Ян Бо

Эти отвратительные китайцы. Фрагменты книги

Бо Ян

Эти отвратительные китайцы

Фрагменты книги

Бо Ян (1920–2008, настоящее имя Го Диншэн) — известный китайский писатель, журналист, переводчик, историк, диссидент и правозащитник. В 1968 году он был арестован по обвинению в «шпионаже в пользу коммунистов и нападках на вождей нации» за перевод американского комикса «Моряк Попай», воспринятого как сатира на отмену свободных президентских выборов на Тайване. В переводе Бо Яна моряк Попай, устанавливая власть над островом, использует лексику тайваньского президента Чан Кайши. Бо Ян был освобожден лишь через девять лет под давлением международной общественности. «Отвратительные китайцы» (1985) — сборник выступлений Бо Яна во время поездки по США в 1984 году. В книге он подвергает суровой критике философию, политику и быт китайской нации на протяжении всей ее истории. «Отвратительные китайцы» вызвали огромный резонанс в китаеязычном мире и выдержали несколько изданий на Тайване, в Гонконге, Китае, Юго-Восточной Азии и США. Несмотря на бурное развитие Китая в последние три десятилетия, об этом произведении, бичующем национальные недостатки, вспоминают и в наше время (см. книгу Бен Чу. Китайские шепоты[1]). Известен Бо Ян и как автор популярных работ по китайской истории. Ему принадлежит более двухсот трудов.

Роман Шапиро

Эти отвратительные китайцы

Выступление в университете штата Айова 24 сентября 1984 года

Много лет я собирался написать нечто под названием «Безобразные китайцы». Как известно, в США «Безобразные американцы»[2] стали настольной книгой Госдепартамента, в Японии же автор «Безобразных японцев»[3], служивший тогда послом в Аргентине, был отстранен от должности — в этом, вероятно, и состоит отличие Запада от Востока. Китай по сравнению с Японией — еще один шаг назад, и я подумал, что если напишу нечто похожее о китайцах, то доставлю своим знакомым немало хлопот — придется им носить мне в тюрьму передачи. И отказался от этой затеи.

Правда, я всегда надеялся, что у меня появится возможность представить этот текст в виде доклада. И обращался с этим предложением к самым разным своим знакомым по всему миру. Однако добиться даже устного выступления оказалось непросто. Я получил приглашение выступить в Тайбэе, но как только организаторы узнали тему моего доклада, его тут же отменили. Сегодня я выступаю на эту тему впервые в жизни. И очень признателен вам за это.

Как-то раз я собирался выступить в университете Дахай. Назвал свою тему и спросил у председателя нашего Клуба однокашников, не возникнут ли неприятности. «Ну что ты, какие неприятности?», — ответил он. Я попросил его все же навести справки в Дисциплинарном комитете: я всегда считался человеком неблагонадежным, а если еще и буду выступать на «неблагонадежную» тему, то окажусь мерзавцем в квадрате. Мой приятель осведомился в Дисциплинарном комитете, позвонил мне в Тайбэй и сказал: «Все в порядке! А название ты изменить можешь? Комитет считает его неблагозвучным!» Тут же произнес очень длинное и торжественное название и спросил: «Ты не против?» «Разумеется, против, — ответил я, — но раз тебе все равно нужно изменить тему, ладно — меняй». В тот раз я впервые рассказывал об «отвратительных китайцах». «Надеюсь, вы сделаете аудиозапись моего выступления, и я смогу потом превратить ее в статью?» — поинтересовался я. Мой приятель энергично кивнул. Но когда после доклада я получил наконец пленку, то обнаружил запись лишь нескольких первых предложений — «дальше тишина».

Седьмого марта сего года мне исполнилось 65 лет. Один мой друг в Тайбэе устроил праздник. «Я прожил 65 лет, 65 трудных лет!» — сказал я, имея в виду, что годы эти оказались трудными не только для меня, но и для всех китайцев. Сидевшие в зале были люди молодые, а те из них, кто приехал с Тайваня, выросли в благоприятных экономических условиях — и вот рассказываешь им о «трудностях», а они знать ничего не хотят, слушают с недоверием, не понимают. Трудности, о которых я говорил, — проблема не частная и не политическая, они касаются не отдельного человека, а всего китайского народа, такие испытания выпадают на долю и отдельного человека, и целого поколения. И если мы не поймем, в чем суть дела, если не разберемся в корнях нашей ядовитой культуры, то все будет повторяться вновь и вновь, и не будет этому ни конца, ни края…

Жизнь народа длится вечность, жизнь отдельного человека конечна. Сколько больших надежд, сколько идеальных устремлений присуще человеку? Выдержит ли он их крушение? Когда ты заглядываешь в будущее — таким ли уж светлым оно тебе кажется? Или все-таки не очень? Ни в чем нельзя быть уверенным до конца…

С самого моего детства старшие всегда старались подбодрить меня. Когда мне было лет пять-шесть, взрослые говорили: «Будущее Китая в руках твоего поколения!» Сегодня мои дети говорят внукам: «Будущее Китая в руках вашего поколения!» Поколение сменяется поколением, и сколько их еще должно смениться?! У которого по счету поколения жизнь и в самом деле станет лучше?

В Малайзии китайцы составляют 30 % населения. Я несколько раз бывал в музее, где были надписи на малайском и английском языках, но на китайском — не было. Я не хочу сказать, что если есть надписи на китайском — хорошо, а если нет — плохо. Дело не в этом, а в том, что, с одной стороны, малайцам не хватает душевной широты, но, с другой стороны — и у китайцев нет реальной силы, нет статуса: они не пользуются уважением. Один китаец из Таиланда сказал мне: «Все рычаги производства таиландского риса у нас в руках». Не стоит китайцам тешить себя подобными мыслями, один приказ сверху — и все кончено. Вот поэтому быть китайцем не только трудно, но и стыдно, больно!

Даже если перед тобой китаец, живущий в США, никогда не знаешь, что он за человек: левый, правый, центрист, аполитичный, центрист с левым уклоном, левый с уклоном к центру — иными словами, вы говорите на разных языках. Что это за народ, если люди относятся друг к другу как злейшие враги, как к убийце их родного отца? Что это за страна?

Нет другой страны в мире, которая имела бы столь же долгую и богатую историю, как Китай! Нет другой страны, у которой была бы такая же многовековая культурная традиция, страны, которая достигла таких высот цивилизации! У современных греков нет ничего общего с греками древними, современные египтяне не имеют ничего общего с древними египтянами, но современные китайцы — потомки древних китайцев! Так почему же такая огромная страна, такой огромный народ пали так низко? И терпят обиды не только от чужестранцев, но и от своих: от деспотичных правителей, деспотичных чиновников и деспотичных личностей.

Мне случалось за границей заглядывать в парки: посмотришь на радостных детишек — и охватывает зависть. На них не лежит непосильный груз ответственности, перед ними широкая и ровная дорога в будущее, у них здоровая психика, они полны жизнерадостности. Тайваньские дети со школьной скамьи носят очки из-за близорукости — учеба лишает их детства. Ради успехов в учебе они готовы забыть даже близких. Если мать мальчика падает на землю, потеряв сознание, а он подбегает к ней, чтобы поднять, та горестно восклицает: «Я умру — не беда, что обо мне думать? Но ты старайся изо всех сил, старайся изо всех сил!»

Моя жена на занятиях иногда затрагивает темы морали и нравственности — ее студенты тут же протестуют: «Мы не хотим говорить о порядочности, мы хотим как следует подготовиться к экзамену!»

Я провел на Тайване больше тридцати лет. Десять лет я писал рассказы, другие десять — эссе, еще десять лет сидел в тюрьме, сейчас занимаюсь историей — так ровно поделилось время. Почему я перестал писать рассказы? Рассказы иносказательны, нужно пробиваться к смыслу через форму и персонажей — поэтому я перешел на эссе. Эссе как кинжал: можно сразу воткнуть его в сердце злодея. Писать эссе — это все равно что сидеть рядом с водителем и постоянно предостерегать его: нет, тут поверни налево, поверни направо, езжай вдоль обочины, не разворачивайся через двойную сплошную, впереди мост — сбавь скорость, впереди перекресток, красный свет и т. п. Я то и дело предостерегал, кричал без умолку и докричался до того, что оказался в тюрьме. Люди, стоящие у власти, полагают, что если никто не указывает им на ошибки, то и нет никаких ошибок. Сидя в тюрьме, я много размышлял: почему я тут? Совершил ли я преступление? Если совершил, то какое? Выйдя из тюрьмы, я пытался выяснить: мой случай — это отклонение от нормы, нечто выходящее из ряда вон? В штате Айова я официально встречался с писателями материкового Китая. Они объяснили, что людям вроде меня самим Богом предназначено сидеть в тюрьме — если не на Тайване, то в Китае. Они сказали мне: «С вашим характером вам не пришлось бы дожидаться хунвейбинов и „культурной революции“, с вами расправились бы еще во время движения против правых элементов»[4].

Почему китайцу, который способен проявить хоть каплю храбрости, который отваживается сказать хоть несколько слов правды, не миновать подобной судьбы? Мне встретилось немало людей, которые сидели в тюрьме в материковом Китае. Я спрашивал их: «Почему вас посадили?» Они отвечали: «Сказал слово-другое — и все». Почему тех, кто откровенно высказывается, ожидает тюрьма? Я думаю, это не частная проблема, а проблема китайской культуры в целом. Я даже не виню своих тайбэйских тюремщиков. Если бы присутствующие оказались на их месте и в той обстановке, возможно, они вели бы себя так же и верили, что делают то, что нужно, потому что иначе нельзя. Наверное, и я вел бы себя так же, если не хуже.

Часто можно услышать фразу: «Твое будущее в твоих руках». По мере моего взросления я все больше в этом сомневался. В действительности наше будущее в наших руках лишь отчасти — отчасти оно в руках других людей.

Человек, живущий в обществе, подобен камню в бетономешалке. Стоит барабану перевернуться — и мы уже не властны над собственным телом. Это сравнение навело меня на мысль, что это беда общества, культуры. Перед смертью Иисус сказал: «Прости их, ибо не ведают, что творят!» Прочитав эти слова в молодости, я счел, что они банальны, несущественны; я повзрослел, но по-прежнему полагал, что в них нет ничего особенного. И только достигнув нынешнего возраста, я понял, сколько в них горечи. Я понял, что китайцы пришли к своему теперешнему состоянию, к своему «безобразию», потому что не понимают своего безобразия.

Половину расходов на мою поездку в Айову взял на себя университет штата, а половину возместило частное лицо. Человек, который оказал мне материальную помощь, хозяин отеля «Пекин», господин Бэй Чжучжан — китаец. В Китае он не был ни разу в жизни. Мы не встречались и прежде, но он пожертвовал большую сумму, и я был глубоко тронут. Во время нашей беседы он сказал: «Раньше я считал, что у китайцев все замечательно, но после того, как прочел ваши книги, понял, что заблуждаюсь, поэтому и захотел встретиться с вами лично и спросить, каково ваше мнение». Когда господин Бэй Чжучжан понял, что в нашей культуре немало недостатков, он задумался о том, в чем тут причина — не кроется ли она в природе самих китайцев.

Когда я впервые собирался за границу, господин Сунь Гуаньхань сказал мне: «Только не говори, когда вернешься, что китайцы всюду китайцы». «Не скажу», — пообещал я. После моего возвращения господин Сунь спросил: «Ну, что ты думаешь?» В ответ я произнес все ту же запретную фразу: «Китайцы всюду китайцы». Мой друг надеялся, что мне не придется произносить этих слов, надеялся, что китайцы с годами меняются, — не думал, что все осталось по-прежнему.

