Шеннон Хейл

ДВОРЕЦ ИЗ КАМНЯ

Моей Дине, принцессе по праву

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Дорога из камня ведет на работу,

Дорога из камня увозит работу.

Всем служит дорога из камня.

Куда б ни уехал по этой дороге,

Обратно домой приведут тебя ноги

По старой дороге из камня.[1]

Мири проснулась от настойчивого блеяния козы и чуть-чуть приоткрыла один глаз. Сквозь щели в ставнях проглядывало бледно-желтое небо. Вот он и настал, этот день, когда приедут торговцы и увезут ее прочь. Она ждала их всю неделю, и сердце у нее замирало от радости, а желудок сжимался от страха. Странно, но в последнее время очень многое вызывало в ней противоречивые чувства.

Например, Петер.

Мири тихонько слезла с матраса, набитого гороховой шелухой, и прокралась к окошку. В дверях соседнего дома стоял Петер. Она помахала ему, а он помахал в ответ, и опять на душе стало неспокойно: с одной стороны, легко и радостно, а с другой — страшновато.

И насчет родных мест тоже не было определенности — Мири поняла это, оглядывая несколько десятков домов горы Эскель, освещенных первыми лучами рассвета. Гора у них большая. Но мир еще больше.

От этих мыслей ее отвлек шум. Сестра Марда уже сидела на постели, да и отец тоже потягивался и кряхтел, с трудом отходя ото сна. Вот к кому Мири испытывала однозначное чувство. Расставаться с семьей ей очень не хотелось.

Помогая Марде складывать матрасы один на другой, чтобы подмести пол, Мири без умолку болтала и продолжала болтать, пока готовила завтрак, а после выгоняла коз из соседней комнаты на яркий утренний свет. Если болтать — не нужно думать. От мыслей только чаще обрывается сердце.

— Дедушка Петера говорит, что столько пчел, как в эту осень, ему еще не приходилось видеть, а это означает, что зима наступит не слишком суровая, но если начнет то таять, то подмораживать, все покроется льдом, вот я и думаю, не подсыпать ли нам побольше гравия на тропинку к ручью…

— Мы справимся, Мири. — Марда почесала ушки чересчур игривой козочке. — Не нужно беспокоиться.

Впереди девочек шагал отец. Услышав слова Марды, он напрягся.

— Папа… — позвала его Мири, ожидая услышать, что и он без нее справится.

Они дошли до каменоломни — огромного карьера с неровно торчащими со всех сторон глыбами, где добывался белый камень. Несколько десятков селян уже трудились, обтесывая блоки линдера, вырезанного из горы, а затем вытягивая их из каменоломни. Ближайшая к Мири группа работала над одной глыбой, распевая песню, чтобы не сбиваться с ритма: «Туда и обратно — всегда по дороге из камня».

Отец остановился на краю карьера.

— Жди нас к обеду, Мири, если только…

Мири поняла, хотя он не договорил: «Если только не приедут повозки».

Отец взвесил в руке кирку и направился в карьер. Марда последовала за ним, на ходу обернулась к Мири и пожала плечами. Мири тоже дернула плечом. Обе знали отцовский характер.

Мири привязала коз на склоне, где они могли щипать траву, и вприпрыжку вернулась домой. На столе лежало письмо. Она взяла его и прочла, как делала каждое утро с тех пор, как его привезли летом торговцы. Оно по-прежнему казалось магическим — такими же магическими казались Мири книги, когда она только-только научилась читать.

Письмо она успела выучить наизусть, но все равно опять прочла. Его написала Кэтар, уехавшая в столицу несколько месяцев назад.

Послано Мири, дочери Ларена,

служительнице принцессы, гора Эскель

Мири!

Это письмо. Письмо — это как разговор с тем, кто находится далеко. Только никому его не показывай, а то вдруг я что-то не так делаю.

Осенью из Асленда во все стороны отправится еще больше торговцев с повозками, им поручено привезти обратно выпускниц академии принцесс — тех, кто захочет. Девушек приглашают пожить здесь год. В тебе, по крайней мере, я уверена — ты приедешь. Путь долгий. Захвати одеяло, чтобы постелить в повозке, а то вся попа будет в синяках.

Во время сбора урожая каждая провинция Данленда преподнесет королю подарок. Так как гора Эскель первый год считается провинцией, я хочу, чтобы наш подарок был по-настоящему прекрасным. Не могу придумать, что бы такое подарить, кроме линдера. Наверное, все-таки козы не столь хороший подарок. Будь добра, сообщи совету деревни, что линдер должен быть особенный, самый большой блок, быть может. Я от волнения не сплю по ночам. Мне надоело, что остальные делегаты с насмешкой отзываются о горе Эскель.

Жду тебя с нетерпением. Тут, в Асленде, происходят всякие вещи. Мне нужен совет, но писать об этом, я думаю, опасно. Надеюсь, когда ты приедешь, еще не будет поздно.

Это письмо от Кэтар, делегата от горы Эскель при королевском дворе в Асленде.

Мири положила письмо на стол и придавила осколком линдера — белым камнем с серебристыми прожилками. Она не догадывалась, какие такие опасности хотела обсудить с ней Кэтар, но это не помешало ей все лето строить предположения. А лето, как назло, тянулось бесконечно долго.

Мири взяла в руки второе письмо и невольно улыбнулась при виде строчек с завитушками.

Мири, дочери Дарена, гора Эскель

Дорогая Мири!

Я так рада, что могу тебе написать! Хотя лучше бы, конечно, поговорить с тобой лично, как тогда, в академии принцесс, когда мы устраивались в тенечке, любуясь полетом ястреба. У меня для тебя хорошая новость. Король приглашает выпускниц академии приехать осенью во дворец! До той поры я могу лопнуть от нетерпения, но осень все-таки ближе, чем весна.

Немножко похвастаюсь в надежде заслужить похвалу. Я привела довольно убедительный аргумент: мол, весной горная тропа может оказаться под снегом, и это помешает девушкам успеть к свадьбе. Как же принцесса пойдет под венец без своих служительниц? Девушек разместят здесь, во дворце. Придворные портнихи сошьют вам платья по столичной моде, поэтому насчет наряда не беспокойся.

И еще одна чудесная новость! В Замке Королевы, университете, о котором я тебе рассказывала, нашлось одно свободное местечко. Занятия начнутся после сбора урожая — еще одна причина, почему мне так не терпится заполучить тебя до весны.

Третье радостное известие: резчик по камню, выполнявший когда-то заказы для отца, согласился взять Петера к себе в ученики. Гас на целый год поселит Петера у себя и будет его кормить в обмен на блок линдера и помощь в работе.

Нас с тобой ждет здесь столько всяких дел. Я иногда не могу заснуть, мечтая об этом! Пусть лето скорее пролетит на легких жарких крыльях.

Твоя подруга Бритта

Торговцы приезжали на гору Эскель только один раз в сезон — весной, летом и осенью, поэтому Мири не могла ответить на письма девушек. Кэтар там наверняка с ума сходит от беспокойства о том, какой подарок ее земляки приготовят королю. Мири не терпелось удивить подругу.

Наполнив горшок утренней кашей, девушка направилась в соседний дом. Последние три месяца Петер колдовал над подарком. И пока он трудился в поте лица, его семья лишилась одного работника в каменоломне, поэтому остальным селянам приходилось кормить Петера. Сегодня настала очередь Мири. Отец и сестра работали в каменоломне, а на попечение Мири остались дом и козы.

Она прошла легким шагом по каменным обломкам, усыпавшим тропинку к дому Петера, стукнула разок в дверь и вошла.

— Доброе утро, Петер, — начала она, но сразу умолкла.

Отец Петера, Джонс, стоял, воинственно сложив руки на груди. Чувствовалось, что атмосфера в доме накалилась добела.

Петер беспомощно опустился на табурет:

— Отец сомневается, отпускать ли меня в Асленд.

— И вовсе не сомневаюсь, — возразил Джонс. — Уже решил. Ты и так убил впустую три месяца, вырезая эту штуковину. Раз уезжает твоя сестра, ты остаешься.

Работу в каменоломне Петер считал пустой, нескончаемой. Он уже несколько лет вырезал из кусочков линдера фигурки животных и людей, мечтая о возможности заниматься только этим. Мири чуть было не начала упрашивать Джонса, но вовремя остановилась, вспомнив уроки дипломатии, усвоенные в академии принцесс.

— Я понимаю, почему вы хотите, чтобы Петер остался. Он не появлялся в каменоломне почти все лето после отъезда торговцев. К тому же семье придется нелегко, когда двое уедут на целый год.

— Вот именно, — поддакнул Джонс, подозрительно прищурившись. — Это совершенно невозможно.

— Я бы с вами согласилась, но в данном случае отъезд Петера в Асленд принесет гораздо больше пользы семье, а в дальнейшем и всей деревне. А то сейчас как: торговцы увозят наш камень и ремесленники в Асленде рубят его на куски, чтобы изготовить каминные полки, изразцы и тому подобное, при этом они хорошо зарабатывают.

— Верно! — воскликнул Петер, вставая. — Почему бы нам не делать эту работу самим, здесь? Я обучусь, и тогда торговцы смогут осенью привозить мне заказы, всю зиму я буду их выполнять, а по весне отправлять готовые изделия.

— Торговцы увезут в два раза больше изделий, чем необработанного камня, — поддакнула Мири, — а это значит, и выгоды для всех будет в два раза больше.

Джонс только сильнее прищурился. Мири нервно сглотнула, но все-таки задала решающий вопрос:

— Я уверена, из Петера получится прилежный ученик, вы еще будете им гордиться. Ну как, отпустите сына?

Она задержала дыхание. И Петер как будто тоже перестал дышать. Джонс отвернулся к окну.

— Ладно, — наконец буркнул он и, прежде чем выйти, опустил ладонь на голову сына.

— Ты потрясающая! — воскликнул Петер, обнимая Мири.

Он отстранился на шаг и заулыбался, словно ему действительно нравилось смотреть на ее лицо. Потом приступил к завтраку.

«Почему он не спрашивает меня?» Эта мысль так часто посещала девушку, что уже начала поскрипывать в мозгу, словно ржавые дверные петли. Мири достигла подходящего возраста для обручения. Петеру она как будто нравилась, во всяком случае, ни на кого другого он не смотрел. И все же он до сих пор не произнес важных слов.

Не смея поднять на него взгляд, чтобы он не догадался, о чем она думает, Мири склонилась над каминной полкой, которую он вырезал, и разглядела деревушку на горе Эскель и горную цепь вдали, прекрасно запечатленную в линдере.

— Какой гладкий камень.

— Я его полирую.

Снаружи донесся знакомый шум. Они бросились к окну и увидели первую повозку из каравана торговцев, которая ехала, размалывая колесами обломки камней.

Мири почувствовала, что сжимает теплую мозолистую ладонь Петера. Она так и не поняла, кто из них первым протянул руку.

Они побежали встречать повозки, а с ними — почти вся деревня. Начались торги, селяне продавали линдер, а взамен приобретали продукты и другие припасы. Раньше торговля была хлопотным делом, каждая семья выручала за свой камень ровно столько, чтобы не умереть от голода. Но с прошлого года, когда селяне впервые смогли продавать линдер по справедливой цене, торговые дни превратились в праздники.

Дети пританцовывали от радостного возбуждения при виде ленточек и тканей, инструментов и обуви, мешков с сушеным горохом в стручках, бочонков с медом, луком и соленой рыбой. Все эти товары таили для Мири какое-то волшебство, казались доказательством существования сказочных далеких мест. Как часто она мечтала о городах, фермерских угодьях и безбрежном океане! И вот наконец она собралась в путь. Но почему-то ее не тянуло присоединиться к общему веселью.

Петер побежал к матери, чтобы помочь в торговле, а Мири продала семейный запас камня. Потом отправилась на поиски сестры.

— Прошу тебя, поедем, Марда, — взмолилась она сдавленным от ужаса голосом. Марда не оканчивала академию, но Мири знала, что Бритта не станет возражать, да и остальным девушкам ее нежная сестренка пришлась по душе. — Я думала, что хочу поехать, но сейчас я боюсь. Ты мне нужна. Прошу тебя.

— Ты не боишься, — спокойно возразила Марда. — А если и боишься, то это скоро пройдет.

— Марда, я говорю серьезно.

— Я не такая, как ты, Мири. Узнавая про все эти далекие страны, прошлые войны и умерших королей, я чувствую, будто… будто сплю на краю пропасти. И мне это не нравится. Я хочу остаться дома.

— Но…

— Мы с отцом уверены, что с тобой все будет в порядке. Настолько в порядке, что он даже опасается, захочешь ли ты вернуться домой.

— Вот как?

Марда кивнула:

— И я тоже опасаюсь.

Мири покачала головой. Она даже не представляла, что может навсегда покинуть родной дом по доброй воле, но ведь за год может произойти много такого, что помешает ей вернуться домой. И о каких таких опасностях писала Кэтар? Мири почувствовала, как у нее задрожал подбородок.

Марда погладила сестру по спине и заставила себя уверенно улыбнуться:

— Глазом не успеешь моргнуть, как окажешься снова дома. Один год — это пустяки.

Слова Марды напомнили Мири строку из стихотворения, которое она прочла в одной из книг библиотеки академии, и сейчас она ее продекламировала:

— «Укус пчелы совсем не пустяки, коль прямо в сердце жало входит».

— В чье сердце? — удивилась Марда.

— Это просто стихотворение. Не обращай внимания, — ответила Мири.

Ей бы следовало догадаться раньше, что Марда не поймет, а так она сразу почувствовала себя одинокой, словно успела уехать из дома.

Марда обняла сестру, прижалась лбом к ее голове. Мири отметила про себя, что сестра за последний год вытянулась. Она была старше большинства местных девушек, заключивших помолвку, но к ней пока никто не посватался. Когда у всех сельских парней появятся невесты, никто не прибежит с равнины, чтобы занять их места. А Марда слишком застенчива, чтобы хлопотать за себя.

«Как только вернусь из столицы, — решила Мири, — сразу сосватаю сестру, а сама стану учительницей в деревенской школе и научу читать всех жителей, включая отца». Ей стало немного легче дышать: эти планы, как веревки, привязывали ее к горе.

Торговля продолжалась бойко, а завершился день пиром. Теперь это был прощальный пир.

Не все выпускницы академии собирались отправиться в столицу. Некоторых не пустили родители, другие успели обручиться и сами не хотели уезжать. Мири предстояло путешествие с пятью девушками: Герти, Эсой, Фрид, Беной и Лианой. Каждая везла мешок со своими вещами. Мири тоже прижимала к груди мешок. Лето тянулось бесконечно долго, но теперь, когда пришла пора прощаться, ей показалось, что время пролетело как одно мгновение, словно ястреб, выследивший добычу.

— Я буду писать, — пообещала она Марде. — Каждую неделю. И весной с торговцами ты получишь целую стопку писем. Правда, в них будет одно и то же: я скучаю и осенью вернусь домой. Навсегда.

Марда просто кивнула.

Подошел отец, опустив глаза и сцепив руки за спиной. Мири шагнула к нему.

— Не забудь в середине зимы забить кроликов, в это время мех у них самый густой, — сказала она. — А то у Марды сердце не на месте, когда приходится это делать, и если меня не будет…

Он бросил взгляд на дочь, потом снова отвел глаза и хмуро уставился на горную цепь — коричневые, фиолетовые, синие вершины, а позади них призрачные серые, словно зависшие над лаками.

— Я вернусь, папа, — сказала Мири.

— Посмотрим, — тихо отозвался он. — Посмотрим.

— Обещаю.

Отец поднял ее на руки легко, словно младенца, и прижал к груди. Ну почему от одного объятия ей стало так тепло на душе и в то же время грустно?

— Я всегда буду возвращаться домой, папа, — сказала она.

Но в сердце ее закралась неуверенность.

Мири уселась в повозку и поехала, стараясь на прощание запомнить родные места: старый дом, сложенный из серого булыжника, тропинку, усыпанную белыми осколками линдера, поблескивающими в темноте, острые утесы каменоломни и величественную белую вершину горы Эскель.

Ей вдруг с перепугу показалось, что она ничего не видит в темноте, словно движется по тропинке, ведущей к обрыву, за которым — пустота. Равнина так далеко, и трудно поверить, что она вообще существует. Но как только Мири туда приедет, не покажется ли ей родной дом такой же мечтой?

Перед поворотом дороги она в последний раз бросила взгляд на отца и сестру, и уже через секунду деревня исчезла из виду.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Город на речке,

Город на море.

Дом из камня,

Дом из глины.

Мири так часто ахала и разевала рот на увиденное, что у нее разболелась челюсть. Сначала ее поразили деревья равнины, их огромные густые кроны, такие зеленые, что резало глаз. Затем пошли фермерские угодья, протянувшиеся до самого горизонта, зеленые и золотистые. А потом повозки покатились по настоящим улицам, мимо деревянных домов, подмигивающих стеклянными окошками. Крыши у домов были соломенные или черепичные, лишь изредка попадалась листовая медь — новая, блестящая, но чаще позеленевшая от времени.

— Так вот он какой, Асленд, — произнесла Мири, стараясь не выдать своего волнения.

Торговец Энрик закатил глаза:

— Нет, это просто какой-то городок.

В ту ночь они разбили лагерь на окраине города и уселись поужинать картошкой с беконом. Мири подняла глаза от своей тарелки и встретилась взглядом с худенькой девочкой, жевавшей веточку. Городская девчонка ничего не говорила, просто смотрела на Мири во все глаза. Она что, пришла сюда полюбоваться отсталым населением с горы Эскель? А теперь побежит домой и высмеет то, как Мири ест? Мири ссутулилась и отвернулась.

На третий день она успела привыкнуть к ритму путешествия: леса, поля, города сменяли друг друга снова и снова, неизменным оставалось только одно — трясущаяся повозка. Теперь Мири редко чему-то изумлялась и почти позабыла о своих страхах — до тех пор, пока они не прибыли в столицу.

В день приезда дождь начался как туман, тут же превратившийся в надоедливые капли, неприятно клевавшие лицо и руки. Скоро полило как из ведра, и девушки скрылись в глубине колышущейся повозки, где сбились в кучку под покрывалом из промасленной ткани. Мири сразу стало подташнивать.

Тут Бена перевесилась через борт, и ее начало выворачивать. Мири кое-как выползла из-под покрывала на дождь.

— Лучше смерть, чем духота, — объявила она. — Смерть или дождь.

Петер и Энрик вдвоем сидели на месте возницы, прячась под накидками из той же ткани.

— Ты промокнешь, — сказал Энрик.

Своим длинным носом и худыми обвислыми плечами он напомнил Мири ворчливого стервятника.

— Уже промокла.

По крайней мере, на равнине воздух был теплее.

Петер подвинулся, и Мири пристроилась рядышком. Он накинул на нее половину своей накидки. Они сидели совсем близко, соприкасаясь ногами.

Дождь испортил ей прическу, проник сквозь одежду, прилип к коже. Зато на свежем воздухе тошнота улеглась. Мири обхватила себя руками и порадовалась хотя бы тому, что разглядывает серо-голубой мир. Много раз она представляла, как впервые увидит столицу. В ее фантазиях дождь никак не планировался.

— Я очень волнуюсь, — прошептала она Петеру, стуча зубами.

— Слышу, — отозвался тот.

— Нет, просто моей челюсти не хватает звука отбойных молотков из карьера.

— Или просто ты замерзла и тебе нужно вернуться обратно под покрывало.

— И лишить тебя своей компании? Я не настолько жестока.

До нынешнего года ни один житель гор ни разу не спускался на равнину. Очень многое изменилось с тех пор, как оракулы предсказали, что на горе Эскель живет будущая принцесса. Назначенная королевским двором наставница основала там академию принцесс, где невежественные девушки-горянки учились читать, а заодно постигали и другие предметы, необходимые той, кто хочет стать невестой принца. Но из ученых книг Мири вместе с остальными девушками узнала гораздо больше, в частности — как выгоднее продавать линдер.

Теперь жителям деревни не нужно было тратить все светлое время суток на работу в каменоломне, и Мири сумела открыть сельскую школу для тех, кто хотел учиться. Гора Эскель из простой территории поднялась до статуса провинции Данленда, выпускницы академии получили звание служительниц принцессы, и внезапно мир вокруг горы перестал пугать своими тайнами — теперь Мири могла не только поехать туда, но и остаться там.

Дождь постепенно утих и превратился в мелкую морось. Низкие облака разошлись, солнечный свет разогнал туман, и оказалось, что повозка едет по центру города, такого огромного, что он не поместился бы ни в каких мечтах Мири.

Улица за улицей, сады, фонтаны, высоченные здания… Скамейка, на которой сидела Мири, словно куда-то пропала, и девушке почудилось, будто она летит через весь этот бескрайний мир.

Петер толкнул ее плечом и выразительно округлил глаза. Она в ответ кивнула, тоже округлив глаза.

Они въехали на мост, перекинутый через реку. По берегам стояли дома в шесть этажей, настолько близко друг к другу, что казались сплошной стеной. Каждое здание было выкрашено в свой цвет: синий, желтый, красный, коричневый, зеленый, рыжий, бирюзовый.

Внизу по течению реки ряд домов резко обрывался на границе с огромной пустой равниной.

— Почему это поле такое серое? — спросила Мири.

Энрик рассмеялся:

— Это океан.

— Океан?!

Торговцы с равнины неизменно нахваливали океан как самое расчудесное чудо на свете, считая глупым жить на горе и не видеть такой красоты. Но океан оказался просто безжизненной плоскостью.

«Бедный Асленд, ни одной горы, — подумала девушка. — Вот и приходится горожанам красить свои дома, чтобы было на чем остановить взгляд. Потому-то они и восторгаются скучным океаном».

Мост закончился, и повозка повернула от реки к центру города, где посреди бескрайнего зеленого парка стоял белый каменный дворец.

— Линдер, — прошептала Мири. — Наверное, на добычу этого камня ушло сто лет.

Остальные девушки привстали на коленях, глядя на приближающийся дворец.

— Какой огромный, — сказала Фрид.

— Ты тоже не маленькая, — заметила Мири. И это было действительно так: сравняться с Фрид ростом могли разве что ее мать и шестеро братьев-великанов. — Случись какая заварушка, ты развалишь любой дворец.

Фрид рассмеялась:

— И что тогда будет? Он свалится на меня?

— Он похож на огромный кусок горы Эскель, — проговорила Эса, сестра Петера.

— Значит, мы можем чувствовать себя как дома, — сказала Мири, храбрясь.

Повозки въехали на территорию дворца через ворота, за которыми открылся огромный двор.

— Здесь могла бы поместиться вся наша деревня с каменоломней, — сказал Петер.

— И то верно, — поддакнул Энрик. — Вероятно, в следующий раз король объявит этот двор провинцией.

— Очень смешно, — фыркнула Мири и сдвинула ему шляпу на глаза.

От толпы людей отделилась ярко-рыжая девушка и побежала к повозкам. Кэтар стала как будто выше ростом и приобрела солидность. Мири припомнила «опасное» дело, о котором писала Кэтар, и принялась озираться — не опоздали ли они.

— Привезли подарок королю? — с ходу спросила Кэтар, забыв поздороваться.

Петер вскочил в повозку, в которой везли каминную полку, и сдернул с нее ткань.

Кэтар кивнула:

— Хоть что-то, по крайней мере.

— Прекрасная вещь, — сказала Мири, с упреком глядя на Кэтар.

Та заморгала, переводя взгляд с Мири на Петера.

— А. Ну да. Очень красиво.

— Как тебе здесь живется, Кэтар? — спросил Петер.

— Нас все ненавидят, конечно. А чего ты ожидал? — Кэтар наклонилась к уху Мири: — Мне нужно поговорить с тобой наедине, как только подвернется возможность.

Мири кивнула. Солнце успело почти полностью просушить на ней одежду, но девушка все равно поеживалась от холода.

— Лучше бы ты приехала вчера, но уже хорошо, что не завтра, — сказала Кэтар. — Устраиваться будете позже. Пора вручать подарок. Гора Эскель идет первой, так как мы совсем новая провинция.

Король уже вышел из дворца и занял место на помосте посреди двора. Вокруг него стояли какие-то люди, по-видимому его гвардейцы и родственники. Мири узнала принца Стеффана, а рядом с ним светлоголовую и румяную Бритту. Девушка запрыгала, замахала рукой, и Бритта радостно помахала ей в ответ. Кэтар строго взглянула на Мири, призывая к порядку, и велела погонщику следовать за ней по двору.

— Ваше королевское величество, — начала Кэтар, отвешивая поклон перед помостом, — жители горы Эскель просят принять наш подарок в честь вашего благородного правления.

Король взглянул на повозку, даже не наклонившись вперед:

— Первый подарок с моей любимой горы. Король выражает свою благодарность.

Он взмахнул рукой, и повозка двинулась дальше.

На лице Петера застыло выражение надежды, словно он опасался, что любая перемена выдаст, какая ему нанесена рана. Три месяца он трудился над этим камнем. Жители горы Эскель предложили королю свое ценнейшее сокровище, но оно удостоилось всего лишь беглого взгляда.

Мири положила руку на плечо Петера и почувствовала, как он напряжен.

Остальные провинции, несомненно, предложат впечатляющие дары, устроив величественную демонстрацию своего благосостояния. Мири приготовилась в очередной раз испытать унижение оттого, что родилась в бедном, скромном селении.

К королю обратился седовласый мужчина.

— Это делегат от Элсби, — прошептала Кэтар, подойдя к Мири. — Там полно шахт.

— За прошедшие годы, — говорил в это время делегат, — мы преподнесли вам всего лишь горсть драгоценных камней. Но в этом году благодаря вашему доброму вниманию и многочисленным податям, которые с нас берут, Элсби желает почтить ваше королевское величество большей частью нашей добычи.

Он сорвал с повозки кусок парусины, открыв всем взорам кучу простого песка. На помосте кто-то тихо охнул.

— Что происходит? — прошептала Мири.

Кэтар, с трудом придя в себя от изумления, ответила:

— Вероятно, это горная порода, из которой добывают драгоценные камни. Я не понимаю…

Следующим к помосту подошел делегат из Хиндрика, а с ним двенадцать мужчин, и каждый нес мешок.

— Ваше величество, мы постоянно думаем о вас благодаря податям, которые вы так часто от нас требуете. В прошлом мы посылали вам бушели отборного зерна, а себе всегда оставляли ровно столько, чтобы поддержать наше существование. А сегодня, великий король, к вашим амбарам подъезжают двенадцать повозок, груженных соломой.

С подчеркнутой торжественностью делегат и его дружина перевернули мешки и высыпали на землю их содержимое, так что пыль покрыла королевские сапоги.

— Соломой? — переспросила Мири.

— После того как из колоса удаляют зерно, остается солома, — прошептала Кэтар. — Проку от нее никакого, сгодится разве что для набивки колючих матрасов.

Король вскочил и яростно зашептался о чем-то с представительным человеком в зеленой одежде, с черными орденскими лентами крест-накрест. Кэтар сказала, что это Гаммонт, главный вельможа короля.

— Кто-нибудь принес настоящие дары? — спросил Гаммонт.

Остальные тринадцать делегатов ждали своей очереди. Насколько могла видеть Мири, один из них держал кувшин с водой, другой стоял рядом с повозкой, груженной коровьими костями. Некоторые делегаты испытывали неловкость, а другие дерзко улыбались и не прятали глаз.

Королю ответил делегат с банкой червей:

— Разумеется, при обычных обстоятельствах мы бы преподнесли любимому монарху наши лучшие шелка, — сказал он. — Но подати в этом году…

— Его величество не желает больше терпеть этот фарс, — изрек Гаммонт.

Король подошел к ступеням, ведущим с помоста, вокруг него сгрудились гвардейцы.

Кэтар покачала головой:

— Мне так хотелось, чтобы мы не выделялись как невежественные бедняки. Но мы опять оказались белой вороной. Другие делегаты давно все спланировали, только меня не посвятили в свои планы.

Мири толком не поняла, что происходит, но разглядела растерянность и тревогу на лице Бритты, когда она и Стеффан последовали за королем.

К королевской процессии приблизился человек в одежде из красивой красной ткани.

— Последний дар, ваше величество, — произнес он.

Штаны на нем едва доходили до щиколоток, рукава заканчивались высоко над запястьями — невольно возникало впечатление, что он позаимствовал одежду у какого-то коротышки.

— Это кто-нибудь из делегатов? — спросила Мири.

Кэтар покачала головой.

— Какую провинцию ты представляешь? — спросил Гаммонт.

— Босоногую! — ответил незнакомец и достал из-за пазухи какой-то предмет.

Мири в жизни не видела пистолета и только позже узнала, что громкий треск и шипящие искры были произведены вспышкой пороха, протолкнувшего свинцовый шарик по стволу, нацеленному в грудь короля. Зато все это знали королевские гвардейцы, и, как только незнакомец достал оружие, охрана пришла в движение. Один охранник прыгнул к королю и повалил его на землю. Остальные поспешили втиснуться между ним и человеком в красном, а еще несколько охранников выстрелили из своих длинноствольных мушкетов. Залпы оружия окрасили воздух дымом, больно ударили Мири по ушам.

Когда дым рассеялся, стало видно, что на земле лежат несколько человек. Все они поднялись, кроме двоих: это были охранник, закрывший короля от пули, и сам стрелок, сраженный мушкетами гвардейцев.

Мири показалось, будто она смотрит на все это издалека, и она скорее почувствовала, чем услышала собственный крик.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В палатах из хлеба жила королева,

Тра-ля, тру-лю, ненасытное чрево.

Изгрызла кровать и комод обглодала,

Тра-ля, тру-лю, днем и ночью жевала!

Ни с кем не желала делиться любезно,

Тра-ля, тру-лю, и просить бесполезно.

Но плесень зеленая — вот так дела! —

У жадины хлебный дворец отняла!

Но кричала не только Мири.

Гвардейцы окружили короля и его свиту, оттесняя их ко дворцу. Толпа, собравшаяся на церемонию вручения даров, побежала к воротам. Двор мгновенно превратился в клетку.

— Сюда! — велела Кэтар.

Эскелиты последовали за Кэтар ко входу во дворец, обходя подальше два неподвижных тела.

Несколько гвардейцев с грозным видом загородили дверь. Кэтар объяснила, что она делегат, а девушки — служительницы принцессы, но гвардейцы крепко держали свои копья.

Из дворца появилась Бритта. Без солнечных искр ее волосы выглядели темнее, щеки, покрытые веснушками, ярко пылали.

— Пропустите их, пожалуйста, — сказала Бритта, и только тогда гвардейцы отступили.

Во дворце нависла тяжелая атмосфера, словно дым от засорившейся печной трубы. Когда Мири представляла встречу со своей лучшей подругой, ей и в голову не пришло, что прозвучат выстрелы, погибнут люди. По сигналу Бритты все девушки, включая Мири, и Петер последовали за ней по коридору в большую комнату. Она закрыла дверь и щелкнула замком.

Мири больше не слышала шума и криков со двора. Рядом с ней был Петер, их руки соприкасались. Бритта зажмурилась. Герти, самая младшая из девушек, дрожала. Мири поняла, что никто из них пока не готов говорить о случившемся.

Она прокашлялась:

— Значит, мы будем жить здесь?

Герти вздохнула и огляделась, обрадованная тем, что можно отвлечься.

Комната напомнила Мири общую спальню учениц в академии принцесс. Но там им выделили пустое, необставленное помещение. А в этом зале на полу лежали ковры, спальные места представляли собой матрасы на деревянных рамах, отделенные друг от друга свисающими с потолка занавесками, что давало возможность каждой девушке спокойно переодеться и спать в относительной изоляции от других. Ткани для занавесок были цветные, с цветочными узорами, в полоску или завитушку. Мири решила, что это сделано для красоты, но ей подобное убранство показалось чересчур ярким.

— Да, это ваш дом на целый год, — сказала Бритта. — Постарайтесь не волноваться. Здесь нам ничто не грозит, охрана обо всем позаботится. Все собрались, кто приехал? В таком случае можно убрать лишние кровати. Моя комната находится напротив, через коридор.

— Мы будем жить в самом дворце? — спросила темноглазая Лиана, с удовольствием озираясь по сторонам.

— А я думала, дворец построен из линдера, — сказала Герти, проводя кончиками пальцев по стене из светлого известняка.

Ее отец, глава деревенского совета, был здоровяком, а его дочь скорее напоминала птичку — худенькая, светленькая, очаровательная певунья.

— Только главное крыло, где живет король, — пояснила Бритта. — Мы находимся в южном крыле. Здесь действуют удивительно строгие обычаи: только королевская семья может жить в стенах из линдера, слугам и охранникам дозволено проводить там не больше восьми часов подряд, а потом они должны переходить в другое крыло дворца, ну и тому подобное. — Она пожала плечами. — Разве их поймешь, этих сумасшедших жителей равнины.

Мири рассмеялась, и Бритта ей улыбнулась.

— Кэтар, — сказала она, — я подумала, что ты захочешь побыть со своими подругами, пока они здесь, поэтому велела перенести сюда твои вещи из комнаты в крыле делегатов.

Бритта улыбнулась, уверенная, что сделала хорошее дело, и вроде бы даже не заметила сомнения на лице Кэтар.

У Кэтар никогда не было подруг, хотя, по мнению Мири, ее жестокость в прошлом объяснялась просто несчастливой жизнью. Возможно, теперь, когда она покинула гору Эскель и отца, который никогда ее не любил, она наконец готова к дружбе.

— И мои вещи тоже пусть сюда принесут, — заявил Петер, падая на ближайшую кровать.

Утонув в мягком матрасе, он застонал от удовольствия и перевернулся на бок.

— Хм… мне кажется, что мальчикам… — начала Бритта.

— Не обращайте на меня внимания! — Петер натянул на голову одеяло.

Мири не понимала, как можно даже притворяться, что хочется спать. Она едва сдерживалась, чтобы устоять на месте.

— Не волнуйся, Бритта, — сказала Эса. — Мы выставим его пинками еще до ночи. Ступай-ка ты к своему учителю, братик.

Она толкнула Петера, укрывшегося с головой, а он преувеличенно громко захрапел.

В дверь постучали, напугав Мири. Снаружи раздался голос, и Бритта открыла дверь какому-то чиновнику.

— После всего, что случилось, начнут созывать советы. — Бритта вздохнула и встретилась взглядом с Мири. — Мне жаль, что ваш приезд совпал с такими событиями. Но я очень рада, что вы все здесь!

Как только Бритта ушла, Кэтар схватила Мири за руку и потащила в другой конец комнаты. Мири оробела перед мягкой длинной скамьей, которую Кэтар назвала софой. Нельзя же, в самом деле, использовать такую прекрасную вещь как обычную табуретку! Но Кэтар рывком усадила Мири рядом с собой.

— Ой! — сказала Мири, устраиваясь поудобнее. — Мне кажется, мы с этой софой подружимся.

Кэтар строго посмотрела на нее, но Мири сделала вид, что не заметила этого.

— Тот человек выкрикнул что-то насчет босоногих перед тем, как…

— Перед тем, как выстрелить в короля. — Кэтар объяснила ей все про пули и порох, а потом рассказала про общественные классы в Данленде: — Землей владеет знать. Простолюдины платят подати господам за землю, на которой живут. Некоторые торговцы и ремесленники из простолюдинов живут припеваючи. Но беднейшие слои — фермеры, работники и слуги — называются босоногими.

Мири подумала, что она и остальные жители горы Эскель тоже сойдут за босоногих.

— А как понимать то, что он хотел убить короля за босоногих? — спросила Мири.

— Думаю, это надо понимать так, что началось то, о чем я и хотела с тобой поговорить, — ответила Кэтар.

Она бросила взгляд в сторону девушек, но те выбирали себе кровати и исследовали шкафы, забитые одеждой.

— Революция, — прошептала Кэтар.

Мири впервые слышала это слово, но почему-то ее охватила дрожь.

— Весной, сразу после моего приезда во дворец, ко мне пришли несколько простолюдинов, — продолжала Кэтар. — Я хоть и делегат, но дочь каменотеса, вот они и решили, что я с сочувствием отнесусь к босоногим. Последние несколько лет дела у них идут совсем плохо. Король все время повышает подати с землевладельцев, а те, в свою очередь, взимают все больше с простолюдинов, проживающих на их землях. Босоногим приходится отдавать знати такую большую часть своего урожая и прочих доходов, что они боятся голода. А когда люди чего-то боятся, Мири, они совершают безумные поступки.

— Как тот человек на королевском дворе.

Кэтар придвинулась ближе:

— Эти мятежники хотят, чтобы я примкнула к их делу и шпионила среди делегатов.

— И ты согласилась для них шпионить? — спросила Мири.

— Нет! Я сказала, что подумаю, и с тех пор стараюсь не попадаться им на глаза. Стоит только вельможам короля заподозрить, что я разговаривала с такими людьми, и я потеряю свое место делегата. Или еще больше — голову, например.

— Тогда не разговаривай с ними, — сказала Мири, внезапно испугавшись. — Избегай их.

— Я так и делаю. Но они не оставляют меня в покое: присылают записки, поджидают у Дома делегатов, пристально глядя на меня. Я не считаю их плохими людьми. Они просто отчаялись. И наверное, оголодали. — Она заговорила еще тише: — Нам ведь с тобой прекрасно известно, каково это — отправляться спать на голодный желудок.

Мири кивнула. Голод пронизал все ее детство, как нитка пронизывает ожерелье из бус. Но Кэтар наверняка преувеличивает невзгоды бедняков с равнины. Как можно ходить голодным на земле такого изобилия?

— То, что мы совершили в прошлом году, — то, что ты совершила, Мири, — это самая настоящая революция. Когда все перевернулось с ног на голову. Это ты сказала, что если испокон веку так заведено, то еще не значит, что нельзя ничего изменить. Это ты уговорила деревенский совет отказаться от условий торговцев и отстаивать справедливую цену. Ты проявила большую храбрость.

Мири заморгала от удивления, услышав комплимент из уст Кэтар, привыкшей в лучшем случае говорить «спасибо».

— Вручение даров — традиция старинная, ей столько же лет, сколько Данленду, но сегодня знать воспользовалась ею, чтобы высмеять королевский трон. Господа по-прежнему выплачивают королю подати — они не осмеливаются противостоять ему и его гвардейцам. Но гнев, должно быть, растет, если даже благородные господа не оказывают честь монарху. А какой-то простолюдин с оружием вообще попытался его свергнуть. — Кэтар вздрогнула и потерла руки, делая вид, что ей просто холодно. — Возможно, он действовал один, но нельзя исключать, что тысячи таких, как он, сейчас объединяются. Хотелось бы знать точно. Сейчас обстановка для нас, жителей горы Эскель, вполне благоприятная. Если дело простолюдинов обречено, то присоединяться к борьбе против короля — плохая мысль.

— А если оно не обречено? — поинтересовалась Мири.

— Если они свергнут короля и создадут новое правительство? В таком случае нам лучше примкнуть к их стороне, причем быстро. Нас слишком мало, чтобы выстоять в одиночку. Мы просто обязаны быть на стороне победителя, или нас раздавят. Я бы предпочла не видеть, как наших отцов повесят за предательство той или другой стороны.

Мири покачала головой:

— Помнишь, как наша школьная наставница и все торговцы говорили о равнине? Их послушать, так здесь жизнь идеальная.

— Ничего здесь нет идеального, — сказала Кэтар и обняла обеими руками оранжевую подушку. — Насколько я понимаю, в Замке Королевы тебе представится возможность общаться с широким кругом людей и оценить ситуацию.

— Выходит, для тебя слишком опасно быть шпионкой, а мне эта роль подойдет?

— Я делегат, — пояснила Кэтар. — Королевские вельможи сразу заметят, если я начну вращаться среди простолюдинов, даже если действовать скрытно.

— Ладно, сделаю, что смогу.

— Будь осторожна. Никому не рассказывай о своих планах, даже Бритте, договорились? — Кэтар опустила голову, теребя кисти на подушке. — Ты, наверное, не поверишь, но я не жажду оказаться зрителем на твоей казни.

Тут Мири осенила одна мысль.

— Погоди… Кто владеет горой Эскель?

— Что?

— Ты говорила, земля принадлежит только знатным господам, а на горе Эскель нет никаких господ уже сотни лет.

Кэтар посмотрела на потолок, словно искала ответ на белой штукатурке:

— Думаю, всем владеет король.

— Если простолюдины платят подати своим землевладельцам, тогда почему нам не приходилось платить королю?

Раздался взрыв смеха. От неожиданности Мири даже подскочила. Оказалось, что Бена и Лиана столкнули Петера с кровати на пол. Тогда он запрыгнул на кровать Лианы и с хохотом вцепился в нее обеими руками, сопротивляясь девушкам, которые старались стащить его вниз за лодыжки.

— Ну так что, вы помолвлены? — спросила Кэтар.

— Нет, — коротко ответила Мири.

— Ой-ой-ой, — усмехнулась Кэтар, вздернув бровь и на секунду став прежней язвительной девчонкой. — Похоже, я ненароком затронула тему еще более опасную, чем революция.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Чистое небо, кошачий глаз,

Медовая капля, макушка ивы,

Дым из трубы, старый дуб,

Полоска флага, спелая слива,

Сосновый сучок, лунный свет,

Роза и воронова крыла цвет.

Окна в карете были стеклянные, но на них висели занавески. Мири чувствовала себя примерно так же, как в повозке Энрика, когда пряталась от дождя под покрывалом. Правда, теперь сиденья были обиты красным бархатом и она сидела рядом со своей лучшей подругой.

— Я действительно не считаю, что мне грозит опасность, — сказала Бритта. — Тот вчерашний бедняга был сумасшедшим. А кроме того, он… — Она умолкла. — Но все равно Стеффан никак не хотел отпускать меня с тобой, пока я не пообещала плотно задернуть занавески. Надеюсь, тебя не укачало.

Мири обхватила себя за живот и состроила страдальческую гримасу:

— Омлет, который нам подали на завтрак, был таким восхитительным… ик… что, пожалуй, я бы взглянула на него еще раз…

— Только осторожнее, не запачкайте мое платье, ваша светлость, — чопорно пропищала Бритта, приосаниваясь. — Это последний фасон из самого Морленда.

— Вы хотите сказать, — заговорила Мири таким же противным голосом, — что в Асленде не модно украшать свое платье завтраком?

— Вероятно, вы считаете нас такими отсталыми, моя дорогая.

— Я просто шокирована! — Мири улыбнулась, но ей было трудно забыть о вчерашнем происшествии. — Тот охранник… он знал, что может погибнуть, и тем не менее подставился под пулю.

— Чтобы спасти короля. — Бритта на секунду закрыла глаза. — Королевские гвардейцы приносят присягу, когда поступают на службу.

Мири кивнула, но ее действительно подташнивало, и не только от тряски в карете. Ей хотелось расспросить Бритту о революционных волнениях, однако Кэтар предостерегла ее от вопросов на эту тему, велев помалкивать.

— Не волнуйся. Я уверена, король и его придворные разберутся со всеми недоразумениями, — сказала Бритта. — Самое главное, ты здесь! Прости, что поторопила тебя, но у нас впереди еще целый год, а я знаю, ты бы не захотела пропустить первый день занятий в Замке Королевы.

Мири немного раздвинула занавески и, прищурившись, попыталась разглядеть сквозь собственное отражение в стекле, что ожидает ее снаружи.

Карета выехала на мост. Река расходилась на два рукава вокруг каменистого островка, на котором возвышалось здание из красного кирпича с остроконечными башенками и крышей из позеленевшей меди.

— Замок Королевы, — тихо произнесла Мири.

От одного названия на душе стало хорошо. Ведь здесь таились все знания мира. Если бы она овладела ими, то потом могла бы сама учить других у себя дома, а гора Эскель наконец получила бы те же преимущества, какими пользуются жители равнины.

Не дожидаясь, пока карета остановится, Мири начала открывать дверцу.

— Погоди! — сказала Бритта. — Это дурной тон — упасть и разбиться насмерть в первый день занятий! Кроме того, ты должна надеть вот это поверх своей одежды. Это мантия студента.

— Кто такой студент?

— В общем, ты одна из них. Это человек, который хочет много узнать, у него такая работа — учиться.

Мири сунула руки в широкие рукава, спереди застегнула крючки. Мантия бледно-голубого цвета, как утреннее небо над горой Эскель, а над сердцем — вышитая эмблема в виде короны и открытой двери.

Бритта чмокнула подругу в щеку и пожелала ей удачи:

— Карета вернется за тобой в конце дня. Иди и учись за всех нас.

Мири знала, что Бритта не имела в виду ничего плохого, но ее слова вызвали болезненный отголосок. «Иди и учись за всех нас». За других выпускниц академии принцесс, за ее родных, за все население горы Эскель. К тому же ей предстояло познакомиться с другими простолюдинами и выяснить для Кэтар, стоит ли присоединяться к их делу или безопаснее держаться короля. Мири не могла никого подвести.

«Я не подведу», — дала себе слово девушка.

Тяжелые длинные мантии поверх одежды служили защитой от грязи, в них не полагалось красоваться. Но Мири, проходя сквозь массивные деревянные двери, чувствовала себя красавицей, как тогда, на балу в академии принцесс. Ведь она, маленькая Мири из горного селения Эскель, превратилась в столичную студентку.

Но видимо, она была одной из тысячи.

Замок наводняли люди в таких же, как у нее, мантиях, только других цветов. Мири завертела головой по сторонам. Как их много! И так много седых голов. Она пригладила свои каштановые волосы. Еще раньше она успела заметить, что столичные девушки чаще всего ходят с распущенными волосами, поэтому сегодня утром не стала заплетать косы. Так странно было ощущать, что волосы висят свободно.

Навстречу ей попалась группа студентов в оранжевых мантиях, и она поспешила уступить им дорогу. На нее тут же налетел какой-то студент в коричневом, и Мири метнулась в угол. Сердце у нее громко забилось, и, чтобы справиться со страхом, Мири представила, что держит за руку свою сестру.

Но вместо Марды рядом оказался юноша постарше, в голубой мантии. Он окинул ее взглядом, и Мири внутренне содрогнулась, ожидая замечания, что она слишком молода для студентки. Тогда ей придется объяснять, что она не так молода, как выглядит, просто не выросла, что тут поделаешь. Хотя, быть может, она действительно слишком молода. А вдруг произошла ошибка и ее выдворят отсюда?..

— Цвет мантии зависит от курса обучения, — произнес юноша.

— А-а. Я не знала.

— Я сразу понял по твоим глазам, что ты здесь впервые. Еще совсем недавно у меня был такой же взгляд. Я приехал в прошлом году, полный задора и готовности учиться! А потом стоял на этом же самом месте и ждал, когда мне кто-нибудь подскажет, что делать.

— Ну и как, подсказали?

Он покачал головой:

— Все были очень заняты, изображали из себя студентов. Если тебя не привлекает перспектива бесцельно бродить по замку, можешь пойти за мной.

Пока они шли, Мири рассматривала юношу. Волосы у него были такие светлые, что казались почти белыми. Лицо хорошее, с выразительным ртом. Она и сама не поняла, почему отметила в первую очередь рот.

— Э-э… А светло-голубой означает новичка? — осмелилась она спросить.

— Совершенно верно. Каждый первокурсник носит «чистое небо», как это здесь называется. «Кошачий глаз» — это будущие учителя. — Он кивнул в сторону группы студентов в зеленых мантиях. А затем обучил Мири песенке, в которой назывались все двенадцать областей знаний. — Когда достигаешь статуса магистра, то носишь «вороново крыло» — черную мантию.

— Ха, — усмехнулась Мири и тут же пожалела об этом.

— Что смешного? — спросил юноша.

— Ничего. Я просто подумала, что магистры точно самые умные. На светло-голубом видно каждое пятнышко, но если магистр не постирает свою черную мантию, никто даже не заметит.

— Если только не подойдет к нему с подветренной стороны, — сказал юноша и помахал у себя перед носом.

Мири улыбнулась. Наверное, студенты не слишком серьезные люди и любят посмеяться.

— А сколько времени уйдет на то, чтобы стать магистром?

— Лет двадцать, не меньше.

— Двадцать…

У Мири упало сердце. Как же она успеет выучиться всего за один год?

— Погоди… Если ты был здесь в прошлом году, почему же по-прежнему носишь голубое?

— Я не закончил учебный год, — ответил юноша, и что-то в его голосе подсказало Мири, что он не желает об этом говорить.

Они поднялись по многочисленным лестницам (Мири даже не подозревала, что их может быть так много) и наконец пришли в зал, облицованный серой каменной плиткой и деревянными панелями, с узкими окнами, выходящими на реку. Здесь оказалось около трех десятков студентов в мантиях «чистое небо», из них двое или трое, к облегчению Мири, были одного с нею возраста. Мужчина с седой бородой — единственный, на ком была черная мантия, — поднял руку, и все притихли.

— Я магистр Филипп. А вы либо начинаете свою учебу в Замке Королевы, либо проникли сюда незаконно. Если вашего имени не окажется в моем списке, — он потряс какой-то бумагой и грозно зарычал, — я буду вынужден отослать вас на лобное место для казни без суда и следствия.

Мири подумала, что он шутит. Наверняка шутит, как же иначе? Но никто не засмеялся.

— Называйте свои имена, а я буду отмечать по списку.

Магистр Филипп ткнул пальцем в ближайшую студентку.

— Ханна, дочь Венджера, из Элсби, — представилась девушка.

