — Он нахмурился и задумчиво поправил себя: — Она может быть опасной, но только так же, как бывает опасен ребенок, играющий со спичками.

Нора и Куинн танцевали.

— А что ты думаешь о своем отце? — спросил я. Гилберт пожал плечами.

— Я не видел его с тех пор, как был ребенком. У меня насчет него есть теория, но в основном она состоит из догадок. Хотел бы я… Главное, что я хотел бы знать — не импотент ли он.

— Он пытался сегодня совершить самоубийство в Аллентауне, — сказал я.

— Это неправда! — крикнула Дороти так громко, что Куинн и Нора перестали танцевать; Дороти повернулась и рывком приблизила свое лицо к лицу брата. — Где Крис? — требовательно спросила она.

Гилберт перевел взгляд с ее лица на мое, а затем быстро опять взглянул на нее.

— Не будь дурой, — холодно сказал он. — Крис шатается где-то со своей подругой, с этой Фентон.

Казалось, будто Дороти ему не поверила.

— Она его ревнует, — объяснил мне Гилберт. — Все тот же комплекс на почве отношений с матерью.

— Кто-нибудь из вас хоть раз видел Виктора Розуотера, с которым у отца были проблемы в то время, когда мы впервые с вами встретились? — спросил я.

Дороти покачала головой. Гилберт сказал:

— Нет. А что?

— Так, просто пришло в голову. Я тоже никогда его не видел, но описание, которое мне дали, с незначительными изменениями вполне бы могло подойти вашему Крису Йоргенсену.

XIV

В тот вечер мы с Норой пошли на открытие Городского концертного зала Радио, через час сочли, что вполне насытились представлением и ушли.

— Куда? — спросила Нора.

— Все равно. Хочешь, разнюхаем, что это за «Пигирон Клаб», о котором говорил Морелли? Тебе понравится Стадси Берк. Когда-то он был «медвежатником». Стадси уверяет, будто однажды вскрыл сейф Хейгерстаунской тюрьмы, куда его посадили на тридцать дней за дурное поведение.

— Пошли, — сказала она.

Мы спустились вниз по Сорок девятой улице и после того, как расспросили двух водителей такси, мальчишек, торгующих газетами, и одного полицейского, нашли нужное заведение. Швейцар сказал, будто знать не знает никаких Берков, но обещал пойти посмотреть. Ко входу вышел Стадси.

— Как поживаешь, Ник? — спросил он. — Заходите.

Стадси представлял собою крепко сложенного мужчину, уже слегка пополневшего, но ничуть не обрюзгшего. Ему наверняка было не меньше пятидесяти, однако выглядел он лет на десять моложе. Под жиденькой прической неопределенного цвета находилось широкое, рябое, некрасивое, но обаятельное лицо; даже залысины не в состоянии были создать видимость хотя бы относительно высокого лба. Говорил Стадси глубоким раскатистым басом.

Я пожал ему руку и представил его Норе.

— Надо же, жена, — сказал он. — Подумать только. Клянусь Богом, ты будешь пить шампанское, в противном случае тебе придется со мной драться.

Я сказал, что драться нам не придется, и мы вошли.

Заведение Стадси имело уютно запущенный вид. Время наплыва посетителей еще не пришло: в баре сидело только три человека. Мы уселись за столик в углу, и Стадси подробно проинструктировал официанта, какую именно бутылку вина принести. Затем, он внимательно осмотрел меня и кивнул.

— Женитьба пошла тебе на пользу. — Он почесал подбородок. — Давненько я тебя не видел.

— Давненько, — согласился я.

— Это он отправил меня за решетку, — сказал Стадси Норе.

Нора сочувствующе поохала.

— Он был хорошим сыщиком?

Стадси наморщил свой низкий лоб.

— Говорят, хорошим, но я не знаю. Меня-то он поймал случайно: в тот раз я ударил с правой.

— Зачем ты натравил на меня этого дикаря Морелли? — спросил я.

— Ты же знаешь итальянцев, — сказал Стадси, — они такие истеричные. Я не думал, что он выкинет подобный номер. Он нервничал из-за того, что легавые пытались пришить ему убийство этой девки Джулии, а тут мы читаем в газете, будто ты каким-то боком замешан в дело, ну, я и говорю ему: «Ник — это парень, который, может быть, и не продаст родную мать, а тебе вроде как хочется с кем-нибудь потолковать», вот он и решил потолковать с тобой. А что бы ты на моем месте сделал: состроил ему козью морду?

— Морелли позволил, чтобы его засекли, когда он пробирался в гостиницу, а потом возложил всю вину на меня. Как он меня нашел?

— У него есть друзья, к тому же ты ведь не прятался, верно?

— Я был в городе всего неделю, а в газетах ни слова не написали о том, где я остановился.

— Правда? — заинтересованно спросил Стадси. — А где ты был все это время?

— Теперь я живу в Сан-Франциско. Как он меня нашел?

— Классный город. Я уже несколько лет там не бывал, но город просто классный. Не могу тебе сказать, Ник. Спроси его. Это его дело.

— Не считая того, что послал его ко мне ты.

— В общем, да, — сказал он, — не считая того, конечно; однако, видишь ли, тем самым я делал тебе рекламу. — Стадси произнес это совершенно серьезно.

— Молодчина, — сказал я.

— Откуда мне было знать, что ему такое стукнет в голову? и потом он ведь не сильно тебя ранил, правильно?

— Может, и не сильно, но пользы мне это совсем не принесло, и я… — Мне пришлось прервать фразу, так как подошел официант с шампанским. Мы попробовали и сказали, что шампанское великолепно, хотя оно было очень плохим. — Думаешь, он убил секретаршу? — спросил я.

Стадси уверенно покачал головой из стороны в сторону.

— Абсолютно исключено.

— Этого парня не так уж трудно уговорить нажать на спусковой крючок, — сказал я.

— Я знаю — эти иностранцы такие истеричные — однако, в тот день он все время был здесь.

— Все время?

— Все. Готов подтвердить это под присягой. Ребята с девочками веселились наверху, и я точно знаю, что он весь день не вылезал оттуда и уж тем более не выходил из клуба. Кроме шуток, он запросто может это доказать.

— Отчего же тогда он нервничал?

— А я знаю? Я и сам все время задаю себе тот же вопрос. Но ты ведь знаешь этих иностранцев.

— Еще бы, — сказал я. — Они такие истеричные. Как ты думаешь, не мог ли он послать одного из своих дружков проведать Джулию?

— Думаю, ты составил о парне неверное представление, — сказал Стадси. — Я знавал эту девку. Время от времени она наведывалась сюда. Они просто развлекались вместе. Он не настолько сходил по секретарше с ума, чтобы разделаться с ней подобным образом. Точно тебе говорю.

— Она тоже «сидела на игле»?

— Не знаю. Несколько раз я видел, как она принимала наркотики, но, может, она делала это ради приличия: так, кольнется разок с ним за компанию…

— А с кем еще она развлекалась?

— Ни с кем, насколько мне известно, — с безразличием ответил Стадси. — Есть тут одна крыса по имени Нанхейм, который приходил сюда и волочился за ней, но, насколько я разумею, он так ничего и не добился.

— Так вот, значит, откуда Морелли узнал мой адрес.

— Не говори глупостей. Если бы Морелли и обратил на него внимание, то лишь для того, чтобы врезать ему как следует. А с какой стати ему было сообщать полиции о том, что Морелли знал эту девку? Он что — твой приятель?

Я поразмыслил и сказал:

— Я его не знаю. Ходят слухи, что время от времени он шестерит для полиции.

— М-м-м. Спасибо.

— Спасибо за что? Я ничего не сказал.

— Справедливо. А теперь скажи-ка мне: с чего весь этот сыр-бор поднялся, а? Ведь ее убил Уайнант, разве не так?

— Многие так думают, — сказал я, — однако, можешь поставить два против одного, что это сделал не он.

Стадси покачал головой.

— Это — твой хлеб, и я не собираюсь здесь с тобой тягаться. — Лицо Берка просветлело. — Но, между прочим, я с удовольствием сделаю кое-что другое, и мы, если хочешь, заключим пари на деньги. Знаешь, в тот раз, когда ты скрутил меня, я действительно ударил с правой, и мне всегда было любопытно, удастся ли тебе это повторить. Как-нибудь, когда ты поправишься, я бы с удовольствием…

Я рассмеялся и сказал:

— Нет-нет, я не в форме.

— Я и сам растолстел, как боров, — настаивал он.

— К тому же, мне еще и повезло: ты потерял равновесие, а я твердо стоял на ногах.

— Ты просто щадишь мое самолюбие, — сказал Стадси, а затем, задумавшись, добавил: — Хотя, если уж на то пошло, тебе, пожалуй, и правда больше повезло. Ну что ж, раз ты не хочешь… Ну-ка, давайте сюда ваши бокалы.

Нора решила, что желает попасть домой рано и в трезвом состоянии, поэтому мы распрощались со Стадси и его заведением чуть позже одиннадцати. Он проводил нас до такси и крепко пожал нам руки.

— Вечер был весьма расчудесный, — сообщил он.

Мы также сказали что-то вежливое и уехали.

Нора полагала, что Стадси очарователен.

— Я не понимаю и половины того, что он говорит.

— Стадси — отличный парень.

— Ты не сказал ему, что бросил сыскную работу.

— Он бы подумал, что я пытаюсь втереть ему очки, — объяснил я. — Для прохиндея вроде Стадси легавый всегда остается легавым, и я предпочитаю солгать ему, нежели дать ему повод заподозрить меня во лжи. У тебя есть сигарета? В известном смысле он действительно мне доверяет.

— А ты сказал правду насчет того, что Уайнант ее не убивал?

— Не знаю. По-моему, правду.

В «Нормандии» меня ждала телеграмма от Маколэя из Аллентауна:

УПОМЯНУТЫЙ ЧЕЛОВЕК НЕ ЯВЛЯЕТСЯ УАЙНАНТОМ И НЕ ПЫТАЛСЯ СОВЕРШИТЬ САМОУБИЙСТВО ТЧК.

XV

На следующее утро, воспользовавшись услугами стенографистки, я избавился от большей части накопившейся почты, переговорил по телефону с нашим адвокатом в Сан-Франциско — мы пытались спасти от банкротства одного из клиентов нашей лесопилки, — около часа прокорпел над планом, который должен был снизить наши государственные налоги, и к двум часам, когда закончил на сегодня работу и вышел к обеду с Норой, чувствовал себя настоящим добропорядочным и занятым бизнесменом.

После обеда Нора уехала к знакомым играть в бридж, а я отправился к Гилду: раньше мы успели поговорить с ним по телефону.

— Значит, тревога была ложной? — спросил я после того, как мы пожали друг другу руки и удобно уселись на стульях.

— Точно так. Он оказался таким же Уайнантом, как я сам. Вы знаете, как это обычно бывает: мы сообщаем Филадельфийской полиции, что он отправил оттуда телеграмму, передаем по радио его описание, и всю следующую неделю для половины штата Пенсильвания любой человек, который худ и носит бакенбарды — Уайнант. Этого парня звали Барлоу, он — безработный плотник, и, насколько нам удалось установить, подстрелил его какой-то черномазый с целью ограбления. Барлоу пока еще нельзя много говорить.

— А не мог его подстрелить некто, сделавший ту же ошибку, что и Аллентаунская полиция? — спросил я.

— Вы имеете в виду, некто, полагавший, что он — Уайнант? Думаю, подобное могло случиться — если вам это чем-то может помочь. Может?

Я сказал, что не знаю.

— Маколэй рассказал вам о письме, которое он получил от Уайнанта?

— Он не сообщил мне, о чем шла речь в письме.

Я рассказал. Я рассказал ему также все, что знал о Розуотере.

— А вот это интересно, — сказал он.

Я рассказал ему о письме, которое Уайнант отправил своей сестре.

Он спросил:

— Вам не кажется, что он переписывается со многими людьми?

— Я думал об этом. — Я сказал ему, что описание Виктора Розуотера с незначительными изменениями вполне подошло бы Кристиану Йоргенсену.

Он произнес:

— Такого человека как вы послушать не грех. Не думайте, будто я собираюсь вас прерывать.

Я сказал, что выложил ему все известные мне факты.

Он откинулся на спинку стула и скосил на потолок свои бледно-серые глаза. — В этой связи нужно кое-что предпринять, — наконец сказал он.

— Этого парня из Аллентауна подстрелили, случаем, не из пистолета тридцать второго калибра? — спросил я.

С минуту Гилд смотрел на меня с любопытством, затем покачал головой.

— Сорок четвертого. У вас есть какие-то соображения?

— Нет. Просто прокручиваю в голове известные факты.

Он сказал:

— Очень хорошо вас понимаю, — и опять откинулся на спинку стула, глядя в потолок. Когда он вновь заговорил, то думал, по всей видимости, о чем-то другом. — Алиби Маколэя, о котором вы спрашивали, в полном порядке. Мы знаем наверняка, что он тогда опаздывал на встречу и находился в конторе одного человека по имени Херманн на Пятьдесят седьмой улице с пяти до двадцати минут четвертого, то есть в то время, которое нас интересует.

— Что там вы сказали насчет пяти минут четвертого?

— Ах да, вы ведь об этом еще не знаете. В общем, мы нашли парня по имени Каресс, который содержит на Первой авеню прачечную и красильню; он звонил ей в пять минут четвертого и спрашивал, не будет ли у нее для него работы, она сказала «нет» и сообщила, что, вероятно, скоро Уедет. Таким образом, интересующее нас время сводится к промежутку между пятью и двадцатью минутами четвертого. Вы ведь не всерьез подозреваете Маколэя?

— Я подозреваю всех, — сказал я. — Где вы были пятью и двадцатью минутами четвертого?

Он рассмеялся.

— Между прочим, — сказал он, — я, пожалуй, единственный из всей компании, у кого нет алиби. Я был в кино.

— А у всех остальных алиби есть?

Он покивал головой сверху вниз.

— Йоргенсен вышел из дома вместе с миссис Йоргенсен примерно без пяти минут три и тайком отправился на Семьдесят третью восточную улицу к девушке по имени Ольга Фентон — мы обещали не говорить об этом жене, — где оставался примерно до пяти. Чем занималась миссис Йоргенсен, мы знаем. Когда они вышли из дома, их дочь одевалась; пятнадцать минут спустя она взяла такси и поехала прямо в магазин «Бергдорф-Гудмэн». Сын весь день находился в библиотеке. — Бог ты мой, ну и книжки он читает! Морелли торчал в одном заведении в районе Сороковых улиц. — Гилд засмеялся. — А где были вы?

— Свое алиби я приберегу до тех пор, пока оно действительно мне не понадобится. Ни одна из этих историй не представляется надежной на все сто процентов, однако настоящие алиби редко бывают таковыми. А как насчет Нанхейма?

Гилд, похоже, удивился.

— Почему вы о нем вспомнили?

— Я слышал, будто он был неравнодушен к секретарше.

— Где вы об этом слышали?

— Так, слышал.

Он нахмурился.

— Полагаете, источник вполне надежный?

— Да.

— Что ж, — медленно произнес Гилд, — его-то мы всегда можем проверить. Но скажите-ка, какое вам дело до всех этих людей? Разве вы не думаете, что убил Уайнант?

Я высказал то же предположение, которое высказывал в разговоре со Стадси.

— Можете поставить два против одного, что это сделал не он.

Нахмурившись, он довольно долго молча смотрел на меня, а затем сказал:

— В любом случае, это мысль. И кто же ваш кандидат?

— До этого я пока еще не дошел. Поймите, я ничего не знаю и не хочу сказать, будто Уайнант не убивал. Я лишь хочу сказать, что не все факты свидетельствуют против него.

— Причем, говоря так, вы ставите два против одного. Что именно против него не свидетельствует?

— Можете назвать это интуицией, если хотите, — сказал я, — однако…

— Я никак не хочу это называть, — сказал он. — По-моему, вы — проницательный сыщик, и я хочу выслушать то, что вы имеете сказать.

— В основном я имею массу вопросов. Например, сколько, времени прошло с тех пор, как лифтер высадил миссис Йоргенсен на этаже Джулии Вулф, до того момента, когда она позвонила ему и сказала, что слышала стоны?

Гилд поджал губы и вновь разомкнул их, чтобы спросить:

— Вы думаете, она могла?.. — Остальная часть вопроса повисла в воздухе.

— Я думаю, она могла. Мне хотелось бы знать, где был Нанхейм. Мне хотелось бы знать ответы на вопросы, поставленные в письме Уайнанта. Мне хотелось бы знать, куда делась разница в четыре тысячи долларов между той суммой, которую Маколэй передал секретарше, и той, которую она, похоже, передала Уайнанту. Мне хотелось бы знать, откуда у нее было обручальное кольцо.

— Мы делаем все, что в наших силах, — сказал Гилд. — Что до меня, то в данный момент мне хотелось бы знать, почему Уайнант, если он не убивал, не хочет явиться к нам и ответить на вопросы.

— Одна из причин может заключаться в том, что миссис Йоргенсен с удовольствием бы опять упрятала его в психушку. — В голову мне пришла другая мысль. — Герберт Маколэй работает на Уайнанта и вы, случаем, не ограничились лишь тем, что поверили Маколэю на слово, когда он заявил вам, что тот человек в Аллентауне — не Уайнант?

— Нет. Тот моложе Уайнанта, почти совсем без седины в волосах — следов краски тоже не обнаружено — и совсем не похож на фотографии, которые у нас есть. — Казалось, Гилд нисколько не сомневается. — У вас на ближайшие час с небольшим нет никаких дел?

— Нет.

— Отлично. — Он встал. — Я дам ребятам задание поработать над тем, что мы обсуждали, а мы с вами, пожалуй, нанесем кое-кому визит.

— Великолепно, — сказал я, и он вышел из кабинета.

В корзине для бумаг лежал экземпляр «Таймс». Я выудил его из корзины и открыл страницу с колонками объявлений. Среди них было объявление Маколэя:

«Абнер. Да. Банни».

Когда Гилд вернулся, я спросил:

— Как насчет помощников Уайнанта — кто там работал у него в мастерской? С ними побеседовали?

— Угу, но они ничего не знают. Они получили расчет в конце той недели, когда он уехал — помощников всего двое — и с тех пор они не видели Уайнанта.

— Над чем они работали перед тем, как мастерскую закрыли?

— Над какой-то краской или чем-то еще в том же духе — какой-то стойкий краситель зеленого цвета. Не знаю. Могу выяснить, если хотите.

— Вряд ли это так уж важно. Большая у него мастерская?

— Выглядит вполне прилично, насколько я могу судить. Думаете, мастерская имеет какое-то отношение к делу?

— Все может быть.

— Угу. Ну что, пойдем, пожалуй.

XVI

— Прежде всего, — сказал Гилд, когда мы вышли из его кабинета, — заглянем к мистеру Нанхейму. Он должен быть дома: я наказал ему никуда не отлучаться, пока сам не позвоню.

Квартира мистера Нанхейма находилась на четвертом этаже мрачного, пропитанного сыростью и запахами здания, в котором отчетливо раздавались, доносившиеся с Шестой авеню звуки. Гилд постучал в дверь.

В квартире послышались торопливые шаги, и кто-то спросил:

— Кто там? — Голос принадлежал мужчине и звучал гнусаво и слегка раздраженно.

Гилд ответил:

— Джон.

Дверь торопливо распахнул маленький, болезненного вида мужчина лет тридцати пяти-тридцати шести, одеяние которого составляли только майка, синие трусы и черные шелковые носки.

— Я не ждал вас, лейтенант, — заныл он. — Ведь вы сказали, что позвоните. — Казалось, он был напуган. У него были маленькие, темные, близко посаженные глаза и широкий рот с тонкими, нервными губами. Нос был необычайно мягким — длинный, обвислый, он, казалось, не имеет костей.

Гилд коснулся рукой моего локтя, и мы вошли. Через открытую дверь слева виднелась неприбранная постель. Комната, в которой мы оказались, представляла собой убогую, грязную, заваленную одеждой, газетами и грязной посудой гостиную. В нише с правой стороны находились раковина и плита. Между ними стояла девица, державшая в руке небольшую сковороду. Это была широкая, пышнотелая рыжая женщина лет приблизительно двадцати восьми, приятной, но довольно вульгарной и неряшливой наружности. Она была одета в помятое розовое кимоно и поношенные розовые домашние туфли со сбившимися бантами. Угрюмо она наблюдала за нами.

Гилд не представил меня Нанхейму и не обратил ни малейшего внимания на женщину.

— Садитесь, — сказал полицейский и отодвинул в сторону валявшуюся на краю дивана одежду.

Я чуть сдвинул, лежавшую в кресле-качалке газету, и сел. Поскольку Гилд не снял шляпу, я поступил так же.

Нанхейм подошел к столу, где стояли более чем наполовину опустошенная пинтовая бутылка виски и пара стаканов, и сказал:

— Глотнете?

Гилд скорчил гримасу.

— Только не этой блевотины. С чего это ты сказал мне, будто знал дамочку Вулф всего лишь в лицо?

— Так оно и было, лейтенант, это правда. — Дважды он искоса бросал на меня взгляд и тут же отводил его в сторону. — Может, как-нибудь при встрече я и поздоровался с ней или спросил, как дела, или же еще что-нибудь в этом духе, но не более того. Это правда.

Женщина, стоявшая в нише, саркастически расхохоталась, однако лицо ее оставалось невеселым. Нанхейм резко повернулся к ней.

— Смотри мне, — сказал он срывающимся от ярости голосом, — попробуй вставить хоть слово, и я тебе зубы повышибаю.

Женщина размахнулась и швырнула ему в голову сковороду. Сковорода пролетела мимо и со звоном ударилась о стену. На стене, на полу и на мебели появились свежие пятна от яичного желтка и жира.

Он бросился на женщину. Чтобы поставить ему подножку, мне даже не пришлось подниматься с кресла. Он растянулся на полу. Женщина взяла в руки кухонный нож.

— Хватит, — проворчал Гилд. Он тоже не поднялся с места. — Мы пришли сюда вовсе не для того, чтобы посмотреть ваш базарный спектакль — нам надо с тобой поговорить. Вставай и веди себя прилично.

Нанхейм медленно поднялся на ноги.

— Она, когда пьяна, доводит меня до бешенства, — сказал он. — Сегодня она весь день мотает мне нервы. — Он подвигал правой рукой. — Кажется, я вывихнул запястье.

Женщина, ни на кого не взглянув, прошла мимо нас, зашла в спальню и хлопнула дверью.

— Может, если бы ты бросил увиваться за другими женщинами, у тебя было бы поменьше неприятностей с этой, — сказал Гилд.

— Кого вы имеете в виду, лейтенант? — На лице у Нанхейма было написано невинное удивление и, пожалуй, даже обида.

— Джулию Вулф.

Теперь на болезненном лице маленького человечка было написано возмущение.

— Это ложь, лейтенант. Любой, кто скажет, будто я хоть раз…

Гилд прервал его, обратившись ко мне:

— Если хотите ткнуть ему в рожу, я не стану вас отговаривать на основании того, что у него повреждена рука: он даже не сможет вам как следует ответить.

Вытянув вперед обе руки, Нанхейм повернулся ко мне.

— Я не хотел сказать, что вы лжете. Я просто имел в виду, что, может быть, кто-то ошибся, когда…

Гилд вновь перебил его:

— Разве ты бы не переспал с ней, если бы такой шанс представился?

Нанхейм облизнул нижнюю губу и с опаской посмотрел на дверь спальни.

— Вообще-то, — медленно произнес он предусмотрительно тихим голосом, — она, конечно, была классной штучкой. Думаю, я не отказался бы.

— Но ты никогда не пытался снять ее?

С минуту Нанхейм колебался, затем передернул плечами и сказал:

— Вы же знаете, как это бывает. Когда крутишься то здесь, то там, пытаешься воспользоваться почти любой подвернувшейся возможностью.

Гилд недовольно посмотрел на него.

— Напрасно ты не сказал мне об этом с самого начала. Где ты был в тот день, когда ее убрали?

Маленький человечек подскочил, словно его укололи булавкой.

— Боже милостивый, лейтенант, неужели вы думаете, что я имею к этому делу какое-то отношение? С чего это мне понадобилось бы убивать ее?

— Где ты был?

Тонкие губы Нанхейма нервно подергивались.

— Какой был день, когда ее?..

Он оборвал фразу, так как дверь в спальню открылась.

Из спальни, держа в руке чемодан, вышла пышнотелая женщина. Она была полностью одета для выхода на улицу.

— Мириам, — сказал Нанхейм.

Она посмотрела на него мутным взглядом и сказала:

— Терпеть не могу подлецов, но если бы я их любила, я бы терпеть не могла подлецов-стукачей, а если бы даже я и любила подлецов-стукачей, то тебя все равно бы терпеть не могла. — Она повернулась к входной двери.

Гилд, поймав Нанхейма за руку, чтобы не дать ему броситься вслед за женщиной, повторил:

— Где ты был?

Нанхейм крикнул:

— Мириам! Не уходи. Я исправлюсь, я сделаю все, что угодно. Не уходи, Мириам.

Она вышла и захлопнула дверь.

— Пустите меня, — умолял Нанхейм Гилда. — Пустите, я приведу ее назад. Я жить без нее не могу. Я только приведу ее назад и расскажу вам все, что захотите. Пустите, я должен ее вернуть.

Гилд сказал:

— Чушь. Садись. — Он подтолкнул маленького человечка к стулу. — Мы пришли сюда не затем, чтобы смотреть, как вы с этой бабой танцуете ритуальные танцы. Где ты был в тот день, когда убили секретаршу?

Нанхейм закрыл лицо руками и зарыдал.

— Если будешь и дальше прикидываться, — сказал Гилд, — Я тебе таких тумаков наваляю…

Я плеснул в стакан немного виски и протянул его Нанхейму.

— Спасибо вам, сэр, спасибо. — Он выпил виски, закашлялся и, вытащив грязный носовой платок, принялся вытирать им лицо. — Я не могу так сразу вспомнить, лейтенант, — заныл он. — Может, я был в заведении Чарли, а может, и здесь. Мириам наверняка вспомнит, если вы позволите мне вернуть ее.

Гилд сказал:

— К черту Мириам. Как тебе нравится идея попасть в кутузку за то, что не можешь вспомнить?

— Дайте мне одну минуту, я вспомню. Я не прикидываюсь, лейтенант. Вы же знаете, я всегда выкладываю вам все до последнего. Сейчас мне просто плохо. Посмотрите на мое запястье. — Он протянул правую руку и показал нам запястье, которое начало опухать. — Погодите одну минуту. — Он опять закрыл лицо руками.

Гилд подмигнул мне, и мы принялись ждать момента, когда память маленького человечка вновь заработает.

Неожиданно Нанхейм отнял руки от лица и громко засмеялся.

— Черт возьми! Поделом мне было бы, если бы вы меня зацапали! В тот день я был… Погодите, я вам покажу. — Он направился в спальню.

Через несколько минут Гилд позвал:

— Эй, мы не собираемся торчать тут до утра. Давай поскорее.

Ответа не было.

Когда мы вошли в спальню, она оказалась пуста, а открыв дверь в ванную, мы обнаружили, что и ванная тоже пуста. Окно в ванной было отворено, за ним виднелась пожарная лестница.

Я ничего не сказал и постарался не выразить своим видом то, что думаю.

Гилд сдвинул шляпу со лба чуть назад, сказал:

— Зря он это сделал, — и направился к телефону в гостиной.

Пока он звонил, я покопался в тумбочках и шкафах, ничего не нашел. Искал я не слишком тщательно и оставил это занятие, как только Гилд привел полицейскую машину в действие.

— Надеюсь, мы быстро его найдем, — сказал он. — У меня есть новости. Мы установили, что Йоргенсен и Розуотер — одно и то же лицо.

— А как вы это установили?

— Я послал человека побеседовать с той девушкой, которая подтвердила его алиби, с Ольгой Фентон, и он, в конце концов, вытянул из нее эту информацию. Правда, он говорит, что относительно алиби ему ничего не удалось добиться. Я поеду к ней и попытаюсь расколоть ее сам. Хотите составить компанию?

Я посмотрел на часы и сказал:

— Я бы с удовольствием, но уже поздно. Розуотера еще не задержали?

— Приказ уже отдан. — Он задумчиво посмотрел на меня. — И уж теперь-то мы заставим его говорить!

Я ухмыльнулся.

— А теперь что вы думаете по поводу того, кто ее убил?

— Я спокоен, — сказал он. — Дайте мне достаточно фактов, с помощью которых можно будет кое-кого поприжать, и я быстренько предъявлю вам того, кто это сделал.

На улице он пообещал держать меня в курсе событий, мы пожали друг другу руки и расстались. Через несколько секунд он догнал меня и попросил передать привет Норе.

XVII

Дома я передал Норе привет от Гилда и рассказал ей о сегодняшних новостях.

— У меня тоже есть для тебя новости, — сказала она. — Заходил Гилберт Уайнант и был сильно разочарован, не застав тебя. Он просил передать, что должен рассказать тебе что-то «чрезвычайно важное».

— Может быть, он обнаружил, что у Йоргенсена комплекс неполноценности на почве отношений с его матерью.

— Думаешь, ее убил Йоргенсен?

— Я думал, будто знаю, кто это сделал, — сказал я, — однако, сейчас все так перемешалось, что можно лишь гадать.

— И каков результат твоего гадания?

— Мими, Йоргенсен, Уайнант, Нанхейм. Гилберт Дороти, тетушка Элис, Морелли, ты, я или Гилд. А может, это сделал Стадси. Как насчет того, чтобы приготовить что-нибудь выпить?

Она смешала несколько коктейлей. Я допивал второй или третий, когда она, ответив на телефонный звонок, вернулась в комнату и сказала:

— Твоя подружка Мими желает с тобой поговорить.

Я подошел к телефону.

— Привет, Мими.

— Я ужасно сожалею, что была так груба в тот вечер, Ник, но я страшно расстроилась и, потеряв контроль над собой, выставила себя такой дурой. Пожалуйста, прости меня. — Она проговорила все это очень быстро, словно стараясь как можно скорее покончить с извинениями.

— Ничего, — сказал я.

Едва дав мне произнести эти три слога, она уже вновь говорила, однако на сей раз не так спешно и более откровенно:

— Могу я тебя увидеть, Ник? Случилось что-то ужасное, что-то… Я не знаю, что делать, к кому обратиться.

— А в чем дело?

— Не могу говорить об этом по телефону, но ты должен сказать мне, как быть. Мне необходимо положиться на чей-нибудь совет. Не мог бы ты приехать?

— Прямо сейчас?

— Да. Пожалуйста.

— Хорошо, — сказал я и вернулся в гостиную. — Поеду повидаюсь с Мими. Она говорит, что попала в переделку, и ей нужна помощь.