Неужто и впрямь дело в наших природных данных? Неужто бог, создавая китайцев, вложил в наши тела безобразные души? Не думаю. И говорю это не для самоутешения. Ведь китайцы — один из самых умных народов в мире! Во всех американских университетах несколько первых мест всегда принадлежат китайским студентам; среди китайцев немало крупных ученых, взять хотя бы отца китайской атомной физики господина Сунь Гуанханя, нобелевского лауреата Ян Чжэньнина — великие умы! Дело не в том, что природные данные китайцев плохи, нет, их природные данные достаточно хороши, чтобы построить здоровый и радостный Китай, у нас есть все основания верить, что Китай станет прекрасной страной! Но не нужно с утра до вечера думать о том и только о том, что делать, чтобы наша страна стала сильной. А если страна не сильная — что с того? Главное, чтобы народ был счастлив. Как только народ обретет счастье, он сам будет стремиться к укреплению страны.

Я думаю, природа щедро наделила китайцев. Почему же тогда вот уже больше ста лет китайцы не могут преодолеть трудности? В чем причина? Позволю себе дать развернутый ответ. В традиционной культуре Китая есть некий фильтрующийся вирус, который поражает наших детей и внуков, — он жив и по сей день. Люди говорят: «Сам свои интересы не отстоял, а предков винишь». В этом высказывании зияет большая прореха. Помнится, в известной пьесе Ибсена «Привидения» у сифилитика рождается больной ребенок. Каждый раз, когда болезнь берет верх, ребенку приходится принимать лекарство. Настанет день, когда он с возмущением скажет: «Не хочу больше принимать лекарство, лучше умереть, посмотрите, что за тело вы мне дали?» Разве можно винить в этом ребенка и не винить его отца? Мы не виним своих родителей и предков, а если бы мы их и винили, то лишь в том, что они оставили нам в наследство такую культуру. Огромная страна, в которой проживает народ численностью в четверть населения земного шара, увязла, как в зыбучих песках, в бедности, невежестве, распрях и кровавых столкновениях. Когда я вижу, как мирно сосуществуют люди в зарубежных странах, моя душа наполняется завистью. Традиционная культура наделила китайский народ чертами, которые внушают мне страх!

Самые явные из них: неряшливость, беспорядочность и склонность к скандалам. Одно время в Тайбэе велась борьба с грязью и беспорядком, но продолжалась она недолго и — прекратилась. Грязь и беспорядок в наших кухнях, в наших домах! Часто, стоит китайцу войти куда-нибудь, не китайцы спешат унести ноги. Моя знакомая, недавно окончившая институт политологии, вышла замуж за француза и поселилась в Париже. Многие ее друзья, путешествуя по Европе, останавливались у нее переночевать. Как она сказала, французы убежали из их дома, на их место пришли азиаты (в то время под «азиатами» подразумевались люди с востока в целом, в том числе и китайцы). Горько было это слушать. Ведь куда ни посмотри — у нас всюду ящики из-под мороженого, валяются шлепанцы, дети бегают где придется, стены изрисованы, в воздухе стоит запах плесени. Я спросил у нее: «Разве нельзя было навести порядок?» — «Нельзя», — отрезала она. Не только иностранцы считают нас неряхами и грязнулями — мы и сами так думаем.

Что касается шума, мощь китайской глотки воистину ни с чем не сравнима. Особенно выделяются голоса кантонских крестьян. В Америке рассказывают такой анекдот: кантонские эмигранты мирно беседовали, американцы, подумав, что те ссорятся, вызвали полицию. Приехала полиция, спрашивает, что случилось. Эмигранты объясняют: «Да мы тут шептались…»

Почему китайцы говорят так громко? Да потому, что у них нет ощущения безопасности. Им кажется, если сильно кричать — порядка будет больше и справедливости легче будет добиться. Как иначе объяснить, зачем мы так дерем горло? Думаю, это вредит репутации китайского народа и рождает беспокойство в наших собственных сердцах — ведь шум, грязь и беспорядок, естественно, влияют и на внутреннее состояние человека. Чистые окна и прибранные столы или грязь и беспорядок — два разных мира.

Что касается бытовых ссор в китайских семьях — это одна из основных и наиболее известных во всем мире особенностей китайцев. Если посмотреть на японца, перед вами свинья свиньей, зато трое японцев — это дракон. Коллективный дух японцев делает Японию непобедимой. В сражении китайцам никогда не победить японцев, в бизнесе их тоже не обойти. Взять хотя бы Тайбэй. Скажем, трое японцев занимаются бизнесом: «Сегодня заработаешь ты — завтра заработаю я». В бизнесе особенно ярко проявляется безобразие китайцев: «Ты продаешь за пятьдесят — я продам за сорок, ты продаешь за тридцать — я продам за двадцать». Каждый китаец в отдельности — это дракон. Если китаец говорит, уста его возвещают истину, на небе он одним дуновением способен погасить солнце, на земле умело управляет страной и может навести порядок во всем мире. Вне коллектива — к примеру, в научной лаборатории, на экзамене, в ситуации, где ему не приходится взаимодействовать с другими, — китаец достигает великолепных результатов. Однако трое китайцев, собравшихся вместе, — это три дракона в одной комнате, и получается свинья, змея или даже кое-что похуже. Поэтому больше всего китайцы преуспели в распрях. Где китайцы — там распри, китайцы вечно разъединены, как будто их телам не достает особых клеток — клеток солидарности, поэтому, по мнению иностранцев, китайцам неведомо единство. Мне остается только сказать: «А знаете ли вы, что это означает: китайцы не знают единства? Это означает, что есть Бог на свете! Население Китая — миллиард человек, и, если объединятся воедино все эти десятки и сотни тысяч и сердца их будут биться в унисон, сможете ли вы это выдержать? Бог жалеет вас, потому и не допускает объединения китайцев». Говорю, а у самого сердце разрывается.

Китайцы не просто не сплоченный народ. Для их разобщенности есть серьезные основания — любой из присутствующих здесь мог бы целую книгу написать об этом. У вас есть собственный пример перед глазами: как вы сами знаете, членов китайской эмигрантской общины можно разделить как минимум на 365 групп, и все они мечтают погубить друг друга. Китайцы говорят: «Один монах несет на коромысле питьевую воду, два монаха вместе несут питьевую воду, у трех монахов питьевой воды нет». Что толку в большом количестве людей? Китайцы совершенно не понимают важности сотрудничества. Вот вы говорите, что они хоть и не понимают этого, но при всем при том могут написать книгу о важности объединения.

Когда я в прошлый раз приезжал в США (в 1981 году), я жил в доме своего университетского приятеля, и у нас состоялся проникновенный разговор о том, как спасти родину от гибели. На следующий день я сказал, что мне нужно съездить к некоему человеку. Только мой товарищ услышал это имя, глаза его недобро блеснули. Я попросил проводить меня, он отказался: «Нет, иди сам». Мой приятель, я и этот третий вместе учились в американском университете, приехали из одной и той же страны, но почему-то один не выносит другого! Рассудок бессилен это понять! Так что междоусобные распри китайцев — наша общеизвестная особенность. Вы, живя в США, даже чаще с этим встречаетесь.

Кто самые жестокие и суровые люди во всем Китае? Не иностранцы, а китайцы. Кто распродает страну? Тоже не иностранцы, а китайцы. Кто больше всех клевещет на Китай? Не иностранцы, а китайцы.

В Малайзии случилась такая история: два приятеля работали на предприятии по добыче полезных ископаемых, один из них написал донос на некоего человека, причем очень серьезный; при расследовании выяснилось, что доноситель был из круга старых друзей: они все вместе приехали из Китая и основали предприятие. Приятели спросили у него, почему он так подло поступил. Тот ответил: «Дело делом, но все вы сейчас важные птицы, а у меня работа не ладится, на кого же мне доносить, если не на вас?» Так что китайцев «подвергают чисткам» китайцы же. В такой большой стране, как, например, США, человек — словно капля в море, кто узнает, что он незаконно въехал в страну? Но вот если на него донесут… А кто донесет? Его товарищ китаец и донесет.

Многие друзья говорили мне: если твой прямой начальник китаец, нужно проявлять особую осторожность, он не только не повысит тебя, но при сокращении избавится от тебя в первую очередь, потому что ему нужно «продемонстрировать», что он «бескорыстен»: не преследует личных интересов. Разве можно сравнить нас с евреями? Мне часто приходилось слышать: «Мы, как евреи, такие же трудолюбивые». В газетах говорят: в израильском кнессете разногласия, у них три человека — три мнения. Но они сумели подавить распри. Приняв решение, все его придерживаются и, несмотря на споры и смуту, сражаются плечом к плечу. Даже окруженные со всех сторон врагами, они проводят выборы! В Китае три человека — тоже три мнения, однако от Израиля нас отличает то, что китайцы, приняв решение, идут в трех разных направлениях. К примеру, один предлагает поехать в Нью-Йорк, другой — в Сан-Франциско. Проголосовали — решили ехать в Нью-Йорк. Если бы это были израильтяне, вероятно, они бы туда и поехали. Но если это китайцы… хм… «Ты поезжай в Нью-Йорк, а мне нужна свобода, так что я — в Сан-Франциско». В одном британском фильме дети поспорили: одни хотели лазать по деревьям, другие — плавать, шумели что есть мочи, потом надумали голосовать, проголосовали и решили: будем лазать по деревьям. Меня это восхитило: демократия — это не формальность, это часть жизни. Наша демократия — «показательная»: во время голосования большие чиновники фотографируются, чтобы продемонстрировать, что они снисходят до принятия новой должности. Демократия не стала частью их жизни, она стала частью их шоу.

То, что китайцы не умеют объединяться, их междоусобные распри — врожденный порок. Но дело не в природе китайцев, а в том, что в китайской культуре есть самовысеивающийся вирус, который проявляется в критические минуты и лишает нас способности к самоконтролю. Мы ясно сознаем, что сами развязываем междоусобные войны, — и все равно воюем. Если котел лопнет — ну и что, пусть все будут голодными, небо обрушится — ничего, тот, кто ростом повыше, сможет его поднять.

Под влиянием «философии междоусобных войн» у нас, китайцев, выработалось особое поведение: «Умру, но не признаю ошибку». Слышали ли вы когда-нибудь, чтобы китайцы признавали свои ошибки? Если вы услышите, как китаец говорит: «Это по моей вине», — радуйтесь за нацию. Когда моя дочь была маленькой, я как-то раз шлепнул ее, оказалось — напрасно, она сильно плакала, я мучился, думал, какая она маленькая и беспомощная, может рассчитывать только на отца и мать, а они вдруг рассердились на нее, как это страшно. Я обнял ее и сказал: «Прости меня, папа ошибся, папа ошибся, обещаю больше так не делать, хорошая девочка, прости папу». Она долго не могла успокоиться. После этого случая у меня долго болела душа, но, признаюсь, я был очень горд собой: я смог признать ошибку.

Китайцы не привыкли признавать свои ошибки, наоборот, у них всегда наготове тысяча уловок, лишь бы скрыть их. Пословица говорит: «Закрой двери — обдумай ошибки». Чьи же это ошибки? Только чужие!

Когда я преподавал, мои студенты вели по моей просьбе личные дневники: оценивали критически свое поведение за прошедшую неделю. Вот какую самокритику мне приходилось читать: «Сегодня меня обманул такой-то. Я так хорошо к нему относился, из-за моей доброты он меня и обманул». Тогда я читал «самокритику» другой стороны — тоже говорит, что был слишком доверчив. Каждый в своей «самокритике» полагает, что он слишком добр, кто же тогда не добр? Мы не умеем признавать свои ошибки — утратили эту способность. Итак, мы их и не признаем, зато мы их допускаем. Ведь это заблуждение, что если мы не признаем ошибок, то мы их и не делаем. Для того чтобы скрыть ошибку, китайцам приходится прикладывать большие усилия, и они совершают еще больше проступков, чтобы доказать, что первая ошибка вовсе не была ошибкой. Китайцы любят громкие и пустые слова, часто говорят неправду, еще больше они любят слова ехидные, злые и ядовитые. Мы без конца хвастаем, что китайская нация — сильная и могучая, что китайская традиционная культура способна пустить корни во всем мире. Но этого не происходит, и все оборачивается хвастовством и пустословием.