Магистр Филипп уткнулся в бумагу.

— Мм, ваше имя здесь есть, так что, похоже, вы избежали топора. На сей раз. Следующий.

После первого десятка имен и провинций Мири перестала слушать. Тот юноша, который с ней заговорил, оказался Тимоном из Асленда. Его имя она запомнила.

Мири внимательно рассматривала картину над камином, когда Тимон толкнул ее в бок. Настала ее очередь представиться.

— Ой. Я Мири, дочь Ларена, с горы Эскель.

Магистр дернул бровями: наконец-то его что-то заинтересовало.

— Наша первая студентка с горы Эскель. Мм… А где вы проходили предварительную подготовку?

Мири заморгала:

— Какую предварительную подготовку?

— В какую школу вы ходили раньше?

— Да в ту единственную, что у нас была. В академию принцесс.

Вот теперь все заинтересовались. Мири нервно улыбнулась, испугавшись, как бы ее не приняли по ошибке за Бритту.

— Я была там просто одной из учениц, — пояснила она. — Не принцессой. То есть среди нас принцесс не было, конечно. И принц Стеффан выбрал не меня в свои невесты. Он выбрал Бритту, поэтому теперь она будет принцессой. Но мне все равно. То есть… хм…

«Закругляйся, Мири», — велела она себе.

— Выпускница академии принцесс, — произнес магистр Филипп. — Скажите-ка мне, вы учились чему-нибудь, помимо чтения?

— О да, мы учили всё.

— Всё? — Он заморгал, презрительно поджав губы. — Я не знаком с таким предметом. Он относится к естественным наукам или искусству?

— Э-э, я хотела сказать, что мы также изучали коммерцию, дипломатию, географию, королей и королев, манеры и искусство беседы…

Кто-то фыркнул, и Мири покраснела. Наверное, настоящим студентам нет дела до манер и искусства беседы.

— Хорошее начало, — сказал магистр Филипп.

Начало? Разве есть другие предметы?

— Само собой разумеется, чтобы стать преподавателем, нужно также постичь основы математики, естествознания, инженерной науки, юриспруденции, музыки и живописи, астрономии, истории, логики, риторики, теологии и этики.

— Что такое этика? — спросила Мири.

Если честно, названия других перечисленных предметов она тоже слышала впервые, но сразу их забыла.

— Этика… — Преподаватель перевел взгляд на картину над камином. — Я заметил, как внимательно вы разглядывали это произведение искусства.

Мири кивнула. До приезда в Асленд она видела только одну картину и дорожила ею не меньше, чем своими шестью книгами. Но теперь ее картина потеряла всякое значение. Та, что висела здесь, была не только больше по размеру, но и живее, ярче. Изображенная на ней девушка наливала молоко из кувшина и смотрела в окно, за которым царила ночь. И Мири чувствовала все то, что, наверное, чувствовала эта девушка. Что ее дом маленький и надежный, а мир там, за окном, огромный и пугающий, но в то же время зовущий. Как она поступит, эта девушка? Останется дома и будет все так же наливать молоко? Или уйдет?

— Это одна из сохранившихся работ мастера-живописца Халстейна. Обратите внимание, как свет от свечи падает на щеку девушки, повторяющую форму кувшина и полумесяца. Совершенство.

— Да, — согласилась Мири.

— А теперь представьте, что в Замке Королевы начался пожар. Кроме вас, в здании находится только один человек — убийца ребенка, прикованный цепью в темнице. Если спасете убийцу, он не причинит вам зла, но проведет остаток жизни в другой тюрьме, а картина погибнет. Если спасете картину, то погибнет человек. Кого будете спасать — убийцу или картину?

«Картину, конечно», — сразу подумала Мири. Но, заподозрив, не пропустила ли она чего-то, сказала только:

— Картина невосполнима…

— Как и человек, — подхватила девушка по имени Ханна.

И тут начался спор, такой динамичный, что Мири едва успевала следить, кто и что говорит.

— Картина вдохновляет, а человек убивает.

— В отличие от картины человек живое существо, а потому обладает бесконечным потенциалом творить добро…

— Или зло.

— Картина дарит нам красоту.

— Красота бесполезна. Просто подсчитайте, что дороже: картина или работа, которую может сделать человек.

— Ты только и думаешь, что о звонкой монете. А как же добро и зло?

— Кто имеет право судить о ценности человеческой жизни?

— Да и есть ли какой-то предмет ценнее человеческой жизни?

— Он уничтожил свою жизнь, лишив жизни другого человека.

— Вот это, госпожа Мири, — изрек наконец магистр Филипп, призвав всех к тишине поднятой рукой, — и называется этикой. Наукой, решающей, что правильно, а что нет.

— Неразрешимый вопрос, — сказала Ханна.

— Такой же неразрешимый, как сама жизнь, — возразил Тимон.

Мири так не думала. Однажды ее пытался убить вор и разбойник. Теперь он был мертв, о чем Мири нисколечко не жалела. А самое главное, картина действительно была прекрасна.

Остаток утра они занимались математикой, и хотя Мири прилежно писала мелом на своей доске, она то и дело поглядывала на картину. Вопрос этики, казалось, повис в воздухе прямо перед ней, этакая пылинка, которую ладошкой не поймаешь.

В конце дня Тимон поравнялся с ней на лестнице, когда они покидали здание.

— Ты поселилась не в Замке Королевы? — поинтересовался он. — Я тоже живу в городе. Можем вместе пройтись.

— Э-э… за мной приехала карета.

Мири опустила голову, чтобы закрыть лицо волосами. Только богатые разъезжали в каретах, и Мири почувствовала себя самозванкой.

— Тебе далеко ехать?

— Во дворец…

Он заморгал:

— Так ты что, придворная?

— Хм… я служительница принцессы, — ответила она так, словно сама сомневалась.

— Понятно.

После секундной заминки Тимон зашагал быстрее, направляясь к мосту.

Мири смотрела ему вслед, испытывая досаду и угрызения совести. Как она могла надеяться, что разузнает что-нибудь для Кэтар? Нельзя же, в самом деле, подойти к Тимону и сказать: «Отличный денек, мне нравится твоя обувка, и, кстати, не расскажешь ли мне о революции?» С тем же успехом она могла бы завопить на весь город: «Все, кто хочет избавиться от короля, поднимите руки».

Тут к Мири подошли двое ребятишек. Очень худенькие, босые, одному на вид лет пять, а другому — семь. Костлявыми ручонками они вцепились в ее одежду и захныкали.

— Пятачок, пожалуйста, будьте добры, — попросил мальчишка.

Мири знала из книг, что так называют деньги.

— Я не поняла. Вам нужна монетка?

— Пятачок мне, пятачок моей сестрице или один на двоих, будьте добры, пятачок на двоих, подайте.

У Мири не было денег, ни тяжелых золотых, ни легких медных монет, она так им и сказала, но они ее не отпускали. Мири попыталась мягко отцепить руку мальчика, но он только заголосил еще громче.

— Пятачок, пятачок, будьте добры, — повторяли дети снова и снова, с надеждой глядя на нее.

Мири строго велела им отпустить ее, даже оттолкнула детей, но они лишь усилили напор, прижав ее к воротам. Их пальцы впились в нее, как ястребиные когти. От их одежды и волос шло нестерпимое зловоние, их молящие голоса немилосердно терзали нервы:

— Пятачок, пятачок, подайте…

Откуда ни возьмись, появился Тимон.

— Держите, — сказал он, сунув каждому по серебряной монетке. — А теперь ступайте.

Дети зажали монеты в кулачках и кинулись бежать. Вскоре они исчезли в толпе прохожих на мосту.

Мири сказала, чуть не плача:

— Я говорила им, что у меня ничего нет, но они мне не верили.

— Они привыкли, что люди говорят им «нет». Когда не поешь день или два, голод доводит до отчаяния. На этих улицах слишком много бедных и отчаявшихся.

— Бедных? Но это же столица.

— И в Асленде есть бедняки, Мири. Разве ты не знала? Они повсюду.

Кэтар рассказывала, что босоногие часто голодают, но, пока Мири не увидела этих детишек, она не вполне в это верила.

Потом Мири вспомнила худенькую девочку из неизвестного городка, которую встретила в пути. Вспомнила, как эта девочка смотрела на Мири, когда та ужинала. И как она покусывала палочку. Вспомнила ее худые ножки, босые ступни. У Мири сжалось горло. Ей захотелось вернуться в то мгновение, поздороваться с девочкой, разделить с ней еду.

— Нет, не знала. Прости, — извинилась она и перед Тимоном, и перед той девочкой. — На гору Эскель почти все припасы привозили с низин — из Асленда и остальной части Данленда. Наверное, поэтому я считала, что здесь полным-полно продуктов.

— Многие на равнине живут припеваючи, — заметил Тимон. — Но слишком часто дети фермеров голодают, пока благородные господа набивают себе брюхо. Когда наступят перемены…

Тимон замолчал и огляделся, не подслушивает ли кто.

— Зря я так сказал… Я не имел в виду… Прости. — И он пошел прочь.

«Перемены?» Хватит ли у нее смелости спросить? Мири бросилась за ним, но страх будто не давал ей идти, толкал назад, и ей показалось, что прошло не меньше часа, прежде чем она догнала Тимона на мосту.

— Подожди. Вчера у дворца кое-что произошло.

Он оглянулся:

— Ты имеешь в виду покушение на короля?

Мири подошла ближе и прошептала:

— Если грядут перемены, я бы хотела знать больше. Я бы хотела помочь.

У Тимона загорелся взгляд.

— Ты не шутишь? Но…

— Я живу во дворце, но я не одна из них. Надеюсь, ты мне поверишь.

Она ведь пообещала Кэтар. Да и воспоминание о худенькой девочке подстегивало к действию.

— Я не могу говорить свободно, — сказал он, — но… мы обязательно побеседуем, как только представится возможность. Сейчас много чего происходит.

И он улыбнулся ей, сверкнув светло-голубыми глазами. Мири невольно улыбнулась в ответ. Сердце ее как-то странно сжалось. Тимон явно был хорошо осведомлен, и Мири впервые подумала, что неизвестные перемены, возможно, окажутся чудесными.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Дай монетку, господин, пятачок на горсть зерна.

Дай монетку на жилье, чтоб укрыться от дождя.

На горячую похлебку, чтоб набить пустой живот,

И на старый шарф из шерсти, чтоб не мерзли нос и рот.

— Чем вы сегодня занимались? — спросила Мири, входя в спальню девушек.

Она остановилась на пороге, чтобы они взглянули на ее студенческую мантию, если захотят. Никто не захотел.

— Мы шили, — сказала Бена. Она тоже распустила свою каштановую косу, и волосы рассыпались по спине, доходя до талии. С такой прической она казалась еще выше. — Служительницы принцессы участвуют в подготовке свадьбы, то есть, судя по всему, шьют целыми днями.

— И прядут пряжу, — добавила Эса.

— Сколько же ткани нужно для свадьбы? — недоверчиво спросила Герти.

— А я скучаю по каменоломне, — вздохнула Фрид. Она держала руки поднятыми, а Эса наматывала на них пряжу. — Мне бы постучать молотком.

Лиана лежала на боку, выставив крутое бедро.

— Еду нам приносят слуги. Мы даже не моем тарелки. Звание служительницы принцессы не пустой звук. У нас теперь есть положение.

— Я удивлена, что Бритта не смогла записать больше девушек в твою особую академию, — сказала Бена. — Она же все-таки помолвлена не с кем-нибудь, а с принцем.

Мири сняла мантию и оглядела комнату, высматривая Кэтар, — ей не терпелось рассказать о разговоре с Тимоном. Кэтар куда-то ушла, зато Инга, их седовласая дуэнья, растянула в улыбке морщинистое лицо. Инга сидела на софе и ничего не делала. Не шила, не пряла. Только смотрела. Король поручил ей присматривать за девушками, этим она и занималась.

— Уверена, что Эса не отказалась бы от учебы в Замке Королевы, — продолжала Бена. — Да и я тоже, если хочешь знать. Вместо того чтобы шить в этой комнате с утра до…

— И прясть, — перебила ее Эса.

— И пробовать блюда, которые подают нам слуги, словно вельможным дамам, — сказала Лиана.

— Я как вошла, сразу поняла, что здесь чересчур «вельможно», — пробормотала Мири.

— Что?

— Ничего, Лиана. — Мири опустилась на пол и подбросила в воздух подушку. — Сегодня я узнала кое-что новое. Сейчас расскажу. Тогда получится, будто вы тоже побывали на занятиях в Замке Королевы.

— Я хочу послушать, — сказала Эса, поворачиваясь так, чтобы видеть Мири и в то же время использовать руки Фрид вместо шпульки.

Левая рука Эсы после давнишнего несчастного случая в каменоломне не действовала, висела безжизненно.

Мири перечислила различные предметы, названные магистром Филиппом. Но когда она добралась до этики и задачи с картиной и заключенным, девушки затеяли такой горячий спор, что в комнату ворвались двое дворцовых гвардейцев.

— У нас все в порядке, — заверила Мири озадаченных охранников. — Чего не скажешь о том убийце, если только Фрид до него доберется.

— Он убил ребенка! — Фрид вскочила, размахивая обмотанными пряжей руками. — А ты рассуждаешь о том, чтобы освободить его!

Эса тронула ее за руку:

— Это просто выдуманная история.

У Фрид от гнева горели глаза, раздувались ноздри, она шумно дышала.

— С чего вдруг? Если бы я рассказывала выдуманную историю, то в ней не было бы ни слова об убийстве ребенка. Я бы рассказала о том, как легко я перекидываю через голову блоки линдера. И это было бы смешно. Все истории должны быть смешными.

Один из охранников поскреб в бороде:

— Так что, девушки, у вас все нормально?

— Можете идти, — сказала Лиана, взмахнув рукой.

Подали ужин, и Мири попросила у Инги разрешения навестить Бритту и поесть у нее. Инга кивнула, как будто ей было все равно.

В покоях Бритты стояло несколько гардеробов, раскрашенных так же ярко, как домики у реки, и огромная кровать с матрасом, набитым перьями, и с несколькими одеялами. Самой Бритты не было. Мири опустилась на пол и только принялась за пироги с рыбой и картофелем, как дверь открылась.

— Мири! — Бритта обхватила Мири за плечи и повалила на ковер. — Я чуть не забыла, что ты здесь, а когда тебя увидела, то снова очень обрадовалась. Ну разве не чудесно? Как прошел твой первый день?

— Потрясающе! И немного странно. — Она рассказала Бритте о великолепном замке, о старом магистре Филиппе, о Тимоне из Асленда. — У него такие светлые волосы, что кажутся чуть ли не седыми. Он немного старше нас, но временами рассуждает как магистр. Наверное, оттого, что прочел кучу книг. А кстати, не удастся ли тебе устроить туда Эсу? И еще, может быть, Бену? Не хотела просить за Бену — иногда она просто несносна, — но ей вроде бы очень хочется учиться.

— Прости, не могу. Очень бы хотела, но…

— Ничего страшного. — Мири вспомнила слова Бены по этому поводу. Разве принцесса не может просто приказать? Мири слабо улыбнулась Бритте, сожалея, что не выглядит увереннее. — Хм… как поживает Стеффан?

— Хорошо. Во всяком случае, я думаю, что хорошо. Я вижу его только за столом, когда родители за нами наблюдают, или на прогулке в саду под присмотром дуэньи, и… и…

Бритта прижала руку ко рту и всхлипнула.

— Бритта! — Мири обняла подругу. — Не печалься. Что такого я сказала?

— Прости, ничего. Я в порядке. — Бритта утерла слезы кулачками. — Просто столько всего навалилось. Обязанности, тревоги, а тут еще король с королевой глаз с меня не спускают, да и отец сейчас тоже живет при дворе, присматривает за мной. Все только и делают, что смотрят на меня. Кроме Стеффана. Я раньше никогда не бывала в Асленде вместе со Стеффаном. Возможно, он всегда держится отстраненно при родителях. Или… он не чувствует ко мне того, что чувствую я к нему.

— Не верю. Он тебя обожает. Это было сразу ясно, когда он приехал на гору Эскель.

— Мне тоже так казалось. Наверное, он передумал. И я не знаю, как понимать это покушение на короля и все перешептывания, пересуды, хмурые взгляды… Впрочем, не обращай внимания. Я просто хочу радоваться, что ты здесь.

— Я тоже рада, что я здесь, хотя и не совсем понимаю, где именно. Асленд такой огромный.

— Насчет тебя у меня нет никаких тревог. Знаешь, из тебя бы получилась лучшая принцесса. И король с королевой одобрили бы.

— Ну да, конечно, — сказала Мири, театрально надув губы. — Их королевские величества спят и видят, как бы заполучить в невестки девушку, способную отличить козу от козла и разбирающуюся в деловом вопросе, каким концом половника зачерпывать суп.

— Я серьезно.

Мири покачала головой:

— Бритта, не глупи. Стеффан выбрал тебя, и говорить тут не о чем.

«А кроме того, — подумала она, — у меня ведь есть Петер. Разве не так?»

В тот вечер Мири улеглась спать под ровное дыхание других девушек, плотно задернув занавески вокруг постели, чтобы почитать при свете свечи. Это был первый день, когда Мири не видела Петера. А еще это был первый день ее знакомства с Тимоном.

Осень, шестая неделя

Дорогая Марда!

Вот и прошла моя первая неделя в Асленде. Пройдет еще по меньшей мере пять месяцев, прежде чем торговцы отвезут мои письма к тебе вместе с бочонками солонины и мешками с луком. Но я хочу поговорить с тобой сейчас. Жаль, здесь не получится пообщаться на языке горы — слишком большое расстояние.

Каждый день дворцовая карета отвозит меня в Замок Королевы, где я занимаюсь. Я рада, что есть возможность пользоваться каретой. Я не осмеливаюсь даже нос высунуть на шумную столичную улицу. Ты удивлена, что я дрожу, как ребенок? В Замке Королевы нам столько всего приходится учить, что голова раскалывается. А еще больше предстоит выучить, и это меня немного пугает. Я чувствую себя букашкой, а мир представляется мне голодной птицей, которая смотрит на меня с высоты.

Вот уже пять дней, как я не вижу Петера, поскольку он свободен только в конце недели. Бритта говорит, что мастерская Гаса расположена довольно близко, можно пешком дойти, но тогда ведь мне придется выйти на улицы Асленда. Те самые, которые пугают меня до дрожи. Ну что, уже смеешься надо мной? Надеюсь, что да.

Бритту я вижу редко. Она очень занята, готовится стать принцессой. И с другими девушками я тоже вижусь редко, так как занимаюсь весь день. Как у меня получается чувствовать себя одинокой в городе, кишащем людьми? Будь ты здесь, рядом, ты бы ткнула меня локтем в бок и сказала, что у меня отлично выходит изображать из себя старую ворчливую козу.

Я скучаю по тебе. Скучаю по папе. Не знаю, не совершила ли я ошибку, приехав сюда. Быть может, когда наступит время отправлять это письмо, настроение у меня улучшится. Трудно такое представить. Легче представить, что ты здесь. Легче представить, что дождь — это мед, а камни — хлеб.

Если ты до сих пор не догадалась, то это письмо от твоей пугливой маленькой сестренки

Мири.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Любимая, я снова здесь, поклонник дерзкий твой.

Просить твоей руки явился в этот час ночной.

Король бандитов, весь увешан золотом цепей,

Я беден без твоей любви. Ответь же мне скорей!

В Асленде почти никто не просыпался с рассветом. Даже у бедняков было вдоволь свечей и керосина. Они могли себе позволить освещать дом после заката и засиживаться подольше по вечерам, так что все окошки в городе мигали золотистыми огоньками. Мири с трепетом взирала на домашний свет от свечей, керосиновых ламп и ярко горящих очагов, не знающих недостатка в дровах. Какая это все-таки роскошь — не спать, когда солнце уже спит, а утром не обращать внимания на рассвет и продолжать видеть сны, пока мир за окном светлеет.

«Я теперь жительница столицы, — думала Мири. — Утро мне не указ».

Девушки просыпались медленно, потягивались, как кошки, в своих постелях, освещенных солнцем. Наступил конец недели, и Мири не нужно было спешить к карете.

В комнату, шаркая, явилась дуэнья Инга.

— Просыпайтесь, девочки. Их величество король приглашает вас на королевский завтрак.

Кэтар встрепенулась:

— Сам король? Когда?

— Сейчас, — ответила Инга.

Кое-кто тихо охнул, а через секунду в комнате поднялись визг и суета: девчонки метались в поисках платьев, чулок, туфель, плескали воду из кувшинов на лицо и шею, толкали друг дружку локтями перед зеркалом.

Инга торопливо провела их по нескольким коридорам, и наконец они очутились на пороге королевского крыла, где охрана потребовала пароль. Инга назвала заветное слово и сделала знак девушкам идти дальше, но ни одна из них не шелохнулась. Стены, пол и даже потолок здесь были облицованы полированным линдером кремового цвета. Мири буквально осязала присутствие камня вокруг, какое-то безмолвное гудение, тончайшую вибрацию, от которой волоски на руках становились дыбом.

Подошел Гаммонт, главный вельможа, и велел им поторопиться. Но девушки стояли как вкопанные и озирались по сторонам. До сих пор ни одна из них не видела столько обработанного линдера, а Мири так и подмывало узнать, получится ли здесь поговорить на языке горы.

Жители горы Эскель прибегали к особой речи во время работы в каменоломне, когда глиняные затычки в ушах и оглушительный стук молотков не позволяли общаться обычным образом. В свое время Мири обнаружила, что мысль проникает сквозь линдер и связывается с памятью другого человека, причем в его голове возникают не слова, а такой же образ или похожее воспоминание.

— Кажется, будто мы внутри горы Эскель, — пробормотала Эса.

— Я скучаю по дому, — сказала Герти. — Я скучаю даже по тому, как спала рядом с козами.

Мири вспомнила, как однажды их наставница в ужасе промчалась по деревне, преследуемая особо норовистой козой, — эту картину в свое время наблюдали и другие девушки. Она передала это воспоминание на языке горы, а скорее, пропела мысленно, беззвучно передав его линдеру. Обычно общение в каменоломне сопровождалось лишь туманным видением, но на этот раз воспоминание ворвалось в мозг Мири таким полноцветным и динамичным, что на секунду ей показалось, будто она снова переживает тот миг.

Девушки резко вдохнули, видимо тоже испытав новое ощущение, а потом дружно расхохотались. Гаммонт обернулся, но так и не понял причину веселья. От этого девушки еще громче рассмеялись. Только жители горы Эскель владели этим языком, хотя к концу первого года своего пребывания в их деревне Бритта, видимо, тоже начала что-то понимать.

Гаммонт оглядел компанию бесстрастным взором:

— Сплошная деревенщина. И я еще вынужден кланяться этим козлятницам!

Девушки нахмурились, одернули платья, пригладили прически. Раньше Мири считала Гаммонта красивым, интересным мужчиной, но теперь она обратила внимание, как он кисло кривит рот, какой у него неприятный голос. Когда девушки засеменили за ним, Мири нюхнула свою косу, чтобы узнать, не пахнет ли от нее козой.

Они вошли в королевский зал, где за большим столом восседали на стульях с высокими спинками король Бьорн и королева Сабет.

— Ваши королевские величества, — произнес Гаммонт, — явились служительницы принцессы.

— Хм? — Король зачерпнул ложкой крема с изюмом и положил на тарелку с ржаным хлебом. — Да, хорошо.

Королева едва оторвала взгляд от своего чая. У нее были темные волосы и бледное, как пергамент, лицо.

Выпускницы академии принцесс уселись напротив Бритты, Стеффана и других придворных. Бритта махнула Мири и тут же вновь приняла чопорную позу.

Еды на столе было столько, что хватило бы на целую деревню. Мири быстро проглотила рыбу под ореховым соусом и овсяную кашу, щедро политую медом. Король и королева не смотрели на девушек. Друг на друга они тоже не смотрели. Никто не разговаривал.

Тут Мири заметила знакомую каминную полку.

— Ой! Подарок от горы Эскель! — сказала она. — Петер, юноша, который ее вырезал, будет счастлив услышать, что полку установили над камином. Благодарю вас, ваше величество.

Кэтар пнула Мири под столом. Должно быть, ей не следовало открывать рот? Но было бы грубостью не отметить любезность короля.

«Хотя, наверное, меньшей грубостью, чем пинок», — подумала Мири, потирая лодыжку и сердито посматривая на Кэтар.

Король нахмурился, его борода ощетинилась вокруг рта, и он взмахнул ложкой, призывая Гаммонта. Вельможа наклонился и прошептал Мири:

— Ты не должна обращаться к его королевскому величеству. Никогда.

Мири залилась краской стыда. Она заметила, что король закапал себе бороду рыбным бульоном, и впервые задумалась о том, так ли нужен Данленду монарх.

После завтрака выпускницы академии принцесс сопроводили короля и королеву в часовню на службу, а затем в дворцовый театр. На сцене актерская труппа в нелепо ярких костюмах разыгрывала пьесу о тайных возлюбленных: благородной девушке и предводителе бандитов. Мири сидела с открытым ртом, но ее это не волновало. Более очаровательного зрелища ей еще не приходилось видеть.

«Ненавижу бандитов», — напомнила себе Мири.

Но она невольно сочувствовала бандиту из пьесы, который бросал выразительные взгляды и витиевато изъяснялся. Она сжимала руки, переживая за влюбленных и надеясь, что они победят зло.

Когда наконец благородная девушка и ее исправившийся избранник поженились, Мири едва сдержалась, чтобы не всхлипнуть от радости. В первом ряду сидела королевская чета. Королева смотрела в одну точку над сценой. Король храпел.

По окончании пьесы Бритта отыскала Мири:

— Мне жаль, что представление оказалось таким церемонным и скучным.

— Скучным? Оно было таким… таким… — Мири шумно задышала, не находя слов.

К Бритте подошел высокий темноволосый юноша с решительным подбородком; руки он держал за спиной, лицо его ничего не выражало.

— Кстати, о церемонности и скуке… — Мири покачала головой. — Только не говори мне, Стеффан, что ты опять пытаешься изобразить каменную колонну.

— Приятно видеть тебя, Мири, — сказал он, наконец улыбнувшись. — Надеюсь, ты не нашла приключений на свою голову. На этот раз.

— Мы же в Асленде, — произнесла она высокомерным тоном. — Здесь не бывает приключений, одна только скука.

Стеффан подтолкнул ее плечом, а она отпихнула его в ответ.

— Так давайте же устроим себе приключения, хорошо? — предложила Бритта, беря под руки Мири и Эсу. — Я целую неделю ждала, когда нам удастся…

— Госпожа Бритта! — К ним приблизилась придворная дама в зеленом. — Если ваши служительницы приехали, то нам следует начать примерку приданого.

— В этом приключении я не готов участвовать, — заявил Стеффан и, попрощавшись кивком, удалился.

— Приданое? — прошептала Мири.

Дама двинулась вперед, явно ожидая, что за ней последуют все девушки.

— Госпоже Бритте понадобится бальное платье, платье для часовни, платье для венчания, а также наряды для приемов…

В покоях Бритты портниха разматывала ткани, болтая о фасонах рукавов и шлейфов, юбок и лифов. Девушки с горы Эскель недоуменно смотрели на это. Как такое может быть: одних юбок четырнадцать штук и все разные?

— По традиции служительницы принцессы плетут кружева для свадебного платья, — заявила придворная дама.

— Э-э, мы бы помогли, если бы Бритте понадобилось заштопать чулок, — сказала Мири.

— Или вырубить блок камня на свадьбу, — добавила Эса. — Но вот кружева…

Портниха прищелкнула языком.

— В таком случае мы не станем больше занимать ваше время, — сказала дама и выпроводила девушек вон.

Перед тем как закрылась дверь, Мири перехватила огорченный взгляд Бритты.

— А что такое кружево? — поинтересовалась Фрид.

По дороге обратно в комнату девушек Кэтар отвела Мири в сторону:

— Что-нибудь разузнала?

— Пока нет, — ответила Мири, — но я познакомилась с одним человеком, который может мне помочь.

— Поторопись. Если простолюдины серьезно настроены на перемены и сумеют собрать силы, за кем они придут после короля, как ты думаешь? За делегатами, вот за кем. А потом примутся и за остальных господ. Если их ждет успех, жителям горы Эскель необходимо примкнуть к ним немедленно, иначе нас сочтут за роялистов и бросят в костер вместе с остальными.

— А я, выходит, должна все это выяснять в одиночку? — ворчливо спросила Мири.

— Я же говорила тебе: я делегат, — раздраженно ответила Кэтар. — И неужели ты доверяешь остальным девушкам настолько, чтобы…

Кэтар приосанилась. По коридору, преисполненный важности, шествовал Гаммонт с задранным носом. Нет, решила Мири, он определенно некрасив.

— Как много у нас эскелиток, — сказал он. — Невольно призадумаешься. Мне кажется, король еще ни разу не получал подати с вашего народа.

Мири замерла, как мышка под тенью ястреба, и услышала, что Кэтар тихонько зашипела.

— Я должен проверить по книгам. Уверен, что у горы Эскель накопился изрядный долг. Делегат Кэтар, — кивнул он и прошел мимо.

— Господин Гаммонт, — сказала Кэтар так, словно положила в рот кусочек заплесневелого сыра.

Как только вельможа ушел, она выругалась.

— Сколько может потребовать король? — прошептала Мири.

Кэтар привалилась к стене:

— Столько, сколько захочет. Обычная подать — один золотой с человека.

Мири вспомнила про две золотые монеты, которые в ее семье хранились завернутыми в старую материнскую шаль. Хотя бы раз в день Мири и Марда разворачивали красную шаль и любовались денежками, красивыми, как два крошечных солнца. До этого года в семье не водилось денег. Монеты означали надежду, монеты означали уверенность в будущем.

После упоминания о подати дворец превратился для нее в клетку, а ее стремление быть с Петером переросло в острую тоску. Мири сказала Инге, что пойдет прогуляться, и выбежала на улицу.

Страх перед тем, что может сделать Гаммонт, вытеснил ее страх перед городом. Бритта рассказывала ей, как добраться до мастерской Гаса. Надеясь, что она все запомнила, Мири сделала глубокий вдох и ступила на улицы Асленда.

Убедившись, что никто не собирается ее убивать, она вновь принялась перемалывать мысли о грядущей подати. Что, если двух золотых окажется мало? Не потребуют ли сборщики подати и козу в придачу или даже всех коз? Это значит, не видать ее родным больше ни молока, ни сыра. И никакого мяса морозной зимой. Даже с козьим молоком некоторые семьи с трудом дотягивали до весны.

— Поберегись! — завопил какой-то мужчина, осаживая коня в шаге от Мири.

Девушка метнулась к ближайшему дому и припала к стене. Ноги у нее дрожали, словно от испуга, что земля вот-вот разверзнется.

Мири перевела дыхание и продолжила путь, решив больше не отвлекаться. По дороге она еще раза два чуть не оказалась под колесами карет, но все-таки благополучно добралась до входа в мастерскую Гаса, расположенную на узкой улочке между лавкой бакалейщика с одной стороны и горшечника — с другой. В конце улицы Мири обнаружила небольшой дворик, огороженный другими домами. Мастерская с открытым сараем и небольшим квадратным домом, загроможденная каменными блоками и горами обломков, показалась ей частичкой родных мест, спрятанной посреди города. Несмотря на ужас, навеянный угрозой податей и шумными улицами, Мири почти пришла в себя.

Гас был мужчина дородный, с огромными мускулистыми ручищами и огромным толстым животом. Мири с трудом заставила себя не пялиться на него. Ей еще не доводилось видеть столько жира на человеке.

— Хм, — сказал он, когда она представилась, и кивком указал на Петера, находившегося по другую сторону сарая.

Петер склонился над столом, внимательно изучая кусок серого камня с затейливой резьбой. Мири подошла к нему сзади и остановилась.

— Ух ты, это твоя работа? — спросила она.

Петер подскочил как ужаленный:

— Мири! Кашляни или подай голос, прежде чем подкрадываться. А то ты как волчица зимой. — Он одернул замызганный фартук. — Это работа Гаса. Он настоящий мастер.

— Но не единственный. Король установил твою каминную полку в королевском утреннем зале!

— О нет, — простонал Петер.

Мири никак не ожидала подобной реакции.

— Мне так стыдно, Мири. Когда я ее делал, то не имел понятия о пропорциях, движении, глубине.

— А, — сказала Мири, не вполне понимая, что он имеет в виду.

Петер казался таким обескураженным, что она не захотела обременять его переживаниями о потерянных сбережениях и домашнем скоте. В самом деле, ведь король не может оказаться настолько жестоким, чтобы ограбить и довести до голодной смерти целую провинцию.

Петер протер камень тряпицей:

— Нужно работать упорнее.

Очевидно, он собирался тут же осуществить свое намерение, потому что смел каменные осколки и поволок глыбу на рабочий стол. Мири невольно отметила про себя, как напряглись мускулы Петера, когда он передвигал камень. Она пощупала собственную руку — ее мускулам явно не хватало такой выпуклости. Волоски на его руках были бледнее загорелой кожи. А шевелюра была такой кудрявой, что, когда Петер сунул кусок мела за ухо, он там и остался.

Дважды Мири пыталась возобновить разговор, но Петер отвечал на ее вопросы односложно или замолкал на середине предложения, увлеченный работой. Спустя какое-то время Мири забрела в сарай. Там она обнаружила носок с воткнутой в него иголкой и наполовину заштопанной дырой. Мири опустилась на ворох соломы, закончила штопку и принялась за второй носок, тихонько напевая песенку камнетесов. Петер подхватил ее, и, пока она штопала, а он резал по камню, они вместе пели до самого глубокого вечера, пока в небе не замигали тусклые аслендские звезды.

Осень, десятая неделя

Дорогая Марда!

Никогда не думала, что в мире столько людей. Каждый день мне попадаются на пути сотни безымянных. То есть у них есть имена, просто я их не знаю. А кроме того, возможно, безымянные жители равнины специально ходят целый день кругами, чтобы создавать в городе видимость оживленности и сбивать с толку бедную маленькую горянку.

Надеюсь, ты рассмеялась. Мне так не хватает твоего смеха.

Я подружилась с одним местным юношей, и имя у него есть: Тимон. Он прочел сотни книг и успел сплавать в три далекие страны. Последние несколько недель он каждое утро поджидает меня под деревом возле дворца, и мы вместе идем в Замок Королевы. Да, я наконец-то научилась передвигаться по улицам Асленда! Наверное, путь в замок довольно долог, но мне он кажется коротким, потому что наш разговор всегда длится дольше.

Когда я спросила у нашей дуэньи, Инги, можно ли мне ходить на занятия пешком, а не ездить в карете, она пожала плечами. Видимо, ей все равно, куда мы ходим и чем занимаемся. Я думала, что обрадуюсь такой свободе, но мне почему-то стало одиноко.

Тимон пригласил меня провести вечер в салоне. «Салон» — это такое модное слово, означающее комнату, хотя мне непонятно, зачем вообще нужны эти модные слова для обозначения простых вещей. По местным понятиям, нам следует называть наш домик дворцом Ларена, а коз — рогатым скотом.

Тимон объяснил, что на салонные вечера господа приглашают в свои роскошные комнаты ученых и художников и ведут с ними беседу. Мне кажется, я знаю, о чем пойдет разговор, и потому волнуюсь. Кое-что из того, что я узнаю, даже опасно произносить вслух.

Так мне пойти, Марда?

Я хочу пригласить Петера, но он всегда занят. Все равно приглашу. Единственное, что мне остается, — докучать ему, пока он не попросит оставить его в покое навсегда. Верно?

Письмо написано твоей очень модной сестренкой, у которой все-таки есть имя,

Мири.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Укус пчелы совсем не пустяки,

Коль прямо в сердце жало входит.

А хрупкая травинка к свету путь находит,

Ломая твердый камень на куски.

Мири не спеша вышла на главную улицу. За последние несколько недель она много раз бродила по городскому лабиринту, так что приобрела кое-какую уверенность. Во всяком случае, успела вовремя остановиться перед проезжающей каретой. Потерянный кем-то кочан капусты угодил под колеса и тут же превратился в крошево.

«Хорошо, что это не моя голова», — подумала Мири.

На хозяйском дворе Петер размечал глыбу куском мела. Мири прокашлялась.

— Волчиха подкралась, — прошептала она.

— Привет, Мири, — сказал он, не поднимая головы.

— Привет.

Мири ждала. На ней было желтое шелковое платье, кружевная шаль и отороченная мехом накидка, тщательно завитые волосы украшала шапочка с пером. В последнее время Мири часто удивлялась тому, какое хорошее самочувствие дарит ей чистая и красивая одежда.

— Я не надеялся увидеть тебя сегодня, — сказал Петер, пристально рассматривая свой рисунок.

Посмотрел-посмотрел да и стер половину большим пальцем.

— Я пришла с приглашением.

Мири опять выждала паузу. На ней ведь шелковое платье. И волосы завиты.

— Прямо сейчас? Я… — Он поднял глаза. — О. Ты выглядишь… необычно.

Мири улыбнулась.

Петер тоже улыбнулся.

Мири улыбнулась еще шире.

— А как девушки делают это самое… — Он покрутил пальцем у волос. — Завитки.

— Мы нагреваем в камине железный прут, а затем оборачиваем вокруг него прядь волос. На это уходит целая вечность, но некоторым из нас не так повезло, как тебе. — Она коснулась его кудрявой шевелюры, почувствовала жар, идущий от головы, и поспешно отдернула руку. — Тимон, еще один студент из Замка Королевы, пригласил меня познакомиться с какими-то людьми в доме одной благородной дамы. Пойдешь со мной?

— Может быть. Я… — Петер взглянул на свои грязные руки, вытер их о фартук, а потом зевнул, прикрыв рот тыльной стороной ладони. — Я так устал, Мири.

Она невольно сникла.

— Оказалось, что ходить в подмастерьях означает таскать воду, камень, дрова, подметать, готовить пищу и заниматься чем угодно, кроме одного — резьбы по камню. После того как Гас заканчивает работу на день, он позволяет мне попрактиковаться на свободном камне, вот я и засиживаюсь за полночь, а едва засну, как снова пора вставать, и пошло-поехало: то принеси, это унеси… — Он снова зевнул. — Прости.

— Ладно. В выходные увидимся?

Петер кивнул и вновь склонился над камнем. Когда Мири уходила, он прокричал ей вслед:

— Ты очень хорошенькая, Мири!

После этих слов она прямо-таки летела по воздуху, а не шагала по улице.

Мири отыскала выкрашенный красной краской дом, который, по словам Тимона, принадлежал госпоже Сиселе. Дом показался ей невероятно огромным. Она постучала в дверь, готовая упорхнуть, но на стук вышел человек в черной одежде слуги, и сразу стало ясно, что ее здесь ждали. У него были пепельные волосы, он опирался на трость.

— Гости собрались в салоне. Сюда, пожалуйста.

Первый этаж был отделан линдером — блестящим белым камнем с бледными зелеными прожилками. Мири провела носком туфли по плитке, как бы приветствуя камень.

Перед дверью в салон она сжалась и попыталась сделать умное лицо — по крайней мере, закрыть рот. Напрасный труд.

Стены салона были обклеены бумагой с экзотическими узорами, пол инкрустирован полированной плиткой голубого, оранжевого и кремового цвета. Темно-зеленые растения росли в горшках (внутри дома!), а диванов и стульев было столько, что Мири даже не решилась их сосчитать. Неужели в такой роскоши живет обычная особа некоролевской крови?

Кто-то играл на музыкальном инструменте размером с повозку — позже Мири узнала, что это фортепиано. Песня как раз завершалась, когда она вошла. Две дюжины слушателей зааплодировали, поэтому Мири тоже захлопала в ладоши, надеясь, что поступает правильно. Тимона она нигде не увидела.

Жалея, что рядом нет ни Марды, ни Петера, Мири прислонилась к стене, словно чтобы слиться с нею. И тут на нее обратила внимание женщина, сидевшая возле фортепиано. Темные глаза незнакомки были слегка обведены черным карандашом. Спину она держала необычайно прямо, в черных волосах ярко выделялось большое белое перо.

— Добрый вечер, — сказала женщина.

Мири подумала, что нужно представиться.

— Э-э… я Мири, дочь Дарена. — Она помолчала, стараясь не сорваться на писк. — С горы Эскель.

Все притихли, повисла густая, до звона в ушах, тишина. А потом те, кто сидел ближе к Мири, поднялись со своих мест и принялись кто кланяться, кто приседать.

Мири восприняла это как явную насмешку. Никто всерьез не станет приседать перед девушкой из горного селения. Их наставница в академии принцесс выразилась совершенно недвусмысленно: жители столицы будут относиться к эскелитам хуже, чем к слугам. Уж лучше терпеть обидные слова и оскорбления от Гаммонта и других дворцовых вельмож! Стыд и гнев поднялись у нее в душе, ей захотелось крикнуть, что она ничем не хуже любого из присутствующих, но сил ей хватило только на то, чтобы убежать.

Мири чуть не столкнулась с Тимоном, который вошел в зал вслед за ней. Она пробежала мимо перепуганного слуги и почти достигла выхода, когда Тимон ее догнал.

— Тебе нехорошо? — спросил он.

— Со мной все в порядке, не волнуйся.

Она с трудом замедлила шаг, начиная презирать себя за то, что так легко сдалась. Видно, никудышная из нее шпионка. Как же быстро она сдалась! И подвела Кэтар и гору Эскель.

— Ты, кажется, расстроена.

«А ты, кажется, назойлив», — подумала Мири, но вслух произнесла:

— Надоело терпеть, что мне вновь и вновь указывают мое место. Спасибо, что пригласил меня, но я все поняла. Я всего лишь невежественная горянка, которая пытается выдать себя за служительницу принцессы.

Она торопливо пошла к воротам. Но юноша не отставал.

— Ты ничего не поняла, Мири… То, как они смотрели на тебя, а потом начали кланяться… ты подумала…

— Они смеялись надо мной.

— Нет, Мири, ничего подобного. Я серьезно. Мы знаем, что тебе приходится выносить в этом несуразном и бестолковом королевстве. Но в доме госпожи Сиселы тебя всегда встретят с уважением, которого ты заслуживаешь. Мири с горы Эскель. Выпускница академии принцесс. Тебя здесь чтут.

Мири остановилась. Тимон робко улыбнулся, будто сомневаясь, что она поверит его словам. Ей очень хотелось поверить, но девушка покачала головой.

— Позволь, я тебе докажу, — сказал Тимон.

Он протянул руку, и Мири взялась за нее, не успев осознать, что до сих пор не держалась за руки ни с одним юношей, кроме Петера. В ее родном селении девушки частенько прогуливались рука об руку, но если за руки держались юноша и девушка, то это означало, что между ними существует привязанность.

«Наверное, на равнине это обычная вежливость», — подумала Мири, позволяя Тимону увести ее обратно в дом. Рука у него была теплая, пожатие крепкое.

Когда она появилась в зале, гости заулыбались, словно ничего не произошло. Вновь заиграл пианист, и музыка окончательно развеяла оставшееся напряжение. Темноволосая женщина пригласила Мири присесть и представилась ей, назвавшись Сиселой, хозяйкой салона.

— Простите меня за грубость, — сказала Мири. — Я подумала, что мне здесь не место. Прежде всего, я… — Она огляделась. Только Тимон и Ханна из Замка Королевы были приблизительно ее возраста. — Я маленькая.

— «Укус пчелы совсем не пустяки», — нараспев произнесла Сисела.

Мири изумилась, что Сисела процитировала стихотворение, словно не сомневалась в начитанности гостьи. А ведь Мири действительно узнала эту строчку! Она сама приводила ту же самую цитату Марде, хотя сестренка ничего не поняла.

Мири добавила:

— Как-то невежливо со стороны эскелитки убегать из вашего салона.

Несколько человек в зале рассмеялись. Мири снова покраснела, на этот раз от удовольствия.

— Линдер в вашем вестибюле прекрасен, — быстро сказала она, стараясь преодолеть смущение. — Это самый старый вид из всех, что добывались на горе Эскель.

Вельможная дама кивнула:

— Этот дом был построен до того, как короли начали оставлять весь линдер себе, платя тем, кто его добывал, ничтожные крохи. И так продолжалось до тех пор, пока ты — это ведь была ты, правда? — пока ты не узнала из книг, по которым училась в академии, истинную ценность камня и не добилась более выгодного обмена.

— Вы и об этом знаете? — удивилась Мири.

— Происходящее на горе Эскель, возможно, не достигает многих ушей, но находящиеся в этом зале всегда проявляли к вам большой интерес. Ты затеяла… в общем, революцию, и ваша деревня изменилась к лучшему.

— Нам бы тоже не помешала здесь маленькая революция, — заметила Ханна.

Кто-то на нее шикнул, и Ханна стыдливо опустила голову. Мири поняла, что они опасаются свободно говорить при ней, незнакомке, проживающей во дворце.

— В прошлом году мы все воспрянули духом, когда оракулы назвали гору Эскель обителью будущей принцессы, — сказала госпожа Сисела. — Разумеется, мы бы предпочли, чтобы принцессой стала простолюдинка — впервые за всю историю Данленда! Но вместо этого принц выбрал единственную девушку из благородных. Как вообще она оказалась на горе Эскель?

Не решаясь говорить о Бритте, Мири ответила кратко:

— Она жила там… еще до появления академии.

— Понятно. Мири, а знаешь, я ведь тоже оканчивала академию принцесс.

— В самом деле?

Госпожа Сисела кивнула:

— Я танцевала с королем Бьорном, когда он был еще принцем, и ждала, что он выберет меня. Но он не выбрал. И разбил мне сердце.

Госпожа прижала руку к сердцу и трагично закачалась. Мири улыбнулась.

— Он был очарован госпожой Сабет, красивой, но, боюсь, тихой и немного туповатой.

— Вероятно, вы оказались для него недостаточно тихой или туповатой, — сказала Мири.

Госпожа Сисела рассмеялась:

— Благослови тебя боже, умница! Но годы идут, как им и положено, и теперь, когда я вижу, во что превратился Бьорн, я очень рада, что избежала тогда иной участи. Бьорн такой… В общем, ты ведь уже его видела. Что ты думаешь о нашем короле?

В зале все притихли, глядя на Мири. У нее пересохло во рту. Но если ей предстояло разузнать как можно больше для Кэтар, она должна была убедить всех, что она своя.

— Он поглощает огромные завтраки и засыпает во время театральных представлений, — ответила Мири.

В зале все разом облегченно выдохнули. Тимон, стоявший рядом с Мири, опустил руку на ее плечо, словно давая понять, что она одна из них. Прикосновение было приятным. Мири продолжила:

— Я представляла, что король — это кто-то вроде главы нашего деревенского совета: самый большой, самый сильный, первым приходит на работу и последним уходит. Но король Бьорн… он хоть что-то делает?

— Кроме того, что жиреет благодаря труду босоногих? — уточнил Тимон.

— Какая жалость. А ведь правитель мог бы творить чудеса. — Улыбка госпожи Сиселы намекала на тайны и возможности. — Если бы Бьорн женился на такой, как я или ты, Мири, вместо своей хорошенькой, недалекой куклы, изменения в Данленде могли бы начаться по требованию дворца. Мы бы жили в золотую эру! Да что там говорить. В конце концов, я вышла замуж за прекрасного человека, хоть и знатного. — Она улыбнулась в знак того, что шутит, но потом ее улыбка померкла. — Он выступил против податей королю и был казнен.

Мири охнула, прикрыв рот ладошками.

— Это было давно. Сердечная боль поутихла, но я ничего не забыла. Впрочем, нет необходимости объяснять выпускнице академии, что такое справедливость. Мы ведь с тобой одного поля ягоды?

— Надеюсь, что да, госпожа Сисела.

— Называй меня Сиси. Никаких титулов, тем более от тебя.

Мири не помнила свою мать, но в эту минуту она начала представлять, даже надеяться, что ее мама была очень похожа на госпожу Сиселу.

Клемен, худощавый тонконосый пианист, заиграл бравурную песню. Две женщины запели об угнетенных рабочих Данленда, повторяя припев: «По королевству маршем прошагаем, золотую корону мы сломаем».

— «Марш босоногих», — объявил Клемен, выводя трель на последних нотах. — Сочинение из Риламарка.

— Тебе известны, Мири, новости из Риламарка?

— Это королевство к востоку от Данленда, — выпалила Мири, как на экзамене.

— Больше не королевство, — радостно объявила Ханна.

На этот раз никто не зашикал на Ханну, и у Мири мелькнула надежда, что теперь ей доверяют.

— Народ Данленда знает только то, что позволяет ему знать король, — сказал Тимон. — Единственная законная ежедневная газета та, которую издают королевские чиновники. Но магистры из Замка Королевы переписываются с университетом Риламарка.

— Еще несколько месяцев назад Риламарк был таким же королевством, как наше, — подхватила госпожа Сисела. — Монарх в короне правил, окруженный роскошью, а миллионы простых людей голодали. Сейчас в Риламарке главным стал народ, и никакой король или королева не могут отнять у людей то, что они производят. Во время праздника урожая в Данленде даже землевладельцы показали, что им надоел наш король.

— Это хорошо, правда? — спросила Мири. Само собой разумеется, у землевладельцев больше власти, чем у простого люда, и больше возможности произвести изменения. — Если хозяева и простолюдины объединятся, то мы сможем добиться, чтобы горе Эскель — да и любой другой провинции — не пришлось платить тяжелых податей…

— Господам на нас наплевать, — заметила женщина в черной униформе служанки.