— Будь предельно осторожен, — рассмеялась Нора. — Она перед тобой извинилась? Передо мной извинилась.

— Да, выпалила все на одном дыхании. Дороти дома или до сих пор у тетушки Элис?

— По словам Гилберта, до сих пор у тетушки Элис. Долго ты там будешь?

— Не дольше, чем необходимо. Скорее всего, полиция сцапала Йоргенсена, и Мими хочет знать, могу ли я помочь.

— Они могут что-нибудь с ним сделать? Я имею в виду, если он не убивал Джулию Вулф.

— Наверное, можно припомнить, выдвинутые против него старые обвинения — угрозы по почте, попытка вымогательства. — Оторвавшись от виски, я задал себе и Норе вопрос: — Интересно, знают ли друг друга Йоргенсен и Нанхейм? — Я поразмыслил немного, однако не нашел ничего, что могло бы превратить это предположение в нечто большее, нежели простая вероятность. — Ну что ж, я поехал.

XVIII

Мими встретила меня с распростертыми объятиями.

— Это было невероятно, невероятно мило с твоей стороны — простить меня, Ник, но ты ведь всегда был невероятно милым. Ума не приложу, что на меня нашло в понедельник вечером.

— Забудем об этом, — сказал я.

Лицо ее было несколько розовее обычного и выглядело моложе из-за того, что мышцы лица были напряжены. Голубые глаза ярко сияли. Руки ее, лежавшие на моих руках, были холодны. Она была сильно взволнована, но я не мог определить, какого рода волнение ее обуревало.

Мими сказала:

— Со стороны твоей жены также было невероятно мило…

— Забудем об этом.

— Ник, что могут сделать за сокрытие улик, доказывающих причастность другого человека к убийству?

— Если захотят, могут обвинить в их укрывательстве — на юридическом языке это называется не обещанное заранее укрывательство следов преступления.

— Даже если ты добровольно изменишь решение и предоставишь им улики?

— Все равно могут. Хотя обычно они этого не делают.

Она оглянулась по сторонам, словно пытаясь удостовериться, что в комнате больше никого нет, и сказала:

— Джулию убил Клайд. Я нашла вещественное доказательство и спрятала его. Что со мной сделают?

— Может, и ничего, просто устроят тебе головомойку — если ты передашь вещественное доказательство полиции. Он был когда-то твоим мужем: вы — достаточно близкие друг другу люди, и вряд ли найдется суд, который станет вменять тебе в вину попытку покрыть его — если только, конечно, у судей не будет причин подозревать, что ты руководствовалась иными соображениями.

Холодно и надменно она спросила:

— У тебя есть подобные подозрения?

— Не знаю, — сказал я. — Я склонен думать, что ты хотела использовать это доказательство вины Уайнанта чтобы, как только вы с ним увидитесь выжать из него денег, однако сейчас появились какие-то новые обстоятельства, заставившие тебя изменить решение.

Она согнула пальцы правой руки так, что ладонь ее стала напоминать когтистую лапу, и замахнулась, целясь острыми ногтями мне в лицо. Губы ее были подобраны, обнажая оскал плотно сжатых зубов.

Я поймал ее руку.

— В последнее время женщины стали грубее, — сказал я, стараясь придать своему голосу оттенок грусти. — Я только что расстался с дамочкой, которая швырнула одному парнишке в голову сковороду.

Она засмеялась, однако выражение ее глаз не изменилось.

— Ты всегда подозреваешь меня в самом плохом, не так ли?

Я отпустил ее руку, и она потерла то место, где оставили следы мои пальцы.

— Кто та женщина, которая бросила сковороду? — спросила она. — Я ее знаю?

— Это сделала не Нора, если ты имела в виду ее. Полиция еще не арестовала Виктора-Кристиана Розуотера-Йоргенсена?

— Что?

Я поверил в ее замешательство, хотя и ее реакция и тот факт, что я в нее поверил, удивили меня.

— Йоргенсен — это Розуотер, — сказал я. — Ты ведь помнишь его. Я думал, тебе известно.

— Ты имеешь в виду того ужасного человека, который…

— Да.

— Я не верю. — Мими встала; пальцы ее подергивались. — Не верю, не верю. — Лицо ее побелело от страха» искаженный голос звучал неестественно, словно голос чревовещателя. — Я не верю.

— Ну, тогда все в порядке, — сказал я.

Мими не слушала меня. Повернувшись ко мне спиной, она подошла к окну и стояла там, не оборачиваясь. Я сказал:

— Внизу перед входом в машине сидят два, похожих на полицейских человека, которые, наверное, должны взять его, когда…

Она обернулась и резким голосом спросила;

— Ты уверен, что Розуотер — это он? — Следов страха на ее лице уже почти не было, а голос звучал, по крайней мере, по-человечески.

— Полиция уверена.

Мы смотрели друг на друга, и каждый из нас был занят своими мыслями. Мими, как мне думалось, боялась вовсе не того, что Йоргенсен убил Джулию Вулф, и даже не того, что его могут арестовать: она боялась, что единственная причина, по которой Йоргенсен женился на ней, заключалась в какой-то его игре против Уайнанта.

Когда я расхохотался — не потому, что сама эта мысль показалась мне забавной, а потому, что она пришла мне в голову так неожиданно, — Мими вздрогнула и неуверенно улыбнулась.

— Я не поверю, — на сей раз тихим, мягким голосом сказала она, — пока он сам мне не признается.

— А когда признается — что потом?

Она чуть повела плечами, нижняя губа ее задрожала.

— Он ведь мой муж.

Наверное, слова ее прозвучали забавно, однако меня они разозлили. Я сказал:

— Мими, это я, Ник. Ты помнишь меня — Ни-ик?

— Я знаю, ты всегда думаешь обо мне только плохое, — мрачно сказала она. — Ты полагаешь, я…

— Ну ладно, ладно. Оставим это. Давай вернемся к тем уликам против Уайнанта, которые ты нашла.

— Ах, это, — сказала она и отвернулась. Когда она вновь повернулась ко мне, губа ее опять дрожала. — Я солгала, Ник, я ничего не нашла. — Она приблизилась ко мне. — Клайд не имел права писать те письма Маколэю и Элис, пытаясь внушить всем подряд недоверие ко мне; я подумала, что он получит по заслугам, если я придумаю что-нибудь ему во вред, так как я и правда полагала… то есть, полагаю, что Джулию убил он, и только благодаря…

— И что же ты придумала?

— Я… я пока еще не придумала. Мне сначала хотелось узнать, что со мной сделают — ну, ты понимаешь, то, о чем я тебя спрашивала. Можно было бы, например, соврать, будто Джулия, когда я осталась с ней наедине, а остальные ушли звонить, на минутку пришла в себя и сказала мне, что это сделал Клайд.

— Ты не говорила, будто услышала что-то и промолчала, ты сказала, будто нашла что-то и спрятала.

— Но я действительно еще не решила, что именно я.

— Когда ты узнала о письме Уайнанта Маколэю?

— Сегодня днем, — сказала она; — сюда приезжал человек из полиции.

— Он ничего не спрашивал тебя о Розуотере?

— Он спросил, знаю ли я его и не знавала ли прежде, и я полагала, что говорю правду, когда ответила «нет».

— Может, ты так и полагала, — сказал я, — однако, я думаю, что ты впервые говорила правду, когда уверяла, будто нашла какое-то доказательство вины Уайнанта.

Мими широко раскрыла глаза.

— Я не понимаю.

— Я тоже, но все, вероятно, было так: ты, видимо, нашла что-нибудь и решила попридержать находку, возможно, с целью продать это Уайнанту; затем, когда из-за его писем люди начали смотреть на тебя с оглядкой, ты решила поставить крест на идее получить с него деньги и захотела одновременно отплатить Клайду и обезопасить себя, передав это доказательство полиции; теперь, в конце концов, когда ты узнала, что Йоргенсен является Розуотером, ты опять делаешь невинное лицо и утаиваешь доказательство, на сей раз не ради денег, а ради того, чтобы поставить Йоргенсена в самое тяжелое положение, какое только возможно в качестве наказания за то, что он женился на тебе обманным путем, затеяв игру против Уайнанта, а вовсе не по любви.

Она спокойно улыбнулась и спросила:

— Ты и правда думаешь, что я на все способна, верно?

— Это неважно, — сказал я. — Для тебя должно быть важным то, что ты, возможно, окончишь жизнь в какой-нибудь тюрьме.

Вопль, который она издала, был негромким, но ужасным, а страх, отразившийся на ее лице пару минут назад, не шел ни в какое сравнение с тем ужасом, что искажал ее черты сейчас. Она схватила меня за лацканы и, прильнув к ним, залепетала:

— Не говори так, пожалуйста, не надо! Скажи, что ты так не думаешь! — Мими вся дрожала, поэтому я обнял ее, чтобы она не упала.

Мы не слышали, как подошел Гилберт, пока он не кашлянул и не спросил:

— Мама, с тобой все в порядке?

Мими медленно убрала руки с моих лацканов, отступила на шаг и сказала:

— Твоя мама — такая глупышка! — Она все еще дрожала, однако нашла в себе силы улыбнуться мне и сказать игривым голосом: — Жестокий, ты так меня напугал!

Я ответил, что сожалею об этом.

Гилберт положил пальто и шляпу на стул и с вежливым интересом смотрел то на одного из нас, то на другого. Когда стало ясно, что никто из нас не собирается ему что-либо объяснять, он опять кашлянул и сказал:

— Я страшно рад вас видеть. — Он подошел и пожал мне руку.

Я сказал, что тоже рад его видеть.

Мими произнесла:

— У тебя усталые глаза. Готова поспорить, что ты опять весь день читал без очков. — Она покачала головой и обратилась ко мне. — Он такой же неразумный, как и его отец.

— Есть какие-нибудь новости от отца? — спросил Гилберт.

— После ложной тревоги насчет его самоубийства — никаких, — сказал я. — Надо думать, ты в курсе, что это была ложная тревога.

— Да. — Он поколебался. — Мне бы хотелось поговорить с вами несколько минут, прежде чем вы уйдете.

— Конечно.

— Но ты можешь поговорить с ним сейчас, дорогой, — сказала Мими. — Разве у вас есть секреты, о которых я не должна знать? — Говорила она довольно непринужденно и уже перестала дрожать.

— Тебе это будет скучно. — Он взял шляпу и пальто, кивнул мне и вышел из комнаты.

Мими вновь покачала головой и сказала:

— Я совсем не понимаю этого ребенка. Интересно, какие выводы он сделал из нашей немой сцены. — Казалось, она была не особенно обеспокоена. Затем, уже более серьезным тоном добавила: — Почему ты сказал так, Ник?

— Насчет того, что ты окончишь жизнь в?..

— Нет, давай не будем. — Ее передернуло. — Я не хочу об этом слышать. Ты не можешь остаться на ужин? Вероятно, я буду совсем одна.

— Извини, не могу. Ну, так что там насчет улики, которую ты нашла?

— На самом деле я ничего не нашла. Это была ложь. — Стараясь меня убедить, она нахмурилась. — Не смотри на меня так. Это действительно была ложь.

— Значит, ты вызвала меня только для того, чтобы мне солгать? — спросил я. — Почему же тогда ты передумала?

Она хихикнула.

— Наверное, я и правда нравлюсь тебе, Ник, иначе бы ты не вел себя по отношению ко мне так враждебно.

Подобная логика была мне недоступна. Я сказал:

— Ну что ж, посмотрю, чего хочет Гилберт, и отправлюсь восвояси.

— Может, останешься?

— Извини, не могу, — опять сказал я. — Где мне его найти?

— Вторая дверь на… Криса действительно арестуют?

— Это зависит, — сказал я, — от объяснений, которые он даст полиции. Ему придется говорить весьма откровенно, чтобы выкрутиться.

— О, он сможет… — Она оборвала фразу, подозрительно посмотрела на меня и спросила: — Ты не водишь меня за нос? Он действительно тот самый Розуотер?

— Полиция в этом вполне уверена.

— Но полицейский, который был сегодня здесь, не задал ни единого вопроса о Крисе, — возразила она. — Он лишь спросил, знаю ли я…

— Тогда они еще небыли уверены, — объяснил я. — Это было всегда лишь предположение.

— А сейчас они уверены?

Я кивнул.

— Как они узнали?

— От одной его знакомой, — сказал я.

— От кого именно? — Глаза Мими слегка потемнели, однако голосом она вполне владела.

— Что-то не припомню ее имя, — солгал я, но затем вновь вернулся на стезю правды. — От той, которая подтвердила его алиби в день убийства.

— Алиби? — возмущенно спросила она. — Ты хочешь сказать, что полиция поверит на слово такой женщине?

— Какой женщине?

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Не знаю. Ты с ней знакома?

— Нет, — сказала она так, словно я ее оскорбил. Мими прищурила глаза и понизила голос почти до шепота. — Ник, ты думаешь, это он убил Джулию?

— С чего бы он стал это делать?

— Предположим, он женился на мне, чтобы отомстить Клайду, — сказала она, — и. —… Знаешь, а ведь он настаивал на том, что мы должны приехать сюда и попытаться вытянуть из Клайда деньги. Может, предложение исходило и от меня — не помню — но он настаивал. А потом, скажем, он случайно столкнулся с Джулией. Она, конечно же, была с ним знакома, так как они работали на Клайда в одно и то же время. И в тот день он знал о моем намерении навестить Джулию и боялся, что если я ее разозлю, она может выдать его, и… Такое ведь могло случиться?

— В этом нет ни капли здравого смысла. Помимо всего прочего, в тот день вы с Крисом вышли из дома вместе. Он не успел бы…

— Но мое такси ехало ужасно медленно, — сказала она, — и потом, я ведь могла где-нибудь по пути остановиться… Кажется, я останавливалась. Кажется, я останавливалась у аптеки, чтобы купить аспирин. — Она энергично кивнула. — Я точно помню, что останавливалась.

— И он знал, что ты остановишься, ибо ранее ты ему об этом сообщила, — предположил я. — Нельзя продолжать в том же духе, Мими. Убийство — вещь серьезная. В подобных делах людей не ставят под удар только потому, что они сыграли с тобой шутку.

— Шутку? — сверкнув на меня глазами, спросила она. — Ах этот… — Она принялась награждать Йорген-сена обычными в таких случаях непристойными, грязными и оскорбительными эпитетами; голос ее при этом становился все громче и громче, и вот, наконец, она уже кричала прямо мне в лицо.

Когда Мими остановилась, чтобы перевести дыхание, я сказал:

— Ругаешься ты, конечно, здорово, но…

— У него даже хватило наглости намекнуть, будто Джулию могла убить я, — сказала она. — Он побоялся прямо спросить, однако постоянно намекал на это, пока я совершенно определенно не заявила, что… ну, в общем, что я этого не делала.

— Ты ведь совсем не то собиралась сказать. Что же это ты совершенно определенно ему заявила?

Она топнула ногой.

— Не перебивай меня!

— Ладно, черт с тобой. Я приехал сюда не по собственному желанию, — сказал я и направился за шляпой и пальто.

Она побежала за мной и поймала меня за руку.

— О, Ник, прости, пожалуйста. Это все мой мерзкий характер. Не понимаю, что на меня…

Вошел Гилберт и сказал:

— Я немного пройдусь с вами.

Глядя на него, Мими нахмурилась.

— Ты подслушивал.

— Как мог я не подслушивать, если ты так кричала? — спросил он. — Ты не дашь мне немного денег?

— К тому же, мы не окончили наш разговор, — сказала она.

Я посмотрел на часы.

— Уже поздно, Мими. Мне нужно бежать.

— Может, приедешь после того, как закончишь все дела?

— Если не будет слишком поздно. Не жди меня.

— Я всегда здесь, — сказала она. — Неважно, который будет час.

Я сказал, что постараюсь. Она дала Гилберту немного денег, и мы с ним спустились вниз.

XIX

— Я подслушивал, — сказал Гилберт, когда мы вышли из здания. — Мне кажется, что если ты занимаешься изучением людей, и у тебя есть шанс, то не подслушивать — глупо, поскольку в твое отсутствие люди всегда ведут себя совершенно иначе, чем при тебе. Конечно, им не нравится, когда они узнают об этом, однако… — Он улыбнулся. — Вряд ли животным и птицам нравится, когда за ними шпионят натуралисты.

— И много тебе удалось подслушать? — спросил я.

— О, вполне достаточно — по-моему, я не пропустил ничего существенного.

— И что ты об этом думаешь?

Он поджал губы, наморщил лоб и рассудительно произнес:

— Трудно сказать. Мама иногда успешно утаивает факты, но у нее плохо получается выдумывать их. Забавно — вы, наверное, обратили на это внимание — тот, кто больше всего лжет, делает это почти всегда наиболее неуклюже, и его легче обвести вокруг пальца, чем всех остальных. Логично предположить, что они-то уж точно будут настороже и распознают любую ложь, однако как раз им можно внушить практически все. Наверное, вы обратили на это внимание, не так ли?

— Да.

Он сказал:

— Вот что я хотел вам сообщить: вчера вечером Крис не явился домой. Потому-то мама и расстроена больше обычного; а когда сегодня утром я забрал почту, то обнаружил там, адресованное ему письмо, в котором, как мне показалось, могло быть что-нибудь любопытное, и я аккуратно вскрыл его. — Он достал из кармана письмо и протянул мне. — Лучше прочитайте его сейчас, а на случай, если Крис вернется, хотя, по-моему, он вряд ли уже вернется, опять его запечатаю и положу в завтрашнюю почту.

— Почему ты так думаешь? — спросил я, взяв письмо.

— Ну, он ведь и правда Розуотер…

— Ты говорил с ним об этом?

— У меня не было возможности. С тех пор, как вы сообщили мне об этом, я его не видел.

Я посмотрел на письмо, которое держал в руке. На конверте стоял почтовый штемпель: Бостон, Массачусетс, двадцать седьмое декабря 1932 года, а адрес был надписан женским почерком, в котором было что-то детское: «Мистеру Кристиану Йоргенсену, гостиница «Кортлэнд», Нью-Йорк».

— Что надоумило тебя вскрыть его? — спросил я, вынимая письмо из конверта.

— Я не верю в интуицию, — ответил Гилберт, — но, по всей видимости, существуют такие вещи как разные запахи, звуки или, быть может, особенности почерка, которые не поддаются анализу и в которых не отдаешь себе отчета, однако они — эти вещи — иногда влияют на твои решения. Не знаю, что именно на меня повлияло — я просто почувствовал: это письмо может содержать ценную информацию.

— И часто тебя одолевают подобные чувства при виде семейной почты?

Он бросил на меня быстрый взгляд, словно пытаясь убедиться, не разыгрываю ли я его, и сказал:

— Не часто, но мне уже приходилось вскрывать их письма. Я же говорил вам, что занимаюсь изучением людей.

Я принялся читать письмо:

«Дорогой Вик!

Ольга написала мне, что ты опять находишься в Соединенных Штатах под именем Кристиан Йоргенсен и женат на другой женщине. Ты прекрасно знаешь, Вик, что это несправедливо, так же, как несправедливо было бросить меня на все эти годы, не подавая никаких признаков жизни. И не присылая денег. Я понимаю, что тебе необходимо было уехать в связи с неприятностями, которые ты имел с мистером Уайнантом, однако он, я уверена, уже давно забыл обо всем, и, по-моему, ты мог бы мне написать, поскольку, как тебе хорошо известно, я всегда была твоим другом и по-прежнему готова в любой момент сделать для тебя все, что в моих силах. Я не хочу сердить тебя, Вик, но мне необходимо с тобой увидеться. В воскресенье и понедельник по случаю Нового года я буду свободна от работы в магазине и приеду в Нью-Йорк в субботу вечером, чтобы поговорить с тобой. Напиши мне, в какое время и где ты будешь ждать меня, поскольку я не хочу причинять тебе неприятностей. Можешь быть в этом уверен, и напиши мне сразу же, чтобы я успела получить письмо вовремя.

Твоя настоящая жена,

Джорджия».

В письме был и обратный адрес.

Я сказал:

— Так-так-так, — и вложил письмо обратно в конверт. — И тебе удалось преодолеть искушение рассказать об этом матери?

— О, я знал, какова будет ее реакция. Вы же видели, что она вытворяла из-за тех пустяков, о которых вы ей сообщили. Как вы думаете, что мне следует предпринять по этому поводу?

— Тебе следует разрешить мне рассказать обо всем полиции.

Он с готовностью кивнул.

— Согласен, раз вы полагаете, что так будет лучше. Если хотите, можете показать им письмо.

— Спасибо, — сказал я и положил письмо в карман.

Он произнес:

— И вот еще что: у меня было немного морфия, около двадцати гран — я с ним экспериментировал, — и кто-то украл его.

— Каким образом экспериментировал?

— Принимал. Изучал эффект.

— Ну и как тебе понравился эффект? — спросил я.

— О, я и не рассчитывал, что он мне понравится. Мне просто хотелось знать, каков он. Я не люблю вещей, одурманивающих мозг. Поэтому я почти не пью и даже не курю. Хотя, собираюсь попробовать кокаин, поскольку предполагается, что он делает ум острее, верно?

— Предполагается. Кто, по-твоему, умыкнул морфий?

— Я подозреваю Дороти, так как на ее счет у меня есть теория. Поэтому я собираюсь к тетушке Элис на ужин: Дороти все еще у нее, и мне хочется проверить. Я могу вытянуть из сестры что угодно.

— Вообще-то, если она все время была там, — спросил я, — каким образом ей удалось…

— Вчера вечером она ненадолго заезжала домой, — ответил он, — а кроме того, я не знаю точно, когда морфий пропал. Сегодня я впервые за последние три-четыре дня открыл коробку, в которой он хранился.

— Дороти знала о том, что он у тебя есть?

— Да. Это одна из причин, по которой я подозреваю ее. Не думаю, что кто-либо еще мог его украсть. На Дороти я тоже экспериментировал.

— Ну и как, ей понравилось?

— О да, понравилось, однако, она бы и без того его взяла. Но я хотел спросить вас о другом: могла ли она пристраститься к наркотику за такое короткое время?

— Насколько короткое?

— Неделя… нет… десять дней.

— Вряд ли, если только она сама себя в этом не убедила. Много ты ей давал?

— Нет.

— Дай мне знать, когда все выяснишь, — сказал я. — Здесь я возьму такси. До скорого.

— Вы ведь еще приедете к нам сегодня, да?

— Если смогу. Может, тогда и увидимся.

— Да, — сказал он, — и огромное вам спасибо.

У ближайшей аптеки я остановился, чтобы позвонить Гилду, не ожидая, что застану его на службе, и надеясь узнать номер его домашнего телефона. Оказалось однако, что он все еще был там.

— Работаете допоздна, — сказал я.

Его «ага» прозвучало весьма оптимистично. Я прочел ему письмо Джорджии и продиктовал ее адрес.

— Хороший улов, — сказал он.

Я сообщил, что Йоргенсен со вчерашнего дня не появлялся дома.

— Думаете, мы найдем его в Бостоне? — спросил он.

— Либо там, — предположил я, — либо где-нибудь на юге — не знаю, как далеко ему удалось за это время удрать.

— Поищем и там, и там, — по-прежнему оптимистично сказал Гилд. — А у меня для вас тоже есть одна новость. Нашего друга Нанхейма с ног до головы начинили пулями тридцать второго калибра примерно через час после того, как он улизнул от нас; теперь он мертв — мертвее не бывает. Стреляли, похоже, из того же пистолета, из которого прикончили секретаршу Вулф. — В данный момент эксперты сравнивают пули. Думаю, сейчас Нанхейм жалеет, что не остался и не поговорил с нами.

XX

Когда я вернулся домой, Нора держала в одной руке кусок холодной утки, а другой рукой собирала картинку-головоломку.

— Я думала, ты остался жить у нее, — сказала она. — Ты ведь был когда-то сыщиком: найди мне коричневатый кусочек, напоминающий по форме улитку с длинной шеей.

— Кусочек утки или головоломки? Слушай, давай не поедем сегодня к супругам Эдж: они такие скучные.

— Хорошо, но они обидятся.

— Вряд ли нам так сильно повезет, — пожаловался я. — Они бы обиделись на Куиннов или…

— Харрисон звонил. Он просил передать, что теперь самое время прикупить акций «Макинтайр Поркьюпайн» — кажется, так они называются — вдобавок к твоему пакету «Доум Майнз». Он говорит, что акции опустились до двадцати с четвертью. — Нора коснулась пальцем картинки-головоломки. — Тот фрагмент, который я ищу, должен подойти вот сюда.

Я нашел нужный ей фрагмент и почти слово в слово передал все, о чем мы говорили и что делали у Мими.

— Я тебе не верю, — сказала она. — Ты все придумал. Таких людей не бывает. Слушай, откуда они появились? Может, они — первые представители нового вида чудовищ?

— Я просто передаю тебе, что происходит, и не берусь ничего объяснять.

— Да и как бы ты все это объяснил? Складывается впечатление, будто у них в семье нет ни единого человека — особенно теперь, когда Мими ополчилась на своего Криса, — который хоть в малейшей степени питал бы дружеские чувства по отношению к кому-либо из остальных, и, тем не менее, в чем-то они очень похожи друг на друга.

— Может, как раз этим-то все и объясняется, — предположил я.

— Хотела бы я взглянуть на тетушку Элис, — сказала она. — Ты собираешься передать письмо Джорджии в полицию?

— Я уже звонил Гилду, — ответил я и рассказал ей о Нанхейме.

— И что из этого следует? — спросила она.

— Прежде всего, если Йоргенсен уехал из города — а я думаю, он уехал, — и в Нанхейма стреляли из того же пистолета, что и в Джулию — а это вполне вероятно, — то полиции придется искать еще и сообщника, раз они хотят обвинить в чем-нибудь самого Йоргенсена.

— По-моему, если бы ты был хорошим сыщиком, ты смог бы объяснить мне все гораздо доходчивей. — Она вновь занялась головоломкой. — Ты еще поедешь сегодня к Мими?

— Сомневаюсь. Может, оставишь на время эту игрушку, и мы поужинаем?

Зазвонил телефон, и я сказал, что подойду сам. Звонила Дороти Уайнант.

— Алло. Ник?

— Привет, Дороти. Как дела?

— Сюда только что приехал Гилберт и спросил меня о… ну, вы знаете о чем, и мне хотелось сказать вам, что это я его взяла, однако с единственной целью — не дать брату превратиться в наркомана.

— И что ты с ним сделала?

— Гилберт заставил меня вернуть его, и он мне не верит, но я взяла его только по этой причине, честное слово.

— Я тебе верю.

— А, может, вы тогда скажете об этом Гилу? Если вы мне верите, то и он поверит, поскольку думает, что о подобных вещах вы знаете все.

— Скажу, как только его увижу, — пообещал я.

Она сделала паузу и затем спросила:

— Как Нора?

— Кажется, в порядке. Хочешь с ней поговорить?

— В общем, да, но я хочу еще спросить вас кое о чем. А мама… она ничего вам обо мне не говорила, когда вы у нее сегодня были?

— Насколько я помню, ничего. А в чем дело?

— А Гил?

— Только в связи с морфием.

— Вы уверены?

— Абсолютно, — сказал я. — В чем дело?

— Да нет, ни в чем… раз вы уверены. Все это глупо.

— Ну, ладно. Я позову Нору. — Я прошел в гостиную. — Дороти хочет с тобой поговорить. Не приглашай ее на ужин.

Когда Нора, поговорив по телефону, вернулась, во взгляде ее было что-то странное.

— Ну и что же она тебе сообщила? — спросил я.

— Ничего. Просто поинтересовалась, как дела и все такое прочее.

Я сказал:

— Если ты обманываешь старших, Бог тебя накажет.

Мы поужинали в японском ресторанчике на Пятьдесят восьмой улице, а затем я позволил Норе уговорить себя поехать, в конце концов, к супругам Эдж.

Хэсли Эдж представлял собою высокого костлявого мужчину лет пятидесяти с небольшим, совершенно лысого, с помятым желтым лицом. Он называл себя «кладбищенским вором по профессии и по призванию» — единственная его шутка, если только он и впрямь при этом шутил, — а означало сие, что он — археолог; Хэсли очень гордился своей коллекцией боевых топоров. С ним вполне можно было общаться при условии, если вам удавалось примириться с мыслью, будто вы случайно присутствуете при составлении подробной описи его оружейной коллекции — топоров каменных, медных, бронзовых, обоюдоострых, многогранных, многоугольных, зубчатых, молотковых, тесальных, месопотамских, венгерских, скандинавских, причем все эти топоры были в весьма ветхом состоянии. А возражали мы по поводу его жены. Имя ее было Леда, однако он звал жену Тип. Она была очень маленькой, а ее волосы, глаза и кожа, хотя от природы и имели разные оттенки, казались одинаково грязноватыми. Она редко сидела в нормальной позе — чаще всего она пристраивалась где-нибудь, словно курица на насесте — и имела привычку по-птичьи слегка поворачивать голову набок. У Норы была теория, будто однажды, когда Эдж раскопал очередное древнее захоронение, оттуда выскочила Тип, а Марго Иннес всегда называла ее не иначе как гномом. Однажды Тип сказала мне, что полагает, будто ни одно литературное произведение, написанное за последние двадцать лет, не войдет в историю, поскольку «в них нет ничего психиатрического». Жили они в приятном трехэтажном особняке на окраине Гринвич-Виллидж, и напитки у них были превосходные.

Когда мы приехали, в доме уже находилось более десятка гостей. Тип представила нас тем, кого мы не знали, а затем оттеснила меня в угол.

— Почему ты не сказал мне, что люди, с которыми я познакомилась у вас на Рождестве, замешаны в деле, связанном с убийством? — спросила она, наклонив голову влево так, что ее ухо почти касалось плеча.

— Я и сам об этом не знал. И потом, что такое дело об убийстве в наше время?

Она наклонила голову вправо.

— Ты даже не сказал мне, что взялся за это дело.

— Что я тебе не сказал? А-а, понимаю, о чем идет речь. Так вот: я за него не брался. И если меня подстрелили, то это лишь подтверждает, что я — невинный посторонний наблюдатель.

— Сильно болит?

— Чешется. Я забыл сегодня переменить бинты.

— Наверное, Нора ужасно перепугалась?

— Все перепугались: и Нора, и я, и тот парень, который в меня стрелял. Вон там стоит Хэсли — я с ним еще не говорил.

Когда я бочком обходил ее, стараясь улизнуть, она произнесла:

— Харрисон обещал привести сегодня их дочь.

В течение нескольких минут мы беседовали с Эджем — в основном о местечке в Пенсильвании, которое он собирался купить, — а потом, взяв себе стакан с виски, я стал слушать Ларри Краули и Фила Теймса, рассказывавших друг другу неприличные анекдоты, пока к нам не подошла какая-то женщина и не задала Филу — он преподавал в Колумбийском университете — один из тех вопросов о технократии, какие было модно задавать в ту неделю. Мы с Ларри отошли в сторону и приблизились к месту, где сидела Нора.