Не буду приводить примеры лжи и наговоров, а вот яд китайского слова не скроешь. За рубежом супруги ласково называют друг друга «дорогой», «любимый», а китайские семьи изобрели ругательство: «чтоб тебя убили тысячей ножей». При обсуждении политики или, скажем, в ситуации, когда люди борются за свои права, ядовитые слова и вовсе текут нескончаемым потоком, заставляя других удивляться, почему китайцы такие злые и подлые.

Один из моих друзей писал рыцарские романы, потом ушел в бизнес. Как-то раз мы встретились на улице, он сказал: «Разве тут разбогатеешь? В самую пору вешаться!» Я поинтересовался, почему он разорился, и он сказал: «Ты не знаешь, что такое общаться со всеми этими коммерсантами: говоришь, говоришь, но все равно не понимаешь, что они имеют в виду». Многие мои товарищи говорят: «Очень трудно общаться с китайцами, проговоришь с ними полдня, но все равно непонятно, что у них на уме». Я отвечаю: «Что тут странного? Китаец и сам не знает, что на душе у его друга, — что уж говорить о вас, иностранцах». Спросишь его: «Ты поел?» Он скажет: «Поел!» — а у самого желудок урчит от голода.

Как ведет себя иностранец во время выборов: «Полагаю, я для вас подходящий человек, поэтому прошу вас всех голосовать за меня». Китаец же поступает на манер Чжугэ Ляна[5]: ждет, что кто-нибудь придет, позовет его, а он раз за разом будет отказываться: «Ох, нет, я не гожусь! Разве хватит мне на это способностей?» Но попробуйте не позвать его, он будет ненавидеть вас до конца дней.

Другой пример. Ты просишь меня выступить, а я говорю: «Нет, мне не удаются публичные выступления!» Однако если бы ты меня не пригласил, а мы потом встретились бы в Тайбэе, я, может быть, запустил бы в тебя кирпичом, чтобы отомстить за то, что ты меня не пригласил. Если народ так себя ведет, как тут исправить ошибки! Совершить десять проступков, чтобы скрыть один, а потом совершить сто проступков, чтобы скрыть десять, и так всегда.

Однажды я навещал в Тайчжуне некоего английского профессора. В том же университете преподавал и один мой старинный приятель. Узнав, что я приехал в Тайчжун, он примчался к этому профессору, чтобы пригласить меня на ужин. Я извинился, объяснил, что у меня встреча, но ответ был: «Нет-нет, приходи непременно». Я сказал осторожно: «Ладно, потом поговорим». А он свое: «Приходи непременно! До встречи!» Мы, китайцы, понимаем, что к чему, а вот иностранцам это невдомек. Когда мы с английским профессором обсудили все, что собирались, и время подошло к ужину, я стал прощаться: «Ну, мне пора домой…» Профессор удивился: «Как домой? Вы же только что условились о встрече с таким-то!» Иностранцам не понять эту нашу китайскую хитрость: мы говорим не то, что думаем.

Китаец всю жизнь несет на своих плечах тяжелейшее бремя: всегда и везде строит предположения и догадки о том, что думает другой, даже если разговаривает с себе подобным. А уж если этот другой обладает властью и богатством или занимает высокую должность и тебе непременно нужно сойтись с ним поближе, ты каждое мгновение будешь прикидывать, о чем же он сейчас думает. Это невероятная трата энергии. «В Китае дела делать легко, а с людьми иметь дело трудно», — гласит пословица. «Иметь дело с людьми» — вот фигуры высшего пилотажа. Справедливость этого утверждения хорошо известна каждому, кто, пожив некоторое время за границей, возвращается в Китай. «Дела делать легко» — то есть два плюс два — четыре. А вот «иметь дело с людьми трудно» означает, что два плюс два может равняться и пяти, и единице, и даже восьмистам пятидесяти трем… Вот отчего мы никак не можем выбраться из лабиринта бахвальства, пустозвонства, лжи, фальши, коварства. Из всех моих талантов самый замечательный такой: я могу заснуть на любом собрании и проснуться, как раз когда оно кончается. С чего бы это? Да просто на собраниях люди говорят то, во что и сами не верят, слушай, не слушай — какая разница?

В этом году[6] у Чэнь Жун[7], известной писательницы материкового Китая, участвовавшей в программе международного сотрудничества, вышла книга под названием «Правда — это правда, а ложь — это ложь», которую я всем вам очень советую прочесть. Если обстоятельства вынуждают нас лгать и притворяться, если мы не можем позволить себе выражать свои мысли и чувства прямо, нам, по крайней мере, следует помнить, что дурной поступок — дурен. Но если мы вдруг скажем себе, что дурной поступок не так уж плох, что в нем нет ничего особенного, что он не только позволителен, но и полезен, ситуация станет критической. И мы, китайцы, уже давно находимся на грани подобной критической ситуации.

Китайцы непрестанно оправдывают свои ошибки, постоянно похваляются, пустословят, лгут, фальшивят, проявляют коварство, отчего сердца их покрываются броней — как узнать, что происходит в душе у такого человека? Китай — огромная страна, страна древней культуры, бескрайняя, великая. Каким должен был бы быть дух такого народа? Само собой — духом народа великой страны! Но на деле этот «бескрайний и великий дух» можно встретить разве что в книгах да кинофильмах. Знаете ли вы хоть одного китайца — человека большой души? Тогда посмотрите-ка на него попристальней — он тут же схватится за нож! Разве не так? Иностранцы порой любят пошуметь, повздорить, но, успокоившись, способны пожать друг другу руки. А китайцы? Поссорившись, мы становимся врагами на веки вечные, вражда не утихает как минимум три поколения! Почему у нас нет терпимости и широты, присущих другим народам?

Из-за этой своей неуступчивости и сердечной узости китайцы колеблются между двумя крайностями: абсолютным самоуничижением и беспредельным высокомерием. Самоуничижающиеся — рабы, высокомерные — господа. Но и те и другие одинаково лишены самоуважения. Если ты погряз в самоуничижении и считаешь себя ничтожеством, то чем ближе ты оказываешься к власть имущим, тем ты становишься улыбчивее. Если же ты спесив, то считаешь всех остальных пустым местом и не удостаиваешь их взгляда. Мы — странные существа, страдающие раздвоением личности.

В Китае очень легко произвести впечатление на окружающих: раз — и все пришли от тебя в восторг. Но вот для того, чтобы сохранить благоприятное впечатление, силенок у китайца маловато. Стоит кому-то хоть немного отличиться, как уши его тотчас перестают слышать, глаза — видеть, голова начинает гореть как в лихорадке. Написал пару статеек — значит, он писатель; снялся в паре фильмов — он кинозвезда; год-другой просидел на какой-нибудь незначительной должности — он уже отец народа; почитал лекции в Америке года два — да он корифей педагогики! Всё это — болезнь эго, раздувшаяся гордыня. На Тайване однажды случилась авария[8]. Некий выпускник Тайваньского государственного педагогического института отправился на автобусную экскурсию. Девушка-гид объявила: «Наш уважаемый водитель — лучший во всей Поднебесной, он и талантлив, и молод». «Уважаемый водитель» тут же выпустил руль из рук, дабы сложив их, поприветствовать пассажиров: ведь выдающийся мастер своего дела и без руля может вести автобус. Это ли не раздувшаяся гордыня?

Почему китайца так быстро начинает распирать от гордости? Потому, что он подобен мелкой чаше, которая мигом переполняется: у него весьма ограниченный кругозор, мелочная душа, и стоит солнцу улыбнуться ему, как он тотчас решает, что как бы ни были велики небо и земля, с ним, таким необыкновенным, им все равно не сравниться. И ладно бы еще, если бы подобных простаков было мало. Но если все китайцы, или большинство китайцев, или, уж по крайней мере, немалое число китайцев таковы, это уже опасно… Нас как будто забыли наделить способностью к самоуважению, мы не понимаем, что такое равенство. Если ты мне не господин, значит, я стану господином тебе — таков обычный ход мыслей, а в результате мы, китайцы, даже под страхом смерти не можем признаться в собственных ошибках. Но, как и все люди на свете, мы непрестанно ошибаемся, и тут нас охватывает парализующий страх. Попробую объяснить на примере. Один мой друг в Тайбэе тяжело заболел. Его доставили в одну из центральных клиник, утыкали с ног до головы трубками — и спасли. Через несколько дней родные, знавшие, что плата за лечение в этой клинике им не по карману, решили перевести его в другую, о чем и сообщили лечащему врачу. Тот взорвался: «Я с таким трудом вытащил его с того света, а вы поедете в другую больницу?!» — и тут же выдернул все трубки, отчего мой друг едва не отправился на тот свет. Рассказывал он мне об этом с горечью и негодованием. Я поинтересовался именем врача, чтобы написать статью об этом инциденте. Он тут же воскликнул в испуге: «Ишь какой прыткий! Не суй нос куда не следует! Знал бы, ни за что бы тебе не рассказывал!» Я опешил: «Чего ты испугался? Это же просто врач! Заболеешь — пойдешь к другому! Что он может тебе сделать, если ты больше не обратишься к нему? Да если он и захочет с кем поквитаться, так со мной, ведь заметку напишу я. Я не боюсь, чего тебе бояться?» Друг обозвал меня пропащим человеком. Я думал, он обрадуется — ан нет. И дело тут не в нем: он мой близкий друг и прекрасный человек. И прореагировал он так из любви ко мне: испугался, что у меня будут неприятности. А вот другой пример. В мой первый приезд в Америку произошло ограбление. Вора поймали, но пострадавший — китаец отказался прийти на опознание. Это и есть тот самый парализующий страх, страх перед всем на свете.

Каждый из нас пребывает в невероятном страхе, не знает собственных прав, не умеет за себя постоять. Что бы ни случилось, на все один ответ: «Да ладно, ничего». «Да ладно, ничего» — сколько жизней погубили эти три слова! Они загубили душу народа. Родись я иностранцем или, к примеру, всесильным правителем, я, с точки зрения китайца, восстал бы против законов природы, если бы не воспользовался своим положением и не стал бы мучить и притеснять других! Парализующий страх — великолепное средство для производства деспотичных и хищных правителей, поэтому в Китае они никогда не переводятся. Любой может заглянуть в текст «Зерцала всеобщего, в управлении помогающего»[9] — в китайской традиционной культуре снова и снова подчеркивается принцип: «Мудрый себя оберегает», то есть мудрость состоит в том, чтобы спасать себя, а не других. Деспотам и тиранам только того и надо, чтобы люди пренебрегали общим ради личного. Вот китайцы и опускаются все ниже.

Самой славной эпохой в развитии китайской культуры был период Сражающихся царств[10], но впоследствии у нас распространилось конфуцианство. К тому времени, когда к власти пришла династия Восточная Хань [11], дело дошло до того, что вышел правительственный указ: в речах, сочинениях и других текстах не должно содержаться ничего, что выходит за рамки сказанного прежними учителями, — это было названо «школой», «традицией». Ты был не вправе создать новое учение, а если создавал, нарушал закон! Все это не могло не отразиться самым печальным образом на китайской интеллигенции, на ее воображении и способности к абстрактному мышлению: ведь надетый на голову полиэтиленовый мешок не пропускает воздуха…

Расскажу вам также историю о покупке арбуза. Хозяин лавочки велел своему подручному выйти из магазина, повернуть на запад[12], найти лоток с арбузами, который находится у первого моста, выбрать арбуз, взвесить и купить. Подручный так и сделал: пошел от магазина на запад, но моста там не оказалось, лотка с арбузами тоже, и он вернулся с пустыми руками. Хозяин обругал его. Тот ответил, что, как он заметил, лоток с арбузами находится в восточном направлении. Хозяин спросил, отчего же он не пошел на восток, и получил ответ: «Вы не велели». Хозяин обозвал подручного болваном, но про себя подумал: вот это человек искренний, исполнительный и безынициативный — а только на таких и можно положиться. Если бы, выйдя на улицу и обнаружив, что на западе арбузов нет, подручный пошел на восток и купил там арбуз, дешевый и сладкий, то по возвращении хозяин похвалил бы его: «Прекрасно! Отлично! С такими, как ты, и следует иметь дело. Ты-то мне и нужен». А сам бы подумал: с этим малым связываться опасно: любит задумываться, о чем не просили. Господа, наибольшую опасность для хозяев представляют рабы, наделенные способностью мыслить. Хозяева если и не лишают таких рабов жизни, то всеми силами стараются избавиться от них. Могут ли самостоятельно мыслить люди, вскормленные подобной культурой? Мы не приучены к самостоятельности, мы даже боимся ее, поэтому ничего не умеем ценить по достоинству: всегда сглаживаем острые углы, со всем стараемся мириться. Нам все равно, где истина, где ложь — у нас нет критериев, чтобы отличить одну от другой, И если мы таковы и сегодня, причины следует искать в нашем прошлом, в традиционности нашей культуры.