— Это правда, Мири, — сказал Тимон. — Господа почти ничего не делают, чтобы улучшить жизнь простых людей, живущих на их землях. Господ волнуют только собственное благополучие и власть.

— Но… — Мири посмотрела на госпожу Сиселу, которая сама была из благородных.

— Даже я готова это засвидетельствовать, — произнесла госпожа Сисела, подняв руку.

Кто-то в зале хохотнул.

— Мы торжественно поклялись дать образование босоногим, — сказала госпожа Сисела. — Им по силам изменить это королевство, если только они поверят в себя. Надежда вспыхивает, как пожар. Мы последуем мужественному примеру Риламарка. Создадим государство с народным правлением, где у каждого будет возможность процветать.

Пока леди Сисела говорила, Клемен снова заиграл марш. Прозвучали возгласы «Да здравствует Данленд!», «Да здравствуют босоногие!». Кто-то пустился в пляс, развеселившись от одной только мысли о грядущих переменах.

Мири начала покачиваться в такт, заразившись всеобщим весельем. В ней снова боролись разные чувства — тревога, нетерпение и робость.

Бритта. Что случится с Бриттой, если народ в самом деле свергнет короля? На первый взгляд Бритта вовсе не привязана к отцу Стеффана и не торопится стать принцессой. Возможно, Бритта и Стеффан будут счастливее, если сложат с себя королевские полномочия и поселятся в Лонуэе. И все же мысль о Бритте не давала Мири покоя, и девушка взглянула на дверь.

Но госпожа Сисела мягкой рукой повернула голову Мири, заставив ее снова смотреть в зал. Голос ее звучал тихо и только для ушей Мири.

— Я сразу поняла, когда тебя увидела, что ты сильная девушка, Мири с горы Эскель, — сказала она. — То, что ты на нашей стороне, для нас честь.

— Благодарю. То есть это для меня честь. Я счастлива быть здесь. — Мири вовремя сдержала застенчивый смешок.

Казалось, они провели за разговорами, угощением и песнями много часов. Но когда Мири вышла на улицу, все еще был вечер, словно время остановилось. Прошел дождь, и стеклянные фонари на столбах отражались в лужах янтарными огоньками.

Тимон предложил проводить ее домой.

«Не домой, — напомнила она себе. — Во дворец».

Навстречу шла пара, мужчина и женщина, оба в шапочках с перьями. Поравнявшись с Мири и Тимоном, они приветственно кивнули. Еще один мужчина в черном посторонился, пропуская их.

— Я думала, только студенты носят форму, — начала Мири, — но в Асленде, видимо, все так ходят. Некоторые в черном…

— Слуги, — пояснил Тимон.

— Тогда почему магистры носят черное, как слуги?

— Ученые должны служить всем.

— Понятно. Кое-кто из мужчин ходит в плоских шапочках и коричневых куртках.

— Простолюдины, — сказал Тимон. — Женщины носят такие же плоские шапочки, но с…

— Вязаными шалями? А у других женщин я замечала кружевные шали и шапочки с перьями.

— Это благородные.

Мири покачала головой:

— Бедненькие благородные, одеваются ярко. Будь они такие же умные, как магистры, то предпочли бы практичный черный цвет, на котором не видно пятен.

— Благородные не утруждаются стиркой своих вещей из тонких тканей.

— Конечно, зачем, если за них это делают слуги. Знатные мужчины носят шапочки с перьями… и мечи, верно?

— Да, потому что имеют право воспользоваться оружием.

— Погоди… А что на мне? — поинтересовалась Мири.

Тимон отступил на шаг, чтобы рассмотреть ее желтое шелковое платье и кружевную шаль, подобранные дворцовой портнихой. Мири почувствовала на себе его взгляд — словно дуновение ветра.

— Вы, госпожа Мири, одеты как благородная дама, коей вы и являетесь.

«Я теперь благородная дама?» От этой мысли ей почему-то стало не совсем уютно. Она обратила внимание, что у Тимона не было ни плоской шапочки, ни пера, ни меча. Он положил ее руку себе на локоть, и они пошли дальше.

— Все выпускницы академии принцесс получили благородный титул служительниц принцессы. Но твои отец и сестра остаются простолюдинами. Если бы твоя сестра надела твой наряд в Асленде, любой знатный господин имел бы право применить свой меч.

— Что? Не может быть!

— Вот потому-то так много людей в этом королевстве мечтают о переменах, — сказал он.

— А ты о чем мечтаешь, Тимон?

У него потеплел голос:

— Я хочу жить в стране, где у каждого есть шанс на успех, независимо от того, кто его родители. Хочу свободно высказывать свои мысли, не опасаясь казни. Хочу жить в стране возможностей, а не в королевстве, где благородные по рождению становятся все богаче, а бедняки — беднее.

От этих слов сердце у Мири забилось быстрее, за что она себя выругала. Ведь она должна была лишь разведать обстановку, как шпион, а не с ходу примкнуть к опасной деятельности людей, едва ей знакомых. В висках застучала кровь, и она потерла лоб.

— Тебе не кажется, что иногда приходится запоминать слишком много и слишком быстро? — спросила Мири. — У меня голова превратилась в надутый козий пузырь. — Она посмотрела на своего спутника из-под руки. — Ты ведь, наверное, даже не знаешь, что такое козий пузырь?

— Не знаю, — весело ответил Тимон. — Вот ты мне и объяснишь. Уверен, ты превосходная учительница.

Ей захотелось рассказать, что она и есть учительница сельской школы и что стоило мальчишкам замечтаться на уроке, она всякий раз произносила что-то глупое, чтобы вернуть их внимание. Например: «Первый король Данленда был Дан Сердечный, а затем на трон поднялся его сын, Джонс Селедочный Хвост». Или: «Жители равнины заплатят нам хорошую цену за местный козий мех, которым они посыпают картофель». Или: «Вот почему мы носим трусы на голове».

Но не успела она и рот открыть, как Тимон наклонился над ее рукой и поцеловал ямочку между вторым и третьим пальцем.

Мири позабыла все слова.

— Я очень надеюсь, что вы станете завсегдатаем на наших салонных вечерах, госпожа Мири, — прошептал Тимон.

Он поцеловал ее руку еще раз и ушел. Никто и никогда прежде не целовал ей руки.

«Наверное, так принято у жителей равнины», — подумала Мири.

Сердце у нее стучало так громко, что она никак не могла сообразить, где находится, но потом огляделась и поняла, что стоит у дворцовых ворот.

Мири побрела по темным коридорам, все еще находясь под сильным впечатлением от вечера. Ей хотелось с кем-то поговорить о госпоже Сиселе, «Марше босоногих» и Тимоне. А что, если Бритта еще не спит? Мири подняла руку, собираясь постучать в ее дверь, но в последнюю секунду передумала.

Как-никак король — отец Стеффана. Вдруг Бритта почувствует себя обязанной все ему рассказать? Нет, лучше последовать совету Кэтар и помалкивать, пока Мири не узнает больше. Не стоит забывать, что мужа госпожи Сиселы казнили за одно лишь высказанное вслух неодобрение податей, взимаемых по приказу короля.

Все-таки некоторые мысли безопаснее оставлять при себе.

Осень, двенадцатая неделя

Дорогая Марда!

Каждое утро я просыпаюсь, завтракаю, одеваюсь и бегу на встречу с Тимоном. Мы вместе идем в Замок Королевы, где я учусь весь день. Во дворец возвращаюсь как раз к ужину и «Салону Мири». Так девочки называют мою вечернюю болтовню, когда я пересказываю им кое-что из того, что узнала за день. Потом я сижу за книгами, пока не засыпаю прямо на открытой странице.

С прискорбием сообщаю, что я самая глупая студентка во всей столице. По сравнению с другими я совсем мало училась, так что теперь мне приходится многое наверстывать. Когда Бритта свободна, она помогает мне с учебой. Стоит мне войти в ее комнату, как она перестает тревожиться.

Сегодня вечером мне снова предстоит посетить салон. Кэтар не дает мне покоя, требуя, чтобы я выведала побольше. Но когда мне найти время? К тому же их разговоры меня пугают. Жаль, я не такая храбрая, какой ты меня считаешь. Может быть, все получится и без моего участия. Очень надеюсь.

Наверное, большая часть моих писем кажется тебе бессмысленной, Марда. Не хочу думать, что нас разделяет еще что-нибудь, кроме расстояния. Не хочу становиться кем-то, кого ты не сможешь понять.

Твоя недалекая и бестолковая сестренка

Мири.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Воздух соленый, морской ветерок,

Шаткая палуба, рыбный садок.

Магистр Филипп шел по тропе в окружении студентов — голубые мантии обрамляли черную, напоминая глаз со зрачком. Он рассказывал о классификации растений, но Мири подозревала, что лекция по естествознанию была лишь предлогом, чтобы покинуть помещение. Даже ученые магистры не могли устоять перед солнечным зимним днем.

Вскоре показался океан. Теперь Мири видела, что его воды не текут, как в реке, и не застыли неподвижно, как в пруду, а непрерывно перемещаются высокими вздымающимися волнами. И он огромен!

Мири сердито поджала губы. Признаться, что океан ей понравился, почему-то означало для нее предать гору Эскель. И то и другое не могло быть одинаково величественным.

Когда они подошли к докам, магистр Филипп переключился на коммерцию:

— Рыба составляет одну треть средств существования Данленда. Солнечные берега провинции Фуска дают нам соль, соль сохраняет рыбу, соленую рыбу отправляют возами по всему Данленду, и никто не голодает.

Мири покачала головой. Какая-то часть соленой рыбы действительно проделывала весь долгий путь до горы Эскель. Но и тогда Мири и Марда частенько ложились спать, сворачиваясь калачиком и прижимая руки к животу, словно это помогало справиться с голодом.

В доках ожидали перевозки горы клетей. Торговцы покупали поступающие товары, чтобы перепродать в своих лавках. На корабельных палубах лежали сети, полные крупной рыбы. В небе кружили чайки, заглушая своими криками все остальные шумы.

— Ну что, Мири? — спросил Тимон. — По-прежнему считаешь океан скучным и перехваленным?

— По сравнению с моей горой — конечно, — ответила она, пожалев, что во время одной из их совместных прогулок высказала свое мнение. — Но океан с каждым днем становится для меня интереснее.

— Не хотела бы ты рассмотреть его поближе? Например, с палубы корабля?

— Что ж, пожалуй… а можно?

Тимон только улыбнулся. Он отправился на ближайший корабль и через несколько минут вернулся.

— Магистр Филипп, — сказал он, — если желаете, капитан этого корабля готов взять нас всех на короткую морскую прогулку.

Магистр согласился и вместе со всеми студентами поднялся на борт корабля. Мири проходила мимо Тимона, когда он пожимал руку капитану, и услышала, что капитан назвал его «хозяин Скарп».

Маленькое судно помогло вывести корабль из гавани. Матросы врассыпную разбежались по палубе. Подняли паруса, и корабль ринулся в открытые воды быстрее ветра, чего Мири никак не ожидала. Она стояла на носу корабля, держалась за снасти и вдыхала холодный морской воздух. Что бы сказал папа, если бы оказался на корабле, мчащемся по водному простору, сравнимому размерами с небом? Как бы выглядела Марда, когда ветер принялся бы трепать ее волосы? Мири не хватало воображения. Она почему-то никак не могла припомнить их лица.

— Какая сеть ловит твои мысли, Мири? — поинтересовался Тимон, подойдя к ней.

Он сохранял равновесие, не держась за поручни.

— Дом, — ответила она.

Тимон кивнул:

— А когда ты была дома, то думала об Асленде?

— Ты прав! Будь я повозкой, то мечтала бы тащить лошадь.

— Мне не хватало тебя в салоне госпожи Сиселы. Надеюсь, мы тебя не спугнули.

— Конечно нет. Просто мне… помешали дела.

— Ты не… — Тимон нервно дернул себя за палец. — Ты не рассказала о нас своей подруге-принцессе? Сисела да и все остальные — хорошие люди. Мне бы не хотелось, чтобы кого-то из них поволокли на лобное место.

— Нет! Разумеется, нет. Твоей тайне ничто не грозит. Я восхищаюсь вами. Всеми вами, — добавила она, испугавшись, что он неверно ее поймет.

— Благодарю. — Тимон посмотрел на нее долгим взглядом. На резком ветру его нос и щеки покраснели. — Я сказал Сиси, что тебе можно доверять. Мы часто о тебе говорим.

— Вот как? — Мири почувствовала себя как-то странно, но это было весьма приятно.

— Сиси удивлена, что принц выбрал не тебя. Я… я тоже. — Тимон прокашлялся. — Я так и не понял, как эта знатная девушка оказалась на горе Эскель. Кажется, она родом из провинции Лонуэй?

Взгляд Мири затерялся в волнах. Корабельная качка убаюкивала, и Мири заговорила не думая:

— Бритта появилась за несколько месяцев до того, как организовали академию принцесс. Мы думали, что она сирота, приехала на гору Эскель жить к родственникам.

— То есть она вас провела? — уточнил Тимон. — Солгала?

— Ой! Мне не следовало так говорить. Пойми, Бритта и Стеффан дружили с детства. Потом они выросли, и Бритта поняла, что любит Стеффана, а он любит ее. Несправедливо, когда два человека, любящие друг друга, не могут пожениться! Но все равно Бритта никогда бы не приехала на гору Эскель, если бы ее не заставил отец.

— А как долго вы дружили, прежде чем Бритта призналась, что она не сирота? — Тимон схватился за веревку и сжал пальцы так, что побелели костяшки. — Сколько времени прошло, прежде чем она открыла всем, что приехала на вашу гору с одной целью — лишить тебя права стать принцессой?

— Нет, все было по-другому. Она была уверена, что Стеффан придет в ужас, увидев ее там, и поначалу пряталась от него.

Тимон покачал головой, глядя в небо:

— Как мне надоела эта знать, хватающая все, что попадается под руку! Почему происхождение определяет ценность человека? Ты лучше, чем она, госпожа Мири с горы Эскель, и титул ты заработала вот этими самыми руками. — Он взял ее руку и, дотронувшись до ладони, удовлетворенно кивнул: — Руками честной труженицы.

Он провел пальцами по мозолям на ее ладони. Мири никогда не приходило в голову, что мозолями можно гордиться. И сердце девушки забилось, как муха в стекло.

Ветер трепал волосы и голубую мантию, развевая фалды. Губы стали солеными от брызг, щеки согревало солнце. Ноги начали привыкать к мерной качке, и Мири подумала о Тимоне так, как когда-то думала только о Петере.

«Не относись к океану пренебрежительно», — мелькнуло у нее в голове.

Тимон по-прежнему касался ее ладони.

— Обыкновенные мозоли, — сказала Мири, надеясь, что он не услышит, как часто бьется ее сердце. — Я приглядываю за нашими пятью козами, видишь ли, и они натягивают веревки…

Тимон улыбнулся:

— Хотел бы я посмотреть, как наш король справится сразу с пятью козами!

Мири представила себе эту картину и расхохоталась:

— Или хотя бы подоит одну из них.

— Это мастерство, такое же благородное, как любое другое.

— Я бы не сказала «благородное», но раз ты первым произнес это слово, не стану спорить.

— Ага! Ты опять поступаешь благородно!

Она скромно улыбнулась:

— Видел бы ты меня в шапочке с пером.

— И в самом деле, ты родом из благородных мест, Мири, — благородных в истинном смысле этого слова. Как бы мне хотелось увидеть твою гору!

— Это самое прекрасное место на земле, — просто сказала Мири.

Тимон кивнул и стал растирать ее замерзшие пальцы. Может, отнять руку? И перестать краснеть? Вот именно, решила Мири, определенно нужно перестать краснеть.

— Ты уже выбрала тему для реферата по риторике? Почему бы тебе не написать про академию и принцессу? Возможно, изложение событий на бумаге позволит тебе взглянуть на них по-новому.

— Возможно, Тимон Скарп.

Он отпустил ее руку:

— Что?

— Я слышала, как к тебе обратился капитан. Скарп — фамилия твоей матери? Кто твои родители?

— Торговцы, — коротко ответил Тимон.

— Чем торгуют? — спросила Мири.

Его нежелание рассказывать лишь подстегнуло ее любопытство.

— Мы покупаем товары и развозим по провинциям и странам. — Тимон помедлил. — Это один из кораблей нашей семьи.

Мири огляделась по сторонам. Вся эта древесина, снасти, паруса, должно быть, стоили целое состояние.

— Один из кораблей? Сколько же их всего?

Тимон поджал губы:

— Двадцать два.

У Мири невольно отвисла челюсть, но она тут же захлопнула ее рукой. Тимон улыбнулся, хотя ему было невесело.

— Я боялся того, что ты можешь подумать, если узнаешь, что я…

— Немыслимо богат? — продолжила за него Мири. — Купаешься в золоте?

Он пожал плечами:

— Мы платим подати господам, владеющим землей, на которой мы живем, как все простолюдины. Тем не менее морские богатства принесли моей семье благосостояние. Отец намерен заработать столько денег, чтобы королю больше ничего не оставалось, как предложить нам благородный титул. Отец считает меня глупцом, раз я борюсь за перемены.

— Он не прав, — уверенно сказала Мири.

Было видно, что Тимону приятно это слышать.

— В прошлом году я попытался продать один из его кораблей, а на вырученные деньги помочь семьям, пострадавшим при пожаре на арендованной земле. Он отправил меня обратно в Замок Королевы — просто не знал, что еще со мной делать. Если я не исправлюсь, не буду послушным сыном, он отошлет меня в дальние края, чтобы я на собственной шкуре узнал, каково это — быть бедным. — Тимон рассмеялся. — Но мне все равно, Мири. Есть более важные вещи, чем судьба одного человека. Это мне объяснила госпожа Сисела. Я не хочу прожить удобную, ничтожную жизнь. Хочу изменить мир.

Они возвращались на спущенных парусах. В доке собралась толпа, и еще с палубы корабля Мири услышала злые голоса.

Едва спустили трап, как Тимон сказал: «Пошли», — схватил Мири за руку и потащил за собой.

Толпа состояла из недовольных торговцев. Чиновник в зеленом крепил к большим глиняным кувшинам какие-то листки бумаги. Один листок оторвался и прилип к ботинку Мири. Она подняла листок и прочитала: «Получено в качестве королевской подати».

— Теперь он забирает растительное масло, — сказал Тимон, качая головой.

— Покушение на его жизнь напугало старикана, вот что я думаю, — откликнулся стоявший поблизости торговец, почти такой же низенький, как Мири, и с пушистой каштановой бородой. — Он все время увеличивает королевскую охрану и забирает больше подати, чтобы кормить ее.

— Он может взять все, что захочет? — спросила Мири.

— Он король, — ответил торговец.

— Да он настоящий бандит, — возразила она.

— Все они бандиты и грабители, вся шайка, — согласился торговец.

— Король уже претендует на часть всего зерна и мяса, ввозимого в Асленд, — сказал Тимон. — Если он и масло приберет к рукам, торговцы поднимут цену на остатки. Богатые могут себе позволить платить больше за масло, хотя и будут недовольны. Пострадают босоногие, которым даже при нынешнем положении едва по карману хлеб. Но конечно, короля мало заботит, что его жадность может привести страну к голоду.

— Если бы кто-то что-то украл на горе Эскель — пусть даже сам глава нашего деревенского совета, — отец со своими друзьями быстро бы ему разъяснил, что к чему.

— У короля собственная армия, — сказал Тимон.

— Так пора кому-нибудь сказать королю, чтобы он перестал вести себя как бандит.

У Тимона загорелись глаза.

— Ты права, Мири. Давно пора.

Он сорвал бумажку с ближайшего кувшина и скомкал ее.

Мири перестала дышать. Она вовсе не имела в виду, что он должен подвести себя под арест. Ей вспомнился муж Сиселы. Она безотчетно попыталась внушить Тимону: «Остановись». Обычное предостережение, но под ногами не было линдера, чтобы его передать. Впрочем, все равно уши жителя равнины ничего бы не услышали.

Тимон сорвал еще одну бумажку.

— Нет, — сказал он.

Чиновника сопровождали двое солдат, их серебряные нагрудники и высокие жесткие шапки выдавали в них королевских гвардейцев. Один обратил внимание на Тимона. Нахмурившись, он приблизился. Мири прикрыла ладошками рот.

Тимон принялся срывать все уведомления о подати, до которых мог дотянуться, приговаривая:

— Нет! Нет!

Оба солдата чуть не накинулись на Тимона. Один уже вытягивал из ножен меч.

Тогда низкорослый бородатый торговец подхватил:

— Нет!

К нему присоединился другой. Потом еще один. Солдат замер.

— Нет! — повторил Тимон, и с этим словом общее отчаяние переросло в гнев.

Торговцы сомкнули ряды, подойдя к Тимону, и начали скандировать «Нет, нет», срывая уведомления. Солдаты отступили.

Для Мири не было более убедительного слова. И более опасного. Что случится, если и она присоединится к бунтовщикам? Узнает ли ее чиновник из дворца?

— Нет, — едва слышно выдохнула Мири, не шевеля губами.

Этот клич превратился чуть ли не в песню, «Марш босоногих», гудевший у нее в голове, проникший в каждый мускул, да так, что ей захотелось сделать что-то.

— Нет, — прошептала Мири, думая о двух золотых монетах, завернутых в шаль, и пятерых козах, которые поворачивали головы на ее голос. — Нет, — сказала она, представляя, как подати приведут на грань нищеты всю деревню. — Нет! — повторила она, никогда прежде не чувствуя себя такой сильной.

Она больше не была одним человеком; она стала толпой, слилась с массой людей и голосов, сильных своим количеством, объединенных одной целью. Два солдата — ничтожное число по сравнению с тридцатью торговцами, к которым теперь присоединялись студенты и матросы. Кто мог остановить такую силу? И какая причина могла помешать большинству?

— Нет! — прокричала Мири. — Нет!

Чиновник со своими солдатами отступил. Толпа плотнее сомкнулась, с криками срывая бумажки. Чиновник пустился наутек, словно опасался за свою жизнь, и солдаты от него не отставали.

Крики в толпе стали радостными, но люди все равно продолжали потрясать кулаками и повторять одно всесильное слово. Мири хотелось, чтобы эта минута длилась вечно. Она почувствовала себя высокой и сильной. Ей казалось, что если она двинется вместе с толпой, то вся эта масса, словно великан, устранит любое препятствие на своем пути, переделает весь мир.

Как только чиновник скрылся за углом, началось всеобщее ликование, торговцы, моряки и студенты хлопали друг друга по спине, обменивались рукопожатиями. Тимон подхватил Мири на руки и закружил. Мир казался таким огромным, но все равно эта маленькая девушка ощущала себя его частью.

Снова начались торги, негоцианты скупали масло, грузили на свои повозки, чтобы развезти по всему королевству. Магистру Филиппу никак не удавалось собрать студентов в какое-либо подобие группы, так что в конце концов он махнул рукой и отпустил всех до конца дня.

Мири не ступала по земле, а плыла по воздуху, уносимая вперед ветром. Тимон восторженно хохотал.

— Началось! — воскликнул он. — Когда раздастся первый голос, его подхватят десятки других. Тысячи! Настоящие перемены наступят скоро, Мири. Совсем скоро.

Он расцеловал ее в обе щеки, затем схватил за руки и тоже их поцеловал, словно пылкий восторг не позволял ему выразить себя иначе как в поцелуях.

«Жители равнины очень часто целуют руки», — подумала Мири, и ей тоже захотелось расцеловать весь мир.

Тимон отправился к госпоже Сиселе с хорошей новостью, а Мири пошла к Петеру.

В голове ее кружилось всего несколько слов: «нет», «перемена», «скоро». Слова казались важными и весомыми. Ей не терпелось рассказать Кэтар, что можно больше не беспокоиться. Простолюдины начали революцию, а новое правительство, разумеется, не потребует никаких податей с босоногих жителей горы Эскель. И Мири не придется больше шпионить. Она присоединится к повстанцам и поможет изменить Данленд!

Мири дошла до мастерской Гаса и застала Петера за точильным станком. Увидев ее, юноша вздрогнул и выронил инструмент. Резец отскочил от точильного камня и полетел в сторону.

— Ты забыла кашлянуть! — с упреком произнес он.

— Прости. — Мири кашлянула.

— Твои повадки просто опасны. В следующий раз этот резец угодит мне в голову.

— Будет тебе, Петер, здесь и без того хватает камня для резьбы. Нет необходимости тренироваться на собственном лице.

Он потер подбородок:

— Ты права, подбородок у меня доведен до совершенства.

Мири была согласна, но застенчивость помешала ей в том признаться.

— Сегодня в доке кое-что произошло, — сказала она, чуть ли не пританцовывая на месте. — Король хотел забрать кувшины с растительным маслом, как обыкновенный бандит, но люди закричали «нет» и отказались отдать ему товар.

— В самом деле? А я думал, королю не говорят «нет». Хорошо хоть он не взимает подати с горы Эскель.

— Но мог бы. Все остальные провинции он грабит.

— Грабит? — Петер утер лоб рукавом и снова принялся затачивать инструмент.

Мири до сих пор ничего не рассказала ему о Гаммонте и податях, но как можно говорить о таких важных вещах, обращаясь к спине?

— У меня появился план, чем заняться, когда мы вернемся домой, — сообщил Петер, не отрываясь от работы. — Если из меня выйдет толк, я мог бы обучить других, и тогда мы всей командой занимались бы резьбой по камню в течение зимы. У каждого появилось бы любимое дело, а не только одна работа в каменоломне. Доходы вырастут, и гора Эскель начнет процветать, как ты думаешь? Наконец-то мы перестанем перебиваться с хлеба на воду. Однажды мы превратимся в главный центр королевства по художественной резьбе. Жители равнины поедут к нам учиться созданию скульптур!

Он с улыбкой обернулся к Мири.

— Да, хорошая мысль, — сказала она.

— Так отчего же ты не радуешься? Обычно, услышав что-то подобное, ты начинаешь скакать.

— Прости, я отвлеклась. В Данленде столько всего происходит. Дома я даже не представляла, что здесь будет столько проблем.

— Пожалуй, ты права. Но мы не можем тревожиться обо всех. Даже тебе не изменить весь мир.

Он сказал это легко, словно подначивая ее улыбнуться, но Мири лишь дернула плечом. Вот теперь она точно не расскажет ему об угрозе податей.

Мири оставила его за работой и отправилась обратно во дворец, выискивая глазами любое скопление людей, прислушиваясь к уличному шуму, не прозвучит ли возглас «Нет, нет!». Но ничего не изменилось. Ничего, кроме самой Мири.

У входа во дворец она оробела, однако охранники безропотно приняли ее пароль. Наверное, новость о бунте в доках не разошлась так далеко. Наверное, никто не знает, что она замешана в происшедшем. У нее словно камень с души свалился, но одновременно она почувствовала небольшое разочарование.

Когда Мири вошла в спальню девушек, они уже собрались на ее урок.

— Лиана, мы начинаем, — сказала Эса.

Лиана осталась лежать на кровати, задрав ноги на изголовье.

— Мне все равно, — процедила она сквозь зубы.

Бена закатила глаза:

— Она так дуется весь день. Мы пили чай с какой-то древней придворной дамой, и та совершила ошибку, сказав, что Лиана почти такая же хорошенькая, как ее внучки.

— В Асленде так много других девушек, что нашей Лиане, должно быть, приходится здесь нелегко, — прошептала Герти. — На горе Эскель она ведь всегда считалась самой хорошенькой.

— Я все слышу, дурехи, — проворчала Лиана.

— Продолжай, Мири, — сказала Эса.

— Сегодня я… сегодня мы…

Мири умолкла. Что, если какая-нибудь из девушек проговорится об участии Мири в сегодняшних беспорядках? Выпускницы академии больше не сидели как прикованные у себя в комнате, занимаясь шитьем и прядением. Свадебная распорядительница, видимо, осталась недовольна их работой, поэтому перестала давать им новые задания. А в последнее время Инга почти весь день напролет преследовала высокого седовласого садовника, и девушки могли заниматься чем вздумается.

Бена и Лиана часто навещали придворных дам в их дворцовых покоях, где угощались изысканными блюдами и сплетничали.

Фрид подружилась с парнями из дворцовой кузницы. Те называли ее «горная сестренка» и позволяли ковать раскаленную сталь на наковальне.

Какой-то дворцовый музыкант услышал, как Герти напевала в саду, и пригласил ее на репетицию оркестра. Все пришли в восторг от ее способности сочинять песенки — вполне обычное дело для работниц каменоломни — и попросили девушку спеть под их аккомпанемент. Один юноша подарил ей шестиструнную лютню, и с той минуты, как шутила Мири, эта лютня превратилась в ее третью руку.

Вот и теперь Герти держала лютню, мягко перебирая струны, словно и не подозревала, что делает.

— Некоторые люди считают, что знатные титулы способствуют вредному разделению людей… — осторожно начала Мири.

Лиана приподнялась в кровати:

— Мне нравится быть знатной. А тот, кому не нравится, просто глуп.

«Это ты глупа», — хотела сказать Мири, но вовремя остановилась. Правило риторики: нападай на аргумент, а не на человека.

Однако комментарий Лианы вызвал у Мири легкую тревогу. О чем можно здесь говорить без опаски?

— Хм… На этой неделе магистр Филипп познакомил нас с риторикой — искусством общения. Он говорил, что если знаешь правила, то легче выразить свои мысли и убедить других. Основы риторики — внимательно слушать, выражать свое мнение как можно лаконичнее, вместо лекций предлагать истории и делать паузы для размышления.

Иногда говорить про общение оказывалось легче, чем общаться.

Зима, первая неделя

Дорогая Марда!

Вы, наверное, в снегу по пояс. Умом я понимаю, что сейчас зима, но глаза отказываются верить. Хотя некоторых жителей равнины я считаю друзьями, приходится признать, что они слабаки. Стоит с океана подуть легкому ветерку, как все начинают дрожать, словно падает ледяной дождь. Господа расхаживают в толстенных шубах. А босоногие… в общем, босоногие надевают обувь, если она у них имеется.

Сегодня был потрясающий день. Должно было случиться нечто плохое, но затем один человек проявил решительность, и к нему присоединились десятки людей. Я хочу быть одной из них. Решительных.

В последнее время меня не покидает страх. Я боюсь говорить с кем-нибудь об этом. Боюсь, что все перемены на горе Эскель были напрасны. Что совсем скоро все пойдет по-прежнему: продажей линдера едва можно будет прокормиться, никаких больше излишков, чтобы потратить на теплую одежду или хорошие инструменты, работать придется с утра до ночи, и у людей не хватит времени ни учиться в деревенской школе, ни музицировать, ни заниматься другими делами. Будет так или еще хуже. Я все время этого боюсь. Но сегодня страх прошел.

Как хорошо сознавать, Марда, что ты не одна, что тебя окружают люди, которые думают так же, как ты, и хотят того же.

Давно пора спать, но мысли не дают покоя, и я не хочу их пока прогонять. Меня переполняют надежды и планы.

Корабли больше, чем дома, но при этом они передвигаются со скоростью ветра, словно их тянет сотня лошадей. Я сегодня покаталась на корабле с Тимоном. Он обратил внимание на мои мозолистые руки и сказал, что они прекрасны.

Это письмо от твоей очень глупой, но не теряющей надежды сестры

Мири.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Король Дан на горячем коне

Взирал на поле битвы в огне.

А на дереве посреди поля

Сидел востроглазый дрозд,

И этот дрозд не пел,

Нет, этот дрозд не пел.

Той ночью Мири спала чутко. Подруги мерно посапывали, будто медленно и тихо напевая: «Нет, нет…»

Утром Мири оделась и ушла не позавтракав. На углу, где они обычно встречались с Тимоном, она ни на секунду не задержалась — не хватило терпения подождать. Она лавировала между повозками и каретами, фургонами и лошадьми, совсем как корабль на воде. Наступали перемены, и она была к ним причастна.

Наверняка все студенты Замка Королевы сейчас готовились к следующему шагу — к революции. Какое бодрящее слово! Оно звенело как колокольчик, звучало как фортепиано. Революция казалась Мири песней, которую можно пропеть так громко, что услышит весь мир!

Но в Замке Королевы студенты в голубых мантиях, как обычно, собрались в своей аудитории. На первый взгляд никаких перемен.

— Вчера произошел интересный эксперимент, — начал магистр Филипп, когда последним вошел опоздавший Тимон с поникшими плечами. — Воля народа против воли короля. История демонстрирует нам несколько примеров, когда простолюдины пытались свергнуть корону. Все попытки провалились.

— Но в доках же получилось, — возразила Мири. — Люди сказали «нет», и чиновник убежал.

— В тот же день вечером явились королевские гвардейцы и отобрали все кувшины с маслом, — сказал Тимон, устало падая на стул. — Никто не протестовал.

— Волнующая была минута, мм? — Магистр Филипп прикрыл глаза. — Но вы, мои нетерпеливые юные коллеги, забываете историю. Нужно изучать прошлое, и тогда вы будете знать, что получится в будущем.

Мири потерла лицо. Вчера она казалась себе такой сильной, когда слилась с толпой, а теперь выяснилось, что это была иллюзия. Прошел всего день — и никаких перемен. По-прежнему правил король, который мог забрать все, что ему заблагорассудится: кувшины с маслом, фургоны зерна, две золотые монеты, завернутые в шаль. Мири сердито посмотрела на картину. О чем только думала эта нарисованная девица, пялясь на луну? Она ведь могла замечтаться и пролить драгоценное молоко. Глупая девчонка!

Магистр Филипп повел студентов в библиотеку при Замке Королевы, по дороге продолжая лекцию:

— И нужно очень тщательно изучать материал, чтобы докопаться до правды. Возьмем, к примеру, Дана Сердечного, первого короля Данленда, известного своими благодеяниями. До нас дошли истории о его доброте и мудрости.

Мири кивнула, как и остальные студенты. Она выросла вместе с песней «Дан и черный дрозд», в которой король остановил битву, чтобы спасти упавшее гнездо.

— Подобные истории похожи на мифы. Подлинные записи, дошедшие до нас с тех времен, свидетельствуют лишь о его таланте военачальника. Скажу больше… — Магистр Филипп сдержанно хохотнул. — Один из историков утверждает, что Дан получил свое прозвище Сердечный потому, что носил как ожерелье сердца своих врагов.

У Мири чуть не вырвалось «фу», но они вошли в библиотеку, и она позабыла обо всем на свете, изумленно озираясь по сторонам.

Когда-то она считала, что все знания мира содержатся в тринадцати книгах академии принцесс. И вот теперь она увидела тысячи книг. Ей даже захотелось сделать книксен, словно она попала в часовню.

Филипп велел студентам выбрать любой том по истории, прочесть и написать курсовую работу, подробно остановившись на каком-нибудь отдельном эпизоде.

— Выберите историю одной провинции, только не той, где вы родились, — уточнил он. — Для вас, Мири, это будет нетрудно, поскольку гора Эскель еще ни разу не вдохновляла историков.

Он отвел студентов в секцию истории, и Мири принялась осматривать полки, желая доказать магистру, что он ошибается. Быть может, в томе общей истории Данленда найдется глава, посвященная горе Эскель? Но она ничего не нашла.

Все остальные, кроме Тимона, выбрали книги и отправились читать.

— Ты расстроена, — сказал Тимон. — Возможно, в этой библиотеке нет трудов о твоем крае, но ведь жители горы Эскель записывают свою собственную историю.

— До учреждения академии принцесс у нас не было книг. Никто не умел ни читать, ни писать.

— История — это не только книги, — сказал Тимон, обнадеживающе улыбнувшись. — На могильных камнях, например, можно найти имена и даты.

— Мы не хороним наших покойников. Заворачиваем умерших в их одеяла и опускаем в Большую Расселину. Никаких могильных камней. У нас вообще никак не проследить ход времени, разве только по пустым каменоломням, заброшенным предыдущими поколениями. Наша история — это сплошные дыры.

У Тимона не нашлось ответа, и он просто пожал ей плечо, прежде чем уйти.

Мири пролистала несколько книг, но так и не решила, какую из них выбрать. Судя по записям в каталоге, горы Эскель вообще не существовало.

«Трагедия», — подумала она.

Это слово Мири узнала всего неделю назад, когда побывала с Бриттой на представлении новой пьесы. Очередная история разлученных влюбленных, на этот раз храброго солдата и девушки, помолвленной с другим. Ожидая, что пьеса, подобно первой, закончится свадьбой и смехом, Мири оцепенела, когда солдата зарезали, а девушка умерла от разбитого сердца.

— Ой, — сказала Бритта, когда занавес закрылся, — я не знала, что покажут трагедию.

«Это всего лишь история», — напомнила себе Мири в ту ночь, когда, свернувшись клубочком в кровати, оплакивала судьбу влюбленных.

Сейчас почему-то ее охватила такая же тоска. Трагедия. Из-за того, что никто на горе Эскель в свое время не научился читать и писать, их история теперь навсегда потеряна.

К Мири подошел магистр Филипп.

— Никак не выбрать книгу? — поинтересовался он.

— Их так много, — пробормотала она.

— Да, я знаю. Я прочел их все.

— В самом деле? И сколько на это ушло времени?

— Мм, половина жизни. Приходится, иначе не получить статус магистра.

Мири сглотнула. Ей осталось прожить в Асленде меньше года. Груз всего, чего она еще не знала, тяжелым камнем лег ей на плечи.

— Жаль, что вы планируете вернуться домой после лета. Проучились бы еще годик — стали бы наставницей. Вам бы пошла зеленая мантия, Мири с горы Эскель.

— Еще один год? — переспросила она.

Магистр кивнул:

— Или оставайтесь на два года, тогда получите мантию медового цвета и станете первым историком горы Эскель. У вас острый ум. Наступит день, и вы сможете надеть черную мантию.

Мири обрадовалась, когда он ушел. Комплимент магистра вовсе ее не взбодрил. Скорее, наоборот, тяжелый груз навалился сильнее, придавив ее неисполнимыми ожиданиями.

Тем не менее, полная решимости хоть что-то отыскать о родном доме, Мири обратилась к огромному библиотечному каталогу. В течение многих лет библиотекари заносили в этот том содержание каждой книги, что здесь хранилась. Мири обнаружила упоминание горы Эскель в отчете королевского казначея столетней давности и сняла книгу с полки.

Я не нашел никаких исторических записей о линдере, поэтому передаю здесь то, что услышал от других. Двести лет назад началась разработка залежей линдера в горе Эскель, для чего были наняты рабочие. Министр каменоломней сообщил королю, что «работа с линдером изменила людей», но подробности остались неизвестны.

Король Йорган упразднил пост министра каменоломней, предоставив эскелитам самим о себе заботиться. Только самые закаленные торговцы рисковали подняться на крутую гору, привлеченные возможностью перепродать камень самому королю, который начал строить дворец из линдера.

Когда я был мальчишкой, мы играли в такую игру: какого-нибудь ребенка называли эскелитом. Если этот эскелит дотрагивался до другого ребенка, то помеченный считался зараженным и ему полагалось превратиться в монстра. Мне кажется, сейчас дети в эту игру больше не играют. Люди забыли о своем страхе перед горой Эскель и ядовитыми испарениями необработанного линдера.

Ядовитые испарения? Ерунда какая-то. Почти всю свою жизнь Мири дышала каменной пылью и пила воду из ручья, в которой плавала эта пыль. Кроме того, если ученые в прошлом считали, что линдер опасен, тогда почему короли строили из него свой дворец? Ясно, что королевские особы не боялись камня.

Мири вернула книгу на полку. Она не видела причин верить этому отчету. Но все же на душе было тяжело, и когда она попыталась прочесть историю провинции Лонуэй, то с трудом могла сосредоточиться.

Зима, третья неделя

Дорогая Марда!

Сегодня был день отдыха. Я и Эса провели утро с Петером. Во время обеда девушки устроили «Салон Мири», и я пересказала то, что узнала на уроке логики. Логика учит, что правду можно вывести с помощью доказательств и тщательного мышления. Нужно отстраниться от эмоций и положиться только на твердые факты.

На что Эса сказала: «А мама говорит, что правда — это когда твоя душа и ум находятся в согласии». Я кивнула, но на самом деле мне стало стыдно. Разумеется, ученым, собравшим знания тысячелетий, известно больше, чем маме Эсы. А потом мне стало стыдно за то, что я устыдилась. Марда, надеюсь, тебе не стыдно за меня за то, что я устыдилась. Если нет — пусть тебе будет стыдно. Или мне? Где тут логика?

После службы в часовне мы с Бриттой сидели у камина в ее комнате и долго-долго разговаривали. Когда Бритта произносит имя Стеффана, взгляд ее меняется. Хотела бы я сказать, что он вспыхивает, но на самом деле глаза у нее вовсе не горят, как угольки в затухающем очаге.

Вот видишь, я пытаюсь тщательно подбирать слова. Во время занятии по риторике магистр Филипп прочел нам целую лекцию о важности выбора слов. Слова бывают тяжелые, как камень, упавший со скалы. Слова бывают незаметные, словно семечко сорняка, перенесенное ветром. Слова иногда поют.

Так что нет, глаза Бритты не горят. Они округляются, словно голова ее настолько полна мыслями о Стеффане, что больше не способна их все удержать, вот и пытается найти им место. Он для нее — все. Думаю, что и она для него — все.

Петер много работает. И мне не кажется, что я для него — все.

Хочу еще раз побывать в доме госпожи Сиселы, но побаиваюсь. Там все такие умные. А вдруг они считают меня недалекой? Наверное, стоит рассказать им, что наши козы любили слушать мои речи по нескольку часов кряду. Я нисколько не сомневаюсь, что их блеяние означало: «Продолжай, Мири, дорогая. Ты чрезвычайно занимательная».

Твоя чрезвычайно занимательная сестренка

Мири.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Славься, храбрый Бьорн-король,

Славься, доблестный король!

Всегда победоносный,

Славный и приятный,

Похвалы достойный,

Славься, неустрашимый король!

Мири и Петер сидели на соломе в открытом сарае Гаса. В прошлый раз Мири приходила с Эсой, а потом целую неделю с нетерпением ждала очередных выходных, чтобы побыть с Петером наедине, но теперь, когда они сидели рядом, разговор не клеился. Петер слишком устал, чтобы говорить, да и у нее голова раскалывалась от всех этих исторических фактов, податей и королей. Дважды на этой неделе она замечала Гаммонта во дворце и потихоньку скрывалась в противоположном направлении, боясь, что если он увидит кого-нибудь с горы Эскель, то припомнит свою угрозу о податях.

Мири открыла рот, чтобы выплеснуть все свои тревоги на Петера, но вместо этого зевнула.

Тут языку стало щекотно, и она закашлялась — это Петер сунул соломинку в открытый рот подружки. Мири выплюнула ее и отодвинулась подальше, широко зевая. Петер воткнул одну соломину в другую, а потом еще и еще, так что она стала длиной с его руку, и угрожающе помахал ею перед лицом Мири.

Девушка охнула, изображая испуг, и тоже соорудила длинную соломину, которая вышла длиннее, чем у Петера, и Мири удалось сунуть ее Петеру в ухо. Он отбил ее оружие своим, и битва на соломенных мечах началась: мечи разлетались в крошку, восстанавливались, битва шла не на жизнь, а на смерть, и наконец Мири расхохоталась, не в силах больше сдерживаться.

Игра завершилась. Петер посмотрел на Мири и протянул руку. Девушка подумала, что он хочет схватить ее соломину или дернуть ее за волосы, как он частенько делал в детстве, но он положил ладонь ей на затылок и притянул к себе. А потом поцеловал. Это был долгий, неспешный поцелуй. Поначалу она ничего не почувствовала, кроме потрясения, но Петер не отрывался от ее губ достаточно долго, так что жар этого поцелуя успел обжечь Мири с головы до ног.

Наконец Петер ее отпустил. Мири открыла глаза и постепенно пришла в себя. До нее донесся городской шум, далекий и глухой в этом маленьком дворике, напоминающий горное эхо, и Мири стало неловко, словно вся столица в эту минуту наблюдала за ними. Но они были одни.

— Мама всегда говорила, что смех у Мири как мелодия, которую нравится насвистывать, — тихо произнес Петер. — Но для меня твой смех всегда означал нечто большее.

Мири уставилась на него, уверенная, что он вот-вот убежит, как тогда, когда впервые ее поцеловал, — это был поцелуй в щеку на весеннем празднике, неожиданный и нежный.

Петер выдержал ее взгляд, тоже, наверное, ожидая, что она убежит. После такого поцелуя нельзя было сделать вид, что ничего не произошло. Слишком он был чудесный, чтобы о нем забыть.

Они продолжали смотреть друг на друга не мигая. Никто не убегал.

А потом, как по команде, оба бросились восстанавливать свои соломенные мечи, и битва возобновилась. На этот раз расхохотался Петер, а Мири поняла, почему так хочется поцеловать смеющиеся губы.

Мири оставалась с Петером до конца дня, и все это время они почти не разговаривали. Рядом с юношей в этом тихом каменном дворике ей казалось, будто она дома, даже запах снега улавливался в ветре.

Вечером Гас велел Петеру снова взяться за работу, а Мири отослал к себе. Она шла, не замечая, куда идет, и чем дальше уходила от Петера, тем меньше была в чем-то уверена. Ей почему-то хотелось затеряться в кривых улочках этого бескрайнего города. И это желание ее испугало.

Она думала о своих односельчанах. С каким нетерпением они будут ждать весной приезда торговых фургонов с товарами и письмами! А вместо этого приедут чиновники и потребуют все их сбережения. Мири представила лицо Марды, когда у нее отберут золотые монеты, и лицо отца, когда тот поймет, что ему не справиться с этими бандитами. Сердце девушки заныло.

Как она посмотрит в глаза своим родственникам, если королевские подати доведут их до нищеты еще хуже прежней? Даже Кэтар отдавала Мири должное за все перемены на горе Эскель, но подати сведут на нет все ее достижения, и Мири не знала, как этому помешать.

Наверное, Петер станет относиться к ней совсем по-другому, когда узнает, насколько она бесполезное существо.

Мири завернулась в шаль, сразу вспомнив о зиме, когда солнце нырнуло за горизонт. Нужно что-то делать. Нужно понять, действительно ли в Данленде наступают перемены и как помочь общему делу, прежде чем у Гаммонта появится возможность послать на гору чиновников.

Этот вечер Тимон собирался провести у Сиселы. Волосы у Мири не были завиты, платье она надела не самое лучшее, но почему-то решила, что из-за этого никто в салоне не станет относиться к ней хуже.

Дверь открыл тот же седовласый слуга и проводил Мири до салона, постукивая тростью по каменному полу из линдера. Мири улыбнулась ему и с теплотой подумала о госпоже Сиселе, которая держала старого слугу, несмотря на его хромоту. К этому времени Мири достаточно хорошо узнала жителей равнины и не сомневалась, что другие господа прогнали бы старика на все четыре стороны.

Когда Мири вошла в салон, какая-то женщина читала поэму о кроликах и белочках, которые свергли тирана-медведя, защищая свое потомство. Метафоричное и полное драматизма произведение. Но каждый раз, когда женщина произносила строчку «кролики восстали, и белки запищали», Мири приходилось сдерживать дыхание, чтобы не рассмеяться. Смех напомнил ей о Петере, и она дотронулась до губ.

Поэма закончилась, и с места поднялась Сисела:

— Сегодня, дорогие друзья, вместо того чтобы просто вести сочувственные речи о бедных, давайте снова их навестим.

Чтобы отыскать босоногих в столице, далеко идти не пришлось. В соседнем квартале между кирпичными и каменными зданиями уже начали расти, как сорняки, многоэтажные деревянные постройки. Гости госпожи Сиселы обходили одно скромное жилище за другим, оставляя корзинки с едой вместе с листовками, критикующими короля, взимающего подати.

Двери им открывали сонные, оборванные люди; обычно вся семья теснилась в одной комнате, расстелив постели на полу, где бегали крысы. Никакого свежего горного воздуха, никакого красивого вида горных цепей, уходящих в бесконечность, никакого убаюкивающего сопения коз.

— Спасибо, — поблагодарил какой-то человек, принимая от Мири корзинку. — На работе нам даже не сделали обеденного перерыва. Я готов проглотить все это вместе с корзинкой.

— Но ведь сегодня выходной, — удивилась Мири.

— Господь с вами, — сказал он. — Для фабричных рабочих не бывает выходных.

Даже на горе Эскель, где каждый добытый и проданный блок линдера едва-едва отдалял полуголодное существование, у рабочих каменоломни был один выходной в неделю. Мири не представляла, как можно работать без продыху — не сходить на службу в часовню, даже рубашку и ту не постирать.

Мири вышла из затхлого воздуха на лестничную площадку, где Сисела и Клемен о чем-то беседовали с тремя рабочими.

— …Партия зерна из Хиндрика прибывает в сопровождении всего лишь горстки королевских охранников, — говорил один из работяг. — Самое подходящее время…

Тут он заметил Мири.

— Кто это? — спросил он, выразительно окидывая взглядом ее шапочку с пером и отороченную мехом накидку.

— Не обращай внимания на эти атрибуты знатности, — сказал Клемен, одной рукой обняв Мири за плечи и дунув на перо. — Она одна из нас.

От этих слов Мири стало тепло, как от пылающего очага.