— Будь осторожен, — сказал она мне. — Наш гном непоколебимо настроена на то, чтобы выведать у тебя все, связанные с убийством Джулии Вулф, подробности.

— Пусть выведывает их у Дороти, — сказал я. — Она придет вместе с Куинном.

— Я знаю.

— Он с ума сходит по этой девушке, вы не находите? — сказал Ларри. — Он говорил мне, что собирается развестись с Элис и жениться на ней.

— Бедная Элис, — сочувственно сказала Нора. Ей не нравилась Элис.

Ларри сказал:

— Это еще как посмотреть. — Ему нравилась Элис. — Вчера я видел парня, женатого на матери Дороти. Ну, того, высокого, с которым мы познакомились у вас.

— Йоргенсена.

— Точно. Он выходил из ломбарда, что почти на углу Шестой авеню и Сорок шестой улицы.

— Ты поговорил с ним?

— Я был в такси. К тому же, по-моему, человек проявляет вежливость, когда притворяется, будто не замечает, выходящего из ломбарда знакомого.

Обращаясь сразу ко всем, Тип громко произнесла: «Ш-ш-ш», и Леви Оскант принялся играть на фортепиано. Пока он играл, прибыли Куинн и Дороти. Куинн был пьян как сапожник, да и Дороти, судя по всему, пила не одну минеральную воду.

Она подошла ко мне и прошептала:

— Я хочу уйти отсюда вместе с вами и Норой.

Я сказал:

— Тогда тебе не удастся здесь позавтракать.

Обернувшись ко мне, Тип произнесла:

— Ш-ш-ш!

Мы вновь стали слушать музыку. С минуту Дороти ерзала возле меня, а затем опять зашептала:

— Гил сказал, что вы сегодня еще собираетесь заехать к маме. Это правда?

— Сомневаюсь.

Нетвердой походкой к нам подошел Куинн.

— Привет, старина. Привет, Нора. Передала Нику той рекомендации? (Тип сказала ему: «Ш-ш-ш!». Он не обратил на нее никакого внимания. Некоторые из гостей с облегчением вздохнули и принялись разговаривать). Послушай, старина, ты ведь держишь средства в банке «Голден Гет Траст» в Сан-Франциско, верно?

— Кое-какие деньги у меня там имеются.

— Убери их оттуда, старина. Сегодня я слышал, что этот банк весьма ненадежен.

— Ладно. Правда, там у меня не так уж и много.

— Да? Что же ты делаешь со всеми остальными деньгами?

— Мы с французами скупаем золото.

Он торжественно покачал головой.

— Вот из-за таких-то ребят как ты страна и катится в задницу.

— Причем такие ребята как я не собираются катиться в задницу вместе с нею, — ответил я. — Откуда у тебя царапины?

— Это Элис. Она всю неделю на меня дуется. Я бы давно уже сошел с ума, если бы не пил.

— А из-за чего она дуется?

— Из-за того, что я пью. Она полагает… Он наклонился ко мне и доверительно понизил голос. — Послушай. Вы — единственные мои друзья, и я скажу тебе, что хочу сделать. Я хочу развестись и жениться на…

Он попытался обнять Дороти. Она оттолкнула его руку и сказала:

— Вы ведете себя глупо и назойливо. Лучше оставьте меня в покое.

— Она думает, что я веду себя глупо и назойливо, — сообщил мне Куинн. — Знаешь, почему она не хочет выходить за меня замуж? Готов поспорить, что не знаешь. Дело в том…

— Замолчите! Замолчите же, пьяный дурак! — Обеими руками Дороти начала бить его по лицу. Она покраснела, а голос ее звучал пронзительно. — Если вы хоть раз это повторите, я убью вас!

Я оттащил Дороти от Куинна; Ларри поймал его, Удержав от падения. Куинн захныкал:

— Она ударила меня, Ник. — По щекам его бежали слезы.

Дороти уткнулась мне в грудь лицом и, по всей видимости, тоже плакала.

Нашими зрителями стали все, кто там присутствовал. Подбежала Тип; лицо ее сияло от любопытства.

— В чем дело, Ник?

— Все в порядке, — ответил я. — Просто подвыпившая парочка решила позабавиться. Я позабочусь о том, чтобы доставить их домой.

Тип такое объяснение не устраивало: она хотела задержать их по крайней мере до тех пор, пока не узнает, что же все-таки случилось. Она уговаривала Дороти прилечь, предлагала принести что-нибудь — интересно, что именно хотела она принести? — для Куинна, который к тому моменту уже едва стоял на ногах.

Мы с Норой их увели. Ларри вызвался проводить нас, однако мы решили, что в этом нет необходимости. Куинн, когда мы ехали к нему домой, спал в одном углу такси, в другом, набычившись, молчала Дороти, а Нора сидела между ними. Я примостился на откидном сиденье и по дороге думал о том, что мы все же недолго пробыли у Эджей.

Нора и Дороти оставались в такси, пока я затаскивал Куинна по лестнице. Он совершенно не мог идти.

Когда я позвонил, дверь открыла Элис. На ней была пижама зеленого цвета, а в руке она держала щетку для волос. Она устало посмотрела на Куинна и произнесла усталым голосом:

— Заноси это в спальню.

Я занес это в спальню и положил на кровать. Оно промычало нечто нечленораздельное и неуверенно подвигало рукой в воздухе, однако глаза его оставались закрытыми.

— Я раздену его, — сказал я и развязал у Куинна на груди галстук.

Элис облокотилась на спинку кровати.

— Пожалуйста, если тебе так хочется. Я давно уже бросила этим заниматься.

Я снял с Куинна пиджак, жилет и рубашку.

— Где он отключился на сей раз? — без особого интереса спросила Элис. По-прежнему стоя у спинки кровати, она теперь расчесывала щеткой волосы.

— У Эджей. — Я расстегнул его брюки.

— Он был там с этой стервочкой Уайнант? — Вопрос прозвучал небрежно.

— Там было много народу.

— Да, — сказала она. — Он вряд ли бы остановил свой выбор на уединенном месте. — Она пару раз провела щеткой по волосам. — Значит, ты полагаешь, что рассказывать мне о подобных вещах будет с твоей стороны не по-товарищески?

Ее муж слегка пошевелился и промычал:

— Дорри…

Я снял с него ботинки.

Элис вздохнула.

— Я еще время помню, когда он был молодым и сильным. — Она смотрела на мужа до тех пор, пока я не снял с него всю одежду и не укрыл его одеялом. Затем она вновь вздохнула и сказала:

— Я приготовлю тебе выпить.

— Только не наливай много: Нора ждет меня в такси. Она разомкнула губы, словно собираясь произнести что-то, сомкнула их и вновь разомкнула, чтобы сказать:

— Ладненько.

Вместе с ней я направился в кухню. Через некоторое время она произнесла:

— Это не мое дело, Ник, однако, что все же обо мне думают люди?

— То же, что и обо всех остальных: одним ты нравишься, другим нет, а третьи к тебе и вовсе равнодушны.

Она нахмурилась.

— Я не совсем это имела в виду. Какие есть мнения по поводу того, что я продолжаю жить со своим мужем, тогда как он не пропускает ни одной промелькнувшей перед его глазами юбки?

— Не знаю, Элис.

— Но что ты думаешь по этому поводу?

— Думаю, ты знаешь, что делаешь, и что бы ты ни делала, это касается только тебя.

Она недовольно посмотрела на меня.

— Ты никогда не говоришь ничего лишнего, не правда ли? — Она с горечью улыбнулась. — Ты ведь знаешь, что я не ухожу от него только из-за денег, верно? Быть может, для тебя это не так много значит, однако для меня это значит много — так уж я была воспитана.

— Но ведь ты всегда можешь подать на развод и на алименты. Тебе следует…

— Допивай поскорее и убирайся отсюда, — устало сказали Элис.

XXI

В такси Нора подвинулась, освобождая для меня место между собою и Дороти.

— Я бы выпила кофе, — сказала она. — Заедем в ресторан к Ребену?

— Хорошо, — ответил я и назвал водителю адрес.

Дороти застенчиво спросила:

— Что сказала его жена?

— Она просила тебя поцеловать.

Нора сказала:

— Перестань издеваться.

Дороти произнесла:

— На самом деле он мне не нравится, Ник. Я не буду больше с ним встречаться, честное слово. — Казалось, она совсем уже протрезвела. — Дело в том… в общем, мне было так одиноко, а с ним я чувствовала себя вроде как в компании…

Я открыл было рот, чтобы ответить, однако Нора пихнула меня в бок.

— Ничего, успокойся, — сказала она. — Харрисон всегда слегка придуривался.

— Я не хочу ничего усложнять, — сказал я, — однако, по-моему, он действительно влюблен в Дороти.

Нора опять пихнула меня в бок. В полутьме кабины Дороти попыталась разглядеть выражение моего лица.

— Вы… вы не… вы не издеваетесь надо мной, Ник?

— Ты вполне этого заслуживаешь.

— Сегодня мне рассказали еще одну историю о нашем гноме, — сказала Нора, всем своим видом показывая, что не намерена терпеть ни малейших отклонений от заданной ею темы. — Гном — это миссис Эдж, — объяснила она Дороти. — Леви говорит… — История действительно могла вызвать улыбку у того, кто знал Тип. Нора продолжала о ней распространяться до тех пор, пока мы не выбрались из такси у ресторана Ребена.

В ресторане мы увидели Герберта Маколэя, сидевшего за одним столиком с пухленькой темноволосой девушкой в красном платье. Я помахал ему рукой и, после того как мы сделали заказ официанту, подошел к их столику.

— Ник Чарльз — Луиза Джекобз, — произнес он. — Присаживайся. Какие новости?

— Йоргенсен и Розуотер — одно и то же лицо, — сообщил я.

— Да ну!

Я кивнул.

— И у него, похоже, есть жена в Бостоне.

— Хотел бы я на него взглянуть, — медленно произнес он. — Я знал Розуотера. Хотелось бы удостовериться.

— Полиция, по-моему, вполне уверена. Не знаю, удалось ли им его задержать. Думаешь, это он убил Джулию?

Маколэй выразительно покачал головой.

— Трудно представить, что Розуотер — насколько я знал его — мог кого-либо убить, несмотря на все его угрозы. Ты ведь помнишь, я никогда не принимал их всерьез. Что еще нового? — Когда я замялся, он сказал: — С Луизой все в порядке. Можешь говорить смело.

— Дело не в том. Просто мне пора возвращаться за свой столик. Я хотел спросить, получил ли ты ответ на объявление в утреннем выпуске «Тайме»?

— Пока нет. Посиди еще, Ник, мне о многом хотелось бы тебя спросить. Ты ведь рассказал полиции о письме Уайнан…

— Приезжай завтра на обед, и мы все обсудим. Мне пора вернуться за свой столик.

— А кто та блондинка? — спросила Луиза Джекобз. — Я видела ее с Харрисоном Куинном.

— Дороти Уайнант.

— Ты знаешь Куинна? — спросил меня Маколэй.

— Десять минут назад я укладывал его в постель.

Маколэй ухмыльнулся.

— Надеюсь, ты поддерживаешь с ним знакомство на этом же — чисто приятельском — уровне.

— Что ты имеешь в виду?

От ухмылки Маколэя повеяло грустью.

— Когда-то он был моим маклером, и его советы почти довели меня до банкротства.

— Чудесно, — сказал я. — Теперь он мой маклер, и я руководствуюсь его советами.

Маколэй и девушка расхохотались. Я притворился, будто тоже смеюсь от души и вернулся к своему столику.

Дороти произнесла:

— До полуночи еще далеко, а мама сказала, что будет ждать вас. Почему бы нам всем не поехать к ней?

Нора полностью была поглощена тем, что наливала себе в чашку кофе.

— Зачем? — спросил я. — Что это вам взбрело в голову?

При всем желании было трудно найти два более невинных лица, чем лица Дороти и Норы.

— Да ничего, Ник, — сказала Дороти. — Мы просто подумали, что это будет мило. Еще рано, и…

— И мы все любим Мими.

— Не-ет, однако…

— Еще слишком рано, чтобы ехать домой, — сказала Нора.

— Можно поехать в какой-нибудь бар, — предложил я, — или ночной клуб, или же в Гарлем.

Нора скорчила гримасу.

— Все твои предложения сводятся к одному.

— Хотите, поедем в заведение Барри и попытаем счастья в фараон?

Дороти хотела было сказать «да», однако, увидев, что Нора опять скорчила гримасу, промолчала.

— Все дело в том, что мне совсем не хочется опять видеть Мими, — сказал я. — Для одного дня я общался с ней более чем предостаточно.

Нора вздохнула, демонстрируя свое безграничное терпение.

— Ну ладно, раз уж мы, как обычно, обречены провести остаток вечера в каком-нибудь питейном заведении, то я предпочла бы поехать к твоему дружку Стад си, если только ты не позволишь ему поить нас тем омерзительным шампанским. Стадси очень мил.

— Я постараюсь, — пообещал я и спросил Дороти: — Гилберт сообщил тебе, что застал меня и Мими в двусмысленном положении?

Она попыталась перехватить взгляд Норы, однако Нора была занята тем, что рассматривала свою тарелку.

— Он… он не совсем так об этом рассказывал.

— А он рассказал тебе о письме?

— От жены Криса? Да. — Голубые глаза ее заблестели. — Мама просто в ярость придет, когда узнает!

— Тебе, похоже, эта мысль нравится.

— Вы так думаете? А разве она когда-нибудь пыталась вызвать во мне…

Нора сказала:

— Ник, прекрати издеваться над ребенком.

Я прекратил.

XXII

В «Пигирон Клаб» дела шли прекрасно. Там было полно народу, в воздухе стояли дым и гвалт. Стадси вышел из-за кассы, чтобы нас поприветствовать.

— Я не зря надеялся, что вы заглянете. — Он пожал руку мне и Норе и широко улыбнулся Дороти.

— Есть что-нибудь интересное? — спросил я.

Он поклонился.

— Когда находишься рядом с такими дамами, все интересно.

Я представил его Дороти.

Он отвесил ей поклон, проговорил что-то витиеватое насчет «любого, кто приходится другом Нику», и остановил официанта.

— Пит, поставь сюда столик для мистера Чарльза.

— Ты каждый вечер устраиваешь здесь такую давку? — спросил я.

— Я тут ни при чем, — ответил он. — Попав сюда один раз, они обязательно приходят снова. Может, у меня и нет черных мраморных плевательниц, зато у посетителей не возникает желания сразу же выплюнуть то, что они здесь покупают. Хотите, присядем к стойке, пока нам ставят столик?

Мы сказали, что хотим и заказали напитки.

— Ты уже слышал про Нанхейма? — спросил я.

Прежде чем решить, какой дать ответ, он некоторое время смотрел на меня, а затем сказал:

— Ага, слышал. Его девушка сегодня здесь, — он мотнул головой, указывая на противоположную сторону помещения, — наверное, отмечает это событие.

Поверх головы Стадси я осмотрел другую сторону помещения и, наконец, обнаружил крупную рыжеволосую Мириам, сидевшую за столиком в компании пяти-шести мужчин и женщин.

— Слышал, кто это сделал?

— Она говорит, что полиция — он слишком много знал.

— Это просто смешно, — сказал я.

— Смешно, — согласился он. — А вот и ваш столик. Усаживайтесь. Я сейчас вернусь.

Мы перенесли свои стаканы за столик, который официанты втиснули между двумя другими столами, занимавшими место, коего вполне хватило бы лишь для одного из них, и устроились настолько удобно, насколько это было возможно.

Нора отхлебнула из своего стакана; ее передернуло.

— Как ты думаешь, может, сюда добавили той самой «горькой вики», которую так любят вставлять в кроссворды?

— Ой, смотрите! — произнесла Дороти.

Мы посмотрели и увидели направлявшегося к нам Шепа Морелли. Внимание Дороти привлекло его лицо. В тех местах, где не было шрамов, лицо сильно опухло, а цвет его варьировался от насыщенно-пурпурного под одним глазом до нежно-розового, в каковой был окрашен кусочек пластыря, приютившийся у него на подбородке.

Морелли подошел к нашему столику и наклонился над ним, опершись о столешницу обоими кулаками.

— Послушайте, — сказал он. — Стадси говорит, что я должен принести извинения.

Нора пробормотала: «Надо же, каков наш старина Стадси», а я спросил:

— Да?

Морелли покрутил головой, на которой не было живого места.

— Я не привык извиняться за свои поступки — меня либо принимают таким, каков я есть, либо не принимают вовсе, — однако, не скрою, я сожалею, что потерял голову и выпалил в вас; надеюсь, рана не слишком вас беспокоит, и если я могу что-либо сделать, то…

— Забудем. Присядьте и выпейте чего-нибудь. Мистер Морелли — мисс Уайнант.

Глаза Дороти расширились; она была явно заинтересована.

Морелли нашел стул и сел за столик.

— Надеюсь, вы тоже не станете держать зло против меня, — сказал он Норе.

Она ответила:

— Ну что вы, это было так интересно.

Он подозрительно посмотрел на нее.

— Выпустили под залог? — спросил я.

— Ага, сегодня после обеда. — Он осторожно потрогал лицо рукой. — Вот так и появляются новые шрамы. Мне пришлось еще в течение некоторого времени оказывать сопротивление при аресте, прежде чем они отпустили меня на все четыре стороны.

Нора возмущенно произнесла:

— Это ужасно. Вы хотите сказать, что они и в самом деле…

Я похлопал ее по руке.

Морелли сказал:

— От них трудно ожидать чего-либо другого. — Он растянул распухшую нижнюю губу, изображая, должно быть, скорбную улыбку. — Все не так страшно, когда этим занимаются двое или трое из них.

Нора повернулась ко мне.

— Ты тоже принимал участие в подобных вещах?

— Кто? Я?

Держа в руках стул, к нам подошел Стадси.

— Здорово они его разукрасили, а? — сказал он, кивнув в сторону Морелли. Мы подвинулись, и он уселся. Затем Стадси снисходительно ухмыльнулся, бросив взгляд на Нору и на ее стакан. — Думаю, в забегаловках на вашей хваленой Парк Авеню вряд ли подают лучшие напитки — зато здесь вы платите всего пятьдесят центов за маленькую порцию.

Улыбка Норы выглядела довольно жалко, но все же это была улыбка. Под столом она наступила мне на ногу. Я спросил Морелли:

— Вы знали Джулию Вулф, когда она жила в Кливленде?

Он искоса посмотрел на Стадси, который, откинувшись на спинку стула, обозревал помещение, где прямо на глазах росли его доходы.

— И когда ее звали Рода Стюарт? — добавил я. Он посмотрел на Дороти.

— Можете говорить спокойно, — сказал я. — Она — Дочь Клайда Уайнанта.

Стадси прекратил обозревать помещение и во весь рот улыбнулся Дороти.

— Правда? А как поживает ваш папочка?

— Но я же его не видела с тех пор, когда была маленькой девочкой, — сказала она.

Морелли смочил кончик сигареты и вставил ее между распухшими губами.

— Я сам из Кливленда. — Он зажег спичку. Глаза его были тусклыми — он изо всех сил старался, чтобы они казались тусклыми. — Тогда ее звали совсем не Рода Стюарт, а Нэнси Кейн. — Он опять взглянул на Дороти. — Ваш отец об этом знал.

— А вы знаете моего отца?

— Мы однажды с ним беседовали.

— О чем? — спросил я.

— О ней. — Спичка в его руке догорела до самых пальцев. Морелли бросил ее, зажег новую, прикурил и вопросительно посмотрел на меня, подняв брови и наморщив лоб. — Думаете, можно?

— Конечно. Здесь нет никого, перед кем бы вы не могли говорить.

— О'кей. Он страшно ревновал. Я хотел набить ему морду, но она не позволила. Она была права: ведь Уайнант был источником ее доходов.

— Как давно это было?

— Шесть-восемь месяцев назад.

— А вы видели его после того, как ее убили?

Он покачал головой.

— Я вообще видел его всего пару раз, и та встреча, о которой я вам рассказываю, была последней.

— Она утаивала от него деньги?

— Мне она об этом не рассказывала. Думаю, что утаивала.

— Почему?

— У нее была голова на плечах — и совсем не глупая притом. Где-то же она доставала деньги. Однажды мне понадобилось пять тысяч. — Он щелкнул пальцами. — Наличными.

Я решил не спрашивать, вернул ли он ей эти пять тысяч.

— Быть может, он сам их ей дал. — Конечно — быть может.

— Вы рассказали об этом полиции? — спросил я.

Он презрительно усмехнулся.

— Они надеялись, что смогут выбить из меня информацию. Спросите их, что они сейчас по этому поводу думают. Вы — нормальный парень, а не… — Он оборвал фразу и взял пальцами сигарету, до того зажатую между губами. — Опять этот мальчик уши развесил, — проговорил Морелли и, протянув руку, дотронулся до уха мужчины, который, сидя за одним из столиков, между коими мы приютились, все дальше и дальше откидывался назад, приближаясь к нам.

Мужчина подскочил и повернул испуганное, бледное, помятое лицо в сторону Морелли.

— Втяни-ка свое ушко — хватит полоскать его в наших стаканах.

Заикаясь, мужчина пробормотал:

— Я не-не имел в виду н-ничего дурного, Шеп. — Он вдавил живот в край стола, стараясь как, можно дальше отодвинуться от нас, что, однако, не помогло ему удалиться за пределы слышимости.

Морелли сказал:

— Многие люди никогда не имеют в виду ничего дурного, но это не мешает им делать всякие гадости. — Он вновь обратился ко мне. — Я готов рассказать вам все — малышки нет в живых, и ей ничто уж не повредит, — но этим костоломам из полиции не удастся вытянуть из меня ни слова.

— Отлично, — сказал я. — Расскажите мне о ней: где вы познакомились, чем она занималась до того, как связалась с Уайнантом и где он ее нашел.

— Мне нужно выпить. — Он, не вставая со стула, повернулся и позвал: — Эй, гарсон — ты, с брюшком на спине!

Официант, которого Стадси назвал Питом — на спине у него было нечто вроде горба, — протолкался сквозь толпу и, улыбаясь и с обожанием глядя на Морелли склонился над нашим столиком.

— Что угодно? — Он громко цыкнул зубом. Мы заказали напитки, и официант удалился. Морелли сказал:

— Мы с Нэнси жили по соседству. Старый Кейн владел кондитерской лавкой на углу улицы. Время от времени она приворовывала для меня сигареты. — Он рассмеялся. — Однажды ее папаша чуть дух из меня не вышиб за то, что я научил ее при помощи куска проволоки доставать из телефона-автомата монетки. Он был, что называется, старой закалки. А мы, пожалуй, еще только в третий класс ходили. — Он опять засмеялся хриплым басом. — За углом строили жилые дома, и чтобы отплатить ему, я хотел стащить со стройки кое-какие материалы, подбросить их в его подвал, а затем сообщить о материалах постовому полицейскому Шульцу, однако она не позволила мне этого сделать.

Нора сказала:

— Похоже, в детстве вы были просто лапонькой.

— Точно, — с умилением проговорил он. — Послушайте, однажды, когда мне было не больше пяти…

Женский голос над нашими головами произнес:

— Я так и знала, что это вы.

Я поднял глаза и увидел рыжеволосую Мириам, которая явно обращалась ко мне. Я сказал:

— Привет.

Подбоченившись, она мрачно смотрела на меня.

— Итак, вы решили, что он слишком много знает.

— Может, Нанхейм и правда много знал, однако он удрал по пожарной лестнице, зажав ботинки под мышкой, прежде чем успел нам хоть что-нибудь рассказать.

— Чушь!

— Ну хорошо. Какие же из тех сведений, которыми он располагал, по-вашему, нас больше всего не устраивали?

— Он знал, где находится Уайнант.

— Правда? И где же он находится?

— Я не знаю. Об этом знал Артур.

— Жаль, что он нам не сказал. Мы…

— Чушь! — опять сказала она. — Вы знаете, и полиция тоже знает. Кого вы хотите одурачить?

— Я никого не пытаюсь одурачить. Я не знаю, где находится Уайнант.

— Вы работаете на него, а полиция работает с вами. Не надо делать из меня дурочку. Бедняга Артур думал, что эти сведения принесут ему много денег. Он и не представлял, к чему все это приведет.

— Он говорил вам, что знает? — спросил я.

— Я не настолько тупа, как вы думаете. Он сказал мне, что располагает кое-какими сведениями, которые принесут ему большие деньги, и я видела, чем все это обернулось. По-моему, не так уж трудно угадать, что получится, если сложить два и два.

— Иногда получается четыре, — сказал я, — а иногда двадцать два. Я не работаю на Уайнанта. И не надо опять говорить «чушь». Вы хотите помочь…

— Нет. Он был стукачом и пытался провести людей, которым сам же стучал. Он получил по заслугам, однако, не думайте, будто я забуду, что оставила его наедине с вами и Гилдом, и вскоре после того его нашли мертвым.

— Я наоборот хочу, чтобы вы ничего не забывали. Постарайтесь, пожалуйста, вспомнить, не было ли…

— Мне надо идти, — сказала она и удалилась. Походка ее была в высшей степени грациозна.

— Не хотел бы я иметь дело с этой дамочкой, — задумчиво сказал Стадси. — Она горше самого горького лекарства.

Морелли подмигнул мне.

Дороти коснулась моей руки.

— Я не понимаю, Ник.

— Ничего, — сказал я и обратился к Морелли: — Вы рассказывали о Джулии Вулф.

— Ага. В общем, старый Кейн выгнал Нэнси из дома после того, как в возрасте лет пятнадцати-шестнадцати она попала в какую-то историю с учителем колледжа. Нэнси сошлась с парнишкой по имени Фэйс Пепплер — он был бы умницей, если бы не болтал так много. Помнится, однажды мы с Фэйсом… — Он оборвал фразу и откашлялся. — В общем, Фэйс и Нэнси держались вместе — с ума сойти! — лет пять или шесть, не считая того времени, когда он служил в армии, а она жила с другим парнем, имени которого я не припомню — он приходился двоюродным братом Дику О'Брайэну, был костлявым, темноволосым и любил выпить. Но как только Фэйс пришел из армии, Нэнси вернулась к нему, и они опять были неразлучны, пока их не сцапали за то, что они пытались шантажировать какого-то чудака из Торонто. Фэйс взял все на себя и помог ей отделаться шестью месяцами — основной срок впаяли ему. Не так давно я слышал, что он до сих пор в тюрьме. Я виделся с Нэнси после того, как она вышла — она взяла у меня взаймы пару сотен, чтобы уехать из города. Затем я получил от нее весточку, когда она вернула те две сотни: Нэнси писала, что теперь ее зовут Джулия Вулф, и ей нравится жить в большом городе: а Фэйсу, я знаю, она писала постоянно. И вот, в двадцать восьмом году, перебравшись сюда, я решил ее навестить. Она…

Мириам вернулась и встала рядом с нашим столиком, подбоченившись так же, как и в прошлый раз.

— Я поразмыслила над вашими словами. Вы, наверное, думаете, что я совсем тупая.

— Нет, — сказал я, но получилось это не очень правдиво.

— У меня есть подозрение, что я не настолько тупа, чтобы поверить тем побасенкам, которыми вы меня пытались тут накормить. Я пока еще вижу то, что находится У меня прямо перед носом.

— Ну хорошо.

— Ничего хорошего! Вы убили Артура и…

— Не так громко, девочка. — Стадси поднялся и взял ее за руку. Голос его звучал успокаивающе. — Пошли. Я хочу с тобой поговорить. — Он повел ее к стойке бара.

Морелли опять подмигнул.

— Ему такие нравятся. Итак, я навестил ее, когда перебрался сюда, и она рассказала, что работает с Уайнантом, что он без ума от нее, и, что она вообще недурно устроилась. Судя по всему, за те шесть месяцев, которые она сидела в Огайо ее обучили стенографии, и Джулия решила, что это, возможно, открывает перед ней кое-какие перспективы — ну, понимаете, вдруг ей удастся устроиться на работу в таком месте, где однажды все выйдут, оставив ее наедине с открытым сейфом. Одно агентство направило ее поработать пару дней на Уайнанта, и она сочла, что, по всей видимости, выжмет из него больше, если останется с ним и будет тянуть помаленьку, нежели чем, прихватив все, подвернувшееся под руку, тут же улизнет, и потому она постаралась сделать все как надо и прочно охомутала Уайнанта. У нее хватило ума сказать ему, что она отсидела и теперь пытается завязать и все такое прочее, чтобы не испортить себе малину в случае, если он вдруг узнает о судимости, поскольку, по словам Джулии, адвокат Уайнанта косо на нее поглядывал и в любой момент мог покопаться в ее прошлом. Не знаю точно, чем она там занималась, вы понимаете, так как это было ее дело, и она не нуждалась в моей помощи, и потом, хоть мы и были в какой-то степени дружками-приятелями, она бы вряд ли стала рассказывать мне что-нибудь такое, о чем я мог бы однажды захотеть побеседовать с ее боссом. Поймите, она не была моей девушкой или чем-нибудь еще в этом роде — мы просто были старыми друзьями, которые еще в детстве играли вместе. В общем, я встречался с ней время от времени — мы нередко заглядывали сюда, — пока Уайнант не поднял из-за этого страшный шум, и тогда она сказала, что собирается наши встречи прекратить, так как не желает терять теплое местечко из-за нескольких коктейлей, выпитых в моем обществе. Вот так оно и было. Это произошло, кажется, в октябре, и Джулия сдержала свое слово. С тех пор я ее ни разу не видел.

— С кем еще она встречалась? — спросил я. Морелли покачал головой.

— Не знаю. Она не очень любила рассказывать о своих отношениях с людьми.

— На руке у нее было обручальное кольцо с бриллиантом. Вам что-нибудь о нем известно?

— Ничего кроме того, что получила она его не от меня. Джулия не надевала кольцо, когда мы с ней встречались.

— Как вы думаете, не собиралась ли она опять сойтись с Пепплером после его выхода из тюрьмы?

— Возможно. Похоже, она не очень страдала от того, что он сидит, однако ей нравилось работать с ним, и думаю, они вполне могли бы опять объединиться.

— А как насчет двоюродного брата Дика О'Брайана — ну, того долговязого черноволосого пьянчужки? Что с ним стало?

Морелли удивленно воззрился на меня.

— Откуда я знаю?

Стадси вернулся один.

— Может, я ошибаюсь, — усаживаясь, сказал он, — но мне кажется, что из этой гусыни можно еще что-нибудь сделать, если взяться как следует.

— Особенно если взяться за горло, — сказал Морелли.

Стадси добродушно ухмыльнулся.

— Нет. Она хочет чего-нибудь добиться: например, усердно посещает уроки пения.