В китайской культуре за четыре тысячелетия, прошедшие со смерти Конфуция, не появилось ни одного мыслителя! Люди интеллектуального труда все это время писали примечания к его сочинениям или к сочинениям его учеников, но собственного мировоззрения не создали: это не только не поощрялось, но сурово возбранялось…

Китайцы и соевый маринад

Лекция, прочитанная 16 августа 1981 года в Конфуциус-плаза[13] в Нью-Йорке

Тема, которую мне предложили для сегодняшнего выступления, звучит так: «Китайцы и соевый маринад». Следовательно, нам прежде всего предстоит выяснить, кто такие китайцы и что такое соевый маринад. Выяснять это мне бы очень не хотелось — как говорится, это все равно что «пририсовывать змее ноги»[14]. Стоит дать определение тому, что и так хорошо известно, как содержание и форма определяемого начинают расплываться, ускользать и все только запутывается.

Приведу в пример одну историю: некто задал просветленному буддийскому наставнику вопрос: «Если моя теперешняя жизнь — следствие жизни прежней, могу ли я узнать, каким человеком я был прежде? Если я буду перерождаться и впредь, можете ли вы мне сказать, каким я стану?» Как известно, буддисты верят в посмертное перерождение. Просветленный ответил двумя фразами: «О том, какова была твоя прежняя жизнь, можно судить по тому, что тебе дано в настоящей. О плодах, что достанутся тебе в будущей жизни, можно судить по тому, что ты делаешь в настоящей». То есть если настоящая твоя жизнь наполнена радостью, значит, в прежней ты наверняка был человеком добрым и честным. А если вся твоя жизнь на земле — цепь несчастий, это явное свидетельство того, что в прежней жизни ты был грешен. Мне кажется, что утверждаемая тут истина имеет отношение и к китайской культуре…

Позавчера я был в бостонском музее и видел там на выставке туфельки, которые женщины носили во времена наших бабушек, — туфельки для бинтованных ножек. Это явление я еще застал: все женщины бинтовали ноги. Вам, молодым, сегодня трудно в это поверить. Как случилось, что в нашей культуре утвердился такой жестокий обычай? Этой процедуре подвергалась половина населения Китая: ступни женщин бинтовали так туго, что дело часто доходило до переломов и нагноений, и порой кончалось тем, что женщины вообще лишались способности ходить. И так тянулось целое тысячелетие! Можно ли в это поверить? К сожалению, китайцы позволяли подобным изуверствам существовать бесконечно долго, никто не видел в них ничего противоестественного, не согласующегося с природой и вредного для здоровья. Напротив, большинству мужчин казалось, что малюсенькие бинтованные ножки достойны всяческого восхищения!

Ну а мужское население Китая — чему подвергалось оно? Я имею в виду институт евнухов. Судя по историческим хроникам, в досунскую[15] эпоху любой, кто обладал деньгами и властью, мог при желании оскопить своих слуг. Право это существовало до XI века и было запрещено законом только в эпоху Сун. Все это означает, что некоторые присущие нашей культуре явления противоречат требованиям здравого смысла. К тому же их никак не контролировали, и с течением времени они получили широкое распространение.

Культура любого народа подобна Великой реке Янцзы, текущей бурно и свободно. Но со временем и на дне Великой реки скапливаются нечистоты: дохлая рыба, трупы кошек и крыс и т. п., из-за чего течение замедляется и вода превращается в болото, причем чем больше глубина, тем сильнее застой и разложение. В конце концов стоячая вода становится «соевым маринадом»: превращается в отвратительную трясину, кислую и зловонную.

Я говорю о соевом маринаде, но боюсь, что юные слушатели меня не поймут. Я вырос на севере, в моих родных краях он очень распространен. Не знаю точно, из чего его делают. Впрочем, утку по-пекински в китайских ресторанах пробовать доводилось всем, а в качестве приправы к ней как раз и подают соевый соус. Соус этот не жидок и не текуч и отнюдь не напоминает шумную, рокочущую под небесами воду реки Хуанхэ. Скорее это застоявшаяся вязкая жижа, которая со временем еще и подвергается испарению, отчего тягучий осадок становится только гуще. Вот на такой соус и похожа китайская культура.

Особенно ярко эта особенность проявилась на «ниве чиновничества». В прошлом главной целью, ради которой человек стремился получить образование, была чиновничья карьера. Эта неосязаемая «нива» состояла из тех, кто преодолел государственные экзамены. Такой преодолевший отбор и попавший в чиновники человек приобщался к сословию, совершенно оторванному от народа… Благодаря образованию можно было сделать карьеру; сделав карьеру — стать обладателем красавиц и денег: как говорится, «добыть из книжек яшмовые личики и хоромы из сияющего золота»… В ту пору представители других сословий подвергались огромному количеству запретов: им не разрешалось носить одежду того или того покроя, ездить в повозках того или иного типа и т. д. Феодальный общественный порядок был рассчитан на чиновников. Китай так долго пребывал в тисках феодализма! И в экономической сфере мало что менялось, а уж в политической мы веками прозябали в соевом маринаде: я имею в виду образ жизни, при котором во главу угла ставились интересы чиновника. Понятно, что с ходом времени маринад становился все мутней, все гуще, а многолетнее пребывание на самом дне маринадного чана дурно влияло на китайцев, в чьем характере вырабатывались корыстолюбие и подозрительность. Я очень недолго пробыл в Америке, но, судя по тому немногому, что мне случилось увидеть, американцы доброжелательны, жизнерадостны и часто смеются. Наблюдая во время поездки за поведением детей своих друзей-китайцев, я заметил, что они хоть и веселы, как всякие дети, однако смеются очень редко. Неужели у нас, китайцев, лицевые мускулы работают не так, как у других людей? Или мы просто слишком хмуры по своей природе?

Из-за того, что нашему народу всегда не хватало молодой энергии, свободы дыхания, у нас поневоле сформировался характер, идущий во вред нам самим. Китайцы подсиживают друг друга, не понимают, что такое солидарность. Мне вспоминается, как начальник японской разведки учил своих подчиненных: «В любом человеке вы должны подозревать врага». Для разведки или уголовного розыска это, может, и неплохой принцип, но пригоден ли он для обыкновенного китайца, чей мозг всегда сверлит мысль: «А не хочет ли этот чужак поживиться за мой счет?»

Наша страна невероятно велика, это страна огромных ресурсов с восьмисотмиллионным, даже миллиардным населением[16]. Разве мы сегодня жили бы хуже японцев, сумей мы сплотиться и действовать сообща? Из-за многовекового господства деспотичных феодалов китайцы слишком долго мариновались в соевой жиже. Наши мысли, наши оценки, наш кругозор — все покрылось плесенью из маринадного чана, откуда мы никак не можем выбраться. Мы почти разучились отличать добро от зла, проявлять нравственную твердость при оценке того или иного явления. В любом деле мы больше полагаемся на эмоции и интуицию, чем на способность к рассуждению. Все предстает перед нами в соево-маринадном свете, где нет ни правого, ни левого, ни прямого, ни кривого, ни правильного, ни ошибочного, ни белого, ни черного. При таком подходе к жизни есть ли место размышлению и анализу? Отсюда длительный застой, окостенение, самопотакание — и, в конце концов, всеобщее возмездие: Опиумные войны [17].

Опиумные войны были для нас грубым вторжением иноземной культуры, но, если взглянуть на дело с иной точки зрения, эта «позорная страница в истории китайского государства» стала первым шагом к пробуждению. Японцы иначе смотрят на вещи: В XVIII веке американцы потопили два японских судна, и это привело к тому, что Япония явила себя миру[18]. Японцы считают, что постыдное событие послужило им во благо: национальный позор стал катализатором национального развития.

На самом деле и нам следует благодарить судьбу за Опиумные войны. Не будь их, на что была бы похожа наша нынешняя жизнь? Скорее всего, у каждого из присутствующих на голове красовалась бы косица, у женщин были бы крохотные перебинтованные ножки, все носили бы длинные платья и куртки старинного покроя, по суше передвигались бы в паланкинах, а по воде — в маленьких лодочках. Произойди Опиумные войны тремя столетиями раньше, надо думать, и Китай изменился бы гораздо раньше, а если бы можно было отодвинуть их еще на тысячелетие назад, весь исторический процесс пошел бы иначе. Мне представляется, что «позорная страница в истории китайского государства» на самом деле послужила мощным импульсом к развитию нашей культуры, погрязшей в соевом маринаде, и не будь такого импульса, китайский народ до сих пор барахтался бы на дне чана, что, в конце концов, привело бы к удушью и смерти.

С Опиумными войнами в страну пришла чужая модернизированная культура Запада; чем раньше бы она проникла в старорежимный Китай, тем лучше было бы для последнего. Такой мощный импульс, конечно, стал серьезным вызовом для нашей истории и цивилизации, зато дал дорогу новой материальной и духовной культуре. Что касается современной материальной западной культуры с ее самолетами, автомобилями, метро, оружием и прочим, мы, китайцы, будто внезапно прозрели: оказывается, вовне существовал другой, неведомый мир с огромным количеством неведомых явлений и предметов, и это заставило нас пересмотреть сложившиеся представления. Что же касается культуры духовной, то и тут западная политическая и научная мысль открыла для нас множество теорий и учений. Мы понятия не имели о существовании таких понятий, как демократия, права человека, нормы судопроизводства, — все это были нововведения, позаимствованные у западной цивилизации…

Когда в феодальные времена одна правящая китайская династия приходила в упадок и на смену ей приходила другая, это никак не отражалось на политическом строе. Единственным наглядным проявлением того, что к власти пришли новые правители, было сожжение домов. Чтобы продемонстрировать свое несходство с предшественниками, они сжигали дотла дворцы и храмы, возведенные предыдущей династией, и строили «свои» — новые. Это якобы делалось для того, чтобы уничтожить постройки деспотов и наглядно показать, что теперь будут соблюдаться принципы гуманности: «гуманистам» надлежало сжечь логово «тиранов».

Все это повторялось из века в век, тогда как в сфере политической мысли не менялось ничего — одни лишь сгоревшие дворцы призваны были символизировать смену власти. Кстати сказать, в нашей древней стране, существование которой насчитывает несколько тысячелетий, именно по этой причине сохранилось очень мало старинных построек.

Китайская политическая система провозглашала порой принципы, сходные с западными, примером тому может служить извечно повторявшееся: «Если наследник императора нарушит закон, он подвергнется такому же наказанию, как и простолюдин». Но это только слова. На самом деле ничего подобного никогда не было и быть не могло. Наследника, преступившего закон, никогда не судили тем же судом, что и простой народ: у китайцев никогда не было даже отдаленного представления о политической свободе и ограничении власти законом. Встарь люди говорили: «У нас есть свобода — можно ругать императора». Возможно, народу и дозволялось ругать императора, но либо про себя, либо так, чтобы никто не слышал. <…>

Нам следует научиться самоанализу — рациональному, а не эмоциональному. Например, во время ссоры муж может заявить жене: «Как плохо ты ко мне относишься!» В ответ жена швырнет еду на стол и закричит: «Это я-то к тебе плохо отношусь? Так плохо, что даже каждый день готовлю тебе?» Это всего лишь демонстрация враждебности — такой способ выяснения отношений не поможет их улучшить, так как не имеет ничего общего с желанием понять себя и другого. Но с тех пор, как в нашу жизнь стали проникать западные идеи, изменения произошли не только в китайской политике, но и в этике. Раньше избиение мужем жены было делом обычным, а теперь только попробуй!