В другой квартире было полно девушек — Мири насчитала целую дюжину, и все они были моложе ее. Мири поинтересовалась, ходят ли они в школу, и глаза их зажглись от одной только мысли об учебе. Однако все они, кроме самых младших, работали на стеклодувной фабрике, и волдыри на их пальцах служили тому доказательством.

— Я думала, что все дети на равнине… то есть я имела в виду, все столичные дети ходят в школу, — сказала Мири, когда они вернулись в дом Сиселы.

— У нас есть несколько школ, но там учится очень мало бедняков, — ответила Сисела. — Каждый год знатные господа повышают подати. Детям приходится работать рядом со взрослыми, только чтобы прокормиться.

— Большинство взрослых умеют читать, поэтому мы и оставляем наши листовки, — сказала Кристин, до сих пор не снявшая форму служанки.

— Мы должны делать больше, чтобы помочь им, — заявила Мири.

— Согласен. — Тимон заметался по комнате, сунув руки в карманы. — Мы только и делаем, что пишем листовки. Говорим, но ничего не предпринимаем. Когда народ наконец поднимется?

— Терпение. — Сисела положила руку ему на плечо, и он перестал вышагивать, но держался по-прежнему напряженно. — Мы собираем солому и складываем в высокий стог. Теперь нужна одна искра — и все вспыхнет.

— Нам следует поискать помощи извне, — тихо произнес Тимон.

Он посмотрел на Сиселу, та кивнула и пожала плечами, и у Мири сложилось впечатление, что они многое поняли без слов.

«Что ты имел в виду под помощью извне?» — собиралась спросить Мири, но Клемен заиграл какую-то мелодию на фортепиано.

— Когда появится искра, — сказал Клемен, — огонь запылает так ярко, что все королевство увидит. К нам уже многие примкнули, даже служительница принцессы!

Мири узнала в мелодии королевский гимн «Славься, король». Кристин свернула шарф кольцом и опустила ей на голову в виде короны, а двое молодых студентов подняли Мири на плечи и понесли по кругу.

Мири раскраснелась, рассмеялась, но едва ее ноги коснулись пола, как она тут же сняла игрушечную корону.

— Я не предаю Бритту тем, что нахожусь здесь, — сказала она. — Моя подруга совсем не похожа на короля и королеву. Я уверена, что, став принцессой, она будет заботиться о босоногих. То есть в том случае, если изменения не произойдут, как мы надеемся.

Сисела обернула шарф вокруг плеч Мири, словно одевая куклу.

— Думай умом, а не сердцем. Разве правильно, что бедняки голодают, когда богатые пируют?

— Нет, но…

— Разве правильно, что наши жизни зависят от человека, который ничего не сделал, только родился у королевы?

— Нет.

— Я хочу, чтобы ты верила, Мири: все можно изменить. Если в это не поверишь ты, которая совершила перемены у себя на родине, как мы сможем убедить всю страну?

— Госпожа Сисела… — начала Мири.

— Сиси, — мягко поправила ее женщина и похлопала по дивану рядом с собой.

Мири присела.

— Вы знатная дама, — сказала она. Судя по одежде гостей, к благородным господам здесь относилась только Сисела. — Почему вы так много делаете ради простолюдинов?

Сисела наклонила голову и улыбнулась:

— Нет необходимости объяснять это, Мири, тем более тебе, но есть добро и зло. И даже благородные должны их различать.

— Мы могли бы попытаться объединить господ и простолюдинов, чтобы вместе изменить заведенный порядок, — сказала Мири. — Найдется немало людей, которые думают так же, как вы… и я. Не могут же все благородные господа быть плохими, верно?

— Покажите ей записи, — сказал Тимон.

Клемен взглянул на Сиселу, и та кивнула. Тогда он полез под фортепиано, вынул какую-то дощечку и достал из тайника толстую книгу в кожаном переплете. Тимон положил книгу на колени Мири.

На обложке было выведено: «Протоколы рассмотрения жалоб. Записи чиновника Его Величества». На занятиях по юриспруденции Мири узнала, что, если простолюдин обвинял знатного господина в преступлении, он имел право подать петицию самому королю. В прошлом короли выслушивали жалобы у себя во дворце из линдера, но у короля Бьорна не нашлось на это времени. Вместо этого он посылал в провинции чиновника по жалобам.

Мири наугад открыла страницу.

ПРЕТЕНЗИЯ: Фермер обвиняет охрану господина Джемела в том, что они украли у него лошадей.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ: Возможно, фермер съел собственных лошадей.

СУДЕБНОЕ РЕШЕНИЕ: В пользу господина Джемела.

ПРЕТЕНЗИЯ: Миллер обвиняет госпожу Катарину в завышении податей, что привело к голодной смерти его сына.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ: Этим Миллерам нельзя доверять.

СУДЕБНОЕ РЕШЕНИЕ: В пользу госпожи Катарины.

ПРЕТЕНЗИЯ: Фермер обвиняет господина Хаффуорда в надругательстве над его дочерью.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ: Дочери тринадцать лет; она слишком мала, чтобы верить ее словам.

СУДЕБНОЕ РЕШЕНИЕ: В пользу господина Хаффуорда.

Мири пролистала книгу, стараясь найти хоть один случай, когда чиновник по жалобам поверил простолюдину.

— Все судебные решения вынесены в пользу благородных, — сказал Тимон, догадавшись, о чем она думает. — В течение двадцати лет все до единого решения. Господа подкупают чиновников. У простолюдинов нет такой возможности.

Мири захотелось отшвырнуть эту книгу в дальний угол, но Клемен отобрал том и вернул в тайник.

— Им это так не сойдет! — воскликнула Мири.

— Уже сошло, — сказала Сисела. — Теперь ты понимаешь, почему я презираю людей моего круга. Господа такие же эгоистичные и лживые, как и королевская верхушка. Они знают, что король злоупотребляет своей властью, — на церемонии вручения даров они выразили свое презрение, преподнеся ему мусор, — и в то же время они ничего не делают для простолюдинов. Изменения, о которых мы мечтаем, наступят только тогда, когда народ захочет сам отвечать за свое будущее.

Мири кивнула, но внутренне содрогнулась, словно только сейчас осознала, как холодно в этом мире. Сисела обняла ее теплой рукой, и Мири захотелось опустить голову на плечо женщины. Она скучала по сестре и отцу. Она скучала по дому.

Компания в углу комнаты пела и смеялась. Клемен опять играл «Славься, король», но весельчаки заменили в гимне слова:

Он, как всегда, бесславный,

Как всегда, фальшивый.

Очень дурно пахнет.

Долой короля-селедку!

Стук в дверь оборвал песню на полуслове. Мири не ожидала, что Сисела так перепугается.

— Не может быть… — начал Клемен.

— Как раз может, — сказала Сисела. — Ступайте!

Начался переполох. Тимон схватил Мири за руку и повел к черному ходу. Девушка оглянулась. Клемен заиграл обычную песенку, а Сисела выдернула перо из волос и откинулась на спинку дивана. Все остальные стали разбегаться. Двери салона распахнулись, и Тимон рывком вытащил Мири из зала.

Они торопливо промчались по лабиринту комнат, темных, холодных и пустых. Мири боялась споткнуться о какой-нибудь стул или стол, но им ничто не помешало. Они вышли из дома на задний двор, свернули в узкий переулок, ведущий на главную улицу, и только тогда остановились. Тимон заставил Мири взять себя под руку и неспешно двинулся вперед. Мири украдкой взглянула на дом Сиселы. Перед входом стояли чиновник и несколько солдат. Один поймал взгляд девушки и нахмурился. Мири с трудом перевела взгляд на Тимона и даже сумела беззаботно улыбнуться.

— Какая чудная пьеска, — произнес Тимон довольно громко, чтобы его услышали. — А тебе понравилось?

— Еще бы! — ответила она. — Шут был очень забавен.

Мири и Тимон смеялись, пока не завернули за угол. Там она отпустила его руку:

— Что случилось:

Тимон нахмурился:

— Закон запрещает собираться компаниями и обсуждать политику.

— Вот как? Но откуда тем чиновникам знать, о чем мы говорили? Это могла быть обычная вечеринка.

— Им даже доказывать ничего не придется. Если обнаружат компанию или просто заподозрят, что здесь обсуждались законы и король, они имеют право отвести всех в тюрьму, где люди частенько умирают от болезней и недосмотра еще до того, как попадают в суд.

Мири покачала головой:

— На моей горе все гораздо проще.

— Ты нужна в Асленде, Мири. Ты нужна нам.

— Как бы мне хотелось помочь хоть чем-то! — сказала она. — Я хочу, чтобы мир изменился и стал таким, как в твоих мечтах, Тимон. Я очень этого хочу.

— Я знал! — Он зашагал веселее. — Я знал, что мы с тобой одинаково мыслим. И чувствуем. Я должен кое в чем тебе признаться, Мири. Не хочу тебе лгать, как это сделала принцесса-мошенница. Я уже один раз закончил первый курс обучения, а в класс магистра Филиппа записался только для того, чтобы… чтобы познакомиться с тобой.

Они как раз проходили под фонарем, и Мири обрадовалась, когда они снова вошли в темноту, где Тимон не видел выражения ее лица.

— Это правда? — прошептала она.

— Да, — ответил он. — Я узнал, что на первый курс записалась выпускница академии принцесс с горы Эскель, поэтому попросил отца отослать меня обратно. Мне было очень любопытно тебя узнать. Но… любопытство давным-давно сменилось более сильным чувством.

— Хм… Мне следовало бы тебе рассказать… я, наверное, что-то не так поняла… просто я хотела пояснить… тебе, видимо, нужно узнать о Петере. Это юноша с горы Эскель. И он мой…

«Мой что?»

— Твой жених? — спросил Тимон.

Мири раскраснелась, как маков цвет, и никакая тень уже не могла этого скрыть.

— Нет.

— Ты достигла совершеннолетия?

— Да, — с несчастным видом ответила Мири.

— Значит, он не предложил… а ты все же считаешь, что обязана хранить ему преданность? Что ж, каковы бы ни были его чувства к тебе, все равно мои чувства сильнее. Он узнал тебя на горе Эскель, где ты была одной из десятка девушек. А я выбрал тебя из всего королевства.

У Мири громко и неприятно застучало в груди.

— Пусть даже ничего не было сказано, но мы с Петером преданы друг другу. Во всяком случае, я так думаю.

— Я не так-то легко сдаюсь, — сказал Тимон. — Этот юноша не нашел нужным поговорить с тобой. Зато я скажу тебе все, Мири. Ты краснеешь, потому что я чересчур смел! Так вот, я буду еще смелее. Вместе мы изменим Асленд. А затем Данленд. На нашу свадьбу отец подарит нам корабль, и мы поплывем в Риламарк и Эрис, исследуем побережья с белым песком, кристально-чистой водой и деревьями, гнущимися под тяжестью плодов. Мы подружимся со студентами дальних университетов, и где бы мы ни оказались, мы добьемся перемен.

Она живо вообразила все, что он пообещал, словно перед ее глазами актеры разыграли приключения Мири и Тимона. Но затем крепко зажмурилась и покачала головой:

— Я не могу сделать это, Тимон. Я родом с горы Эскель.

— Мы сами выбираем свой путь. Ни имя, ни ранг, ни богатство родителей, ни перо в шляпе — ничто не имеет значения. Каждый человек принадлежит только себе. Я, например, совсем не похож на своего холодного, честолюбивого отца. И ты, Мири, не связана никакими обязательствами перед семьей. Ты можешь стать кем захочешь.

«Может, он прав? — подумала она. — Я не просто дочь Ларена, сестра Марды или девочка, которую мать держала на руках всего лишь неделю, прежде чем умереть. На меня повлияла не одна только гора. Я ведь оставила эту гору. Я — то лицо, что вижу в зеркале. Я — мысли, что кружатся у меня в голове. Но я не принадлежу им. Я то, что есть».

— Ты можешь стать кем захочешь, — повторил Тимон более мягко. — И если ты скажешь мне «да», то я всегда буду рядом с тобой.

Он не просил дать ему ответ на его предложение, да и она не была готова что-то ответить. Но он наклонился и поцеловал ее в губы. И она не отпрянула, не покраснела, вообще ничего не сделала, только задержала дыхание и почувствовала, будто ее пронзила молния. Поцелуй длился всего одно мгновение, но ей показалось, что прошла целая вечность.

И уж об этом поцелуе нельзя было сказать, что это обычай, бытующий на равнине. Мири точно знала, что он означал.

Она снова взяла Тимона под руку, и они молча пошли ко дворцу.

Мири давно привыкла к городу: шипению керосиновых фонарей на столбах, скрипу колес по булыжной мостовой, холодному ветру с реки, острому запаху соли, если ветер дул с моря. Здания и дороги больше ее не пугали. В душевный трепет ее приводили бесконечные ряды книг в библиотеке и одно слово — «революция».

Но ведь это не дом. Правда?

Она повторила про себя свои планы на будущее: похлопотать за Марду, чтобы та вышла замуж, помочь отцу научиться читать, работать в деревенской школе и однажды выйти замуж за Петера.

Так почему же ее связь с домом стала слабее? Быть может, Марда вовсе не хочет выходить замуж. Да и отца наверняка не заботит его неграмотность. А в школе понравилось работать и другим девушкам, Эсе например. Насчет Петера Мири тоже теперь не была уверена. И для всей длинной истории Данленда — невероятно огромной истории всего мира — будет ли иметь значение, вернется Мири домой или нет?

Зима, пятая неделя

Дорогая Марда!

Тебе знакомо чувство, когда тебя будят, вырывая из сновидения? Сон еще полон цвета и жизни, но проснувшийся ум уже воспринимает реальность. И какую-то долю секунды оба мира существуют параллельно, так что нельзя их отличить.

Именно это я сейчас переживаю. Есть гора Эскель. Но еще есть Асленд. Оба так тесно переплелись, что я не уверена, где мой дом, а где сон.

Все было проще, когда мир был меньше. Все было проще, когда я знала не больше двух десятков парней и Петер был единственный, кого я замечала. Впрочем, не обращай внимания. Я сама толком не знаю, что думать обо всем этом, поэтому и писать не стану.

Мне нравится, как Тимон вышагивает и жестикулирует, если речь заходит о чем-то важном. А еще мне нравится, что для меня и для него важны одинаковые вещи. Я точно знаю, что Тимон чувствует и думает. Он никогда не заставляет меня гадать. Мне надоела неопределенность.

Я скучаю по тебе. Я скучаю по папе. Я скучаю по своей горе. Но я не уверена, что тоска по любимому краю может заставить меня вернуться.

Я знаю, что не отошлю это письмо с наступлением весны. Просто мне нужно изложить на бумаге свои мысли, Марда. Мне нужно сказать кому-то, что я больше ни в чем не уверена.

Но я точно знаю, что остаюсь твоей сестрой

Мири.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Мне нужно, нужно, нужно.

Услышьте же меня!

Это было тихое утро выходного дня. Зимний дождь затопил весь город, стук капель по оконному стеклу убаюкивал девушек. Мири лежала на софе и читала книгу, готовясь к занятиям. В одном сочинении по юриспруденции она наткнулась на красивый логический вывод: «Король служит народу. Он правит с его согласия. Если король подводит свой народ, тот вправе восстать».

В ушах Мири невольно зазвучала бравурная мелодия Клемена, сопровождающая эти слова. Все вечера прошедшей недели она провела в доме госпожи Сиселы. Позже, если позволит погода, она присоединится к Тимону у Сиселы или пойдет навестить Петера. От мысли о Тимоне кровь побежала быстрее, а вспоминая Петера, Мири заулыбалась.

А потом вдруг, сама не зная почему, она подумала об Эсе.

— Где Эса? — спросила Герти.

— Я как раз собиралась спросить то же самое, — сказала Мири.

— Я тоже, — призналась Фрид.

Мири хотела отметить такое совпадение, и тут ей припомнился один случай с Эсой в академии принцесс: Эса тогда читала вслух, сидя под книжной полкой. Мать Эсы, Дотер, всегда говорила: «Прислушайтесь к своей второй мысли, иначе с третьей вы можете опоздать».

— Фрид, пойдешь со мной искать Эсу? — спросила Мири.

— Наверное, мы потому вспомнили о ней, что она решила обратиться к нам на языке горы, — предположила Фрид, когда они проверили пустые покои Бритты.

— У нас здесь нет линдера, — сказала Мири, — хотя совсем рядом его полным-полно.

Чем ближе они подходили к королевскому крылу, тем сильнее паниковала Мири, так что в конце концов она перешла на бег. Как только они переступили порог из линдера, на них обрушился такой мощный крик, что Фрид подняла руки, словно защищаясь. Перед мысленным взором Мири один образ сменял другой: в тот раз полка в академии принцесс сломалась и все драгоценные книги попадали на пол; Мири воспользовалась языком горы, и на помощь прибежали жители деревни. Воспоминания живо следовали одно за другим, обрывочные и тревожные.

Мири попыталась пройти по коридору туда, откуда доносился крик, но гвардейцы преградили ей путь, выставив копья.

«Где ты?» — мысленно послала вопрос Мири, вспомнив об игре в прятки.

Ответа не последовало, лишь те же самые образы теснились в голове: Эса в академии, упавшая полка, призыв Мири о помощи.

— Пропустите нас, — обратилась Мири к гвардейцам. — Мы ищем нашу подругу. С ней случилась беда.

— Без пароля не пропустим, — ответил гвардеец. — Скажите, где ваша подруга, и я пошлю туда своего человека.

— В одном из залов, облицованных линдером. Наверное, на нее упала полка.

Гвардеец прищурился:

— Почему вы так думаете, если не знаете, где она?

Мири нетерпеливо взмахнула рукой, тогда гвардеец пожал плечами и кивнул второму, а тот начал заглядывать во все залы по очереди. Фрид заметалась от нетерпения.

Ну почему охрана ничего не слышит? Да и как сами камни не треснули, не разорвались на куски? Стоило Мири так подумать, как пол под ногами слегка завибрировал.

— А Бритты здесь нет? — спросила Мири у охранника. — Или…

Мимо проходил Стеффан. При виде Мири он заулыбался, но тут же почувствовал ее тревогу:

— Мири, что-нибудь слу…

— Ой, Стеффан, помоги! — взмолилась она. — Мне кажется, Эса попала в ловушку. Вели охранникам…

— Пропустите их, — сказал Стеффан.

Мири схватила Фрид за руку, и они помчались вперед.

Поначалу Мири думала, что сможет по вибрации в камне добраться до Эсы, но линдер вибрировал во всех направлениях. Коридор за коридором, зал за залом, большим и маленьким, — везде одно и то же: каменные полы, каменные стены, утомительная роскошь. Мири хотела увидеть Эсу, а не очередной диван.

— Ты тоже вспомнила о книжной полке? — спросила Мири.

— Да, о том случае, когда она упала в академии, — ответила Фрид.

Книжные полки здесь могли быть где угодно. Король наверняка мог позволить себе столько книг, сколько хотел.

Мири потерла лицо. Яростный крик больше не сотрясал ее костей, и это было гораздо хуже. Голос Эсы затухал.

Из-за угла выскочил Стеффан, чуть отставший от них.

— Где здесь книги? — спросила Мири. — В королевском крыле?

Не теряя времени на расспросы, юноша побежал дальше, жестом велев им следовать за ним.

«Какой чудесный парень! — подумала она. — Неудивительно, что Бритта его любит».

Зов о помощи почти совсем стих, до Мири доносился только слабый стон. Тогда она послала в ответ образ всех трех подруг — Фрид, Эсы и свой, в надежде, что Эса поймет: они идут.

— Эса! — закричала Фрид. — Эса!

— Дворцовая библиотека, — бросил Стеффан через плечо, толкая створки громоздких дверей.

Мири выругала себя за то, что сразу не подумала о дворцовой библиотеке. Ей казалось, что книг из университетской библиотеки могло бы хватить на все королевство.

В конце длинного ряда стеллажей лежал упавший книжный шкаф, из-под которого выглядывал светло-каштановый веер волос. Фрид приподняла шкаф. Послышался стон. Стеффан помог Фрид поднять шкаф чуть выше, а Мири тем временем вытянула из-под него Эсу. Фрид и Стеффан разом отпустили массивный шкаф, и тот грохнулся на пол.

Эса шумно дышала и кашляла. Мири убрала с ее лба прядь волос того же цвета, что у Петера. Наверное, их мать, Дотер, точно так же дотрагивалась до волос детей, когда они болели. Дотер всегда знала, что делать.

Гора Эскель никогда прежде не казалась такой далекой.

— Не умирай, — попросила Фрид, прикусив дрожащую губу.

— Ладно, — прохрипела Эса.

Стеффан бросился вон из зала, на ходу крикнув, что он за доктором.

Через несколько мгновений дверь открылась, и вошла королева Сабет. Одним взглядом охватила всю картину: Эсу, перевернутый шкаф, рассыпанные по полу книги.

— Простите, ваше величество, — пролепетала Эса дрожащим голоском. — Я потянулась за книгой, и вся эта махина рухнула.

— Что ж, — высокомерно пропищала королева, — книги иногда бывают опасными.

Она подала знак кому-то в коридоре. Тут же появились несколько слуг, одетые в черное. Они поставили шкаф на место, начали подбирать книги.

— Простите, — повторила Эса. — Я не приду сюда больше, если скажете.

Королева слегка нахмурилась:

— Тогда пусть другие пользуются этой комнатой. Здесь миленько.

Она взмахнула королевской ручкой и ушла.

К приходу врача Мири и Фрид помогли Эсе перебраться на диван.

— Чем дольше я там лежала, тем труднее становилось дышать, — сказала Эса, пока врач ее осматривал. — Мне показалось, что я умираю.

— Действительно, когда дыхание останавливается, обычно следует смерть, — изрек врач. — Но ты вовремя выбралась из-под шкафа. Я не нахожу ничего более серьезного, чем два сломанных ребра, но они срастутся, если ты будешь соблюдать покой.

Он дал ей дозу какого-то обезболивающего. Эса поблагодарила, но, как только врач ушел, лицо ее сморщилось и полились слезы.

— Очень больно? — спросила Мири. — Чем я могу помочь?

Эса покачала головой:

— Ничем. Я просто… зла. Очень зла!

Мири и Фрид отпрянули на шаг и переглянулись. Эса не из тех, кто повышает голос, особенно после того, как чуть не лишилась жизни.

И тогда Фрид выпалила, не переводя дыхания:

— Прости, что утром съела твою булочку. Я сильно проголодалась и решила, что все равно ты не станешь ее есть. Завтра можешь взять мою!

Эса тихо рассмеялась, словно ей было больно даже от смеха.

— Я зла не на тебя, Фрид. — Она по-прежнему сжимала в правой руке книгу. — На днях королева увидела, как я читаю в оранжерее одну из книг Мири, и сказала, что я могу пользоваться ее библиотекой. Я подумала, как приятно будет покопаться среди сочинений, но знаете, что я нашла?

Она подняла книгу, и Мири прочитала на корешке: «Болезни».

— Здесь говорится о травах: одни принимать при болях, другие — при сердцебиении, а третьи — чтобы погрузиться в сон, — сказала Эса. — Есть приемы, которые помогают малышу появиться на свет и сохранить при этом здоровье матери, а еще говорится, как сделать, чтобы рана не загноилась, а если все-таки загноится, здесь рассказывается, как отсечь конечность и спасти человека.

— Ну и книга, — поразилась Мири.

— Я помню маленького братика, — продолжила Эса. — У него были такие пухлые щечки. Моя мама потеряла четырех малышей, Мири потеряла свою маму, но здесь, на равнине, людей больше заботят скачки, представления и банкеты, в то время как в их библиотеках хранятся секреты о том, как сохранить человеческую жизнь. Ну почему они не потрудились просветить нас?

— Здесь столько всяких отвлекающих моментов, — сказала Мири. — Полагаю, они вообще о нас не думают.

— Пожалуй. — Эса забрала обратно книгу и заговорила спокойнее, без прежней горечи: — Но я ни за что не стану отвлекаться.

Мири училась в лучшем учебном заведении королевства, но пока не узнала ничего сравнимого по важности с этой книгой. Эса вернется на гору Эскель и будет спасать жизни. А Мири до сих пор так и не разобралась, что спасать в первую очередь — картину или заключенного.

— Все равно завтра можешь съесть мою булочку, — сказала Фрид, листая книгу под названием «Анатомия».

— Спасибо, — откликнулась Эса.

Фрид фыркнула и показала девчонкам картинку из книжки:

— Художник, видно, позабыл нарисовать этому типу хоть какие-то штаны.

Эса громко расхохоталась, но тут же состроила серьезную мину:

— Если я собираюсь обучиться врачеванию, то нужно привыкать к этому.

Мири оставила подруг за изучением анатомии, а сама пошла осматривать собрание книг. Здесь было так тихо по сравнению с библиотекой университета, где постоянно шептались, листали страницы, приходили и уходили. В этом зале царила атмосфера заброшенности. Серый свет проникал сквозь высокие окна и окрашивал книги в пыльный цвет.

Небольшой книжный шкаф стоял в одиночестве у задней стены, подчеркивая этим свою значимость. Мири изучила корешки нескольких книг и с благоговейным трепетом осознала, что это подлинные дневники королей. Она достала один томик в сером потрескавшемся переплете, но он выскользнул из рук. Она успела поймать его, прежде чем он упал на пол. Некоторые книги невосполнимы при потере: дневник короля, история горной деревушки, картина, на которой девушка любуется луной.

«А еще моя мама и братик Эсы с пухлыми щечками», — подумала Мири.

Королева предоставила доступ в библиотеку всем девушкам, и Мири собиралась вскоре туда вернуться, но оказалось трудно найти для этого время, когда разрываешься между учебой в университете и салоном Сиселы. Она скучала по вечерним посиделкам с бывшими одноклассницами, но ей было необходимо встречаться с друзьями из салона. По всей столице начали звучать протестующие голоса. Простолюдины, разозленные поднятием цен на продукты, собирались на подступах к городу, где чиновники взимали подати с въезжающих фургонов, груженных зимними овощами. Народ жаловался, народ громко выражал недовольство, а иногда открыто не повиновался.

— Вот и начало, — сказал Тимон, схватив Мири за руки. — Наконец-то.

Мири в ответ тоже пожала ему руки. Каждый протест был крошечной искоркой, и оба надеялись, что теперь в любой день может вспыхнуть революция. Мири жаждала оказаться в центре событий и планировала сопровождать Сиселу и Тимона на следующую акцию протеста, но утром она проснулась больная, с заложенным носом.

— Я никогда не болею, — сказала она Бритте, принесшей сок и поджаренный хлебец.

Голос отдавался эхом в голове, больно резал уши.

— Еще никому не удавалось невредимым пережить аслендскую зиму, — сказала Бритта.

Всю неделю Бритта избегала чиновников и приемов, а сама потихоньку пробиралась к больной Мири — помогала, чтобы подруга не отстала в занятиях, сообщала новости. Демонстрации продолжались, и Мири поняла, что в столице уже не один десяток салонов, в которых собираются бунтовщики. Но королевские гвардейцы неизменно подавляли все протесты, и ни разу толпа не приблизилась ко дворцу.

Однажды утром Инга доставила посылку для Мири. В коробке оказалось двадцать пять книг — во много раз больше, чем теперь хранилось на горе Эскель. Мири вдохнула сладковатый и пыльный запах чернил и бумаги, такой же стойкий, как запах сдобы в пекарне.

— Да они стоят, наверное, как целая повозка линдера! — не удержалась Эса.

К книгам была приложена записка.

Для госпожи Мири,

которая заслуживает собственной библиотеки. Пусть это будет скромное начало.

Тимон

Мири передала книги девушкам, а записку прижала к груди.

«Что, если…» Мири гнала прочь эту мысль, но та упорно возвращалась, и Мири уже представляла, как она в черной магии магистра будет показывать студентам университетскую библиотеку, при этом скромно кивая: мол, да, конечно, она прочла здесь все книги до единой. Она представляла себя на носу корабля, несущегося по волнам далеких морей, когда она повезет новость о свободе, завоеванной в Данленде.

Тимон говорил, что сначала Асленд; остальной Данленд последует примеру столицы, а там уже весь мир. Его обещания казались такими же реальными, как лист бумаги под рукой, ждущий первого росчерка пера.

Мири была не единственной, кто заболел той зимой, и революция оказалась неподходящим делом для больных простудой. Салоны опустели, как и Замок Королевы. Вот теперь у Мири появилось время исследовать дворцовую библиотеку.

Магистр Филипп утверждал, что им необходимо изучать историю — только тогда можно понять, что произошло в прошлом. Мири обнаружила каталог дворцовой библиотеки и начала читать все подряд, что относилось к взиманию податей, надеясь отыскать средство, как защитить гору Эскель. Существовали законы, ограничивающие размер податей, но, ознакомившись с судебными делами, Мири убедилась, что господа все равно взимали больше и никто не мог их остановить. И никакие законы не мешали действовать королю.

Обескураженная, она перешла к книгам, где хотя бы упоминались гора Эскель и линдер. Она прочла любопытную запись в дневнике предыдущего короля, отца короля Бьорна и дедушки Стеффана.

Свейн не дает спуску Бьорну, и чем дальше, тем больше. Он мучает мальчишку и твердит, что брату нечего делать в залах, отделанных линдером. Я жалею, что так рано посвятил Свейна в мудрость линдера, но после моей болезни весной я опасался, что дни мои сочтены, и пожелал передать ему тайну до того, как Свейн станет королем. Теперь оказывается, что я поторопился.

Отошлю Бьорна в Летний замок, где брату до него не добраться. Кроме того, Бьорну совсем необязательно расти в стенах из линдера, поскольку ему не быть королем.

Но Бьорн все-таки стал королем и теперь живет в стенах из линдера. Значит, можно не сомневаться, что в тот текст, который хранится в Замке Королевы, вкралась ошибка: линдер вовсе не ядовит. Но какое отношение имеет линдер к королевской тайне?

«Мудрость линдера», — повторила про себя Мири. Неужели королевская семья владеет языком горы, передавая мысли, как жители горы Эскель?

Невозможно. Хотя Стеффан не знал о случае с Эсой и падением книжной полки, он, конечно, переживал в своей жизни что-то подобное. И если бы королевская семья владела умением общаться, как люди с горы Эскель, призыв Эсы о помощи вызвал бы у Стеффана или королевы воспоминания, схожие с воспоминаниями девушек. Но этого не произошло.

Мири прочла дневник и постепенно узнала историю двух братьев. Свейн, наследный принц, измывался над Бьорном с юного возраста, запугивал и поколачивал брата. Однажды он запер его и никому не сказал где. На поиски потратили почти целый день, пока не обнаружили ребенка в холодной кладовой. Бьорн не звал на помощь и даже не плакал — просто дрожал, стуча зубами. Вскоре после этого Бьорн со своей матерью переехал в Летний замок провинции Лонуэй.

Королевский дневник оборвался на полуслове, поэтому, чтобы узнать остальное, Мири обратилась к труду историка. Когда король заболел, Свейн начал править как принц-регент. Он посетил бал в академии принцесс провинции Хиндрик и выбрал себе невесту. Спустя несколько месяцев после смерти родителей, уже будучи королем, Свейн принял участие в гонке экипажей и разбился. Он так и не успел жениться.

И в результате Бьорн — дрожащий мальчик из кладовой, выросший в деревне, подальше от дворца и политики, — стал королем.

Если король и передал какую-то тайну линдера своему наследнику Свейну, то Бьорн, скорее всего, так ее и не узнал. Но какой же секрет унесли короли в могилу?

Остаток суровой зимы позволил Мири много времени посвятить чтению. Эса после того случая редко заглядывала в библиотеку. Придворный доктор взял ее себе в помощницы.

Всем служительницам принцессы нашлось дело. Когда они не помогали Бритте учить наизусть имена знати и правила придворного этикета, Фрид пропадала в кузнице, Герти музицировала, Бена и Лиана наносили светские визиты.

А Мири читала.

Если Бритта была свободна, она присоединялась к Мири с собственной книгой, кладя голову подруге на колени. Иногда рядом с ними сидела королева, листая книги с иллюстрациями и тихонько напевая, если обнаруживала что-то интересное.

«Королевская знать — враг простых людей», — как-то раз сказала Сисела, и Мири не могла с ней не согласиться. Но сейчас ее почему-то одолевали сомнения, особенно когда королева попросила слугу принести для Мири мятный чай и закуски.

— Я почувствовала, что тебя мучит жажда, — перед тем как уйти, пояснила королева, избегая смотреть девушке в глаза.

«Она почувствовала, что у меня жажда?» — поразилась Мири. Неужели ее жажда была так очевидна? Она ведь не высовывала язык, как собака.

Это напомнило Мири о том, что она недавно прочла. В одном из королевских дневников она наткнулась на фразу: «Посол из Риламарка держался чванливо и холодно, но я уловил его неуверенность, смешанную со страхом».

Странная запись, и Мири поначалу не обратила на нее внимания, решив, что у королевских особ, возможно, своя манера выражаться.

Когда Мири дочиталась до того, что у нее начали косить глаза, она покинула библиотеку, получив больше вопросов, чем ответов, и пошла прогуляться в город с Герти и Фрид. У каждой было по нескольку монет, пособие служительниц принцессы, и они планировали накупить столичных подарков для своих родственников.

— Скоро торговцы двинутся в путь. Недели через две начнется весна! — улыбнулась Герти, поднимая лицо к солнцу.

— Они считают, что весна уже пришла, — сказала Фрид, показав на голубые крокусы, пробившиеся между булыжниками.

— Вот и наши цветочки мири наверняка уже расцвели, — сказала Герти.

Мири получила свое имя в честь цветка — крошечного розового обитателя горы Эскель, расцветающего между камней. Но пока она рассматривала голубой крокус, в душе у нее шевельнулось неприятное чувство. Она сама толком не поняла почему. Возможно, если написать Марде, тогда она поймет. В последнее время она только так и разбиралась в своих мыслях — записывая их.

Общение в письмах очень напоминало безмолвный призыв издалека, как в каменоломне. Поймет ли Марда, что пытается сказать ей Мири? Как передать целый мир тихой сестричке, живущей на вершине горы? Мири попытается. Нужны лишь перо и бумага.

Зима, двенадцатая неделя

Дорогая Марда!

Оказывается, про каждую провинцию Данленда написана своя история, кроме горы Эскель! Ты знала? Как будто нас вообще не существует. Я так много читаю, что теперь знаю больше о равнинных землях, чем о родном крае.

Сегодня видела крокус, он расцвел прямо на мощенной булыжником дороге. Мне стало грустно, сама не знаю почему. Наверное, я теперь больше похожа на этот голубой крокус, чем на цветок мири. Я вросла в городскую почву и не представляю, что смогу навсегда отсюда уехать.

Каждую ночь я закрываю глаза и пытаюсь представить родной дом. Но сегодняшняя моя жизнь постепенно захватывает все больше места у меня в голове, так что воспоминаниям о прошлом некуда поместиться. Я теперь знаю городские улицы, лица моих однокурсников. Я знаю столицу. И мне столько всего хочется сделать — жизни не хватит.

Я не единственная, кого изменил этот город. Видела бы ты Герти, когда она играет на лютне и поет с дворцовыми музыкантами, или Эсу, после того как она помогла появиться на свет малышу, или Фрид за работой в кузнице. После обеда у госпожи такой-то и господина такого-то Бена с Лианой «счастливы, как козы, напившиеся собственного молока», — матушка Дотер выразилась бы именно так. А еще есть Петер с его изделиями из камня.

Отец был прав. Хотя я по-прежнему маленького роста, я очень выросла — даже не знаю, помещусь ли теперь в нашем домике, в нашей деревушке. Да и остальные из нас.

Наверное, это письмо тебя огорчит. Меня оно огорчает, потому что я не могу представить, что вернусь домой навсегда. Сердце болит, когда я пишу эти строки, но в то же время я легко расправляю плечи оттого, что признала правду.

Все еще твоя сестра

Мири.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Слышишь, листва аплодирует.

Слышишь, ликует ветер.

Слышишь, хохочет прибой.

Былые порядки мертвы,

Королева лишилась головы.

В тот день все застыло от холода — ни ветерка, ни солнышка. Небо было серое, как настроение у Мири. Она давно не разговаривала с Кэтар, и ей хотелось кое-что обсудить, прежде чем мчаться на занятия в Замок Королевы. Когда Мири наконец отыскала Кэтар, то обнаружила, что первым ее нашел Гаммонт. Они стояли в унылом зимнем саду, Гаммонт что-то говорил, улыбаясь, а Кэтар явно страдала от услышанного.

Наблюдавшая за ними из-за облетевшего дерева Мири облегченно выдохнула, когда чиновник в конце концов убрался.

— В детстве это был, наверное, неприятный болезненный ребенок, — сказала Мири, когда к ней подошла Кэтар. — Какая мать, взяв на руки красивого малыша, скажет: «Знаю! Я назову его Гаммонтом!»

Под сердитым взглядом Кэтар Мири прикусила язык.

— Что… что он хотел? — спросила она.

— Позлорадствовать, — ответила Кэтар. — Он убедил короля, что гора Эскель давно не попадала в поле его зрения. Весной вместе с торговцами туда отправятся чиновники, чтобы собрать подать за пропущенные годы — по два золотых с каждого жителя деревни.

Мири тяжело опустилась на низкое каменное ограждение. Земля словно ушла из-под ног, а серое небо, наоборот, превратилось в каменную землю, и Мири оказалась раздавленной между ними.

— У моей семьи не найдется столько денег, Кэтар. Да и в других домах, думаю, тоже.

— В таком случае чиновники заберут коз и часть линдера в придачу. Можешь не сомневаться, приезд торговцев больше не будет праздником.

Мири закрыла лицо руками, окончательно погрузившись в темноту. Она помолилась, чтобы весь мир просто взял и исчез. Потом подглядела в щелочку между пальцев. К несчастью, мир остался на месте.

Кэтар присела рядом с ней.

— Гаммонт говорил что-то насчет прочитанной им листовки, в которой упоминалась гора Эскель. Тогда-то он и решил добиться взыскания всего, что с нас причитается.

— Мы не должны этого допустить.

— Можно попробовать договориться о помиловании в обмен на одну услугу.

— Какую услугу?

— Мы сообщим ему кое-какие сведения, — сказала Кэтар, гордо выпрямившись. — Ты хитро втерлась в доверие бунтарей. Выдадим их в обмен на освобождение от податей.

— Нет! Кэтар, мы не можем отвернуться от босоногих. Есть правое дело и неправое. Народ голодает и терпит страдания во всем Данленде.

— И ты надеешься помочь им всем?

— Акции протеста собирают все больше и больше простых людей. Одного раза вполне достаточно, чтобы они объединились, и тогда ничто не устоит на их пути. Им нужно только чуть больше времени, и если народ выберет новое правительство, то с несуразными податями будет покончено.

Кэтар сложила руки на груди:

— Прошло уже несколько месяцев, но единственное, что ты можешь мне предложить, — это «подождать и посмотреть, и, может быть, простолюдинов ждет успех, и тогда они будут с нами милы»? Я в вас разочарована, ваша королевская малорослость.

Мири вздрогнула:

— Возможно, я не вышла ростом, но зато не вредничаю.

— Это зависит от того, с кем ты говоришь.

— В таком случае напомни мне больше никогда к тебе не обращаться!

Мири зашагала прочь, чувствуя себя измочаленной. Больше всего на свете ей сейчас хотелось поделиться своими переживаниями с подругой. Она постучала в дверь к Бритте, по-прежнему не зная, можно ли быть до конца откровенной с девушкой, собирающейся выйти за принца.

— Уже видела? — спросила Бритта, едва Мири успела войти.

— Что именно? — не поняла Мири.

— «Жалоба горянки». Ох, Мири, это… это ужасно. В городе то и дело появляются листовки, но, если послушать Гаммонта, больше всего шума наделала эта. Как и во многих подобных листовках, в ней изложены жалобы на королевское семейство. Но самое главное, там нападают на меня. И написала ее совершенно определенно выпускница академии принцесс.

— Что? Кто?

— Имени не указано, но в листовке содержатся подробности, о которых я не говорила никому, кроме… в общем, кроме тебя. — Бритта с преувеличенным вниманием уставилась на свои руки. — Я подумала, быть может, ты что-то знаешь и объяснишь… — Она робко взглянула на подругу.

— Я ничего об этом не знаю, Бритта. Мне очень жаль.

Бритта с шумом выдохнула:

— Да, конечно. Если бы ты знала… что одна из девушек это пишет, ты бы меня предупредила. Я просто… — Голубые глаза Бритты заблестели сильнее. — Я просто не знаю, что будет дальше. Все очень расстроены. Не только из-за того, что отец отослал меня на гору Эскель под ложным предлогом, но и из-за меня самой. Что, если они решат, что нам со Стеффаном все-таки не следует жениться? Может, они и правы.

— Не глупи.

— Принцессе полагалось быть родом с горы Эскель. — Бритта подняла руку, предупреждая всяческие возражения. — Я знаю, ты понимаешь, почему я сделала то, что сделала, и ты меня прощаешь. Но все равно это было неправильно. Если бы не я, Стеффан выбрал бы тебя. Я знаю. Он всегда отзывался о тебе очень лестно. И если… — подбородок Бритты начал подрагивать, но голос окреп, — если так будет лучше, я готова уехать, чтобы ты могла выйти замуж за Стеффана.

Мири невольно рассмеялась:

— Бритта! Я не собираюсь выходить за Стеффана. И ни одна из девушек горы Эскель этого не сделает. Стеффан выбрал тебя. Любая другая невеста выглядела бы… странно.

Бритта тоже рассмеялась, но ее удивили эти слова.

— Мне кажется, Лиана была бы не прочь.

— Ты, наверное, права, хотя вряд ли из этого вышло бы что-нибудь путное. Не волнуйся. Вы со Стеффаном любите друг друга. Я уверена, ты не изменишься, даже если страна станет совсем другой.

— Но листовка была такая злая, а вслед за людской злобой часто наступает насилие. В прошлом году жители Риламарка убили свою королеву. Ты знала? Они отрубили ей голову прямо перед дворцом. Собрались люди, как на представление, и глазели. А когда топор упал… началось ликование.

Мири обняла подругу и не отпустила, пока Бритта не перестала плакать.

Когда Мири вернулась к девушкам, в ее сердце клокотал гнев.

— Ну ладно, кто это сделал? — спросила она, громко хлопнув дверью.

— Вероятно, ты имеешь в виду вот это, — сказала Бена, размахивая печатным листком.

Лиана, расхаживавшая по комнате, заложив руки за спину, повернулась к Мири:

— А мы только что говорили, что это твоих рук дело.

— Я бы никогда и слова не сказала против Бритты.

— Но то, как это написано, очень похоже на тебя, Мири, — заметила Фрид.

— Почему бы тебе просто во всем не признаться? — спросила Лиана. — А то как-то глупо получается.

— Раньше ты проводила вечера с нами, учила нас всему, — сказала Эса, — но в последнее время ты изменилась.

— Все указывает на тебя, целыми днями торчащую в университете, — изрекла Бена.

Мири отшатнулась:

— Так вы нападаете на меня за то, что я учусь в Замке Королевы?

Бена обмахивалась листовкой, как веером, надув губки. Мири вырвала листовку у нее из руки и гневно ринулась вон. Ноги сами понесли ее к Петеру.

Она так раскипятилась, что покинула дворец, даже не прочитав листовку. Первое предложение показалось ей зловеще знакомым. Второе тоже. Прочитав третье, она бессильно опустилась на ящик перед продуктовой лавкой, держа листок дрожащими руками.

Я никогда по-настоящему не верила, что жители равнины позволят короновать горянку. Мы привыкли к тому, что торговцы вечно нас обманывают, проклинают, высмеивают, а потом забывают о нас. Когда на горе Эскель появился королевский посланник и объявил предсказание оракулов, что нашей деревне предназначено стать домом будущей принцессы, мы восприняли это как жестокую шутку.

И все же, проведя какое-то время в академии принцесс, я начала надеяться, что на горе Эскель действительно наступили перемены. И если оракулы Создателя посчитали, что мы достойны дать стране новую принцессу, то, наверное, это на самом деле так.

Это были слова Мири, взятые из работы по риторике, которую она писала в университете. Когда магистр Филипп вернул сочинение, Тимон попросил дать ему почитать.

Впервые я встретила Бритту летом, до того как у нас появилась академия. Она назвалась сиротой и сказала, что приехала жить к дальним родственникам. Мы подружились. И только полтора года спустя, в тот день, когда принц Стеффан выбрал себе невесту, я узнала правду: родители Бритты живы, а отец прислал ее к нам на гору, чтобы она стала избранницей принца.

Мири закрыла рот рукой. «Что я натворила?»

В листовке подробно рассказывалось о детской дружбе Бритты и Стеффана — все секреты, которыми Бритта поделилась с Мири. Теперь она морщилась, читая предложения, которыми совсем недавно гордилась. Она хотела правдиво изложить события, но получилось, что она и себя показала в самом выгодном свете. «Разве я не отличная подруга, что простила ее за ложь? Разве я не великодушна?» — так и вопила каждая строка.

В конце был прибавлен абзац, написанный другим автором:

Итак, мы видим, к какой лжи и хитрости прибегают знатные господа, чтобы подчинять себе трудолюбивых, прилежных и ни о чем не подозревающих жителей Данленда. Святая традиция была осмеяна, и босоногие лишились последнего шанса. Вместо первой в нашей истории принцессы из народа мы получили очередную избалованную девицу из благородных. Оракулы Создателя сохраняют молчание, как часто делают. Но я не желаю молчать. И я говорю: довольно! Данленд перерос королевскую семью, как дитя вырастает из детской одежды. Так избавимся же от ненужного! Наступает время перемен для народа. Покончим с гнетом! Вставайте и будьте услышаны!

— Хорошо сказано, да?

Мири подняла глаза. Зеленщик складывал золотистые яблоки в пирамидку. Он кивнул на листок у нее в руках:

— С этими девушками с горы Эскель жестоко поступили. Бедняги едва сводили концы с концами, а когда одной из них подвернулся шанс войти в королевскую семейку, благородная девица тут же его умыкнула. Прямо противно. Обычно я рву в клочки все листовки, что попадают ко мне в лавку, но эту я решил оставить. Если каждый из нас выставит ее на обозрение, то королевской охране всех не арестовать.

Одна листовка красовалась на витрине. Еще несколько были прилеплены к деревянным стеллажам с яблоками.

Мири перешла улицу и повернула в другую сторону, направившись не к Петеру, а в Замок Королевы. По дороге она срывала все попадавшиеся листовки, но потом сдалась. Их были сотни. С тем же успехом она могла бы попытаться осушить реку ведром.

Мири опоздала; магистр Филипп проводил занятия в библиотеке. Она отыскала Тимона и положила листовку поверх книги, которую тот читал.

Тимон улыбнулся ей:

— Правда, чудесно? Мы уже три раза наведывались к печатнику. Он говорит, что такой популярной листовки ему не доводилось видеть!

— Тимон, это были мои личные мысли. Как ты посмел украсть их у меня?

— Украсть? — Он разгладил листовку ладонью. — Но я ведь спрашивал, не хочешь ли ты поделиться ими…

— Я думала, речь шла о тебе, а не обо всем городе!

Он поморщился, как от пощечины:

— Я был уверен, что ты придешь в восторг от такого отклика. Мы же вместе начали дело. Или теперь ты хочешь устраниться?

— В этом деле мы не вместе, — выпалила Мири, потрясая листовкой. — Бритта здесь выставлена как бесчестная, чванливая девица.

— А разве она не такая?

— Нет!

— Мы то, что мы делаем, — тихо произнес Тимон.

— Но эта листовка заставляет людей ненавидеть ее. — Мири опустилась на стул рядом с ним и уткнулась лбом в столешницу. — Все это очень, очень плохо.

— Мне жаль, Мири. У меня есть такая особенность — загореться от чего-то и действовать не думая. Твоя работа так превосходно написана! В конце я добавил кусочек от себя, довольно рискованный, но правдивый. Это показалось мне настолько важным, что я даже не побоялся казни. То, что ты написала, ведь тоже правда?

— Да, конечно, но все не так просто, Тимон.

— Почему? Что плохого в том, чтобы сказать правду? Это королевство слепо. А наша задача как просвещенных людей — громко заявлять о том, каков этот мир на самом деле, пока и остальной народ не разберется, что к чему.

— Но Бритта…

— Люди боятся выступить против короля, который засел во дворце, окруженный целой армией. Он для них слишком силен, чтобы его свергнуть. Другое дело принцесса-мошенница. Эта задача полегче.

— Она моя подруга! — возмутилась Мири.

Тимон открыл книгу с родословным деревом королей и королев Данленда:

— История — это имена на странице. Пройдут годы, и твоя подруга превратится в очередное ничего не значащее имя, которое школьникам придется запомнить. Или ее имя может оказаться связанным с переменой. Ты умная, Мири. Ты сама понимаешь, что нельзя одновременно поддерживать и подругу-принцессу, и борьбу народа за справедливость.

Нет, она этого до сих пор не понимала. А теперь эта мысль больно ее ударила.

Тимон вскочил, щеки его запылали.

— Пусть же народ усомнится в принцессе. Так он смелее начнет задавать вопросы, которые сотрясут королевство. Народ поднимется, корона падет, все титулы будут упразднены, и наконец все станут равными.