Морелли взглянул на свой пустой стакан и сказал:

— Должно быть, твои адские напитки оказывают благотворное воздействие на ее голосовые связки. — Он обернулся и крикнул Питу: — Эй, ты, с рюкзаком на спине, принеси еще одну. Завтра нам надо петь в хоре.

Пит сказал:

— Сию минуту, Шеппи. — Когда Морелли к нему обращался, выражение апатии и скуки исчезало с морщинистого сероватого лица официанта.

Невероятно толстый светлый мужчина — до такой степени светлый, что казался альбиносом, — сидевший за одним столиком с Мириам, подошел и тонким, дрожащим, почти женским голосом обратился ко мне:

— Значит, вы и есть тот самый парень, кто провернул это дело с малышом Артуром Нанхей…

Морелли ударил толстяка в жирный живот настолько сильно, насколько способен был ударить, не вставая при этом места. Неожиданно вскочив на ноги, Стадси перегнулся через Морелли и заехал своим огромным кулачищем толстяку в лицо. Горбатый Пит зашел толстяку за спину и изо всех сил стукнул его по голове пустым подносом. Толстяк упал на спину, повалив троих посетителей и столик. К этому моменту оба бармена были уже рядом с нами. Когда толстяк попытался подняться, один из барменов ударил его дубинкой, после чего толстяк повалился лицом вперед и плюхнулся на четвереньки, а другой бармен, засунув ладонь сзади ему за воротник, принялся душить его, накручивая воротник на руку. С помощью Морелли они подняли толстяка на ноги и выставили его из бара.

Пит посмотрел им вслед и поцыкал зубом.

— Ох уж этот треклятый Спэрроу! — воскликнул он, обращаясь ко мне. — Когда он пьян, лучше держать с ним ухо востро.

У соседнего столика — того, что перевернулся, — Стадси помогал посетителям подняться на ноги и собрать их вещи.

— Это плохо, — говорил он, — плохо для бизнеса, однако, кто знает, где нужно провести черту? У меня здесь не разбойничий притон, но и не семинария для юных барышень.

Дороти была бледна и напугана, а Нора удивленно таращила глаза.

— Сумасшедший дом какой-то, — сказала она. — Зачем они это сделали?

— Я знаю не больше твоего, — ответил я.

Морелли и оба бармена вновь вошли в бар; казалось, они весьма довольны собою. Морелли и Стадси вернулись на свои места за нашим столиком.

— А вы, ребята, импульсивны, — сказал я.

— Импульсивны, — повторил Стадси и захохотал: — Ха-ха-ха!

Морелли оставался серьезным.

— Каждый раз, когда этот парень что-нибудь затевает, приходится начинать первым. Когда он разойдется, обычно бывает слишком поздно. Мы уже видели его в таком состоянии, правда, Стадси?

— В каком состоянии? — спросил я. — Он ведь ничего не сделал.

— Верно, не сделал, — медленно произнес Морелли, — однако, все дело в предчувствии, которое иногда насчет него возникает. Разве нет так, Стадси?

— Ага, — сказал Стадси. — Он такой истеричный.

XXIII

Когда мы, пожелав Стадси и Морелли спокойной ночи, покинули «Пигирон Клаб», было уже около двух часов.

Дороти плюхнулась на сиденье в углу и сказала:

— Сейчас мне будет плохо. Я чувствую. — Похоже было, что она говорит правду.

Нора сказала:

— Ну и напитки. — Она положила голову мне на плечо. — Твоя жена пьяна, Ники. Послушай, ты должен объяснить мне, что там произошло. Не сейчас, завтра. Я не поняла ровным счетом ничего из того, что там творилось и о чем говорилось. Они просто очаровательны.

Дороти сказала:

— Послушайте, я не могу ехать к тетушке Элис в таком состоянии. У нее будет припадок.

Нора сказала:

— Не надо им было так избивать того толстяка, хотя, наверное, во всем этом и был какой-то особый жестокий юмор.

Дороти сказала:

— Думаю, мне лучше поехать к маме. Хотя тетушка Элис все же будет иметь счастье видеть меня, поскольку я забыла ключ, и мне придется ее разбудить.

Нора сказала:

— Я люблю тебя, Ники, потому что от тебя приятно пахнет, и ты знаешь таких замечательных людей.

— Для вас ведь будет не очень не по пути, если вы завезете меня к маме? — попросила Дороти.

Я сказал: «Нет», и дал водителю адрес Мими.

— Поехали к нам, — предложила Нора.

— Не-ет, лучше на надо, — отказалась Дороти.

— Почему не надо? — спросила Нора, и Дороти ответила:

— Ну, мне кажется, что лучше не стоит. — Беседа продолжалась в том же духе, пока наша машина не остановилась перед гостиницей «Кортлэнд».

Я вышел и помог Дороти выбраться. Она повисла у меня на руке всем своим весом.

— Пожалуйста, давайте поднимемся только на одну минутку.

Нора сказала:

— Только на одну минутку, — и вылезла из такси.

Я попросил водителя подождать. Мы поднялись. Дороти позвонила, и Гилберт, в пижаме и домашнем халате, открыл дверь. Он предупреждающе поднял руку и тихим голосом сказал:

— У нас полиция.

Из гостиной донесся голос Мими:

— Кто там, Гил?

— Мистер и Миссис Чарльз и Дороти.

Когда мы входили в прихожую, Мими вышла нам навстречу.

— Никогда еще не была так рада кого-либо видеть! Я просто не знала, что мне делать. — На ней был розовый сатиновый халат, накинутый поверх ночной рубашки, лицо ее тоже порозовело, и его никак нельзя было назвать несчастным. Она не обратила ни малейшего внимания на Дороти и крепко сжала мою и Норину руки. — Но теперь я больше не буду волноваться и предоставлю все тебе, Ник. Ты подскажешь глупой женщине, что делать.

— Бред! — тихо, но с большим чувством пробормотала за моей спиной Дороти.

Мими не подала виду, что расслышала ремарку дочери. По-прежнему держа нас за руки, она потащила меня и Нору в гостиную, не переставая щебетать:

— Вы ведь знакомы с лейтенантом Гилдом. Он был очень мил, но я, должно быть, слишком долго испытывала его терпение. Я была настолько… ну, в общем… настолько поражена! Однако, теперь вы здесь, и…

Мы зашли в гостиную.

— Привет, — сказал мне Гилд и добавил, обращаясь к Норе: — Добрый вечер, мэм. — Сопровождавший его человек — тот самый, которого Гилд называл Энди, и который помогал ему обыскивать наши комнаты в день визита Морелли, — кивнул и что-то проворчал в наш адрес.

— В чем дело? — спросил я.

Гилд искоса посмотрел на Мими, затем взглянул на меня и сообщил:

— Бостонская полиция обнаружила Йоргенсена — или Розуотера, или как там его еще — в квартире его первой жены и по нашей просьбе задала ему кое-какие вопросы. В главной своей части ответы сводятся, к тому, что он не имеет никакого отношения к убийству Джулии Вулф, равно как и к ней самой, и что миссис Йоргенсен может это доказать, поскольку она утаивала какие-то улики против Уайнанта. — Он опять скосил глаза, задержав взгляд на Мими. — А дамочка вроде как не хочет говорить мне ни «да», ни «нет». Честно говоря, мистер Чарльз, ума не приложу, что о ней и думать.

Это мне было понятно. Я сказал:

— Возможно, она напугана, — и Мими тут же попыталась придать своему лицу выражение испуга. — Он был разведен со своей первой женой?

— По словам первой жены, нет.

Мими сказала:

— Готова поспорить, что она лжет.

Я сказал:

— Тс-с-с. Он собирается возвращаться в Нью-Йорк?

— Похоже, нам придется требовать его выдачи, если мы захотим забрать его к себе. Ребята из Бостона говорят, что он с пеной у рта требует адвоката.

— Так ли уж он вам нужен?

Гилд передернул большими плечами.

— Только в том случае, если его возвращение поможет нам продвинуться в расследовании убийства. Мне мало дела до старых обвинений в двоеженстве, и я совсем не горю желанием преследовать человека за поступки, которые меня совершенно не касаются.

Я спросил у Мими:

— Итак?

— Могу я поговорить с тобой наедине?

Я взглянул на Гилда, который сказал:

— Все что угодно, если это поможет следствию.

Дороти коснулась моей руки.

— Ник, выслушайте сначала меня. Я… — Она замолчала. Все внимательно смотрели на нее.

— Что? — спросил я.

— Я… Я хотела бы первой с вами поговорить.

— Говори.

— Я имею в виду наедине.

Я похлопал ее по руке.

— Потом.

Мими провела меня в свою спальню и тщательно закрыла дверь. Я сел на кровать и закурил сигарету. Мими оперлась спиной о дверь и улыбнулась мне очень нежной, Доверчивой улыбкой. Прошло с полминуты.

Затем она сказала:

— Я ведь нравлюсь тебе, Ник, — и когда я ничего не ответил, спросила: — Верно?

— Нет.

Она рассмеялась и отошла от двери.

— Ты хочешь сказать, что не одобряешь моего поведения. — Она уселась на кровати рядом со мной. — Но я ведь нравлюсь тебе по крайней мере настолько, чтобы ты не отказал мне в помощи, да?

— Это зависит.

— Зависит от че…

Открылась дверь, и вошла Дороти.

— Ник, мне необходимо…

Мими вскочила и вплотную приблизилась к дочери.

— Убирайся отсюда, — сквозь зубы процедила она.

Дороти вздрогнула, но сказала:

— Я не уйду. Тебе не удастся…

Мими наотмашь ударила Дороти по губам тыльной стороной ладони.

— Убирайся отсюда!

Дороти вскрикнула и поднесла руку к губам. Не отнимая руки ото рта и не спуская с лица Мими взгляда расширенных, испуганных глаз, она попятилась и выскользнула из комнаты.

Мими опять закрыла дверь.

— Было бы здорово, если бы ты как-нибудь приехала к нам в гости и захватила с собой коллекцию твоих милых, очаровательных плеток, — сказал я.

Казалось, она не слышит меня. Глаза ее были темны и задумчивы, губы слегка растянуты в полуулыбке. Когда она заговорила вновь, голос ее звучал более глубоко и гортанно, нежели обычно.

— Моя дочь влюблена в тебя.

— Ерунда!

— Она влюблена и страшно ревнует. У нее просто судороги начинаются, когда я приближаюсь к тебе на расстояние десяти футов. — Мими говорила так, словно думала о чем-то другом.

— Ерунда. Может, у нее и осталось легкое похмелье от того состояния опьянения мною, в котором она находилась, когда ей было двенадцать, но никак не более.

Мими покачала головой.

— Ты не прав, ну да ладно. — Она вновь села рядом со мной на кровать. — Ты должен помочь мне выкрутиться из этой истории. Я…

— Ну конечно же, — сказал я. — Ты ведь маленький хрупкий цветок, нуждающийся в защите сильного мужчины.

— А, ты об этом? — Она махнула рукой в сторону двери, через которую несколько минут назад удалилась Дороти. — Неужели ты хочешь сказать… Но ты ведь отнюдь не впервые такое слышишь… Да и видишь тоже, если уж на то пошло. Не стоит беспокоиться о подобных пустяках. — Она улыбнулась той же полуулыбкой — темные, задумчивые глаза, слегка растянутые губы. — Если тебе нравится Дороти, можешь делать, что хочешь, только не надо разводить по этому поводу сантиментов. Однако, хватит об этом. Конечно же, я вовсе не хрупкий цветок. Ты никогда так не думал.

— Не думал, — согласился я.

— Ну вот, — как бы ставя точку, сказала она.

— Что — «ну вот»?

— Перестань кокетничать, — сказала она. — Ты знаешь, что я имею в виду. Ты так же прекрасно понимаешь меня, как я понимаю тебя.

— Почти так же, однако кокетничать начала ты, когда…

— Я знаю. Это была игра. Теперь я не играю. Йоргенсен выставил меня дурой, Ник, полной дурой, а теперь у него неприятности, и он ждет, что я ему помогу. Я помогу ему. — Она положила руку мне на колено, и ее острые ногти впились в мою ногу. — Полиция мне не верит. Как мне заставить их поверить в то, что он лжет, и что я не знаю об убийстве ничего кроме того, о чем уже рассказала?

— Вероятно, у тебя ничего не выйдет, — медленно проговорил я, — особенно если учесть, что Йоргенсен всего лишь повторяет то, о чем ты рассказала мне несколько часов назад.

Она задержала дыхание и опять впилась в меня ногтями.

— Ты сообщил им об этом?

— Пока нет. — Я снял ее руку со своего колена.

Она облегченно вздохнула.

— И, разумеется, теперь уже не сообщишь, верно?

— Почему не сообщу?

— Потому что это неправда. И он, и я солгали. Я вовсе ничего не находила в квартире Джулии.

Я сказал:

— Мы вернулись к тому же, на чем остановились совсем недавно, и я верю тебе так же мало, как верил тогда. А как насчет новых условий, к которым мы пришли? Насчет того, что ты понимаешь меня, я понимаю тебя, никакого кокетства, никакой игры, никаких шуточек?

Она беззаботно похлопала меня по руке.

— Ну ладно. Я действительно нашла кое-что — ничего особенного, просто кое-что — и не собираюсь показывать это полиции, чтобы помочь Йоргенсену. Ты ведь понимаешь мое состояние. Ник. Ты бы чувствовал себя также…

— Может быть, — сказал я, — но в создавшейся ситуации у меня нет причин действовать с тобой заодно. Твой Крис мне не враг. Я ничего не выигрываю, помогая тебе бросить на него тень.

Она вздохнула.

— Я много думала об этом. Полагаю, те деньги, которые я могла бы тебе дать, вряд ли тебя сильно заинтересуют, — она криво улыбнулась, — равно как и мое прекрасное белое тело. Но неужели тебе не хочется спасти Клайда?

— Совсем необязательно.

Она рассмеялась.

— Не понимаю, что означают твои слова.

— Они могут означать и то, что, по моему мнению, он не нуждается в той, чтобы его спасали. У полиции не так много против него улик. Он ненормальный, он был в городе в день убийства Джулии, а она его обкрадывала. Этого недостаточно для того, чтобы арестовать Уайнанта.

Она опять рассмеялась.

— А если я внесу свою лепту?

— Не знаю. В чем она состоит? — спросил я и продолжил, не дожидаясь ответа, на который и не рассчитывал. — Как бы то ни было, ты валяешь дурака, Мими. Крис в твоих руках за двоеженство. Подай на него в суд за это. Не стоит…

Она мило улыбнулась и сказала:

— Но я хочу оставить это про запас на тот случай, если он…

— Если он открутится от обвинения в убийстве, да? Знаешь, ничего не выйдет, девушка. Тебе удастся продержать его в тюрьме дня три. К тому времени районный прокурор снимет с него показания, проверит их и придет к выводу, что Йоргенсен не убивал Джулию, и что ты пыталась выставить районного прокурора посмешищем, а когда ты предъявишь свои жалкие обвинения в двоеженстве, прокурор пошлет тебя ко всем чертям и откажется возбудить дело.

— Но он не может так поступить, Ник!

— Может и поступит, — заверил я ее, — а если ему удастся раскопать доказательства, что ты скрывала какие-то улики, он осложнит тебе жизнь настолько, насколько это будет возможно.

Она пожевала нижнюю губу и спросила:

— Ты честно говоришь?

— Я в точности излагаю тебе, что произойдет, если только районные прокуроры не изменили своих повадок с тех пор, как я имел с ними дело.

Она опять пожевала нижнюю губу.

— Я не хочу, чтобы он так просто отделался, — наконец сказала она, — и не хочу создавать никаких неприятностей себе. — Она взглянула на меня. — Если ты обманываешь меня, Ник…

— У тебя нет выбора кроме как верить мне или не верить.

Мими улыбнулась, коснулась ладонью моей щеки, поцеловала меня в губы и встала.

— Ну что ж, придется тебе поверить. — Она прошлась по комнате из конца в конец. Глаза ее сияли, казалось, она находится в состоянии радостного возбуждения.

— Я позову Гилда, — сказал я.

— Нет, погоди. Я предпочла бы сначала услышать твое мнение об этом.

— Хорошо, но только давай без всяких клоунских штучек.

— Ты боишься своей собственной тени, — сказала она, — ну да ладно, никаких штучек не будет.

Я сказал, что это было бы здорово, и спросил, не хочет ли она, наконец, показать мне, найденную в квартире Джулии улику.

— А то остальные совсем уже заждались.

Мими обошла кровать, приблизилась к стенному шкафу, открыла дверцу, отодвинула в сторону часть одежды и засунула руку в, лежавшее у задней стенки, белье.

— Забавно, — сказала она.

— Забавно? — Я встал. — Это же настоящая хохма. Гилд будет по полу кататься, когда узнает об этом. — Я направился к двери.

— Не будь таким противным, — сказала она. — Я уже нашла. — Она повернулась ко мне, держа в руке смятый носовой платок. Когда я подошел поближе, Мими развернула платок и показала мне примерно трехдюймовую цепочку от часов, один конец которой был сломан, а другой прикреплен к маленькому золотому ножику. Носовой платок был женский, и на нем виднелись коричневые пятна.

— Ну? — спросил я.

— Джулия держала эту цепочку в руке. Я заметила ее, когда все, оставив меня одну в комнате, вышли, и я, зная, что цепочка принадлежит Клайду, взяла ее.

— Ты уверена, что она принадлежит ему?

— Да, — нетерпеливо сказала Мими. — Видишь ли, звенья цепочки изготовлены из золота, серебра и меди. Ее сделали по заказу Клайда из первых образцов, добытых при помощи изобретенного им высокотемпературного способа получения металлов. Любой, кто хорошо знаком с Уайнантом, опознает цепочку — другой такой быть не может. — Она повернула ножик обратной стороной и показала выгравированные на нем инициалы: К.М.У. — Это его инициалы. Ножик я никогда у него не видела, однако, цепочку узнала бы с первого взгляда. Клайд с ней не расставался.

— Ты настолько хорошо ее помнила, что могла бы описать цепочку, даже если бы не увидела ее опять?

— Конечно.

— Это твой платок?

— Да.

— А пятна на нем — это кровь?

— Да. Цепочка была зажата в руке Джулии — я уже говорила тебе, — а на руках ее была кровь. — Мими нахмурилась. — А разве ты… Такое впечатление, что ты мне не веришь.

— Не то чтобы не верю, — сказал я, — однако, по-моему, на сей раз ты должна постараться говорить только правду.

Мими топнула ногой.

— Ах ты… — Она рассмеялась, и выражение гнева сошло с ее лица. — Иногда ты бываешь страшным занудой. На сей раз я говорю правду, Ник. Я описала тебе все, что случилось в точности так, как оно и случилось.

— Надеюсь. Давно пора. Ты уверена, что Джулия на минутку не приходила в себя, чтобы сообщить тебе кое-что, пока ты была с ней наедине?

— Опять ты пытаешься разозлить меня. Конечно, уверена.

— Хорошо, — сказал я. — Жди здесь. Я позову Гилда, однако, если ты скажешь ему, что цепочка была в руке Джулии, а сама Джулия не совсем еще умерла, то он задумается, не пришлось ли тебе слегка потревожить секретаршу, чтобы отнять у нее цепочку.

Она широко распахнула глаза.

— Так что я должна ему сказать?

Я вышел и закрыл за собой дверь.

XXIV

Нора, казавшаяся чуть сонной, вела в гостиной светскую беседу с Гилдом и Энди. Отпрысков Уайнанта в комнате не было.

— Идите, — сказал я Гилду. — Первая дверь налево. По-моему, она для вас созрела.

— Удалось ее расколоть? — спросил он.

Я кивнул.

— И что вы узнали?

— Давайте посмотрим, что узнаете вы, а потом сравним вашу информацию с моей и увидим, как все это будет сочетаться, — предложили.

— О'кей. Идем, Энди. — Они вышли.

— Где Дороти? — спросил я.

Нора зевнула.

— Я думала, что она с тобой и с Мими. Гилберт где-то здесь. Всего несколько минут назад он был в гостиной. Мы долго еще здесь пробудем?

— Уже недолго. — Я вернулся в коридор, прошел мимо двери в комнату Мими, увидел открытую дверь в другую спальню и заглянул туда. Там никого не было. Дверь напротив была заперта. Я постучал.

Голос Дороти произнес:

— Кто там?

— Ник, — сказал я и вошел.

Она лежала на краю постели полностью одетая, сбросив лишь тапочки. Рядом с ней на кровати сидел Гилберт. Губы Дороти слегка опухли, однако это могло быть и результатом того, что она плакала: глаза ее покраснели. Она подняла голову и мрачно уставилась на меня.

— Ты все еще хочешь со мной поговорить? — спросил я.

Гилберт встал с постели.

— Где мама?

— Беседует с полицией.

Он что-то пробормотал — я не уловил, что именно — и вышел из комнаты.

Дороти содрогнулась.

— Меня от него тошнит, — сказала она, а затем, словно опомнившись, снова мрачно уставилась на меня.

— Ты все еще хочешь со мной поговорить?

— Почему вы вдруг так против меня настроились?

— Не говори глупостей. — Я сел на место, где только что сидел Гилберт. — Тебе известно что-либо о том ножике и цепочке, которые якобы нашла твоя мать?

— Нет. Где нашла?

— Что ты хотела мне сказать?

— Ничего… Теперь ничего, — злорадно сказала она, — кроме того, что вы, по крайней мере, могли бы стереть с ваших губ ее губную помаду.

Я стер помаду. Она выхватила у меня носовой платок, затем перекатившись на другую половину кровати, взяла со столика спичечный коробок и зажгла спичку.

— От него сейчас такая вонь поднимется, — сказал я.

— Наплевать, — сказала Дороти, однако спичку задула.

Я взял у нее платок, подошел к окну, открыл его, выбросил платок, закрыл окно и вернулся к кровати.

— Вот так, раз уж ты считаешь, что от этого тебе станет легче.

— Что мама говорила… обо мне?

— Она сказала, что ты в меня влюблена.

Дороти рывком уселась на кровати.

— А что сказали вы?

— Я сказал, что просто-напросто нравился тебе, когда ты была еще ребенком.

Нижняя губа ее задрожала.

— Вы… Вы полагаете, что все дело в этом?

— А в чем же еще?

— Не знаю. — Дороти заплакала. — Они все так издевались надо мной из-за этого… И мама, и Гилберт, и Харрисон… Мне…

Я обнял ее за плечи.

— К черту их всех.

Через некоторое время она спросила:

— Мама влюблена в вас?

— Черт возьми, нет! Она ненавидит меня больше, чем кто-либо другой!

— Но она всегда как-то…

— Это у нее условный рефлекс. Не обращай на него внимания. Мими просто ненавидит мужчин — всех мужчин.

Дороти перестала плакать. Она наморщила лоб и сказала:

— Не понимаю. А вы ее ненавидите?

— Как правило, нет.

— А сейчас?

— Не думаю. Она ведет себя глупо, сама же полагает, будто поступает очень умно, и это действует мне на нервы, однако, не думаю, что я ее ненавижу.

— А я ненавижу, — сказала Дороти.

— Ты мне об этом говорила на прошлой неделе. Я хотел тебя спросить: ты знаешь — или, быть может, видела когда-нибудь — того самого Артура Нанхейма, о котором мы говорили в баре сегодня вечером?

Она сердито посмотрела на меня.

— Вы пытаетесь уклониться от темы нашего разговора.

— Я просто хочу знать. Он знаком тебе?

— Нет.

— Его имя упоминалось в газетах, — напомнил я ей. — Именно он рассказал полиции, что Морелли был приятелем Джулии Вулф.

— Я не запомнила его имени, — сказала она. — И не припоминаю, чтобы мне до сегодняшнего вечера приходилось о нем слышать.

— Ты никогда его не видела?

— Нет.

— Иногда он называл себя Альбертом Норманом. Это тебе что-нибудь говорит?

— Нет.

— Ты знаешь кого-нибудь из тех людей, которых мы видели сегодня у Стадси? Или же что-нибудь о них?

— Нет. Честное слово, Ник, я бы сказала, если бы знала хоть что-нибудь полезное для вас.

— Независимо от того, кто бы от этого пострадал?

— Да, — немедленно ответила Дороти и тут же добавила: — Что вы имеете в виду?

— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Дороти закрыла руками лицо: голос ее был едва слышен.

— Я боюсь, Ник… Я… — В дверь постучали, и она отдернула руки от лица.

— Войдите, — крикнул я.

Энди открыл дверь ровно настолько, чтобы просунуть в щель голову. Он постарался ничем не выразить обуревавшего его любопытства и сказал:

— Лейтенант желает с вами поговорить.

— Сейчас иду, — пообещал я.

Он приоткрыл дверь чуть пошире.

— Лейтенант ждет. — Энди, по всей видимости, попытался многозначительно мне подмигнуть, однако угол рта его оказался гораздо более подвижным нежели веко, и в результате лицо его исказила страшная гримаса.

— Я скоро вернусь, — сказал я Дороти и вышел вслед за Энди.

Он закрыл за мной дверь и наклонился к моему уху.

— Мальчишка подсматривал в замочную скважину, — прошептал он.

— Гилберт?

— Ага. Он успел отскочить от двери, когда услышал мои шаги, но он подглядывал, это как пить дать.

— Уж он-то вряд ли был шокирован тем, что увидел, — сказал я. — Как вам показалась миссис Йоргенсен?

Энди вытянул губы, сложив их трубочкой, и с шумом выдохнул воздух.

— Ну и дамочка!

XXV

Мы вошли в спальню Мими. Она сидела в глубоком кресле у окна и, казалось, была весьма довольна собою. Она весело мне улыбнулась и сказала:

— Теперь душа моя чиста. Я созналась во всем.

Гилд стоял у стола, вытирая лицо носовым платком.

На висках у него все еще поблескивали капельки пота, а лицо лейтенанта выглядело старым и усталым. Ножик и цепочка, а также носовой платок, в который они были завернуты, лежали на столе.

— Закончили? — спросил я.

— Я не знаю, и это факт, — ответил Гилд. Он повернул голову и обратился к Мими: — Как вы считаете, мы закончили?

Мими засмеялась.

— Не представляю, что еще мы могли бы сделать.

— Что ж, — медленно и как бы нехотя произнес Гилд, — в таком случае, с вашего позволения, я хотел бы пару минут побеседовать с мистером Чарльзом. — Он аккуратно сложил носовой платок и сунул его в карман.

— Можете беседовать здесь. — Мими встала с кресла. — А я пока пойду поболтаю с миссис Чарльз. — Проходя мимо меня, она игриво дотронулась до моей щеки кончиком пальца. — Не позволяй им говорить обо мне всякие гадости, Ник.

Энди распахнул перед ней дверь, затем снова закрыл после того, как она вышла, опять сложил губы трубочкой и с шумом выдохнул воздух.

Я прилег на кровать.

— Итак, — сказал я, — какие дела? Гилд откашлялся.

— По ее словам, она нашла вот эту цепочку и ножик на полу, куда они упали, и скорее всего, после того, как секретарша вырвала их у Уайнанта; она также рассказала нам о причинах, по которым до сих пор прятала улику. Между нами говоря, все это довольно бессмысленно, если рассуждать логически, однако, быть может, в данном случае не стоит рассуждать логически. По правде говоря, я до сих пор не знаю, что и думать по поводу этой женщины, честное слово не знаю.

— Главное, — посоветовал я ему, — не дать ей измотать себя. Когда вы ловите ее на лжи, она признает это и пытается накормить вас очередной ложью, а когда вы ловите ее в следующий раз, она опять признает это и вновь кормит вас новыми байками, и так далее. Большинство людей — даже женщины — теряют вкус ко лжи после того, как вы поймаете их три-четыре раза к ряду, и начинают либо говорить правду, либо молчать, но с Мими все происходит иначе. Она продолжает свои попытки, и вам следует быть начеку, в противном случае вы к своему удивлению вдруг начнете ей верить, причем не потому, что она станет, наконец, говорить правду, а просто потому, что вам надоест ей не верить.

Гилд сказал:

— Гм-м-м. Может быть. — Он засунул палец за воротник. Казалось, он сильно смущен. — Послушайте, вы думаете, это она убила секретаршу?

Энди, как я вдруг заметил, смотрел на меня так пристально, что глаза его едва не вылезали из орбит. Я сел и спустил ноги на пол.

— Хотел бы я знать. Конечно, вся эта история с цепочкой смахивает на вранье, но… Мы можем установить, Действительно ли у него была такая цепочка, а может, и сейчас еще есть. Если Мими помнит эту цепочку настолько хорошо, насколько утверждает, то она вполне могла объяснить ювелиру, каким образом изготовить еще одну такую же, а что касается ножика, то любой может купить подобную вещицу и выгравировать на ней какие угодно инициалы. Многое говорит против того, что она зашла так далеко. Если она подбросила точную копию цепочки, то скорее всего оригинал тоже у нее — возможно, он у нее уже давно, — однако, все это вам, ребята, предстоит проверить.

— Мы делаем все, что можем, — терпеливо сказала Гилд. — Итак, вы полагаете, что это сделала она?

— Вы имеете в виду убийство? — Я покачал головой. — Пока я еще не зашел так далеко в своих предположениях. Как насчет Нанхейма? Пули совпадают?

— Совпадают, они из того же пистолета, что и в случае с секретаршей — все пять.

— В него стреляли пять раз?

— Да, и с довольно близкого расстояния, так что одежда кое-где обгорела.

— Сегодня вечером в одном баре я видел его девушку — ту самую, рыжеволосую, — сообщил я. — Она говорит, что Нанхейма убили мы с вами, потому что он слишком много знал.

— Гм-м-м. А что это за бар? — спросил Гилд. — Вероятно, мне захочется с ней потолковать.

— «Пигирон Клаб» Стадси Берка, — сказал я и дал ему адрес. — Морелли тоже там ошивается. Он рассказал мне, что настоящее имя Джулии Вулф — Нэнси Кейн, и у нее есть дружок, Фэйс Пепплер, который в настоящее время сидит в Огайо.

По тону, которым Гилд произнес «да?», я понял, что он уже знает о Пепплере и о прошлом Джулии.

— А что еще вам удалось выяснить во время ваших прогулок?

— Один мой приятель — Ларри Краули, пресс-агент — видел вчера днем, как Йоргенсен выходил из ломбарда неподалеку от Сорок шестой улицы.

— Да?

— Похоже, мои новости не производят на вас особого впечатления. Я…

Дверь открылась, и вошла Мими с подносом, на котором стояли стаканы и бутылки с виски и минеральной водой.

— Мне подумалось, что вы не откажетесь выпить, — бодрым тоном произнесла она.

Мы поблагодарили ее.