Нынешней молодежи очень повезло, так как многие устарелые, обветшавшие традиции отошли в прошлое, и не только в политической и моральной сферах, но и в сфере культуры. Тем не менее стоит заговорить о западной культуре и цивилизации, как всегда находится кто-нибудь, кто напомнит, как позорно быть «прихвостнем Запада», «идолопоклонствовать перед Западом». Но как-то я задумался: так ли уж плохо восхищаться Западом? Западный этикет не в пример лучше нашей варварской жестокости, западное огнестрельное оружие куда действеннее наших луков со стрелами. Что постыдного в том, чтобы почитать тех, чьи эрудиция и нравственность выше твоих? Китайцам недостает мужества, чтобы восхищаться другими, однако его у них вполне достаточно, чтобы на них напускаться.

Наша разносторонняя и глубокая «культура, погрязшая в соевом маринаде», заставляет нас переживать процесс, который я про себя называю эффектом пересаженного мандаринового дерева. На мандариновом дереве, которое росло в родных краях, плоды созревали крупные и сладкие, но вот его пересадили, и мандарины стали маленькими и кислыми — почва и вода не подходят. Один мой друг, неоднократно выручавший меня в годы моего тюремного десятилетия, господин Сунь Гуаньхань в свое время пытался выращивать пекинскую капусту в Питтсбурге, однако в том, что созревало у него на грядке, трудно было признать капусту. Посмотрите на японцев — у них есть особый талант: обучившись чему-либо, они тут же внедряют это в жизнь. Китайцы же, что-либо усвоив, даже и не думают о применении. У японцев завидный характер: они подражают лучшим образцам и добиваются полного сходства. Китайцы же стараются уклониться от обучения под благовидным предлогом «несоответствия национальным особенностям». Это ли не отличное оправдание собственного бездействия? Как-то раз перед Первой китайско-японской войной[19]японцы осматривали военно-морские базы Китая и заметили, что наши моряки сушат одежду на стволах орудий. И сделали вывод: такая армия воевать не способна…

Китайцы чрезвычайно склонны к эмоциональности и субъективному взгляду на вещи. Мы судим о явлении по той его стороне, которая попалась нам на глаза. Но следует развивать в себе способность смотреть на вещи не только со своей точки зрения, а с разных сторон. Позавчера я сел на самолет в аэропорту Кеннеди и, оказавшись на борту, вздремнул часок. Проснулся и увидел: мы так и не взлетели, а расспросив, понял, что дело в забастовке. Но пассажиры как ни в чем не бывало болтали, смеялись. В такой ситуации китайцы устроили бы скандал; посыпались бы вопросы вроде: «Почему мы не взлетаем? Какая еще забастовка? Им что, на еду не хватает? Почему продавали билеты на этот рейс?» В Америке же смотрят на дело иначе: «Будь я пилотом, я, возможно, тоже участвовал бы в забастовке». В этой малости можно увидеть суть принципов великих держав. В той же Америке толерантность является нормой: там спокойно относятся не только к цвету кожи и национальности, но и к чужим языкам и обычаям, в том числе и к нашей китайской диковатости…

Лекция, прочитанная 22 августа 1981 года на историческом факультете Стэнфордского университета

Уважаемые дамы и господа, для меня большая честь встретиться с вами сегодня в таком знаменитом учебном заведении, как Стэнфорд…

Прежде чем приступить к своей основной теме, касающейся уроков, которые мы, китайцы, должны были вынести из пятитысячелетней истории нашей страны, я бы хотел поделиться с вами ощущениями, которые у меня остались после встречи с индейцами — истинными хозяевами Америки, ее коренными жителями.

Я посетил индейский поселок, побывал в резервации и пообщался с индейцами. Конечно, говорили мы недолго, однако разговор произвел на меня очень сильное впечатление. Особенно запомнился мне находившийся в сорока минутах езды от города полуразрушенный индейский поселок, куда я поехал в свободную минуту. При виде произведений народного искусства мне пришло в голову, что вещи, которые изготовлялись шестьсот лет назад дальними предками современных мастеров, неотличимы от поделок сегодняшних. С точки зрения стиля, отделки, узоров, способов плетения, использованного материала — не изменилось ничего! Эти маленькие вещицы, хранящие тепло человеческих рук, заставили меня ощутить всю горечь судьбы их хозяев. Можно ли было представить себе, что великая, обладающая древнейшей историей народность будет тихо агонизировать в особых резервациях, предоставляемых ей американским правительством?

Как сами индейцы расценивают свою нынешнюю участь? Позади у них долгие годы унижений, обмана, притеснений. Меня совершенно обескураживает их способ противостояния судьбе. Ведь дело не в отдельных проблемах — экономических, этических и т. п., речь идет об угрозе для самого существования народа.

Я не провидец и не предсказатель, но делаю выводы из собственных впечатлений, а также из фактов, известных мне от друзей. Дамы и господа, разве у нас с вами нет оснований опасаться, что по прошествии ста, пятисот, тысячи лет — словом, рано или поздно — индейская народность исчезнет? И произойдет это из-за сознательного нежелания индейцев хотя бы отчасти перенять окружающую их современную культуру…

Каждый раз, когда я вспоминаю руины индейских поселков, эту умирающую культуру, у меня сердце кровью обливается. И в голову невольно приходит мысль: не настанет ли день, когда и китайская нация повторит судьбу индейцев? Один мой друг считает, что такого быть не может: у Китая древняя история и многочисленное население. Мне же представляется, что такой оптимизм ни на чем не основан: разве пятитысячелетняя история — это панацея? В масштабах Вселенной пять тысяч лет — лишь мгновение. Человечество предполагает существовать еще мириады лет, на этом фоне пять тысяч лет — очень малый промежуток времени. Сама по себе большая численность также не может обеспечить взлет или падение народа: когда европейцы впервые ступили на землю Америки, индейцев было очень много, гораздо больше, чем белых. Вот я и тревожусь: не проглядели ли мы, китайцы, чего-нибудь важного?

Главный вопрос, не дающий мне покоя: как случилось, что Китай до сих пор не стал великой державой? Ведь у нас было для этого все необходимое. Значит, существуют негативные факторы, более весомые, чем вся совокупность факторов позитивных. Хотя у меня не было серьезного учителя истории и я, что называется, образовывал себя сам, причем в условиях кустарного производства (смех в зале), тем не менее учился я очень прилежно.

Сейчас я хотел бы ознакомить вас с результатами этого кустарного производства, предложив вашему вниманию некоторые выводы и наблюдения. Прошу присутствующих вносить поправки и высказывать замечания в случае несогласия.

Мне только что вспомнилась одна история. Некая крупная американская компания отправила своего сотрудника в Европу для ознакомления с организацией производства, методами работы и т. п. Он пробыл там несколько месяцев и по возвращении представил подробный отчет на двухстах с лишним страницах о том, что европейские фирмы отстают во всех отношениях, прежде всего по части технологий и администрирования, и ни в чем не достигают американского уровня. Доклад был передан в правление, и вскоре совет директоров уволил беднягу. Председатель совета директоров объяснил дело так: «Целью вашей поездки было выявление преимуществ, а не отсталости европейских предприятий. О своих сильных сторонах мы отлично осведомлены, о них незачем распространяться. Вам требовалось узнать, в чем европейцы нас опережают, и, тем самым, увидеть наши недостатки. Только так достигается развитие. В самовосхвалении нет никакого проку, более того, оно вредно: появляется самодовольство, люди начинают работать спустя рукава, и все кончается банкротством»… Вот и я сегодня буду говорить не о достоинствах китайцев, а о проблемах, которые, на мой взгляд, мешают прогрессу.

Днем я обедал с друзьями, речь зашла о проблемах образования, и тут мои собеседники сразу погрустнели: у всех у них детям вскоре предстоит поступать в университеты, что связано с огромными расходами. При этом я, кстати, совершил маленькое открытие: китайцы, даже те, что живут очень стесненно, всегда отправляют детей учиться — вопреки всем лишениям и трудностям. Что само по себе серьезное достижение: в некоторых странах образование не считается первейшей необходимостью…

Итак, назову первую проблему. Хотя история Китая и насчитывает пять тысяч лет, все эти пять тысяч лет феодализм, уничтожавший человеческое достоинство, лишь набирал силу. Некогда, в эпохи Чуньцю и Чжаньго[20], слуги и господа общались как равные, правители и министры сидели на одной циновке. Но во II веке до нашей эры, в эпоху Западная Хань, советник Шу Суньтун[21] разработал придворный этикет. В то время страной правил император Лю Чэ[22], а у власти стояли конфуцианцы. Согласно новым правилам, императора должен был окружать ореол величия, торжественности и даже страха. Теперь он принимал министров лишь в присутствии охраны; если кто-либо из придворных во время аудиенции нарушал этикет, например поднимал голову не тогда, когда полагалось, его подвергали суровому наказанию. Все это привело к отдалению правителей от простого народа — между ними раз и навсегда установилась огромная дистанция. Какое-то время у министров еще оставался некоторый контакт с императором, но с наступлением эпохи Сун от всего этого ничего не осталось. Дни, когда император и его советники могли сидеть рядом и непринужденно беседовать, ушли навсегда. Вроде бы реформа Шу Суньтуна носила вполне частный характер, однако символическое ее значение оказалось огромно: расстояние между господином и слугой, чиновником и простым человеком становилось все больше и больше.

В XIV веке с наступлением эпохи Мин идее ценности человеческой личности был нанесен последний и сокрушительный удар — никто не ожидал, что император проявит такую жестокость к подданным. Минская династия установила новую систему отношений, в основе которой лежал принцип «государь — отец народа», что означало: твой правитель должен быть тебе так же дорог, как родной отец. Одним из самых страшных следствий этой косной идеологии стало явление, называемое тинчжан[23]. Будь ты первым министром или мелкой сошкой, если вышестоящий считал, что ты нарушил то или иное установление, он был вправе избить тебя до смерти в любом официальном месте: при дворе, в суде — где угодно. Такая система наказаний, узаконенная «отцом народа», фактически уничтожила самоуважение китайцев, исковеркала их чувство человеческого достоинства, для проявления которого оставался один лишь способ: молча сносить удары гулявших по спине палок. (Смех.) Самые гордые из придворных упирались головой в землю, чтобы без стонов сносить боль: зачастую они стирали бороду в кровь, но не издавали ни звука. Другой возможности выразить протест не существовало.

Мы часто говорим, что китайцы обладают невероятным влиянием: все народы, вторгавшиеся на территорию Срединного царства, в конце концов «окитаивались» — тому есть множество примеров. Возьмем самый ранний из них: в эпоху Северной Вэй[24] император Сяо-вэнь Ди, именовавшийся Тоба Хуном, произвел ряд реформ и стал править на китайский манер. Еще один яркий пример — маньчжуры, повторившие опыт Тоба Хуна. А ведь оба эти события произошли в период крупнейших иностранных вторжений! Но и тогда последнее слово оставалось за китайцами. Впрочем, не стоит забывать, что, заимствуя китайскую культуру, пришельцы в первую очередь усваивали самые косные ее черты, поэтому результат был неутешительным. После того как процесс ассимиляции завершался, пришлые народы не становились сильнее, напротив — приходили в упадок. Так, император Тоба Хун запретил сяньбийцам говорить на родном языке, а исконные их фамилии велел заменить китайскими. Кроме того, он позаимствовал китайскую удельную систему, дворцовый этикет и социальный строй, при котором сословное положение стало передаваться по наследству. Всего этого раньше не было в сяньбийском мире. Сяньбийцы издревле были вольными кочевниками, людьми с открытым характером, не знавшими такого отчуждения, какое царило в феодальном обществе, а теперь некая чужеродная сила последовательно разрушала давнюю гармонию.

Вопрос из зала. Позвольте узнать, а как осуществлялось наказание тинчжан?