Когда Тимон так говорил, ей невольно хотелось присоединиться к маршу и громко кричать. Народ поднимается, королей упраздняют, в стране перемены! Сердце громко стучало, но внутри все сжималось от чувства вины. Ну почему все так сложно?

В тот день Мири обрела настоящий покой только на занятиях по математике. Здесь можно было разбить числа на две простые категории: положительные и отрицательные. В отличие от чисел слова редко имели одно значение. Они находились в движении, менялись, скрывались под чужой личиной и выскакивали неожиданно. Слова были скользкие и живые; они вырывались из ее тисков и становились другими. Слова таили опасность.

«Один плюс один всегда будет два», — подумала Мири.

Она взглянула на девушку на картине. Неужели ее лицо и прежде выражало такую безысходность? Казалось, девушка поймана в ловушку — ей хочется исследовать мир, но она не может поставить этот глупый кувшин.

«Прости, — подумала Мири, обращаясь к девушке на картине. Ей просто нужно было перед кем-то извиниться. — Я очень виновата».

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Бог свидетель, она чересчур горяча.

Бог свидетель, она покорна господину.

Бог свидетель, ей верить никак нельзя,

И румянец фальшив, и слова ее лживы.

Мири не стала дожидаться Тимона после занятий и поспешила вернуться во дворец одна. Мысли роились у нее в голове, но ей не удавалось связать их вместе в приятную фразу. Так и не придумав, чем утешить Бритту, Мири постучала в двери покоев и немного их приоткрыла.

— Входи, Мири! — Бритта встретила ее благодарной улыбкой. Она была не одна. Бритта представила своих гостей, столичных знатных дам, чопорно разместившихся по диванам. — А это моя дражайшая подруга, госпожа Мири с горы Эскель.

Мири присела в поклоне, жалея, что не застала подругу одну. Листовка живым угольком сжигала ее изнутри.

Беседа шла неспешно. Говорили о погоде, о приготовлениях к королевской свадьбе, до которой осталось всего несколько дней, и о лучшем украшении десерта. Мири уже собиралась выпалить свое признание, несмотря на присутствие дам, когда одна из них, потупив взор и не отрывая его от веера на коленях, сказала:

— Сегодня утром нам на глаза попалась одна листовка. Обычно я не читаю подобные публикации, но эта вызвала большой переполох среди прислуги. Из уважения к вам, госпожа Бритта, мы усомнились в правдивости указанных там фактов, поэтому пришли лично, чтобы выслушать ваши объяснения.

— Объяснения? — переспросила Бритта, побледнев как полотно.

Дама кивнула:

— Листовка, безусловно, не соответствует истине.

Мири захотелось, чтобы дворец рухнул в ту же секунду и похоронил ее заживо.

— У меня почти нет объяснений или оправданий, — сказала Бритта. — Кое-что из написанного там — правда.

— Кое-что? — спросила дама, выгнув бровь.

Румяные щеки Бритты стали пунцовыми.

— Я действительно поехала в Эскель. Я действительно назвалась сиротой и училась в академии принцесс.

— Понятно. А что думаете по этому поводу вы, госпожа Мири с горы Эскель? — поинтересовалась дама.

Мири, которая сидела, подсунув ладони под себя, вспомнила уроки манер и сложила руки на коленях.

— Я думаю… Я думаю, что Бритта моя подруга. Возможно, тот, кто это написал, не имел в виду ничего плохого. И Бритта тоже не желала никому навредить, когда отправилась на гору Эскель. Так или иначе, я не хотела стать принцессой.

Сказала и поморщилась. Магистр Филипп печально покачал бы головой, услышав, как она перепутала все правила риторики. На лицах дам читались недоумение и даже насмешка. Бритта выглядела потерянной.

Дамы напомнили Мири голодных рыб, которых она видела в океане: они плавали кругами в ожидании отбросов с рыбацких судов — рыбьих потрохов после чистки улова. Понимая, что своим признанием авторства она лишь даст им еще больше повода для сплетен, «дражайшая подруга» Бритты извинилась и ушла.

В комнате девушек Мири не могла взглянуть никому в глаза. Они оказались правы: это она написала «Жалобу горянки», пусть даже не всю. Но как ей все объяснить, не упоминая Тимона? Мужа Сиселы казнили за такое же преступление.

Мири надела накидку поверх студенческой мантии и вышла на улицу.

На столицу опустился вечер. Керосиновые фонари шипели, освещая дома, лишенные красок, так что мир выглядел черно-белым, как усеянное звездами небо.

В той части города, где жила госпожа Сисела, на клумбах пышно цвели крокусы и нарциссы. Скоро в гору поползут фургоны, начнутся весенние торги. От этой мысли Мири передернуло. Хоть она и написала с десяток писем сестре, но теперь не хотела отправлять ни одного. Что она может сказать о податях и грозящей всем жестокой бедности? Как ей успеть все уладить вовремя?

Мири вошла в салон, и гости повернулись к ней, обрадовавшись ее появлению. Мири сжала кулачки, не желая расставаться с гневом.

— Мири! — Сисела поднялась ей навстречу, взяла за руку, поцеловала в щеку.

Клемен сыграл несколько тактов популярной песни, заменив слова ради Мири:

Бог свидетель, она горяча и честна,

Амазонка, что сражает гигантов словами.

Он бравурно сыграл последние ноты, и слушатели зааплодировали, но не Клемену, а Мири.

— Я прочла «Жалобу горянки», — сказала Сисела, — и я понимаю тебя лучше, чем прежде. Моя чудная, милая девочка, я тебя обожаю и восхищаюсь тобой!

— Не надо, пожалуйста. Я этого не хотела. Я не собиралась предавать свою подругу.

Сисела наклонила голову к плечу:

— Я уважаю твою преданность, Мири, но эта девушка провела жителей горы Эскель, лишив их права посадить на трон одну из них.

— Бритта и Стеффан любят друг друга…

— Все это хорошо для красивой легенды, — прервала ее Сисела. — Но давай рассуждать логически. Как ты думаешь, принесет ли эта свадьба пользу всему Данленду?

Мири не ответила.

— Трудно отыскать в нашем городе хоть одного человека, который поддерживал бы Бритту, — сказала Сисела. — И тем не менее она станет принцессой, хотим мы того или нет.

— И это тоже заставляет людей задуматься, — подхватил Тимон. — Я знаю, она твоя подруга, Мири, и мне действительно жаль, но народ наконец-то обрел голос. Пламя революции распространяется!

Он протянул ей полоску голубой ткани. Мири взяла ее, ничего не понимая, а потом увидела повязки у всех на рукавах.

— Ради вас, наша госпожа революции, — с поклоном произнес Клемен, — столица обрядилась в голубое.

Тимон улыбнулся при виде ее недоумения:

— Ты сама не сознаешь, какой силой обладаешь. В «Жалобе горянки» ты сказала, что гора Эскель окутана голубыми небесами. Твои слова прозвучали эхом по всей столице, и те, кто думает как ты, надели голубые повязки. Цвет грядущих перемен!

Мири рухнула на диван, выпустив из рук голубой лоскуток. В падении он извивался, напомнив Мири живое существо — гусеницу или змею.

— Ты не должен был пользоваться моими словами. — Она сердито посмотрела на Тимона. — Тем более таким образом.

— Я тебя знаю, Мири, — сказал он. — Ты бы ни за что не пожертвовала благом всего народа ради одной-единственной титулованной девушки. Прости, мне очень жаль.

— Я не могу позволить Тимону взять вину на себя. — Сисела опустилась на диван рядом с Мири и обняла ее за плечи. — Это я виновата. Это я подтолкнула его к тому, чтобы напечатать листовку. Ты так легко влилась в нашу группу. С самого начала казалось, что ты сочувствуешь делу.

— Так и есть, — подтвердила Мири, расправляя плечи. — Я действительно полна сочувствия. Так мне кажется. — Она немного сникла. — Но я не знаю, что делать.

Гнев утих, кулаки разжались. Тимон и все остальные выросли в большом городе, они читали книги, вели беседы в салонах, в то время как она ухаживала за козами. Конечно, они больше знали, чем она.

Сисела откинула завиток со лба Мири.

— Бедная моя девочка, ты слишком строга к себе, — сказала она. — Почему ты одна несешь бремя за всех?

Действительно, почему? Ни одна из девушек, приехавших в столицу, не возложила на себя столько обязанностей. Они могли отдыхать, осматривать город, развиваться по своим интересам. Но только Мири должна была «пойти и учиться за всех нас», — как выразилась Бритта. От одной мысли об этом Мири испытывала усталость. Но теперь, когда Сисела положила ее голову себе на плечо, стало легче.

— Я не знаю, что делать, — снова прошептала Мири.

— А тебе и не нужно ничего делать, — ответила Сисела. — Пусть все идет своим чередом. Будь что будет.

— Через три-четыре недели чиновники отправятся на гору Эскель и потребуют подати, — сказала Мири. — У жителей как раз сейчас заканчиваются зимние припасы, и они рассчитывают купить достаточно продуктов на те деньги, что удалось скопить, а кроме того, удобное кресло для бабушки или новое одеяльце для младенца, ложки и кастрюли, ботинки и ведра. Вместо этого они отдадут накопленные монеты королю… вполне вероятно, что лишатся и своих коз. Они будут… разорены… уничтожены… и они наверняка подумают, почему мы… то есть я… ничего не сделала…

Слезы не дали ей договорить. Она потупилась и в тишине почувствовала сочувствие окружавших ее людей. Им, как и ей, довелось испытать зверскую несправедливость королей и господ, иначе они не были бы здесь. Она не могла выдать их королю, как предлагала Кэтар, даже ради спасения горы Эскель. Должен найтись другой способ.

— За несколько недель мир может измениться, Мири, — сказала Сисела. — Я сделаю все, что смогу. Обещаю.

Мири закрыла глаза. Ей очень хотелось в это поверить. Клемен заиграл нежную мелодию, сгладившую все острые углы. В комнате пахло лавандой и восковыми свечами. Музыка и тихие разговоры стали для Мири такими же привычными звуками, как блеяние коз.

Сердце по-прежнему сжималось, но Сисела по-матерински поглаживала ее по голове, успокаивая.

«Ей лучше знать, — сказала себе Мири. — Она мудрая».

Мири крепче зажмурилась.

Зима, тринадцатая неделя

Дорогая Марда!

Не знаю, что написать. Смотрю на пустой лист и понимаю, что слова сами не появятся, — слова, которые объяснили бы мне, что чувствовать, что думать и что делать.

С каждого из вас потребуют подать. И ты, и папа, и все остальные считали меня очень умной, потому что я сообразила, как продавать линдер по более выгодной цене. Но вскоре вы узнаете, что я бесполезное существо. Все перемены, которых я добилась, оказались недолговечными. Теперь все разрушается.

Мне очень жаль тех двух золотых монет, что лежат в материнской шали. Я ведь представляла, что они пойдут тебе на свадьбу, что мы снабдим твой новый дом дверью и окнами, купим стол и стул, кастрюлю и ложки и все такое прочее. Ничего этого не будет. А наши козы! Сердце ноет, как подумаю о них.

Я действительно верила, что больше нам не придется ходить голодными.

Хорошо хоть свадьба Бритты приближается. Поскорее бы ей стать принцессой, чтобы уже никто не мог этому помешать. Я хочу перемен, но я также хочу, чтобы Бритта была счастлива. Почему это невозможно?

Я не могу отменить подати. Я вообще ничего не могу сделать. Разве только быть подругой Бритты. А тебе — сестрой.

Мири.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Кружево желтое дай мне, сестрица,

Перчатки лайковые и кисею.

Сегодня свадебный бал состоится,

На нем я встречу любовь свою.

Шарф голубой подари мне, сестрица,

Белую ленту мне подари.

Ждет меня там любовь, сестрица,

Сегодня я буду плясать до зари.

Бритта закончила прическу Мири, приколов на затылке белую оранжерейную розу. Они собирались на свадебный бал, первый из трех церемониальных вечеров в честь бракосочетания Стеффана и Бритты. К этому часу следующего дня молодые уже будут объявлены мужем и женой. В Замке Королевы занятия прервали на неделю, поэтому Мири помогала Бритте освоить бальные танцы, разучивала с ней предстоящие церемонии, а кроме того, веселила подругу во время последних примерок.

Она легко общалась с Бриттой, порой даже забывая, почему у нее все внутренности скручены узлом. Потом все-таки вспоминала: листовка, подати, революция. Сисела верила, что скоро народ поднимется, но Мири вопреки собственным ожиданиям почему-то не радовалась этому. Она решила на время свадьбы ни о чем не думать, а сосредоточиться на Бритте.

— Существует поверье, что незамужние молодые женщины, которые приходят на свадебный бал, обязательно найдут своего будущего мужа среди партнеров по танцам, — сказала Бритта. — Стеффан уверяет, что каждая девушка в городе сейчас ежедневно проверяет почту, не пришло ли приглашение!

— А кто его получит, Бритта? Только титулованные девушки столицы? Как насчет простых?

— Никогда об этом не задумывалась. — Бритта потерла подбородок лепестком розы. — Вот видишь, ты больше подходишь на роль принцессы.

Мири вспомнила, что Сисела говорила о том же. Ей очень хотелось рассказать подруге правду о той листовке, но нельзя же портить свадьбу, тем более что она пока не придумала, как все исправить. Оставалось только надеяться, что Бритта не сознает, как много столичных жителей не одобряют этот брак. «Еще только один денек, и Бритта станет женой Стеффана».

Пришли служанки, чтобы одеть Бритту, но она отослала их прочь.

— Я хочу сама причесаться для сегодняшнего вечера и выбрать платье по своему вкусу, — объяснила она подруге. — Может быть, это и глупо, но я хочу выглядеть самой собой, а не тем, во что превратил меня дворец. Стеффан по-прежнему далек от меня. Наверное, он просто занят, да и в Асленде он ведет себя сдержаннее, чем в Лонуэе. Но если в нем есть хотя бы кроха сомнения… в общем, когда я войду в зал, он должен увидеть, что это я, а не оборки с жемчугами.

Еще раньше Бритта попросила Мири одолжить ей серебристо-розовое платье, которое та надевала на бал в академии, и удлинила его, выпустив подол. Взамен она предложила подруге один из своих новых бальных нарядов — голубого цвета, более темного, чем студенческая мантия, с пышными юбками над множеством слоев тюля.

— Я видела крокус такого цвета, который пробивался к солнцу между булыжниками, — сказала Мири, проводя ладонью по узкой талии и широким юбкам. — В точности этот цвет.

Туфли на каблуках пришлось тоже взять у Бритты, иначе юбки волочились бы по полу.

— Ты выглядишь так… — Бритта застенчиво улыбнулась. — Я прослежу за каждым, кто пригласит тебя на танец.

«Но Петера среди них не будет», — подумала Мири и тут же отогнала эту мысль. Это все бабушкины сказки, что на свадебном балу девушки встречают будущих мужей. Не нужно относиться к этому серьезно.

Бритте полагалось появиться на балу позже, поэтому Мири прошла в королевское крыло, отделанное линдером, вместе с остальными девушками.

— И почему так получается, Мири, что ты вечно стараешься выглядеть самой модной? — поинтересовалась Лиана, оглядывая королевское платье.

— Если бы я выглядела как ты, мне бы не пришлось стараться, — с улыбкой ответила Мири, но Лиана ответила на комплимент сердитым взглядом.

— Она думает, что ты пытаешься ее затмить, — прошептала Эса.

Дворцовые портнихи пришили карманчик к платью Эсы, чтобы спрятать неподвижную руку. В ярко-розовом шелке она сама выглядела принцессой.

— Лиана три часа потратила на все эти крошечные завитки, а платье шила целую неделю, — сообщила Герти, запуская пятерню в собственную кудрявую шевелюру, никогда не отраставшую ниже плеч.

— И она выглядит прекрасно, — сказала Мири. — Как всегда. Не знаю, почему ей непременно нужно быть самой хорошенькой.

Они подошли к бальному залу и назвали свои имена. Во время учебы в академии принцесс Мири уже побывала на балу и теперь знала, чего ожидать. На этот раз она заранее решила, что не станет глазеть по сторонам, будто горянка-деревенщина.

Но едва она вошла в зал, как тут же открыла рот от изумления — так же, как после первого знакомства со столицей.

Впервые в жизни она видела такой огромный зал. Его освещали тысячи свечей в массивных светильниках. Сотни гостей в великолепных шелковых платьях и костюмах разговаривали и смеялись, плавно перемещаясь по залу. Казалось, они сами любуются собственной красотой. Оркестр играл чарующую мелодию, и Мири ощутила себя песчинкой, подхваченной ветром.

— Ты выглядишь очень красивой.

Мири открыла глаза и обнаружила, что никакая она не песчинка, кружащаяся в такт музыке, а простая девчонка в бальном платье и на нее смотрит Тимон.

— Я хотел сказать, ты очень красива.

Она выдавила из себя «спасибо», ибо по правилам этикета полагалось всегда принимать комплимент.

— Я не знала, что ты придешь на бал.

— Простолюдины могут прийти, купив билет. Отец всегда готов заплатить за возможность потолкаться среди знати. — Тимон улыбнулся, и Мири поняла, как он напряжен, даже боится. Неужели ее? — Впервые мы с отцом одного мнения — по поводу тебя.

— Меня?

— Он одобряет мои ухаживания, потому что я сказал ему, что ты носишь благородный титул. Но я-то знаю, что ты готова отказаться от него в любую минуту, если только это поможет освободить других из оков бедности.

Мири улыбнулась, подтверждая, что он прав, но улыбка тут же исчезла с ее лица.

— Ты меня прощаешь? — спросил Тимон. — Прости и подари мне танец.

Он склонился над ее рукой. Его глаза были голубее горного льда.

Мири кивнула. Хотя ее не покинуло внутреннее беспокойство, она больше не испытывала гнева. Тимон закрыл глаза и поцеловал ей руку. Жар поднялся по ее руке, и щеки запылали. «Не девушка, а яблоко», — подумала Мири.

Тимон повел ее в центр зала.

Она никогда не танцевала раньше в окружении стольких пар. Все двигались так быстро, что слились в один сплошной водоворот, и они с Тимоном стали его частью. Кружился зал. Кружился мир. И Мири была его центром.

Оркестр заиграл другую мелодию, а Мири и Тимон продолжали танцевать. Она встревожилась из-за незнакомой музыки, но партнер легко провел ее через все па. Она кружилась. Она подпрыгивала. Она улыбалась, подняв голову. В роскошном платье на столичном балу, в руках партнера она совершенно не ощущала себя девушкой с горы Эскель.

И в эту минуту она не скучала по родному краю. В эту минуту ее не волновало, вернется она домой или нет. Она подпрыгивалась. Она покачивалась. Она кружилась.

Оркестр с танцевальной мелодии переключился на государственный марш. Король и королева поднялись со своих мест, Гаммонт занял пост чуть позади королевской четы — он, видимо, вообще никогда от них не отходил. Распахнулись золотые двери, и вошла Бритта. Одна. Она заплела волосы в две косы, как часто делала на горе Эскель, и закрепила их лентами. С косами и в юбке до щиколоток она выглядела совсем юной. На балу в академии Мири считала свое серебристо-розовое платье королевской роскошью, но здесь, во дворце, оно казалось скромным, словно мечта бедной девушки о знатности.

Все взгляды устремились на будущую принцессу. Бритта вцепилась в юбки, и ее подруге захотелось подойти к ней, взять за руку. Она загадала желание на цветке, украсившем ее прическу, чтобы Бритта сегодня порадовалась.

Танцующие расступились перед процессией, возглавляемой Стеффаном. Вопреки опасениям Бритты, Стеффан сразу направился к нареченной невесте, поклонился и протянул ей руку. Бритта приняла ее. Толпа вежливо поаплодировала. Снова заиграла музыка, Бритта и Стеффан начали танцевать.

— Итак, первый акт брака завершен, — сказал Тимон. — Стеффан пригласил Бритту на танец, а это символ того, что они намерены стать парой и в жизни.

Мири выдохнула, на душе стало чуть легче.

— Значит, они уже почти женаты.

— Пока они не пройдут церемонию в часовне и не будут представлены на лобном месте, ничего официально не завершено, — возразил Тимон. — Бритте не нужно быть принцессой.

— Но она ею станет.

— Если рассуждать логически, неужели Бритта — лучший выбор?

— Да, вот именно. Я напишу реферат на эту тему и дам вам для ознакомления, магистр Тимон.

Он улыбнулся:

— Прости. Я понимаю, что рассуждаю как старик. У меня есть склонность чересчур эмоционально все воспринимать, но я много работаю, чтобы руководствоваться умом, а не чувствами. — Он держал ее за руку, прощупывая пальчики сквозь перчатку. — Мне нравится рассуждать обо всем с тобой, Мири. Но чаще всего, когда ты рядом, я только и могу, что чувствовать.

Мири не нашла слов, впрочем, они и не понадобились. Снова зазвучала музыка, и она закружилась в танце. Тимон держал ее за талию, а она едва касалась ногами пола. У нее словно крылья за спиной выросли. Дыхание участилось. Рука Тимона была теплой.

Казалось, они протанцевали несколько часов, а Мири все кружилась, не желая останавливаться. Но в конце концов Тимон предложил ей руку, чтобы проводить в соседнюю комнату, где подавали закуски. Там она выпила огуречной воды и съела пудинг из красной смородины, посыпанный хрустящим сахаром. Тимон не отнимал руки от ее талии, прижимая девушку к себе в толпе, и они перешептывались, обсуждая последние события.

Только заметив Петера, Мири вспомнила, что говорила ей Бритта про свадебный бал.

Петер нарядился по случаю в свою лучшую одежду. Мири знала, что его мать старательно подбирала куски ткани и тщательно, стежок за стежком, шила брюки, рубашку и жилет. На горе Эскель этот костюм выглядел великолепно. Но только не здесь. У нее кольнуло в груди.

— Прости, — сказала она Тимону и поспешно ушла.

Петер озирался по сторонам, словно не понимая, как здесь оказался. Его взгляд задержался на Мири, но прошло несколько секунд, прежде чем он узнал ее под всеми слоями тюля, шелка и роз.

— Петер! — воскликнула она. — Ты пришел!

— Бритта прислала приглашение, но Гас отпустил меня только сейчас. — Он осторожно потыкал пальцем в ее юбки. — Как они торчат во все стороны?

— Там много слоев для красоты. Почему-то широкие бока считаются красивыми.

— Хм. Наверное, мне никогда не понять местных. — Он перестал хмуриться и предложил ей руку. — То есть я хочу сказать, ты выглядишь очень мило.

— А ничего, что бока у меня шириной с фургон?

— Ничего.

Мири взяла его за руку и потянула туда, где звучала музыка.

— Мне кажется, мы не виделись несколько недель, — сказала она.

— Прости, но это ты виновата, — ответил он насмешливо.

— О, вот как?

— Именно. Это ведь ты считаешь, что я такой удивительный и талантливый.

— Считаю, ну и что?

— Угу, вот я и вынужден доказывать твою правоту, работая как вол.

— Потому что с твоей стороны было бы ужасно невежливо доказать, что я неправа.

— А если я поведу себя невежливо с девушкой, ты знаешь, что со мной сделает мама.

— Подвесит за щиколотки на веревку для белья и выбьет из тебя дурь, как пыль из половика?

— Или отправит меня спать в загончик для коз.

— Вот почему раньше от тебя несло навозом. А я-то думала, что ты брызгал на себя одеколоном, которым пользуются местные.

Он игриво толкнул ее плечом, и она уловила запах его одежды. Должно быть, он ни разу не надевал этих вещей с тех пор, как покинул гору, потому что они все еще пахли домашним мылом Дотер. И этот запах, словно безмолвный крик во дворце из линдера, вызвал яркое воспоминание о доме. Мири представила, как они пасут коз на склоне, любуясь вечной горной цепью. И это сверкают вовсе не свечи, а солнце на снежной вершине горы Эскель. И музыка звучала в такт ее сердцебиению.

— Странно, — выдохнула Мири. — Всю зиму я никак не могла отчетливо представить дом. До этой минуты. Вот, понюхай.

Она приподняла полу его жилета, и он, понюхав, улыбнулся:

— Каждый день, закончив дела, я не ложусь спать, занимаюсь резьбой, а потом валюсь на койку от усталости, даже не снимая ботинок. Но и тогда мне хочется одного — поговорить с тобой. Еще больше, чем спать. Помнишь, как мы болтали, когда пасли коз или карабкались на вершину? — Он неловко переступил с ноги на ногу, глядя вниз. — Чем дольше мы здесь живем, тем больше ты становишься среди них своей, а я все больше скучаю по дому.

Дирижер объявил последний танец бала «Роза Асленда», и музыка началась. У Мири сдавило горло. Она схватила Петера за руку и потянула в центр зала.

— Пошли быстрее. Мы должны станцевать.

— Почему?

Потому что она уже смотрела в глаза Тимону и чувствовала себя прекрасно в его руках. Потому что это свадебный бал, и вдруг окажется, что бабушкины сказки вовсе не сказки? Потому что она тысячи раз загадывала желания на тысячах цветков мири, что однажды они с Петером, держась за руки, войдут в часовню горы Эскель, встанут под каменной притолокой и поклянутся в верности, а затем прозвучат приветственные крики родных и друзей, и они получат дары — козлят, одеяла и деревянный стол, чтобы поставить в собственном каменном домике.

Но на свадебном балу она танцевала с Тимоном, и мир кружился так быстро, что она не успевала уследить, куда ступает ее нога, где бьется ее сердце. Возможно, это ее последний танец с детской любовью — или это ее первый бал с юношей, за которого она выйдет замуж. И в том и в другом случае нужно танцевать.

Но она только и смогла сказать Петеру:

— Пожалуйста.

Он взял ее за руки. И они начали танцевать.

Это был простой танец. Все танцоры кружились по широкому кругу в темпе галопа, так что было весело и не хватало дыхания.

Петер держал ее не так крепко, как это делал Тимон. Она не летала, не ощущала крыльев за спиной. И повороты Петер делал резкие, глядя больше себе под ноги, чем ей в глаза. Они едва сделали один круг, когда остальные пары начали их обгонять, проносясь мимо. Неужели все на них смотрят? Неужели они самые отсталые, неловкие и хромоногие провинциальные танцоры, каких только видела столица? Мири терзалась усталостью и смущением, она чуть не стонала. Но когда стон уже готов был вырваться из груди, она решила превратить его в смех. А когда она рассмеялась, Петер тоже рассмеялся.

Они закружились чуть быстрее и засмеялись чуть громче, с топотом несясь по блестящему линдеру в королевском дворце.

Весна, первая неделя

Дорогая Марда!

Час поздний. Сегодня я танцевала на балу с двумя разными партнерами. У меня до сих пор кружится голова, и подозреваю, что скоро это не пройдет.

Бритта и Стеффан танцевали вдвоем, он как будто снова ее выбрал. Завтра состоится церемония в часовне. Я очень подвела Бритту, но об этом расскажу тебе как-нибудь потом. Кажется, мне уже не исправить ошибку. Но я хотя бы увижу, что она вышла замуж. И порадуюсь за нее.

Мири.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Мы защищаем фермеров, которым

Не оставляют хлебного запаса.

Мы выступаем дружно за рабочих,

Которые не знают вкуса мяса.

По королевству маршем прошагаем,

Корону золотую мы сломаем.

На следующее утро солнце казалось чуть ближе, а воздух был почти по-горному свеж после прошедшего ночью дождя. Весна расцветила все зелеными и золотистыми красками. Возле дворца толпились придворные и служительницы принцессы в красивых одеждах, правда не таких роскошных, как накануне. По их лицам было ясно, что вчера они протанцевали допоздна.

— Зверски рано, — пробормотал мужчина в шапке с зеленым пером и тяжелой шубе.

На его руке повисла Лиана.

— Неужели обязательно проводить церемонию в часовне сразу после бала, ранним утром? — спросила она.

Мири даже не сознавала, что у эскелитов свой говорок, пока не заметила, что теперь Лиана разговаривает как столичная дама. И ей стало интересно, долго ли практиковалась Лиана, избавляясь от родного акцента.

Бена прошептала, что Лиана собирается выйти замуж за этого знатного господина. И если она вернется на гору Эскель, то только для краткого визита, не навсегда. Такое будущее возможно — по крайней мере, для Лианы. А для Мири?

Разговоры стихли, когда появилась королевская семья и Бритта. Все отвесили поклон. На Бритте было утянутое в талии белое платье до земли, кружево по шелку. Голову украшали нарциссы, щеки пламенели. Она не улыбалась.

«Волнуется? — удивилась Мири. — Или сомневается?» Возможно, отстраненность Стеффана в конце концов ей надоела и она не хочет участвовать в церемонии. Мири понадеялась, что это окажется именно так. Добиться перемен в Данленде было бы проще, если бы Бритта не была связана с королевской семьей.

Придворные начали рассаживаться по каретам, украдкой позевывая. Какой-то чиновник направил Мири, Кэтар и остальных девушек с горы Эскель в первую карету. Бритта подбежала к ним, словно опасалась опоздать. По дороге у нее соскользнули туфельки. Она остановилась, чтобы снова их надеть, и чиновник направил ее в другую карету.

Караван неспешно двинулся по тихим улицам.

— Что случилось с этим городом? — изумилась Кэтар. — Церемония в часовне не открыта для людей, как представление на лобном месте, но все же последняя королевская свадьба состоялась больше двадцати лет назад.

— А ты ожидала, что люди будут толпиться вдоль всего маршрута процессии, — сказала Эса.

— Вот именно, — подтвердила Кэтар. — Я знаю, многие злятся, что Бритта не эскелитка, но тем не менее она избранница принца. К тому же она мне нравится.

— Тебе кто-то нравится? — удивилась Мири. — Это уже о многом говорит.

Кэтар широко зевнула, словно желая показать, что ее не волнует замечание Мири.

Они свернули за угол, и до ушей Мири донеслось пение. В первую секунду ей показалось, что это какая-то местная праздничная песня, но потом она узнала мелодию и слова: «По королевству маршем прошагаем, золотую корону мы сломаем».

Это был «Марш босоногих». Возможно, там в толпе находились ее друзья из салона. Мири посмотрела в окошко. Сотни, а может, и тысячи людей окружили часовню и высыпали на улицу. Они не махали платочками, не приветствовали процессию радостными возгласами. Они строили баррикаду. Когда кареты приблизились, пение сменилось пронзительными криками.

Кэтар высунулась из окна и приказала не останавливаться вознице, который уже и так подстегивал лошадей.

Толпа кинулась вперед, тесня кареты, лица людей выражали гнев.

— …Не наша принцесса! — услышала Мири возглас человека, повисшего на дверце их кареты.

— Я тоже не ваша принцесса! — завопила в ответ Фрид.

Он рванул на себя дверцу, но Фрид принялась трясти ее, и наконец мужчина свалился.

Кареты еле ползли вперед, наклоняясь и сотрясаясь от ударов кулаков и камней. Мири вцепилась в сиденье. Тут карета на что-то наткнулась, и все пассажирки посыпались на пол, ударяясь головами. Через секунду послышался треск, такой громкий, что у Мири загудело в ушах. Стеклянное окошко кареты растрескалось, а в центре появилось аккуратное отверстие. Мири начала подниматься, но Кэтар притянула ее обратно на пол.

— У них мушкеты, Мири. В нас стреляют!

Впрочем, Мири и не смогла бы подняться, даже если бы захотела. Ноги стали ватными и совсем не слушались.

— Почему в нас? — только и спросила она.

— Наверное, они думают, что Бритта здесь, — предположила Кэтар.

До этой минуты Мири не верила, даже не представляла, что люди, жаждущие перемен в Данленде, хотят избавиться и от Бритты.

Прозвучал еще один выстрел, но лошади уже перешли на галоп. Карета на ходу чуть не разваливалась, скрипя всеми досками и гвоздями. Мири закрыла голову руками и ждала, когда все кончится. Она ненавидела ожидание. Ей бы сейчас в руку деревянную колотушку или молоток, иголку с ниткой, перо и бумагу — хоть какое-то занятие.

Она больше не смотрела в окно, пока карета не остановилась. Сквозь растрескавшееся стекло она узнала площадку перед дворцом и выпрыгнула наружу. Ноги слегка дрожали, словно под ними была не твердая земля, а пол движущейся кареты.

С шумом, криками и ржанием испуганных лошадей подтянулась остальная процессия.

Бритта выскочила из кареты, путаясь в длинных юбках. Она двинулась к Стеффану, тоже совершенно потрясенному, но королевские охранники окружили девушку и куда-то увели. Рядом с высоким и величавым Гаммонтом в ярких зеленых одеждах король выглядел бледным и слабым. Мири без труда представила, как его, маленького принца, заперли на весь день в кладовке.

— Да их надо повесить! — заявил во всеуслышание Гаммонт.

— Сейчас не время для агрессии, — возразил ему другой чиновник. — Нужно успокоить народ, утешить, пообещать мир и процветание.

— Вы что, с ума сошли? — возмутился Гаммонт. — Именно сейчас пришла пора агрессии. Я предупреждал вас, сир: если вы не накажете провинции после их дерзкого дароприношения, народ сочтет вас слабаком, которого легко свергнуть.

— Предупреждали, Гаммонт, — сказал король, ткнув в него трясущейся рукой. — Предупреждали.

— Сир, нужно действовать быстро и решительно, — продолжал Гаммонт. — Захватите как можно больше бунтовщиков и устройте на лобном месте публичную казнь. Это послужит им предостережением. Вы докажете всем, что вы король. Проявите слабость — они нападут снова.

— Верно, — сказал король. — Народ должен признать абсолютную власть короны. Люди будут меня бояться.

— Прошу прощения, ваше величество, — заговорила Мири. — Мне кажется, другой чиновник был прав. Если мы…

— Тебе не позволяли говорить, — перебил девушку Гаммонт. — Король к тебе не обращался.

— Но я знаю некоторых из тех людей, и если вы хотите мира…

— Ты их знаешь? — возмутился Гаммонт. — Ах ты, подлая маленькая эскелитка. Так ты с ними заодно, крыса этакая!

— Нет! То есть я… я хотела сказать…

— Убирайся из моего дворца! — прогремел король. — Вон!

Мири перестала что-либо понимать, когда ее схватили за руки. Два гвардейца потянули девушку так быстро, что она коснулась ногами земли всего раз или два, пока они пересекали двор. Привратник открыл ворота, и гвардейцы вышвырнули Мири на улицу. Когда она обернулась, ворота уже были заперты.

Она заглянула через щель. Все двинулись во дворец, но Эса и Фрид то и дело оборачивались.

Мири поспешила уйти. Она не хотела, чтобы они вступались за нее или что-то предпринимали, — это могло навлечь на них беду. Мири понимала, что заслужила изгнание и даже еще больше.

Она попросила у неба, чтобы у нее появились крылья и отнесли ее обратно на гору. Крылья не появились. Пришлось идти пешком. Сначала она двинулась к Петеру, но потом передумала.

Она еще ни разу не бывала у дома Сиселы в дневное время. Фасад был такой же красный, как кирпичный Замок Королевы. Однако краска шелушилась, а под ней проглядывала серая древесина. Крокусы и нарциссы в саду заросли сорняками, но все равно с вызовом пробивались к солнцу.

Мири постучала в дверь. Ей открыла сама хозяйка.

— О! Здравствуй. Я отпустила… прислугу на это утро, — пробормотала Сисела, поправляя шаль и приглаживая нечесаные кудри. Черная тушь вокруг глаз размазалась, придавая ей усталый вид. — Я не ожидала… — Она беззаботно хохотнула. — Ну и вид у меня, должно быть! Не обращай внимания, входи, дорогая сестра.

Сисела провела Мири в салон, показавшийся ей безжизненным теперь, когда не горели лампы. Хозяйка отодвинула одну штору, впустив лучик солнечного света. Вместо того чтобы добавить красок, яркий луч сделал все контрастным, черно-белым.

Для двоих этот просторный официальный зал казался чересчур большим. Неужели во всем доме не нашлось приемной поменьше?

Мири припомнила кое-что, о чем не вспоминала уже несколько недель. В тот вечер, когда пришли солдаты, Мири и Тимон бежали к черному ходу, минуя одну темную комнату за другой, — и ни в одной из них не было мебели. Почему же в доме Сиселы так пусто?

Хозяйка расположилась на длинной кушетке в домашнем халате, солнце освещало ее от колен и выше. Выглядела она очень бледной.

— Я бы предложила тебе подкрепиться, но, как я уже говорила, прислуга… — Она изящно пожала плечами.

— За последнее время я много прочла о нашем короле, — сказала Мири. — И не могу не изменить свое мнение о нем, зная, что в детстве его мучил старший брат.

— Свейн мучил Бьорна? Да, мне нетрудно в это поверить. Он так и остался маленьким мальчиком, правда? Когда-то я была придворной дамой, знаешь ли, жила во дворце, но со временем уже не могла смотреть, как Бьорн и его королева проживают свои бесполезные жалкие жизни. Интересно, сознает ли Бьорн, как близок он к потере короны… — Она заговорила тише: — Не знаю, думает ли он, какая у него была бы жизнь, если бы он выбрал меня.

Раздался нетерпеливый стук в дверь. Мири вскочила, вспомнив о чиновниках и солдатах, но вошел Тимон.

— Сиси…

— Тимон, дорогой! — воскликнула Сисела. — Сначала неожиданно приходит Мири, а теперь мой ягненок Тимон. Я сегодня популярна.

Он вгляделся в полумрак комнаты:

— Мири, ты цела? Я слышал, что королевский кортеж был обстрелян из оружия.

— Пула прошла у меня над головой.

— Ужас! — испугался Тимон. — Мири, ты должна держаться подальше от принцессы. Ей грозит смерть.

— Что ты хочешь сказать…

— Он хочет сказать, что народ на нее обозлен, — вступила в разговор Сисела.

— Да, люди ясно дали это понять, — согласилась Мири. — Они кричали, что убьют Бритту, но не позволят ей выйти замуж за принца. Ты ведь не предполагал, что та глупая листовка даст такой результат, правда?

Тимон растерялся. Не зная, куда деть руки, он сунул их в карманы, потом снова вынул.

— Мири, ты же понимаешь, что всеобщее добро важнее одного человека, — сказала Сисела. — Мы должны чем-то жертвовать, достигая своих целей.

У Мири похолодели ноги.

— О каких целях вы говорите?

— В конечном итоге избавить это королевство от заразы господ.

— Я думала, мы сражаемся за перемены, за страну, в которой со всеми обращаются по справедливости и у всех есть надежда на процветание.

— Да, конечно, — сказала Сисела. — И это будет возможно, как только уйдут королевские особы и прочая знать.

— Куда уйдут? — поинтересовалась Мири.

Тимон прошел к окну. Сисела улыбнулась девушке и похлопала по кушетке рядом с собой. Мири осталась стоять. Сисела поджала губы.

— Я изучила историю многих королевств. Каждый раз, когда народ свергал короля, но оставлял его или его семейство в живых, эти королевские особы в конце концов снова оказывались в стране, обычно при иноземной поддержке, и возвращали себе трон с помощью войны. Мири, моя дорогая, мы не должны совершать ошибок прошлого. Примирение отбросит нас назад. Я понимаю, это звучит сурово, но иногда приходится убивать, чтобы предотвратить еще больше убийств.

Сисела умолкла, и наступившая тишина привела Мири в замешательство. Во время салонных вечеров Клемен поддерживал слова Сиселы бодрящими маршами, вызывая у публики овацию. Теперь же ее речь сопровождалась лишь тихим поскрипыванием пустого дома.

«Музыка создает настроение, управляет чувствами», — учил магистр Филипп. И вот теперь Мири гадала, насколько повинна музыка Клемена в том, что она тогда чувствовала.

Она вспомнила одно из правил дипломатии, выученных еще в академии: «Лучшие решения не приходят с помощью силы». Верно ли это для всех случаев? Или Сисела права? Мири надеялась, что нет, но не была уверена.

В зале стало душно. Девушке захотелось почувствовать под ногами каменную мостовую, увидеть небо над головой, то же самое небо, которое видели папа и Марда.

— Мне пора, — сказала Мири.

Тимон шагнул вперед и посмотрел на нее, словно ожидая приглашения. Но Мири плотно закрыла за собой дверь.

День выдался ясный, на улицах, как ни странно, было спокойно после того ужаса, что творился у часовни. Мири подумала, что Бритта должна покинуть столицу. Ей лучше вернуться домой в Лонуэй или даже на гору Эскель. Ничего страшного не произойдет, если Бритта не станет принцессой. Во дворце ей жилось очень одиноко. Возможно, она будет счастливее, если откажется от него. Это было самое простое решение, и Мири по-глупому надеялась, что так и будет. Ну почему ей нельзя сохранить одновременно и справедливый мир, и свою подругу?

Она вспомнила, как загорались глаза Бритты каждый раз, стоило лишь ей заговорить о Стеффане, и сердце Мири вновь сковало отчаяние.

Мири нашла магистра Филиппа в их классе за чтением какого-то свитка. Увидев девушку, магистр улыбнулся:

— Не многие ищут просвещения в книгах и у стариков, если им предлагают свободный день, когда светит солнце.

— Вы тоже здесь, — сказала Мири.

Он застонал и похлопал себя по щеке:

— У меня светлая кожа. Я легко обгораю. — Магистр отложил в сторону пергамент. — У вас есть вопросы? Можете задавать.

— Кое-кто из моих друзей жаждет перемен в Данленде.

Старик кивнул:

— Изучите внимательно не только саму идею, но и людей, которые за ней стоят. Что они выиграют?

— Тимон Скарп…

— Сын состоятельного купца. Родители дарили золото короне в надежде получить знатный титул.

— Госпожа Сисела…

— Больше не госпожа. Много лет назад она выпустила листовку против короля. Когда вышли на ее след, ее муж назвался автором листовки, чтобы спасти жене жизнь. Его объявили предателем и перед казнью лишили титула.

Мири шумно выдохнула.

— Вы и не догадывались, что я такой сплетник? — лукаво поинтересовался магистр Филипп.

— Они готовы рискнуть всем ради дела. Я верю, что их по-настоящему заботит судьба босоногих.

— Возможно, — произнес магистр.

Откуда Мири было знать, где правда? Она покачала головой:

— Магистр Филипп, что произошло в Риламарке после того, как там убили королеву?

— Повстанцы… мм… казнили ее семью. И друзей. И сторонников. Это показалось им недостаточным, поэтому они казнили столько господ, сколько сумели поймать. Топор сносил головы каждый день в течение нескольких недель. А теперь повстанцы начали озираться, не зная, что делать дальше. Те, кому по нраву старые порядки, принимаются бороться с новыми лидерами, и убийства продолжаются. В море больше не выходит столько торговых кораблей, а когда торговля прекращается, люди начинают голодать.

— Те самые люди, которым повстанцы пытались помочь, — сказала Мири.

Магистр Филипп пожал плечами в знак согласия.

— Вы ученый человек, вы знаете такие трудные предметы, как этика.

— Правильно.

— Так скажите, что делать. Мне нужно знать, что правильно, а что нет.

— Этот вопрос не дает покоя каждому студенту. Воспользуемся в качестве примера вопросом о картине и заключенном. Что вы думаете о картине?

— Она не выражает ни добра, ни зла. Она то, что видит в ней человек.

— Совершенно верно, — сказал магистр. — Она не влечет зла. Она безопасна. Человек, убивший раз, может убить снова. Он небезопасен.

— Но что, если убийца раскаялся? — спросила Мири.

И что, если у него добрые глаза? Что, если он пошутил на свой счет и заставил Мири смеяться? Что, если он провел много лет в подземелье, где не было ни одного окна и все, что он теперь хочет, — взглянуть на чистое голубое небо? Картина прекрасна. Но она не может смотреть на небо и улыбаться. Картина не может восхищаться убывающей луной и думать, как она похожа на лицо, слегка отвернувшееся от света. Картина прожила гораздо дольше, чем способен прожить любой человек, но ей все равно. Она не боится огня.

— Значит, вы выбрали бы убийцу, — сказал магистр Филипп.

— Но мне очень нравится картина. Я не хочу выбирать.

— В таком случае вы не делаете никакого выбора и позволяете и картине и убийце погибнуть в огне. Что хуже — действовать ошибочно или бездействовать? Рассмотрим другой пример…

— Больше никаких примеров. У меня не гипотетический вопрос. В стране назревают перемены. И есть одна девушка. Перемены пойдут на пользу таким людям, как мои родные, но помешают девушке выйти замуж за любимого юношу и, возможно, даже убьют ее. Но эта девушка — моя подруга.

— Интересная дилемма. Изучая историю, каждый раз наталкиваешься на одну и ту же закономерность: зарождается революционная мысль, но революция никогда не достигает своих целей.

Мири принялась расхаживать по классу.

— Все говорят: история доказала это, история доказала то. Но люди рассматривают только ту часть истории, которая совпадает с их взглядами, а остальное игнорируют.

— Обоснованный довод. Возможно, если бы вы познакомились с философскими взглядами Миккела…

— Просто скажите мне, что делать!

— Не могу, — признался магистр. — В этом заключается печальная истина, которую вы ищете, госпожа Мири. Я знаю не все. Ни один человек всего не знает.

— Тогда какой смысл во всем этом? — Она взмахнула рукой, сбросив со стола пергамент.

Магистр Филипп откинулся на спинку стула, застонав, как старое дерево на ветру. Он медленно перевел взгляд на раскрутившийся свиток, потом снова посмотрел на Мири. Прежде она не замечала, какой он старый.

Магистр заговорил скрипучим голосом:

— Мы учимся, госпожа Мири, мы читаем и размышляем, мы изучаем все стороны вопроса, поэтому, когда приходит пора сделать выбор, у нас есть надежда не ошибиться. Но я не знаю, что выбрать вам. Этика живет здесь, — он ткнул себя в грудь, — но в неменьшей степени и здесь. — Он указал на свою голову.

— Как жаль, что все так сложно, — прошептала девушка.

— Мне тоже, — сказал он.

Мири тяжело вздохнула и почувствовала комок в горле — верный признак подступивших слез. Она осторожно свернула упавший пергамент и положила на стол. Магистр Филипп устремил взгляд за окно, подперев голову кулаком. Он никак не напоминал молодую девушку на картине, и тем не менее Мири заметила, что смотрит он в точности как она. Но магистр был реален со всеми своими морщинами, а девушка представляла собой лишь слой краски на холсте. Мири оставалось лишь надеяться, что если здание будет охвачено пожаром, то кто-то сочтет саму Мири достаточно ценной, чтобы за ней вернуться. Хотя в данную минуту это казалось маловероятным.

«Мы то, что мы делаем», — сказал как-то раз Тимон.

Мири присела рядом с магистром:

— Познакомите меня с трудами Миккела?

Старик кивнул, и его морщинистое лицо осветилось улыбкой.

Мири появилась у дома Гаса очень поздно. Она провела весь день с магистром Филиппом, оспаривая многие идеи и не находя легких ответов. Ворота Гаса оказались заперты. Она слишком устала, чтобы стучать, и привалилась к воротам, почти засыпая.

В эту минуту со стороны улицы подошел Петер.

— Мири! Я тебя искал. Бритта прислала записку, в которой сообщила о случившемся.

Он отпер ворота, они вошли и устроились на охапке соломы. Мири чувствовала себя потухшим костром, в котором остались лишь мерцающие головешки. Но она заговорила, Петер слушал, и по телу разлилось какое-то тепло, не грозящее обжечь. Она рассказала Петеру о «Жалобе горянки» и Тимоне, Гаммонте и податях, пустом доме Сиселы, обстреле карет, картине в классной комнате.

— Не понимаю, — сказал Петер. — Зачем тебе выбирать между картиной и заключенным?

— Затем, что времени нет, а огонь бушует.

Петер потер глаза, опустил голову на руку:

— Но ведь на самом деле никакого огня нет, верно?

— Ну да.

— Тогда к чему такие глупые вопросы?

— Но если бы огонь был настоящий…

— Я слишком устал, чтобы размышлять о выдуманных пожарах, — прервал ее Петер.

— Знаю. Я тоже. Просто мне хотелось бы… чтобы этика подсказала, как поступить.

— Я посплю здесь. А ты ложись на мою кровать. В ведре осталось немного овса… Лошадка такая симпатичная…

Мири покосилась на него:

— Что ты такое говоришь? Какая лошадка, какой овес?

Петер всхрапнул и открыл глаза:

— Что?

— Ты заснул.

— Ничего подобного. Быть может, всего лишь на секунду.

Мири рассмеялась:

— Я места себе не нахожу из-за Бритты, мушкетов и податей, а ты засыпаешь и видишь сны про симпатичных лошадок!

— Не смейся, — проскулил Петер, — иначе ты меня рассмешишь, а у меня и так нет сил.

Он закрыл лицо руками и захрапел.

Мири опустилась на низкую кровать рядом с очагом. Она уставилась на стену сонным взглядом, мысли ее кружились, как пес за собственным хвостом. Она накинула на плечи одеяло. Оно пахло Петером.

Он крепко спал на соломе и даже не шелохнулся, когда она укрыла его одеялом.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Засыпьте угли, потушите искры.

Мы погружаемся в колодец тьмы,

Где беспокойных голосов не слышно,

Где нет забот мирских и кутерьмы,

Где разум полон образов неясных.

Но ночь прошла, и сон так быстро тает,

Реальной жизни место уступает.