Она поставила поднос на стол, сказала: «Прошу извинить за вторжение», улыбнулась нам улыбкой, выражавшей снисходительное терпение, с каким женщины обычно относятся к мужским собраниям, и вышла из комнаты.

— Вы что-то хотели сказать, — напомнил мне Гилд.

— Просто если вы, ребята, полагаете, будто я что-то от вас утаиваю, то так и скажите. До сих пор мы работали вместе, и я не хотел бы…

— Нет, нет, — торопливо сказал Гилд, — дело совсем не в этом, мистер Чарльз. — Он слегка покраснел. — Мне пришлось… Дело в том, что в последнее время комиссар не слезает с нас, требуя действий, и мне пришлось в известной степени форсировать расследование. Второе убийство значительно осложнило положение. — Он повернулся к подносу на столе. — Вам виски с водой или без?

— Без воды, спасибо. Есть какие-нибудь зацепки?

— В общем, тот же самый пистолет и большое количество пуль, как и в случае с секретаршей, но это, пожалуй, и все. Убийство было совершено в коридоре меблированных комнат, которые находятся между двумя магазинами. Жильцы уверяют, будто не знают ни Нанхейма, ни Уайнанта, ни кого бы то ни было из тех, кто имеет отношение к делу. Дверь была открыта, войти в дом мог кто угодно, однако, если хорошенько поразмыслить, это мало что нам дает.

— И никто ничего не видел и не слышал?

— Ясное дело, они слышали выстрелы, но не видели того, кто стрелял. — Он протянул мне стакан с виски.

— Вам удалось найти стреляные гильзы? — спросил я.

Он покачал головой.

— Ни в прошлый раз, ни сейчас. Возможно, стреляли из револьвера.

— И в обоих случаях убийца разрядил его полностью — считая пулю, угодившую в телефон, — если предположить, что он, подобно многим, оставлял пустой ту ячейку в барабане, где должен находиться первый патрон.

Гилд опустил стакан, который совсем уж было поднес к губам.

— Надеюсь, вы не намекаете на то, будто это дело каким-то боком связано с выходцами из Китая, — проворчал он, — лишь на том основании, что они поступают подобным образом?

— Нет, однако сейчас любые зацепки могут оказаться полезными. Вы установили, где был Нанхейм в тот день, когда убили Джулию?

— Ага. Он ошивался возле дома секретарши — по крайней мере, часть дня. Его видели перед парадным подъездом и у черного входа, если верить людям, которые в тот момент не придали этому значения, и у которых нет оснований лгать по этому поводу. Кроме того, по словам одного из лифтеров, в день перед убийством он поднимался к ее квартире. Парнишка говорит, что Нанхейм тут же спустился вниз, и лифтер не знает, заходил он в саму квартиру или нет.

— Понятно, — сказал я. — Может, Мириам в конце концов была права, может, он действительно слишком много знал. А вы выяснили что-нибудь по поводу разницы в четыре тысячи между той суммой, которую передал Джулии Маколэй и той, которую Клайд Уайнант, по его словам, от нее получил?

— Нет.

— Морелли уверяет, что у нее всегда было много денег. Он говорит, что однажды она одолжила ему пять тысяч наличными.

Гилд приподнял брови.

— Да?

— Да. Он также говорит, что Уайнант знал о ее судимости.

— Похоже, — медленно произнес Гилд, — Морелли много вам рассказал.

— Он вообще любит поговорить. Вы узнали подробнее, над чем работал Уайнант после отъезда или же над чем он собирался работать перед тем, как уехать?

— Нет. Вы, как я вижу, проявляете интерес к его мастерской.

— А что в этом странного? Он — изобретатель, и мастерская — его рабочее место. Я бы как-нибудь с удовольствием на нее взглянул.

— В любой момент. Расскажите мне еще о Морелли и о том, как вам удается его разговорить.

— Он вообще любит поговорить. Вам известен парень по имени Спэрроу? Здоровый, толстый, бледный парень с голосом, как у гомосексуалиста?

Гилд нахмурился.

— Нет. А что?

— Он был там — с Мириам — и хотел устроить мне взбучку, но ему не дали.

— А зачем это ему вдруг понадобилось?

— Не знаю. Может, Мириам сказала ему, будто я помог убрать Нанхейма — вам помог.

Гилд произнес:

— А-а. — Ногтем большого пальца он почесал подбородок и посмотрел на часы. — Кажется, мы слегка припозднились. Что если вы выберете время и заглянете ко мне завтра — точнее, сегодня?

Я сказал: «конечно» вместо того, что собирался сказать, кивнул ему и Энди и вышел в гостиную.

Нора спала на диване. Мими отложила книгу, которую читала, и спросила:

— Секретное совещание закончилось?

— Да. — Я подошел к дивану.

— Пусть она немного поспит, Ник, — сказала Мими. — Ты ведь задержишься до тех пор, пока не уйдут твои полицейские друзья, верно?

— Ладно. Я хочу еще поговорить с Дороти.

— Но она спит.

— Ничего. Я ее разбужу.

— Но…

В гостиную вошли Гилд и Энди, пожелали нам доброй ночи, Гилд с сожалением посмотрел на спящую Нору, и они ушли.

Мими вздохнула.

— Я устала от полицейских, — сказала она. — Помнишь этот рассказ?

— Да.

Вошел Гилберт.

— Они и правда думают, будто это сделал Крис?

— Нет, — сказал я.

— А кого они подозревают?

— Я мог ответить на этот вопрос вчера. Сегодня уже не могу.

— Но это же смешно, — запротестовала Мими. — Они прекрасно знают, и ты прекрасно знаешь, что ее убил Клайд. — Когда я ничего не ответил, она повторила еще более резким голосом: — Ты прекрасно знаешь, что ее убил Клайд.

— Он не убивал, — сказал я.

В глазах Мими засветились торжествующие огоньки.

— Теперь понятно: ты все же работаешь на него, да? Мое «нет» отскочило от нее, как от стенки горох.

Вопрос Гилберта прозвучал не так, словно он собирался вступить в дискуссию, а так, будто он просто хотел знать ответ:

— А почему он не мог убить?

— Он мог, но не убивал. Иначе разве стал бы он писать эти письма, наводящие подозрение на Мими — единственного человека, который помогал Клайду тем, что скрывал главную улику, свидетельствующую против него самого?

— Но, может, он не знал об этом. Может, он думал, будто полиция просто сообщает в газеты не все, что ей известно. Они ведь часто так поступают, верно? Или, быть может, отец хотел скомпрометировать мать, чтобы полиция не поверила ей, если…

— Вот именно, — сказала Мими. — Именно этого он и хотел, Ник.

Я сказал Гилберту:

— Ведь ты не думаешь, будто Джулию убил Уайнант.

— Нет, я не думаю, будто это сделал он, однако, меня интересует, почему вы так не думаете… понимаете… ваш метод.

— А меня интересует твой.

Он слегка покраснел, в улыбке его сквозило некоторое смущение.

— О, но я… Дело тут в другом…

— Он знает, кто убил Джулию, — стоя в дверях, проговорила Дороти. Она все еще была одета. Девушка пристально смотрела на меня, словно боялась взглянуть на кого-либо из остальных. Лицо ее побледнело, а тонкий свой стан она держала неестественно прямо.

Нора открыла глаза, приподнялась, опершись локтем о диван, и сонным голосом спросила:

— Что?

Никто ей не ответил. Мими сказала:

— Ну же, Дорри, давай не будем устраивать здесь идиотских драматических представлений.

Дороти произнесла:

— Можешь побить меня после того, как они уйдут. Уверена, ты так и сделаешь. — Она сказала это, не отрывая взгляда от моего лица.

Мими попыталась сделать вид, будто не имеет представления, о чем говорит ее дочь.

— Кто же, по мнению Гилберта, убил Джулию? — спросил я.

Гилберт сказал:

— Дорри, ты ведешь себя как последняя дура, ты…

Я перебил его:

— Оставь ее. Дайте ей сказать то, что она хочет сказать. Кто убил Джулию, Дороти?

Она бросила взгляд на брата, опустила глаза, плечи ее сгорбились. Уставив глаза в пол, она едва слышно проговорила:

— Я не знаю. Он знает. — Она опять подняла взгляд на мое лицо и задрожала. — Неужели вы не видите, что я боюсь? — Она заплакала. — Я боюсь их. Заберите меня отсюда, и я все вам расскажу. Я их боюсь!

Повернувшись ко мне, Мими рассмеялась.

— Ты сам на это напрашивался. Так тебе и надо!

Гилберт покраснел.

— Это так глупо, — пробормотал он.

Я сказал:

— Хорошо, я заберу тебя, но мне хотелось бы, чтобы ты объяснилась теперь, пока мы все в сборе.

Дороти покачала головой.

— Я боюсь.

— Не стоит так с ней нянчиться, Ник, — сказала Мими. — Она от этого делается только хуже. Ей…

— Что скажешь? — спросил я у Норы.

Нора встала и потянулась, не поднимая рук. Порозовевшее лицо ее было прекрасным, каким бывало всегда в первые минуты после пробуждения. Она сонно мне улыбнулась и заявила:

— Поехали домой. Мне не нравятся эти люди. Собирайся, Дороти, бери шляпу и пальто.

— Дороти, иди спать, — приказала Мими.

Зажав пальцами левой руки рот, Дороти глухо прорыдала:

— Не позволяйте ей бить меня, Ник!

Я наблюдал за Мими: на лице у нее играла спокойная улыбка, однако ноздри ее вздымались и опускались в такт дыханию, а дышала она так громко, что я отчетливо это слышал.

Нора подошла к Дороти.

— Пойдем, тебе надо умыться и…

Мими издала гортанный звук, напоминающий рычание, мышцы ее шеи напряглись, она вся подобралась словно для прыжка.

Нора встала между Мими и Дороти.

Когда Мими двинулась вперед, одной рукой я поймал ее за плечо, другой обвил из-за спины ее талию и приподнял Мими над полом. Она завизжала и принялась лупить меня кулаками и наносить мне болезненные удары по ногам твердыми, острыми, высокими каблуками своих туфель.

Нора вытолкнула Дороти из комнаты и стала в дверях, наблюдая за нами. Лицо ее было весьма оживленным. Это я видел ясно и отчетливо: все остальное поплыло словно в тумане. Когда на мои плечи градом посыпались слабые, неуклюжие удары, я обернулся и увидел наносящего их Гилберта, однако видел я его как сквозь пелену и почти не почувствовал соприкосновения в тот момент, когда отпихнул его в сторону.

— Прекрати, Гилберт. Мне бы не хотелось делать тебе больно. — Я отнес Мими к дивану, бросил ее на спину, уселся на ее колени, а руками сжал ее запястья.

Гилберт снова набросился на меня. Я попытался ногой ткнуть его в коленную чашечку, однако прицел был взят слишком низко, и мой удар угодил Гилберту в ногу, лишив его равновесия. Он повалился на пол. Я вновь брыкнул ногой в его сторону, промахнулся и сказал:

— С тобой мы можем подраться и после. Принеси воды.

Лицо Мими побагровело. Глаза ее — огромные, остекленевшие, безумные — вылезали из орбит. Сквозь плотно сжатые зубы со свистом вырывалось дыхание, у рта пузырилась слюна, а вены и мышцы на побагровевшей шее — как и на всем ее извивающемся теле — вздулись настолько, что, казалось, вот-вот лопнут. Из-за пота, выступившего на ее горячих запястьях, мне было трудно удерживать ее руки.

В такой обстановке было приятно увидеть, появившуюся рядом со мной со стаканом в руке Нору.

— Плесни ей в лицо, — сказал я.

Нора плеснула. Мими разжала зубы, судорожно вдохнула воздух и закрыла глаза. Она принялась отчаянно мотать головой из стороны в сторону, однако силы в ее извивающемся теле поубавилось.

— Еще раз, — сказал я.

После второго стакана воды Мими протестующе принялась отплевываться, и стремление к борьбе окончательно ее покинуло. Она, полностью расслабившись и тяжело дыша, неподвижно лежала на диване.

Я разжал, сжимавшие ее запястья, руки и встал. Гилберт, прислонившись к столу, стоял на одной ноге и потирал другую, ту, которую я ушиб. Бледная Дороти с вытаращенными глазами маячила в дверях и никак не могла решить, следует ли ей войти в комнату или же убежать подальше и спрятаться. Нора, стоя рядом со мной с пустым стаканом в руке, спросила:

— Думаешь, с ней все в порядке?

— Конечно.

Наконец, Мими открыла глаза и заморгала, пытаясь избавиться от попавшей в глаза воды. Я вложил ей в руку носовой платок. Она вытерла лицо, судорожно вздохнула и села на диване. Затем, все еще часто моргая, обвела взглядом комнату. Увидев меня, Мими слабо улыбнулась. Улыбка ее была виноватой, однако ничто в ней хотя бы отдаленно не напоминало угрызений совести. Мими неуверенной рукой коснулась своей прически и сказала:

— Я чуть было совсем не утонула.

— В один прекрасный день, — сказал я, — ты впадешь в такую истерику, прекратить которую будет уже невозможно.

Она перевела взгляд на своего сына.

— Гил, что с тобой случилось? — спросила она.

Он торопливо отдернул руку от своей ноги и опустил ступню на пол.

— Я… м-м-м… ничего, — заикаясь, пробормотал он. — Со мной все в порядке. — Гилберт пригладил волосы и поправил галстук.

— О, Гил, — рассмеялась Мими, — неужели ты и правда пытался защитить меня? Да еще от Ника? — Она засмеялась громче. — Это было невероятно мило с твоей стороны, но и невероятно глупо! Ведь он — настоящее чудовище, Гил. Никто бы не смог… — Приложив мой платок к губам, она принялась раскачиваться то вперед, то назад.

Я искоса бросил взгляд на Нору. Губы ее были плотно сжаты, а глаза почти почернели от гнева. Я коснулся ее руки.

— Давай-ка убираться отсюда. Гилберт, дай своей матери что-нибудь выпить. Через пару минут она придет в себя.

Дороти, держа в руках шляпу и пальто, на цыпочках прокралась ко входной двери. Мы с Норой разыскали наши пальто и шляпы и последовали за ней, оставив смеющуюся в мой носовой платок Мими в гостиной на диване.

В такси, которое везло нас в «Нормандию», никому разговаривать особенно не хотелось. Нора размышляла, Дороти до сих пор казалось сильно напуганной, а я просто устал — денек выдался весьма насыщенный.

Когда мы попали домой, было уже почти девять часов. Аста бурно нас приветствовала. Я улегся на пол и играл с собакой, пока Нора готовила кофе. Дороти порывалась рассказать мне о том, что с ней произошло, когда она была ребенком.

— Не надо, — сказал я. — Ты уже пыталась рассказать об этом в понедельник. Наверное, это что-нибудь очень смешное, да? Но уже поздно. А вот о чем ты мне боялась рассказать дома у твоей матери?

— Но вы бы скорее поняли, если бы позволили мне…

— Это ты тоже говорила в понедельник. Я не психоаналитик и совсем не разбираюсь в значении тех или иных впечатлений, полученных в раннем возрасте. Мне совершенно на них наплевать. К тому же я устал — мне весь день пришлось таскать мешки с песком.

Она надула губы.

— По-моему, вы стараетесь сделать так, чтобы мне как можно труднее было вам все рассказать.

— Послушай, Дороти, — сказал я, — ты либо знаешь что-нибудь, о чем боялась рассказать в присутствии Мими и Гилберта, либо не знаешь. Если знаешь — выкладывай. Я сам спрошу тебя, если что-нибудь в твоем рассказе сочту непонятным.

Она теребила на своей юбке складку, угрюмо на нее уставившись, однако, когда подняла взгляд, глаза ее возбужденно сияли. Громким шепотом, который трудно было бы не услышать, даже в самом дальнем углу комнаты, она произнесла:

— Все это время Гил виделся с нашим отцом. Он встречался с ним и сегодня, и отец сказал ему, кто убил мисс Вулф.

— Кто?

Она покачала головой.

— Он мне не сказал. Он рассказал только это.

— И об этом ты боялась сообщить мне в присутствии Гилберта и Мими?

— Да. Вы бы поняли, если бы позволили мне рассказать…

— …о том, что случилось с тобой в раннем детстве. Нет, не позволю. Оставим это. Что еще он тебе сказал?

— Ничего.

— И о Нанхейме ничего?

— Нет, ничего.

— Где твой отец?

— Гил мне не сказал.

— Когда он с ним встречался?

— Он не сказал. Пожалуйста, не сердитесь, Ник. Я сообщила вам все, о чем он мне говорил.

— Что-то уж больно много он тебе наговорил, — проворчал я. — Когда вы с ним об этом беседовали?

— Сегодня вечером. Он как раз говорил об этом, когда вы вошли в мою комнату, и честное слово, больше ничего мне не сказал.

— Было бы здорово, — произнеся, — если бы кто-нибудь из вас однажды ясно и определенно о чем-нибудь высказался — не так важно, о чем.

Вошла Нора и принесла кофе.

— Чем ты теперь обеспокоен, сынок? — спросила она.

— Всякими разностями, — сказал я, — загадками, враньем; а ведь я уже слишком стар, чтобы находить во всем этом удовольствие. Давай уедем в Сан-Франциско.

— Еще до Нового года?

— Завтра. Или сегодня.

— С удовольствием. — Она протянула мне чашку. — Если хочешь, мы можем полететь самолетом и тогда будем там накануне Нового года.

Дрожащим голосом Дороти произнесла:

— Я не лгала вам, Ник. Я рассказала вам все, что… Пожалуйста, ну пожалуйста, не сердитесь на меня. Мне так… — Она перестала говорить и зарыдала.

Я погладил Асту по голове и застонал.

Нора сказала:

— Мы все вымотались и потому нервничаем. Давайте отправим собаку на ночь вниз, уляжемся и поговорим после того как отдохнем. Идем, Дороти, я принесу тебе кофе в спальню и дам ночную рубашку.

Дороти встала и сказала мне:

— Спокойной ночи. Простите, что я такая глупая. — Она вышла вслед за Норой.

Вернувшись, Нора уселась рядом со мной на пол.

— Наша Дороти все никак не наплачется, — сказала она. — Я согласна, что в данный момент жизнь для нее не очень приятна, и все же… — Нора зевнула. — Что за страшную тайну она тебе открыла?

Я рассказал ей о том, что сообщила мне Дороти.

— Похоже, это просто очередная басня.

— Почему?

— А почему нет? Пока они кормили нас только баснями.

Нора опять зевнула.

— Может быть, такое объяснение вполне удовлетворит сыщика, но для меня оно звучит недостаточно убедительно. Слушай, а почему бы нам не составить список всех подозреваемых, всех мотивов и зацепок, а потом их не проверить…

— Вот ты этим и займись. Я иду спать. А что такое «зацепка», мамочка?

— Это, например, когда Гилберт на цыпочках подходит к телефону в гостиной, где я в одиночестве лежу на диване, и думая, что я сплю, говорит телефонистке, чтобы она нас ни с кем до утра не соединяла.

— Так-так.

— Или, — сказала Нора, — это когда Дороти вдруг обнаруживает, что ключ от квартиры тетушки Элис все время был при ней.

— Так-так.

— Или когда Стадси вдруг начинает пихать Морелли ногой под столом после того, как Морелли совсем уж было собрался рассказать тебе о вечно пьяном двоюродном брате этого… как там его?.. Дика О'Брайена, которого знавала Джулия Вулф.

Я поднялся и поставил наши чашки на стол.

— Не понимаю, как здравомыслящий сыщик, не будучи женатым на тебе, может надеяться, что у него хоть что-нибудь получится в работе, однако, на сей раз ты все же перегибаешь палку. По-моему, совсем не стоит ломать голову над тем, почему Стадси пихал Морелли. Меня куда больше занимает вопрос, зачем они так отделали Спэрроу: затем ли, чтобы не дать ему меня изувечить или же затем, чтобы не дать ему кое-что мне рассказать? Я хочу спать.

XXVI

Нора растолкала меня в четверть одиннадцатого.

— Подойди к телефону, — сказала она. — Звонит Маколэй и говорит, что это важно.

Я вошел в спальню — в эту ночь я спал в гостиной — и подошел к телефону. Дороти крепко спала.

— Алло, — тихо проговорил я в трубку.

— Еще слишком рано для того, чтобы пообедать вместе, — сказал Маколэй, — но мне необходимо немедленно тебя увидеть. Я могу сейчас подъехать?

— Конечно. Приезжай, и мы позавтракаем вместе.

— Я уже завтракал. Ты завтракай один, а я буду минут через пятнадцать.

— Хорошо.

Дороти чуть приоткрыла глаза и сонным голосом пробормотала:

— Должно быть, уже поздно. — Она повернулась на другой бок и опять погрузилась в забытье.

Я ополоснул холодной водой лицо и руки, почистил зубы, причесался и вернулся в гостиную.

— Маколэй сейчас приедет, — сказал я Норе. — Он уже завтракал, но можешь заказать ему кофе. А я хочу куриную печенку.

— А я приглашена на ваш утренник, или же мне лучше…

— Конечно. Ты ведь никогда не видела Маколэя, да? Довольно неплохой парень. Однажды меня прикомандировали на несколько дней к его подразделению, стоявшему под Во, а после войны мы стали время от времени навещать друг друга. Пару раз он подбрасывал мне работу, включая и ту, с Уайнантом. Как насчет капельки спиртного, чтобы расправиться с меланхолией?

— Почему бы тебе сегодня не остаться трезвым?

— Мы приехали в Нью-Йорк вовсе не для того, чтобы ходить здесь трезвыми. Хочешь, пойдем сегодня вечером на хоккей?

— С удовольствием. — Она налила мне виски и отправилась заказывать завтрак.

Я посмотрел утренние газеты. В них были сообщения об убийстве Нанхейма и о том, что Йоргенсен задержан Бостонской полицией, однако гораздо больше места было отведено под новости, касающиеся дела, которое бульварная пресса окрестила «Войной между бандами Дьявольской кухни», а также ареста «Принца» Майка Фергюсона и показаний «Джефси», замешанного в похищении Линдберга.

Маколэй и посыльный, приведший Асту, прибыли одновременно. Асте Маколэй нравился, поскольку, играя с собакой, он позволял ей наваливаться на себя всем телом, а она никогда не была сторонником слишком нежных игр.

Сегодня утром вокруг рта Маколэя были заметны морщины, а розоватый румянец на его щеках проступал не так явственно, как обычно.

— С чего это у полиции появились новые идеи? — спросил он. — Неужели они думают… — Он оборвал себя на полуслове, когда в комнату вошла Нора. Она уже оделась.

— Нора, позволь тебе представить Герберта Маколэя, — сказал я. — Моя жена.

Они пожали друг другу руки и Нора произнесла:

— Ник позволил мне заказать для вас только кофе. Может, я…

— Нет, спасибо, я только что позавтракал.

— Ну, что там насчет полиции? — спросил я.

Маколэй колебался.

— Нора знает практически все, что знаю я, — заверил я, — поэтому если речь не идет о чем-нибудь для тебя…

— Нет-нет, ничего подобного, — сказал он. — Просто… ну, в общем… это в интересах самой же миссис Чарльз. Я бы не хотел ее расстраивать.

— Тогда выкладывай. Ее расстраивают только те вещи, о которых она ничего не знает. Какие новые идеи появились у полиции?

— Сегодня утром ко мне заходил лейтенант Гилд, — сказал Маколэй. — Сначала он показал мне обрывок цепочки от часов с закрепленным на ней ножиком и спросил, видел ли я их раньше. Я видел: они принадлежали Уайнанту. Я сказал ему, что, по-моему, видел: по-моему, они очень похожи на цепочку и ножик, которые были у Уайнанта. Тогда он спросил, знаю ли я, каким образом они могли попасть к кому-нибудь другому, и после того как Гилд в течение некоторого времени ходил вокруг да около, до меня вдруг дошло, что под «кем-нибудь другим» он подразумевает тебя или Мими. Я ответил ему, что Уайнант мог дать их любому из вас, что вы могли украсть их или найти на улице, либо вам мог их дать кто-нибудь, кто украл их или нашел на улице, либо же вы могли получить их от кого-нибудь, кому их передал сам Уайнант. Существуют и другие способы, посредством которых вы могли бы их заполучить, сказал я Гилду, однако, он уже понял, что я издеваюсь над ним, и не позволил мне рассказать об этих способах.

У Норы на щеках выступили красные пятна, а глаза ее потемнели.

— Идиот! — сказала она.

— Ну, ну, — сказал я. — Вероятно, мне следовало предупредить тебя: подобные настроения появились у него уже вчера вечером. Похоже, моя старая приятельница Мими подбросила ему пару намеков. На что еще направил он свое недремлющее око?

— Он хотел знать о… В общем, он так спросил: «Как вы думаете, Чарльз и эта секретарша Вулф все еще продолжали всякие там шуры-муры? Или же это осталось в далеком прошлом?»

— Это уж точно Мимина подача, — сказал я. — И что ты ему ответил?

— Ответил, что не знаю, продолжали ли вы «все еще» свои шуры-муры, ибо впервые слышу, будто между вами вообще когда-либо были шуры-муры, и напомнил ему, что в любом случае ты давно не живешь в Нью-Йорке.

Нора спросила меня:

— А у вас были шуры-муры?

— Не пытайся выставить Мака лжецом, — сказал я. — И что он на это ответил?

— Ничего. Он спросил, знал ли, по моему мнению, Йоргенсен про тебя и Мими, а когда я в свою очередь спросил, что именно мог он знать про тебя и Мими, Гилд обвинил меня в том, что я разыгрываю невинность — цитирую его дословно — так что мы не очень далеко продвинулись. Он также интересовался, где и когда, с точностью до секунды и сантиметра, мы с тобой встречались.

— Прелестно, — сказал я. — У меня паршивое алиби.

Вошел официант и принес наш завтрак. Мы поговорили о том о сем, пока он не накрыл на стол и не удалился.

Затем Маколэй сказал:

— Тебе нечего бояться. Я собираюсь передать Уайнанта в руки полиции. — Он произнес эти слова нетвердым, сдавленным голосом.

Я спросил:

— Ты уверен, что Джулию убил он? Я, например, не уверен.

Маколэй просто сказал:

— Я знаю. — Он откашлялся. — Даже если существует один шанс из тысячи в том, что я ошибаюсь — а такого шанса существовать не может, — Уайнант все равно безумен, Чарльз. Он не должен оставаться на свободе.

— Возможно, ты и прав, — начал я, — и если ты знаешь…

— Я знаю, — повторил он. — Я видел его в тот день, когда он убил Джулию, должно быть, не более чем минут через тридцать после того, как он сделал это, хотя тогда еще я не знал о преступлении, вообще не знал, что она убита. Я… ну, в общем… теперь-то я знаю.

— Ты встретил его в конторе Херманна?

— Что?

— Предполагается, что в тот день примерно с трех до четырех ты находился в конторе человека по имени Херманн, расположенной на Пятьдесят седьмой улице. По крайней мере, так мне сообщили в полиции.

— Правильно, — сказал он. — То есть; так им и было сказано. На самом же деле случилось следующее: после того, как мне не удалось встретиться с Уайнантом или же узнать о нем что-либо в «Плазе», а также после двух безрезультатных звонков в свою контору и домой Джулии, я решил махнуть на него рукой и направился к Херманну. Он — горный инженер и один из моих клиентов; совсем незадолго перед тем я закончил работу над некоторыми статьями по корпорации, которые составлял для него, и нам необходимо было внести в эти статьи кое-какие мелкие поправки. Дойдя до Пятьдесят седьмой улицы, я вдруг почувствовал, что за мной следят — тебе известно это ощущение. Мне трудно было представить себе причину, по которой кто-либо мог следить за мной, однако, я как-никак адвокат, и потому подобные причины могут существовать. Как бы то ни было, мне захотелось удостовериться в правильности своего ощущения, поэтому я повернул на восток от Пятьдесят седьмой и дошел до Мэдисон авеню, и все же не был до конца уверен. Я заметил маленького человечка с желтоватым цветом лица, которого, как мне показалось, видел еще у «Плазы», однако… Мне подумалось, что скорее всего я обнаружу слежку, если возьму такси, поэтому я так и сделал, велев таксисту ехать на восток. Машин на улице было слишком много, и потому я не заметил, взял ли тот маленький человечек или кто-нибудь еще такси следом за мной, и велел таксисту повернуть на юг у Третьей улицы, затем снова на восток у Пятьдесят шестой и вновь на юг у Второй авеню; к тому времени я уже был вполне уверен, что за нами следует желтое такси. Конечно же, я не мог рассмотреть, сидит ли в нем мой маленький человечек — для этого такси находилось слишком далеко от нас. И вот тогда-то, когда мы остановились у следующего перекрестка на красный свет, я увидел Уайнанта. Он сидел в такси, направлявшемся на запад по Пятьдесят шестой улице. Естественно, меня это не очень удивило: мы находились всего лишь в двух кварталах от дома Джулии, и я сделал вывод, что она просто не хотела, чтобы я знал о присутствии Уайнанта в ее квартире в тот момент, когда я звонил ей по телефону, и что теперь Уайнант направляется на встречу со мной к «Плазе». Он никогда не отличался чрезмерной пунктуальностью. Поэтому я сказал водителю, чтобы он повернул на запад, однако на Лексингтон авеню — мы отставали от них всего на полквартала — такси Уайнанта повернуло на юг. Это было совсем не по пути к «Плазе» и даже не по пути к моей конторе, и потому я решил плюнуть на Уайнанта и вновь заняться преследовавшим меня такси… но его там больше не было. Всю дорогу по пути к Херманну я смотрел в заднее окошко, но не смог обнаружить никаких признаков слежки.

— Который был час, когда ты увидел Уайнанта? — спросил я.

— Должно быть, минут пятнадцать-двадцать четвертого. Было уже без двадцати четыре, когда я добрался до Херманна, а Уайнанта я видел, пожалуй, минутами двадцатью-двадцатью пятью ранее. В общем, секретарша Херманна — Луиза Джекобз, та самая девушка, с которой ты видел меня вчера вечером — сказала мне, что у ее шефа весь день шло совещание, однако, он, по-видимому освободится через несколько минут; так оно и случилось, и минут через десять-пятнадцать мы с ним управились, и я вернулся в свою контору.

— Насколько я понимаю, ты находился недостаточно близко к Уайнанту, чтобы определить, был ли тот возбужден, не пахло ли от него порохом, или не было ли при нем цепочки от часов и все такое прочее.

— Верно. Мне, когда он проехал мимо, удалось рассмотреть лишь его профиль, однако, не думай, будто я не уверен, что это был Уайнант.

— Не буду. Продолжай, — сказал я.