Бо Ян. Тинчжан — это попросту порка. (Смех.) Провинившегося чиновника клали лицом вниз — четверо евнухов, держа его за руки и за ноги, на голову надевали холщовый мешок, два других евнуха придерживали его за бедра. Если император велел нанести сто ударов, били сто раз. Обычно количество ударов при таком наказании не превышало ста, в противном случае человек мог умереть. Палачи старались угадать волю начальства: если император лишь невзлюбил наказуемого, но не желал ему смерти, он и от ста, и — даже от двухсот ударов не отправлялся на тот свет. Если же император выносил смертный приговор, хватало и тридцати-сорока ударов, чтобы забить виновного насмерть. Обычно, если порке подвергали чиновника или простолюдина, в дело шли взятки, тогда, несмотря на громкие крики и ужасные с виду муки, провинившегося не только не запарывали до смерти, но даже если кровь лилась рекой, до «мяса» не доходило: было больно, но угрозы для жизни не было. Люди, которым поручали порку, проходили специальное обучение: пучок рисовой соломы оборачивали бумагой: следовало бить так, чтобы солома крошилась при каждом ударе, но бумага не рвалась. Это особо изощренная пытка — кожа остается целой, но ткани под ней превращаются в кисель. Ничто не могло так сильно подорвать чувство человеческого достоинства, как система тинчжан. В Европе в XIV–XV веках уже началась эпоха Возрождения, в Китае же по-прежнему в ходу было наказание палками, и это не может не наводить на грустные мысли.

Однако вернемся к нашей основной теме. Монголы — удивительная нация: они захватили Китай, но отторгли китайскую культуру. Какими они были за девяносто лет до вторжения в Китай, такими и ушли оттуда через девяносто лет после того. А вот маньчжурская династия Цин унаследовала политическую систему и систему общественного устройства, восходящие к темному минскому времени, что для нового политического режима оказалось тлетворным и привело к тому, что, несмотря на огромную военную мощь, за сто лет реакции империя окончательно развалилась. Представление о ценности человеческой личности день за днем разрушалось косным феодальным обществом и в конце концов было полностью уничтожено, что имело огромные последствия для самосознания китайцев. Если у кого и осталась толика самоуважения, то только у А-Кью, описанного господином Лу Синем в «Подлинной истории А-Кью»[25]. Как известно, А-Кью, оказавшись в унизительном положении, говорил себе, что одержал «духовную победу».

Второй существенный недостаток Китая, о котором я хотел бы поговорить, связан с тем обстоятельством, что за всю пятитысячелетнюю историю в стране были лишь три золотые эпохи. Первая — эпоха Чуньцю и Сражающихся царств, время сосуществования самых разных философских школ и течений. Вторая — эпоха Тан, от годов «праведного правления»[26] великого танского императора Тай-цзуна (Ли Шиминя), до середины правления танского Светлейшего Ли Лунцзи (Сюань-цзуна)[27], то есть — почти сто лет. Третьей золотой эпохой можно назвать период с 1760-х по 1860-е годы, то есть до середины правления династии Цин. За всю пятитысячелетнюю историю лишь три золотых эпохи! А все остальное время — более четырех тысяч лет — чуть ли не каждый год (да практически каждый день!) — происходили войны. Западные ученые подсчитали: каждый год с самого начала истории человечества на земле случались войны. Феномен более чем характерный для Китая. Как-то я сам, проведя подобные подсчеты, набросал черновик книги «Хроники военных лет Китая» и обнаружил, что войны в Китае происходили ежегодно. Однако общемировая статистика и статистика по Китаю — не одно и то же: Китай слишком мал по сравнению со всем миром, особенно если иметь в виду территорию Китая, какой она была начиная с эпохи Цинь (II в. до н. э.) и до минского периода, — это половина его сегодняшней территории.

Если на таком относительно небольшом пространстве каждый год велись войны (причем речь идет лишь о войнах, попавших в анналы истории, все остальное находится вне сферы нашего внимания), можно представить себе, сколь велики были волнения в Китае. Гражданские войны при сменах династий тянулись по тридцать-пятьдесят лет, а на то, чтобы послевоенная политическая обстановка стабилизировалась, уходило еще лет двадцать. После чего страна снова оказывалась во власти коррупционеров, появлялось оппозиционное движение, оно набирало силу, вновь наступала эпоха смуты и народных волнений, и страна в очередной раз ввергалась в адский водоворот войн и политической нестабильности. Можно сказать, что китайский народ в течение долгого времени — по существу, всегда! — жил в обстановке казнокрадства, беспорядков, войн, массовых казней и всеобщей бедности, поэтому у нас никогда не было ощущения покоя: мы жили в состоянии постоянной тревоги. У нас древняя история, у нас огромная страна, однако долгие годы лишений, казней, страха и подозрительности отнюдь не возвысили нас духовно. Сегодняшний день прошел — и на том спасибо, а что будет завтра — посмотрим; сколько будет тянуться война — кто его знает! Войны мешали ирригационным работам, нарушение ирригационных работ приводило к засухе, за засухой следовало нашествие саранчи… и все эти засухи, наводнения, нашествия насекомых оставляли за собой тысячи ли опустошенной земли. Не знаю, сколько десятков, сотен раз в нашей истории случалось так, что люди начинали «пожирать друг друга». И то, что мы, считающие себя цивилизованным народом, могли докатиться до людоедства, связано с тем, что на нашу долю выпало слишком много испытаний, длившихся веками.

Впрочем, незачем рассуждать о народе в целом, возьмем отдельного человека. Если его окружает беспросветная бедность, если трудности, выпадающие на его долю, непреодолимы, он ко всему происходящему относится настороженно. За несколько дней до освобождения меня вызвали к тюремному начальству и сказали: радуйся, тебя наконец освобождают. На что я ответил: «Да что вы надо мной издеваетесь!» (Смех в зале.) Беседовавший со мной поинтересовался: «Ты мне не веришь? Зачем мне обманывать?» В ответ я попросил показать приказ об освобождении: я в жизни много чему верил и слишком часто обманывался, и каждый раз разочарование было горьким. У человека, которого преследуют беды и несчастья, есть законное право не слишком доверять хорошему. (Смех в зале.) <…>

Третий наш великий недостаток — институт чиновничества, который, с исторической точки зрения, в Китае был весьма своеобразным, не таким, как в других странах… Известно, что японцы переняли китайскую культуру — от татами и гэта (смех в зале) до политического устройства, единственное, чего они не стали перенимать, это систему государственных экзаменов, что впоследствии, во время Реставрации Мэйдзи[28], и позволило Японии достичь огромного могущества… Конечно, государственные экзамены в свое время были небесполезны для китайской культуры, но в конце концов именно они привели к возникновению особого аппарата чиновничества. Бюрократическая система — это паутина, невидимая и неосязаемая, угодив в которую вы твердо знаете, что отсюда не выбраться. Китайское понятие «гуаньляо» — совсем не то, что английское «bureaucrats» (бюрократы).

У китайской бюрократии свои характерные черты: китайский чиновник служит верой и правдой, но не государству и даже не начальству — он служит тому, кто ему предоставил должность. Одна династия сменяла другую, но бюрократическая система оставалась неизменной.

Маньчжуры при установлении своего владычества умело использовали слабости тех или иных народностей: тибетцев, монголов, ханьцев. Для тибетцев это был ламаизм — скажем, пригласили ламу в Пекин, выказали ему подобающее почтение, отозвались с восхищением о его великих способностях. Если речь шла о монголах, действовали через междинастические браки: всех принцесс правящего рода отдавали в жены монгольским принцам; таким образом, все рожденные ими сыновья становились «нашими племянниками» (смех в зале), и всех этих юных наследников с малолетства воспитывали во дворцах, приучая обращаться к правящему императору с помощью терминов родства — в надежде на то, что, когда они вырастут, они не дерзнут пойти против своего дядюшки или дедушки. Однако за ханьцев маньчжурских принцесс замуж не выдавали. И приманкой, которую использовали в данном случае маньчжуры, как раз и была система государственных экзаменов: маньчжуры отлично знали, что у ханьцев есть слабость — они любят чиновничьи должности (смех в зале): я внушаю тебе надежду на получение места, ты сразу становишься шелковым и не только забываешь о своей национальной гордости, но вообще теряешь образ человеческий. Так складывалось чиновничество — весьма загадочная прослойка общества со своими особыми нормами поведения и системой ценностей. Верой и правдой чиновники служили отнюдь не императору, и даже если один император сменялся другим, это мало отражалось на их, чиновничьей, жизни (смех в зале).

Они не опасались и разрушения государства — если в плохие для государства времена покровители могли подыскать им хорошую должность, они преспокойно продолжали делать свое бюрократическое дело. Впрочем, и во времена процветания государства стоило чиновнику обосноваться, как тут же сами собой складывались отношения «рука руку моет»: кумовство, протекция, взаимовыручка и т. п. Не знаю, доводилось ли уважаемым слушателям читать книгу «Наше чиновничество»[29]. В этом романе прекрасно описана китайская бюрократическая система, его стоит прочитать хотя бы за это. Подобного рода бюрократические связи дурно влияли и на обычные человеческие отношения…

В пекинской опере есть такая пьеса: «Проверка головы и убийство Тана», где главные действующие лица — судья, его помощник и молодая красивая вдова, у которой убили мужа. Во время судебного заседания она плачет, прижимая к груди голову убитого. Если это и в самом деле голова убитого, то дело можно считать закрытым, если же это голова не его, а кого-то другого, то расследование, напротив, только начинается, что чревато серьезными последствиями, в том числе и новыми смертями. Старому помощнику судьи нравится молодая красивая вдова, да и она намекает, что готова выйти за него замуж, поэтому он решает поддержать версию, что голова «подлинная». (Смех в зале.) Как только молодая женщина понимает, что дело близится к концу, она сразу же выказывает нежелание вступать в брак, и старик Тан тотчас меняет свою точку зрения. (Смех в зале.) Мы, китайцы, извечные жертвы подобной бюрократической путаницы: то человек прав, то не прав, то голова настоящая, то не настоящая, под конец уже никто не разберет, где правда, а где ложь. (Смех в зале.) <…>

Положим, вы решили построить атомный реактор, но вам не хватает одного винтика, а человек, отвечающий за винтики, взял отгул — он-де простудился. Что ж, случается. Но на самом деле он не простудился, а в мадзян [30] играет. (Смех в зале.) Отчего вдруг? А у него с вами отношения неважные, и построите вы свой атомный реактор или не построите, ему, как говорится, без разницы. Заработает этот реактор или вообще взорвется, ему наплевать. (Смех в зале.) Вот так же действует и бюрократический аппарат: случилась беда общегосударственного масштаба; ну случилась и случилась, а я продолжаю делать свое бюрократическое дело. Эта лишь усугублявшаяся с течением времени болезнь насчитывает несколько тысячелетий…

Не знаю, доводилось ли вам, уважаемые слушатели, попадать в подобную ситуацию — объясню на примере, что я имею в виду. Допустим, вы вернулись в Китай, и друг приглашает вас в ресторан. Не приведи Бог отказаться от приглашения, иначе вашей дружбе конец. Человеческие отношения стали невероятно запутанными, и это наследие все той же бюрократической системы. Потому что только так китаец может стать чиновником, и лишь это дает ему ощущение стабильности… Часто бывает, что человек до вступления в чиновничью должность и после вступления в нее — это две совершенно разные личности. Можно выразиться точнее: когда в человеке берут верх чиновничьи свойства, для человеческой сущности уже не остается места… и пока он не выйдет на пенсию, она, эта сущность, не вернется. (Смех в зале.) Бюрократическая система повлияла не только на наш подход к делам, но и на всю китайскую культуру, развитие которой пошло вкривь и вкось, а то и вовсе вспять.