Утром Мири достала из колодца ведро воды, чтобы умыться и попить. В животе у нее сердито заурчало оттого, что завтрак состоял из одной воды. Она попыталась уйти незаметно, но ворота скрипнули.

Выбежал Петер, всклокоченный, с соломой в волосах.

— Ты идешь в Замок Королевы? — спросил он хрипло.

— У нас каникулы. Но я должна туда пойти и хоть что-то сделать, понимаешь?

— Погоди минутку.

Он быстро вернулся, уже умытый, одетый, с приглаженными волосами.

— Я попросил Гаса дать мне выходной. Хочу пойти с тобой. — Он запер за собой ворота и остановился. — Похоже, день сегодня важный.

Мири начала было протестовать: сама натворила дел — сама и должна исправить, пусть даже это может оказаться опасным для нее. Но Петер взял ее за руку и улыбнулся своей уверенной, чуть кривоватой улыбкой. Мири улыбнулась ему в ответ и впервые за все время, прожитое в столице, поверила, что все еще может устроиться.

Они пошли по узкой улочке сквозь снежную круговерть.

Снежинки зависали в воздухе, а потом их подхватывал ветер и заставлял кружиться, делая похожими на толстых шмелей. Мири протянула руку, и снежинка упала на ладонь, кольнув холодком, перед тем как растаять. Словно подарок с небес. Мири глубоко вдохнула носом и закрыла глаза.

— Пахнет домом, — сказал Петер.

Легкие снежинки не задерживались на теплой земле. Да и сам снегопад пришелся на золотистый ранний рассвет, недолгие минуты перехода от ночи ко дню. Мири поймала последнюю снежинку на палец, положила себе на язык, и та сразу исчезла.

На улицах было тихо, медленно разъезжались повозки с товаром, прислуга шла на работу. Петер и Мири направились ко дворцу, выбрав маршрут мимо большой деревянной часовни.

Не говоря ни слова, оба поднялись по ступеням и остановились перед дверьми, такими огромными, словно их построили великаны. Двери скромной часовенки на горе Эскель украшала та же сцена, что и здесь, — первое обращение Бога-Создателя к людям. У Мири заболела шея, когда она откинула голову назад, чтобы все рассмотреть.

— Какие большие двери, — сказал Петер.

— Большие, — согласилась Мири.

— Они очень похожи на те, что у нас на горе, только гораздо больше.

— Большие-пребольшие.

— Массивные. — Петер почесал нос. — Вроде как и ни к чему такие большие двери.

— Быть может, аслендцы когда-то были в четыре раза выше.

— Тогда это имело бы смысл. Но только не сейчас.

— Вот именно.

Мири дотронулась до деревянной створки. Та оказалась не такой гладкой, как натертые маслом двери часовни на горе. Наверное, за ними меньше ухаживали. У столичных жителей и без того хватало дел.

— Вчера здесь должны были обменяться клятвами Бритта и Стеффан. А потом им полагалось взобраться на свадебный помост, где их представили бы народу как мужа и жену. — Мири повернулась, оглядывая травяной газон по другую сторону главной улицы, начинавшейся у дворца. — Я наблюдала из дворцового окна, как воздвигали свадебный помост. Это огромное деревянное сооружение, украшенное знаменами и… Как странно, что его отсюда не видно…

На лобном месте не было никакого сооружения, зато высились горы деревянных обломков, и повсюду валялись разорванные цветные знамена.

— Они сломали его, — прошептала Мири, и ей стало тошно.

Какой-то мальчишка прилепил листок к стене часовни. Заметив Мири и Петера, он натянул шапчонку на глаза и бросился удирать.

— В жизни не видел столько листовок, — сказал Петер.

По городу всегда расклеивались листовки. Тимон объяснил, что, поскольку печатать ежедневные газеты с новостями официально могли только королевские чиновники, листовки были единственным средством народа выразить свое мнение. Количество листовок в то утро воспринималось как громкий крик.

Мири пробежала глазами ту, которую мальчишка приклеил к часовне:

Этой знатной девице по имени Бритта мало того, что она живет в роскоши, пока босоногие трудятся в поте лица, добывая для нее шелка, так она еще задумала украсть у них корону. Она будет лгать, она будет хитрить, она пойдет на грабеж, лишь бы окрутить принца. Но мы, народ, не допустим воровку во дворец. Мы отрежем у нее волосы и продадим на пряжу. Мы порежем ее кожу на ленточки.

Мири не стала дальше читать, сорвала листовку со стены, смяла и закинула подальше. Она бегло просмотрела другую листовку, а потом еще одну. Десятки разных авторов говорили об одном и том же. Одна из листовок, похоже, была написана самой Сиселой:

Примирение отбросит нас назад. Если вы голодны, если вы трудитесь без отдыха, то не ищите виноватого — он рядом. Это наша принцесса-мошенница. Первый, кто вырвет ее сердце, станет героем Данленда.

Мири сбежала со ступеней часовни и помчалась ко дворцу.

— Все это происходит по моей вине.

— Ты не виновата, — возразил Петер, бегущий по улице рядом с ней.

— Я была беспечна и хвастлива, когда писала работу по риторике. Из-за моих слов все и началось. Я должна исправить то, что натворила.

— Как говорит моя матушка: «Пролитое молоко обратно не вернешь».

— А еще она говорит: «Исправить зло гораздо важнее, чем сотворить добро».

— Да, моей матушке всегда удавалось противоречить самой себе.

Они приблизились к дереву, возле которого Мири встречалась по утрам с Тимоном, чтобы вместе идти в Замок Королевы. Она остановилась на бегу, когда увидела, что из-за угла показалась его фигура. Светлые волосы торчали во все стороны.

— Это тот парень, с которым ты танцевала на балу, — сказал Петер.

Мири не знала, что Петер их видел.

— Тимон! — воскликнула она. — Что ты здесь делаешь?

— Я… я надеялся увидеть тебя. — Тимон заметил Петера и нахмурился.

— Что происходит? — спросила Мири.

— Тебе нужно держаться подальше от принцессы, — сказал Тимон. — Хотя бы несколько дней, хорошо?

— Почему? — спросила она, прищурившись.

— Послушай меня и сделай, как я говорю.

— Нет, — отрезала Мири. — Сначала объясни.

— Мири…

— Объясни, в чем дело, Тимон.

Юноша огляделся. Немногие прохожие на улице не могли их услышать.

— Кое-кто из нас… Сиси… в общем…

— Не мямли, Тимон, — вмешался Петер.

Тимон метнул в него сердитый взгляд, потом повернулся к Мири и тяжело вздохнул:

— Сиси узнала, что повстанцы в Риламарке наняли убийцу, чтобы тот «позаботился» об их королеве. Она отыскала его и написала ему письмо с просьбой сделать то же самое здесь. Я… мы… некоторые из нас, у кого есть деньги, заплатили гонорар.

— Не понимаю, — сказала Мири, хотя на самом деле все поняла и испугалась.

— Это было три месяца назад. Ответа мы так и не получили. Я подумал, что письмо затерялось или вообще все это был просто обман. Но вчера Сиси получила ответ от убийцы. Он пишет, что находится сейчас в столице и именно он разжег волнение в толпе, собравшейся у часовни. И это только начало. Потом… потом… — Тимон заговорил так тихо, что Мири пришлось придвинуться к нему, чтобы хоть что-то услышать: — Он пообещал, что принцесса будет мертва сегодня же к полуночи. Если с ней не расправится толпа, он все сделает собственноручно.

— Он убьет Бритту? Нет! Зачем ты так поступил? Останови убийцу! Не позволь свершиться злодейству!

Она не сразу осознала, что вцепилась ему в рубашку. Ей понадобилось немалое усилие, чтобы заставить себя отпустить его.

Тимон обеими руками потер лицо, пригладил шевелюру:

— Я не знаю, кто он. Не знаю, как он выглядит и где нашел себе ночлег. Я вообще ничего не знаю, Мири. Он написал, что свяжется с нами для получения окончательного расчета, после того как выполнит работу. Его цель — принцесса-мошенница, но он пообещал позаботиться и об остальных королевских особах, если позволят обстоятельства. Я не знаю, как это остановить. И думаю, что никто не знает.

Петер подошел к Тимону и грубо толкнул его в грудь. Тимон отлетел назад.

— Ты хотел, чтобы убили Бритту? — грубо произнес Петер. — Значит, это из-за тебя стреляли в Мири. Она могла погибнуть!

И снова его толкнул. Хотя Тимон и был высоким юношей, Петер родился в горах, он каждый день таскал и резал камни. Мири испугалась, как бы он не покалечил Тимона. Правда, где-то в глубине ее души возникло крошечное желание, чтобы Петер довел дело до конца. Но она все же протянула руку и встала между ними. Петер привстал на цыпочки, готовый нанести удар кулаком.

— Все равно бы так случилось — со мной или без меня, — с жаром сказал Тимон и принялся отряхивать одежду, сердито поглядывая на Петера. — По всему континенту народ восстал против королевских семей. Потом возьмутся за господ, а дальше — свобода. Но революция не происходит повсеместно. Сначала где-то вспыхнет искра.

— Выходит, вы все пораскинули своими учеными умишками и решили, что смерть Бритты явится той искрой, что разожжет костер.

— Я знаю, она была твоей подругой, — сказал Тимон. — Я просто хотел предостеречь тебя. Прошу, держись от нее подальше, иначе можешь пострадать.

«Я знаю, она была твоей подругой», — так он сказал. От страха у Мири потемнело в глазах, и все потеряло значение, кроме одной цели — скорее добраться до Бритты. Мири схватила Петера за руку и потянула за собой.

На бегу она прокручивала в уме, что сказать охране, но гвардейцы у ворот не спросили пароля, а сразу ее пропустили. Возможно, королевский приказ о ее изгнании еще не достиг этих пределов. Мири не была уверена, что ей так же повезет при входе в сам дворец.

Они пробежали через огороженный сад к южному крылу дворца.

— Если меня не пустят, — сказала Мири, — то ты, наверное, все-таки пройдешь. Отправляйся сразу в покои Бритты и…

Мири остановилась. На входе вообще не было никакой охраны.

— Вот так просто и пройдем? — поинтересовался Петер.

— Определенно нет, — ответила Мири.

Но когда они потихоньку открыли дверь, холл оказался пустым. У Мири по спине пробежал холодок.

По дороге в покои Бритты им попались навстречу два королевских гвардейца в серебряных нагрудных латах и высоких шапках.

— У входа никого нет, — сказала им Мири. — С королевской семьей все в порядке?

— Разумеется, — ответил один из них. — Они под охраной гвардии. Прошу извинить, у нас срочное дело.

Мири нахмурилась, но продолжила путь.

Во дворце стояла такая же тишина, как ранним утром на улице, по коридорам передвигались только слуги. Все они куда-то торопились с несчастным видом. Мири подумала, не попались ли им на глаза последние выпуски листовок.

Перед дверью в покои Бритты она сделала глубокий вдох и решила, что не скажет подруге об убийце. Иначе Бритта очень испугается. Нужно вывести ее из дворца каким-то другим способом.

— Посторожи здесь, — прошептала Мири Петеру, постучалась и вошла.

Бритта все в том же белом кружевном платье сидела на полу, поджав ноги. Локоны обвисли и растрепались, щеки блестели от слез, освещенные утренним солнцем.

— Мири! Мне так жаль. Я сказала королю, что ты не имеешь никакого отношения к тому, что случилось у часовни. Те люди ведь стреляли в тебя! Но он не захотел даже выслушать. Иногда мне кажется, что, когда я говорю, вообще никакого звука нет…

Слезы по ее лицу полились в три ручья.

— Бритта, не плачь из-за меня. Пожалуйста.

— Не могу остановиться. Всю ночь проплакала, как ребенок, но не только из-за тебя. Я люблю себя гораздо больше, чем ты думаешь, Мири. Просто такое впечатление, будто все разваливается.

— Где Стеффан?

— В том-то все и дело. — Бритта печально улыбнулась. — Его держат в королевском крыле. Нас разлучили. Я ждала всю ночь, что за мной придут, но никто не пришел. Даже слуга с ужином. Несколько раз я стучала в дверь к девушкам. Похоже, они не спали там вчера ночью.

Мири не думала, что наемный убийца захочет расправиться с девушками из горной деревушки. Но на душе у нее стало тяжелее.

— Наверное, все обо мне позабыли, — сказала Бритта. — Или приняли решение, что мы со Стеффаном не будем жениться.

Мири налила подруге стакан воды из кувшина.

— А может, это к лучшему? — спросила Мири. — Могло быть и хуже.

— Куда уж хуже!

Мири вспомнила о потрескавшемся стекле в окошке кареты, о топорах, опускавшихся на плаху в Риламарке. Она протянула Бритте воду и, пока подруга пила, сжимала и разжимала пальцы от нетерпения.

— В столице становится опасно. Мы должны уехать отсюда на какое-то время.

Бритта покачала головой:

— Без Стеффана с места не тронусь. Да и куда мне ехать?

Мири посмотрела на дверь:

— Как насчет дома в Лонуэе?

Бритта вздрогнула. Она больше не плакала, но веки у нее были красные и распухшие.

— Я туда никогда не вернусь. В тот день, когда отец посадил меня на повозку и отправил на гору Эскель, я долго смотрела на наш дом, который становился все меньше и меньше, и я поклялась, что таким он и останется в моей памяти — крошечным и безобидным, величиной с мышиную норку.

Мири вспомнила собственный отъезд из дома, когда гора заслонила деревню и она пообещала себе непременно вернуться туда.

— Неужели дома было так ужасно? — спросила она, собирая кое-какие вещички Бритты в узел.

— Наверное, нет. Должно быть, я просто склонна все драматизировать. — Бритта попыталась улыбнуться, но это была жалкая попытка. — Я гораздо младше моих братьев и сестер. Все они успели обзавестись собственными семьями еще до того, как мне исполнилось пять лет. И родители предпочитали почти все время проводить при дворе, посещая спектакли и концерты. Они говорили, что дом в столице слишком маленький, чтобы взять меня туда. В нем было всего десять спален, но не нашлось места для маленькой девочки…

Солнце ни разу не взошло без того, чтобы Мири не обхватила себя руками и не вспомнила о матери, которая перед смертью целую неделю не спускала с рук свою новорожденную малышку. Эта печаль пронизывала все, как тихие ноты рожка в песне, исполняемой оркестром. Но благодаря этому Мири стала сильнее. У нее была своя тайна — безмерная любовь матери, которой она ни с кем не поделилась.

Насколько же хуже иметь мать, которая живет где-то и просто не думает о дочери. Мири прижала к груди узел с одеждой.

— Когда родители жили в Асленде, — продолжала Бритта, — я оставалась с прислугой в Лонуэе. Отец запретил мне играть с простолюдинами, поэтому я играла одна. Запрет снимался, когда Стеффан приезжал в Летний замок. Я не понимала, почему отец поощрял эту единственную дружбу. Тогда я знала только, что у меня появился друг! Мы придумывали игры и целый день проводили на воздухе, с утра до самого вечера, пока не запоют сверчки. Стеффан — первый человек, который, завидев меня издали, радостно выкрикивал мое имя. Он первый, кто заставил меня почувствовать, что я девушка, а не какой-то предмет мебели. — Она раскраснелась. — До тебя, Мири, он был моим единственным другом. Не представляю жизни без него. Не представляю.

— Мне жаль, — сказала Мири.

И с этими словами она осознала всю тяжесть того, что сделала. Ошибки обрушились на нее лавиной, и острая боль сожаления вызвала бурные слезы.

— Мири! В чем дело?

— Прости, прости, Бритта, мне так жаль… — Она почувствовала, как Бритта гладит ее по спине, и покачала головой: — Я не заслуживаю, чтобы ты меня утешала. Мне так хотелось стать частью перемен — не только для Эскеля, но и для себя тоже… хотя я знала, что это может тебе навредить… Я очень боялась, что королевские подати раздавят нашу деревню, снова начнется трудная жизнь… еще труднее, чем прежде… но я хотела помочь наладить жизнь повсюду… и… и я не собиралась поначалу лгать, но так ничего тебе и не рассказала… когда обнаружила… что слова все-таки мои. «Жалоба горянки». Это я ее написала. Во всяком случае, основную часть.

Рука Бритты на ее спине замерла.

— Это неправда, — прошептала Бритта.

— Нам дали задание по риторике, и Тимон предложил мне написать про академию принцесс. Последний абзац, разумеется, сочинила не я! Тимон добавил собственные слова и отдал в печать. Когда ты спрашивала меня про листовку, я еще ничего не знала. Но я должна была сразу тебе рассказать, как только все выяснилось. Я должна была сочинить другую листовку с объяснением, должна была сделать хоть что-то… но Сисела сказала, что все должно идти своим чередом, и я ей поверила… она ведь такая умная… поэтому я ничего не предприняла, прости…

Бритта поднялась и подошла к окну. Было видно, как она напряжена. Мири перестала дышать, непролитые слезы стояли комом в горле. Она ждала, что Бритта прогонит ее, как это сделал король.

— А я все гадала, где ты пропадаешь столько вечеров. Гаммонт рассказал нам о том, что произошло в Риламарке, и добавил, что в столичных салонах ведутся опасные разговоры. Но я никогда не представляла, что ты… — Она прерывисто вздохнула. — Я не могу сейчас об этом думать, Мири.

— Все правильно. — Мири шмыгнула и вытерла нос платочком. — Тебе вовсе не нужно меня прощать… или не прощать… или еще что-то. Но тебе обязательно нужно уехать отсюда, Бритта. Вся королевская охрана покинула свои посты.

Бритта сжала руки:

— Вот как?

— Нам нужно спрятаться в безопасном месте. Прошу тебя.

— Я не знаю… я не знаю, куда пойти, — прошептала Бритта.

Мири запаниковала, охваченная чувством безнадежности, но быстро взяла себя в руки. «Мы учимся, разговариваем и думаем, чтобы, когда настанет момент, действовать и знать, что делать».

Что делать? Она вспомнила уроки истории, этики и дипломатии, а еще она вспомнила маму Петера и Эсы, которая говорила: «Правда — это когда твои душа и ум находятся в согласии».

Мири взяла Бритту за руку и сказала:

— Оставайся со мной.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Когда скачут мысли, сумятица в голове,

В чем истина? Что делать?

Когда назревает борьба, а ты в стороне,

Спроси себя снова: что делать?

Петер ждал за дверью.

— Привет, Бритта, — сказал он, забирая у Мири узел с одеждой.

— Доброе утро, Петер. Ты сегодня рано.

— Дружба с Мири меня обязывает.

Он прошел с девушками в королевское крыло. Там тоже не было охраны.

— Что-то определенно не так, — заметила Мири.

В конце коридора Стеффан и его отец, все еще в ночной одежде, о чем-то оживленно разговаривали. Бритта окликнула Стеффана. Он бросился к ней, и они обнялись. Плечи Бритты вздрагивали от рыданий, пальцы цеплялись за его рубашку.

— Свадебный помост на лобном месте разрушен, — сообщила Мири Стеффану. — Я волнуюсь за Бритту.

— И с утра весь город оклеен листовками с угрозами, — добавил Петер.

Король сердито ткнул пальцем в Мири:

— А ты как сюда попала?

— Гвардейцы покинули свои посты, сир, — ответила она.

— Я заметил, — сказал он, показав на пустые двери. — А у входа во дворец?

Мири покачала головой.

— Неслыханно! Королевская гвардия ни за что бы меня не покинула.

Мири подумала, не сумел ли убийца каким-то образом выманить охрану из дворца. Если так, то поле битвы переместилось с улиц столицы в королевский дворец.

— У нас есть основания полагать, что сегодня соберется толпа, — сказала Мири. — Вас нужно перевезти в надежное место, потому что дворец сейчас как раз небезопасен.

Король сердито сверкнул глазами:

— Я не верю ни одному твоему слову. Ты сговорилась с убийцами.

— Я действительно знакома с некоторыми, кто жаждет перемен, но клянусь вам, я никогда даже в помыслах не держала, чтобы кто-то из моих друзей пострадал…

— Убирайся! — рявкнул король.

— Нет, постойте, прошу вас. За судьбу королевы Риламарка в ответе один человек. Этот убийца сейчас здесь, в Асленде, ему заплатили золотом за то, чтобы…

Мири не смогла договорить и посмотрела на Стеффана.

— Они хотят убить наследного принца? — спросил Стеффан.

— Не совсем, — прошептала Мири.

Стеффан опешил, а затем его глаза округлились от неподдельного страха.

— Речь обо мне, не правда ли? — спросила Бритта немного устало. — Убийца пришел за мной.

— Нет, — сказал Стеффан, — нет.

Он загородил Бритту собой.

— В Риламарке он заставил толпу сделать свою работу, — продолжала Мири. — Думаю, и здесь он собирается поступить точно так же.

— Я не позволю устроить мне ловушку в собственном доме, — заявил король.

— Мы можем отправиться в Летний замок, — предложил Стеффан. — Уж там слуги и солдаты верны нам. Кроме того, замок меньше дворца.

Он не произнес «и в нем легче обороняться», но Мири прочла его мысль в наступившей тишине. Королеву Риламарка выволокли из дворца на улицу. И теперь Мири спрашивала себя, жила ли где-то в Риламарке девушка, готовая спасти непопулярную королеву и оставить картину на милость огня.

— А что, если нам взять с собой священника? — предложил Стеффан. — Мы с Бриттой смогли бы пожениться в Лонуэе.

— Ты не можешь сейчас на ней жениться, — сказал король.

«Нет», — хотелось возразить Мири, но она промолчала из страха, что король снова ее прогонит. Она посмотрела на Бритту, не плачет ли подруга, но та лишь прижалась к руке Стеффана.

Король послал слугу подготовить карету. Стеффан и его отец оделись, потом позвали королеву, своих личных слуг, а также, к большому сожалению Мири, главного вельможу. Гаммонт так и шнырял глазами во все стороны, словно ожидая опасности от каждой тени.

Компания двинулась по зловеще притихшему дворцу. Проходя мимо распахнутого окна, Мири услышала снаружи крики и вцепилась в руку Петера. Им ничего бы не грозило, если бы они оставили Бритту и королевское семейство. Мири это понимала. Наверняка понимал и Петер. Но он тоже не предложил удрать.

Каждый раз, заворачивая за угол, Мири чувствовала, как у нее учащается пульс. Но все коридоры были пусты.

Она поспешили во двор, где всего несколько месяцев назад Кэтар преподнесла королю дар от горы Эскель — резную каминную полку. Верный конюх запряг в карету шестерку лошадей. Карета стояла шагах в пятидесяти от дворца, но Мири показалось, что это неизмеримая даль.

За воротами собралась толпа.

Народ сдерживали высокие чугунные прутья, отделявшие двор от городской улицы. Люди прижимались к прутьям, что-то выкрикивали. На рукаве у каждого была повязана голубая ленточка. Шум стоял невообразимый, как при камнепаде в горах. Из этой какофонии ветер вырывал только одно слово — «принцесса». Некоторые размахивали мушкетами и пистолетами, словно флагами. Другие прицеливались в королевскую семью. Прозвучали выстрелы, но пули только ударили по брусчатке, отчего во все стороны полетели клубы пыли и осколки камней.

Королева издала ужасный звук, подавленный крик раненого животного. Ее глаза и рот были широко открыты.

— Назад, — велел Стеффан.

Толпа у ворот оказалась такой огромной, что о побеге не могло быть и речи. Надежда на замок в Лонуэе угасла.

Крики и выстрелы вспугнули запряженных лошадей. Животные принялись гарцевать, потряхивая гривами. Конюх отпустил уздечку вожака и удрал во дворец. Лошади мотали головой, карета сотрясалась.

Мири повернула ко дворцу вместе с остальными. Она не заметила, что Бритта не последовала за ними, пока Стеффан не выкрикнул ее имя.

Бритта бежала прямо к воротам. Стеффан хотел метнуться за ней, но отец схватил его и удержал.

— Не смей, — сказал король. — Они тебя убьют.

— Бритта! — завопил Стеффан, стараясь вырваться из отцовских рук. Его охватила слепая паника. — Бритта!

Мири не закричала. И не кинулась за Бриттой. Она ничего не могла сделать, только стояла и смотрела на подругу, которая бежала прямо на мушкеты, придерживая обеими руками длинные белые юбки свадебного наряда, чтобы бежать еще быстрее.

Неужели Бритта решила, что, жертвуя собой, она тем самым спасет остальных? Эту толпу не насытит кровь одной Бритты. Они потребуют короля и королеву и Стеффана заодно, но остановятся ли на этом? Или всем шляпам с перьями в Данленде суждено пасть?

Время как будто замедлило ход. Мири закрыла лицо руками, поглядывая сквозь пальцы, — она боялась смотреть, но также боялась что-то пропустить. Сейчас прогремит выстрел, и Бритта упадет. А что дальше — потрясенная тишина или торжествующий вой? Минута длилась мучительно долго. Все следили за каждым шагом, приближавшим Бритту к толпе, к мушкетам, торчащим сквозь прутья и все как один нацеленным на бегущую принцессу.

Пока никто не выстрелил, — видимо, стрелки, как и Мири, оторопели от удивления. Куда бежит эта принцесса в белом?

И тут Мири увидела то, чего не замечала раньше. Мальчишка, совсем маленький, не старше двух лет, стоял во дворе и, задрав головенку, смотрел на дворец. Карета была за его спиной. Лошади гарцевали, встряхивались, и подскакивающий экипаж медленно катил назад. Колеса с металлическим ободом оказались всего в нескольких дюймах от ребенка.

На полном бегу Бритта схватила мальчика, и они вместе упали на камни, после чего откатились в сторону от кареты. В следующую секунду колеса прошлись по тому месту, где совсем недавно стоял ребенок.

Крики в толпе прекратились. Мири не сомневалась, что люди, как и она, до сих пор не видели мальчика. И только один голос взвыл. Мири поискала глазами, откуда он шел: какая-то женщина протянула к ребенку руки сквозь прутья. Наверняка его мать. Возможно, она с самого начала молила о помощи, но кто бы ее услышал среди криков толпы?

Бритта медленно поднялась, словно проверяя, не сломала ли она чего при падении. Мальчик совсем опешил, пока Бритта похлопывала его по ручкам и ножкам, убеждаясь, что он цел. Он не плакал, но глаза его округлились, подбородок дрожал, из груди вырывалось шумное дыхание. Бритта подхватила его на руки и понесла к воротам, сквозь прутья которых он легко пролез. Мальчик потянулся к матери, а когда она взяла его, спрятал лицо у нее на груди. В наступившей тишине Мири услышала слабые причитания женщины, повторявшей: «Спасибо вам, спасибо».

Толпа расступилась, и женщина унесла сына.

Теперь все окончательно стихло. Бритта осталась одна в своем свадебном платье в шаге от вооруженной толпы, пригрозившей порезать ее кожу на ленты. Бежать было бы бесполезно, Мири это понимала. Если они хотели убить Бритту, то могли это сделать.

Бритта стояла к ним лицом, сцепив руки за спиной, и тяжело дышала.

— Они ее застрелят, — прохрипел Стеффан.

— Погоди, — прошептала Мири.

«Пусть будет тихо», — подумала она.

Бритта не отводила взгляда от толпы. Толпа тоже смотрела на нее в упор. Кое-кто опустил мушкеты.

— Почему она не возвращается? — спросил Стеффан.

— Она слишком напугана, — ответила Мири, и у нее сжалось сердце.

Стеффан сделал шаг, но король удержал его на месте. Мири опустила ладонь на руку Стеффана.

— Не ты, — сказала она. — И не сейчас.

И двинулась вперед.

— Мири, — окликнул ее Петер.

— Я справлюсь, — пообещала она.

Путь казался бесконечным. И как Бритте удалось так быстро преодолеть это расстояние? У Мири перехватило горло, она часто дышала. Лошади благодаря воцарившейся тишине успокоились, но Мири все равно на всякий случай обошла карету стороной. На земле что-то валялось, и когда она подошла ближе, то узнала серые туфельки Бритты. Наверное, они соскользнули, когда Бритта бежала. Мири подобрала их.

Она подошла к Бритте. Кружево на платье кое-где порвалось при падении и запачкалось в грязи. Мири разъединила сцепленные пальцы Бритты и взяла ее за руку, дрожащую, как от холода.

«Исправь все, Мири», — приказала она себе, потом расправила плечи и высоко подняла голову.

— Я Мири с горы Эскель, — громко и четко произнесла девушка. — Это я сочинила «Жалобу горянки».

«Правда, не всю», — мысленно добавила она. Ей хотелось рассказать людям, как она любит Бритту, и объяснить, что это не она написала последний абзац и что Бритта не случайно заметила мальчика, в то время как другие ничего не видели. Бритта всегда видит, по-настоящему видит людей, она искренне о них тревожится. Мири хотела объяснить, почему девушка важнее картины. Но толпа была огромная, и Мири все равно не смогла бы до всех докричаться.

«Будьте как можно лаконичнее», — наставлял их на уроках риторики магистр Филипп.

Нужно найти всего несколько слов, но с глубоким смыслом. Это как песня. Как стихотворение.

В руках у нее по-прежнему были туфельки Бритты. Мири подняла их и прокричала:

— Глядите! Босоногая принцесса!

Толпа оживилась. Кое-кто начал показывать на пыльные ступни, выглядывающие из-под платья Бритты.

— Босоногая принцесса, — повторила какая-то женщина.

Остальные подхватили эту фразу. И хотя толпа только что требовала ее смерти, теперь все с трепетным волнением повторяли одно и то же: «Босоногая принцесса, босоногая принцесса…» Мири поежилась от этого.

— Идем, Бритта, — прошептала она. — Я отведу тебя назад.

Крепко сжав ее руку, Мири двинулась ко дворцу. Обратный путь показался еще длиннее. В любую секунду он мог оборваться — для этого и нужен-то был всего один мушкет, один пистолет, один стрелок, которому все равно, что Бритта спасла ребенка. Одна пуля положила бы всему конец. Но ни одна из подруг не побежала, а пока они добирались до королевского семейства, не прозвучало ни одного выстрела.

Стеффан кинулся им навстречу, порывисто обнял Бритту.

— Ты такая храбрая, — прошептал он. — Даже чересчур.

Она покачала головой, но не отстранилась.

— Во дворец, — велел король.

Все последовали за ним внутрь здания. Широкий центральный коридор был пуст.

— Ваше величество, — заговорила Мири, стараясь не отставать, — пожалуйста, не отменяйте свадьбу. Все те, кто собрался у ворот, теперь иначе относятся к Бритте. И эти люди заговорят. Они молчать не станут. Весть о том, что случилось, разойдется по всему городу…

— Возможно. Но что будет с остальными нами? Не босоногими? — свирепо добавил он. — Будь они все прокляты. Прав был Гаммонт. После той непочтительной церемонии даров мне следовало послать войска в каждую из провинций. Мне следовало поднять подати и удвоить армию. Вот тогда они узнали бы, каков королевский гнев.

Мири сомневалась, что подобный план способствовал бы сохранению мира, но не осмелилась высказаться вслух.

В конце коридора промелькнули девушки с горы Эскель. Мири позвала их, и они подбежали.

— Где вы были? — спросила она.

— Вчера мы переночевали в библиотеке, — ответила Герти. — Это была идея Лианы.

Лиана вспыхнула и пробормотала:

— Я думала, будет весело.

Мири такое предложение показалось необычным, но времени размышлять над ним не было.

— В южное крыло проникли люди, — сказала Кэтар. — Они разбили несколько окон.

Не все были свидетелями поступка Бритты во дворе. Мири верила, что новость разлетится, но на это требовалось время.

Откуда-то издалека донеслись крики, разнесшиеся эхом по каменному коридору.

Король направил всех в комнату, расположенную в самом центре дворца. Там не было окон — только четыре стены из линдера и одна толстая деревянная дверь, укрепленная металлическими полосами.

Петер и Фрид закрыли дверь и опустили тяжелые засовы.

— Погодите, куда мы пришли? — спросила Лиана.

— В убежище, — ответил Стеффан.

— Я не должна здесь находиться, — пробормотала девушка, не отходя от двери.

Мири сочла это замечание странным, но подумала, что Лиану просто охватила паника. Она помогла Бритте и Стеффану разжечь керосиновые лампы, наполнившие комнату мигающим светом. Королева тяжело опустилась на один из многочисленных стульев. Девушки принялись разбирать припасы — в ящиках хранились кувшины с водой, одеяла, емкости с керосином, жестянки с галетами.

Бена понюхала твердую галету — такие не портятся несколько недель, очень удобно при выходе в море.

— Сколько же мы здесь просидим?

— Не дольше, чем необходимо, — ответил король. — Гвардейцы соберутся и освободят нас.

Бритта прошла в дальний угол, где располагалась темная глубокая ниша. Мири предположила, что это кладовка для дополнительных запасов или, возможно, туалет. Оглянувшись на входную дверь, она заметила, что Лиана пытается приподнять один засов.

— Не смей открывать эту дверь, Лиана, — сказала Мири.

— Даже не собиралась! — огрызнулась девушка, а потом пробормотала: — Все равно засовы неподъемные.

Мири позабыла о кладовке и стала следить за дверью, словно одна ее бдительность могла отогнать опасность. Угроза шла откуда-то извне, поэтому она не подумала, что нужно обернуться и посмотреть назад. Пока не услышала сдавленный крик Бритты.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Когда гора задрожала,

Словно от толчка локтем,

Она подала сигнал: что-то неладно.

Люди проснулись и поняли,

Да, поняли, что пришли бандиты.

Из кладовой вырвались трое вооруженных мужчин, у каждого в руках были мушкеты и пистолеты и еще по пистолету за поясом. Действовали они быстро. Бородач схватил Бритту. Второй двинулся к Стеффану и королю. Фрид стояла рядом, она-то и нанесла первый удар — кулаком в лицо. Нападавший упал на спину, а его пистолет выстрелил в потолок. Фрид, Стеффан и Петер бросились к Бритте.

Тогда третий мужчина крикнул:

— Стоять, или стреляю!

Все замерли. Бородач приставил пистолет к виску Бритты.

— Выслушай нас, бесславный король, — произнес он. — Выслушай, иначе принцесса-мошенница умрет! Смерть всем, кто затаптывает босоногих в грязь. Пришло время народу взять власть!

Он продолжал орать, спеша поделиться своими идеями о новой эре, наступающей в королевстве. Его слушали захваченные в плен люди. Девушка, которой он угрожал пистолетом, дрожала. Под пистолетными дулами компания королевских особ была бессильна что-то сделать, им оставалось только слушать. Оратор был явно одним из босоногих аслендцев, а не убийцей из Риламарка.

Бритта не заплакала, просто обреченно склонила голову.

— Урезоньте их, — прошептала Мири королю, — прошу вас. Если бы им была нужна только кровь, они бы сразу ее застрелили. Возможно, им хочется просто выговориться.

— Они не станут меня слушать. — Король взмахнул рукой. — В жизни не сталкивался с такой ненавистью.

Королева кивнула, прижав руку к животу.

Мири нахмурилась. Легко предположить, что такие люди ненавидят королевских особ. Король говорил с уверенностью. А затем Стеффан взволнованно проговорил:

— Он сейчас ее застрелит. Без всяких угрызений. Он… нет, пожалуйста…

Стеффан уже не мог остановиться. Он потянулся к Бритте и бородачу, но второй из нападавших пришел в себя после удара и, преградив ему путь, ударил Стеффана прикладом мушкета. Принц упал. Бунтарь придавил его к полу и приставил мушкет к шее.

Бритта дернулась, словно хотела кинуться к нему, но бородач крепко держал ее, продолжая разглагольствовать. Она вцепилась ему в руки, но из-за слабости не смогла отвести их от себя. Девушка устремила взгляд вверх, губы ее дрожали, она словно готовилась к той секунде, когда душа покинет тело и воспарит к небесам. Потом Бритта закрыла глаза. Бородач на секунду умолк, раздался громкий щелчок взведенного курка.

«Нет», — машинально произнесла Мири на языке горы.

Ее охватило некое яростное, определенное, мощное чувство. Никаких особых воспоминаний передавать через линдер не пришлось. Достаточно было одного слова. Линдер с горы Эскель понимал «нет». Она почувствовала под ногами слабое колебание и вспомнила отчаянный призыв Эсы из дворцовой библиотеки и то, как вибрировал тогда камень.

Все, кто был родом с горы Эскель, посмотрели на Мири, уловив ее мысль. Бородач все еще не закончил свою речь. Его палец подрагивал на пистолетном курке. Теперь Мири не сомневалась, что он убьет Бритту. Когда-то она сама оказалась во власти такого человека, бандита, захотевшего ее убить. На помощь ей пришел отец, огромный и сильный. На отца Бритты надеяться не приходилось.

«Ничего, — подумала Мири, — Бритта теперь одна из нас. Мы ее служительницы».

Мири вспомнила, как они стали служительницами, и это воспоминание передалось всем девушкам. Они повернулись к Мири, понимая ее и подходя ближе. Они служительницы Бритты. Они должны быть рядом.

Все подошли, кроме Лианы, которая по-прежнему пряталась за диваном. Хотя они все разделили воспоминание, Лиану, должно быть, охватили совсем другие чувства. Она не испытывала привязанности к Бритте, лишь горечь, что не ее избрали принцессой.

«Совсем как Сисела», — подумала Мири.

А бородач продолжал кричать. Мири мысленно передала всем воспоминание о той страшной зимней ночи, когда в академию пришли бандиты. Она стояла тогда у окна, смотрела на далекую деревню и надеялась: семьи поймут, что девушкам грозит опасность, и придут на помощь. Этим воспоминанием она хотела сказать: «Когда случается беда, жители горы Эскель слышат».

А потом она заговорила вслух:

— Мы, жители горы Эскель… — Во рту у нее пересохло, она сглотнула и заговорила снова: — Мы, эскелиты, хотим что-то сказать.

Бородач никак не отреагировал, продолжая твердить свое, поэтому она повторила эти слова гораздо громче. Бородач притих.

— Девушки хотят получить возможность высказаться, перед тем как свершится справедливость. Мы были избраны оракулами для учебы в священной академии. Мы приняли Бритту, не зная, кто она. Мы хотим говорить.

Бородач кивнул, а тот, что стоял рядом, прорычал:

— Выскажись, сестренка.

— Не стреляйте пока. Для начала дайте нам возможность изложить наше дело.

— Расскажи о преступлениях принцессы-самозванки, — предложил бородач. — Мы устроим ей суд здесь и сейчас.

Мири прерывисто вздохнула. Если она произнесет неверные слова, Бритту застрелят. И королевскую семью заодно, и ее саму в придачу. Если она расскажет мятежникам, что Бритта добрая, терпеливая и любящая, будет ли этого достаточно?

Рядом с ней вдруг оказалась королева. Она дотронулась до руки Мири и прошептала:

— Мне кажется, они напуганы. В них полно ненависти, но и страха тоже.

Мири кивнула. Одно из правил риторики гласило: «Говори языком, понятным слушателю». Эти люди были слишком обозлены, чтобы внять мольбам о сострадании, но страх они поймут. Несмотря на всю свою браваду, они наверняка надеялись удрать отсюда целыми и невредимыми. Поэтому она расскажет им одну историю.

— Каждый год, во время нашего весеннего праздника, мы повторяем старую легенду, — начала Мири. — Не так давно на гору Эскель пришли бандиты.

Кэтар улыбнулась, сверкнув ямочками на щеках, что случалось довольно редко. Она продолжила рассказ, как было принято на горе Эскель:

— Они думали, что разграбить нашу маленькую деревушку будет довольно просто. Они думали, что сумеют все украсть, сжечь и скрыться еще до восхода солнца. Но это были невежественные, ничтожные люди. Они не знали секретов горы Эскель.

— Гора чувствует, когда на нее ступает нога чужого, и не станет поддерживать его вес, — сказала Эса.

Она приближалась к середине истории, совсем как два года назад, когда они рассказывали ее бандитам, ворвавшимся в академию. Только на этот раз голос Эсы не дрожал.

— Бандиты подходили все ближе и ближе, гора стонала в ночи, — продолжила Бена своим зычным уверенным голосом. — Она стонала, и эти стоны услышали жители деревни. Поэтому, когда бандиты пришли, их уже ждали с колотушками, стамесками и ломами.

Мири заметила, что Фрид подняла голову, собираясь заговорить, но потом передумала. Учитывая недавнее столкновение ее кулака с лицом мятежника, она поступила разумно, решив помолчать.

Голос Герти был тих, но слова лились, как музыка ее лютни:

— Той ночью каменотесы поднялись как один на защиту деревни — они были выше деревьев, выше гор, а удары наносили молниеносные. Когда первые бандиты пали, остальные бросились наутек. Они бежали, словно зайцы от ястреба.

— Гора Эскель чувствует чужаков, — сказала Мири, завершая историю.

Остальные девушки присоединились к ней и произнесли в унисон:

— Гора Эскель не потерпит их веса.

В комнате нависла тишина. Мятежники смотрели на девушек.

— Мы рассказали эту историю бандитам, напавшим на академию принцесс, — объяснила Мири. — Они испугались, но не настолько, чтобы нас отпустить.

— В конце концов, — продолжила Кэтар, — им пришлось узнать, чего стоит пренебречь людьми, испокон века живущими на древней горе.

Герти пропела строку из песни «Гора Эскель, моя госпожа». У Мири комок подступил к горлу, и на секунду она лишилась речи. За нее сказала Эса:

— Моя мама говорит, что камень живет вечность, а люди — нет, это и делает их бесценными.

«Это правда», — подумала Мири и удивилась, почему до сих пор не натолкнулась на эту мысль ни в одной из книг магистра Филиппа.

К ней вернулся голос, и она продолжила:

— Гора Эскель древнее любого королевства. Этот дворец построен из линдера, вырезанного из склонов нашей горы. Гора Эскель помнит своих людей. И мы, кто на ней родился, заявляем, что Бритта одна из нас.

Последовало молчание. Бородач наклонил голову, словно ожидал услышать совсем другое.

Мири повторила:

— Мы заявляем, что Бритта одна из нас. Она больше не принадлежит ни Лонуэю, ни своему бесчестному отцу. Человек принадлежит тем, кого он любит, и тем, кто отвечает ему любовью. Она принадлежит нам. И она не крала у нас право стать принцессой. — Мири обвела взглядом каждую эскелитку, призывая присоединиться к ее словам, а затем снова повернулась к бородачу с пистолетом. — Мы сами подарили ей это право.

Бритта дрожала мелкой дрожью, сознавая, что к ее голове приставлен пистолет. Но теперь она встретилась взглядом с Мири, и ей удалось благодарно улыбнуться.

Бородач покачал головой. Казалось, он опешил оттого, что Мири с ним не согласилась.

— Смерть принцессе-мошеннице, — произнес он менее уверенно, но с той же злобой.

Он поудобнее перехватил пистолет, слегка нажав пальцем на курок. Мири охватила паника.

— Вы не тронете ее! — прокричала она.

— У меня сын болен, дети голодают, — сказал бородач. — А виновата во всем эта лживая девчонка!

Мири с трудом заговорила, стараясь казаться спокойной:

— Прошу прощения, но вы не можете навредить Бритте. Гора этого не потерпит.

Она и сама не совсем понимала, что имеет в виду, только чувствовала, что это правда.

— Я поступлю так, как мне хочется, — произнес мятежник голосом, не терпящим возражений.

И тут Мири снова пронзило слово «нет».

Она принялась притопывать в такт песне каменотесов, повторяя все время: «Нет, нет». Остальные девушки и Петер подхватили песню, и голоса их слились в сильный хор.

«Нет». Слово прозвучало как удар молотка по камню. И через секунду пол под ногами начал трещать. Те, кто был в комнате, вздрогнули от неожиданности, заохали, только эскелитки продолжили свой разговор с камнем.

«Нет». Мири разговаривала не через камень, а обращалась к самому камню. Она пела, вспоминая высокие вершины, где гуляет ветер, дрожь земли откуда-то из глубины, стук деревянных колотушек и удары по камню каменотесов, покрытых потом. Камень все помнил. И ответил по-своему.

«Нет!» В каменном полу появилась трещина, словно по нему ударили деревянной колотушкой. Комната задрожала.

Бородач крепче сжал пистолет, и Мири поняла, что сейчас он нажмет курок. «Нет» — мысленно крикнула она, и пистолет выстрелил, но пол под ногами бородача так сильно дрогнул, что тот упал в одну сторону, а Бритта в другую, и пуля ударила в стену над ее головой.

«Нет!» Комнату еще раз тряхнуло. Мятежники оглянулись, перехватывая мушкеты, но никто на них не нападал, стрелять было не в кого.

Бритта свернулась калачиком на полу и закрыла лицо руками, превратившись в ворох оборванных грязных кружев. Бородач зашатался, восстанавливая равновесие. Он повернулся к Мири, вытащил из-за пояса второй пистолет и нацелил на девушку.

— Что ты творишь? — взревел он.

Мири развела руки в стороны, надеясь, что он не заметит, как сильно они дрожат.

— Всего лишь говорю. Простые слова.

— Ты заставила комнату сотрясаться! — завопил он.

— Вы слишком высокого мнения обо мне. Я же вам объясняла: эта комната вырезана из горы Эскель. Я видела, как сотрясаются целые горные склоны, обрушиваясь вниз. Если вы причините зло кому-нибудь с горы Эскель, эта комната разломится на куски и похоронит вас под обломками. Вам лучше уйти.

Мятежники переглянулись.

— Она сказала, вам лучше уйти! — прокричала Фрид.

Бородач сделал шаг назад, и разломанный каменный пол под ним переместился. Мятежник охнул и метнулся к двери.

Королевская семья отошла в сторону, пока бунтовщики срывали засовы. Дверь открылась, и они выбежали в коридор.

Первым к Бритте подскочил Стеффан. Он опустился рядом с ней на пол, обнял ее за плечи.

— Тебе больно? — спросил он.

Бритта покачала головой и дотронулась до красного следа на его шее, оставленного мушкетом.

— Заприте дверь, — велела Мири.

Лиана поспешно выбежала из комнаты, прежде чем король с помощью Петера закрыл массивную дверь и вернул на место засовы.

Послышался смех, многие приободрились, готовые праздновать победу. Мири заглянула в нишу, желая убедиться, что там больше никого не осталось. Тревога так и не прошла. Кто-то ведь все это устроил: отозвал королевских гвардейцев, оставил дворец без охраны, привел бунтарей в ту самую комнату, в которой король должен был ожидать спасения.

Убийца. Он по-прежнему где-то бродит. Возможно, во дворце. День пока не кончился, и Бритта все еще жива.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Прелестна, как синяя лента в косе,

Гора, моя госпожа.

Мила, как роза в утренней росе,

Гора Эскель, моя госпожа.

Мири почувствовала себя сосулькой, готовой упасть и разбиться. Она металась по комнате, пока не оказалась рядом с Петером. Он обнял ее одной рукой, и она заставила себя расслабиться, прислонившись к нему. Его близость подействовала как успокоительное, подтопила лед в ее душе. Ее охватило внезапное желание потереться лбом о его шею на манер ласковой козочки. Мири фыркнула от смеха. Петер вопросительно поднял брови.

— Козий юмор, — прошептала Мири.

Он покачал головой:

— Вокруг тебя рушатся камни, а ты придумываешь козьи шутки.

Трещина пролегла по каменному полу от того места, где Мири стояла с другими девушками, до самой ниши. Стены и потолок не пострадали, но трещины на полу выглядели внушительно.

— Гвардейцы обязательно соберутся, — провозглашал король. — Сторонники придут на помощь.

— А что здесь сейчас произошло? — недоумевающе спросила королева.

— Гора Эскель не на шутку рассердилась, — ответила Фрид, и девушки рассмеялись.

— Ты знала, что так случится? — спросил Петер.

— Не совсем, — ответила Мири, — но у меня было… предчувствие.

Эса согласно закивала. Мири посмотрела ей в глаза и подумала, не было ли у Эсы такого же предчувствия, похожего на приглашение. Камень не живое существо, у него нет ни разума, ни мысли. Но он откликнулся на их призыв, как коза откликается на зов пастуха. Мири представляла себе, что камень при разработке каменоломни сохраняет силу ударов нескольких поколений рабочих, и эта сила спит до поры до времени, пока ее не пробуждают к жизни крики отчаяния. Линдер — своего рода история, он пропитан воспоминаниями, готовыми вырваться наружу.

Король пнул осколок камня и покачал головой:

— Возможно, в будущем вы воздержитесь от призывов к камню расколоться пополам? Замена линдера — дорогое удовольствие.

— Если вы считаете, что заменить несколько каменных плит сложно, вам бы следовало попробовать добыть их из горы.

Стеффан был в синяках, но серьезно не пострадал. Бритта сидела рядом с ним, и они тихо беседовали, сблизив головы. Остальные девушки и слуги расположились на диванах и полу. Мири, не зная покоя, могла только расхаживать.

Петер вытаптывал свою тропу вдоль трещин.

— Думаешь, убийца все еще бродит там? — прошептала Мири Петеру.

Он взглянул на дверь и кивнул.

Мири поежилась. Ожидание — неприятная обязанность. Чем бы заняться? Король и королева сидели рядом, прямые, как корабельные мачты. Мири присела на корточки перед ними.

— Ваше величество, — сказала она, обращаясь к королеве, — вы знали, что чувствуют мятежники. Ваш совет помог мне понять, как с ними разговаривать.

Королева покачала головой:

— Это была просто догадка.

— Может и так показаться, — сказала Мири, — но я думаю, что это была больше чем догадка.