— Он больше так и не позвонил. Примерно через час после того, как я вернулся, позвонили из полиции — Джулия умерла. Ты должен понять следующее: тогда я ни единой минуты не верил в то, что ее убил Уайнант. Ты способен понять это — ведь ты до сих пор не веришь, что убил он. Поэтому, когда я приехал в участок, и полицейские стали задавать мне вопросы об Уайнанте, и было ясно, что они подозревают его, я сделал то, что сделали бы ради своих клиентов девяносто девять адвокатов из ста — я ни словом не обмолвился о том, что видел Уайнанта по соседству с квартирой Джулии примерно в то время, когда предположительно было совершено убийство. Я рассказал им то же, что и тебе — будто у меня с ним была назначена встреча, а он так и не пришел, — а затем дал им понять, будто от «Плазы» я поехал прямиком к Херманну.

— Это вполне понятно, — согласился я. — Не имело смысла что-либо сообщать полиции до тех пор, пока ты не услышал его объяснения по поводу случившегося.

— Вот именно, а потом все дело заключалось в том, что мне так и не довелось услышать его объяснения. Я ожидал, что он объявится, позвонит мне, в конце концов, но от него ничего не было слышно — до четверга, когда я получил то его письмо из Филадельфии, а в письме ни слова не говорилось о нашей несостоявшейся встрече в пятницу, ни слова о… впрочем, ты читал это письмо. Что ты о нем думаешь?

— Ты имеешь в виду, похоже ли оно на письмо, написанное человеком, которого терзают угрызения совести?

— Да.

— Не особенно, — сказал я. — Примерно такого письма можно и ожидать от него в случае, если он не убивал Джулию — никакой озабоченности по поводу подозрений на его счет со стороны полиции за исключением того, что это может отразиться на его работе, желание прояснить дело, избежав при этом каких-либо неудобств лично для него — словом, не слишком блестящее письмо, если бы оно было написано кем-нибудь другим, однако вполне соответствующее тем причудам, которые отличают его от других людей. Я могу себе представить, как Уайнант отправляет письмо, и ему даже в голову не приходит, что самым разумным было бы отчитаться в своих действиях в день убийства перед полицией. Насколько ты уверен, что, когда ты его увидел он ехал от Джулии?

— Теперь я вполне уверен. Тогда же мне это показалось вероятным. Затем я подумал, что он, возможно, был в своей мастерской. Она находится на Первой авеню, всего лишь в нескольких кварталах от места, где я его видел, и хотя мастерская была закрыта со времени его отъезда, мы в прошлом месяце возобновили ее аренду, так что все было готово к его возвращению, и он вполне мог поехать туда в тот день. Полиция не обнаружила там ничего, по чему можно было с уверенностью судить о том, был он в мастерской или нет.

— Я хотел спросить тебя: говорили, будто бы он отрастил бороду. Была ли у него…

— Нет — я видел все то же длинное, худое лицо с теми же общипанными, белесыми усами.

— И еще: был такой парень по имени Нанхейм, которого вчера убили — маленький, с…

— Я как раз собирался об этом сказать.

— Я подумал о том маленьком человечке, который, как тебе показалось, следил за тобой.

Маколэй уставился на меня.

— Ты полагаешь, это мог быть Нанхейм?

— Не знаю. Я просто подумал.

— И я не знаю, — сказал он, — Я никогда не видел Нанхейма, насколько мне…

— Он представлял собою невысокого мужчину, не более пяти футов и трех дюймов ростом, а весил, пожалуй, фунтов сто двадцать. Я бы сказал, что ему было лет тридцать пять-тридцать шесть. Желтоватый цвет лица, темные волосы и такие же темные, довольно близко посаженные глаза, большой рот, длинный обвислый нос, торчащие, словно крылья летучей мыши, уши… бегающий взгляд.

— Это вполне мог быть он, — сказал Маколэй, — хотя я не видел его с близкого расстояния. Думаю, полиция позволит мне взглянуть на него, — он пожал плечами, — впрочем, теперь это не имеет значения. О чем я говорил? Ах да, о том, что никак не мог связаться с Уайнантом. Это поставило меня в неловкое положение, поскольку полиция полагала, будто я поддерживаю с ним контакт и не говорю по этому поводу правды. Ты ведь тоже так считал, верно?

— Да, — признался я.

— И ты тоже, как и полиция, наверное, подозревал что в день убийства я все же встречался с ним в гостинице «Плаза» или в другом месте.

— Это представлялось вероятным.

— Да. И, конечно же, вы были отчасти правы. По крайней мере, я видел его, да еще в таком месте и в такое время, что, узнай об этом полиция, его бы, вне всяких сомнений, немедленно сочли виновным, и потому, солгав поначалу несознательно, косвенным образом, я стал затем лгать прямо и преднамеренно. Херманн весь тот день безвылазно провел на совещании и не мог знать, как долго я ждал, пока он освободится. Луиза Джекобз — моя хорошая приятельница. Не вдаваясь в детали, я объяснил ей, что если она скажет, будто я появился у них в конторе через одну-две минуты после того, как пробило три, то может помочь мне выручить клиента, и она с готовностью согласилась. Я также объяснил ей, что в случае, если возникнут какие-либо непредвиденные неприятности, она всегда сможет обезопасить себя, сказав, будто не обратила внимания, в котором точно часу я прибыл, однако на следующий день я случайно упомянул о своем прибытии именно в это время, и у нее не было причин сомневаться в моей честности; таким образом вся вина возлагалась на меня. — Маколэй глубоко вздохнул. — Теперь все это неважно. Важно то, что сегодня я получил от Уайнанта весточку.

— Очередное нелепое письмо? — спросил я.

— Нет, он позвонил и я назначил ему на сегодняшний вечер встречу — с тобой и со мной. Я сказал ему, что ты, если не увидишься с ним, ничего для него не сделаешь, поэтому он обещал встретиться с нами сегодня вечером. Естественно, я собираюсь пригласить и полицию; мне уже трудно оправдать тот факт, что я покрываю его подобным образом. Я могу добиться того, что его оправдают, признав невменяемым, и затем изолируют. Это все, что я могу — да и хочу — сделать.

— Ты уже сообщил полиции?

— Нет. Он позвонил лишь после того, как они ушли. К тому же, сначала я хотел поговорить с тобой. Я хотел сказать тебе, что не забыл, чем я тебе обязан и…

— Ерунда, — сказал я.

— Совсем не ерунда. — Он повернулся к Норе. — Я полагаю, он никогда не говорил вам, что спас мне однажды жизнь, в окопе под…

— Он сошел с ума, — сказал я Норе. — Он выстрелил в одного парня и промахнулся, а я выстрелил и не промахнулся, только и всего. — Я вновь обратился к Маколэю: — А может, пусть полиция еще немного подождет? Предположим, ты и я встретимся сегодня с Уайнантом и выслушаем его. Мы можем придержать его и, если убедимся, что он — убийца, забить тревогу в конце встречи.

— Ты до сих пор сомневаешься, верно? — Маколэй слабо улыбнулся. — Что ж, если ты пожелаешь, я готов пойти на это, хотя такой шаг мне представляется… Впрочем, быть может, ты передумаешь, когда я расскажу тебе о нашем телефонном разговоре.

В гостиную, зевая, вошла Дороти, одетая в слишком длинные для нее Норины ночную рубашку и халат.

— Ах! — воскликнула она, увидев Маколэя, а затем, узнав его, произнесла: — Ой, здравствуйте, мистер Маколэй. Я не знала, что вы здесь. Есть новости о моем отце?

Маколэй посмотрел на меня. Я покачал головой. Он ответил Дороти:

— Пока нет, но, возможно, сегодня мы что-нибудь узнаем.

— Зато Дороти уже кое-что случайно узнала. Расскажи Маколэю о Гилберте, — сказал я.

— Вы имеете в виду, о… о моем отце? — уставившись в пол, неуверенно спросила она.

— О Бог ты мой, конечно, нет! — сказал я.

Лицо ее залилось краской, она с упреком посмотрела на меня, а затем торопливо сказала Маколэю:

— Гил виделся вчера с отцом, и отец сказал ему, кто убил мисс Вулф.

— Что?

Она энергично четыре или пять раз кивнула головой. Глазами, в которых читалось изумление, Маколэй посмотрел на меня.

— Совсем не обязательно, что это действительно произошло, — напомнил я ему. — Это Гил так говорит.

— Понятно. Тогда, по-твоему, он мог…

— Тебе ведь не так часто с тех пор, как заварилась эта каша приходилось беседовать с членами этой семейки, верно? — спросил я.

— Верно.

— Захватывающее занятие, доложу я тебе. У них у всех сдвиг на почве секса, и это глубоко укоренилось в их подсознании. Они начинают…

— Вы просто отвратительны! — сердито сказала Дороти. — Я изо всех сил стараюсь…

— Чем ты недовольна? — спросил я. — На сей раз я делаю тебе поблажку: я склонен верить, что Гил действительно так тебе и сказал. Не требуй от меня слишком многого.

— И кто же убил Джулию? — спросил Маколэй.

— Не знаю. Об этом Гил мне не сказал.

— А твой брат часто виделся с отцом?

— Не знаю, насколько часто. Он просто сказал, что виделся с ним.

— А он говорил что-нибудь о… о человеке по имени Нанхейм?

— Нет. Ник спрашивал меня об этом. Гилберт ни о чем больше мне не говорил.

Я поймал Норин взгляд и сделал ей знак. Она поднялась и произнесла:

— Пойдем в другую комнату, Дороти, надо дать ребятам шанс заняться их сверхважными делами.

Дороти явно хотела остаться, однако, она все же вышла вслед за Норой. Маколэй сказал:

— После того, как она подросла, у нее есть на что посмотреть. — Он откашлялся. — Надеюсь, твоя жена не…

— Не беспокойся. С Норой все в порядке. Ты собирался рассказать мне о своем разговоре с Уайнантом.

— Он позвонил сразу после того, как ушли полицейские, и сказал, что видел мое объявление в газете «Таймс» и хотел бы знать, чего мне надо. Я объяснил ему, что ты не горишь желанием впутываться в его неприятности, не переговорив предварительно с ним, и мы условились встретиться сегодня вечером. Потом он спросил, видел ли я Мими и я сообщил ему, что видел ее пару раз после того, как она вернулась из Европы, и что видел также его дочь. И тогда он сказал следующее: «Если моя жена попросит денег, выдай ей любую сумму в разумных пределах».

— Черт меня побери, — сказал я. Маколэй кивнул.

— То же самое подумал и я. Когда я спросил его, с какой стати, он ответил, будто, прочитав утренние газеты, убедился, что Мими оказалась жертвой Розуотера, а не его союзницей, и у него есть основания рассчитывать на ее «доброе расположение» к нему, Уайнанту. Я начал догадываться, в чем дело, и сообщил ему, что Мими уже отдала ножик и цепочку полицейским. Угадай, что он на это ответил.

— Сдаюсь.

— Промямлив что-то нечленораздельное — причем буквально несколько слов, заметь, — он вдруг как ни в чем не бывало заявил: «Те самые цепочку и ножик, которые я оставил у Джулии, чтобы она отдала их в ремонт?»

— А что ты ответил? — рассмеялся я.

— Это меня озадачило. Пока я соображал, что ответить, он сказал: «Как бы то ни было, мы можем подробно обсудить это во время нашей сегодняшней встречи». Я спросил, где и когда мы увидимся, и он ответил, что ему придется в десять вечера еще раз позвонить мне домой. Он сразу заторопился, хотя перед этим, похоже, никуда не спешил, и у него не нашлось времени, чтобы ответить на все появившиеся у меня вопросы, поэтому он повесил трубку, а я позвонил тебе. Что ты теперь скажешь по поводу его невиновности?

— Теперь я не так уверен, как раньше, — медленно ответил я. — Насколько ты уверен, что в десять часов он с нами свяжется?

Маколэй пожал плечами.

— Я знаю об этом не больше твоего.

— В таком случае я бы на твоем месте не беспокоил полицию до тех пор, пока мы не схватим нашего безумного приятеля и не будем готовы передать его в их руки. Они вряд ли воспылают к тебе горячей любовью, услышав твою историю, и если даже не упекут тебя сразу в каталажку, то устроят веселенькую жизнь, особенно когда Уайнант — не дай Бог — оставит нас сегодня вечером с носом.

— Я знаю, и все же мне хотелось бы сбросить со своих плеч это бремя.

— Несколько часов погоды не делают, — сказал я. — Никто из вас не упоминал в разговоре ту несостоявшуюся встречу в «Плазе»?

— Нет. У меня не было возможности спросить его. Что ж, если ты считаешь, что надо подождать, я подожду, но…

— Давай подождем до вечера, по крайней мере, до тех пор, как он позвонит тебе — если позвонит — а затем решим, следует ли посвящать во все полицию или нет.

— Ты полагаешь, он не позвонит?

— Не уверен, — сказал я. — Он не явился на последнюю встречу с тобой и, похоже, стал темнить, когда узнал, что Мими отдала полиции цепочку и ножик. Я не слишком оптимистично настроен. Однако, там видно будет. Мне, наверное, следует прийти к тебе домой часам к девяти, да?

— Приходи к ужину.

— Не могу, но постараюсь прийти как можно раньше на случай, если он поспешит со звонком. Нам нельзя будет терять времени. Где ты живешь?

Маколэй дал мне свой адрес в Скарсдейле и поднялся.

— Попрощайся за меня с миссис Чарльз и поблагодари… Да, кстати, надеюсь, ты вчера вечером не истолковал превратно мое замечание насчет Харрисона Куинна. Я имел в виду только то, что сказал — то есть, то, что мне не повезло, когда я воспользовался его советом в биржевых делах. Я не собирался намекать, будто здесь что-то не так — ты понимаешь, — или будто он не принес денег другим своим клиентам.

— Я понимаю, — сказал я и позвал Нору.

Они с Маколэем пожали друг другу руки, обменялись вежливыми фразами, он слегка потрепал Асту, сказал: «Постарайся прийти как можно раньше», и ушел.

— Плакал твой сегодняшний хоккейный матч, — сказал я, — если только кто-нибудь еще не составит тебе компанию.

— Я пропустила что-нибудь интересное? — спросила Нора.

— Ничего особенного. — Я рассказал ей о том, что сообщил мне Маколэй. — И не спрашивай, что я думаю по этому поводу. Я не знаю. Знаю, что Уайнант — сумасшедший, однако он действует не так, как действовал бы сумасшедший или убийца. Он действует как человек, ведущий какую-то свою игру. Одному лишь Всевышнему известно, что это за игра.

— Мне кажется, — сказала она, — что он покрывает кого-то еще.

— А почему ты думаешь, что это не он убил Джулию?

— Потому что так думаешь ты, — удивилась Нора.

— Неотразимый аргумент, — сказал я. — А что это за «кто-то еще»?

— Пока я не знаю. И хватит надо мной смеяться: я много размышляла над делом. Это вряд ли может быть Маколэй, поскольку Уайнант, покрывая кого-то, пытается использовать его помощь, и…

— И это вряд ли могу быть я, — предположил я, — поскольку он хочет использоваться мою помощь.

— Правильно, — сказала она, — и ты окажешься в очень глупом положении, если будешь издеваться надо мной, а я тем временем разгадаю загадку раньше тебя. И это вряд ли может быть Мими или Йоргенсен, поскольку Уайнант пытался их скомпрометировать. Далее, это вряд ли может быть Нанхейм, поскольку он, по всей видимости, был убит тем же человеком, и, помимо всего прочего, сейчас нет никакой необходимости покрывать его. И это вряд ли может быть Морелли, поскольку Уайнант ревновал к нему, и между ними произошла ссора. — Глядя на меня, Нора нахмурилась. — Хорошо бы тебе побольше узнать об этом здоровенном толстяке по имени Спэрроу и о той крупной рыжеволосой женщине.

— А как насчет Дороти и Гилберта?

— Я как раз собиралась тебя о них спросить. Как ты думаешь, Уайнант по отношению к ним питает сильные отцовские чувства?

— Нет.

— Наверное, ты просто пытаешься отбить у меня всякую охоту к расследованию. Что ж, зная их, трудно поверить в вину любого из них, однако, я попыталась все личные впечатления отбросить в сторону и руководствоваться логикой. Вчера вечером перед тем, как лечь в постель, я составила список всех…

— Ничто так не спасает от бессонницы, как упражнения в логике. Это может сравниться лишь…

— Не надо разговаривать со мной таким покровительственным тоном. Результаты твоей работы пока трудно назвать ошеломляющими.

— Я не хотел тебя обидеть, — сказал я и поцеловал ее. — Это новое платье?

— Ага! Увиливаешь от темы, трус несчастный!

XXVII

Перед обедом я зашел к Гилду и сразу после того, как мы пожали друг другу руки принялся его обрабатывать.

— Я пришел без адвоката. Мне показалось, что если я приду один, это произведет более благоприятное впечатление.

Он наморщил лоб и покачал головой, словно я обидел его.

— Что вы, дело совсем не в этом, — терпеливо проговорил он.

— Похоже, что как раз в этом.

Он вздохнул.

— Никогда бы не подумал, что вы сделаете ту же ошибку, которую делают многие, поскольку полагают, будто мы… Вы ведь знаете: мы должны отработать все варианты, мистер Чарльз.

— Где-то я слышал нечто подобное. Что же вы хотите знать?

— Я лишь хочу знать, кто убил ее… и его.

— Попробуйте спросить Гилберта, — предложил я.

Гилд поджал губы.

— А почему именно его?

— Он рассказал сестре, что знает, кто это сделал, а узнал он якобы от Уайнанта.

— Вы хотите сказать, что он встречался со своим стариком?

— Она уверяет, что он так сказал. У меня не было возможности спросить его самого.

Гилд скосил на меня свои водянистые глаза.

— Что же там у них происходит, мистер Чарльз?

— В семье Йоргенсенов? Вы, по-видимому, знаете не хуже моего.

— Не знаю, — сказал он, — и это факт. Я просто совсем не могу их понять. Например, миссис Йоргенсен: что она из себя представляет?

— Блондинка.

— Вот-вот, и это все, что я знаю, — угрюмо кивнул он. — Но послушайте, вы их знаете уже давно, и то, что она рассказывает про вас и про себя…

— А также про меня и про свою дочь, про меня и про Джулию Вулф, про меня и про королеву Великобритании. С женщинами я сущий дьявол.

Он поднял руку.

— Я не хочу сказать, будто верю всему, что она говорит, и незачем обижаться. Вы заняли неправильную позицию, если позволите так выразиться. Вы ведете себя так, словно думаете, что мы охотимся за вами, а это не соответствует действительности, совершенно не соответствует действительности.

— Возможно, однако, вы двурушничаете со мной с тех пор, как в прошлый…

Твердый взгляд его бледно-серых глаз уперся в мое лицо, и Гилд спокойно сказал:

— Я — полицейский и должен выполнять свою работу.

— Довольно справедливо. Вы велели мне зайти сегодня. Чего вы хотели?

— Я не велел вам зайти, я просил вас.

— Ну хорошо. Чего вы хотите?

— Я не хочу того, что мы имеем сейчас, — сказал он. — Я не хочу ничего подобного. До сих пор мы с вами говорили как мужчина с мужчиной, и мне бы хотелось продолжать в том же духе.

— Вы сами все испортили.

— По-моему, это не факт. Послушайте, мистер Чарльз, вы готовы не сходя с места присягнуть или хотя бы просто дать мне честное слово, что вы всегда нам выкладывали все, как на духу?

Бессмысленно было говорить «да» — он все равно бы мне не поверил. Я сказал:

— Практически, все.

— Вот именно — практически, — проворчал Гилд. — Каждый из вас рассказывает мне практически всю правду. А мне бы нужен какой-нибудь непрактичный придурок, который выложит все до конца.

Мне было жаль его: я хорошо понимал его чувства. Я сказал:

— Быть может, никто из тех, с кем вы говорили, не знает всей правды.

Он скорчил отвратительную гримасу.

— Весьма вероятно, не так ли? Послушайте, мистер Чарльз. Я беседовал со всеми, кого смог обнаружить. Если вы найдете мне еще кого-нибудь, я побеседую и с ними. Вы хотите сказать, я не говорил с Уайнантом? Неужели вы полагаете, что полиция не работает круглые сутки и не делает все возможное, чтобы разыскать его?

— Но ведь есть еще сын Уайнанта, — предложил я.

— Есть еще сын Уайнанта, — согласился Гилд. Он позвал Энди и смуглого кривоногого полицейского по имени Клайн. — Приведите сюда этого щенка, Уайнантова сына: я хочу потолковать с ним. — Они вышли. Гилд сказал: — Вот видите, мне нужны люди, с которыми можно было бы побеседовать.

— Сегодня у вас скверновато с нервами, не так ли? — произнес я. — Вы не собираетесь доставить сюда из Бостона Йоргенсена?

Он пожал большими плечами.

— Я вполне удовлетворен его показаниями. Не знаю. А вы хотели изложить мне по этому поводу свое мнение?

— Еще бы.

— Я и правда что-то слегка нервный сегодня, — сказал он. — Мне прошлой ночью так и не удалось сомкнуть глаз. Собачья жизнь. И чего это я так держусь за нее? Можно было бы купить где-нибудь участок земли, поставить железную ограду, раздобыть несколько пар черно-бурых лисиц и… В общем, по его словам, когда вы, ребята, в тысяча девятьсот двадцать пятом году напугали его, Йоргенсен, бросив жену на произвол судьбы, удрал в Германию — надо сказать, он не очень любит вспоминать об этом — и поменял имя, чтобы как можно больше затруднить ваши поиски; по той же причине он не хотел устраиваться на постоянную работу — он называет себя то ли техником, то ли как-то еще в том же роде, — поэтому факты, которыми мы здесь располагаем, довольно скудны. Йоргенсен говорит, будто брался за всякую работу, какую только мог найти, но насколько я себе представляю, в основном он жил за счет женщин — надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду, — причем богатенькие среди них попадались нечасто. В общем, году в двадцать седьмом или двадцать восьмом Йоргенсен оказывается в Милане — есть такой городишко в Италии — и в Парижском «Геральде» читает, что эта Мими, недавно разведенная с Клайдом Миллером Уайнантом, приехала в Париж. Он не знаком с ней лично, как, впрочем, и она с ним, однако, Йоргенсен знает, что она — головокружительная блондинка, которая любит мужчин и веселую жизнь и к тому же не обладает слишком трезвым рассудком. Ему приходит в голову, что после развода она, должно быть, урвала изрядный кусок Уайнантовского состояния; с его точки зрения, он имеет право наложить руки на часть этих денег, возмещая те убытки, которые причинил ему Уайнант — таким образом, он лишь возьмет себе то, что ему все равно причитается. Поэтому он наскребает денег на билет до Парижа и направляется туда. Пока все звучит правдоподобно?

— Вполне.

— Мне тоже так показалось. В общем, Йоргенсен без особого труда знакомится с ней в Париже — то ли сам, то ли через кого-то, то ли как-то еще — ну, а дальше — еще проще. Она влюбляется в Йоргенсена — по его словам, не сходя с места, с полуоборота — и прежде, чем он успевает что-либо сообразить, Мими уже строит планы относительно их женитьбы. Естественно, он и не пытается ее отговаривать. Вместо алиментов она выжала из Уайнанта кругленькую сумму — двести косых, черт побери! — и могла вторично выйти замуж не опасаясь, что Уайнант прекратит платить алименты, ну а Йоргенсен посредством женитьбы прямиком попадал на ложе, устланное денежными купюрами. Итак, они женятся. По его словам, это была довольно «хитрая» женитьба, которая состоялась где-то в горах между Испанией и Францией; обвенчал их испанский священник на территории, принадлежащей, в общем-то, Франции, благодаря чему женитьбу нельзя считать законной; мне, впрочем, кажется, что Йоргенсен таким образом просто пытается заранее опровергнуть обвинение в двоеженстве. Как бы то ни было, лично мне на это наплевать. Суть в том, что Йоргенсен прибирает денежки к рукам и вовсю ими пользуется, пока денежки не кончаются, И обратите внимание: все это время, уверяет он, Мими и не подозревает, что он может быть кем-нибудь другим, кроме как Кристианом Йоргенсеном, с которым она познакомилась в Париже, и так ничего и не узнает до тех пор, пока мы не хватаем его в Бостоне. Это тоже звучит правдоподобно?

— Вполне, — сказал я, — кроме разве что истории с женитьбой, как вы сами заметили, однако, даже это может быть правдой.

— Вот-вот, да и какая, в конце концов, разница? Итак, приближается зима, банковский счет истощается, и Йоргенсен совсем уж собирается улизнуть от нее, прихватив с собой все, что осталось от деньжат, как вдруг Мими предлагает вернуться в Америку и попытаться выжать из Уайнанта кое-что еще. По его мнению, мысль вполне справедливая, если только осуществима в принципе, она же уверяет, что мысль вполне осуществима, они садятся на корабль и…

— А вот здесь у него концы с концами не совсем сходятся, — сказал я.

— Почему вы так думаете? Он не собирается ехать в Бостон, где, как известно, живет его первая жена, и рассчитывает держаться подальше от тех немногих людей, кто знает его и особенно от Уайнанта; к тому же, кто-то сообщает Йоргенсену о существовании статьи о сроке давности, согласно которой по истечении семи лет все его проблемы исчезают. Он полагает, что почти ничем не рискует. Они не собираются оставаться здесь надолго.

— И все же эта часть его рассказа мне не нравится, — упрямо произнес я, — ну да ладно, продолжайте.

— В общем, на второй день их пребывания здесь — пока они все еще разыскивают Уайнанта — ему крупно не везет. На улице он случайно сталкивается с подругой своей первой жены — с этой Ольгой Фентон — и она узнает его. Йоргенсен пытается уговорить ее не сообщать первой жене, и ему удается на пару дней сбить ее с толку при помощи какой-то детективной истории, которую он придумывает на ходу — Боже милостивый, ну и воображение у этого парня! — однако, он не может долго водить ее за нос, она идет к своему исповеднику, рассказывает ему все и спрашивает, как ей поступить, он советует сообщить первой жене, она так и делает, а при следующей встрече с Йоргенсеном рассказывает ему про содеянное, он мчится в Бостон в надежде уговорить жену не поднимать скандала, и мы его там арестовываем.

— А зачем он ходил в ломбард? — спросил я.

— Это вписывается в его рассказ. Он говорит, что ближайший поезд на Бостон отходил буквально через несколько минут, у него с собой не было денег, заскочить домой он уже не успевал и к тому же не горел желанием объясняться со своей второй женой, не утихомирив предварительно первую, — а банки были закрыты, вот он и заложил свои часы. Все сходится.

— А вы видели эти часы?

— Могу на них взглянуть, если надо. А что?

— Я просто полюбопытствовал. Вам не приходило в голову, что эти часы могли когда-то висеть на сломанном конце той цепочки, которую вам вручила Мими?

Гилд выпрямился на стуле.

— Черт побери! — Затем он подозрительно скосил на меня глаза и спросил: — Вам об этом что-нибудь известно, или вы…

— Нет. Я просто полюбопытствовал. А что Йоргенсен говорит по поводу убийств? Кто, по его мнению, их совершил?

— Уайнант. Йоргенсен признает, что в течение какого-то времени он полагал, будто их могла совершить Мими, однако, она убедила его в обратном. По его словам, она так и не сказала ему, какими уликами против Уайнанта располагала. Возможно, в этой части он просто пытается себя обезопасить. По-моему, вряд ли могут быть сомнения в том, что они намеревались использовать улику, чтобы выжать из Уайнанта деньги.

— Значит, вы не думаете, что цепочка и ножик были ею подброшены?

Уголки его рта поползли вниз.

— Она могла их подбросить, чтобы иметь возможность его шантажировать. Чем вам не нравится такая версия?

— Для простого человека вроде меня это чуть-чуть сложновато, — сказал я. — Вы уже выяснили, сидит ли Фэйс Пепплер до сих пор в тюрьме в Огайо?

— Ага. Он выходит на следующей неделе. Кстати, это объясняет наличие у секретарши кольца с бриллиантом. Он попросил своего приятеля, который находится на свободе, переслать ей это кольцо. Похоже, после его освобождения они собирались пожениться и завязать, или что-то еще в этом роде. Во всяком случае, администрация тюрьмы говорит, что они писали друг другу письма с подобным содержанием. Пепплер уверяет администрацию, будто не может сообщить ничего для нас полезного, а администрация не припоминает, содержалась ли в письмах какая-либо информация, которая могла бы нас заинтересовать. Конечно, даже эти скудные данные уже помогают нам прояснить мотив. Скажем, Уайнант ревнив, а она носит это кольцо и собирается уйти к Пепплеру. Тогда он… — Гилд оборвал себя на полуслове и снял трубку телефона. — Да, — сказал он в трубку. — Да… Что? Конечно… Конечно, только пусть там кто-нибудь останется… Правильно. — Он отодвинул телефон в сторону. — Опять заваривается каша по поводу этого убийства, совершенного вчера на Двадцать девятой улице.

— А-а, — протянул я. — А мне послышалось имя Уайнанта. Вы знаете, как далеко иногда разносятся голоса из телефонной трубки.

Гилд покраснел и закашлялся.

— Наверное, на том конце сказали что-то созвучное. Да-да, кажется, что-то созвучное и правда было сказано. Кстати, чуть не забыл: мы поинтересовались для вас тем парнем по кличке Спэрроу.

— И что вам удалось узнать?

— Похоже, ничего для нас существенного. Его зовут Джим Брофи. Судя по всему, он стремился произвести впечатление на ту девчушку, которую мы встретили у Нанхейма, она была на вас обижена, а он напился до такой степени, что решил, будто выиграет в ее глазах, если даст вам в зубы.

— Отличная мысль у него возникла, — сказал я. — Надеюсь, вы не причинили неприятностей Стадси.

— Он кто — ваш приятель? Может, вы не в курсе, но он — бывший заключенный с внушительным послужным списком.

— Я знаю. Однажды я сам его посадил. — Я взялся за свои пальто и шляпу. — Вы слишком заняты. Пожалуй, я побегу и…

— Нет-нет, — сказал Гилд. — Побудьте здесь, если у вас есть время. Скоро я займусь кое-какими делами, которые могут вас заинтересовать, к тому же вы, вероятно, не откажетесь мне помочь в беседе с отпрыском Уайнанта.

Я вновь уселся.

— Может, хотите выпить? — предложил Гилд, открыв ящик своего стола, однако, мне никогда не везло с виски, которое предлагалось мне полицейскими, и потому я ответил:

— Нет, спасибо.

Телефон вновь зазвонил, и Гилд произнес в трубку:

— Да… Да… Ничего. Поднимайтесь. — На сей раз из трубки до меня не донеслось ни слова.

Он покачался взад-вперед на стуле и положил ноги на стол.

— Послушайте, — сказал он. — Я ведь не шутил, когда говорил насчет разведения черно-бурых лисиц, и мне хотелось бы узнать, что вы думаете о Калифорнии как о возможном месторасположении фермы?