Перейдем к четвертому пункту нашего разговора. Самого Конфуция я считаю человеком великим — с живым умом и сострадательным сердцем, он внес огромный вклад в жизнь китайского общества. Конфуцианство и конфуцианская научная школа оказали и продолжают оказывать огромное влияние на китайцев. Однако принципы конфуцианской духовности очень консервативны; не будет преувеличением сказать, что конфуцианство не просто консервативно — оно противится всякому движению вперед. Иероглиф «жу» — ключевой в слове «конфуцианство» — до эпохи Чуньцю обозначал мастера церемоний, отвечавшего за совершение обряда жертвоприношения предкам. Понятно, что такой человек до тонкостей знал все детали жертвенного ритуала, поэтому к его советам прибегали всякий раз, когда в стране проводились важные церемонии, которые он соблюдал в силу самого своего предназначения. В то время не принято было менять ритуалы — всегда использовались старинные; и чтобы не остаться без куска хлеба, мастеру церемоний необходима была политическая стабильность. (Смех в зале.) Иначе говоря, почитать старину ему было выгодно. Нет, вместо эвфемизма «почитать старину» скажем прямо: мастера церемоний были консервативны. Таким образом, в Китае сложилось мощнейшее консервативное сознание, и китайское общество, утратившее способность к созиданию нового, утратило также способность к самокритике, самоанализу и саморегулированию…

Долгие века почитания старины, нежелание двигаться вперед, консерватизм лишили нас гибкости. Вот вам исторический пример: Шан Ян[31], представитель школы легистов, изменил закон в государстве Цинь — к чему это привело? До изменения закона старые и малые, мужчины и женщины — все спали вместе на одном кане[32]. Шан Ян цивилизовал их, запретив родителям и детям спать вместе — равно как братьям и сестрам, и приказав всем спать раздельно, что само по себе свидетельствует о том, какой дикой и отсталой страной был тогда Китай. Ведь Шан Ян не атомную бомбу изобрел, не совершил открытие в материальной сфере жизни, а просто провел частную культурную реформу, которая сказалась на всем: на политической системе, на обществе, на принципах воспитания. То был IV век до нашей эры, с тех пор прошло более двух тысячелетий, но устои китайского общества ни разу не подвергались столь кардинальным переменам. Каждой новой мысли, каждой идее требуется первопроходец, и все же в конце концов его лишают социального статуса и доброго имени, отнимают имущество и истребляют семью. Конец Шан Яна был печален: его разорвали пятью лошадьми. Конфуцианцы часто говорили о том, как плохо кончают реформаторы, чтобы китайцы боялись идти вперед. (Смех в зале.) Одним из самых выдающихся реформаторов был Ван Аньши[33], но несмотря на его высокую нравственность, великую образованность и огромную работоспособность, его преобразования были встречены в штыки. И конец его был столь же плачевен, как и конец Шан Яна: сразу же после смерти его дом опечатали, сын вскоре умер от голода, и до Ста дней реформ[34], вдохновленных Кан Ювэем[35], ни о каких переменах не было и речи. У конфуцианцев есть выражение: «Если польза не составляет десять десятых, закон не меняют». Смысл в том, что изменение закона должно приносить стопроцентную выгоду, иначе незачем производить перемены, и в этом важнейшая причина отставания китайцев. Не бывает изменений, приносящих стопроцентную выгоду; если выгода составляет 55 процентов — это редкая удача…

Теперь о нашем пятом недостатке — слишком большой численности населения, пагубно сказавшейся на Китае… Как только затихали междоусобные войны, связанные со сменой династий, численность населения возрастала, и весь цикл повторялся снова: война, массовые убийства, смерти. Известно, что в Америке высокий уровень жизни. Но случалось ли моим уважаемым слушателям задумываться о том, что произойдет, если число американцев увеличится на миллиард, — скажем, если все материковые китайцы переедут в Америку и ее население достигнет одного миллиарда двухсот миллионов человек? Все ли останется там по-прежнему? (Смех в зале.) Проблема численности населения очень важна, и, если Китай хочет стать сильнее, численность населения надо во что бы то ни стало сокращать. Есть такая присказка: когда людей много, хорошо дело делать, а вот хлебцы есть лучше, когда людей поменьше. (Хлебцы — это все равно, что маньтоу, пампушки.) В прошлом так и было: чтобы сделать то или иное дело, требовалось много людей. Сейчас, хоть численность населения очень велика, никакой нужды в этом нет: для подсчетов вместо ста человек лучше использовать компьютер. (Смех в зале.) В том, что хорошо есть хлебцы, когда людей мало, заключена очень простая истина. Средний уровень доходов позволяет вам растить двоих-троих детей и жить безбедно, но что произойдет, если вы растите двести детей? (Громкий смех в зале.) Откуда взять деньги на повседневные расходы, образование, одежду и прочее? Численность населения в Китае слишком велика, бедность слишком распространена, бюрократическая прослойка просто огромна, конкуренция чудовищна, отсюда все упоминавшиеся здесь недостатки китайцев: грязь, беспорядок, шум и ни на миг не прекращающиеся ссоры. Мы привыкли вести себя так шумно, что почти забыли о том, что такое вежливость.

В Лос-Анджелесе меня спросили, какое впечатление на меня произвела Америка, я ответил, что, как мне показалось, Америка — страна этикета. Меня тут же спросили: а Китай — тоже страна этикета? На мой взгляд, нет, ни в коей мере. (Дружный смех в зале.) Китайцы грубы — почти всегда готовы «врезать» собеседнику, редко улыбаются — возможно, из-за тяжелой жизни… Мы встревожены, полны неприязни и ужасно озабочены собственной выгодой. Мы с утра до вечера беспокоимся, паникуем, на окружающий мир смотрим, как тигры на добычу, — да-да, лишь бы защитить себя.

Все вышесказанное — мое искреннее убеждение, основанное на личном опыте. Можно сказать, что это — доклад, который я представлю членам правления после возвращения из своей «исследовательской поездки» по Америке. (Смех в зале.)

Не буду касаться наших достоинств — они, конечно, имеются. И никуда не денутся, если я не стану их перечислять. Я говорю о наших недостатках, потому что этот разговор может способствовать развитию рефлексии и самоанализа. Перед нами стоит столько сложных вопросов — что делать? Поделюсь своей точкой зрения. Самое важное — развитие наших интеллектуальных способностей. На протяжении нескольких тысячелетий за нас все делали другие — все решения принимали великомудрые и высокопоставленные чиновники, самим нам думать не надо было, да никто к этому и не стремился. Китайцы так привыкли к тому, что от них требуется лишь повиновение, что словно бы приучились быть недоумками… Но китайцы очень умны. Столь умны, что, боюсь, всем остальным народам планеты, включая евреев, до них далеко. Так, если сравнить китайца и представителя другой нации, китаец несомненно окажется умнее. Но если брать по два-три человека, китайцы наверняка проиграют, потому что от рождения не способны договориться между собой. (Смех в зале.) Смысл командной работы в том, что каждый человек забывает собственную выгоду ради общей. Представим себе, что у нас есть две круглые геометрические фигуры, но с помощью ножа их можно превратить в два относительно небольших куба и соединить в одну фигуру. Однако каждая фигура «надеется», что срезать лишнее будут не с нее, а со второй фигуры. Раз нужно поступиться своим, она тут же отказывается от участия. Ну как тут объединишься? Китайцы слишком умны, никто не спорит. Умны и хитроумны. Настолько, что, когда их продают на скотобойню, они еще и торгуются не на жизнь, а на смерть и, выручив лишние пять юаней, пляшут от радости[36]. (Смех в зале.) Да, китайцы слишком умны, и высшим проявлением этого их ума является эгоизм. Человека неэгоистичного, скорее всего, высмеют и объявят дураком. Китайцы не отличаются терпимостью: любого, кто великодушен, снисходителен, доброжелателен, ославят дураком. Если ты вздумаешь оказать сопротивление тому, кто ударил тебя по лицу, или решишься вступить в спор с нарушившим закон, значит, ты дурак. Если ты занимаешься делом, которое не обогатит тебя и не превратит в чиновника, все, несомненно, признают тебя дураком. Я полагаю, что китайцы должны позволить себе хоть какое-то время побыть дураками… Иначе нас, как индейцев, ждет упадок… Подводя итог, хочу сказать: не надо все усложнять — начните с себя, со своих детей и тренируйтесь![37]

Голос. Мне кажется, на каждый вопрос нужно давать минут десять.

Председатель. Извините, регламент — две минуты, желающих много.

Вопрос. Господин Бо Ян, вы затронули проблему положения человека при феодализме, говорили о притеснении личности династией Мин. Но и западные страны пережили долгий период абсолютной монархии, почему же впоследствии они смогли выработать либеральную концепцию личности, а Китай — нет?

Бо Ян. Похоже, это вопрос на засыпку. Но я давно профессор — доктор наук «зеленого острова» [38]. (Смех в зале, аплодисменты.) К сожалению, я не могу ответить на ваш вопрос. Точно так же невозможно понять, почему западные люди едят вилкой и ножом, а китайцы — палочками. Становление культур происходит постепенно, если две культуры не контактировали и возможности взаимовлияния были очень малы, каждая развивалась по своей модели. Известно, что порой какой-нибудь незначительный фактор способен изменить не только отдельную человеческую жизнь, но и судьбу нации. Однако никогда не известно, что это за фактор и когда он подействует…

Хочу лишь подчеркнуть, что китайская и западная автократии различаются и по масштабам, и по силе. Я, правда, еще не приступал к изучению западной истории (смех в зале), но, полагаю, различия очень существенны. При сравнении нельзя не заметить, что китайская деспотия была абсолютной. На Западе достаточно было преклонить одно колено перед королем, ибо на колени становятся только перед Богом, а перед людьми, думаю, очень редко. В Китае же не только становятся на колени, но и отвешивают земной поклон, да еще и ударяются головой о землю. (Смех в зале.) В последние годы правления Цин в ходу было выражение: больше бей челом, поменьше говори. Поэтому боюсь, что китайская автократия отличалась от западной и по сути, и по форме. Я видел парадный портрет короля Людовика XIV: в центре величественно восседает король, а императрица и придворные сидят вокруг него — в Китае такого быть не могло: китайские придворные всегда стояли на коленях, трепеща от страха.

Вопрос. Я держу в руках книгу «Высказывания Бо Яна». Мне кажется, что у нашей демократии есть важная особенность, которую Вы не упомянули в своей книге: запрет задавать вопросы о политике. (Смех в зале, аплодисменты.)

Вопрос. Господин Бо Ян, вы сегодня анализировали китайскую историю и сделали пять выводов, с четырьмя из которых я готов согласиться почти полностью, но у меня есть сомнения по поводу последнего: вы говорите, что слишком большое население — причина сегодняшних бед Китая. Однако Япония — хотя это страна с маленькой территорией и большим населением, но уровень жизни там очень высок: они не позаимствовали наш институт чиновничества, отсюда и результат. Не думаю, что причина наших бед в большом населении. Если бы мы хорошо вели торговлю и развивали промышленность, если бы мы преодолели недостатки и слабости, то отлично справлялись бы и даже могли бы иметь население в два раза большее. Не надо думать, что китайцев слишком много, поэтому нужно ограничить численность, или завоевывать чужие территории, или убивать друг друга. Речь идет о явлении, а не о результате, это не одно и то же… Огромная территория Китая может вместить и в два раза больше народу. (Смех в зале.)

Бо Ян. Совершенно с вами согласен. Однако все дело в множестве «если бы», и прежде чем эти «если бы» воплотятся в жизнь, численность населения по-прежнему будет оставаться большой помехой. Именно слишком большая численность населения с давних пор мешает нашей промышленности, науке и культуре реализовать все эти «если бы».

Вопрос. Господин Бо Ян, Вы полагаете… что наши беды главным образом вызваны слишком большой численностью населения. Я согласен с четырьмя другими вашими выводами, но не с этим. Ведь китайское население будет расти и в будущем? Значит, и беды наши никогда не кончатся?