— Какая дерзость, — вмешался Гаммонт. — Отойди назад, девушка.

— Прошу вас, ваше величество, поговорите со мной минутку. У меня есть основания полагать, что королевские особы способны чувствовать больше, чем остальные люди.

Стеффан и Бритта подошли ближе.

— Ты имеешь в виду язык горы? — спросила Бритта.

— Почти. Язык горы связан с линдером. Мне кажется, только тем, кто живет в окружении необработанного камня, дано такое общение.

— О каком языке горы вы говорите? — заинтересовался король.

— Это то… что способны делать эскелиты благодаря линдеру, — ответила Мири. — Но мне кажется, ваши способности немного отличаются. Вы читали дневник вашего отца, хранящийся в библиотеке? Король пишет о какой-то тайне, называя ее «мудростью линдера». Я полагаю, она лежит в основе традиции, по которой в королевском крыле позволено жить только членам правящего семейства, а это единственное в мире здание, целиком построенное из линдера. В течение многих лет камень оказывает на человека какое-то воздействие. И короли в прошлом хотели сохранить это преимущество только для своих семей. Вам что-нибудь про это известно?

— Ваше величество… — вмешался Гаммонт.

Король поднял руку, призывая его к молчанию, и посмотрел на Мири в знак того, что она может продолжать.

— Я хочу сейчас попробовать сказать кое-что на языке горы, — предупредила Мири.

Она вспомнила тот день, когда все ученицы взбунтовались против строгой наставницы и покинули академию.

Уловив ее мысли, многие эскелитки встали со своих мест.

— Что это, Мири? — спросила Эса из дальнего конца комнаты.

— Ничего, не обращай внимания, — ответила Мири и снова повернулась к королю: — Если бы вы владели языком горы, то мои мысли пробудили бы в вас похожие воспоминания или хотя бы заставили встать. Но вам этот язык непонятен. Живя на горе, мы вдыхаем пыль линдера и пьем из ручья белую от его пыли воду. Линдер течет в нашей крови, окутывает наши кости, а вы просто окружены им.

Для королевских особ линдер существовал снаружи, а не внутри. Должно быть, он просто усиливал мысли окружающих. Нет, не совсем мысли. Мири предположила, что их «мудрость линдера» менее сложна, чем мысленное общение: в ней больше чувств и меньше мыслей.

Теперь она попыталась передать свои чувства, надеясь, что король их поймет. Она выбрала случай, когда наставница академии принцесс наказала Мири за неповиновение, заперев ее в темную кладовку. Мири заново пережила ужас, страх и неуверенность, охватившие ее, когда она очутилась в тесной комнатушке с крысой. Она живо представила ту картину, чтобы эмоции зазвучали в душе так же громко, как мушкетный выстрел.

— Что вы чувствуете? — спросила Мири, ежась от воспоминаний. — Уловили мои эмоции?

— Нет… — ответил король.

Его неуверенность заставила ее усомниться. В свое время ему тоже приходилось сидеть одному в темной кладовке под замком и дрожать от страха.

— Я вспоминала случай, когда меня заперли в кладовку, — сказала она. — И подумала… не вспомнили ли вы под воздействием моих эмоций ваш собственный опыт. Столкновения с братом.

У короля мелко затряслась борода.

— То обстоятельство, что мы оказались в этой комнате вместе, вовсе не означает, что тебе позволено говорить подобным образом со своим повелителем.

— Но возможно, у меня никогда не будет другого шанса. Вы понимаете бунтарей лучше, чем они думают, и не только благодаря вашей «мудрости линдера». Разве справедливо, что вашему брату было позволено делать все, что ему вздумается, благодаря праву перворожденного? Разве справедливо, что из-за его эгоизма и жестокости вы с матерью покинули дворец?

Лицо короля побагровело.

— Я не понимаю, что происходит, — сказала королева.

— Ваши предки писали о том, что чувствуют настроения других людей, — продолжила Мири. — Линдер усиливает мысль… и эмоции тоже, наверное. Вы трое много лет живете, окруженные линдером, и впитываете его знания. Королей в прошлом наставляли их родители, объясняли, как пользоваться этой способностью. Я предполагаю, что родители короля Бьорна и его брат умерли, не успев передать свои знания.

Гаммонт с возмущением хмыкнул:

— Курам на смех…

— Одну минуту, Гаммонт, — перебил Стеффан. — Мири предполагает… А ведь верно: когда я приезжаю в этот дворец, меня словно теснят со всех сторон какие-то люди…

— И их чувства? — уточнила Мири.

— Наверное, да. Каждый раз, оказываясь здесь, я должен… — Он нахмурился.

— Ты замыкаешься в себе, — сказала Бритта. — Превращаешься в каменный столб.

— Только для того, чтобы не подвергаться воздействию чужих эмоций. — Стеффан опустил руку на плечо Бритты, как бы извиняясь.

— А все эти дурацкие пьесы! — Король стукнул кулаком по столу. — Вот почему я их не выношу. Мне не понять, как другие смотрят на сцену, вздыхают и плачут, будто верят в происходящее, тогда как меня с души воротит от явного несоответствия между актером и фальшивыми эмоциями, которые он изображает. На мои вкус, лучше все театры переделать в склады.

— Но ведь спектакли такие прекрасные! — не удержалась Мири.

— А ты разве чувствуешь не то же самое, Мири? — спросил Стеффан.

— Нет. Язык горы — это другое. Мы можем передавать, а скорее, напевать или внушать воспоминания через линдер другим людям. Вы же просто улавливаете чувства тех, кто вокруг вас. Но может быть… если вы узнаете, как линдер воздействует на вас, то обратите на него внимание и будете больше доверять собственным ощущениям. Или даже блокировать их. Возможно, такое умение помогало королям в прошлом выявлять лжецов и предателей.

Король вздернул брови.

— Вы могли бы попробовать прямо сейчас, — продолжила Мири. — Какие эмоции вы улавливаете от людей в этой комнате?

Королева потерла руки:

— Я, право, не знаю, но комната мне не нравится. В ней небезопасно.

— Не думаю, что камень рухнет… — начала Мири.

Королева покачала головой:

— Мне просто кажется… что кто-то здесь испытывает те же чувства, что и человек, который приставил пистолет к голове Бритты. У меня даже заболело внутри.

Стеффан выпрямился и оглядел убежище.

— Кто? — спросила Мири.

Королева неопределенно махнула рукой.

Мири удивилась и даже немного расстроилась, что королева не указала на Гаммонта. В убежище находилась только королевская семья, несколько слуг, Бритта, Петер и выпускницы академии — все, кроме Лианы, которая, как ни странно, убежала из этих надежных стен.

Мири наклонилась ближе к королевской чете:

— Кто-нибудь из ваших слуг знал, что вы скроетесь в этой комнате в случае угрозы?

— Разумеется, — ответила королева.

— Это наши личные слуги, Мири, — сказал Стеффан. — Они никогда бы нас не предали.

Мири вспомнила, как читала в одной из исторических книг, что у королевского семейства был дар отбирать самых надежных слуг и охранников. Видимо, это тоже было связано с «мудростью линдера». Она взглянула на Гаммонта, на лице которого застыла презрительная усмешка. Если король доверял ему, то, наверное, не зря, но все равно это не делало Гаммонта приятным человеком.

— Кто-то разжег возмущение в толпе у ворот, чтобы удержать вас во дворце, — сказала Мири. — Кто-то велел этим мятежникам спрятаться именно здесь. А теперь, когда они убрались, кто-то по-прежнему желает вам смерти. Кто?

Королевская семья притихла, словно прислушиваясь к звуку, который для всех оставался неуловимым.

Королева поднялась и взглянула в угол, заставленный бочонками и ящиками. Через секунду и король посмотрел туда. Стеффан наклонился к родителям.

— Там… кто-то есть? — спросил он.

Мири невольно прищурилась, глядя на ящики, словно это могло позволить ей разглядеть что-то сквозь дерево. И слишком поздно поняла, что если там спрятался убийца, то, скорее всего, он их видит и поймет, что обнаружен. И тогда он будет действовать немедленно, пока его не опередили.

— Погодите… — И она начала шептать на языке горы: «Погодите, не смотрите, сделайте вид, что вы ни о чем не догадываетесь…»

Но она опоздала. С высокого ящика слетела крышка, и в нем во весь рост поднялся человек. Черноволосый, с жесткой острой бородкой, в длинном сюртуке. Он шагнул из ящика, распахнув полы сюртука, и Мири увидела по крайней мере с десяток пистолетов, висящих на ремнях у груди и засунутых за пояс.

Еще вылезая из ящика, он поднял пистолет и прицелился.

«Бритта!»

Не раздумывая ни секунды, Мири бросилась к Бритте, чтобы оттолкнуть подругу в сторону. Но Петер тоже не медлил.

— Мири! — выкрикнул он.

Раздался громкий выстрел. Мири налетела на Бритту, и вместе они ударились о стену.

Петер остался стоять на месте. На лице его застыла маска недоумения. Он прижал руку к животу, и между его пальцев просочилась кровь. Он тяжело опустился на пол.

— Петер!

В самый первый день пребывания в столице Мири видела, как королевские охранники кинулись защищать своего господина от опасности и один из них принял на себя его пулю. Мири тогда это сильно поразило. Что они чувствовали к королю, проявляя готовность умереть за него?

Петер загородил собой Мири, встав на пути пули.

Убийца с грохотом отшвырнул пистолет. Но у него остались другие. Он выхватил второй пистолет и снова прицелился в Бритту.

Стеффан вскочил и метнулся к убийце. Так же поступила Фрид, а за ней и остальные. Но никто не движется быстрее пули. Никто не успеет остановить убийцу прежде, чем тот нажмет на курок. Ничто ему не помешает. Он всех перестреляет — Стеффана, Фрид, Эсу и Мири заодно, точно так же, как он выстрелил в Петера. Он убьет столько людей, сколько ему понадобится, пока не доберется до Бритты.

И Мири выкрикнула:

— Нет!

Она закричала не только во весь голос, но и мысленно, воспользовавшись языком горы. «Нет!» о голове у нее пронеслось не одно воспоминание, а целая жизнь, причем не только ее собственная. Она вложила в этот крик все истории, которые слышала о своем отце, о дедушках и бабушках, о матери Петера, Дотер, и особенно истории о своей маме — о той неделе, когда она не выпускала Мири из рук, туманные воспоминания, сохранившиеся у Марды, рассказы селян, раскрашенные подробностями, которые Мири только что вообразила. Истории правдивые и сочиненные, песни и пожелания, а также все, что она знала о своей семье и горе Эскель, историю родины, до сих пор не написанную, — все это прозвучало в одном-единственном крике.

В то же самое время Мири ощутила весь огромный дворец как собственное тело. Она почувствовала вес его белого камня, каждая жилочка которого, розовая и серебряная, зеленая и голубая, была пропитана историей. Камень завибрировал от ее мыслей, ее песни, ее крика. Ее дворец, ее гора, ее тело. Мири подняла руки.

Ее призыв пронзил весь камень, и там, где он прошел, камень разломился. Вторая трещина прошила пол от того места, где она стояла, моментально пересекла всю комнату, двинулась вверх по стене и разорвала потолок.

Убийца взглянул наверх.

Потолок рухнул.

Комната наполнилась облаком пыли. Мири бросилась сквозь него к Петеру, дотронулась до руки юноши и почувствовала под пальцами липкую кровь. Он дышал с трудом, широко открыв глаза.

Когда она оглянулась на то место, где еще секунду назад стоял убийца, то увидела лишь гору линдера. Прожив всю жизнь рядом с каменоломней, она нисколько не сомневалась, что никто не смог бы выжить под весом такой глыбы.

Кэтар и Фрид отбросили засовы и кинулись из комнаты, мысленно сообщив, что бегут за помощью. Король снова запер дверь за ними. Мири подумала, что это мудро. Как бы ей ни хотелось вызволить Петера из этой комнаты, во дворце могли скрываться другие мятежники с мушкетами, поджидая своей очереди. Хотя, подумала Мири, если кому-то захочется сюда забраться, то он может просто подняться наверх и проникнуть в комнату через потолок, сквозь дыру размером с карету.

«Это я сделала», — подумала Мири. Но в миллион раз важнее огромной дыры была крошечная дырочка в теле Петера.

Эса подошла к брату, мягко отстранив подругу. Мири уселась на пол. Гнев ее прошел, тело устало от борьбы, и она расплакалась. Но Эса с полным спокойствием осмотрела Петера.

— Пуля прошла навылет, — сказала она. — Это хорошо, Петер.

— Вот как! А чувствую я себя не очень хорошо, — пробормотал он.

Эса прижала кусок ткани к ране, велев остальным укрыть пострадавшего и держать его в тепле.

— Да не суетитесь вы, — прошептал он. — Я в порядке.

— Ты будешь в порядке, — пообещала Эса.

— Болит даже не очень сильно. — Он попытался сесть.

— Перестань храбриться перед Мири, — приказала его сестра. — Ты позволишь нам позаботиться о тебе, Петер, сын Дотер, или я расскажу все маме, так что лежи спокойно.

Петер подчинился.

Они ждали в полуразрушенной комнате, когда придут королевские гвардейцы и спасут их. Все расположились вокруг Петера, подальше от трещин и отверстия, в котором по-прежнему кружила, словно снежинки, белая пыль. Все сидели в гладких промежутках между растрескавшимися и торчащими камнями. Со всех сторон звучали шепотом вопросы, но никто на них не отвечал.

— Здесь безопасно?

— С Петером все в порядке?

— Что это сейчас было?

Мири молча держала Петера за руку.

В одной старой сказке принцесса пролила слезы чистой любви над павшим принцем, залечив его раны, и принц ожил. Это была просто сказка. Мири понимала, что на самом деле сказка далека от правды. Но в ту минуту она чувствовала такую огромную любовь, что могла бы разрушить весь дворец. Быть может, в отличие от сказки она не излечит Петера, даже если будет держать его за руку и любить всем сердцем, готовым треснуть, как линдер… но попробовать-то можно.

Мири подобралась ближе, склонила над ним голову, крепко сжала руку.

На всякий случай, если одного чувства недостаточно, на всякий случай, если необходимо подкрепить магию словами, она прошептала:

— Я люблю тебя.

А потом она прибегла к языку горы, вспоминая одно за другим: то время, когда он вырезал ей ястреба из линдера; ночь, когда ее поймали бандиты и он услышал ее мысленный зов; бал, где они смеялись и танцевали; тот прекрасный день в Асленде, когда они целовались на соломе в пыльном сарае. И эти воспоминания тоже говорили: «Я люблю тебя, я люблю тебя».

Мири не знала, какие воспоминания просудила в Эсе, Бене и Герти, но Эса улыбалась, Герти вздыхала, а Бена уткнулась подбородком в колени. Королева подвинулась к королю и взяла его за руку. Он наклонился к ней и поцеловал в макушку. «Должно быть, они чувствуют то же самое, — подумала Мири, — и вспоминают, что любят друг друга».

Бритта присела позади Мири и стала гладить ее по голове, как сделала бы верная подруга. До этой секунды Мири и не подозревала, что ей самой необходима помощь лекаря.

Возле ботинка валялся осколок линдера. Минуту назад он узнал голос Мири, откликнулся на ее мысленный зов. Сотни лет он пролежал в каменной плите дворца, вдали от горы, но не перестал принадлежать горе Эскель. Так разве могли какие-то несколько месяцев, проведенных в городе, полностью изменить Мири?

Она зажала осколок в кулаке. Когда приключилась беда, камень вспомнил, гора услышала. Бритта могла упасть замертво рядом с Петером, а за ней Эса и Фрид, Стеффан и Мири. Трудно было что-то чувствовать, кроме тревоги за Петера, но как только Мири чуть приоткрыла душу для благодарности, та нахлынула волной, заполнив собою все. Мири начала петь песню, которую когда-то затянула Герти, — гимн горы Эскель, песнь любви. Эса и Герти подхватили. Бритта и Стеффан присоединились на втором куплете. Они пели для камня, для своей горы, своего дома, а еще для Петера. Комната, облицованная камнем, откликнулась многоголосым эхом, и казалось, будто поют сотни невидимых певцов. Это пела комната.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Девушки вздыхают,

Юноши тоскуют,

Эскель парит в вышине.

Молоток стучит,

Быстро день летит,

Эскель посылает привет.

Королевским гвардейцам не понадобилось много времени, чтобы понять, что их обманом увели с поста. Начальник охраны предательски разослал отряды по всему городу якобы для подавления протестов, которых на самом деле не было. Через час все вернулись, выставили незваных гостей из дворца и освободили компанию из убежища. План убить Бритту и разжечь революцию провалился. Мири представляла, какие мрачные настроения царят во всех политических салонах города. Неизвестно, сколько из этих страстных ученых и ораторов при виде Бритты смогли бы взвести курок.

Мири провела ночь рядом с кроватью Петера в дворцовой лечебнице. Лекарь зашил рану, сказал, что она чистая, но к утру Петера начало лихорадить.

— Заражение, — объявил лекарь. — Тут одно из двух: либо само пройдет, либо нет.

Он отослал всех прочь, кроме Эсы: как сестра Петера и помощник лекаря, она имела право остаться.

Мири от усталости даже не могла заснуть. Она вышла на улицу и в первую секунду подумала, что ее молитвы превратились в белых птиц и порхают на ветру. Листовки — не птицы! — облепили столбы и окна, листовки шелестели под ногами на земле и взмывали вверх, уносимые ветром. Мири поймала несколько штук на лету, как бабочек, и прочитала отрывки. Почти во всех рассказывалось, как Бритта действовала во дворе перед дворцом.

Как доброе сердце спасло Данленд

Принцесса подняла свою прекрасную руку и воздела глаза, полные слез, к небу, прося у него милости к невинному ребенку. Хотя на ней был прекраснейший наряд, ее ножки сбросили туфли, ибо сердце принцессы Бритты всегда с босоногими.

Принцесса и толпа

Мы, стоя в толпе, даже не заметили малыша, пока она не вытащила его буквально из-под колес кареты. Когда принцесса вернула его матери, она осталась стоять перед нами. Без охраны. Молча. Она спасла его. Но она не знала, спасем ли мы ее.

Что я видел

Кто-то вложил мне в руку мушкет. К нам подбежала девушка. Я был зол. Мне даже на хлеб не хватает. Я хотел ее застрелить. Она спасла мальчишку. Мне расхотелось в нее стрелять.

Почти во всех листовках отмечалось, что сама «горянка» высказалась за босоногую принцессу. В одной листовке даже написали: «Горянка больше не жалуется».

По телу Мири разлилось тепло, и она позабыла об усталости. Она нашла сапожника, который, по слухам, тайно печатал на своем прессе листовки из салонов. Мири спросила его, напечатает ли он ее листовку.

— За звонкую монету напечатаю, — ответил он, не переставая обрабатывать кожу, такую же задубелую и коричневую, как у него на лице. — Где твоя листовка?

Мири прикусила губу.

— Хм, можно попросить у вас перо и бумагу?

Одно из правил риторики гласило, что слушателям нужно предлагать истории, а не лекции. Мири уселась на пол и взялась за перо.

Принцесса-мошенница

Они полюбили друг друга, нарушив все традиции. Детская дружба окрепла, и один уже не мог жить без другого. Стеффан, хоть и был наследником замка и короны, не мог выбрать в невесты свою истинную любовь. Он не мог добиваться ее, и пришлось ей самой добиваться его, поступив в академию принцесс.

Бритта забралась на самую высокую гору. Она скинула шелка и туфли, а взамен надела грубую шерсть. Она с презрением отказалась от имени своего жестокого отца из господ и пошла трудиться на каменоломню, стала горянкой. Она всем рисковала. И если бы Стеффан ее отверг, она бы осталась на горе Эскель навсегда. Она больше не была госпожой Бриттой.

Бритта ждала приезда Стеффана с замиранием сердца. После долгой разлуки его любовь могла угаснуть. Что, если он отнесется к ней с презрением? Или даже бросит в тюрьму?

Мири наблюдала, как сапожник размещал крошечные металлические буковки со скоростью и ловкостью, напомнившей ей дрозда, строящего гнездо. Он провел по буквам кистью с чернилами, опустил пресс, и ее несколько сотен слов отпечатались на белом листе.

Бритта не стремится стать принцессой. Она любит Стеффана, а не наследного принца и, возможно, является единственным человеком во всем мире, кто видит его таким, каков он есть.

Так начинается их история. Люди решат, каков будет ее финал. Я, Мири с горы Эскель, не люблю трагедий. Я надеюсь на свадьбу.

Сапожник дал Мири кусочек воска, чтобы натереть уголки листовок и расклеить их на столбах. Последние крохи пособия пошли на оплату довольно тонкой пачки листовок, и после оклейки нескольких десятков окон и фонарных столбов у Мири остался всего один экземпляр.

Девушка оказалась на лобном месте, где по всей траве были разбросаны остатки свадебного помоста. В ней все еще бурлила энергия. Она отыскала среди обломков молоток и попыталась соединить гвоздем две дощечки. У нее получился довольно странный угол, не совсем прямой. Она продолжила поиски и нашла еще две планки примерно такого же размера.

К тому времени, когда солнце взошло высоко и начало припекать голову, Мири получила грубо сколоченную квадратную рамку высотой до колена, несколько заноз и один распухший палец.

«Даже если целый день работать, — подумала она, — все равно не удастся восстановить лестницу, не говоря уже о платформе и остальном. Все бесполезно».

Она подняла с земли еще одну дощечку.

Почти закончив трудиться над второй квадратной рамкой, она поняла, что больше не одна. Рядом остановился мужчина, высокий и худой, в шапочке без пера. Он стоял, засунув руки в карманы, и на рукаве виднелась голубая лента.

— Ты ведь с горы Эскель, верно? — спросил он. — Я видел тебя у дворца.

Мири кивнула, а сама посмотрела, не торчит ли у него из-за пояса пистолет.

— Что ты здесь пытаешься сделать? — поинтересовался мужчина.

— Хочу восстановить помост.

Он удивленно дернул бровями:

— И что ты успела смастерить?

Она показала ему две рамки.

— Только и всего?

Он улыбнулся так, что ей тоже захотелось улыбнуться.

— Из них получатся ступеньки, — пояснила Мири. — Видите, как ловко я сколотила планки, почти добившись квадратной формы?

— Да вижу.

— Сделать квадрат гораздо сложнее, чем может показаться на первый взгляд. Да что там, квадрат, наверное, самая сложная форма из всех.

Мужчина рассмеялся и надел потертые кожаные перчатки.

— Госпожа гора Эскель, мне нужен сортировщик, чтобы разложить доски по размерам. Как думаешь, ты справишься?

Мири заулыбалась во весь рот:

— Я стану самым замечательным сортировщиком из всех, каких вы видели.

Она работала до седьмого пота, раскладывая деревяшки и собирая в кучки разбросанные гвозди. Вскоре молоток стучал уже не один, и Мири поняла, что к ним присоединились помощники. Молоток и гвоздь, пила и топор, скрип петель и шорох ткани — работа спорилась, было шумно и весело, как на празднике. Мири не отдыхала. Сейчас для нее было важно успеть. Если она продолжит работать, то, вероятно, поможет Петеру, Бритте и Стеффану, горе Эскель и всему Данленду. Если просто будет усердно работать.

Потом она затянула песню, как делали во время работы на горе Эскель. Когда она исполняла рабочую песню в третий раз, к ней присоединились и другие голоса тех, кто запомнил слова.

После бессонной ночи она полностью сосредоточилась на том, что делали руки, поэтому когда в конце концов остановилась и выпрямилась, то увидела, что на лобном месте собралась целая толпа.

Люди были разные: с перьями на шапках и без перьев, с ленточками на рукавах и без них, черные одеяния слуг соседствовали с цветастыми юбками купеческих дочек и шелковыми штанами господских сынков. Все восстанавливали помост. Это был не тот помост, что раньше: сколоченный на скорую руку и немного корявый, он стал ниже и длиннее. Но он стоял. Спереди Мири прикрепила последний экземпляр листовки «Принцесса-мошенница».

Ее окликнул с помоста худой мужчина и показал наверх. Там, на самом высоком шесте, он приколотил вместо знамен ее кривые квадраты, и они были голубого цвета, как небо.

— Прошло два дня, а восстановленный помост все еще стоит на лобном месте, — сообщила Мири Петеру, хотя не была уверена, что он ее слышит. Он спал почти все время, постанывая, когда Эса меняла ему повязки или промокала лицо. — Сначала солдаты охраняли помост всю ночь, но наутро король отозвал их. Мне кажется, он проверяет Асленд, позволяя жителям решить, жениться Стеффану и Бритте или нет. Если они снова разгромят помост…

Эса тронула Мири за плечо, давая понять, что визит завершен. Младшая сестренка Петера очень устала, под ее глазами пролегли темные круги.

Мири отправилась на поиски Бритты, надеясь, что удастся поговорить с ней наедине, но, прежде чем она нашла подругу, ее перехватила Инга. Мири получила приказ идти к королю.

Король сидел в огромном зале и выглядел величественно на своем позолоченном деревянном троне. Она вспомнила, что в таких случаях требуется реверанс, который и выполнила как смогла, лишь слегка покачнувшись. Гаммонт, стоявший, как всегда, рядом с королем, не скрыл самодовольной усмешки.

— Ты вела себя храбро, — сказал король.

Мири кивнула. Она не считала себя особенно храброй, но не хотела спорить с королем — по крайней мере, об этом.

— А еще ты была чересчур фамильярной.

Она снова кивнула.

— Можешь идти, — сказал король.

Мири удивленно заморгала и направилась к двери.

— Не стоит благодарности, — еле слышно произнесла она.

— Что-что?

Мири вернулась:

— Я сказала, не стоит благодарности. Вы ведь позвали меня сюда затем, чтобы поблагодарить, и не ваша вина, что никто не научил вас этим словам. Но это не причина, чтобы я забыла о вежливости и не сказала «не стоит благодарности», как полагается в подобных случаях.

Король округлил глаза, но все равно стало ясно, что девушка его позабавила. Вот теперь она действительно почувствовала себя храбрецом, хотя немного смутилась. Впрочем, у нее было столько забот и тревог, что ей некогда было думать о том, как бы не разозлить короля.

— Сир, позвольте мне еще несколько минут побыть фамильярной. Вам следует знать, что каждый раз, взимая подати продуктами, вы тем самым увеличиваете их цену и люди начинают голодать.

Король возмущенно хмыкнул:

— Голодать? Не смеши меня.

— Поезжайте посмотрите и убедитесь сами. Во всем королевстве есть бедные, только на горе Эскель в этом году никто не бедствовал. Впервые за долгое время мы сделали достаточные запасы. Но это изменится, когда вы потребуете и с нас высокую подать Гаммонта. Многое меняется в Данленде, но не к лучшему.

Король расправил плечи, задергал подбородком, рассвирепел:

— Мои вельможи уверяют меня, что я могу брать все, что мне угодно. Я король.

— Вот именно! Вы король, а не бандит. Не позволяйте им делать из себя грабителя.

— Хватит с нас твоей дерзости! — не выдержал Гаммонт и пошел на Мири, словно собираясь вытолкать ее из зала.

— Погодите, — сказал король, внимательно посмотрел на обоих, а потом обратился к Гаммонту: — Выйдите, будьте так любезны.

Мири едва удержалась, чтобы не показать вельможе язык. Гаммонт побагровел, но поклонился и ушел.

Король посмотрел на Мири.

Мири посмотрела на короля.

Он улыбнулся. Она не помнила, чтобы он когда-нибудь при ней улыбался.

Терзаясь любопытством, она спросила:

— Проще понимать, что я чувствую, когда мы вдвоем?

Король кивнул:

— Я начинаю понимать, что, когда мой главный вельможа рядом, я легко заражаюсь его чувствами.

— А это происходит часто, — заметила Мири.

Король снова кивнул. И снова улыбнулся. Она улыбнулась в ответ. А потом король сделал то, что удивило Мири больше мушкетного выстрела, — он расхохотался. И в уголках его глаз появились морщинки, но от этого он стал только симпатичнее.

— Ты разумная девушка, — сказал он. — И мне это нравится.

— Вы тоже мне нравитесь, — откликнулась она, нисколько не покривив душой.

Они поболтали еще немного, обсудив линдер, язык горы и даже удовольствие, которое доставляет жареная утка. Но когда Мири предложила прислушаться к требованиям мятежников и подумать о грядущих изменениях, улыбка на его лице тут же исчезла и взгляд снова стал суровым.

— Мой долг, — сказал король, — моя единственная цель в этой жизни — защитить власть короны. И я никогда не отступлю от нее.

Но похоже, он не разозлился, потому что после возвращения Гаммонта объявил, что Мири будет интересно посетить следующее собрание, и велел девушке сопровождать его. Гаммонт поразил Мири тем, что на секунду стал похож на отвратительнейшего злобного козла, какого только можно себе представить.

— После всего случившегося, сир, — сказал Гаммонт, пока они направлялись в приемную, — я настоятельно прошу вас увеличить число королевских гвардейцев.

Мири крепко сжала кулаки, впившись ногтями в ладони, и еле стерпела, чтобы не высказать во весь голос свое мнение по этому вопросу. У самой двери король остановился:

— Нет, Гаммонт, не в этот раз. Я знаю, вы хотите защитить меня, но только не за счет тех, кто за это платит. Обучайте их как следует, тогда мы обойдемся тем количеством охраны, что уже есть.

Мири улыбнулась и пропустила вперед короля с Гаммонтом.

Проходя мимо нее, Гаммонт повернул голову и прошептал:

— Поначалу никто не хочет платить подати, но потом всегда платят.

Настроение у Мири упало, но, когда она вошла в комнату, ее успокоила улыбка Стеффана. Он жестом пригласил ее сесть рядом с ним за круглый стол, за которым собрались вельможи и судья со списком подозреваемых.

Начальник охраны уже признался в получении взятки от наемного убийцы за то, чтобы вывести охрану из дворца и оставить королевскую семью без защиты.

— Этот начальник охраны не выполнял приказа, запрещавшего проводить более восьми часов в день в королевском крыле, — сообщил Стеффан. — В течение многих лет он тайком ночевал в комнате охраны со стенами из линдера, а не в бараках.

Стеффан посмотрел на Мири, и она незаметно кивнула в знак того, что поняла: этот охранник, должно быть, впитал в себя «мудрость линдера» и потому приобрел способность ощущать неблагонадежных, из которых и набрал себе команду заговорщиков.

Перед казнью начальник охраны написал имена всех, кто участвовал в заговоре.

Мири уставилась в копию списка, которую держал перед собой Стеффан. Она не удивилась, увидев имя Сиселы, но остальные завсегдатаи салона, включая Тимона, избежали огласки.

«Как и Лиана», — подумала Мири, только сейчас догадавшись, что Лиана тоже участница заговора. Лиана знала об опасности, затаившейся в убежище, поэтому и поспешила покинуть его, как только подвернулся случай. От мысли, что кто-то из жителей горы Эскель попытался лишить Бритту жизни, Мири так сильно разозлилась, что в эту секунду могла бы растереть камни в пыль.

— Закон ясен, — высказался Гаммонт. — За предательство полагается смертная казнь.

— Ваше величество, — подала голос Мири.

Гаммонт застонал, а остальные вельможи начали перешептываться, словно недоумевая, почему Мири вообще здесь находится. Но король взмахнул рукой, позволяя девушке говорить.

— Я недавно прочла о старом данлендском обычае. Короли прошлого выслушивали жалобы в своих залах из линдера и сами выносили решения.

Зная теперь королевский секрет о линдере, Мири подумала, что традиция, вероятно, давала возможность королю сначала почувствовать, говорит ли обвиняемый правду, а уж потом оглашать решение. Несмотря на то что заговорщики из списка задумали убить ее подругу, ей стало нехорошо, когда она просматривала длинный список и представляла всех этих людей на лобном месте. Столько имен, столько жизней…

Король объявил, что на следующий день встретится с несколькими заключенными, первыми по списку. Встретится лично, без Гаммонта.

Мири не слишком верила, что ее предложение что-то изменит. Однако на следующее утро, когда королевский вестник опубликовал имена мятежников, было объявлено, что больше казней не будет.

Королевство, ведущее войну само с собой, долго не простоит. Давайте смоем кровь с наших рук и начнем заново.

Мири рассмеялась с облегчением. Интересно, что подумает Сисела!

Но не примите по ошибке это прощение за бесконечную снисходительность. Любые новые предательства будут наказаны быстро и по справедливости. Так называемая революция прекращена, иначе палач возьмется за топор.

Угроза жизни для многих отступила, но Мири все равно не успокоилась. Она разузнала у Бены, где теперь живет Лиана, и отправилась одна в эту роскошную гостиницу.

— Слышала? Я выхожу замуж! — заявила Лиана, приглашая Мири присесть на белый бархатный диван в своей гостиной. Она выглядела прекраснее, чем когда-либо, в розовом шелковом платье, с высокой прической по столичной моде. — Мой жених оплачивает эти апартаменты. Он держит загородный дом в Элсби и особняк в столице. На него работают двадцать восемь слуг, не считая, разумеется, фермеров-арендаторов. Он хозяин рудника, где добывают драгоценные камни, а еще он заплатил пятнадцать золотых за мое приданое, которое включает два бархатных дорожных платья, три платья для приемов в саду, пять…

— Я знаю, что ты предала Бритту, — прервала ее Мири.

Лиана так и осталась сидеть с открытым ртом, но уже через секунду его захлопнула. Поморгав глазками, она произнесла:

— Прошу прощения?

— Вот именно. Король простил всех вас, видишь? — Мири протянула Лиане газету. — Тот вероломный охранник сразу понял, что ты затаила злобу против Бритты и Стеффана. Он знал, что ты согласишься помочь. Тебе, наверное, поручили не подпускать девушек из Эскеля к Бритте, чтобы она осталась одна, без всякой поддержки? С тем же успехом ты могла бы привязать козу и оставить ее на съедение волкам. Полагаю, ты считала, что это тебя следовало выбрать в принцессы. Я совершила много ошибок — мы все их делаем, — но то, что натворила ты, даже нельзя назвать ошибкой.

— Право, Мири… — начала Лиана.

Но Мири еще не закончила. У нее перед глазами стояла Бритта, чуть не угодившая под пулю, и Петер, охваченный лихорадкой, — одна мысль об этом причиняла боль. И сейчас ей было не до правил риторики.

— Король вас всех простил, — сказала Мири, — и я тоже попытаюсь. Но если ты снова что-то сделаешь или хоть слово скажешь против Бритты, не сомневайся, я все сообщу твоим родителям.

Лиана уставилась на нее, и Мири подумала, что она начнет все отрицать. Но девушка рассмеялась:

— Ты меня выдашь?

— Хоть ты и стремишься навсегда уехать с горы Эскель, родители тебе небезразличны. Просто представь, какие у них будут лица, если я расскажу им, как ты пыталась подставить Бритту под пули убийцы.

Лиана больше не смеялась.

— Не волнуйся, я тебя не выдам, если будешь себя хорошо вести, — пообещала Мири, вставая. — Но наверное, Бритте и Стеффану все-таки следует узнать, что ты сделала. Сомневаюсь, что ты будешь желанным гостем при дворе.

«Если вы вообще поженитесь», — добавила она мысленно.

— Насколько я знаю, господа, не являющиеся придворными, часто сталкиваются с презрением столичных господ. Надеюсь, тебе понравится в Элсби, потому что именно там ты проведешь остаток жизни.

Она подошла к порогу, когда Лиана снова заговорила:

— Бритта знала, как живут на равнине. Она знала о продуктах и слугах, о мехах и мягких кроватях, о концертах и каретах и о том, как одеваются благородные дамы. Знаешь, почему она ничего не рассказывала нам об этих чудесах? Потому что не желала, чтобы кто-то с горы Эскель помешал ей попасть в красивый дворец, отделанный линдером.

— Ты ошибаешься. Ее жизнь на равнине не была чудесной, и неважно, что она ела или носила.

— Ни на секунду не могу представить, что она была готова отказаться от этой жизни, чтобы мерзнуть по полгода и работать в каменоломне.

— Стеффан выбрал ее, Лиана. Вопрос закрыт.

— Она не имела права! — Красивое лицо Лианы приобрело красивый оттенок багрового. — Она лгунья! Не будь ее там…

— Тогда Стеффан выбрал бы меня! — прокричала в ответ Мири. Она никогда не позволяла себе так думать, тем более говорить, но она знала, что это правда. — Поэтому мне выбирать, и я говорю: Бритта больше принадлежит горе Эскель, чем ты, и я отдаю ее Стеффану. Лиана, тебе никогда не стать принцессой.

Лиана отпрянула, словно получив пощечину. Она быстро заморгала и произнесла, заикаясь:

— Это еще не к-конец, знаешь ли. Революция уже началась. Народ так просто не смирится.

Мири оставила за Лианой последнее слово и, уходя, тихо прикрыла дверь.

У входа во дворец ее поджидала Герти.

— Тебя просят пройти в лечебницу.

Мири побежала. Сердце ее громко стучало, заглушая топот. От страха на лбу выступили бусинки пота.

«Только не умирай, Петер, только не…»

Она резко распахнула дверь. Возле кровати стояли Эса и лекарь. Эса обернулась на шум. Она улыбалась.

— А вот и ты, — сказал Петер. — Мне надоела эта кровать, а они не позволяют мне встать. Может, рассмешишь меня?

Мири молча уставилась на Петера. Потом перевела взгляд на Эсу, которая радостно закивала. Мири снова посмотрела на Петера. И показала ему язык.

Он дернул плечом:

— Не лучшая попытка.

— Дай мне минутку, чтобы поверить, что ты не умрешь, ладно? — попросила она.

Он согласился.

Мири снова показала ему язык и в придачу скосила глаза.

Петер захохотал.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Воротник из старинного белого кружева,

В волосах горит золотое перо,

На цепочке сияет большая жемчужина,

Но улыбка невесты дороже всего!

Петер превозмог лихорадку. Оцепенение, сковавшее весь дворец, тоже прошло. Стеффан обратился к королю с просьбой, тот согласился, и в дворцовой часовне состоялась скромная церемония. После завершения второй обязательной церемонии королевского бракосочетания осталось последнее — появиться на лобном месте.

Гаммонт предупреждал, что в городе еще полно разозленных мятежников, которых не успокоит сладенькая история о малыше и карете. Но Бритта и Стеффан заявили, что скорее предпочтут рискнуть своими жизнями, чем ждать дольше.

Повелением, которое Мири сочла на удивление мудрым, король отозвал у семьи Бритты титул. Мири прочитала об этом в королевском вестнике, сидя в карете по пути на лобное место:

В наказание за попытку подрыва священных устоев его королевское величество король Бьорн поражает в правах Павла, сына Стора, из Лонуэя и его ближайших родственников. Они понижаются до звания простолюдинов, а все их земли впредь переходят в собственность короны. Бывший господин Павел является отцом Бритты из Лонуэя, помолвленной с принцем Стеффаном. Что касается Бритты, она также останется на всю жизнь простолюдинкой. Однако король, принц и оракулы Бога-Создателя принимают Бритту в качестве законной и достойной невесты принца. Отныне она будет носить имя Бритты с горы Эскель. Она выйдет замуж за принца в статусе простолюдинки.

«Все-таки они получили принцессу-простолюдинку», — подумала Мири.

Бритта и Стеффан выехали из дворца в открытой двуколке, Стеффан правил. Мири не могла не думать о том, что на лобном месте совершались не только казни, но и королевские свадьбы. Она молилась, чтобы эти два события не случились сегодня одновременно. Листовка «Принцесса-мошенница» с пожухлыми от дождя краями все еще висела на помосте.

Бритта надела платье гораздо скромнее, чем прошлый свадебный наряд из кружева: шелк персикового цвета, собранный в складки по бокам и сзади, едва достигал щиколоток, открывая взорам босые ноги, когда она поднималась по ступеням помоста.

Традиционно рядом с невестой полагалось стоять ее семье, но Бритта попросила девушек-эскелиток занять это почетное место. Лиана, разумеется, отсутствовала, а Бена слишком боялась мушкетов, чтобы взобраться на помост, но Мири, Фрид, Эса, Герти и Кэтар с букетиками тюльпанов и нарциссов улыбались толпе. Священник надел коричневую мантию и белую шапочку, напомнив Мири гору Эскель с неизменно заснеженной вершиной.

Доски помоста скрипели под ногами, однако выдержали груз. Солнце пряталось за горизонт. Пустые рамы квадратных знамен, сколоченные Мири, из голубых превратились в красновато-желтые. Священник произнес главные слова. Бритта поцеловала принца. Толпа возликовала.

Несколько дней Мири не видела Бритту, пока они со Стеффаном отдыхали в Летнем замке. Она знала, что Бритта счастлива и, наверное, ей даже некогда подумать о подруге. Возможно, Мири так никогда и не узнает, прощена ли она.

Однажды утром по дороге в Замок Королевы Мири проходила мимо дома Сиселы. На окнах больше не висели шторы, и она увидела, что салон опустел. Даже люстры исчезли с потолка.

Дверь открылась, и на улицу, хромая, вышел престарелый слуга. Увидев Мири, он слегка вздрогнул:

— Госпожа Сисела… э-э, она…

— Я знаю, что она больше не госпожа, — сказала Мири.

Старик кивнул с облегчением:

— Наверное, больше нет смысла защищать ее. А я ведь предупреждал, что вечно притворяться богатой и благородной не получится, но она молила меня приходить по вечерам, когда устраивались приемы.

— Куда она отправилась?

— Не знаю, но, похоже, она распродала всю мебель, даже выковыряла напольные плиты из холла. Возможно, она достаточно выручила за этот линдер, чтобы добраться до Риламарка. — Он покачал головой, разметав тощие седые пряди. — Когда-то я работал в ее семье, пока бедро не отказало. Она была такой милой девчушкой…

В Замке Королевы Мири поинтересовалась, где Тимон, который не являлся на занятия после покушения на короля.

— У меня нет о нем сведений, — ответил магистр Филипп. — Возможно, возникла какая-то проблема с его пожертвованием.

— Чем-чем?

— Пожертвованием, — ответил магистр. — Все, кто учится здесь, отписывают замку участок земли или что-то не менее ценное. Думаю, Тимон пожертвовал один из отцовских кораблей.

— Но у меня-то нет ни кораблей, ни земли, ничего такого, — сказала Мири.

— Мм? Тогда, вероятно, кто-то подарил землю от вашего имени.

В тот же вечер Мири поспешила с вопросами в старые покои Бритты и уже хотела постучать, как вдруг вспомнила, что Бритта больше не живет в южном крыле. Мири отправилась в королевское крыло и со вздохом переступила порог из линдера. Бритта и Стеффан вернулись в столицу, но у Мири не было пароля, так что идти дальше она не могла.

«Бритта», — позвала она подругу на языке горы, вызвав воспоминание об их первой встрече в академии принцесс.

Из коридора донесся тихий топот босых ног.

— Мири! — воскликнула Бритта. — Я так и думала, что ты здесь. У меня вдруг появилась уверенность… настоящая уверенность…

— Ты действительно меня услышала, — сказала Мири. — Вот видишь? Ты одна из нас.

— Какой-то вельможа попытался остановить меня, но я подумала, а почему мне нельзя тебя отыскать? Они всегда тиранили меня, а я позволяла, но теперь не буду. Если я захочу повидаться с подругой, то так и сделаю!

Мири собиралась спросить, прощена ли она, но Бритта взяла ее под руку, улыбнулась, и все стало как прежде.

Они вышли в сад. Ночной воздух, влажный и холодный, как родниковая вода, коснулся лица Мири. Она прижалась к Бритте и спросила:

— Ты счастлива?

— Счастлива, — ответила Бритта и улыбнулась, показав ямочки на щеках. — Очень счастлива. Не знаю, как там влияет этот линдер на Стеффана, но он совершенно переменился, как только мы отсюда уехали. А теперь мы вернулись… и мне кажется, он начал кое-что понимать.

— Я тоже пытаюсь кое-что понять. Что такое невестины земли?

Бритта вздрогнула:

— Что?

— Я слышала историю о том, как королева Гертруда обменяла свои невестины земли на школу.

— Ах это. Видишь ли, когда девушка из господской семьи заключает помолвку, ее отец выделяет ей кусок земли, который всегда будет принадлежать ей. Это страховка на тот случай, если муж станет плохо с ней обращаться или покинет ее. У нее всегда будет собственная земля и доход от ферм и аренды.

— Значит, женщины обычно держатся за свой невестин надел, — сделала вывод Мири.

Бритта кивнула.

— И если невеста решилась отдать свою землю по какой-то причине, как это сделала королева Гертруда, значит дело серьезное.

Бритта снова кивнула.

— А скажи-ка, Бритта, как тебе удалось добиться для меня места в Замке Королевы?

Бритта крепко зажмурилась.

— Бритта, ты же не…

— Вот видишь? Поэтому я тебе ничего не сказала. Ты бы раздула целую трагедию, и напрасно. Это была моя невестина земля, и я могла сделать с ней все, что хотела. А хотела я, чтобы ты училась в Замке Королевы и узнала все, что хотела узнать, чтобы быть такой же счастливой, как я. Но отец подарил мне не очень большой участок, поэтому мне удалось устроить на учебу только тебя, а не Эсу, или Бену, или еще кого-то в придачу. Мне очень жаль, Мири…

Мири рассмеялась:

— Вот-вот, еще и извинись за то, что отдала ради меня самое ценное, что у тебя было.

— Перестань. Все равно я потеряла бы надел, так как король отобрал землю у моего семейства. Ты же понимаешь, я теперь простолюдинка. Как, однако, все переменилось, моя госпожа! — Она хитро улыбнулась. — Дохода хватает лишь на одного студента, но зато ты сможешь оставаться в Замке Королевы столько лет, сколько эти земли будут давать урожай.

— Правда?

Бритта кивнула и весело улыбнулась:

— Между прочим, я прочла листовку «Принцесса-мошенница». Спасибо. Я все думала, под каким именем окажусь в том списке королей и королев. Разве не странно? Я совсем не хочу, чтобы мое жизнеописание свели только к одному случаю, когда я, испугавшись отца, солгала, даже если сделала это ради любви.

— Твоя история пока не написана, — сказала Мири.

Позже она задумалась над тем, как постоянно меняется ее собственная история. Еще два года назад она бы написала: «Ларин с горы Эскель был разочарован в своей дочери Мири. Она была такая хрупкая и слабая, что он запретил ей даже входить в каменоломню».

В прошлом году Мири узнала правду. Ее мать получила травму в каменоломне и умерла спустя неделю после рождения Мири, и так велика была любовь и скорбь ее отца, что он не захотел рисковать своей маленькой дочкой. Какая еще правда из прошлого однажды выплывет наружу? Историю, как и мокрую рыбу, в руке не удержишь.

Молчание Бритты было похоже на печаль, и Мири обняла подругу:

— А какую историю ты хотела бы слышать о себе?

— Например, что я не сидела без дела, помогала людям, — ответила Бритта. — Впрочем, мне трудно предугадать. Надеюсь, ты останешься, Мири, и поможешь мне быть хорошей принцессой… а впоследствии хорошей королевой.

— Я… я очень бы хотела… — Неужели домом Мири станет Асленд? От этой мысли даже голова закружилась. — А как твои родители переживают потерю земель?

— Они разозлились, конечно. — Бритта сорвала с дерева цветок и принялась его вертеть. — Король оставил родителям маленький домик в столице, хотя им придется платить за него подать и зарабатывать на жизнь. Для них не смертельно поработать немного, да и то, что они будут рядом, тоже, наверное, к лучшему.

Мири сложила руки:

— Я бы и близко не подпустила твоего отца к тебе.

Бритта продолжала теребить цветок, пока не растрепала стебель.

— Он ведь чаще всего не обращал на меня внимания. Да и жесток со мной не был, пока… пока не велел отправляться на гору Эскель, а я отказалась. Я убежала от отца и спряталась, а он прогнал всех из дома, чтобы никто мне не помог, и выследил меня… — Она на секунду прикрыла глаза. — Я впервые была так напугана, Мири. Если я больше никогда его не увижу, то это даже хорошо. — Она проследила за тем, как лепестки цветка падают на землю. — Но моя мать… Возможно, мы друг другу понравимся, если познакомимся поближе. Я готова попробовать.

В тенистом углу что-то шевельнулось, и Мири подпрыгнула.

— Не волнуйся, это всего лишь пара вооруженных до зубов охранников грозного вида, — сказала Бритта, оглядываясь через плечо. — Стеффан приказал им везде следовать за мной. Думаю, он перегибает палку. Просто ему никак не забыть недавнего ужаса.

Слова Бритты продолжали звучать в голове у Мири и после того, как она поцеловала подругу, пожелала спокойной ночи и вернулась в покои девушек. «Ему никак не забыть». Никому не забыть. Лиана это предсказывала. Мири еще совсем недавно надеялась, что враждебности больше не будет — ведь все так очарованы босоногой принцессой. Глупая надежда. Ничто не изменилось для босоногих Данленда, и в скором времени по горе Эскель ударят подати.

Девушки встрепенулись, услышав, как Мири запирает дверь.

— Привет, девчонки. Давно у нас не было салонного вечера, — сказала Мири. — А не устроить ли нам его прямо сейчас?

Она призналась, что является автором большей части «Жалобы горянки», и пересказала некоторые опасные разговоры, которые велись в салоне Сиселы. Пока она говорила, Кэтар бегала к двери три раза, проверяла, заперта ли.