Я никак не мог решить, стоит ли подать ему идею о приобретении фермы для разведения львов и страусов где-нибудь в южных штатах, когда дверь распахнулась и толстый рыжий полицейский ввел в комнату Гилберта Уайнанта. Один глаз его настолько опух, что не открывался, а на левой штанине его брюк зияла рваная дыра, сквозь которую виднелось колено.

XXVIII

Я сказал Гилду:

— Когда вы говорите, чтобы кого-нибудь привели, его приводят несмотря ни на что, верно?

— Погодите, — сказал Гилд. — Все не так просто, как вам представляется. — Он обратился к толстому рыжему полицейскому: — Давай, Флинт, рассказывай.

Флинт вытер губы тыльной стороной руки.

— Этот пацан — просто звереныш, точно вам говорю. На вид он не такой уж крепкий, но, черт возьми, сопротивлялся отчаянно, могу поклясться. А как он бегает!

— Ты, как я вижу, настоящий герой, — проворчал Гилд, — и я поговорю с комиссаром, чтобы тебя немедленно наградили медалью, однако, это мы обсудим чуть позже. А сейчас ближе к делу.

— Я вовсе не хотел сказать, будто совершил какой-то подвиг, — запротестовал Флинт. — Я просто…

— Мне наплевать, что ты там совершил, — сказал Гилд. — Я хочу знать, что совершил он.

— Так точно, сэр, я как раз собирался рассказать об этом. Я сменил Моргана сегодня в восемь утра, и все шло гладко и тихо как обычно, ни одна тварь не шевелилась, по словам Моргана, и так все продолжалось минут до десяти третьего, а потом я вдруг слышу, как в двери поворачивается ключ. — Флинт пожевал губами, предоставляя нам возможность выразить наше изумление.

— Это происходило в квартире секретарши Вулф, — объяснил мне Гилд. — У меня было что-то вроде предчувствия.

— Да еще какое предчувствие! — едва не впадая в экстаз от восхищения, воскликнул Флинт. — Бог ты мой, какое предчувствие! — Гилд сверкнул на него глазами, и он торопливо забормотал: — Да, сэр, ключ, а потом открывается дверь, и заходит вот этот пацан. — Он с гордостью и обожанием посмотрел на Гилберта. — Испуган он был страшно, а когда я бросился на него, он подскочил и кинулся наутек что твой заяц, и поймать его мне удалось аж на первом этаже, а там, разрази меня гром, он принялся так брыкаться, — что мне пришлось залепить ему в глаз, чтобы унялся. На вид-то он совсем хлипкий, но…

— Что он делал в квартире? — спросил Гилд.

— Он не успел ничего там сделать. Я…

— Ты хочешь сказать, что набросился на него, не дождавшись, пока он покажет, зачем туда явился? — Вены на шее у Гилда вздулись так, что, казалось, воротничок его рубашки вот-вот лопнет, а лицо полицейского приобрело такой же оттенок, какой имели волосы Флинта.

— Я подумал, что лучше не рисковать.

Глазами, полными одновременно ярости и изумления, Гилд посмотрел на меня. Я же изо всех сил старался сохранять непроницаемое выражение лица. Задыхающимся голосом Гилд сказал:

— Достаточно, Флинт. Подожди за дверью.

Рыжий полицейский был, по-видимому, озадачен. Он медленно произнес:

— Слушаюсь, сэр. Вот его ключ. — Он положил ключ на стол перед Гилдом и направился к двери. У двери он повернул голову и сказал через плечо: — Пацан уверяет, будто он — сын Уайнанта. — Он радостно захихикал.

Все еще задыхающимся голосом Гилд спросил:

— Вот как, неужели?

— Ага. Где-то я его уже видел. По-моему, он входил в шайку Большого Шорти Долана. Кажется, я встречал его в…

— Убирайся! — прорычал Гилд, и Флинт выскочил за дверь. Гилд издал стон, идущий из самой глубины души. — Этот детина совсем меня достал. Шайка Большого Шорти Долана! — С видом безнадежного отчаяния он помотал головой из стороны в сторону и обратился к Гилберту:

— Ну что, сынок?

Гилберт сказал:

— Я знаю, мне не следовало этого делать.

— Неплохое начало, — добродушно сказал Гилд. Лицо его постепенно принимало нормальный оттенок. — Мы все совершаем ошибки. Подвигай к себе стул, и мы посмотрим, как нам поступить, чтобы вытащить тебя из этой передряги. Может, что-нибудь приложить к твоему глазу?

— Нет, спасибо, все в порядке. — Гилберт подвинул стул на два или три дюйма в сторону Гилда и сел.

— Этот громила ударил тебя просто от нечего делать?

— Нет-нет, я сам виноват. Я… я оказал сопротивление.

— Что ж, — сказал Гилд, — никто не любит попадать под арест, я полагаю. Ну, так в чем же дело?

Здоровым глазом Гилберт посмотрел на меня.

— Ты попал в тяжелое положение, а лейтенант Гилд хочет помочь тебе, — сказал я Гилберту. — Ты сам облегчишь свою участь, если поможешь ему.

Гилд одобрительно кивнул.

— Это факт. — Он поудобнее устроился на стуле и доброжелательным тоном спросил: — Откуда у тебя ключ?

— Отец прислал мне его в письме. — Гилберт достал из кармана белый конверт и протянул его Гилду.

Я зашел лейтенанту за спину и через его плечо взглянул на конверт. Марки на нем не было, а адрес был напечатан на машинке: «Мистеру Гилберту Уайнанту, гостиница «Кортлэнд».

— Когда ты получил это письмо? — спросил я.

— Оно лежало на стойке администратора, когда я вернулся вчера часов около десяти вечера. Я не спросил служащего, как долго оно там находилось, но, по-моему, когда я выходил вместе с вами, его там еще не было, иначе мне бы его передали.

В конверт были вложены две страницы, на которых уже знакомым шрифтом был неумело напечатан текст. Мы с Гилдом принялись читать вместе:

Дорогой Гилберт!

Если на протяжении всех этих лет я не делал попыток вступить с тобой в контакт, то только потому, что так пожелала твоя мать; теперь же я нарушаю молчание и обращаюсь к тебе за помощью, поскольку большая нужда заставляет меня пойти против желаний твоей матери. Кроме того, теперь ты уже взрослый мужчина, и мне кажется, что лишь ты один можешь решить, следует ли нам по-прежнему оставаться чужими друг другу или же мы должны действовать, руководствуясь теми родственными узами, которые нас объединяют. Полагаю, тебе известно то двусмысленное положение, в котором я нахожусь сейчас в связи с так называемым убийством Джулии Вулф, и надеюсь, ты сохранил еще хотя бы отчасти доброе расположение ко мне, позволяющее тебе, по крайней мере, верить в то, что я совершенно невиновен в этом преступлении и никак не замешан (и это действительно правда) в данном деле. Я обращаюсь к тебе за помощью, тем самым раз и навсегда демонстрируя полиции и всем другим свою невиновность, и я уверен, что даже если бы не мог рассчитывать на твое доброе расположение, то мог бы все же рассчитывать на твое желание сделать все возможное, дабы сохранить незапятнанным имя, принадлежащее в равной степени тебе, твоей сестре и вашему отцу. Я обращаюсь к тебе также и потому, что, пользуясь услугами компетентного адвоката, верящего в мою невиновность, предпринимающего все возможное, чтобы доказать ее, и питающего надежды на помощь со стороны мистера Ника Чарльза, я тем не менее не могу просить их пойти на то, что в принципе является незаконным актом, и кроме тебя у меня нет никого, кому бы я осмелился довериться. Я хочу, чтобы ты сделал следующее: необходимо завтра пойти в квартиру Джулии Вулф, находящуюся на Пятьдесят четвертой восточной улице, 411, войти в нее, воспользовавшись ключом, который я вкладываю в этот конверт, отыскать между страницами книги «Хорошие манеры» некий документ (или заявление), прочесть его и немедленно уничтожить. Ты должен убедиться, что документ полностью уничтожен, и от него ничего не осталось кроме разве что пепла, а прочитав его, ты поймешь, почему это необходимо сделать, и почему я доверяю тебе выполнение этой задачи. В случае, если в силу каких-то причин нам потребуется изменить наши планы, я позвоню тебе по телефону сегодня ночью. Если же я не позвоню сегодня, то позвоню завтра вечером, чтобы узнать, удалось ли тебе выполнить мои инструкции, а также чтобы договориться о встрече. Я нисколько не сомневаюсь, что ты осознаешь ту огромную ответственность, которую я возлагаю на твои плечи, и что мое доверие будет полностью оправдано.

С любовью,

Твой отец.

Размашистая, сделанная чернилами подпись Уайнанта находилась под словами «твой отец».

Гилд ждал, пока я скажу что-нибудь. Я ждал, пока что-нибудь скажет он. Через несколько минут такого молчания лейтенант спросил Гилберта:

— А он звонил?

— Нет, сэр.

— Откуда ты знаешь, — спросил я. — Разве ты не велел телефонистке ни с кем ваш номер не соединять?

— Я… да, велел. Поскольку вы были там, я боялся, что, если он позвонит, вы узнаете, кто это; отец же, как мне подумалось, мог просто передать мне что-нибудь через телефонистку, однако, он так и не позвонил.

— Значит, ты не виделся с ним?

— Нет.

— И он не сообщал тебе, кто убил Джулию Вулф?

— Нет.

— И ты солгал Дороти?

Он опустил голову, уставился в пол и кивнул головой.

— Я… Это… Наверное, я на самом деле сказал так из ревности. — Он посмотрел на меня; теперь лицо его было пунцовым. — Понимаете, раньше Дороти, глядя на меня, полагала, будто практически обо всем я знаю больше, нежели все остальные, и она, видите ли, обращалась ко мне, если хотела узнать что-либо, и всегда поступала так, как я ей говорил, а потом, когда она стала часто видеться с вами, все изменилось. Она уже смотрела снизу вверх на вас и уважала вас больше… то есть, это вполне естественно, и было бы глупо с ее стороны так не делать, поскольку здесь никакого сравнения и быть не может, но я… я, наверное, ревновал и осуждал… ну, не то чтобы осуждал — ведь я и сам смотрел на вас снизу вверх, — однако, мне хотелось как-нибудь вновь произвести на нее впечатление — вы, пожалуй, назовете это бравадой, — и, получив письмо отца, я соврал, будто регулярно встречаюсь с ним, и будто он рассказал мне о том, кто совершил эти убийства, так как я надеялся, что она подумает, будто мне известно то, чего не знаете даже вы. — Гилберт, словно выбившись из сил, остановился и вытер лицо носовым платком.

Мне снова удалось одержать верх в молчаливом поединке с Гилдом, и он, наконец, произнес:

— Ну что ж, по-моему, ничего такого страшного ты не натворил, сынок, если только ты уверен, что не утаиваешь какие-нибудь факты, о которых нам следует знать.

Мальчик покачал головой.

— Нет, сэр, я ничего не утаиваю.

— А тебе ничего не известно о цепочке и ножике, которые твоя мать передала нам?

— Нет, сэр, я и узнал-то о них только после того, как мама вам их отдала.

— Как она себя чувствует? — спросил я.

— О, с ней все в порядке, по-моему, правда, она сказала, что сегодня не будет вставать с постели.

Глаза Гилда сузились.

— А что с ней случилось?

— Истерика, — сказал я ему. — Они вчера поссорились с дочерью, и Мими сорвалась.

— Поссорились на почве чего?

— Кто их знает — обычная ссора между женщинами из-за сущих пустяков.

— Хм-м-м, — протянул Гилд и почесал подбородок.

— Флинт сказал правду о том, что у тебя не было возможности отыскать тот документ? — спросил я у Гилберта.

— Да. Я не успел даже дверь закрыть, как он на меня набросился.

— Гениальные детективы со мной работают, — проворчал Гилд. — А он не кричал: «Ату его!», когда на тебя бросился? Ну да ладно. Что ж, сынок, я могу сделать две вещи, и на которой из них остановлюсь, зависит только от тебя. Я могу задержать тебя на некоторое время, а могу и отпустить в обмен на обещание, что, если отец с тобой свяжется, ты тут же дашь мне знать, и расскажешь, о чем он будет с тобой говорить и где назначит встречу.

Я заговорил прежде, чем Гилберт успел открыть рот:

— Вы не можете этого от него требовать, Гилд. Речь ведь идет о его родном отце.

— Не могу, вот как? — Нахмурившись, он посмотрел на меня. — А разве это не в интересах его отца, если он действительно невиновен?

Я ничего не ответил.

Постепенно лицо Гилда просветлело.

— Ну ладно, сынок, тогда, предположим, я возьму с тебя слово. Если твой отец или кто-нибудь еще попросит тебя что-либо сделать, ты скажешь им, что не можешь, поскольку дал мне честное слово?

— Вот это звучит разумно, — сказал я.

— Да, сэр, даю вам слово, — ответил Гилберт.

Гилд сделал широкий жест рукой.

— О'кей. Ну, тогда беги.

Мальчик встал и сказал:

— Большое вам спасибо, сэр. — Он повернулся ко мне. — Вы не собираетесь сегодня…

— Подожди меня на улице, — сказал я, — если не спешишь.

— Я подожду. До свидания, лейтенант Гилд, и еще раз спасибо. — Гилберт вышел.

Гилд схватил телефонную трубку и приказал немедленно найти книгу «Хорошие манеры» и принести ее к нему вместе со всем содержимым. Сделав это, он заложил руки за голову и принялся покачиваться на стуле.

— Итак?

— Кто его знает, — сказал я.

— Послушайте, неужели вы до сих пор полагаете, что это сделал не Уайнант?

— Какая разница, что я там полагаю? Вместе с показаниями Мими у вас против него много улик.

— Разница довольно большая, — заверил он меня. — Мне бы очень хотелось знать, что вы думаете и почему вы так думаете.

— Моя жена считает, что он кого-то покрывает.

— Вот как? Хм-м-м. Я никогда не относился к числу тех, кто приуменьшает значение женской интуиции, а миссис Чарльз, если вы позволите мне так выразиться, чрезвычайно умная женщина. А кого, по ее мнению, Уайнант покрывает?

— Когда я в последний раз с ней разговаривал, она еще не решила.

Гилд вздохнул.

— Что ж, вероятно, тот документ, за которым он послал парнишку, что-нибудь да прояснит.

Однако документ ничего не прояснил: людям Гилда в квартире убитой женщины так и не удалось найти ни его, ни экземпляра «Хороших манер».

XXIX

Гилд опять вызвал рыжего Флинта и принялся с пристрастием его допрашивать. Рыжий полицейский обильно потел, потеряв фунтов десять веса, однако, продолжал утверждать, что у Гилберта не было возможности ни к чему в квартире прикоснуться, и что за время его, Флинта, дежурства из комнаты не могла пропасть ни одна пылинка. Он не помнил, чтобы ему на глаза попадалась книга под названием «Хорошие манеры», но он и не относился к числу людей, которые обычно запоминают книжные названия. Флинт изо всех сил старался помочь и выдвигал идиотские предположения до тех пор, пока Гилд не прогнал его прочь.

— Парнишка, по-видимому, ждет меня на улице, — сказал я, — на случай, если вы считаете, что дальнейшая беседа с ним может быть полезной.

— А вы как считаете?

— Вряд ли.

— Ну, тогда ладно. И все же, черт возьми, кто-то забрал эту книгу, и я переверну…

— Почему? — спросил я.

— Что — «почему»?

— Почему вы уверены, что она была там, и что кто-то непременно ее забрал?

Гилд почесал подбородок.

— Что вы хотите этим сказать?

— Уайнант не пришел на встречу с Маколэем в «Плазе» в день убийства, не совершал самоубийства в Аллентауне, он пишет, что получил от Джулии Вулф только тысячу долларов, когда мы думаем, что он должен получить пять тысяч, он сообщает, будто они с ней были лишь друзьями, когда мы считаем, что они были любовниками, он слишком часто нас разочаровывает, и потому мне трудно верить ему на слово.

— Факт тот, что я бы его скорее понял, — сказал Гилд, — если бы он либо явился к нам, либо пустился в бега. А то, что он, внося сумятицу в дело, появляется то здесь, то там, не укладывается ни в какие рамки.

— Вы наблюдаете за его мастерской?

— Мы вроде как присматриваем за ней. А что?

— Не знаю, — честно признался я. — Просто он указал нам на массу вещей, которые никуда нас не привели. Может, нам следует обратить внимание на те вещи, о которых он ничего не говорит, а мастерская — одна из таких вещей.

— Хм-м-м, — произнес Гилд.

— Оставляю вас наедине с этой блестящей идеей, — сказал я и надел пальто и шляпу. — Предположим, мне нужно будет связаться с вами поздно вечером: каким образом я смогу это сделать?

Он дал мне свой номер телефона, мы пожали друг другу руки, и я ушел.

Гилберт Уайнант ждал меня в коридоре. Никто из нас не проронил ни слова, пока мы не сели в такси. Затем он спросил:

— Лейтенант думает, что я говорил правду, не так ли?

— Конечно. А разве это не так?

— О, так, однако, люди не всегда тебе верят. Вы ничего не скажете маме о том, что произошло?

— Нет, если только ты сам меня не попросишь.

— Спасибо, — сказал он. — Как вы думаете, где перед молодым человеком открывается больше возможностей: на востоке или на западе?

Отвечая, я представил себе, как Гилберт работает на лисьей ферме у Гилда.

— Сейчас трудно сказать. Хочешь поехать на запад?

— Не знаю. Мне бы хотелось чем-нибудь заняться. — Он принялся возиться со своим галстуком.

Следующие пару кварталов мы проехали в молчании.

Затем Гилберт сказал:

— Мне бы хотелось задать вам еще один странный вопрос: что вы думаете обо мне? — Похоже, он задал этот вопрос еще более серьезно, чем несколько дней тому назад Элис Куинн.

— Ты совершенно нормальный, — ответил я ему, — и в то же время совершенно ненормальный.

Он отвернулся и посмотрел в окно.

— Я так безнадежно молод.

Мы опять помолчали. Затем он кашлянул, и у его рта появилась тонкая струйка крови.

— Этот здоровяк сильно тебя зашиб, — сказал я.

Он стыдливо кивнул и приложил к губам носовой платок.

— Я не очень сильный.

У «Кортлэнда», выходя из такси, Гилберт упорно отказывался от моей помощи и уверял, что дойдет и сам, однако я поднялся вместе с ним наверх, поскольку иначе он бы наверняка не сказал ни слова о состоянии своего здоровья Мими.

Я позвонил прежде, чем он успел достать свой ключ, и Мими открыла дверь. Увидев у Гилберта синяк, она выпучила глаза.

— Ему здорово досталось, — сказал я. — Уложи его в постель и вызови врача.

— Что случилось?

— Уайнант втравил его в одно дело.

— В какое?

— Не стоит об этом беспокоиться, пока мы не приведем Гилберта в порядок.

— Но Клайд был здесь, — сказала она. — Поэтому я тебе и звонила.

— Что?

— Он правда был здесь. — Она энергично кивнула головой. — И спрашивал, где Гил. Он просидел здесь с час или даже больше и ушел всего минут десять назад.

— Ну хорошо, давай уложим Гилберта в постель.

Гилберт упрямо настаивал на том, что ему не нужна помощь, поэтому я оставил его наедине с матерью в ванной и прошел к телефону.

— Звонил кто-нибудь? — спросил я Нору, когда на другом конце провода услышал ее голос.

— Так точно, сэр. Месье Маколэй и Гилд, кроме того мадам Йоргенсен и Куинн просили, чтобы вы с ними связались. От детей пока звонков не поступало.

— Когда звонил Гилд?

— Минут пять назад. Ты не будешь возражать, если сегодня пообедаешь в одиночестве? Ларри пригласил меня на новый спектакль Осгуда Перкинса.

— Хорошо. Увидимся позже. Я позвонил Маколэю.

— Встреча отменяется, — сказал он. — У меня новости от нашего друга, и одному лишь Господу Богу известно, что он замышляет. Слушай, Чарльз, я иду в полицию. С меня хватит.

— Думаю, теперь другого выхода не остается, — сказал я. — Я и сам собирался звонить в полицию. Я у Мими. Он был здесь десять минут назад. Мы только что с ним разминулись.

— Что он там делал?

— Я как раз собираюсь попытаться это выяснить.

— Ты серьезно хотел звонить в полицию?

— Конечно.

— Тогда, может, ты так и сделаешь, а я сейчас приеду?

— Договорились. До скорого.

Я позвонил Гилду.

— После вашего ухода появились кое-какие новости, — сказал он. — Вам удобно будет обсуждать их там, где вы сейчас находитесь?

— Я у миссис Йоргенсен. Мне пришлось доставить парнишку домой. Ваш рыжий здоровяк так зашиб его, что у Гилберта где-то внутри открылось кровотечение.

— Я убью эту гориллу! — прорычал Гилд. — Тогда нам лучше сейчас не говорить.

— У меня тоже есть кое-какие новости. По словам миссис Йоргенсен, Уайнант был здесь сегодня почти в течение часа и ушел всего за несколько минут до того, как приехал я.

Несколько секунд он молчал, а затем сказал:

— Ничего не предпринимайте. Я сейчас же приеду.

Когда я искал номер телефона Куиннов, в гостиную вошла Мими.

— Ты думаешь, у Гилберта серьезные ушибы? — спросила она.

— Не знаю, но лучше немедленно вызвать врача. — Я подвинул к ней телефон. Когда она, позвонив, положила трубку на место, я сказал: — Я сообщил полиции, что Уайнант был здесь.

Она кивнула.

— Потому я тебе и звонила, чтобы спросить, следует им сообщать или нет.

— Я также звонил Маколэю. Он скоро приедет.

— Он не имеет права отнимать их у меня! — возмущенно сказала она. — Клайд передал мне их добровольно — они принадлежат мне.

— Что принадлежит тебе?

— Эти облигации, эти деньги.

— Какие облигации? Какие деньги?

Она подошла к столу и выдвинула ящик.

— Видишь?

В ящике лежали три пачки, перехваченных широкими резинками облигаций, поверх которых лежал розовый чек на десять тысяч долларов компании «Парк Эвенью Траст», выписанный на имя Мими Йоргенсен, подписанный Клайдом Милером Уайнантом и датированный третьим января тысяча девятьсот тридцать третьего года.

— Датирован пятью днями раньше действительного срока, — сказал я. — Что за чушь?

— Он сказал, что сейчас на его счету не наберется такой суммы, и он, вероятно, не сможет в течение еще двух-трех дней сделать новый вклад.

— По этому поводу разразится настоящая буря, — предупредил я ее. — Надеюсь, ты к ней готова.

— Я не понимаю, почему, — запротестовала она. — Не понимаю, почему мой муж — мой бывший муж — не имеет права обеспечить меня и своих детей, если он этого хочет.

— Хватит, Мими. Чем ты его купила?

— Купила?

— Ну да. Что ты пообещала сделать в ближайшие несколько дней? Ведь он пригрозил устроить все так, что если ты этого не сделаешь, деньги по чеку получить будет невозможно, верно?

Она состроила гримасу, выражавшую нетерпение.

— В самом деле, Ник, иногда со своими дурацкими подозрениями ты производишь впечатление недоумка.

— Я учусь быть недоумком. Еще три урока, и можно будет получать диплом. Но помни, я предупреждал тебя вчера, что ты, возможно, окончишь свои дни в…

— Прекрати, — крикнула она и закрыла мне рот своей ладонью. — Зачем ты постоянно твердишь это? Ты ведь знаешь, меня это сводит с ума, и… — Голос ее смягчился, и в нем появились льстивые интонации. — Ты же видел, что мне пришлось пережить в последние дни, Ник. Неужели ты не можешь быть хоть чуточку добрее?

— Не беспокойся насчет меня, — сказал я. — Беспокойся насчет полиции. — Я опять подошел к телефону и позвонил Элис Куинн. — Это Ник. Нора сказала, что ты…

— Да. Ты не видел Харрисона?

— Нет, с тех пор, как привез его к тебе, не видел.

— Если увидишь, не говори ему о том, что я нагородила тебе вчера вечером, ладно? Я сказала это не всерьез, совсем не всерьез.

— Я и не думал, что ты говорила всерьез, — заверил я ее. — Кроме того, я в любом случае ничего бы ему не сказал. Как он себя сегодня чувствует?

— Он ушел.

— Что?

— Он ушел. Он меня бросил.

— Он и раньше уходил. Он вернется.

— Я знаю, но на сей раз мне страшно. Он не поехал в контору. Надеюсь, он просто напился где-то и… но на сей раз мне страшно. Ник, ты думаешь, он и правда любит эту девушку?

— По-моему, он сам полагает, что любит.

— Он тебе так говорил?

— Если бы и сказал, то это ничего бы не значило.

— Как ты думаешь, имеет смысл с ней поговорить?

— Нет.

— Может, ты с ней побеседуешь? Ты думаешь, она его любит?

— Нет.

— Что с тобой? — раздраженно спросила она.

— Нет. Я не дома.

— Что? А, ты имеешь в виду, что звонишь из какого-то места, где тебе неудобно говорить?

— Правильно.

— Ты… ты у нее дома?

— Да.

— А она там?

— Нет.

— Ты думаешь, она с ним?

— Не знаю. Не думаю.

— Может, позвонишь мне, когда сможешь спокойно говорить, или, еще лучше, навестишь меня?

— Конечно, — пообещал я и повесил трубку.

Голубые глаза Мими насмешливо наблюдали за мной.

— Кое-кто всерьез обеспокоен проказами моей дочурки? — Не дождавшись от меня ответа, она рассмеялась и спросила: — Дороти до сих пор строит из себя убитую горем деву?

— Наверное.

— Она всегда будет изображать саму невинность, — пока рядом будут люди, готовые ей верить. И ты, Ник — подумать только! — попался на ее удочку, ты, который боится верить даже в… ну… в то, например, что я всегда стараюсь говорить только правду.

— Это мысль, — сказал я. Прежде, чем я успел продолжить, в дверь позвонили.

Мими открыла врачу — он представлял собой кругленького, пухленького, слегка сгорбленного пожилого мужчину, с пингвиньей походкой, — и провела его к Гилберту.

Я опять открыл ящик стола и посмотрел на облигации; их общая номинальная стоимость, прикинул я, составляла тысяч шестьдесят, а на бирже за них дали бы сразу примерно четверть или треть этой цены.

Когда в дверь вновь позвонили, я задвинул ящик и впустил Маколэя. Он выглядел усталым. Не снимая пальто, он уселся и сказал:

— Ну что ж, говори — я готов к самому худшему. Что ему здесь было нужно?

— Пока не знаю, Мими только успела показать мне облигации и чек.

— Об этом мне известно. — Он покопался в кармане и протянул мне письмо:

«Дорогой Герберт!

Сегодня я передам миссис Мими Йоргенсен ценные бумаги, перечисленные ниже, а также чек «Парк Эвенью Траст» на десять тысяч долларов, датированный третьим января. Прошу тебя позаботиться о том, чтобы к этому дню на счету было достаточно денег для выдачи по чеку. Я мог бы предложить, чтобы ты продал еще какие-нибудь акции, однако полностью полагаюсь на твое решение. Судя по всему, я не смогу сейчас оставаться в Нью-Йорке и, вероятно, вернусь сюда только через несколько месяцев, но время от времени я буду давать о себе знать. Прошу извинить за то, что не могу задержаться до вечера и встретиться с тобой и Чарльзом.

Искренне твой,

Клайд Миллер Уайнант»

Под размашистой подписью находился список облигаций.

— Как оно к тебе попало? — спросил я.

— С посыльным. Как ты думаешь, за что он заплатил ей?

Я покачал головой.

— Я пытался выяснить. Она сказала, что он хотел «обеспечить ее и своих детей».

— Это вероятно, как вероятно и то, что она говорит правду.

— Я хотел спросить насчет облигаций, — сказал я. — Мне казалось, что все его состояние находится в твоих руках, верно?

— Мне тоже так казалось, но этих облигаций у меня не было, и я даже не знал, что они существуют. — Он поставил локти на колени и подпер голову руками. — Если сложить все те вещи, о которых я не знаю…

XXX

В гостиную вошли Мими и врач. Слегка натянуто Мими сказала Маколэю:

— О, добрый день. — Они пожали друг другу руки. — Это доктор Грант — мистер Маколэй — Мистер Чарльз.

— Как себя чувствует пациент? — спросил я.

Доктор Грант откашлялся и сказал, что, по его мнению, с Гилбертом ничего страшного не произошло — синяки, небольшое кровотечение, разумеется — однако, ему следует полежать в постели. Он опять откашлялся, сказал, что был счастлив с нами познакомиться, и Мими проводила его к выходу.

— Что случилось с парнем? — спросил меня Маколэй.

— Уайнант послал его черт знает зачем в квартиру Джулии, а там он напоролся на усердного полицейского.

Мими вернулась в гостиную.

— Мистер Чарльз уже рассказал вам об облигациях и о чеке? — спросила она Маколэя.

— Я получил записку от Уайнанта, где он сообщает, что передает их вам, — сказал Маколэй.

— Тогда, наверное, не возникнет никаких…

— Сложностей? Думаю, не возникнет.

Она слегка расслабилась, а глаза ее чуть потеплели.

— Я и не понимала, почему они должны возникнуть, но он, — она указала пальцем на меня, — любит меня пугать.

Маколэй вежливо улыбнулся.

— Могу я спросить, сообщил ли мистер Уайнант что-либо о своих планах?

— Он говорил что-то о том, что, вроде бы, собирается куда-то уехать, но, боюсь, я не слишком внимательно слушала. Не припоминаю, сказал ли он мне, куда и когда уезжает.

Демонстрируя свой скептицизм, я издал ворчание; Маколэй притворился, будто верит ей.

— А вы не припоминаете, говорил ли он что-нибудь о Джулии Вулф или о своих проблемах, или же о чем-нибудь еще, хоть как-то связанном с убийством? — спросил он.

Она энергично помотала головой.

— Ни слова, я точно помню, ни единого слова. Я спрашивала его об этом, но вы же знаете, каким несносным он бывает, когда на него находит. Мне так ничего и не удалось из него вытянуть по этому поводу, кроме нечленораздельного ворчания.

Я задал вопрос, который Маколэй, будучи слишком воспитанным, не осмеливался задать:

— А о чем он говорил?

— Практически, ни о чем, только о нас самих и о детях, в особенности о Гилберте. Ему очень хотелось увидеть Гила, и он прождал почти целый час, надеясь, что тот придет. Он также расспрашивал о Дороти, но, как мне показалось, не проявлял при этом особого интереса.

— А не говорил ли он о том, что писал Гилберту?