Вопрос. Господин Бо Ян, вы очень интересно трактуете проблемы Китая, но, может быть, я чего-то недослышал, а может быть, вы опасаетесь говорить… В общем, я понял, что у китайского народа очень много недостатков и он безнадежно самолюбив, но вы, господин Бо Ян, не упомянули события современной китайской истории: решительную борьбу китайского народа против империализма и феодализма… После освобождения, в 1949 году начался процесс построения социализма, и за это время, с одной стороны, была заложена экономическая база, с другой стороны, в области идеологии была проведена большая воспитательная работа. Не прокомментируете ли вы, господин Бо Ян, эти обстоятельства…

Бо Ян. Это вопросы политики, мы их сегодня не обсуждаем. Мы говорим только об истории. К тому же я в политике плохо разбираюсь. (Смех в зале.) <…>

Сегодня я много говорил о недостатках Китая, иной, услышав это, разочаруется, но я думаю, что нам нужно говорить именно о недостатках, а не о достоинствах… И надо понимать, что слабости китайцев касаются не только их, но и всего мира: потонула лодка — ну и пусть, пошел ко дну корабль, и образовавшийся водоворот затянет все соседние суда — ну и пусть.

Вопрос. Я часто слышу два выражения: «Справляйся с постоянно меняющимся с помощью неизменного» и «Рассказывай о радостях, скрывай печали». Что вы об этом думаете?

Бо Ян. По поводу выражения «Справляйся с постоянно меняющимся с помощью неизменного» у меня нет мнения. (Смех в зале.) А вот из выражения «Рассказывай о радостях, скрывай печали» можно многое понять о нашем чиновничестве.

Вопрос (спрашивающий — американец). Похоже, в вашем сегодняшнем выступлении вы намеренно говорили всякие нелицеприятные вещи о китайцах, выскажитесь, пожалуйста, критически и об Америке. (Смех в зале.) Чему, на ваш взгляд, ей стоит поучиться у Китая, существующего пять тысяч лет?

Бо Ян. Что касается малоприятных вещей, американцы их говорят о себе сами и в достаточном количестве. Чему я очень завидую, потому что Америке это дает силы для саморегуляции, саморефлексии и самоконтроля… Вы сами способны назвать и понять собственные ошибки, мы, китайцы, этого пока не умеем… Конечно, Америка не идеальна. По крайней мере, американская почта работает плохо — доставка очень медленная, то и дело выходные. Но это хорошо, будь Америка идеальна, она не могла бы меняться. <…> А вот почему мы так боимся подражания Западу? Вся современная система мысли: экономической, научной, политико-правовой — досталась нам не от наших предков. Общественный строй, идеология, образ жизни — все пришло из-за границы, что в них традиционного? Материальные объекты современной культуры: автомобиль, самолет, очки, бритву, современные дома и прически — изобрели не китайцы, так что речь, на мой взгляд, должна идти не о подражании Западу, а об учебе… Но мы, китайцы, люди — очень чувствительные: подражание Западу — это низкопоклонство. Почему? Ведь мы собираемся перенимать только достоинства. Если в один прекрасный день все американцы приобретут самоубийственную привычку курить опиум, мы ведь не будем им подражать…

Вопрос. В своей книге «Ранние насекомые» вы рекомендуете читать научную фантастику, а не рыцарские романы. В принципе, я с вами согласен, однако Ни Куан[39] как-то сказал: «Те, кто не читал заметки Бо Яна, многое потеряли в жизни, как и те, кто не читал рыцарские романы Цзинь Юна». Что вы об этом думаете? И второй вопрос: говорят, что на Зеленом острове вы прочитали большое количество книг о гадании. (Смех в зале.) Гадание — часть нашей культуры, причем мистическая. Что вы скажете по этому поводу?

Бо Ян. Когда я писал «Ранних насекомых», я еще не был знаком с произведениями Цзинь Юна — они в те годы не были распространены на Тайване[40]. Я считаю, что после рыцарских романов, написанных Цзинь Юном, невозможно читать остальных писателей… они не идут с ним ни в какое сравнение. У Цзинь Юна и стиль, и содержание — все на должном уровне; немаловажно и то, что рассказы его очень популярны за рубежом. Для обычного человека чтение классических литературных произведений утомительно, а рыцарские романы, наоборот, захватывают, они способствуют популяризации китайского языка. Он отлично пишет, я восхищаюсь им: он создал совершенно новую технику письма.

Когда я был в тюрьме, я купил огромное количество книг по гаданию. Я думал, что за двенадцать лет моего заключения в стране все изменится — возможно, я не смогу зарабатывать на жизнь пером, поэтому и стал готовиться к тому, что придется стоять на улице и гадать. Я посвятил этому занятию больше года, но потом мне сказали, что политзаключенному нельзя быть уличным гадальщиком, и я эту затею бросил. Сам я верю в судьбу, чего нельзя сказать о молодежи, впрочем, в молодости я был такой же, как нынешние молодые.

Вопрос. Вы выступаете за упрощение иероглифов и замену их буквенной письменностью. <…> Говоря о рыцарских романах Цзинь Юна, вы похвалили достоинства его слога. Скажите, касается ли это формы иероглифа или только его звучания? И сохранятся ли достоинства формы иероглифа и риторические красоты, если упростить написание иероглифа или даже заменить его транскрипцией?

Бо Ян. Я думаю, что после введения фонетической письменности буквенное написание будет восприниматься как новая форма, так что сохранится нераздельная связь между формой, звуком и значением. У китайцев с понятием «смех» ассоциируется соответствующий иероглиф, у американцев — буквенное слово «laugh». Каким значением люди наделяют «форму», таким значением она и обладает…

Вопрос. Я очень рад, что мне представился случай увидеть вас в Америке, за границей после долгих лет заключения. Позвольте спросить: вы так много пережили, а сейчас держитесь, как будто все это происходило не с вами. Как вам это удается, как вы справляетесь с мыслями о пережитом? Хотелось бы этому научиться…

Бо Ян. По-моему, я нисколько не изменился. В тюрьме, когда мне хотелось плакать, я плакал, когда хотелось смеяться, смеялся. Некоторым кажется, что заключенные всегда подавлены. Но так думают лишь те, кто сам не сидел. Если десять лет горевать, можно и с тоски умереть. В хорошие минуты надо радоваться…

Председатель. Если к господину Бо Яну больше нет вопросов, то мы на этом завершаем сегодняшнюю встречу. Тем более, что сегодня вечером у него еще встреча в Университете Беркли. (Аплодисменты.)

Примечания

1

Настоящее выступление дало название всему сборнику «Эти отвратительные китайцы».

2

Имеется в виду книга: Bugen Burdick, William Lederer «The Ugly Americans». Речь в ней идет о вызывающем поведении американцев в Юго-Восточной Азии. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, — прим. Р. Шапиро.).

3

Такахаси Осаму. Миникуй нихондзин (Безобразные японцы). — Токио, 1970.

4

Кампания компартии Китая 1957 г., которая состояла в том, что людей призывали откровенно высказывать свое мнение о компартии Китая. Как говорил Мао Дзэдун, «выманить змею из гнезда». В результате было выявлено 550 000 «правых элементов».

5

Чжугэ Лян (181–234) — китайский полководец и государственный деятель эпохи Троецарствия. Герой китайского классического романа XIV в., где он олицетворяет мудрость, опыт, военную хитрость и т. п.

6

Имеется в виду 1984 г.

7

Чэнь Жун (р. 1936) — китайская писательница.

8

Авария, к счастью, не имела смертельного исхода. (Прим, ред.).

9

Знаменитое историческое сочинение «Цзычжи тунцзянь» (1084), охватывающее историю Китая с 403 г. до н. э. до 959 г. н. э. Бо Ян является автором его пересказа на современном китайском языке.

10

403–221 гг. до н. э.

11

25–220 гг. н. э.

12

Китайцы, указывая дорогу, обычно пользуются наименованием сторон света (на запад, на восток), а не привычными нам «направо», «налево».

13

Небоскреб в Нью-Йорке в районе Чайна-таун — кооператив, построенный американцами китайского происхождения, где, кроме жилой части, имеются центры общественного назначения.

14

«Пририсовать змее ноги» — китайское идиоматическое выражение, означающее «делать нечто излишнее».

15

Сун — династия, пришедшая к власти во второй половине X в.

16

В настоящее время население Китая достигает примерно 1,4 миллиарда человек. (Прим. ред.).

17

Имеются в виду две войны — 1840–1842 гг. и 1856–1860 гг., — развязанные Англией и Францией против императорского Китая, одной из причин которых были ограничения на ввоз опиума в Китай.

18

Не вполне ясно, что имеет в виду автор. Датой открытия Японии Западу считается 1854 г., когда коммодор американского военно-морского флота Мэтью Перри прибыл в Японию на боевых кораблях и заставил ее подписать с США договор о мире и дружбе; причем американцы стреляли лишь холостыми снарядами.

19

Война 1894–1895 гг., в результате которой Корея превратилась из китайской в японскую колонию, а в Китае новый импульс получило революционное движение.

20

Чуньцю — «Вёсны и осени» — период китайской истории с 770 по 476 г. до н. э. Чжаньго — «Период Сражающихся царств» — с 403 по 221 г. до н. э.

21

Шу Суньтун — конфуцианец, советник императора Гао-цзу и наставник наследника.

22

Лю Чэ — ханьский император У-ди, правил с 141 по 87 г. до н. э.

23

Публичное наказание палками.

24

Правители династии Северная Вэй, известной также как Тоба Вэй (386–534), произошли из некитайского племени сяньби.

25

Лу Синь (1881–1936) — китайский писатель; считается основоположником современной китайской литературы; наиболее известны рассказ «Дневник сумасшедшего», повесть «Подлинная история А-Кью». Ее герой, деревенский поденщик, подвергается издевательствам со стороны односельчан и в конце концов погибает на плахе из-за необоснованного обвинения в «революционном» грабеже. Судьба А-Кью глубоко трагична, но его поступки вызывают смех, так как герой не понимает своего положения. (Прим. ред.).

26

Годы «чжэньгуань» (627–649 гг. н. э.).

27

Правил в 712–756 гг. н. э.

28

Реставрация Мэйдзи (также Обновление или Революция Мэйдзи) — комплекс политических, военных и социально-экономических реформ в Японии 1868–1869 гг., с которых начинается формирование японского национального государства нового времени.

29

Обличительный роман Ли Баоцзя (1867–1906); публиковался в 1902–1905 гг.

30

Мадзян, или маджонг — традиционная китайская азартная игра в фишки с использованием игральных костей. Распространена в Китае, Японии и других странах.

31

Шан Ян (390–338 до н. э.) — его учение об абсолютной власти государя над подданными и необходимости учредить систему суровых наказаний изложено в «Книге Правителя области Шан».

32

Каменная лежанка, которая представляет собой одновременно кровать, стол и печь.

33

Ван Аньши (1021–1086) — выдающийся государственный деятель эпохи Сун, автор налоговой реформы, знаменитый поэт и эссеист.

34

Направленные на европеизацию страны реформы, проведенные летом 1898 г. императором Гуансюем. Осенью того же года вдовствующая императрица Цыси заключила императора под домашний арест и разгромила движение реформаторов.

35

Кан Ювэй (1858–1927) — философ, реформатор, каллиграф и литератор. Сторонник национального возрождения Китая в условиях конституционной монархии.

36

Аллюзия на китайские присловья: «Его на скотобойню продают, а он еще торгуется», «Его продают, а он помогает деньги считать» и т. п.

37

Дискуссия приводится частично. (Прим. ред.).

38

«Зеленый остров» — небольшой остров недалеко от Тайваня, где находится тюрьма для политзаключенных. Бо Ян провел там почти 10 лет и написал несколько книг по китайской истории.

39

Ни Куан (р. 1935) — гонконгский писатель и сценарист, пишущий в жанрах рыцарского романа и научной фантастики.

40

В 1970-е гг. произведения Цзинь Юна были запрещены на Тайване, так как он подозревался в симпатиях к коммунистам. Интересно, что он был под запретом и в коммунистическом Китае, где в его романах видели пародию на Мао Цзэдуна и «культурную революцию».

Content

Ян Бо Эти отвратительные китайцы. Фрагменты книги

Бо Ян Эти отвратительные китайцы Фрагменты книги

Эти отвратительные китайцы Выступление в университете штата Айова 24 сентября 1984 года

Китайцы и соевый маринад Лекция, прочитанная 16 августа 1981 года в Конфуциус-плаза в Нью-Йорке

Лекция, прочитанная 22 августа 1981 года на историческом факультете Стэнфордского университета

Примечания