— Мятежники проиграли, — сказала Бена. — Бритта и Стеффан поженились. Все закончилось.

Мири покачала головой:

— Идея — как огонь подо льдом. Можно попытаться загасить огонь, но таяние уже началось.

— Ну и кто состряпал этот афоризм? — спросила Фрид. — Дотер?

— Хм, нет, — ответила Мири. — Всего лишь я.

— Что ж, очень мило, — прищурившись, изрекла Фрид. — Но я не понимаю, зачем разводить огонь подо льдом. И высказывания Дотер гораздо короче.

— В любом случае, — продолжала Мири, — идеи вырвались на волю, и людям их не забыть. Если ничего не изменится, народ вернется к насилию. В дворцовой библиотеке я прочла про хартии — свод законов, защищающих права людей. Мы могли бы написать хартию в защиту простолюдинов, а Кэтар представила бы ее перед собранием делегатов и королем…

— Тебе чем-то помешала моя голова, Мири? — осведомилась Кэтар. — Если она не слетит с плеч, то, самое меньшее, меня вышвырнут из делегатов, и тогда у Эскеля вообще не останется никаких шансов на справедливость. Делегаты все господа, они не станут голосовать против себя.

— А никто, кроме господ, не имеет права создавать новые законы, — сказала Мири. — Невозможная ситуация! Мы единственные господа, которые еще совсем недавно были простолюдинами и понимают босоногих. Наш долг — добиться перемен. Если мы будем убедительны, делегаты согласятся ради блага страны — простолюдинов и господ в равной степени.

— Даже если бы я считала, что у нас есть шанс, все равно это невозможно, — сказала Кэтар. — Любой новый закон должен получить поддержку кого-то из придворных.

Мири даже не подозревала о таком условии. Она совсем сникла.

— Уверена, что Бритта сделает это для нас, — сказала Эса.

Мири покачала головой:

— Она лишилась титула одновременно с родителями, и король сказал, что не вернет ей статус. Мне кажется, он понимает, что народу нравится называть ее принцессой-простолюдинкой.

— Тогда, может, принц Стеффан заступится? — спросила Эса.

— Не имеет права, — ответила Кэтар. — Король и наследный принц контролируют работу собрания и не могут поддерживать новые законы.

Мири все еще не сняла студенческую мантию. Ее пальцы нащупали вышитую на груди эмблему: корону и открытую дверь. Знак королевы.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Армия безжалостно врага уничтожает.

Король свою власть над побежденными утверждает.

Принц, чаруя подданных, шутки отпускает.

А королева сидит на диване и красотой блистает.

На следующий день время в Замке Королевы тянулось мучительно долго, солнце медленно ползло по небу, а ученый магистр жужжал что-то у доски, как летняя пчела. Как только занятия кончились, Мири вскочила и выбежала за дверь, сжимая в руке первый вариант хартии, над которым девушки трудились всю ночь до самого рассвета. Но при свете дня ей показалось, что они замахнулись слишком высоко. Прежде всего, делегаты ни за что не согласятся проголосовать за отмену всех титулов.

«Но возможно, они пойдут на уступку в вопросе владения землей…»

Держа курс прямо на горячий желтый закат, Мири была переполнена мыслями, поэтому заметила Тимона, только когда он окликнул ее.

Он поджидал ее на их обычном месте, на углу возле дворца, спрятав руки в карманы.

— Ты уже несколько недель не появляешься на занятиях, — сказала Мири. — Но, полагаю, закончить еще раз первый курс никогда не входило в твои планы.

Он согласно кивнул.

— Ты знал насчет Бритты, — продолжила Мири. — Ты знал, что она послужит искрой, из которой разгорится революция, и ты использовал меня, чтобы донести ее историю людям — пусть даже только часть ее истории, где она выставлена в самом невыгодном свете. Жаль, что ты познакомился со мной, а не с Лианой. Вот кто с огромным удовольствием написал бы листовку, проклинающую Бритту.

— До сих пор я не думал, что я такой трус. — Он не отрываясь смотрел на свои ботинки. — Мне было стыдно увидеться с тобой лицом к лицу.

— Что ж, теперь ты увиделся. Прими мои поздравления.

Мири зашагала дальше. Тимон от нее не отставал.

— Пройдет много лет, — сказал он, — от Бритты останется только имя в книге. Вот я и подумал: какое она имеет значение по сравнению со всем народом? Имена — пустой звук; госпожа, или господин, или сын Скарпа, если на то пошло.

«Насколько мы с ним разные», — подумала Мири. Тимон изо всех сил стремился отделаться от своего происхождения. А Мири взглянула на север и почувствовала острую тоску по дому. И в то же время эта мука напомнила еще раз, от чего ей придется отказаться в Асленде, если она вернется на гору Эскель.

— Я знаю, ты считаешь меня убийцей, — продолжил Тимон, — но я поступил так из лучших побуждений.

Мири взмахнула руками:

— А от меня что тебе нужно, Тимон?

— Не стоит так резко, Мири. Я оказываю тебе услугу. И пришел, чтобы предупредить.

— О том, что волнения еще не улеглись?

— Если ты не среди тех, кто надел голубые ленты, значит ты на стороне врага. На этот раз дело не ограничится одиноким мушкетным выстрелом в окно кареты. По всему городу народ собирается в группы. Скоро к ним примкнут тысячи.

Мири содрогнулась:

— Пока не примкнут. У нас появились кое-какие идеи, и, если все сработает, никому не придется умирать. Просто дайте нам немного времени.

— Не мне решать, госпожа Мири. — Ее титул в его устах звучал как оскорбление. — Революция — это не взнузданный конь, которого любой может остановить, дернув за повод. Принцесса-мошенница вышла за своего принца, но простолюдины по-прежнему платят подати, которые им не по карману. Восстание обязательно произойдет.

— Против Бритты?

— Нет. Она теперь простолюдинка, и, если честно, люди ей симпатизируют, им нравится ее восхитительная привычка сбрасывать туфли.

— Тогда кому ждать удара? — спросила Мири. — И когда?

— Я и так достаточно сказал.

Она попыталась возразить, но Тимон не стал слушать.

— Мне действительно жаль. — Он слегка улыбнулся, и его усталый взгляд просветлел. — Я узнал о тебе задолго до нашей встречи. Торговцы, работавшие с моим отцом, рассказывали об изменениях на горе Эскель, которых добились девушки из академии. В разговоре с другими учеными ваша наставница особо выделяла одну девушку. Когда-то я воображал, что подарю тебе книги и дом в столице и мы вместе отправимся в плавание, чтобы посмотреть мир. Потом мы встретились, и все мои мечты показались осуществимыми. Я верил, что буду видеть твое лицо каждый день до конца моей жизни.

Мири подумала, что ее лицо в эту минуту выглядело таким же усталым после бессонной ночи, как у него, таким же печальным и в то же время смирившимся.

— Не все, о чем мы мечтаем, становится реальностью, — сказала Мири. — Но спасибо тебе за предостережение. И за книги.

Она улыбнулась и ушла.

Пройдя квартал, она захотела оглянуться, но тут же поняла, что ей все равно, увидит она Тимона или нет — сейчас или когда-нибудь в будущем.

Мири прошла прямо в дворцовую палату для выздоравливающих, где лежал Петер, и переписала хартию, сидя у его кровати. Волнение заставило ее выводить крупные, неровные буквы.

— Хорошая идея, Мири, — сказал Петер. — Если они умные, то оценят ее.

— Я совсем не уверена, что ум — необходимое качество для делегата.

Девушкам пришлось ждать, пока Инга уйдет на ночь, поэтому споры и внесения изменений проходили вплоть до утра. Делегаты имели право представлять новый законопроект только первого числа каждого месяца, когда король посещал собрание. Оставалось всего два дня на подготовку, иначе пришлось бы дожидаться следующего месяца.

— А тогда может быть слишком поздно. — Мири тяжело вздохнула. — Мы готовы умаслить нашего избранника из господ?

Бена добилась для девушки аудиенции в покоях королевы Сабет.

— Я не сумею сыграть на лютне или выковать меч, — приговаривала при этом Бена, — но поверьте мне, я сумею организовать обед с придворным вельможей.

Мири несколько раз прорепетировала речь, но все равно, увидев королеву перед собой, заговорила дрожащим голосом.

Пока Мири зачитывала хартию, королева гладила свою беленькую собачонку. Документ начинался с простых предложений, вроде того, чтобы дать простолюдинам право на отдых раз в неделю и позволить печатать газеты без одобрения двора. Затем затрагивался вопрос землевладения: землей должны были владеть не только господа, но и простолюдины, которых также следовало допустить до представительства в собрании делегатов.

— Простолюдины в каждой провинции выберут собственного делегата. Вместе с избранником от господ он должен одобрять все королевские подати. Кроме того…

Королева поднялась, собираясь уйти.

— Не могу… не могу это слушать. Бьорн очень разозлится.

— Прошу вас, — сказала Мири, подбегая к королеве. — Прошу вас, не уходите. Мы не можем ждать, пока толпы ворвутся во дворец или начнется расправа над господами в их собственных домах. Господам и членам королевского семейства необходимо обратиться к простолюдинам с каким-то предложением. Это будет шаг вперед для всего королевства. А вы единственная, кто может поспособствовать осуществлению этого шага.

Королева посмотрела на девушку немигающим взглядом, поджав губы.

— Вам хорошо известно, что я не обладаю никакой властью. Не смейте надо мной насмехаться.

Мири не нашла что ответить. Королева вновь повернулась к выходу, но тут Герти воспользовалась языком горы.

«Королева Гертруда», — мысленно произнесла она. У девушек возникло воспоминание о первом салонном вечере, когда Мири вернулась из Замка Королевы и рассказала об истории его возникновения.

— Ваше величество, простите, — заговорила Мири, — но вы знаете королеву Гертруду?

Королева замерла на пороге.

— Гертруда, жена Йоргана, шестнадцатого короля Данленда, — отчеканила она.

— Да, но известна ли вам ее история? — не отставала Мири.

Королева заморгала, не понимая вопроса.

— Гертруда была родом из провинции Хиндрик, — начала рассказывать Мири. — В то время там не было школы для девочек. Она пошла в академию принцесс и первой в семье научилась читать. Йорган выбрал ее, а уезжая в столицу, она отдала свои невестины земли школе.

Герти подхватила рассказ:

— Король Йорган начал строительство нового дворца из линдера. В годы его правления работа над королевским крылом дворца была почти завершена.

— Старому замку на речном острове предстояло стать тюрьмой, — сказала Фрид и улыбнулась, словно эта подробность была ее любимой.

Рассказ продолжила Мири:

— Королева Гертруда обратилась к королю и делегатам в тот день, когда старый замок должен был перейти к судейским чиновникам. Она сказала…

— «Мой король, вы так и не подарили мне свадебного подарка», — произнесла Эса тоненьким голоском, а затем пробасила за короля: — «Я опоздал на тридцать лет!»

— В летописях говорится, что при коронации новоиспеченному королю полагалось одаривать свою невесту, — пояснила Мири.

— Она никогда ни о чем его прежде не просила, — подхватила Эса, — поэтому он позволил королеве назвать подарок по ее выбору, поклявшись, что исполнит любое желание.

— И она попросила замок! — одновременно произнесли Фрид и Герти, стараясь перекричать друг друга.

— Главный судья возмутился, что потерял такой куш, — сказала Мири, — но король был верен своему слову. Старый замок стал известен как Замок Королевы.

— Там она организовала первую академию для учителей, — продолжила Кэтар. — Через нескольких лет академия превратилась в главный учебный центр Данленда. Студенты, обучающиеся в Замке Королевы, становятся наставниками по всему королевству, сохраняют историю, пропагандируют искусство и науку, совершают открытия, создают изобретения. Наследие королевы Гертруды обрело силу. И ваше тоже обретет.

Когда Кэтар умолкла, Мири захотелось перейти на скороговорку, представить логические аргументы, молить королеву о помощи. Но она напомнила себе последнее правило риторики: «Делай паузы».

Помолчав немного, королева заговорила:

— Мой муж сделал мне свадебный подарок. Небольшой домик на берегу. Когда-то мы проводили там по две недели каждую зиму. Затем перестали ездить. Там на кухне остался мой любимый чайный сервиз.

— Тогда вам следует туда вернуться, — сказала Герти.

— Да, мне нужно послать кого-то за сервизом, — кивнула королева.

— Но почему бы вам не поехать туда вместе с королем? — спросила Герти. — Похоже, вы скучаете по этому дому. Когда вы о нем говорите, я невольно вспоминаю гору Эскель.

Королева внимательно посмотрела на Герти:

— Я чувствую твою тоску.

Мири стало любопытно, чувствует ли королева и ее тоску, такую сильную — хоть сейчас уезжай из столицы. Но она не осмелилась спросить.

— Ваше величество, — сказала Мири, — если господа и члены королевской семьи не сделают следующего шага, то простолюдины начнут действовать. Они верят, что власти можно добиться только насилием. Даже если они потерпят поражение, подумайте, сколько людей погибнет.

Королева взглянула в лицо Мири, а потом протянула руку к хартии. Она читала документ несколько долгих, мучительных минут, прежде чем вернуть.

— Я увижу вас на следующем собрании делегатов, — сказала королева и ушла, уведя за собой слуг.

Девушки остались стоять, переглядываясь.

— Так что, она согласилась поддержать хартию? — поинтересовалась Кэтар.

— Думаю, да, — прошептала Мири.

— Ты правда так думаешь? — Кэтар вырвала документ из рук Мири. — Если я представлю его на сессии, а королева не предложит свою поддержку, то «думаю, да» не спасет моей головы.

— С твоей головой все будет в порядке, — пообещала Мири. — А вот о шее стоит побеспокоиться.

— Мири!

Девушки двинулись в свою комнату. Кэтар еле передвигала ноги, словно тащила камни, и Мири замедлила шаг, чтобы идти рядом.

— Я сама раздам копии делегатам, — сказала Мири. — Я буду рядом с тобой, Кэтар.

Девушка состроила гримасу, но кивнула.

— Спасибо. Когда я… — Она поджала губы. — Когда я писала то письмо прошлой весной, я думала, что ты подскажешь, как поступить.

Мири кивнула, не зная, что сказать.

— Хотя на это у тебя ушла целая вечность, — съязвила Кэтар.

Мири толкнула ее плечом, Кэтар ответила тем же, и Мири спросила у себя, в какой момент они с Кэтар стали подругами.

«В этот самый момент, — подумала Мири. — Только сейчас».

Весна, третья неделя

Дорогая Марда!

Если ты получишь эти письма вместе с уведомлением о моей казни, пожалуйста, не очень огорчайся. Когда-нибудь ты даже посмеешься по этому поводу! «А, та самая Мири. Обязательно ей понадобилось ехать в столицу. Там она и накликала беду. Помните тот случай, когда она забыла привязать козла и он сжевал пару туфель и одеяло? Такой озорник!»

Будете устраивать мне похороны — пойте громче, и пусть козы тоже придут. Им нравится слушать вдохновенное песнопение.

Твоя неугомонная сестренка

Мири.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

О страна зеленых холмов и полей,

Создание древних великанов!

Своими ручищами они раздирали землю,

Одним рывком образовав побережье.

Там, где грубые ботинки оставили след,

Меж склонами крутыми легли голубые озера.

Великаны сражались под нашими небесами,

И из их костей поднимаются наши горы.

В ночь накануне собрания делегатов девчонки потихоньку выкрали Петера из лечебницы и перевели в свою комнату. Мири, неуверенная, терзаемая страхом, хотела, чтобы все, кого она любит, были рядом. Привыкнув обсуждать хартию до поздней ночи и слишком волнуясь, чтобы уснуть, они проговорили допоздна, но речь шла не о законах, а о доме. Мири прямо-таки слышала сонное чавканье коз, ощущала ледяной ветер с вершины, запах тающего снега и расцветающих бутонов мири и наступление весны, какой она бывает только в горах, — полной обещания.

Утром они оделись и сделали вид, что позавтракали.

— Ну и что, если нам за это отрубят голову, — сказала Эса. — Голове всегда придают слишком большое значение.

— Верно, головы такие немодные, — подхватила Мири, изображая столичный акцент. — Этой весной все стильные дамы носят перья прямо на шее.

Все рассмеялись, но быстро угомонились. Герти потерла себе шею.

— Мы с Кэтар можем все сделать вдвоем, если хотите, — предложила Мири.

Но когда Кэтар направилась к двери, даже Бена последовала за ней.

Мири ушла последней. Она остановилась на секунду, чтобы оглянуться на Петера, занявшего бывшую кровать Лианы:

— Отдохни немного. Я пришлю гонца, как только будут новости.

— Только пусть они будут хорошие, — сказал он. — Если так случится, что тебя убьют, то я предпочту это услышать из твоих собственных уст.

— Разумеется. Я перекачу свою отрубленную голову сюда, чтобы она сообщила тебе новость.

Петер перестал улыбаться:

— Прошу тебя, будь осторожна.

Мири махнула рукой и ушла, но через секунду вернулась, чтобы на прощание поцеловать его быстренько в губы. Он коснулся ее волос.

Дом делегатов располагался напротив дворца, по другую сторону лобного места. Толпы людей собрались вокруг здания из желтого кирпича, напряженно переговариваясь.

— Ну и орава, — сказала Кэтар.

— Не как всегда? — поинтересовалась Мири.

Кэтар кивнула.

Королевский кортеж с сопровождающими лицами остановился, не имея возможности проехать по запруженной людьми улице. Гвардеец закричал, требуя расступиться, и толпа очень медленно попятилась, сурово глядя на кареты. Мири потерла руки, чтобы согреться. Пробираясь сквозь толпу, она радовалась, что на ней студенческая мантия без господских знаков отличия.

Все здание представляло собой огромный открытый зал. Пол был из линдера, но стены — из желтого кирпича, они поднимались до купольного потолка, расписанного звездным небом. Середину зала занимал круглый стол для делегатов в окружении шестнадцати стульев с высокими спинками, по одному для представителя каждой провинции. Мири отметила про себя, что за таким большим столом поместятся еще шестнадцать стульев для делегатов-простолюдинов. Если примут хартию.

Тут же в центральном зале располагались три амфитеатра. Король сидел на возвышении лицом к делегатам, а за его спиной находился амфитеатр для придворных. Девушки с горы Эскель поднялись по ступеням и заняли места в амфитеатре для господ, наполовину пустом. Напротив, в амфитеатре простолюдинов, яблоку негде было упасть.

Мири передала Кэтар два десятка экземпляров хартии, переписанных от руки. Кэтар закрутила свои рыжие волосы в кичку — наверное, вообразила, что это придаст ей солидности. Но рядом с двумя седовласыми делегатами она выглядела как ребенок, тайком пробравшийся на собрание деревенского совета.

— Наконец-то она здесь, — прошептала Кэтар.

В амфитеатре придворных появилась королева Сабет и заняла свое место. Лицо ее осталось в тени, и если она и заметила Мири, то виду не подала. Бритта уселась рядом со Стеффаном. Кажется, она даже попыталась улыбнуться подруге, но напряжение все равно не исчезло с ее лица. Она считала хартию замечательной идеей, хотя глаза выдавали страх.

— Еще не поздно… — начала Мири.

— Я сделаю это, — сказала Кэтар. — Кто-то ведь должен.

Мири попыталась придумать, что бы сказать такого ободряющего, но от тревоги вся сжалась.

— Смотрю на тебя и только больше нервничаю. — Кэтар взяла Мири за плечи и развернула. — Ступай куда-нибудь, чтобы я тебя не видела.

Мири присоединилась к девушкам. Эса взяла ее за руку и пожала.

— Я бы предпочла иметь дело с бандитами, — прошептала Мири.

Заседание началось с гимна Данленда. В первых куплетах говорилось о сражающихся великанах, которые, падая, расплющивали своими телами землю там, где теперь пролегла Аслендская равнина, а их пинки сдвигали деревья в одно место, и получались леса. Мири не верила, что на самом деле так и было, но идея ей нравилась. Она сама однажды почувствовала себя частью великана, там, в доках, когда вспыхнул протест против масляной подати. «Любая толпа, объединенная одной идеей, создает великана», — подумала она. Так, может быть, их маленькой группе действительно удастся изменить Данленд?

Глава делегатов поблагодарил короля за присутствие на собрании и представил на рассмотрение какие-то невыносимо скучные законы. Прошел час. Потом второй. В Мири боролась тревога с дремотой. Когда же все-таки выступит Кэтар?

Мири обвела взглядом амфитеатр простолюдинов. Она никого не узнала, но каждый сидел с голубой ленточкой на рукаве. Гонцы постоянно то приходили, то уходили — наверное, передавали новости толпе снаружи и возвращались с поручениями, которые шептали на ухо то одному, то другому зрителю.

На большом сборе присутствовали многие господа и придворные, не говоря уже о короле, королеве и принце.

Сон у Мири как рукой сняло, и от головы до кончиков пальцев пробежал холодок.

— Что, если они задумали атаковать прямо сейчас? — прошептала она Эсе.

Прежде чем допустить простолюдинов в Дом делегатов, королевский гвардеец обыскивал их, но толпы перед зданием хватило бы на целую армию.

— Поговори с охраной, — прошептала в ответ Эса.

Мири согласилась. Она стала выбираться из амфитеатра господ, как вдруг услышала голос Кэтар, пронзивший пространство до самого купола:

— Гора Эскель желает взять слово.

Глава делегатов представил ее.

Мири так и застыла на месте, превратившись в кусок льда.

Кэтар обошла кругом стол, продолжая говорить о необходимости перемен, и вручила каждому делегату копию хартии. Когда она протянула листок королю, рука ее подрагивала. Но голос звучал твердо.

Затем Кэтар вернулась на место, а делегаты вместе с королем погрузились в чтение документа. Кэтар открыла было рот, но потом захлопнула. Лишние экземпляры она передала в амфитеатры и, тихо постукивая каблучками, стала ждать, пока все прочтут хартию. По залу разнесся шепот, словно пролетела летучая мышь, хлопая крыльями.

— Вы делегат от горы Эскель, — медленно произнес король, — и недавно у меня появилась причина благосклонно отнестись к вашей провинции. Поэтому я вежливо спрошу. Кто поддерживает эту хартию?

Кэтар посмотрела на амфитеатр придворных. Там не отмечалось никакого движения.

Король обернулся:

— Кто позволил этому подростку выступить с подобным предательством? Кто бросает вызов королевской власти? Кто?

У всех придворных разом оказались нитки на рукавах или пушинки на юбках, что потребовало внимательного изучения.

С места поднялась королева. Она стояла за спиной короля, а так как придворные были заняты ниточками и пушинками, никто ее не заметил.

«Говорите», — на языке горы произнесла Мири. Слово прошло сквозь камень, гладкое, как рыбка в воде, и хотя королева вряд ли его услышала, она могла бы ощутить вибрации линдера под ногами.

«Говорите», — повторила Эса, представив тот случаи, когда Мири обратилась к деревенскому совету.

«Говорите», — подумали Фрид, Берти и Кэтар.

«Говорите», — мысленно подхватили выпускницы академии. Это было слово ободрения — так птица щебечет своим птенцам, чтобы они расправили крылышки; так ребенок нетерпеливо смотрит в окно, подгоняя приход весны.

Мири видела, как Бритта повторяет это слово одними губами: «Говорите».

Королева сделала шаг вперед.

— Я, — произнесла она едва слышно.

— Что? — Король развернулся на стуле, чтобы взглянуть ей в лицо. — Ты что-то сказала в моем Доме делегатов?

Его супруга вздрогнула, потом взглянула куда-то на стену — куда именно, Мири не было видно, — но это, видимо, прибавило королеве смелости. Она расправила плечи и кивнула:

— Я поддерживаю эту хартию.

Король поискал глазами, словно желая что-то разбить об пол. Королева Сабет спустилась по ступеням, схватила его за руку и крепко сжала. Мири впервые заметила, какая красивая у них королева. В темно-красном платье, расшитом белыми цветами по подолу и рукавам, с высокой прической, украшенной белыми цветами и изящным пером. С драгоценными серьгами и колье, блестевшим на шее. Даже в этом битком набитом людьми зале она выделялась. И Мири поняла, что королева именно этого и добивалась. Она пришла не для того, чтобы отсидеться тихонько в уголке. Она пришла, чтобы говорить.

— Я делаю это для тебя, — сказала королева шепотом, полагая, наверное, что остальные ее не услышат. Но ротонда подхватила этот шепот и разнесла эхом по всему залу. — Потому что я люблю Данленд, а ты и есть Данленд. Потому что я люблю тебя, Бьорн.

Король смотрел на нее долгим немигающим взглядом. В зале стало тихо.

— Желаете выразить недовольство? — осведомился у короля глава делегатов.

Кэтар еще раньше рассказывала, что если король выражает недовольство каким-нибудь предложением, а делегаты не проголосуют единогласно, то король имеет право снять это предложение с повестки дня.

— Нет, — ответил король и тяжело привалился к спинке стула.

«Он все понимает, — подумала Мири. — Чтобы сохранить монархию, ему придется пойти на уступки».

Началось обсуждение. Не такое тягучее и плавное, как прежде. Страсти кипели и бурлили — не дебаты, а горная река, перекатывающаяся через камни. Мири едва успевала следить за происходящим. В сплошном шуме она понимала лишь отдельные выкрики. От напряжения у нее раскалывалась голова, и она мысленно начала подгонять делегатов, чтобы скорее проголосовали.

В амфитеатре простолюдинов все повскакали с мест, вытягивая шеи, многие привстали на цыпочки. Экземпляры хартии переходили из рук в руки — людям не терпелось ознакомиться с документом. Толпу охватило радостное ожидание, но в нем также затаилась огромная опасность — словно над головой завис топор, готовый упасть.

Что будет, если голосование провалится? Мири снова направилась к гвардейцам, дежурившим у двери. Если их заранее предупредить, то, быть может, им удастся защитить Дом делегатов от нападения.

Гонцы с невероятной скоростью носились между амфитеатром простолюдинов и толпой снаружи. Мири надеялась, что вожаки мятежных отрядов подождут до голосования. Но в тот момент, когда делегаты отвергнут хартию, тысячи простолюдинов перед домом это узнают — с тем же успехом голосующие могли бы бросить в стог сена тлеющую головешку.

«Это искра», — подумала Мири. Все-таки она высекла искру для революции: народ придет в ярость, если господа прокатят хартию. Ведь тогда у него не будет прав. Начнется война. И начнется она с убийств, в точности как предрекала Сисела.

Мири подошла к ближайшему охраннику.

— Офицер, — прошептала она, — я беспокоюсь, как бы толпа не стала агрессивной.

Охранник наклонил голову, показывая, что ничего не расслышал.

— Офицер, — произнесла она громче.

Он покачал головой и поднес палец к губам, полностью переключив внимание на делегатов. Она поняла, что охранник, должно быть, простолюдин и поэтому так заинтересованно слушает дебаты.

— Прошу вас, — не отступала Мири. — Начнется бойня. Они убьют короля и делегатов, и…

— Голосуем! — выкрикнул глава делегатов. — Голосуем. Дамы и господа, встаньте с мест, если поддерживаете хартию.

Рано! Мири была не готова. Ничего еще не готово. Мири увидела, как встала Кэтар и подняла руку, голосуя «за». Ее примеру последовали еще одна женщина-делегат и какой-то мужчина с белыми висками. Трое. Трое из шестнадцати. Далеко не большинство! Мири, спотыкаясь, пошла вперед, надеясь добраться до Бритты и предупредить подругу, чтобы та поскорее увела Стеффана. Продвижение по залу напоминало бег под водой. За плотными рядами разгоряченных тел она уже не видела стола делегатов и амфитеатра придворных. Внезапно раздались удивленные и встревоженные крики.

— Бритта! — вырвалось у Мири, но ее голос потонул в общем шуме.

Наружные двери распахнулись, и в зал втиснулось еще больше людей с голубыми лентами на рукавах. Мири подавила в себе крик и принялась энергичнее протискиваться сквозь толпу, а по залу тем временем разнесся оглушительный шум. От этого хаоса у нее закружилась голова, как на палубе корабля. Крики становились все громче и напряженнее — так кричат чайки над морем. Толчки напоминали порывы сильного ветра.

Мири протиснулась между двумя здоровяками, которые орали во все горло и потрясали кулаками, и неожиданно перед ней оказался стол делегатов. Пока никого из них не убили. Мири пересчитала — шестнадцать, и все как один стоят.

Шестнадцать. Стоят у стола.

Мири снова посмотрела. Да, точно, стоят, и каждый поднял руку в единогласном голосовании. Многие улыбались. От криков простолюдинов сотрясались стены, и только теперь Мири расслышала в них не враждебность, а ликование. Оно крепло, росло, накатывая волна за волной.

Глава делегатов обратился к королю, и тот торжественно кивнул. Вельможи в своем амфитеатре недоумевали, даже злились. Но делегаты — сами господа — испытывали явное облегчение. Мири подумала, что, наверное, когда-то в прошлом они уже рассматривали подобную хартию, но не посмели ее принять.

Кэтар бросилась от стола к Мири.

— Закон принят? — спросила Мири, всем сердцем желая, чтобы это оказалось так, но еще боясь поверить.

Кэтар кивнула и широко улыбнулась, демонстрируя ямочки на щеках. Она так крепко обняла Мири, что та чуть не задохнулась. «Ей нужно практиковаться», — подумала Мири. И ответила таким же объятием.

Словно по сигналу, возгласы ликования утихли. Зал был набит до отказа людьми с голубыми лентами на рукавах. Простолюдин, оказавшийся рядом с королем, отвесил поклон. Потом повернулся к королеве и опустился на колено. Сотни людей молча последовали его примеру — поклон королю, на одно колено перед королевой.

Королева поднесла руку ко рту, глаза ее увлажнились. Она снова взглянула на стену.

Теперь Мири удалось разглядеть, куда смотрела королева. На портрет королевы Гертруды.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Грязь в ручьях

И земля в ноздрях.

Глина в ушах

И камень в глазах.

Я на горе,

Но гора во мне.

Не стряхнуть эту пыль,

Не отмыть вовек.

В столице только и говорили, что о хартии — других тем, похоже, не осталось, — особенно в Замке Королевы. Кого-то грядущие перемены пугали, кого-то сбивали с толку, но большинство не переставали удивляться и восхищаться.

Последняя новость вызвала волнения в классе магистра Филиппа: землям, принадлежавшим ранее семье Бритты и отторгнутым короной, когда семья лишилась титулов, нашлось применение. Королева Сабет приказала продать их, а на вырученные деньги построить школы в Асленде. Детей в них предполагалось кормить два раза в день по учебным дням, чтобы родители охотнее посылали детей в школу, а не заставляли работать.

Но самым радостным для Мири было освобождение от текущих податей — думая об этом, она не переставала улыбаться. Каждой провинции предстояло выбрать делегата от простолюдинов, и Мири надеялась, что новые подати, одобренные такой делегацией, окажутся справедливыми.

Она подняла взгляд на картину, висящую в классной комнате. С тех пор как у них начались занятия по искусству, Мири поняла, как это замечательно, что художник выбрал в качестве достойного объекта для своего шедевра простую девушку. И почему только Мири раньше думала, что девушка чувствует себя в ловушке? Теперь она видела, что девушка довольна жизнью, разливая молоко в маленьком доме. Разве не может девушка просто полюбоваться луной время от времени?

Магистр Филипп вновь повторял, что история не знает примеров, подобных данлендской хартии, что мы сами теперь создаем историю.

Мири захотела, чтобы он вновь задал аудитории вопрос по этике: «Что спасать — убийцу или картину?» Она теперь знала ответ: и то и другое. Она бы нашла способ. «Что ты выбираешь — принцессу или революцию?» Обеих. Кто говорит, что должно быть либо одно, либо другое?

«Где ты будешь жить — в Асленде или дома?»

Мири прошлась по территории дворца и остановилась перед кузницей.

— Фрид! — позвала она.

Шум здесь стоял такой же оглушительный, как в каменоломне. Тогда она прибегла к языку горы, сомневаясь в результате, — ведь под ногами не было линдера. Неизвестно, услышала ее Фрид или нет, но она перестала колотить по раскаленному докрасна металлическому пруту и подняла глаза.

— Привет, Мири. — Она сунула заготовку в воду (раздалось шипение, заклубился пар), а потом вынула ее из ведра. — Нравится мой меч?

Один из мужчин, работавших рядом, рассмеялся.

— Если это меч, сестрица-горянка, тогда ты принцесса, — сказал он.

Молодой крепкий парень бросил щипцы и вразвалочку направился к обидчику Фрид, выпятив грудь колесом:

— Работа Фрид не идет ни в какое сравнение с твоими оплавленными, неровными поделками.

— Все верно, — подхватил другой парень. — Она… она идеальна! — и смутился.

— Спокойнее, болваны, — мило ругнула их Фрид.

Она сняла кожаный фартук и отошла с Мири в сторону, подальше от шума. Мири оглянулась и увидела, что несколько парней из кузницы продолжают глядеть на Фрид.

— Хорошие ребята? — поинтересовалась Мири.

— Лучше не бывает. Двое из них без конца дарят мне цветы. — Фрид рассмеялась, словно хорошей шутке.

— Я только что узнала, что утром в дорогу отправляются торговые повозки, — сказала Мири. — Бена решила вернуться с ними. Мне кажется, ей не по душе, что Лиана собирается замуж, а у нее никто не попросил руки. Передай Бене все письма, пока она не уехала.

За последние месяцы у Мири скопилась целая пачка писем для Марды, но ни одно из них она пока не решалась отправить. Как объяснить сестре все, что произошло? Как обещать ей вернуться в скором времени, когда сама Мири еще ни в чем не уверена?

— Поверить не могу, что прошло целых полгода, — сказала Фрид, вытирая взмокшее лицо серым от частого употребления носовым платком. — Помнишь, как мы в первые дни сидели у себя в комнате и боялись нос на улицу высунуть, чтобы не оказаться под колесами кареты? А по мне, так в столице гораздо спокойнее, чем на горе. Ни тебе волков, ни диких кошек, ни бандитов, и камни на голову не падают — если только ты не наемный убийца.

— Естественно. Асленд чрезвычайно опасное место для наемных убийц. — Мири невольно улыбнулась. — Фрид, ты здесь останешься?

— На ночь? Не глупи. Я, конечно, люблю кузницу, но не настолько, чтобы спать в ней. Я вернусь еще до ужина.

— Нет, я имела в виду осень, когда мы… когда остальные девушки вернутся на гору Эскель. Ты останешься в Асленде?

В первом приглашении речь шла только об одном годе, но Мири знала, что Бритта с радостью позволит подругам остаться на неопределенное время.

Фрид широко раскрыла свои и без того большие глаза:

— С чего бы мне здесь оставаться?

— Ты так радуешься возможности работать в кузнице. С новыми друзьями.

— Конечно. Мне нравятся эти ребята. С ними можно иногда посмеяться. Но Эскель — родной дом.

Мири согласно кивнула.

— Только подумай, если мне удастся открыть кузницу на горе, — продолжала Фрид, — мы сможем изготовлять и чинить свои собственные инструменты!

От этой счастливой мысли она даже приоткрыла рот и, забыв попрощаться, вернулась к наковальне.

Когда Мири снова оказалась в спальне девушек, Эса и Герти собирали письма и подарки для своих семей и настоятельно требовали от Бены передать родственникам любовь, объятия и поцелуи.

— Я возьму ваши письма, — сказала Бена, — но целовать никого не буду. — Она подумала немного. — Сделаю исключение разве что для братьев Фрид. Самых младших. И то если они попросят. Если вы так соскучились по дому, почему просто не поехать со мной?

— Я пока не совсем готова, — призналась Герти, тронув струну лютни.

Эса подбоченилась:

— Вы сознаете, что жителям равнины уже несколько веков известно, как лечить больных? Несколько веков! И вы думаете, я уеду, прежде чем обучусь всему, чему можно? Да у меня только от одной мысли кровь вскипает…

— Ну вот, опять завелась, — прошептала Бена.

— Не без твоей помощи, — в ответ прошептала Герти.

Мири, наверное, в пятый раз за эту неделю уселась писать очередное письмо домой, но никак не могла разобраться в своих мыслях. Она не была готова решать, ехать домой или нет. Предстояло еще найти слова.

Было поздно, когда она вошла во двор Гаса. Петер прислонился к камню, белому, как луна, — это мог быть только линдер, — и читал какой-то листок, хмуря лоб. Мири не хотелось спугнуть морщинку у него меж бровей, ей нравилось смотреть, как он медленно шевелит губами, словно проверяя на слух свои мысли. Поэтому она несколько минут стояла, глядя на него.

Потом Мири опустила ладонь на линдер и вызвала в памяти воспоминание о том, как впервые пришла его повидать. «Я здесь».

Петер поднял глаза. Хотя ей и нравилось любоваться задумчивым выражением его лица, но еще больше понравилось, что глаза его зажглись улыбкой, когда он увидел, кто пришел.

— Привет, — сказал Петер.

— Привет. Как себя чувствуешь?

— Ты об этой старой ране? — Он слегка приподнял рубаху, демонстрируя розовый шрам на животе. — Она придает мне мужественный вид. Мы, воины, называем их мужскими отметинами.

— Так вот зачем ты поймал свинцовую пулю — чтобы выглядеть геройски?

— Ну конечно. Зачем еще мне оказываться на пути мушкета?

Мири надеялась, что она знает зачем, но слова были для нее слишком дороги, чтобы произнести вслух.

— Что ты читал? — спросила она, меняя тему.

— Письмо домой. Я принимался за него десятки раз. Нелегкая это вещь — перечислить в одном письме события за полгода. Трудно решить, о чем написать…

— И о чем умолчать.

— Совершенно верно.

Они уселись на блок линдера и посмотрели на луну. Мири знала из уроков астрономии, что луна представляет собой огромный кусок камня, отражающий солнечный свет. Марда увидит сегодня вечером точно такую луну. Мири знала, что Марда не станет думать о камне и отраженном свете, а вспомнит свою младшую сестренку, которая находится далеко-далеко, но все-таки под той же самой луной.

— Тимон рассказывал, как моряки ведут корабли по звездам, — сказала Мири. — Я рада, что узнала это, хотя предпочла бы не вспоминать о нем каждый раз, когда смотрю на ночное небо.

— Он тебе нравился?

Вопрос ее удивил, но она постаралась ответить честно:

— Были минуты, когда я об этом думала.

Прикосновения Тимона, его поцелуй — все это было очень приятно, а потому она верила, что испытывает к нему настоящее чувство.

— Но если его не было рядом, то я мысленно не разговаривала с ним, как разговариваю с тобой. Несколько недель я не была уверена, каковы мои чувства. Но теперь, когда все стало таким ясным, я сама удивляюсь, что сомневалась.

Петер ничего не сказал. Подумав немного, Мири нашла нужные слова:

— Зато насчет тебя я не сомневаюсь. Но я не знаю, уверен ли ты насчет меня.

Петер наклонил голову набок:

— Конечно уверен.

— Разве? Но… здесь ты так часто от меня отдалялся.

Он схватил тряпку и стал вертеть в руках.

— Я хотел правильно распорядиться своим временем. Ты единственная, кого заботит, стану ли я скульптором, и я не хочу тебя разочаровать.

— Прости, Петер, — сказала она, почувствовав острый укол боли. — Я не хотела взваливать на тебя свои ожидания. Мне известно, как это тяжело, когда другие ждут от тебя многого.

— Я действительно хочу преуспеть в резьбе по камню, Мири, — сказал он. — Ради тебя, но также и ради самого себя. Когда я работаю, то становлюсь самим собой и мне кажется, что я что-то значу. То же самое происходит, когда ты рядом. Но наверное, ты и так это знаешь.

Мири рассмеялась, но не потому, что стало весело, — скорее, сдали нервы.

— Юношам следует больше говорить. Им нужно высказываться, а не строить предположения. И ты, и мой папа, и Стеффан, да и все остальные в один прекрасный день доведете нас, девушек, до безумия!

— Не больше, чем вы нас уже довели, — сказал Петер.

— Что ж, справедливо. — Мири потупилась и провела пальцем по серебристой прожилке линдера. — А знаешь, по возрасту мне пора обручиться.

— Да? — обронил Петер, натирая камень тряпкой.

Она в отчаянии вздохнула:

— Я уже взрослая, а ты так и не попросил меня стать твоей нареченной.

Петер удивленно взглянул на нее:

— Ты хочешь выйти замуж прямо сейчас? В Асленде?

— Нет! Нет, но ты ведь знаешь, что, когда парень и девушка дороги друг другу настолько, что однажды захотят пожениться, они произносят обещания. Потом им приходится ждать по меньшей мере год, чтобы проверить эти обещания и убедиться, что они говорили всерьез, когда их давали. Год — самое меньшее, хотя они могут ждать, сколько захотят. Просто сначала по традиции они дают обещания и… Ты смотришь на меня так, словно я говорю на древнем риламаркском. Ты же сам все это знаешь.

— Может, и знал. Только никогда не задумывался по-настоящему.

Он был старшим ребенком в семье, и никто из его братьев и сестер пока не побывал под венцом. Вероятно, потому его и не заботили всякие свадьбы и помолвки.

Мири снова вздохнула, на этот раз без прежнего отчаяния:

— Петер, ты мне нравишься больше всех, кого я знаю. Я хочу, чтобы когда-нибудь у нас с тобой появился общий дом. Я хочу преподавать в сельской школе, собирать истории о горе Эскель, а по вечерам возвращаться домой, к тебе, рассматривать, что ты вырезал из камня, и обсуждать прошедший день. Другими словами, я хочу за тебя замуж, Петер. Когда-нибудь. А пока я обещаю быть верной, всегда говорить тебе правду и подарить свое сердце только тебе одному. Ты примешь такую помолвку?

Петер вскочил с камня:

— Ух ты! Так мы что, обручились?

— Нет. Во-первых, ты ничего мне не сказал.

Петер усилием воли заставил себя снова сесть. Мири теряла терпение, но ждала, подсчитывая громкие удары своего сердца. Десять. Двадцать. Тридцать. Сколько еще этой тишины она выдержит? Когда можно пуститься наутек?

Петер посмотрел на свои дрожащие руки и рассмеялся, протянув их к Мири, чтобы и она увидела.

— Когда вернемся домой, не рассказывай Янсу и Альмонду, что я так разволновался, а то они будут подтрунивать надо мной до самой старости, уж я-то знаю.

Он посмотрел на Мири, покачал головой, словно не веря самому себе, и снова принялся полировать камень.

Мири порядком надоело его молчание.

— Петер, тебе придется ответить мне, а то мое сердце вырвется из груди и шлепнется на землю!

— Ответить? Насчет… А, я должен сказать «да»? Что ж, да, конечно. И я обещаю то же самое тебе. — И он улыбнулся своей обычной кривоватой улыбкой. — Знаешь, все оказалось не так страшно. Кажется, у меня перестали дрожать руки. — Он снова поднял их, а затем спросил: — Разве не должен кто-то засвидетельствовать клятвы или что-то подобное?

— Наши отцы. Глава деревенского совета может заменить отца, как и священник или… — Она узнала эти подробности в университетской библиотеке, хотя решила опустить одну деталь. — Или король.

— Мы могли бы попросить короля, — сказал Петер. — Он вроде как обязан тебе жизнью.

— Возможно… — Теперь, когда она знала мысли Петера, необходимость в спешке отпала. — Но наверное, было бы неплохо подождать.

— Пусть наши отцы исполнят эту церемонию дома, — сказал он.

— Совершенно верно.

— Ладно, сделаем официальное объявление осенью. — Петер усмехнулся. — Дело как будто серьезное, а?

— Действительно серьезное. Но я в нем уверена. И в тебе тоже. Пусть даже мне немножко страшно. Нам совсем не обязательно жениться в ближайшее время, можно подождать несколько лет, если захотим. У тебя еще будет возможность передумать.

— Я не передумаю.

— Но мог бы…

— Я не передумаю, — повторил он.

У Мири защипало в глазах, но она не сочла нужным отвернуться.

— Мири, я хочу жить на горе Эскель. А ты этого хочешь?

— Да.

Сказала и вцепилась в камень, на котором сидела: так, на всякий случай, а то вдруг линдер расколется от этого слова пополам и скинет их на землю. «Да» все-таки самое всесильное слово в мире.

— Я верю тебе, — кивнул Петер. — Но мне кажется, это не совсем справедливо. Ты ведь хочешь продолжить учебу в Замке Королевы.

— А ты хочешь и дальше учиться у Гаса. Гора Эскель — наш дом. Но я не хочу, чтобы мне пришлось выбирать — либо одно, либо другое.

— Разве такие вещи обсуждают вслух? — удивился Петер. — Я думал, что отношения, или как там это называется, нельзя планировать. Они просто случаются или нет, как смех. Или поцелуй.

Мири улыбнулась, догадавшись, почему он упомянул о поцелуе: значит, только об этом и думал. И точно: Петер наклонился и поцеловал ее. Она по-прежнему была взволнована и весела. Положив ладонь ему на грудь, Мири почувствовала, как бьется его сердце — еще сильнее, чем у нее, — и невольно улыбнулась.

— Я не могу тебя целовать, когда ты улыбаешься, — сказал Петер. — Это меня смешит.

Мири захихикала, но тут же взяла себя в руки, потому что хотела продолжать целоваться. Ей казалось, что поцелуи — те же слова. Они многое означают, они ненадежны, а иногда даже опасны. Поцелуи бывают лживыми или дарят обещания. Но поцелуи Петера не лгали. Она чувствовала это всем сердцем, всей душой. Она верила его поцелуям.

Было уже очень поздно, когда он предложил проводить ее. Дворец располагался на севере, в той же стороне, где и гора Эскель. Мири повернулась к нему и, улыбнувшись, вдохнула ночной воздух. Ей совсем не хотелось спать. Предстояло еще написать письмо — дело серьезное. Судя по материалам, с которыми она знакомилась в библиотеках, письма и дневники сохраняют историю. Ее письмо домой станет первым документом из истории горы Эскель.

Тимон ошибался: история — это не просто имена на странице. История сама состоит из разных историй, таких, как королева Гертруда и замок, Дан и черный дрозд, служительницы принцессы и хартия. А историй на горе Эскель было не меньше, чем обломков камней, — правдивых и выдуманных, передаваемых из уст в уста в виде сказаний и песен. Мири хотела выслушать все истории и воспоминания жителей деревни и записать их. Быть хранительницей воспоминаний, как сам линдер. Летописцем. Какое чудо!

Так что, ехать домой или остаться? И то и другое.

«Любой человек может заниматься не одним делом», — решила Мири, пытаясь вспомнить, что она думала об этом раньше. Она может быть историком, ученым, учителем. Дочерью, сестрой, другом. Служительницей принцессы и невестой подмастерья. Жительницей Асленда и девушкой с горы Эскель. Совсем не обязательно планировать каждую минуту своей жизни. Впереди много лет, чтобы учиться, совершать поступки, делать ошибки, путешествовать или не покидать родного края. Она не знает своего будущего, зато знает, что делать дальше. Она взяла Петера за руку и направилась к дому.

Весна, четвертая неделя

Дорогие папа и Марда!

Какое это счастье — представлять вас двоих в нашем маленьком домике. Марда сидит за столом и читает мое письмо вслух. Папа стоит у окна и смотрит на двор, пока слушает. А теперь Марда улыбается, потому что я все верно угадала.

Ни одно из писем, что я написала за последние месяцы, теперь уже не кажется верным, но я все равно их отошлю. Я больше не чувствую себя потерянной девочкой, которая их писала, но когда-то я такой была. Возможно, вам захочется узнать, как было раньше и как теперь.

Меня тревожит, что, читая это письмо, вы взгрустнете, потому что скучаете по мне. Я тоже скучаю без вас. Очень. Боль от тоски заполняет всю душу, но я не страдаю. Мне даже хорошо, потому что она напоминает о том, что у меня есть семья, которую я люблю и с которой снова увижусь.

Да, папа, осенью я вернусь домой. Асленд оказался еще прекраснее, чем в моих мечтах, но это не дом. Эса обучилась здесь врачеванию, Фрид может выковать железный рычаг, лютня Герти звучит как сама весна, резьба Петера сравнима по красоте с горами, а в моей собственной голове полно вопросов, цифр и слов. Все, чему мы здесь научились, потеряет значение, если мы не вернемся.

Некоторые утверждают: мы то, что мы делаем, а не то, откуда мы родом. Я бы сказала, мы и то и другое, потому что я навсегда останусь родом с горы Эскель. Я хочу доить коз, преподавать в сельской школе, убедить вас принять мою помолвку с Петером и впервые написать историю нашей провинции. Когда-нибудь другие эскелиты приедут учиться в Замок Королевы, и я хочу, чтобы они нашли в библиотеке книгу о родном доме. Может так случиться, что я сама буду там в это время и помогу им ее найти.

Потому что я вернусь в Асленд, чтобы продолжать дружить с Бриттой и Кэтар, продолжать учиться. Надеюсь, вы и дальше будете любить вашу девочку, хотя она собирается жить и там и тут. Когда бы я ни уехала, обещаю, всякий раз буду возвращаться домой. Дом для меня навсегда останется один — гора Эскель. И я навсегда останусь

вашей Мири.

Примечания

1

Здесь и далее стихи в переводе Е. Гуляевой.

Content

Шеннон Хейл
ДВОРЕЦ ИЗ КАМНЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Примечания