— Ни слова. Если хотите, могу повторить весь наш разговор. Я не знала, что он собирался приехать, он даже не позвонил снизу. Просто-напросто в дверь позвонили, а когда я открыла, там стоял Клайд; он еще больше постарел с тех пор, как я видела его в последний раз, и, кажется, еще больше похудел; я сказала: «О, Клайд», или что-то еще в этом духе, а он спросил: «Ты одна?» Я ответила, что одна, и он вошел. Потом он…

В дверь опять позвонили, и она направилась в прихожую.

— Что ты об этом думаешь? — тихим голосом спросил Маколэй.

— Когда я начну верить Мими, — ответил я, — надеюсь, у меня хватит здравого смысла не признаваться в этом.

Мими вернулась в гостиную с Гилдом и Энди. Гилд кивнул мне, пожал Маколэю руку, повернулся к Мими и сказал:

— Что ж, мэм, мне придется просить вас рассказать…

Маколэй перебил его:

— А что если сначала я расскажу вам свои новости, лейтенант? Эти события произошли раньше, и…

Гилд махнул адвокату своей ручищей.

— Валяйте. — Он уселся на диван.

Маколэй рассказал ему то, что рассказывал мне еще утром. Когда он упомянул о том, что я был в курсе этих событий с самого утра, Гилд бросил на меня укоризненный взгляд, и потом, в течение всего рассказа, полностью меня игнорировал. Гилд не прерывал Маколэя, кратко и ясно излагавшего события. Дважды Мими хотела сказать что-то, но умолкала и продолжала слушать. Закончив рассказ, Маколэй протянул Гилду письмо, в котором речь шла о чеке и облигациях.

— Это принес мне сегодня посыльный.

Гилд внимательно прочитал письмо и обратился к Мими:

— Теперь вы, миссис Йоргенсен.

Она рассказала ему то, что уже рассказывала нам о визите Уайнанта, подробно, когда Гилд терпеливо ее расспрашивал, останавливалась на деталях, однако, при этом упорно утверждала, будто Уайнант, по поводу Джулии Вулф или ее убийства, не сказал ни слова, будто, передавая ей чек и облигации, он просто сказал, что хочет обеспечить ее и своих детей, и будто она не знает, куда и когда он уезжает, хотя Уайнант вроде и упоминал об этом. Казалось, явное всеобщее недоверие к ее словам нисколько не смущает Мими. Она закончила свой рассказ с улыбкой на губах и сказала:

— Во многих отношениях он очень мил, хотя, конечно, совершенно безумен.

— Вы хотите сказать, что он в полном смысле слова сумасшедший, — спросил Гилд, — а не просто человек со странностями?

— Да.

— Почему вы так думаете?

— О, с ним надо пожить, чтобы убедиться, насколько он безумен в действительности, — легкомысленно ответила она.

Гилда ее рассказ, судя по всему, не удовлетворил.

— Во что он был одет?

— На нем был коричневый костюм, коричневое пальто, шляпа, коричневые же, по-моему, ботинки, белая рубашка, серый галстук то ли с красными, то ли с красно-коричневыми фигурками.

Дернув головой, Гилд сделал знак Энди.

— Позвони.

Энди вышел.

Гилд почесал подбородок и, нахмурившись, погрузился в мысли. Мы все за ним наблюдали. Убрав руку от подбородка, он посмотрел сначала на Мими, потом на Маколэя и, словно не замечая моего присутствия, спросил:

— Кто-нибудь из вас знает человека с инициалами Д. В. К.?

Маколэй медленно покачал головой.

— Нет. А что? — спросила Мими. Гилд, наконец, посмотрел на меня.

— А вы?

— Не знаю.

— А что? — повторила Мими.

— Постарайтесь припомнить, — сказал Гилд. — Скорее всего, он должен был иметь дела с Уайнантом.

— Как давно?

— Сейчас трудно сказать. Может, несколько месяцев тому назад, а может, и несколько лет. Он, по всей видимости, должен быть довольно крупным, широколицым мужчиной с толстым животом и, вероятно, хромым.

Маколэй вновь покачал головой.

— Никто, напоминающий ваше описание, мне на ум не приходит.

— Мне тоже, — сказала Мими, — но я умираю от любопытства. Скажите же нам, в чем дело.

— Разумеется, скажу. — Гилд вытащил из нагрудного кармана сигару, посмотрел на нее и положил обратно. — Под полом в мастерской Уайнанта обнаружен труп мужчины, имевшего подобную внешность.

— Ого! — сказал я.

Мими зажала руками рот и ничего не сказала. Глаза ее округлились и словно остекленели. Маколэй, нахмурившись, спросил:

— Вы уверены? Гилд вздохнул.

— Вы же понимаете, что в подобном случае я бы не стал строить догадки, — сказал он устало.

Маколэй покраснел и смущенно улыбнулся.

— Это был, конечно, глупый вопрос. Как вам удалось его обнаружить?

— Ну, мистер Чарльз неоднократно намекал, что нам следует обратить внимание на мастерскую, поэтому, полагая, что мистер Чарльз — человек, которому наверняка известно намного больше, нежели он рассказывает другим, я сегодня утром послал своих людей покопаться в мастерской. Мы уже обыскивали ее раньше и ничего там не нашли, но на сей раз я приказал разобрать этот сарай на части, поскольку присутствующий здесь мистер Чарльз говорил, что нам следует обратить на него внимание. И присутствующий здесь мистер Чарльз был прав. — Гилд холодно и недружелюбно посмотрел на меня. — В конце концов, они заметили, что небольшой участок цементного пола выглядит чуть менее затоптанным, чем остальная его поверхность, и поэтому взломали цемент на этом участке; там-то и покоились бренные останки мистера Д. В. К. Что вы об этом думаете?

Маколэй сказал:

— Я думаю, что Чарльзу в голову пришла чертовски удачная догадка. — Он повернулся ко мне. — Каким образом ты…

Гилд перебил его.

— Мне кажется, вы неправильно выразились. Называя это простой догадкой, вы не оцениваете по достоинству тонкий ум присутствующего здесь мистера Чарльза.

Маколэя озадачил тон, которым Гилд произнес эту фразу. Он вопросительно посмотрел на меня.

— Меня ставят в угол за то, что я не рассказал лейтенанту Гилду о, состоявшемся сегодня утром, нашем разговоре, — объяснил я.

— Дело помимо всего прочего и в этом тоже, — спокойно согласился Гилд.

Мими рассмеялась, а когда Гилд сурово взглянул на нее, одарила его извиняющейся улыбкой.

— Каким образом был убит мистер Д. В. К.? — спросил я.

Гилд замялся, словно не мог решить, стоит ли отвечать на мой вопрос, затем слегка пожал широкими плечами и сказал:

— Пока я не знаю, каким образом и как давно. Я еще не видел сам труп, вернее, то, что от него осталось, а медицинский эксперт, когда я в последний раз с ним разговаривал, еще не закончил работу.

— Вы сказали, «то, что от него осталось»? — спросил Маколэй.

— Вот именно. Его распилили на куски и похоронили в известняковом или каком-то другом растворе, так что, согласно полученному мною докладу, плоти на нем почти не осталось, однако, вещи его связали в узел и положили рядом с ним, и те из вещей, которые лежали внутри, довольно неплохо сохранились, поэтому мы можем по ним кое-что узнать. Кроме того, там находился обломок трости с резиновым наконечником. Поэтому мы и решили, что он, наверное, был хромой, и… — Вошел Энди, и Гилд оборвал себя на полуслове. — Ну что?

Энди с мрачным видом покачал головой.

— Похоже, никто не видел, как он приходил или уходил. Это напоминает шутку про парня, который был настолько худым, почти прозрачным, что ему приходилось дважды становиться на одно и то же место, чтобы отбросить тень.

Я рассмеялся — не над шуткой — и сказал:

— Уайнант не настолько худ, однако, он достаточно худ, почти прозрачен, скажем, так же прозрачен, как бумага, из которой сделан этот чек и на которой написаны все эти письма.

— Что такое? — требовательно спросил Гилд; лицо его покраснело, а глаза стали сердитыми и подозрительными.

— Он мертв. И мертв уже давно, а живым он бывал только на бумаге. Я готов поспорить даже на деньги, что это его кости находились под полом рядом с одеждой толстого, хромого мужчины.

Маколэй наклонился ко мне.

— Ты в этом уверен, Чарльз? Гилд прорычал, обращаясь ко мне:

— Что за номер вы еще задумали?

— Готов поспорить, если хотите. Кому пришло бы в голову столько возиться с трупом, а потом оставить такую вещь, от которой легче всего избавиться — одежду — совершенно нетронутой, если только он не…

— Но одежда не была совершенно нетронутой. Она…

— Естественно. Это навело бы на подозрения. Ее следовало частично уничтожить, оставив невредимым лишь то, что внушило бы вам мысль, какую необходимо было внушить. Готов побиться об заклад, что инициалы находились на видном месте.

— Не знаю, — уже менее сердито сказал Гилд. — Они выгравированы на пряжке ремня.

Я расхохотался.

Суровым голосом Мими произнесла:

— Но это же смешно, Ник. Разве это мог быть Клайд? Ты ведь знаешь, что сегодня он был здесь. Ты знаешь, что он…

— Тс-с-с. С твоей стороны очень глупо играть ему на руку, — сказал я ей. — Уайнант мертв, твои дети, по всей видимости, являются его наследниками, а это даст тебе больше денег, чем лежит сейчас в ящике стола. Зачем тебе соглашаться на меньшую часть, когда ты можешь забрать все?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — сказала Мими. Она сильно побледнела.

Маколэй произнес:

— Чарльз полагает, будто Уайнанта здесь сегодня не было, а облигации и чек ты получила от кого-то другого, или, возможно, сама их украла. Так? — спросил он меня.

— Почти.

— Но это же смешно, — настаивала Мими.

— Подумай хорошенько, Мими, — сказал я. — Представь себе, что Уайнанта убили три месяца назад, а труп его выдали за труп другого человека. Предполагается, будто он уехал, поручив управление своими делами Маколэю. Таким образом, все его состояние полностью остается в руках Маколэя на веки вечные или, по крайней мере, до тех пор, пока Маколэй его не потратит, поскольку ты не в силах даже…

Маколэй поднялся и сказал:

— Не знаю, к чему ты клонишь, Чарльз, но я…

— Успокойтесь, — сказал ему Гилд. — Пусть он договорит.

— Он убил Уайнанта, он убил Джулию и он же убил Нанхейма, — заверил я Мими. — Чего ты хочешь? Стать следующей жертвой в его списке? Ты должна прекрасно сознавать, что после того, как ты пришла ему на помощь, сказав, будто видела Уайнанта живым — ведь это же его слабое место, поскольку до сих пор лишь он один уверял, будто видел Уайнанта после октября месяца, — он не станет рисковать и ждать, пока ты передумаешь; не станет, потому что куда проще убрать тебя при помощи того же пистолета и возложить вину на Уайнанта. И ради чего ты идешь на это? Ради каких-то вшивых облигаций, ради жалких крох, тогда как ты можешь через своих детей прибрать к рукам все состояние, если мы докажем, что Уайнант мертв.

Мими повернулась к Маколэю и сказала:

— Ах ты крыса!

Разинув рот, Гилд воззрился на нее, удивившись ее последней ремарке гораздо больше, нежели всему тому, что было сказано ранее.

Маколэй сделал резкое движение. Я не стал дожидаться и смотреть, что он будет делать, а ударил его в подбородок левой рукой. Удар получился неплохой, он попал, куда надо и уложил Маколэя на пол, однако, я почувствовал жгучую боль в левом боку и понял, что рана, оставленная пулей Морелли, открылась.

— Чего вы еще ждете? — прорычал я Гилду. — Может, упаковать его для вас в целлофан?

XXXI

Когда я вошел в свой номер в гостинице «Нормандия», было уже почти три часа утра. Нора, Дороти и Ларри Краули сидели в гостиной, Нора и Ларри играли в трик-трак, а Дороти читала газету.

— Их и в самом деле убил Маколэй? — немедленно спросила Нора.

— Да. В утренних газетах есть что-нибудь об Уайнанте?

Дороти ответила:

— Нет, только о том, что Маколэй арестован. А что?

— Маколэй убил и его тоже.

— Правда? — спросила Нора.

— Черт меня побери! — произнес Ларри.

Дороти заплакала. Нора удивленно посмотрела на нее. Всхлипывая, Дороти пробормотала:

— Я хочу домой, к маме.

Ларри предложил без особого энтузиазма:

— Буду рад отвезти тебя домой, если…

Дороти сказала, что хочет уехать. Нора суетилась вокруг нее, однако, при этом не пыталась уговаривать ее остаться. Ларри, старавшийся не показывать слишком явно свое нежелание провожать Дороти, взял шляпу и пальто. Они вышли.

Нора закрыла за ними дверь и прислонилась к ней спиной.

— Объясните мне все, мистер Чараламбидес, — сказала она.

Я покачал головой.

Она уселась рядом со мной на диване.

— Ну же, давай. И если ты пропустишь хотя бы одно слово, я сделаю…

— Прежде, чем я скажу хоть слово, мне придется выпить.

Она выругалась и принесла мне стакан с виски.

— Он сознался?

— С какой стати он будет сознаваться? Он не может рассчитывать на снисхождение, будучи замешанным в убийстве первой степени. Районный прокурор вряд ли позволит ему отделаться обвинением в убийстве второй степени — слишком уж много было убийств, и, по крайней мере, два из них Маколэй совершил преднамеренно.

— Но он точно совершил их?

— Конечно.

Она отодвинула в сторону мою руку со стаканом, который я совсем уж было поднес к губам.

— Хватит с меня отговорок, рассказывай все по порядку.

— Ну, судя по всему, Маколэй и Джулия в течение некоторого времени обкрадывали Уайнанта. Маколэй проиграл слишком много денег на бирже и узнал о прошлом Джулии, как и намекал Морелли; вот они и объединились против старика. Сейчас мы проверяем счета Маколэя и Уайнанта, и нам, очевидно, не составит особого труда проследить по финансовым документам, как деньги переходили с одного счета на другой.

— Значит, вы не знаете наверняка, воровал ли Маколэй у Уайнанта?

— Конечно же, мы знаем. Иначе и быть не может. Скорее всего, Уайнант третьего октября собирался куда-то ненадолго уехать, поскольку он действительно снял со счета в банке пять тысяч, но не закрыл свою мастерскую и не отказался от квартиры. Это спустя несколько дней сделал за него Маколэй. В ночь на третье октября Уайнант был убит у Маколэя дома в Скарсдейле. Мы знаем это, потому что утром четвертого октября, когда женщина, которая днем готовила для Маколэя, а вечером уходила к себе домой, явилась на работу, Маколэй встретил ее у порога и под смехотворным предлогом уволил на месте, выплатив деньги за две недели вперед и не позволив при этом переступить порог его дома — очевидно, из боязни, что она обнаружит труп или пятна крови.

— Каким образом вы узнали об этом? И не вздумай опускать подробности.

— При помощи обычной рутины. Естественно, схватив его, мы сразу направились к нему в контору, а затем на дом, чтобы опросить всех, кто на него работал — сама знаешь, как это делается: «Где вы были в ночь на шестое июля тысяча восемьсот девяносто четвертого года», и так далее, — и новая кухарка сообщила, что работает на Уайнанта только с восьмого октября: ну, а дальше было совсем просто. Кроме того, мы обнаружили столик, на котором остались плохо отмытые пятна, и мы надеемся, что это пятна человеческой крови. Ребята из экспертизы сейчас соскабливают со столика верхний слой; посмотрим, что они из этого выжмут. — (Позднее оказалось, что это были пятна бычьей крови).

— Значит, вы не уверены, что он…

— Хватит повторять одно и то же. Конечно же, мы уверены… Иначе и быть не может. Уайнант узнал, что Джулия и Маколэй обкрадывают его, и, ко всему прочему, решил — справедливо или несправедливо — будто Джулия еще и изменяет ему с Маколэем — а мы знаем, что Уайнант был очень ревнивым, — поэтому с теми доказательствами, которыми располагал, пошел выяснять с адвокатом отношения, и Маколэй, боясь угрожавшей ему тюрьмы, убил старика. Только не надо говорить, будто мы не уверены. Иначе просто быть не могло. В общем, он оказывается с трупом на руках, а от трупа избавиться труднее всего. Можно, я остановлюсь на секунду и сделаю глоток виски?

— Только один, — сказала Нора. — Но ведь это лишь гипотеза, верно?

— Можешь называть это, как угодно. Меня оно вполне устраивает.

— Но я думала, что человека всегда считают невиновным до тех пор, пока не докажут обратное, и если возникают серьезные сомнения, то…

— Это касается присяжных, а не сыщиков. Ты вычисляешь парня, который, по-твоему, совершил убийство, сажаешь его в каталажку, оповещаешь всех окружающих, будто полагаешь, что он виновен, помещаешь его фотографию во всех газетах, районный прокурор строит дело на тех фактах, которыми ты располагаешь, а ты тем временем там и сям собираешь дополнительные сведения, а потом начинают приходить люди, увидевшие фотографию в газетах — включая и тех, кто никогда не счел бы парня виновным, если бы ты его не арестовал, — и рассказывают о подозреваемом всякие вещи, и, в конце концов, ты сажаешь его на электрический стул. — (Два дня спустя одна женщина в Бруклине признала в Маколэе некоего Джоржа Фоули, снимавшего у нее в течение последних трех месяцев квартиру).

— Но все это выглядит так шатко…

— Когда убийство спланировано при помощи математических правил, — сказал я, — то и раскрыть его можно только при помощи математических правил. Но большинство убийств — включая, в частности, и это — не имеет к математике никакого отношения. Я не собираюсь оспаривать твои представления о том, что правильно, а что неправильно, однако, когда я говорю, будто он расчленил труп и перевез его в город в сумках, я лишь высказываю наиболее вероятное предположение. Это должно было произойти шестого октября или чуть позднее, ибо именно тогда он уволил двух, работавших в мастерской Уайнанта механиков — Прентиса и Мак-Нотона — и закрыл мастерскую. Итак, он похоронил Уайнанта под полом, положил рядом с ним одежду полного мужчины, трость хромого человека и ремень с инициалами Д. В. К., позаботившись о том, чтобы они не слишком пострадали от раствора извести — или другого раствора, которым он воспользовался с целью до неузнаваемости изменить внешний вид трупа, — и вновь зацементировал пол над могилой. Пока мы занимаемся полицейской рутиной и опросом свидетелей, у нас есть весьма неплохие шансы на то, что нам удастся выяснить, где он купил или каким-то другим способом достал одежду, трость и цемент. — (Позднее мы установили, где он взял цемент — Маколэй купил его у торговца углем и деревом, жившего в Верхнем городе — но наши попытки обнаружить происхождение остальных вещей успеха не имели).

— Надеюсь, — не очень оптимистично произнесла она.

— Значит, с этим мы покончили. Возобновив аренду мастерской и не проводя там никаких работ — якобы поддерживая ее в готовности к возвращению Уайнанта — он может быть уверен — достаточно уверен — что могилу никто не обнаружит, а если кто-нибудь случайно и обнаружит, то подумает, будто толстый мистер Д. В. К. — к тому времени плоть Уайнанта, разъеденная раствором, исчезнет, а по костям невозможно определить, толстым был человек или худым, — убит Уайнантом, и это в свою очередь объяснит, почему Уайнант скрывается. Провернув все это, Маколэй подделывает доверенность на то, чтобы распоряжаться состоянием Уайнанта и с помощью Джулии принимается переводить деньги покойного Клайда на свой счет. Теперь я опять начинаю теоретизировать. Джулии не нравится это убийство, она напугана, и Маколэй не слишком уверен, что она его не выдаст. Поэтому он заставляет ее порвать с Морелли, мотивируя разрыв ревностью Уайнанта. Он опасается, что в минуту слабости она может признаться Морелли, а по мере того, как приближается время выхода из тюрьмы близкого дружка Джулии Фэйса Пепплера, Маколэй начинает все больше и больше нервничать. Он чувствовал себя в безопасности, пока Пепплер оставался в тюрьме, поскольку Джулия вряд ли стала бы писать ему что-нибудь в письмах, которые проходят через руки администрации, но теперь… В общем, Маколэй начинает строить планы, и вдруг разыгрывается настоящее светопреставление. В город приезжает Мими с детьми и начинает охотиться за Уайнантом, затем приезжаю я и поддерживаю с ними регулярные контакты, и Маколэй думает, будто я помогаю им. Он не хочет рисковать и решает убрать Джулию. Пока рассказ тебе нравится?

— Да, но…

— Дальше будет хуже, — заверил я ее. — В тот день по пути к нам на обед он останавливается и звонит себе в контору, притворившись, будто он — Уайнант, и назначает ту самую встречу в гостинице «Плаза», желая убедить всех в присутствии Уайнанта в городе. Уйдя от нас, он направляется в «Плазу», расспрашивает там людей, не видели ли они Уайнанта, чтобы подкрепить свою историю фактами, затем с той же целью звонит в свою контору и спрашивает, не поступало ли новостей от Уайнанта, и, наконец, звонит Джулии. Она сообщает ему, что ждет Мими, и что та заподозрила ее во лжи, когда Джулия сказала ей, будто не знает, где находится Уайнант; при этом Джулия, по всей видимости, была сильно напугана. Тогда он решает, что должен опередить Мими и не позволить ей расспрашивать Джулию, и он опережает. Маколэй быстро едет туда и убивает Джулию. Стрелок он отвратительный. Во время войны я видел, как он стреляет. Скорее всего, он не попал в нее первой пулей — той, что угодила в телефон — и не смог прикончить ее последующими четырьмя, однако, вероятно, подумал, что она мертва, к тому же ему в любом случае необходимо было убираться оттуда до приезда Мими, поэтому Маколэй оставил на полу цепочку Уайнанта, которую привез с собой, чтобы подбросить в качестве решающей улики — кстати, факт, что он хранил цепочку в течение трех месяцев наводит на мысль, что он с самого начала планировал убить Джулию, — и направился в контору инженера Херманна, где, воспользовавшись благоприятной ситуацией, обеспечил себе алиби. Он не предвидел — да и не мог предвидеть — две вещи: то, что его, когда он будет выходить из квартиры Джулии, увидит, ошивавшийся неподалеку в надежде поближе сойтись с секретаршей, Нанхейм, — а, может, даже и услышит выстрелы, — и то, что Мими, замыслив заняться шантажом, припрячет цепочку в надежде использовать ее для оказания нажима на своего бывшего мужа. Поэтому Маколэю пришлось ехать в Филадельфию и посылать оттуда телеграмму мне, а также письма себе и — чуть позже — тетушке Элис — если Мими подумает, будто Уайнант пытается бросить на нее подозрение, она придет в ярость и передаст полиции улику против Уайнанта. Впрочем, ее желание насолить Йоргенсену чуть не портит все дело. Кстати, Маколэй знал, что Йоргенсен — это Розуотер. Сразу после убийства Уайнанта он нанял сыщиков, которые занялись сбором информации о Мими и ее семье — ведь их заинтересованность в получении наследства делала их потенциально опасными, — и сыщики установили, кем являлся Йоргенсен. Мы нашли их отчеты среди других бумаг Маколэя. Естественно, он делал вид, будто собирает эту информацию по просьбе Уайнанта. Затем он начал беспокоиться из-за меня, из-за того, что я не верил, будто Уайнант виновен, и…

— А почему ты не верил?

— А с какой стати ему было писать письма, компрометирующие Мими — единственного человека, который помогает ему, скрывая важную улику? Поэтому-то я и полагал, будто цепочка была подброшена; возможно, я даже проявил слишком большую готовность поверить в то, что ее подбросила Мими. Маколэй беспокоился также из-за Морелли, поскольку не хотел, чтобы подозрение падало на тех, кто мог, выгораживая себя, навести подозрение на кого-нибудь еще. С Мими все было в порядке, потому что в конечном итоге она бросила подозрение на Уайнанта, но с остальными дело обстояло хуже. Только при такой ситуации, когда подозрение падало на одного лишь Уайнанта, Маколэй мог чувствовать себя спокойно, будучи уверенным в том, что никто не заподозрит, будто Уайнант мертв, а если Маколэй не убивал Уайнанта, то у него не было причин совершать остальные убийства. Наиболее очевидной вещью во всем этом деле, ключом ко всему этому делу являлось то, что Уайнант должен был быть мертв.

— Ты хочешь сказать, будто догадывался об этом с самого начала? — с подозрением глядя на меня, спросила Нора.

— Нет, дорогая, хотя мне должно быть стыдно, что я не догадался сразу, однако, как только я услышал о трупе под полом, я готов был спорить, что это труп Уайнанта, даже если бы все медицинские эксперты поклялись, будто труп женский. Это должен был быть Уайнант. Иначе быть просто не могло.

— По-моему, ты страшно устал. Наверное, поэтому ты так и говоришь.

— Кроме того, Маколэя беспокоил также Нанхейм. Наведя полицию на Морелли — дабы просто продемонстрировать свою полезность — Нанхейм отправился к Маколэю. Здесь я опять гадаю, милая. Мне тогда позвонил мужчина, назвавшийся Альбертом Норманом, и наш разговор был прерван шумом на том конце провода. Думаю, Нанхейм пошел к Маколэю и потребовал определенную сумму за молчание, а когда Маколэй попытался блефовать, Нанхейм сказал, что покажет ему, где раки зимуют, и позвонил мне, чтобы назначить со мной встречу и выяснить, не куплю ли я у него эту информацию: тогда Маколэй вырвал у него телефон и как-то откупился от Нанхейма — возможно, просто обещанием, — однако, после того, как мы с Гилдом побеседовали с Нанхеймом, и он сбежал от нас, он позвонил Маколэю и потребовал окончательного расчета — возможно, речь шла о довольно круглой сумме, — пообещав уехать из города подальше от нас, везде сующих свой нос сыщиков. Мы знаем, что он звонил в тот день — телефонистка Маколэя припомнила, как позвонил некий мистер Альберт Норман, и Маколэй сразу же после разговора с ним ушел, — так что нечего строить мину по поводу этого моего… э-э… умозаключения. У Маколэя хватало ума не доверять Нанхейму, даже если бы он ему заплатил, поэтому он заманил Нанхейма в вероятно заблаговременно выбранное место и разделался с ним, устранив, таким образом, еще одну проблему.

— Вероятно, — сказала Нора.

— В нашем деле это слово приходится употреблять довольно часто. Письмо Гилберту было написано с единственной целью показать, что у Уайнанта был ключ от квартиры Джулии, а послал он парня в квартиру лишь для того, чтобы тот попал в руки полицейских, которые обязательно выжали бы из него информацию о письме и о ключе. Затем Мими, наконец, отдает цепочку, однако, тем временем появляется еще одна проблема. По наущению Мими у Гилда возникают некоторые подозрения на мой счет. Мне кажется, что когда Маколэй приехал ко мне сегодня утром со своей фальшивой историей, он намеревался заманить меня в Скарсдейл и убрать, вписав таким образом мое имя под номером три в список жертв Уайнанта. Возможно, он просто передумал, возможно, ему показалось, будто я что-то подозреваю, поскольку слишком легко согласился поехать к нему без полицейских. Как бы то ни было, ложь Гилберта относительно того, что он встречался с Уайнантом, навела Маколэя на другую мысль. Если бы ему удалось убедить кого-нибудь сказать, будто он видел Уайнанта, и каким-то образом заставить его не отрекаться от своих слов впоследствии… А вот этот момент мы уже точно установили.

— Слава Богу.

— Маколэй приехал к Мими сегодня — он поднялся двумя этажами выше ее квартиры и затем спустился по лестнице, чтобы лифтеры впоследствии не могли припомнить, как он выходил у ее дверей, — и сделал Мими предложение. Он сказал, что никаких сомнений относительно вины Уайнанта быть не может, однако, полиции вряд ли удастся поймать его. В то же время все состояние Уайнанта находится в его, Маколэя, руках. Он никак не может его присвоить, однако, может устроить так, что присвоит состояние она — если поделится с ним. Он даст ей облигации, которые лежат у него в кармане, и чек, но Мими должна будет сказать, что передал их ей Уайнант, а еще она отправит письмо — которое тоже лежит у него в кармане — ему, Маколэю, якобы от Уайнанта. Он заверил Мими, что Уайнант, будучи в бегах, не сможет опротестовать этот дар, и что кроме ее и детей в состоянии никто не заинтересован, и потому вопросов относительно их сделки не возникнет. Мими не очень благоразумна, когда у нее появляется шанс получить деньги, поэтому предложение это ее вполне устраивало, а Маколэй получил то, что хотел — свидетеля, который видел Уайнанта живым. Он предупредил ее, что все подумают, будто Уайнант заплатил ей за какие-то услуги, но если она просто будет это отрицать, то никто ничего не докажет.

— Значит, он просто готовил почву, когда сказал тебе сегодня утром, будто Уайнант велел ему выдать Мими любую сумму, какую она попросит?

— Возможно: а, может, такая идея у него тогда еще только вызревала. Теперь ты удовлетворена тем, что мы против него имеем?

— Да, в какой-то степени. Улик против него довольно много, но все они не слишком убедительны.

— Достаточно убедительны, чтобы отправить его на электрический стул, — сказал я, — а это самое главное. В эту версию вписываются все детали, и мне трудно представить себе какую-либо другую версию, которая бы все так учитывала. Естественно, неплохо было бы найти еще пистолет и пишущую машинку, на которой он печатал письма от Уайнанта; они должны находиться в таком месте, где он легко мог ими воспользоваться в случае необходимости. — (Позднее мы нашли пистолет и машинку в бруклинской квартире, которую он снимал под именем Джорджа Фоули).

— Может, ты и прав, — сказала Нора, — однако, мне всегда казалось, что сыщики ждут до тех пор, пока все мельчайшие подробности не…

— А потом удивляются, каким образом подозреваемый успел добраться до самой отдаленной из тех стран, с которыми у нас нет договора о выдаче преступников.

— Ну ладно, ладно. Ты все еще хочешь уехать завтра в Сан-Франциско? — рассмеялась она.

— Нет, если только ты туда не торопишься. Давай еще немного побудем здесь. Из-за всех этих приключений мы здорово отстали в употреблении спиртных напитков.

— Я согласна. Как ты думаешь, что теперь будет с Мими, Дороти и Гилбертом?

— Ничего нового. Они по-прежнему останутся Мими, Дороти и Гилбертом, так же как мы с тобой останемся Чарльзами, а Куинны — Куиннами. Убийство не так сильно меняет чью-либо жизнь за исключением убитого и — иногда — убийцы.

— Может быть, — сказала Нора, — однако, это вызывает чувство неудовлетворенности.

Перевод А.Комарова

Content

Детектив США. Выпуск 6

Хью Пентекост Перевертыши

ЧАСТЬ I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

ЧАСТЬ II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

ЧАСТЬ III

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Рэймонд Чандлер Суета с жемчугом

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Дэшил Хэммет Тонкий человек

1

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI