Франк Тилье

Адский поезд для Красного Ангела

Посвящается Эстебану

Предисловие автора

Дорогой читатель,

созданию книги зачастую предшествует желание. Желание поведать какую-то историю, заново испытать острые ощущения, вдохнуть жизнь в порожденных воображением персонажей и одарить их роскошной судьбой. Существует мнение, что романист пишет истории, которые хотел бы прочесть сам, и, сдается мне, именно это подвигло меня в 2002 году впервые взяться за перо. После первого опыта — опубликованного в Интернете романа «Звериное сознание» — я принялся за повествование, благодаря которому за мной навсегда закрепится слава автора чернухи, не оставляющей места надежде. Вышедший в крошечном издательстве «Rail noir» роман «Адский поезд для Красного Ангела» — это результат года поисков, изучения документов и тяжкого писательского труда. Роман затрагивает темы, о существовании которых я прежде даже не догадывался, а они, оказывается, очень даже существуют с изнанки нашего общества. Там, куда лучше бы не соваться… Трудности, встретившиеся мне на пути написания книги, нисколько не тормозили моей работы, скорее наоборот. Лихорадочное желание писать стало таким обжигающим, что через четырнадцать месяцев я уже заканчивал «Комнату мертвых». Это жесткий, суровый, затрагивающий социальную проблематику рассказ и одновременно выражение признательности северу Франции, где я живу. Это произведение заставило меня решительно осознать, что я уже никогда не брошу писать. Во мне поселился вирус.

Через полтора года после своего рождения Шарко, этот беспокойный персонаж романа «Адский поезд для Красного Ангела», все никак не мог оставить меня в покое. Я ощущал его вот тут, в себе, он настойчиво взывал ко мне, как призраки, что приходят тревожить своих близких. И тогда я подумал: «Ну что же, вперед!» Шарко гуманен, но очень суров. Хорошо бы придумать для него достойную историю, закрутить дьявольскую интригу, которая подвергла бы испытанию на прочность его наиболее стойкие качества. И наиболее уязвимые. Именно так я написал «Медовый траур», уже опубликованный в «Rail noir» в 2006 году; в 2008-м он был напечатан в «Poquet».

Таков контекст книги, которую вы сейчас держите в руках. Прежде чем вы погрузитесь в нее и ощутите первый озноб от шелеста ее страниц, хочу предостеречь вас: реальность зачастую превосходит вымысел.

Франк Тилье

Пролог

Теплые потоки летней грозы с неистовством обрушиваются на скользкие мостовые Старого Лилля. Вместо того чтобы искать укрытия, я слежу за пробирающимися между плитками охряной черепицы струйками воды, за жемчужно-серебристыми каплями, повисающими на водосточных трубах, чтобы, оторвавшись, плясать в моих ушных раковинах. Мне нравится вдыхать запахи старого кирпича, чердаков и чуланов. Здесь, среди бесшумно лопающихся пузырьков воды, все напоминает мне о Сюзанне. Я поднимаюсь вверх по улочке, которая, точно коридор времени, ведет меня к ней. Я сворачиваю за угол, на улицу Солитер, и непреодолимая сила втягивает меня в бар «Немо». Я заказываю светлого бельгийского пива. Тлеющие угольки красным пламенем вспыхивают в глубине глаз хозяина заведения, их отсветы будоражат воспоминания, приводят их в движение, пока не всплывут в сознании, казалось бы уже умершие, моменты жизни. Он поджимает губы. Похоже, эта умственная гимнастика дается ему нелегко. Думаю, он узнал меня.

Одиннадцать вечера. Уставившись в слепящий глаза экран электронного будильника, я беспокойно ворочаюсь в постели. Ощущение пустоты в том месте постели, где должна быть Сюзанна, заставляет меня встать и набрать ее номер. Я слышу бесцветный женский голос автоответчика. Прижав стиснутую в кулак руку к губам, я звоню в научную лабораторию, где она работает. Ночной охранник говорит, что она ушла час назад. От Л’Э-ле-Роз до нашей пятикомнатной квартиры в Вильжюиф десять минут ходу…

— Мы знакомы? — поинтересовался хозяин заведения, взгляд которого тонул в моем бокале.

— Нет, — односложно ответил я, унося свое пиво к уединенному столу в укромном уголке кафе, откуда полумрак выдавил весь свет.

Снаружи, под защитой тента, прижимаются друг к другу влюбленные. Длинные золотисто-каштановые волосы девушки развеваются на ветру, как бахрома, которой иногда украшают велосипедный руль. Оба в молчании прислушиваются к шуму дождя; говорят лишь их бережные движения. В девушке я узнаю Сюзанну, какой она была двадцать лет назад, однако, поразмыслив, понимаю, что мне повсюду мерещится Сюзанна, какова бы ни была девушка, сколько бы ей ни было лет…

Страх сжимает мне горло, как удавка убийцы. Я знаю, они бродят везде, эти садисты с длинными ножами, эти насильники, нападающие на пожилых дам и детишек. Я насмотрелся на них в кабинетах Судебной полиции на набережной Орфевр. Безупречно причесанные, они сотнями проходили перед моими глазами со своими аккуратно повязанными галстуками. Они выползают на улицы как паразиты, они так ловко смешиваются с темнотой, что становится почти невозможно уловить их запах. Ненавижу их и буду ненавидеть всю жизнь.

В подвале, на паркинге, при виде разлетевшихся по земле мелких стеклянных осколков я едва справляюсь с приступом тошноты. Камера наблюдения разбита. Она свисает на электрическом шнуре неподвижным безмолвным свидетелем худшего. Я торопливо иду к тридцать девятому месту. В тишине бетонного склепа отчетливо слышен лишь звук моих шагов… Крошечный кусочек металла раздирает мне сердце, точно разрывная пуля: возле стены валяется невидимка, вроде тех, какими Сюзанна обычно закалывает волосы у висков. Я бегу по подземному паркингу, задыхаясь, поднимаюсь по лестнице, обследую площадки, в последней надежде защититься от того, чего так страшусь, стучу в двери жильцов. Наконец хватаю телефон и набираю номер Центрального управления поиска пропавших без вести. Злобный голос отвечает, что сегодня уже слишком поздно…

Я познакомился с Сюзанной здесь, в этом кафе, среди клубов табачного дыма и непрестанного шума голосов военных, приписанных к Сорок третьему пехотному полку. Оказалось, что мы оба из района горнопромышленного бассейна. Наша одежда впитала запахи шахтерских поселков, а обувь покрывала угольная пыль. Родители воспитали нас в безрадостном и тусклом ощущении бедности, хотя обладали самыми прекрасными сокровищами души. Обожаю эти бурые земли, их простых и великодушных обитателей. А теперь, когда Сюзанна больше не спит у меня под боком, кажется, люблю их еще больше.

Где-то там, в глубине, какая-то неумолимая частица моего сознания неустанно нашептывает мне, что она мертва, что после стольких месяцев и всех этих скорбных дней иначе и быть не может…

Прошло полгода, а я по-прежнему ищу свою жену. Она часто навещает меня во сне. Она спускается откуда-то сверху, опережаемая ароматом своих духов. Они, словно детские ручонки, гладят мне волосы. Но всякий раз, стоит нам встретиться взглядами, из ее глаз сыплются бритвенные лезвия, с губ и носа срываются тонкие, как соломинки, змеи, а из зияющей на груди раны исходит смрадный дух смерти.

Взяв сумку, я достаю из кармашка мобильник в надежде, что меня не ждет в нем никакое сообщение, которое могло бы лишить меня последнего дня отпуска.

Глава первая

Мой шеф, окружной полицейский комиссар Мартен Леклерк, просил меня срочно вернуться на набережную Орфевр. Обнаружено зверски изуродованное тело без признаков жизни…

Длинный Мартен Леклерк весил, наверное, едва ли больше пустой пачки из-под чипсов. Из-за почти полного отсутствия плоти у него под кожей так сильно проступали сосуды, что он мог бы привлечь к своей персоне всех вампиров планеты. Один вид этого персонажа поезда-призрака усиливал впечатление от его хлестких речей, и, насколько мне известно, никто никогда не осмеливался перечить ему. Ни разу я не видел, чтобы кто-нибудь из прошедших через его руки подозреваемых покидал кабинет хотя бы с тенью улыбки.

— Комиссар Шарко, это дело дурно пахнет, — заявил он мне, постукивая по папке карандашом. — Преступление совершено способом, далеким от классического. Черт возьми, эти убийцы хуже вируса! Одного завалишь, эстафету подхватывает другой, в два раза хуже первого. Взять хотя бы чуму или оспу, холеру или, наконец, испанку. Зло словно подпитывает себя за счет собственных поражений.

— А может, расскажете мне о жертве?

Шеф предложил мне жвачку с хлорофиллом. Я отказался. Он принялся шумно жевать, его скула под выступающей на правом виске веной — настоящая автотрасса! — нервно задвигалась, готовая все сокрушить.

— Мартина Приёр, тридцати пяти лет, убита в собственном доме. Ее муж, нотариус, в прошлом году скончался от опухоли мозга. Она получила в наследство кучу всего, включая кругленькую сумму, на которую была застрахована его жизнь. И жила в сельской тиши на проценты с капитала. С виду совершенно обычная молодая женщина.

— Месть или кража, принявшая дурной оборот?

— Совершенно очевидно, что преступник следовал какому-то необычному ритуалу, его метод, похоже, исключает месть. Разбирайся, потом расскажешь… Она живет… жила в уединенном месте, что явно не облегчит расследования.

Он выплюнул резинку в пустую пепельницу и сразу запихнул в рот следующую.

— Решено передать дело в Центральное управление судебной полиции. После покушений в Штатах и Тулузе, после шаек вроде «Экспедиторов» и других шутников, наши драгоценные умные головы не желают, чтобы страна стала тренировочной площадкой для всяких отморозков! Мы получили «добро» от прокурора Республики. Следственным судьей назначен Ришар Келли. Ты его знаешь. Симпатягой его не назовешь, но ты не стесняйся и добивайся от него чего положено.

Он бросил на письменный стол карту:

— Встречаетесь в Фуршерэ. Тебя там ждут Сиберски, Кромбе и комиссар соседнего городка. Найди мне его поскорей…

— Не крутовато ли для Сиберски? От него, как вам известно, в сто раз больше толку за компьютером, чем на месте преступления.

— Поверь мне, Шарк, это убийство его слегка расшевелит…

Минуя лес Эрменонвиля, я ощутил, как ослабла хватка бетонных щупалец столицы. За Санлисом я выехал на автостраду 330, затем свернул на 113-ю и, проделав добрую сотню километров, окунулся в нереальное спокойствие Фуршерэ. Перед моим взором, словно на вырванной у времени пожелтевшей старинной фотографии, солнце заливало волнами золотистого света скирды соломы. Последний день роскошного лета, начало обещающей быть теплой осени…

Городок словно погружен в бдение над гробом. Узкие улочки пустынны. Следуя по карте, после трех межевых столбов в чистом поле, где даже коровы были редкостью, я добрался до особнячка Мартины Приёр. Специалисты научно-технического подразделения полиции корпели над предполагаемыми отпечатками протекторов, осколками стекла или следами обуви, а инспекторы из Центрального управления впряглись в щекотливую и нудную работу по опросу соседей. Предъявив караульному свое трехцветное удостоверение, я у самого входа присоединился к двум офицерам из криминальной полиции, стоявшим возле похожего на ожившую кеглю для боулинга комиссара Бавьера. Холодные сталактиты страха туманили блеск его глаз. Он сразу напомнил мне пузатого заправщика с бензоколонки посреди поля с ветряками где-нибудь в самом сердце Штатов. После краткой процедуры приветствий я приступил к делу:

— Итак, комиссар, что мы имеем?

Прежде чем заговорить, Бавьер прокашлялся. Ледяные тиски ужаса сжимали ему горло.

— Тело Мартины Приёр без признаков жизни обнаружено разносчиком газет Адамом Пирсоном сегодня в пять тридцать утра. Входная дверь была распахнута настежь, но свет выключен. Он покричал, затем вошел, не дождавшись ответа, обеспокоенный, по его утверждению, тишиной и темнотой. По-прежнему окликая хозяйку, он поднялся по лестнице. Там он ее и увидел…

Нахлынувший шквал жутких мыслей прервал его доклад.

Я вернул его к прерванному рассказу:

— Прошу вас, комиссар, продолжайте…

— Мои люди прибыли на место первыми, затем к ним присоединились специалисты из научно-технического подразделения, судмедэксперт и ваши инспекторы. Вынос тела произведен около полудня.

— Так поздно?

— Сейчас вы поймете почему… Пойдемте.

Он собрал носовым платком слой жирного пота, залепившего ему виски. Точно сочащееся из гамбургера и жареной картошки масло…

«Бедолага с бензоколонки…»

Бавьер добавил:

— Боже мой… даже без трупа спальня вполне сгодится для следующего фильма Уэса Крэйвена.[1]

Лейтенант Кромбе вышел из дома, чтобы руководить расследованием на улице, в частности опросом соседей. Поднимаясь по лестнице, я спросил Сиберски:

— Ну что, разберемся?

— Комиссар Бавьер прав. Я такого никогда не видел. Даже по телику…

Я все испробовал. Прыгал с парашютом, на тарзанке, катался на самых жутких ярмарочных аттракционах, бешено гонял на мотоцикле. И все же ничто не потрясает меня так, как отражение сцены преступления на сетчатке моего глаза. До сих пор затрудняюсь выразить, что воздействует на меня до такой степени. Может, страх или попросту свойственный человеку рефлекс, не дающий ему возможности выносить образ страха в его самом ошеломляющем проявлении.

Я никогда не рассказывал Сюзанне об этих кровавых взрывах, оставляя их при себе как самые черные страницы книги моего бытия. Приходя домой чаще всего поздно вечером, я старался, едва переступив порог, абстрагироваться от своей дневной жизни. Но нам никогда не избавиться от сорняков, пока мы выдергиваем их по стебельку.

И каждую ночь, стоило моему рассудку пуститься в плавание по волнам сновидений, на берег сходила тяжелая кавалерия кошмаров, чтобы до завтрашнего утра вести наступление на меня. И моя семья страдала от этого, как страдают все семьи, в которых работа преобладает над чувствами…

В центре комнаты, в изменчивом сумеречном свете подрагивали восемь стальных крюков, подвешенных к собранным у основания в пучок шнурам. Конструкция напоминала зловещий детский развивающий коврик. Ее подъем, соответственно вместе с насаженной на металлические крючья массой, осуществлялся при помощи пропущенного через сложную систему узлов и блоков более толстого шнура, свисающий сверху конец которого был кольцами свернут на полу. Отвердевшая плоть тела, которое я представлял себе подвешенным, должна была лопнуть, словно перезрелый плод, и под каждым бугорком фрагментов еще вздувшейся разорванной кожи поблескивали искрящиеся капельки. Красноватые брызги, словно созданные творческим порывом, до самого потолка веером разлетелись по западной стене, как будто кровь пыталась спастись бегством из наводящего ужас собственного тела.

Фотограф из технического подразделения прервал свою кропотливую работу, чтобы доложить мне о первых результатах осмотра:

— Обнаженное тело жертвы было подвешено в двух метрах от пола на крюках, пронзивших кожу и часть спинных и ножных мышц. Два крюка на уровне лопаток, два — на уровне поясницы, два — на задней поверхности бедер и два в лодыжках. Помимо этого, жертва была связана пятнадцатью метрами нейлонового шнура, да такими мудреными переплетениями, что так просто и не объяснить. Сами увидите на фотографиях и видеозаписи.

— В каком состоянии было тело?

— Судмедэксперт обнаружил на теле, от груди до ступней, и на руках, включая кисти, сорок восемь резаных ран. Нанесены, по всей вероятности, фрезой или чрезвычайно остро заточенным ножом. Голова лежала на кровати, лицом к собственному телу. Предположительно отрезана электроплой. Об этом свидетельствуют полосы, оставленные от вращения режущей поверхности. Убийца обложил череп несколькими простынями, соорудив некое подобие чепца или капора…

Я присел возле кровати, мои глаза оказались на уровне матраса. Справа от меня стена, словно красными слезами, забрызганная засохшими каплями крови…

— Голова располагалась с этой стороны?

— Совершенно верно. Судмедэксперт подтвердит. Однако, похоже, глаза были вырваны из орбит, а затем вставлены на место таким образом, чтобы направить зрачки в потолок. Чтобы рот оставался открытым, между верхней и нижней челюстью были в качестве рычагов просунуты два куска дерева. Множество мелких надрезов соединяли губы с висками. Судмедэксперт также обнаружил ушиб в затылочной части черепа; это позволяет предположить, что жертва была оглушена или убита сильным ударом.

Светящиеся лучи заходящего солнца продолговатыми ранами пробороздили стены. Горечь переполняла меня. Притаившийся в темноте демон, свирепый зверь, жаждущий жестокости, в непроницаемых пеленах ночи вершил свой страшный ритуал, оставляя за собой только скорбную землю, разоренную и спаленную его яростью.

— Имело ли место изнасилование?

— На первый взгляд, нет. Следов пенетрации не обнаружено.

Неожиданно. Как оплеуха наотмашь. От спальни на сто верст разило сексуальным страданием. Обнаженная, связанная жертва, истязания… а изнасилования не было?

— Вы уверены?

— Это требует подтверждения… Однако никаких видимых признаков пенетрации.

Я обернулся к Сиберски:

— Есть ли следы взлома?

— Нет. Дверной замок, а также окна не носят никаких следов повреждения.

— Что удалось обнаружить вне дома?

— Наши люди нашли одну улику за лавровым кустом. Раздавленную раковину улитки и множество растоптанных насекомых: муравьев, крошечных паучков. Что позволяет предположить, что убийца сидел там в засаде.

— Ладно. Посмотрим, что покажут соседи. Что еще?

— Все данные в компьютере Приёр стерты. Невозможно получить доступ хоть к какой-нибудь информации. Жесткий диск отправлен в лабораторию.

— Интересно. А чем нам смогли помочь специалисты научно-технического подразделения?

Я заметил, что комиссар прислушался. Пот корками засыхал на его напоминающем сахарную голову затылке. Отвратительный, как гниющая на солнце помойка.

— Невидимого тут видимо-невидимо, — заметил технический специалист. — Повсюду отпечатков — как на Лурдской Богоматери. На спинках кровати, на комоде, на полу, на рамах. Зато мы не обнаружили ни волос, ни волокон или фрагментов кожи ни под ногтями жертвы, ни где-либо еще.

Свернутым в трубочку пластиковым пакетом для вещдоков он указал на металлический мобиль:

— Сооружение, при помощи которого ее истязали, — шнуры, блоки, крюки — отправится в лабораторию, как только я закончу детальное описание места преступления.

— Прекрасно. Каковы твои первые выводы, Сиберски?

Лейтенант воспользовался заданным ему вопросом, чтобы, приблизившись ко мне, отвести свой нос подальше от резкого запаха, исходившего от комиссара Пузана.

— Убийца с особым тщанием подготовил место преступления. Уединенно живущая, не состоящая в браке жертва, в момент его вторжения пребывающая в одиночестве. Он не скупился в выборе орудий. Дрель, болты, штыри, шнуры… Короче, полный набор для того, чтобы оборудовать себе «игровое поле». Громоздкий инструментарий, что подтверждает исключительность данного преступления. Ритм его вторжению задавали организованность, контроль и точность.

— Из чего это следует?

— Он не спешил. Мало кто из убийц может себе это позволить. Монтаж подобной системы, способ, каким он связал жертву, доказывают, что он в совершенстве владеет своими эмоциями, что никакой посторонний импульс не заставит его ускорить события или совершить ошибку.

— Например, сексуальное влечение… — Я поскреб подбородок. — Как ты думаешь, зачем он оставил дверь открытой?

— В классической ситуации я бы сказал, что причиной тому поспешность или оплошность. Но только не в нашем случае. По моему мнению, он хотел, чтобы тело обнаружили как можно раньше.

— Точно. А для чего?

— Ну… Не знаю… Чтобы доказать нам, что он нас не боится?

— Тебе знаком художник восемнадцатого века Ванлоо?[2]

— Пожалуй, нет.

— Шарль Амедей Ванлоо увековечивал на холсте преходящие детали нашей повседневной жизни, такие как мыльные пузыри, карточные домики, свет угасающего фонаря… Он придавал ценность этим обыденным вещам, удерживая их в прекрасной мимолетности. Что удивительного в рассыпавшемся карточном домике, лопнувшем мыльном пузыре или погасшем фонаре? — Я отодвинулся от окна, за которым неистовствовали последние яркие лучи заката. — Если бы мы обнаружили тело спустя несколько дней, нас бы вывернуло наизнанку от невыносимого запаха. Разложение сделало бы вид тела отвратительным, а возможно даже, останки сорвались бы с крюков и расплющились об пол. Полагаю, тогда эффект, ожидаемый нашим «художником», был бы испорчен.

— Вы хотите сказать, что… он подписал свое преступление как некое произведение искусства?

— Скажем так: он особенно тщательно позаботился о композиции сцены преступления.

* * *

Пузан производил на меня впечатление пришельца из страны, лишенной водоемов и гор, зелени и голубого неба. Оторопелый ребенок, перед которым внезапно открылись глубинные истоки жизни.

— Комиссар, сколько у вас людей?

— Пятеро.

— Вот так армия! — вздохнул я. — Ну что же… Тогда приналягте на опрос соседей. Я хочу знать все об этой женщине. Где она бывала, с кем встречалась, ходила ли в гости и к кому. Посещала ли библиотеку, церковь, бассейн? Ознакомьтесь с кругом ее чтения, ее телефонными счетами, проездными билетами. Короче, меня интересует все, что имеет к ней отношение. Кроме того, вы в кратчайшие сроки доложите мне, где можно раздобыть подобное оборудование, в частности блоки и карабины, в столь внушительном количестве, а также все эти снасти и крюки. Обойдите местные клубы скалолазов. Опросите кассиров ближайших супермаркетов, скобяных лавок, аптек. Кто знает, может, наш душегуб имеет какую-то привлекающую внимание отличительную черту. Ничем не следует пренебрегать. Поскольку вы не слишком опытны в уголовных делах, за расследованием будет наблюдать кто-нибудь из наших. Готовы ли вы, комиссар?

Повисшие кончики его усов вздрогнули, как прутик лозоходца.

— Целиком и полностью!

— А мы с вами, Сиберски, прежде чем нанести визит судмедэксперту, чем-нибудь перекусим. Начальство предупредило меня, что Ван де Вельд ждет нас в своей берлоге к десяти вечера…

— Я… мне обязательно идти с вами?

— Давно пора оторваться от компьютера и базы данных… Первое вскрытие, на котором ты лично присутствуешь, — это как впервые выдрать зуб. Потом вспоминаешь об этом всю жизнь…

* * *

Вскрытие начинается с детального осмотра обнаженного трупа, за ним следует описание состояния кожных покровов, основных физических характеристик, а также видимых признаков смерти. Строгая процедура требует осмотра обратной стороны трупа, включая волосяной покров…

Попадая в прозекторскую, я всякий раз ощущал, как распадается мое естество, словно невидимая волна бьется во мне, отделяя человека от полицейского, верующего от ученого.

Человек молча, с отвращением наблюдает за совершающим слишком механические, слишком формальные действия профессионалом, защищенным перчатками и злым лицом. Человек знает, что ему нечего здесь делать, что это крайнее оскорбление для тела, для всего человеческого, что это порочит его и будет преследовать в мыслях, в сновидениях всю жизнь, до самого смертного порога.

…После внешнего осмотра происходит собственно вскрытие.

Волосяной покров: рассечен по линии, идущей через макушку от одной позади ушной области к другой; с обеих сторон стянут вперед и назад; свод черепа распилен по окружности, захватывающей лоб, виски и затылок, открывая оба полушария головного мозга. Дополнительный осмотр после отслоения твердой мозговой оболочки: непосредственное обследование кости, поиск переломов, смещений или труднее поддающихся обнаружению следов сколов и трещин…

Человеку хочется сжать в объятиях это распростертое на столе из нержавейки тело, тихонько опустить ему веки, ласково коснуться рукой его губ, чтобы они улыбнулись в последний раз. Верующий мечтает накрыть его узорчатым полотном, а потом, прежде чем унести его куда-то вдаль, под сень кленового и дубового леса, прошептать ему на ухо нежные слова.

…Длинный срединный разрез от подбородка до лобка. Кожа и мышцы раздвинуты по обе стороны грудной клетки и брюшной полости; ключицы и ребра распилены при помощи костотома[3]. Шейные мышцы: рассечены послойно… Язык аккуратно притянут вниз. Пищевод, трахея и сосуды разрезаны…

Полицейский защищает себя шорами, пытается не замечать анатомические весы с острым крючком для взвешивания органов, изумрудно-зеленые кубики мышц брюшной полости трупа, страшную резню, учиненную судмедэкспертом над тем, что было человеком. Благодаря магическому действию антисептиков, под латексной пленкой или бумажным респиратором, он смягчает реальность, делает ее более терпимой. Потом он прислушивается к тому, что говорит ему сама Смерть, что-то записывает, задает технические вопросы, ответы на которые помогут расследованию. Труп становится предметом изучения, потухшим вулканом, пересеченной местностью, в каждой складке которой таится жуткая история его последних минут. Раны шепчут, синяки и кровоподтеки складываются в странные узоры, так что, приглядевшись повнимательнее, можно обнаружить мрачные глаза убийцы или блеск остро заточенного лезвия.

…Взвешивание всех органов перед препарированием. Забор крови для токсикологического исследования (по правилам он производится из крупных сердечных сосудов)…

Но тут полицейский и человек задумываются о Сюзанне и, точно подсознательный образ, возникший перед их глазами, внезапно обнаруживают ее здесь: обнаженную и белую как мел, распластанную на столе вместо этой неизвестной девушки. Может быть, где-то поблизости или на другом конце страны, в овраге или в хрустальных водах какой-то речки, ее тело ждет, чтобы его избавили от страданий, чтобы рука милосердия оказала ему услугу, осторожно упокоив в мирном и безмятежном месте.

Полицейский и человек пытаются вспомнить жаркое тепло ее тела, его аромат и бесконечную свежесть ее поцелуев, но фильтрующие сетки отталкивают лучшее, чтобы пропустить худшее. Воздух здесь смердит протухшей падалью, в удушливой атмосфере не смогла бы пролететь бабочка. Здесь зло призывает зло, жестокость порождает зверство, вера и то, что делает человека прежде всего человеком, поруганы наукой. Здесь, в жалящих лучах искусственного освещения, темно, как в гробу.

…Третий ход. Вскрытие желудка по поверхности большой кривизны для исследования и консервации его содержимого. Изъятия: печень, селезенка, поджелудочная железа, кишечник, почки.

Осмотр внутренних женских половых органов. После эвисцерации[4] целостное обследование скелета в целях обнаружения всех костных повреждений.

Поймав себя на надежде, что своими откровениями труп положит конец моим собственным мучениям, я осознал, что этот факт характеризует меня как худшего из самых злостных преступников…

* * *

Многих интересовала частная жизнь лучшего специалиста Парижского института судебно-медицинской экспертизы Станисласа Ван де Вельда. Кое-кто подозревал, что он предается фантазиям над сменяющими друг друга на препараторском столе трупами, испытывая некрофильское влечение к патологии и гниющей плоти. Тогда как другие, видя, что он день и ночь сидит взаперти в своем фаянсовом склепе, представляли его каким-то зверем преисподней, замкнувшимся в мрачных глубинах доведенной до крайности науки.

Лично я, вопреки злым языкам, считал этого человека, с черными, как уголья, глазами на выразительном лице и остроконечной бородкой, стремящимся к истине профессионалом, современным инквизитором, счищающим внешние наслоения, чтобы обнаружить скрытую под ними суть. Ученым, преследующим те же цели, что и я.

Возле меня устроился лейтенант Сиберски с белым от антисептика кончиком носа и лицом, в каждой мельчайшей морщинке которого читалось беспокойство. От ужаса при виде наготы растерзанного трупа и стекающих жидкостей, проложивших себе дорожку вдоль всего стола до слива, он весь покрылся гусиной кожей.

Второй медик бормотал что-то в диктофон, согнувшись в три погибели в глубине зала и подперев щеку рукой. В знак приветствия он лишь устало махнул нам.

Возле анатомических весов я поставил пакетик с кунжутом:

— Это для вас. Потом съедите…

Ван де Вельд ответил мне леденящей душу профессиональной улыбкой судмедэксперта:

— Спасибо, господа. У меня для вас груда новостей. Этот труп — золотая жила.

Сравнение показалось мне неуместным. Как если бы кто-то прикатил на похороны в ярком костюме и бросил что-то вроде: «Я ж предупреждал его в тот вечер, чтобы он не садился за руль…»

— Мы все внимание, доктор, — бесцветным голосом ответил я. — Расскажите самое важное, старайтесь избегать ненужных подробностей.

— Отлично. Итак, — Ван де Вельд кивнул, — процесс трупного окоченения не мог протекать нормально, поскольку стягивающие жертву шнуры удерживали тело в вынужденном положении. Поэтому мне трудно определить точное время смерти, однако, судя по синюшной окраске трупа, а также по результатам глубокого ректального измерения температуры, произведенного на месте преступления, я бы сказал, что смерть наступила между часом и тремя ночи.

Он обошел стол, словно чемпион по бильярду, раздумывающий над положением своих шаров.

Обведя помещение взглядом, я разглядел осколки костей даже на лампе с зеркальным отражателем под потолком. Ножницы, кусачки, молоток-секач, хирургическое долото Мак-Ивена, ножи для рассекания мозга пускали с хирургических столиков странные голубоватые металлические лучики. Я тайком сжимал кулаки, пока судмедэксперт излагал свои выводы в точных и выверенных, как грани пирамиды, выражениях.

— Удар по голове, произведенный плоским широким предметом, не повлек за собой смерть. На месте преступления кровь из сонной и позвоночной артерий разбрызгана даже по стенам. Следовательно, голова была отрезана, когда сердце еще билось.

Сиберски шумно сглотнул:

— Отрезана каким образом?

— Я к этому и веду. Тончайшие металлические частицы, обнаруженные в районе подъязычной кости, а также ее четкий распил не оставляют сомнений относительно использованного инструмента: это пила Шарьера или пила Саттерли, точно такие же, как те, что используются при вскрытии.

Он отошел от стола, чтобы взять из стального кювета несколько лоскутков сердца. По дороге он проглотил пригоршню кунжутных зерен. Пытаясь избежать страшного зрелища, Сиберски не поднимал головы от своих записей. Но я был уверен, что, несмотря на все усилия, изувеченный труп стоял у него перед глазами, неизгладимо запечатлевался на его сетчатке.

Указав на пилу, я спросил судмедэксперта:

— А где можно достать такой инструмент?

Зернышки застряли у него между зубами и в углублениях десен. Щелкнув языком, он избавился от большей части из них.

— В специализированной компании, например «HYGECO».[5] Можно купить прямо в фирме, или заказать по телефону, или даже через Интернет.

Медик подождал, чтобы лейтенант дописал фразу. Воспользовавшись этим, я задал еще один вопрос:

— Нужны ли особые навыки, чтобы управляться с этими пилами?

— Да нет, следует только разумно одеться, потому что, если режут по живому, особенно там, где широкие, как реки, артерии, кровь брызжет фонтаном…

Перо в руках Сиберски замерло.

Я сухо приказал:

— Не ждите его! Продолжайте, доктор!

Ван де Вельд склонился над трупом, и его тень, точно рука привидения, распласталась на плиточном полу.

— Сухость ее слюнных желез свидетельствует о значительной атрофии, что указывает на многочасовое анормальное слюноотделение. На резцах я обнаружил следы полимеров красного цвета, а слюна стекала на пол и по ее губам на шею. Видимо, чтобы заставить ее держать рот открытым и помешать шевелить языком, то есть нормально сглатывать, он что-то вставил ей в рот, какой-то пластмассовый предмет.

— Кляп?

— Разумеется. Однако особый кляп. Тряпки, лейкопластырь не вызывают слюноотделения. Изучать следует…

Когда он произнес «следует», у него изо рта вылетело кунжутное зернышко и шмякнулось на ладонь Сиберски. Тот даже не шелохнулся. Ван де Вельд продолжал:

— Я констатировал различные признаки жизненной реакции вокруг сорока восьми ран. Обесцвечение, загрязнения, более или менее успешное рубцевание, что свидетельствует о том, что они были нанесены в самые разные моменты.

Я оперся рукой о препараторский стол и тотчас отдернул ее: меня точно обожгло металлическим холодом.

— А по времени?

— Между первыми и последними прошло много часов. Он начал снизу, а потом поднялся к лицу. Долгое и мучительное предприятие… Однако никаких признаков пенетрации, никакого повреждения половых органов.

— То есть никакого полового сношения? Даже с презервативом?

— Абсолютно никакого. Увлажняющая смазка оставляет следы. Я не обнаружил их ни во рту, ни во влагалище, ни в заднем проходе.

Сиберски взглянул на меня поверх своего блокнота. На его губах пузырилась горькая пена, веки дрожали. Он стиснул зубы, и я догадался, что он едва сдерживает рвоту.

— Теперь перейдем к глазам, — продолжил медик.

Голова лежала лицом в потолок, сантиметрах в тридцати от собственного тела. Из зияющей дыры шеи свисали сухожилия и связки, натянутые, точно вот-вот лопнут, или свитые в тончайшие колечки, наподобие крошечных пружинок. Посреди этих лиловатых переплетений, между двумя стенами плоти, возвышался белый обелиск спинного мозга.

— Он подвел лезвие за веки, чтобы перерезать зрительный нерв. Извлек глазные яблоки из орбит, а потом вставил их на место таким образом, чтобы направить зрачки, то есть взгляд, вверх.

— Почему бы просто не надавить на глаз, чтобы обратить зрачки в желаемом направлении? Зачем вынимать глазные яблоки, а потом засовывать их обратно? — прошептал измученный Сиберски.

Судмедэксперт стянул желтую нитриловую перчатку, поковырял ногтем между зубами, резко сплюнул кунжутную шкурку на пол и только потом ответил:

— Следует знать, что во время насильственной смерти глаза застывают в определенном положении и что из-за окаменения конусообразных и косых мышц изменить направление взгляда практически невозможно. Вырвав глаз из орбиты, ему затем можно придать любое положение.

— Очень интересно, — вставил я, подсовывая руку под подбородок жертвы. — Полагаю, то же можно сказать и относительно кусочков дерева во рту? Единственный способ оставить его открытым?

— Совершенно верно.

Я обернулся к Сиберски:

— Он хотел оставаться хозяином этого лица даже после смерти. Он придает огромное значение мизансцене. Совершенно очевидно, что эти молитвенно возведенные глаза, этот вопиющий рот имеют для него особый смысл.

Карандаш лейтенанта, спотыкаясь, поскрипывал в полярной стуже помещения.

Тут взорвался мой внутренний Везувий:

— Прекрати записывать! Завтра доктор вручит тебе толстущий, как телефонный справочник, доклад! Так что будь спок, понял?

Тяжелый день сильно взвинтил меня, так что я стал очень раздражителен. Утром я еще был в Лилле, у родных Сюзанны, а теперь, после полуночи, моему взгляду представлялась пустая форма, отвратительная, скрючившаяся, зияющая и разделанная, ставшая уже добычей армий тьмы.

— Ах да! — воскликнул судмедэксперт. — Вы же хотели сразу услышать самое главное, наверное, мне надо было с этого начать. Под языком я обнаружил монету. Старинную монету в пять су. Вам известно значение этого символа, комиссар?

— Монета позволяет попасть в рай или ад, — вмешался Сиберски. — Согласно мифологии, усопший вручает монету Харону, перевозчику на реке ада, чтобы пересечь Стикс. Без монеты умерший обречен вечно скитаться под землей, в Тартаре.

Dead Alive, Живой Труп, как называли его наши ребята, кажется, был ошеломлен внезапным ответом лейтенанта.

— Да. И все-таки это странно, — добавил он. — Убийца истязает жертву самым жестоким способом и одновременно заботится о том, чтобы избавить ее от страданий в потустороннем мире?

Засунув руки в карманы халата, к нам подошел медик, окопавшийся в глубине прозекторской. Он был похож на огородное пугало, испугавшееся собственной тени.

— Монета во рту может также быть чем-то вроде авторской подписи… Особенностью, которая позволила бы ему отличиться от других, — ответил я, жестикулируя для убедительности. — Она может также быть каким-то тайным знаком или одним из основных элементов его жуткой постановки — элементом, без которого он ощущал бы ее незавершенность. Есть тьма толкований. Главное — найти верное.

Будто кокаин в токсикомана, проникали в меня улики, обнаруженные судмедэкспертом. Слушая, как он описывает детали, которых я ждал, словно лакомства, я ощущал особенное возбуждение.

В этот момент волна стыда оторвала меня от земли, захлестнула, подхватила, так что я оказался прямо над трупом, стиснула мне челюсти, почти засунув мне в рот свои испачканные землей пальцы, так что лицо мое оказалось в двух сантиметрах от лица трупа…

«Смотри на эту несчастную девушку, бездушный говнюк! — орал внутренний голос. — Разве мало она страдала? Оставь ее в покое! Оставь ее в покое!»

Человеку удалось прогнать полицейского…

— И последнее. И я полагаю, что на этом мы покончим с самым важным, — заключил невозмутимый медик. — В ее желудке содержалось больше литра воды, которую мы отправили в лабораторию на анализ. Думаю, драгоценная жидкость поведает нам много интересного. Я вам позвоню, как только получу результаты. Возможно, уже завтра.

Кивнув в сторону хромированного стола возле западной стены, я спросил:

— Я могу забрать фотоснимки?

— Хорошего вечера. — Он протянул мне папку и, больше не обращая на нас внимания, заговорил со своим ассистентом, продолжая сплевывать на пол зернышки кунжута, словно старичок — свои последние зубы.

В тусклом свете луны лицо Сиберски приобрело рыжеватый оттенок. Ему было непривычно оказаться так близко к смерти, вдали от слов и делопроизводства.

Я приметил этого молодого полицейского в декабре 1998 года, в ходе расследования одного смутного дела о приведшем к убийству сексуальном рабстве. Тогда он работал в комиссариате Аржантёя, в мерзкой дыре, и в качестве инспектора, служащего при канцелярии, бо́льшую часть рабочего времени проводил, подавая сотрудникам кофе. Во время следствия качество его докладов, дерзкое остроумие его выводов, а главное, его владение компьютером произвели на меня глубокое впечатление. Я вытащил его из провинциальных застенков, представив и поддержав его кандидатуру в префектуре полиции Парижа, и он примкнул к моей команде как полицейский-контрактник. Он по-прежнему занимался писаниной, но уже не подавал кофе. Спустя два года (то есть всего четыре месяца назад) он по конкурсу прошел на должность офицера криминальной полиции. Это был парень лет тридцати, любитель покопаться в библиотеках и пыльных делах, забытых историях и компьютерных файлах. Думающий, живой, активный, испытывающий настоящую аллергию к металлу своего кольта 11/48. Важный элемент моей команды, конь на шахматной доске улицы…

Мы шли вдоль набережной Рапе, а за нами стлался запах смерти. Его источали наши подошвы, складки нашей одежды; он угнездился в самой глубине наших мыслей. Перед нами бесцельно брел пес с торчащими ребрами, вдруг он остановился, уткнув нос в наши башмаки и как будто догадавшись, до какой степени наши измученные души блуждают в небытии. Простая дворняга с рваными ушами, бродячая помойка с рассеченной осколками стекла пастью, многократно побитая клошарами. Глядя, как она растворяется в темноте, я неожиданно для себя сказал Сиберски:

— Расскажи мне о каком-нибудь своем фантазме. О первом, что придет в голову…

Он отреагировал так, будто прямо перед ним разорвалась шутиха:

— Как это, комиссар? Но…

— Давай, давай! Расслабься… Я тебя слушаю.

Я встал лицом к Сене, засунув руки в карманы брюк и глядя на мерцающие вдали огни города.

— Ладно, — с сомнением в голосе пробормотал полицейский. — Э-э-э… Вы знаете Долли Партон?[6]

— Кантри-певицу? Нэшвилл и ковбои? «Some Things Never Change»? Обожаю!

— Ну да… Я… Нет, я не могу рассказать вам!

Кажется, даже голос у него покраснел.

— Хорошо, — ответил я. — Больше ничего не говори. Тогда представь: ты с Долли Партон, ты готов реализовать свой фантазм. Все обстоятельства сошлись благоприятно. Твои желания могут стать реальностью, надо только действовать. Но есть одно условие, и серьезное: ты должен удержаться от сексуальных сношений с ней. Ты можешь наслаждаться, прикасаться, ощущать, но не вступать в сексуальные сношения. Может ли в таком случае быть удовлетворен твой фантазм?

Мы стояли плечом к плечу у парапета набережной. На поверхности воды, превращаясь в подвижные витражи, дробились отблески света.

— Нет, это решительно невозможно. Я не сдержусь.

— Подумай немного и найди мне один-единственный фантазм, когда ты мог бы обойтись без сексуальных сношений.

Он поднес руку ко лбу. Потом запустил пятерню в свои приглаженные каштановые кудри:

— Таких нет. Во всех моих фантазмах есть сексуальная доминанта. Как и в ваших, и в фантазмах любого человека, впрочем. Разве не об этом толковал Фрейд?

— Не совсем. Судя по твоим литературным познаниям, ты должен бы знать. Существует два типа фантазмов. Сексуальные, как твои, мои и, как ты верно заметил, большинства других людей. С ними переплетаются так называемые фантазмы всемогущества: миф об успехе, об абсолютной власти, о полном господстве. Мечты о прекрасных автомобилях, богинях на взморье, невероятном богатстве… — Я взглянул в лицо своему коллеге. — А теперь поставим себя на место убийцы. Я бы хотел, чтобы ты сыграл роль. Ты — этот убийца. Ты бог знает каким способом вот уже некоторое время изучаешь поступки и события жизни хорошенькой женщины. Дни, недели, быть может, даже месяцы. Ты чувствуешь, как в тебе растет жгучее желание. Правда? Играй свою роль и отвечай начистоту.

— Дайте подумать… Я вижу ее… Я преследую ее, уже давно наблюдаю за ней… Мне все труднее и труднее сдерживаться. Она одна, она желанна. Я знаю, что могу овладеть ею без всякого риска. Только от меня зависит когда и где.

— Так, хорошо. Теперь все готово. И вот однажды вечером ты овладеваешь этой девушкой. Ты делаешь с ней все, что тебе хочется. Как будто это Долли Партон…

— Да, она передо мной, спит… Я… я сделал этот шаг. Отступать поздно. Она… в моей власти…

— Она твоя. Ты раздеваешь ее. Очень медленно. И связываешь, чтобы подчинить своим желаниям, даже самым безумным. Что ты испытываешь в этот момент?

Он прикрыл глаза. Его воображение мгновенно предложило ему возможный сценарий.

Слова плавно потекли с его губ…

— Я неторопливо привязываю ее, потому что это возбуждающий момент… Я… я хочу ее. Но… не теперь… Я должен дойти до края…

— До края чего?

— Чего? Моих желаний…

— Каких?

— Не знаю… Я просто действую.

— И что же ты делаешь?

— Подвешиваю ее. Тяну за шнур и приподнимаю…

— Она проснулась?

— Да… Просыпается… Медленно…

— Как она реагирует?

— Боль, которую выражает лицо, сводит меня с ума. Она знает, что сейчас умрет…

— И тогда ты начинаешь кромсать… Один, два, три… сорок восемь разрезов… Несколько часов подряд… Что происходит в твоей душе?

— Я… — Он встряхнул головой. Его расширенные зрачки напоминали два черных солнца. — Хватит, комиссар… Я больше не могу. Я не понимаю эту сволочь! Зачем вы меня об этом спрашиваете?

— Чтобы доказать тебе, что этот тип думает не так, как мы. Никто из нас не мог бы совершить подобного ужаса с такой скрупулезностью, не спеша, в течение многих часов, когда желание изнасиловать ее даже не пришло ему в голову.

Сиберски отступил на три шага:

— Но это немыслимо! Он точно сдерживался от половых сношений! Из боязни оставить следы!

— Представь, что ты имеешь патологические склонности. Мог бы ты в подобной ситуации удержаться и не изнасиловать ее?

— Нет, не думаю…

— Я прочел достаточно журналов, которые выпускает Парижское психоаналитическое общество. Со всей очевидностью установлено, что сексуальные импульсы, так же как боль и страх, не поддаются контролю. Если кто-то обжигается, прикоснувшись к горящей газовой горелке, что он делает? Отдергивает руку, потому что не может себя КОНТРОЛИРОВАТЬ. В худшем случае наш убийца надел презерватив, но все же он ее изнасиловал — до или после смерти… Нет. Этот тип действует согласно другим установкам, отличающимся от простого акта убийства.

— Тогда по мотивам мести?

Я отрицательно покачал головой:

— Гнев всегда проявляется во время акта возмездия. Охваченный гневом убийца не может быть организованным. Не будем забывать пред— и посмертные аспекты, мизансцену, желание произвести мощный эффект… Я бы скорей склонялся к фантазму всемогущества…

— Какому?

— Не знаю… Например, возможности заставить страдать, принять себя за палача. Или желание господства, которое достигает своего удовлетворения, только когда он лишает жизни…

Сиберски был невероятно проницателен. Он дополнил:

— Все психоаналитики утверждают, что никакой фантазм никогда не бывает полностью удовлетворен, так?

— В точку. Продолжай…

— В совершении акта, призванного представить материализацию фантазма, всегда отмечается какая-то досадная мелочь, деталь, требующая начать сначала, снова и всегда, чтобы превзойти идеал, которого невозможно достичь… Опять в точку?

— Да.

— Значит, если вы правы и речь действительно идет о фантазме всемогущества, наш убийца, возможно, стремится повторить акт, чтобы приблизиться к идеалу?

— Я вовсе этого не говорил, несчастный! Ты отдаешь себе отчет в важности своих слов?

Я размеренными шагами двинулся прочь, Сиберски последовал за мной. Теперь он говорил нравоучительным тоном:

— Я уверен, что в глубине души вы думаете так же, как я. Однако боязнь того, что вы окажетесь правы, мешает вам признать это. Я не знаю, какие темные силы порождают этих демонических существ и по каким законам вероятности или случайности в тот или иной момент человек скатывается на дурную сторону. Зато я знаю, что они существуют, они прячутся за нашими дверями, в закоулках наших улиц, и они готовы действовать. И стоит им попасть в эту убийственную спираль, как ничто уже не в силах остановить их. Он снова возьмется за свое!

— Не горячись, малыш… Не горячись…

Устроившись в моем «Рено-21», мы, придавленные липким молчанием, в приглушенном свете уличного фонаря просмотрели фотографии. У меня в горле ежом ворочался колючий вирус отвращения.

Сиберски качал головой, губы его были плотно сжаты, лицо словно рассечено контрастными тонами снимков.

Несмотря на страшную усталость, по дороге я кратко ввел его в курс дел на ближайшие дни:

— Выдели двоих на поставщиков медицинского оборудования. Не каждый день приобретают такие пилы… Попытайся разузнать, что сейчас происходит на ниве садомазохизма, в частности в деле связывания. Я уверен, что нам придется влезть в эту пакостную среду. Такой продвинутый пользователь, как ты, разумеется, уже имел дело с системой обработки информации по установленным преступлениям?

Эта система предлагала гигантскую базу данных, содержащую миллионы записей, и позволяла с помощью многокритериального поиска установить связи между разными зарегистрированными уголовными делами.

— Ну конечно да. Например, по делу убийцы из Нантера. И во многих других случаях тоже, для самообразования.

— Отлично. Тогда запроси файл. Задай смешанный поиск. Отрезанные головы, пытки, крюки, повешения, вырванные глаза. Короче, подкорми компьютер. Дай ему схавать все, что нам известно. Не пренебрегай ничем. Если ни черта не найдешь, привлеки полицию Евросоюза, запроси через Леклерка Интерпол и его Французское отделение, Центральное национальное бюро. Отправь своих ребят в библиотеку. Я хочу знать как можно больше про эту историю с монетой во рту. Заодно пусть поинтересуются мифами и кровавыми ритуалами. Ладно, иди спать. Как жена?

— Роды приближаются семимильными шагами. Может, еще до конца следующей недели… давно пора. Ее уже больше полутора месяцев держат в больнице, а я коротаю вечера в одиночестве. Эта беременность сущая мука. Будем надеяться, ребенок родится здоровым…

* * *

В жилах моей соседки по лестничной площадке Дуду Камелиа текла изумрудная кровь Амазонии. Из квартиры семидесятилетней гвианки распространялись ароматы креольских специй, имбиря, котлет из трески и сладкого картофеля. Ее муж, потомок длинной династии золотоискателей, сорвал большой куш, обнаружив золотую жилу среди извилистых лабиринтов реки Марони во Французской Гвиане. Он вытащил жену и детей из беспросветной нужды, обосновавшись в Париже со своими драгоценными самородками и полным незнанием западного мира. В 1983 году он дал дуба где-то между Сен-Жермен-де-Пре и Монпарнасом, получив три ножевых удара в спину, так как имел несчастье улыбнуться членам крайне правой группировки «Радикальное Единство». В тот вечер мои коллеги обнаружили Дуду Камелиа, одетую во все черное и стенающую, прижимая к груди распятие, хотя теоретически она не могла еще знать о кончине мужа.

Входя в транс, она всякий раз заверяла меня, что моя жена жива. Что она заперта в каком-то сыром и гнилом помещении, распространяющем облака зловредных испарений. Она ощущала запах грибов, плесени, стоячей воды и мангровых лесов. При этом, несмотря на старые кости, она садилась по-турецки, скрестив ноги, и втягивала ноздрями воздух наподобие опытной ищейки. Я верю в уравнения, в математический расчет, который управляет законами и мыслями, в логику. Но я и подумать не могу, чтобы строить свою жизнь, а тем более жизнь моей жены на неправдоподобных вымыслах и сомнительных заявлениях полубезумной старухи.

В тот самый момент, когда я, утомленный прошедшим днем, вставил ключ в замочную скважину, она запустила узловатые, словно корни, пальцы в мои волосы, и я ощутил, как какая-то теплая аура обволокла все мое тело.

— Ты пахнешь смертью, Даду… Иди за мной! — приказала она мне голосом, напоминающим потрескивание старого дуба.

Она носила одежду огненной расцветки, перехваченную на слоновьей талии длинной белой веревкой. Ее лоб цвета черного дерева разъедал пот — наверняка она только что вышла из состояния транса.

В ее жилище лежало плотное облако благовоний с запахом цветков апельсинового дерева. Желтые языки пламени свечей плясали вокруг стоящей на ковре клетки с канарейками. Птички неподвижно сидели на ветке, будто сделанные из раскрашенного гипса.

Она предложила мне кресло с плетенным из ротанга сиденьем.

— Я чувствую в твоей квавтиве плохое. Очень плохое, Даду. Не входи туда!

Едкая соль сжигала ее сморщенные губы. В бездонной пещере ее рта сталактитами торчали редкие обломки зубов.

— Какого рода? — с любопытством поинтересовался я.

— Дьявол, Даду! Человек без лица! Он пришел на Землю, чтобы распространять зло! — Она крепко поцеловала распятие с оловянным Христом. Затем подняла клетку, птички вылетели, образовав облако перьев, и уселись на юкку, тесно прижавшись друг к другу. Их глазки, словно угольки, сверкали в рассеянном свете.

Меня ни с того ни с сего до костей пробрал озноб.

— А на что похож этот дьявол, Дуду? И почему он прячется в моей комнате?

Она отправила себе в глотку два добрых глотка бурбона — сорокапятиградусного виски «Four Roses». Ее передернуло, и старая шея раздулась, как у черепахи, когда та втягивает голову под панцирь.

В ее взгляде мне виделись когти тигров, разверстые пасти змей, челюсти пауков-птицеедов, я увидел в них первобытный, звериный страх, охристую смесь ужаса и непонимания.

— Не могу сказать, Даду. Просто знаю, и все тут. Не входи туда.

— Я буду очень внимателен, обещаю тебе.

Я поднялся и сквозь туманную пелену благовоний направился в сторону двери. Старуха разразилась рыданиями:

— Даду, я слышу, как они завывают…

— Да кто? Собаки? Все еще воют?

— Воют. Они воют днем и ночью, Даду… Они никогда не оставляют меня в покое… Приходят ко мне даже во сне… — От следующего глотка виски у нее перехватило дыхание. — Ну что же, Даду, иди. Иди, но будь внимателен.

Я осторожно закрыл за собой дверь. Хоть я не верил в эту галиматью, все же, прежде чем войти в гостиную, вытащил свой «глок».

Ничего не изменилось: печаль и покой продолжали свой нелепый поединок на всплесках тишины.

Ворочаясь в постели, я волей-неволей стал сравнивать это чудовищное убийство с наводящими ужас словами Дуду Камелиа. В ее взгляде я различил нечто, что невозможно симулировать, обладающее реальной мощью пугающее предчувствие. Я подумал о канарейках, об их кружащихся в воздухе желтых перышках, о неизбывном мраке жизни старой женщины. Несмотря на тепло постели, от внезапного приступа страха волоски на моем теле встали дыбом.

У меня в мозгу, вызывая шквал вопросов, вертелся разговор с лейтенантом Сиберски. Не припомню, чтобы мне когда-нибудь случалось обнаружить столь зверски изувеченное тело. Помимо причиненных жертве чудовищных страданий, на память приходила также сложность создания мизансцены и ее невероятная подготовленность. Фантастическая энергия, которую должен был потратить убийца, чтобы соорудить свою систему блоков и прицепить к ним тело, ошеломила меня. А все эти продуманные детали, нарочито оставленные как послание? Монетка во рту, вырванные и воткнутые обратно глаза, деревянные клинья между челюстями?

Наконец этот мрачный хоровод мыслей оставил меня, и я отбыл с караваном сна, а с горизонта к небу уже тянулись первые лучи зари.

Глава вторая

С трудом проснувшись, я принялся за почту, накопившуюся в компьютере за время моего пребывания в Лилле. При помощи технологий и возможностей Интернета я приобрел уйму безликих и безымянных друзей, далеких, но все же таких близких мне. Имена пользователей Интернета, недоумевающих по поводу молчания Сюзанны. Я так и не решился ответить им, признаться, что моя жена пропала и что спустя полгода я, комиссар Центрального управления судебной полиции Парижа, по-прежнему не знаю, жива ли она еще.

Заголовок последнего сообщения, безлико подписанного «ХХХ», окатил меня адреналиновой волной: «Ну, понравилось тебе?» Когда, открыв письмо, я обнаружил цифровую фотографию фермера, внаклонку собирающего свеклу на своем поле, я решил, что имею дело с шутником.

Однако текст, помещенный под картинкой, оказался вне пределов моего воображения.

Дорогой друг, я просто хотел поделиться с тобой письмом, только что отправленным мною матери очаровательной барышни, с которой ты недавно встречался. Мне будет очень обидно, если она не пришлась тебе по вкусу, потому что я потратил чертову уйму времени, чтобы обработать ее. Буду рад новой встрече…

«Дорогая мадам Приёр,

до наших дней у австралийских аборигенов Питта-Патты сохранилась традиция: когда девушка из племени достигает половой зрелости, отпраздновать это событие собираются все: мужчины, женщины и дети. Служитель культа, мужчина в возрасте, расширяет влагалищное отверстие, разрывая его книзу тремя пальцами, связанными шнурком из кожи опоссума. В других регионах промежность вспарывают при помощи каменного лезвия. Я избавлю вас от необходимости рассматривать лежащие сейчас передо мной фотографии. Как правило, эта операция предшествует принудительным половым актам со многими молодыми мужчинами, как минимум с десятком… Я мог бы последовать столь замечательному примеру и применить подобный прием к вашей дочери, но принял решение поступить иначе, согласно моей собственной методе, которую, надеюсь, вы оцените по достоинству. Прежде всего, если это вас утешит, знайте, что я не трахнул вашу дочь, хотя мог бы, если бы захотел.

Сперва я раздел ее. Мне понадобилось более двух часов, чтобы связать ее, опутать всю, лишив возможности малейшего движения. Для меня было честью работать на прекрасном, бархатистом, тончайшем полотне ее тела. Разумеется, можете не сомневаться: прежде чем вонзить крюки в ее плоть, я подождал, пока она не проснется. О, если бы вы только видели, как она билась! Боль и наслаждение, словно два тела с одной головой: они отталкивают друг друга, но не могут обойтись одно без другого, и я думаю, прежде чем умереть, она это осознала.

Когда я прикасался лезвием к ее маленьким твердым грудям, плечам, пупку, кожа на них раскрывалась, подобно экзотическому цветку. Скрупулезно прочитывая ее тело, я находил ответы на все свои вопросы, я понимал, почему я это делаю и чего добиваюсь. Можете быть уверены, я сумел оценить глубину слоев ее плоти, ощутить, как от боли топорщились волоски на ее бедрах. Она вдоволь насодрогалась, непостижимые волны наступали и отступали, напоминая те, что предшествуют крику блаженства. Или страдания?

Она перенесла свои ранения, как бравый солдат, не только вытерпев их, но и приняв, осознавая, что все трудности — это непреложный закон природы. Она покинула нас, любя бытие, за которое она пала. Вы можете ею гордиться.

Там, наверху, ее хорошо примут, не сомневайтесь. Поврежденные латы в очах Господа стоят гораздо дороже, нежели новая медь, и я убежден, что Он осушит ее слезы. Смерти не будет, не будет ни скорби, ни крика, ни боли. Ей будет хорошо…

Таковы были последние прекрасные минуты вашей дочери, этой женщины, о которой теперь мы можем сказать, что в своем последнем хрипе она, несомненно, прокляла как своих родителей, так и день, когда появилась на свет…

Счастье должно быть исключением, испытание — правилом.

Некто, отныне значащий для вас больше,

чем любой другой…»

От этих слов я окаменел в отвращении, на краю гниющих пропастей ярости, бешенства, желания сдавить мир до тех пор, пока мне не удастся извлечь из него эту порождающую преступников поганую субстанцию. Я ощущал, как угнетает меня собственная беспомощность, та оскорбительная легкость, с какой распространяется зло, ранит, даже не прикасаясь. В этот момент слова Дуду Камелиа прозвучали во мне как возвещающий беду далекий набат: «Я чувствую в твоей квавтиве плохое. Очень плохое, Даду. Не входи туда!»

Ни к чему больше не прикасаясь, уже в следующую страшную секунду я позвонил Сиберски и приказал ему любой ценой перехватить письмо, затем связался с Тома Серпетти, одним из самых сведущих в компьютерных делах людей, которых мне довелось знать.

* * *

Тома Серпетти летал по волнам Интернета на глиссере, достойном гавайского бога. В начале 2000-х годов он, вдохновленный идеями стартап-проектов, покинул свой пост ответственного за безопасность Сети в IBM на площади Дефанс, чтобы получить миллион евро у первой же группы инвесторов, соблазнившихся его новаторскими идеями и неопровержимым бизнес-планом. В то время он за день дважды менял галстук, пожимал десятки рук, мелькал на всех совещаниях, где следовало показаться. Он арендовал временные офисы в районе Гранд-опера, изо всех сил нанимал питающихся гамбургерами компьютерщиков и позволял бизнесу и общей эйфории набивать ему карманы. По инерции он купил себе старую ферму на юге Парижа, в Буасси-ле-Сек, и годовалого жеребца Королева Романса на торгах в Довиле, потом отошел от дел, при деньгах, когда каштаны стали трескаться[7] на жарком огне биржи. C тех пор он мирно проводил время на скачках или прожигал жизнь, часами вылизывая свою миниатюрную железную дорогу — плод терпения, детского удовольствия и радости созидания. Я тоже заразился его страстью к моделированию, даже воодушевился… Но это было до внезапного исчезновения Сюзанны…

У этого вечного мальчишки игра была в крови, и я думаю, он поубивал бы братьев и сестер, лишь бы выйти победителем за рулеточным столом. Однажды я видел, как в казино Энгиен-ле-Бен он до самого закрытия исступленно ставил на «восемнадцать» и потерял все. Но это не важно. Он оставил в тех местах такой неизгладимый след, что с тех пор, стоило ему переступить порог, его называли «сударь». И это Тома Серпетти нравилось.

Наша первая встреча была виртуальной. Она произошла в Интернете на форуме по шизофрении. Брат моей жены, как и брат Тома Серпетти, представлял собой то, что называют шизофреник параноидального типа.

Всю жизнь буду помнить, как осенним вечером, когда ему уже было очень и очень плохо, мой шурин Карл объяснял мне этот излом своего сознания:

— Гидра прячется в изгибах моего тонкого кишечника. Ее голова иногда ныряет мне в желудок, где ей нравится подолгу кормиться. Она питается моей пищей и выводит свои испражнения через мой рот. Это уродливая и ядовитая змея, от которой мне во что бы то ни стало нужно избавиться.

В двадцать два года Карл вспорол себе живот шестнадцатью ударами резака, полагая, что подобное самокалечение является единственным способом изгнания гидры. Теперь он живет на севере, в психиатрической лечебнице в Байоле. Он существует в параллельном мире, чужой собственному телу, напичканный, словно биологическая бомба, ларгактилом, галоперидолом и дролептаном…

Я встретил Тома Серпетти с мрачным видом, будто присутствовал на собственных похоронах.

— Вот здесь все и происходит, Тома. Прежде чем привлекать SEFTI,[8] я бы хотел услышать твое мнение. Как я уже сказал тебе по телефону, я ни к чему не притрагивался. Там сверху фотография этого фермера, а внизу это ужасное письмо. Скажи мне, можем ли мы найти отправителя?

Этот бывший эксперт по безопасности информации, не терпящий правонарушений и преступлений, вел беспощадную облаву на современных пиратов в сотрудничестве со специалистами из SEFTI. Серпетти передавал моим ученым коллегам адреса хакеров и информационных бандитов, которые воровали коды голубых карт[9] или просто для провокации размещали сообщения порнографического характера на сайтах таких газет, как «Les Echos» или «Times».

Его рука обрушилась на мышку моего компьютера. Прежде чем приникнуть к экрану, он нацепил свои круглые стальные очочки и провел рукой по коротко стриженным волосам, словно собирался совершить какой-нибудь спортивный подвиг.

— Я… я могу прочесть?

— Читай… По части конфиденциальности этого дела я целиком полагаюсь на тебя…

— Ты знаешь, что можешь доверять мне…

По мере того как он читал, нижняя челюсть у него отвисала все ниже.

— Черт-те что! — Он снял очки и протер глаза. — Я много чего повидал в Интернете, но это предел! Это… именно это и произошло?

— К несчастью, да, — вздохнул я.

— Но он обращается напрямую к тебе! И называет тебя на «ты»! Это кто-то, кто тебя знает! Как он мог узнать, что расследование поручено тебе?

— Не имею понятия… В деревнях новости расходятся быстро. Да еще и средства массовой информации. Так или иначе, он об этом узнал. Как — неизвестно. Но мы расследуем. Не заморачивайся. Так что с письмом?

Щелчок мышкой, множество окон на экране. Серпетти открывал файлы с дикими названиями, разгуливая по моему компьютеру с ловкостью заряженной частицы в электрическом токе, движимый страстью к всеобъемлющему знанию, этой жаждой вырвать решение у неразрешимого, как вызов себе самому и бездушным машинам.

— Разумеется, этот электронный адрес — фальшивка. Ты выходишь на специальный сайт, даешь имя, не важно какое, и сайт дает тебе авторизацию для отправки имейлов с адреса, который ты сам выбираешь. Ну, например, JacquesChirac@elysees.com. Чтобы управлять этой почтой, не нужно даже специальной программы: всем занимается сайт. Ну или почти всем…

Словечко, выделяющее Серпетти из кишащей массы программистов, — это его «или почти…».

— Или почти? Значит, есть способ выйти на отправителя?

— Может быть… Если этот тип соображает, у тебя ничего не получится. В любом случае вероятность очень мала и, поверь мне, потребуется много и кропотливо работать, чтобы чего-то добиться.

— Ну-ка, объясни! Да попонятней, пожалуйста.

Когда он повернулся ко мне, в оспинках отразился металлический блеск экрана. Хотя ему было почти тридцать, его лицо сохранило следы юношеских прыщей.

— ОК. Постараюсь говорить максимально просто, — невозмутимо пообещал он. — Представь себе гигантскую паутину, очень сложную, размером с город. По краям паутины ты рассыпаешь тысячи, миллионы маленьких паучков, неотличимых друг от друга. Большинство пауков близоруки, они ничего не слышат, лишены обоняния, только умеют благодаря вибрации двигаться к какому-нибудь месту паутины. Но они не способны определить наиболее короткий путь, и, следовательно, чтобы прибыть в одну точку, все пойдут разными путями. Понимаешь?

— Да. Пока совсем не сложно.

— Тогда хорошенько слушай дальше! Ты должен следить глазами за одним из этих паучков до самого места назначения, а потом по памяти нарисовать мне схему его передвижения между различными пересечениями и волокнами паутины. Можешь?

Я представил себе огромный круг шелкового полотна, закрепленного под унылым небом на самых высоких зданиях Парижа, как в фантастических фильмах.

— Пожалуй, сложновато, — ответил я. — Паучки сталкиваются, пересекаются, неразличимы, в определенный момент я, возможно сам того не замечая, стану следить за другим. К тому же, чтобы запомнить дорогу в подобном лабиринте, наверное, требуется недюжинная зрительная память.

Тома покрутил очки, держа их за дужку, словно политик, собирающийся представить неопровержимый аргумент:

— Ты точно определил проблему! Так вот, то же самое с Интернетом. Замени пересечения компьютерами, а само волокно — электрическим кабелем. Растяни паутину до планетарных размеров. Представляешь себе картинку?

— Еще бы!

— Когда ты получаешь имейл даже от соседа, прежде это сообщение проходит через десятки, даже сотни различных промежуточных станций, разбросанных по всему миру. Чтобы обнаружить, откуда оно отправлено, необходимо проследить всю цепь, звено за звеном. Это означает облавы на владельцев компьютеров, поиски в файлах следов серверов в надежде перейти к предыдущему звену. Если хоть один комп в это время выключен или если следы прогона стерты, все пропало, как если бы ты разрезал волокно паутины. Немедленно свяжись со специалистами из SEFTI. Чем раньше они начнут действовать, тем больше шанс пройти всю цепочку.

Чтобы определить отправителя, требовалось какое-то колдовство.

— А если этот парень соображает?

— Тогда он бы использовал анонимайзер. Это специальный сайт, который берется сделать источник твоего отправления совершенно анонимным. К тому же, если твой преступник и вправду осмотрительный, он бы сделал проводку через тысячи других компьютеров, подключенных к Интернету одновременно с его собственным. В этом случае определить его местоположение категорически невозможно.

Я приготовил нам настоящего гватемальского кофе, страшно крепкого, почти густого.

— Как он достал мой адрес?

— Ты даже не представляешь, с какой легкостью можно собрать информацию на тебя, если ты входишь в Интернет! Известны твои любимые сайты, время твоих соединений, ты оставляешь следы повсюду, где бываешь. Достаточно тебе разместить одно сообщение на форуме или в дискуссионной группе, как твой электронный адрес становится доступен любому анониму, рекламным агентствам или другим распространителям, продающим эти адреса третьим лицам. Ты, сам того не зная, несомненно, находишься в адресных книгах тысяч людей… Впрочем, чтобы судить о размахе этого явления, достаточно заглянуть в спам, приходящий в твой почтовый ящик.

— Точно… А еще что?

Я заметил, как в его взгляде блеснул лучик надежды…

— Меня интригует фотография этого фермера, — признался он, ткнув пальцем в экран. — С одной стороны, не вижу никакой связи с письмом, с другой — объем, который она занимает на твоем жестком диске, представляется мне чересчур большим… Более трехсот килобайт. Мне кажется… У тебя есть какая-нибудь программка для обработки изображений, вроде «Фотошопа» или «Paint Shop Pro»?

— Нет, не думаю…

— А лупа?

— Тоже нет. Но я могу вытащить внутреннюю линзу из бинокля.

— Чудненько.

Я почти видел поток цифр и логических операторов, устремившихся к мозгу Тома и вскипающих там, как в огромном математическом котле. Я вспомнил об одном его замечании, высказанном как-то вечером, когда мы собрались вокруг стола, радушно приготовленного Сюзанной: «Вся материя, вся информация состоит из нулей и единиц. Кузов автомобиля сделан из нулей и единиц, этот нож сделан из нулей и единиц, и даже коровий зад сделан из нулей и единиц. Зачастую, чтобы перейти от проблемы к ее решению, достаточно поменять местами несколько нулей и единиц…»

Сюзанна расхохоталась и с тех пор представляла себе жвачных только состоящими из нулей и единиц.

Я протянул Тома окуляр моего цейсовского бинокля. По мере того как он, прищурившись, перемещал вогнутую линзу, она препарировала пиксели экрана.

— Руку на отсечение бы не дал, однако похоже, что некоторые точки светлее других. Это почти незаметно, но я знаю о такой технике… Глянь-ка на этот кусок неба на фотографии.

Я прильнул глазом к линзе. Ничего особенного, голубое на голубом. Он отметил:

— У тебя не глаз эксперта. Слово стеганография[10] говорит тебе что-нибудь?

— Старинная техника кодирования? Средство передачи сообщений, используемое еще Цезарем?

— Вроде того. Ты путаешь с криптографией. Со стеганографией проблема в том, что скрытая информация незаметно передается внутри нешифрованной информации, ясной и осмысленной, в противоположность криптографии, где полученное сообщение нечитаемо. Информационные пираты и террористы применяют эту технику, чтобы, избегая различных систем наблюдения и прослушки, таких как «Semaphor» и «Echelon» у американцев, обмениваться требующими особого внимания данными. Они прячут свои сообщения, изображения и звуковые файлы на других носителях, используя программы, доступные для скачивания через Интернет. И получатель, владеющий ключом к шифру, восстанавливает исходную информацию. Эту систему очень уважают педофилы. Ты заходишь на вроде бы приличный сайт, рассматриваешь отпускные фотографии: пляж, голубое небо… Но если ты применишь к этим картинкам шифровальный ключ, что ты обнаружишь?

— Фотографии детей. Понятно, Тома! Так ты сможешь расшифровать?

В волнении я хватанул большой глоток кофе и обжег кончик языка.

— Только не заводись. — Его голос призывал к спокойствию. — Сперва мне надо убедиться, что фотография действительно содержит скрытую информацию. А при отсутствии ключа для дешифровки могут потребоваться долгие недели, чтобы получить результат. Техники криптоанализа для взлома криптографических кодов в принципе не особенно эффективны, поскольку возможности алгоритмов делают дешифровку делом крайне деликатным, то есть практически невозможным, если ключ очень длинный. Что, по правде говоря, логично… Иначе чего ради шифровать?

Я отвел глаза от экрана и взглянул на мобильник:

— Ладно, тогда я сразу привлеку ребят из SEFTI, пусть работают параллельно с тобой.

— Я еще посижу за твоим компом, покопаюсь… Сейчас запишу тебе на диск все, что потребуется, и ты передашь его в SEFTI. И вот еще что. Тебе надо установить высокоскоростную линию, к которой смогут подключиться специалисты из SEFTI. Это называется сниффаж,[11] или анализ трафика. Они на расстоянии наблюдают за всем, что происходит на твоей линии, так что могут мгновенно реагировать. Если хочешь, я сделаю заявку, и завтра тебе установят модем ADSL. Я по знакомству могу ускорить процесс!

— Хорошая мысль. В любом случае я как раз собирался его поставить. Хорошо бы ты этим занялся.

— Нет вопросов!

По его улыбке я понял, до какой степени погружение в дела отрезало меня от остального мира, в каком-то смысле я был похож на Живой Труп с его покойниками. Я побеспокоил Серпетти ранним утром, вытащил его из постели и даже не поинтересовался, как он.

— Ты какой-то шафраново-золотистый, будто только из отпуска. — Повеселев, я вдохнул из очередной чашки головокружительный кофейный аромат.

— Только вчера вернулся из Италии, тебе повезло, что ты меня застал.

— А как Королева Романса? Все так же совершенна?

Тома, не моргнув, одним махом проглотил обжигающий кофе.

— Она в Шантийи, в пансионе коневодческого хозяйства. Ею занимается Джон Мокс, знаменитость среди тренеров. Он готовит ее к бегам и дерби будущего года. — Губы его растянула лукавая улыбка. — Знаешь, я больше не холостяк. Мы с Йенней вообще не расстаемся. Отныне мы связаны, как Земля и Луна. Угадай, где мы познакомились? В поезде! Она румынка, работает стюардессой на линии «Евростар» Париж — Лондон! Надо бы тебе приехать погостить к нам на ферму.

— Непременно как-нибудь…

— Посмотришь мою железную дорогу! Я перешел на ступень НО 1/87. Это уже профессионалы! Я счастлив как дурак! Не двигайся!

Он вскочил, схватил рюкзак и выудил оттуда латунную модель паровозика «Hornby», с ярко-красной кабиной и черной платформой.

— Это тебе, Франк! Острый пар, Basset Lowke тысяча девятьсот пятьдесят девятого года! В идеальном состоянии! Это моя, но она не подходит для моей новой железной дороги, так что дарю. Я назвал ее Куколка.

Отсутствие моей реакции удивило его. Страсть к железной дороге, которую он передал мне, как и интерес ко всему остальному, покинула меня с тех пор, как в моей квартире воцарились пустота, тишина и скорбь.

— Прости, Тома, но я уже не в теме. Сейчас паровозики и я — дело прошлое… Знаешь, мне теперь вообще ничего не интересно…

— Куколка — это совсем другое дело! Этот паровозик — какая-то волшебная штука, ты должен попробовать! Я уже заправил горелку бутаном. Добавишь капельку масла и воды в тендер, и она катается целый час. Вот увидишь, у нее такой успокаивающий гудок, ее общество приятно. Она будет поднимать тебе настроение в трудные минуты…

Он поставил модельку на стол.

— О Сюзанне по-прежнему ничего? — Он взял меня за руку, как старший брат.

— Ничегошеньки, ну вообще ничего. Ни малейшего следа нападавшего. Если бы у меня была хоть какая-нибудь зацепка, улика, чтобы я понял, жива она или нет! Что за мука — пребывать в сомнении, в постоянном страхе вот так, случайно, на повороте тропинки наткнуться на труп собственной жены… Я ужасно боюсь будущего, потому что завишу от информации, которой не владею… судьба моя практически в руках похитившего ее подонка…

— Рано или поздно ты узнаешь правду.

— Всем сердцем надеюсь. — Я сделал вид, что задумался о другом, и скорчил некое подобие жалкой улыбки. — Послушай, оставайся, делай с моим компьютером все, что нужно. А мне надо уйти. Если хочешь, днем пообедаем вместе. Зайди за мной на Набережную, поедим в «Вер-Галан». Ты со своей Йенней не договаривался?

— С Йенней? Да я целыми днями жду ее! Она, словно северное сияние, исчезает с утра, чтобы вновь появиться только вечером. Ладно, значит, в полдень… Я за тобой зайду. — Он прокашлялся. — Франк, как ты думаешь, что может быть в этом скрытом послании? Если он хочет что-то сказать нам, почему бы не заявить об этом открыто?

— Тома, вот ты богат, у тебя есть миллионы. Зачем ты по-прежнему ходишь в казино, зная, что рискуешь все потерять?

— Чтобы… наверное, ради возбуждения, доставляемого мне игрой?

— Вот и ответ на твой вопрос.

* * *

Свою шахтерскую карьеру мой дед закончил бригадиром горных мастеров в шурфе-13 в Лоос-ан-Гоеле. Подростком он начинал чернорабочим, потом стал забойщиком, крепильщиком, откатчиком, починщиком, мастером и, наконец, бригадиром мастеров. Вообще говоря, глыбы угля брали тебя в плен на добрую половину жизни, и если удавалось избежать смертельного поцелуя рудничного газа, то тебя непременно губил силикоз.[12] Если уж суждено было родиться под землей, то и умрешь под землей, и дети твои умрут под землей, в пасти чудовища. Но только не мой дед…

Пятнадцати лет хватило ему, чтобы вскарабкаться по иерархической лестнице, и никогда в жизни он не надеялся на удачу или случай. Этот маркшейдер из шахтерского поселка знал дни рождения всех своих начальников, масть их собак, не говоря уж об именах детей и жен, с которыми он старался повстречаться у пекаря, трактирщика, прачки, чтобы расхвалить достоинства мужей и их невероятную способность управлять людьми. По праздникам, даже в самые тяжелые времена, когда не хватало супа и хлеба, он никогда не забывал отправить своим более зажиточным коллегам бутылку можжевеловой. Так что его одурманенные винными парами начальники, пусть неосознанно, были благодарны моему деду, подарившему им радость забвения…

Он называл это «методом доходного пожертвования» и частенько твердил мне:

— Если ты пробуждаешь в собеседнике огонь, от которого начинают блестеть его глаза, если заставляешь сильнее биться его сердце, значит ты можешь превратить его в самого верного союзника. Отныне у тебя будет не две руки и две ноги, а четыре, потому что, когда потребуется, он всегда окажется рядом с тобой.

Когда в 1978 году он скончался от рака, на его похоронах присутствовало пятьсот человек.

В отличие от него я не использовал «метода доходного пожертвования», чтобы взобраться по иерархической лестнице. Зато вовсю прибегал к нему, чтобы в нужный момент около меня оказались нужные люди.

Следственный судья Ришар Келли был большим любителем хорошего шоколада. Таких гурманов, как он, в мире существует не более десятка. Хотя его кабинет всегда выглядел безупречно и стерильно, как морг, где-нибудь в уголке обязательно валялась начатая плитка перуанского, яванского или карибского шоколада, настоящего шедевра из какао-бобов. Он заказывал его напрямую у известных производителей, будто речь шла о бриллиантах чистой воды. Так что я запасся плиткой одного из тех, что он любил больше всего, — шоколадом, сделанным из бобов, растущих в Южной Америке, на островах залива Гуанаиа. Забавно было видеть, как подпрыгнул его кадык, когда я выложил на стол расчерченное на квадратики сокровище.

Я должен был играть наверняка. Требовалось убедить его выставить вон этого придурка Торнтона, эту карикатуру на психолога, не способного составить даже психологический портрет осьминога.

Вообще-то, Торнтон имел независимую практику. Для своих сорока он выглядел чертовски здорово, имел телосложение Аполлона и чудные оленьи глаза. Он завалил на кушетку в своем кабинете такое количество пациенток, что на Hot d’Or[13] мог бы получить приз как лучший жеребец. Клиентура его все прибывала, все более раздетая и все менее больная, и коллегам случалось обнаружить дамские трусики даже между подушками кожаного дивана в его кабинете. Позже, когда ему наскучила рутина доступного секса или возраст лишил былой мощи, Торнтон воспользовался влиянием своего папаши, чтобы заставить нас оценить его дар психоаналитика. Он опрашивал свидетелей, преступников и делал выводы, которые заставили бы улыбнуться даже статуи острова Пасхи.

— Этот кретин в галстуке не отличит афганского террориста от сестры милосердия, — давным-давно, впервые повстречав его, в страшной ярости бросил мне Бамби, шеф департамента по борьбе с проституцией и незаконным оборотом наркотиков.

Отстранить его от следствия представлялось делом тонким, ибо вышеназванный кретин в галстуке был не кем иным, как сыном прокурора Республики.

Мы с Ришаром Келли минутку поболтали о шоколаде, а потом, разумеется, перешли к первым деталям расследования. Я вкратце изложил ему соображения Сиберски и свои собственные относительно необычного характера убийцы и значения, которое он придал мизансцене. А главное, подчеркнул полнейшую неосведомленность Торнтона в области садистических преступлений, а впрочем, и в криминалистике в целом. Я хочу опережать события, предварять поступки убийцы, действовать с упреждением, а не с опозданием. А для этого мне нужны союзники (я особенно выделил это слово), а не гири на ногах.

Короче, я просил назначить на расследование Элизабет Вильямс, эксперта-криминалиста апелляционного суда и вдобавок специалиста по психологии преступника. Положив на язык кусочек шоколадного шедевра, Ришар Келли одарил меня такой гримасой, каких я прежде не видывал. Однако после двухчасовой ожесточенной борьбы, сжевав всю плитку гуанаиа, несколько ослабил сопротивление.

— Я все-таки пока не трону Торнтона, — настаивал он. — Нельзя вот так запросто одним щелчком избавиться от него. Тем более, для того, чтобы заменить его профайлером…

— Не профайлером. Специалистом по психологии преступника.

— Это одно и то же. Надеюсь, вы оправдаете мое доверие и не заставите меня впустую терять время.

* * *

Прежде мне еще не случалось сотрудничать со специалистом по человеческому поведению. Я имею в виду, настоящим, стократно увеличенным Торнтоном. Лекции, которые Элизабет Вильямс читала в университете Париж II, производили чарующее воздействие. Силой слов, глубиной анализа и точностью доказательств она, профессионал своего дела, заставляла нас проникнуть в запутанные лабиринты сознания убийцы и там обогнать его. Я проштудировал все ее книги, скрупулезно изучил диссертацию о психических заболеваниях преступников, весь ворох статей, опубликованных ею в «Revue Internationnale de Police Scientifique et Judiciere».[14] Спрятавшись в глубине лекционного зала под безликой маской робкого и внимательного студента, я испытывал безграничное удовольствие от ее манеры говорить и держаться. И мечтал применить ее великие идеи в масштабном уголовном деле. И как раз сейчас, в ходе этого расследования, я интуитивно чувствовал, что передо мной новый тип убийцы, умный зверь, утонченный и одержимый, владеющий своими эмоциями, единственный вершитель судеб своих жертв. Паук, затаившийся в углу своей паутины, в ожидании подходящего момента истекающий ядом, чтобы выпустить его, едва завибрирует хоть одна шелковая нить.

Мне стыдно, когда я думаю, что по ту сторону границы добра, в красной тени зверя с рогами и копытами, скрывается, быть может, такой убийца, о котором мечтает каждый полицейский в уголовке…

Сказать, что мне не нравится моя профессия, было бы самой страшной ложью. Я любил ее так же, как жену, а возможно, и больше. Эти будни в кровавом тумане, пробиваемом металлическими отблесками, вспарывающими сухожилия и нервы, до костей сдирающими кожу, эти мрачные и таинственные души, мечущиеся в залитых кровью комнатах, составляли глубинную сущность моей жизни. Даже в свободное время, находясь рядом с Сюзанной, я читал о серийных убийцах, посещал Музей криминалистики и смотрел захватывающие детективы, такие, в которых убийца буквально блистает коварством. Переступая порог уголовки, перестаешь быть человеком, становишься Живым Трупом, рабом, обреченным сражаться с бессмертным или возрождающимся из пепла злом. Ты блуждаешь между двумя мирами: обычным и нереальным; между теплом улыбки и самой страшной чернухой, затаившейся в уголке разума каждого существа, населяющего землю…

Стоило мне задуматься обо всем этом, как я начинал сожалеть о том, кем я стал. Точно спирт, который подливают в огонь, чтобы он разгорелся сильнее, изнутри меня сжигало отсутствие любимого существа. Я ощупывал пустоту перед собой и мысленно рисовал на ней обнаженные округлости, я упивался ароматом, которого больше нет, я улавливал едва слышный шепот, который пропадал, стоило мне напрячь слух. В то утро я на короткий миг вновь превратился в обычного человека. Полицейский был поблизости, жаждущий облавы и погони, он следил за мной, сжимая свое оружие. Я любил его так же сильно, как ненавидел.

Увижу ли я еще когда-нибудь ласковую улыбку жены?

* * *

Мой мобильник обладал невероятной способностью издавать свое пронзительное позвякивание в самый неподходящий момент. Обычно я отключал его всякий раз — одному Богу известно, были ли такие случаи редкостью, — когда откладывал работу. Но всегда, когда какой-нибудь убийца входил в мою жизнь через широко распахнутую дверь, я держал свой сотовый наготове, у себя под боком — как верного товарища. Сюзанна научилась ненавидеть его.

Если вам пришла в голову экстравагантная и дерзкая мысль взять кассу какого-нибудь ресторана, лучше бы вам не соваться в «Вер-Галан». Это приятное заведение в двух шагах от штаб-квартиры французской полиции кишит инспекторами в штатском, комиссарами, офицерами полиции, фараонами всех мастей, чаще всего в сопровождении своих жен. Концентрации кольтов, смит-вессонов и беретт на квадратный метр позавидовал бы сам Пабло Эскобар.[15] Прежде чем ответить на звонок, я поднялся из-за стола и извинился перед королем программистов Тома. Трубка у меня в руках едва не расплавилась от возбужденно полыхающего голоса Живого Трупа.

— У нас хорошие новости, комиссар Шарко. Слушайте меня внимательно. Вода из желудка жертвы поведала нам много интересного. Прежде всего, парни из лаборатории обнаружили в ней молекулы угля и окадаиковой кислоты.[16] Эти молекулы являются продуктом Dinophysis acuta, разновидности микроскопической водоросли, развивающейся в стоячих водах. Больше никаких следов самой водоросли, возможно разложившейся из-за отсутствия поступлений органических веществ и инсоляции…

В ресторане было шумно; прикрыв рукой левое ухо, я спросил:

— О каком типе воды идет речь? Морской, пресной, болотной?

— Дождевой. Об этом свидетельствует присутствие в ней окиси азота.

— Значит, вода из луж или небольших водоемов… Сколько времени нужно водорослям, чтобы развиться?

— Три-четыре дня. Судя по поразительному разнообразию бактерий, от перечисления названий которых я вас избавлю, химик полагает, что прежде, чем оказаться в желудке жертвы, вода не одну неделю хранилась в какой-то герметической емкости, вроде банки или бутылки.

— Если я правильно понимаю, вода была взята из лужи чертову уйму дней назад, а потом старательно хранилась, чтобы затем быть отправленной в желудок жертвы?

Продолжая прижимать трубку к уху, я жестом попросил официанта принести нам аперитив.

— Точно! Но это еще не все… Во-вторых, мы обнаружили в воде значительное количество растворенных кремниевых солей слюдисто-глинистых сланцев, иначе говоря, розового гранита. Я уже сделал часть вашей работы, порасспросив специалиста по минералам Фредерика Фулона. Он утверждает, что подобная гранитная концентрация не может быть достигнута естественным путем и быть результатом нормального процесса эрозии. Частицы гранита не приносит течение речки или простое сбегание дождевой воды по горным склонам. Причина в другом.

— И что же, этот специалист вам дал наводку?

— Два решения. Или убийца сам растворил гранит, или гранит уже находился в воде, когда он ее набирал. Во втором случае очень вероятно, что порода попала в лужу в виде пыли.

— Значит, место, где разрабатывают розовый гранит? Какое-то предприятие?

— Да, но работающее снаружи, на земле, в каком-то месте, благоприятном для сбора дождевой воды и размножения водорослей. Карьер, например. Беда в том, что карьеров розового гранита целая туча… Разумеется, в Бретани, в Эльзасе на уровне риска обрушения, в Альпах, Пиренеях и других горных массивах. Кстати, не стоит забывать, что речь может идти о мастере, где-нибудь в уголке вытесывающем надгробные плиты из привезенных гранитных блоков. Хотя это явно усложнило бы вашу работу! Желаю успеха, комиссар. Держите меня в курсе…

Раздался щелчок, и его голос пропал. Положив сотовый на стол, я достал из куртки блокнот, чтобы записать основные ключевые пункты нашего разговора.

— Похоже, есть новости? — поинтересовался Серпетти, потягивая розовый мартини.

Я сел и смочил горло темным разливным «Leffe».

— Верно. То, что мне сказал судмедэксперт, — блеф. Чистый блеф. — Я провел рукой по волосам, от затылка ко лбу. — Он заставил ее проглотить эту гниющую воду… Какой же в этом может быть смысл?

— Ты о чем? Что еще за история с водой?

— Я бы хотел пока больше ничего тебе не говорить, Тома. Не сердись…

Серпетти запрокинул голову, сделал два глотка мартини, а потом бросил мне:

— Никогда не устану удивляться науке… Не хотел бы я в наше время быть убийцей. С вашими технологиями бедняге даже не пукнуть спокойно на месте преступления — вы ведь сможете разобрать его пук на молекулы, определить по нему возраст и цвет кожи убийцы и сказать, что он ел, прежде чем совершить преступление!

Тома осушил свой стакан и продолжал:

— Ладно, хватит шутить! Звонок твоего судмедэксперта прервал меня. Я подтверждаю, фотография содержит кодированное послание. Но с твоим компом из нее ничего не вытянуть. Это не машина, а старое корыто, на восстановление первоначального сообщения ему потребуются месяцы. Спецы из SEFTI работают?

— Да, они с утра корпят над электронной почтой и фоткой. У них в зале-рефрижераторе есть компьютеры размером со шкаф. Думаю, у них получится быстрее… Надеюсь, что это нас к чему-нибудь приведет.

— Я тебя предупредил, процесс дешифровки может оказаться очень долгим. Мощность процессоров сэкономит время, но, боюсь, мы получим ответ не раньше чем через одну-две недели.

— Посмотрим… В любом случае в настоящий момент у нас, кроме этой картинки, нет других следов. Нужно быть здорово головастым, чтобы такое сварганить?

— Зашифровать или расшифровать? Да ну! Восьмилетний ребенок справился бы! Это как отправлять письма по электронке. — Тома вдруг перестал улыбаться и с тревогой спросил: — Мать убитой женщины получила письмо?

— К сожалению, да. Ночью убийца подсунул его прямо под ее дверь… Беднягу доставили в психиатрическое отделение госпиталя Питье.[17] Она сразу попыталась покончить с собой, приняв лоразепам.

Расставшись с Тома, я стал ломать голову, пытаясь разобраться в том, что может означать химическая подпись в желудке Мартины Приёр. Без сомнения, лейтенант Сиберски прав: убийца хотел бросить нам, полицейским, криминалистам, биологам и психологам, вызов. Возможно, ему бы хотелось, чтобы мы включились в его игру, тогда он мог бы наблюдать за нами, оценивать, изучать нас, как лабораторных крыс… А вдруг мы превратимся в подопытных животных в его пакостных экспериментах?

Я видел лишь один способ добраться до него: обнаружить место происхождения этой воды…

* * *

Стерильный виварий. Вот что напомнили мне помещения научно-технического отдела полиции, протянувшиеся вдоль набережной Часов. Здесь в масках, очках и перчатках передвигались протравленные дезинфицирующим средством наиболее редкие и всеведущие особи homo sapiens.

Здесь, в замороженном пространстве, соседствовали многие термины словаря, оканчивающиеся на «-гия»: биология, токсикология, морфология, антропология и другие… По экранам постоянно включенных компьютеров циркулировали оцифрованные голосовые сигнатуры, фиолетовые хитросплетения водяных знаков, извилины папиллярных рисунков. На виртуальные лица непрерывно подставлялись заплатки реальных носов, глаз, ртов, сменяющих друг друга, пока не возникнет нужная комбинация. Целый технологический набор для исследования невидимого, для завоевания ничтожной малости, содержащей информацию обо всем.

Шеф отдела дактилоскопии Тьерри Дюсолье пришел за мной на проходную. Неотличимый от своих клонов, он был одет в непомерно длинный хлопчатобумажный халат, летящий за ним, словно накидка.

— Пойдемте, комиссар.

— Что дал анализ отправленного убийцей письма?

— Вообще ничего, — отвечал спец. — Электростатический анализатор документов не обнаружил ни одного случайного отпечатка. По этому вопросу полный провал.

Очередной раз свернув за угол в лабиринте коридоров, мы со специалистом проникли в комнату без окон, оборудованную под уютную спальню: кровать из сосны, рамки на стенах, лампа у изголовья, разбросанные на комоде романы, телевизор и музыкальный центр. Я находился в обстановке дома Мартины Приёр, перенесенного, описанного и с мебелью, расставленной в том же порядке, чтобы в лабораторных условиях воссоздать условия, в которых было совершено преступление. Инженер закрыл дверь, и мы погрузились в темноту ожидания, из тех, которые заставляют работать слюнные железы.

— Приступим, комиссар…

Черный свет Вуда[18] хлынул с потолка, отбрасывая фиолетовые отсветы. Невидимое возникло, запечатлелось на моей сетчатке. Сотни отпечатков пальцев, рискованно разбросанных по мебели, напоминающих кошачьи лапки, белеющих в цианоакрилате, создавали светящийся балет. Эта комната снимала покров с тайных историй, явленных на свет как еще одно насилие, совершенное над женщиной. Но среди созвездий отпечатков пальцев, быть может, таилась особенная звезда: какая-то одна-единственная путаница папиллярных гребешков, разветвлений, островков и озер составляла отпечаток убийцы.

Сильно жестикулируя, ученый указал мне основные элементы:

— Убийца действовал в перчатках из латекса с присыпкой. Поскольку нами обнаружены следы лактозы на спинках кровати, на комоде и… сейчас увидите.

— Для чего эта присыпка?

— Крахмал, кальцинированная сода или лактоза внутри перчаток облегчают их надевание и обеспечивают более плотное прилегание пальцев к латексу. Когда перчатки несколько раз снимают и надевают, присыпка попадает на внешнюю поверхность, отсюда следы.

— Их часто используют?

— В областях, где нужна точность. В хирургии, например. Их покупают в аптеке, но следует делать специальный заказ, иначе аптекарь может дать перчатки без присыпки.

Планетарий отпечатков напоминал звездное небо летней ночью. Указав на него, я поинтересовался:

— Вы обнаружили чьи-нибудь еще, кроме отпечатков самой Приёр?

— Нет. Зато у нас есть кое-что очень и очень интересное.

Я подошел к нему, судорожно дыша, с расширенными зрачками.

— Взгляните на это. — Он ткнул пальцем в плакат с изображением маяка, захлестываемого разбушевавшимися морскими волнами. Картинка была помещена под девственно-чистое стекло, лишенное всяких отпечатков пальцев.

— Похоже… на присыпку… лактоза?

— Вот именно. Вешая картину, вы в какой-то момент крепко держите ее за края. Если вы посмотрите внимательно, то обнаружите следы лактозы справа и слева вверху. А что мы видим на других стеклах?

Я вгляделся в две другие картины: их углы были густо захватаны пальцами.

— На рамке с маяком ни одного отпечатка. Только остатки присыпки. Зато на других целые тонны отпечатков, принадлежащих Приёр. Но никакой лактозы… Это значит…

— Мы обнаружили на стекле присутствие спирта, изопропила. Значит, перед тем, как повесить картинку, стекло протерли. Кроме того, специалисты вернулись на место преступления. Гвоздь, на котором висела эта рама, вбит под углом, не так, как все остальные. Размер и материал тоже отличаются.

— Значит, вбит кем-то другим, а не Приёр…

— Да. Можно с уверенностью утверждать, что эту картину повесил убийца…

В черном свете голубые глаза Дюсолье странно светились, казались почти прозрачными, как у зайца в свете фар. От его облаченного в белое тела исходило яркое люминесцирующее свечение.

Я выдвинул первое заключение, которое, безусловно, следовало из увиденного:

— По всей вероятности, убийца принес плакат с собой… Он дает нам еще одну примету…

— Простите, что?

— Я думаю, он специально выбрал перчатки с присыпкой, чтобы постепенно привести нас к этой рамке…

— Почему бы просто не оставить записку: «Это принес я», если ему и правда хотелось, чтобы мы это заметили?

— Потому что он нас испытывает! Как с водой, содержавшейся в желудке! Он хочет нас куда-то привести, оценить, с какой скоростью мы будем двигаться. Он нас калибрует, тщательно присматривается к нашим аналитическим выводам, способности сосредоточиться. Он чертовски хитер и обладает отменным знанием наших технологий расследования…

— Вы немного экстраполируете, вы полагаете, что все его действия сознательны, хотя, возможно, это не так!

— Конечно сознательны! Почему мы не обнаружили следов лактозы на теле жертвы? Он надел перчатки специально для картины, до или после того, как потрудился над Приёр, но не во время…

— Вы правы…

Я разглядывал картину, и внезапно очевидное, словно бичом, хлестнуло меня по глазам.

— Остановите меня, если я делаю неверный ход, но это же маяк из розового гранита, верно?

Инженер сунул руки в карманы. В причудливой игре света казалось, будто кисти вообще отрублены и из рукавов свисают одни запястья.

— Сто процентов, — кивнул он. — Это, вернее было бы сказать, вообще не маяк, а фонарь, целиком сделанный из розового гранита. Он находится в Плуманаке, в бретонской глухомани, как раз на Побережье Розового Гранита… Чудное место, настоящая тихая гавань… Но какая связь?

От бурного прилива крови у меня запылали щеки.

— Послушайте, если вы так хорошо знакомы с этими местами, может, скажете, есть ли там гранитные карьеры?

— Да, и множество. В частности, вокруг Плуманака. Знаете, Армориканское побережье — колыбель гранита… Бо́льшая часть наших надгробных плит оттуда… Или из Китая!

* * *

Выходя из лаборатории, я начал осознавать, насколько скрупулезно была продумана сцена преступления, словно вычерчена на миллиметровке. Точная корреляция воды в желудке и постера имела единственной целью привести меня в Бретань для поисков чего-то или кого-то в гранитном карьере. Если это действительно так, если я обнаружу знаки на Армориканском побережье, значит я, похоже, имею дело с демоническим существом, обладающим ошеломляющим интеллектом.

В лаконичном рапорте я изложил первые выводы расследования и, когда ночь еще рассыпа́ла звезды, оставил его на письменном столе Леклерка.

Уложив в оставленный возле входа в гостиную чемодан два костюма и смену белья, я вытащил из-под кровати пробковую доску. На ней располагалась моя железная дорога — кольцо рельсов фирмы «Roco», с туннелем и вокзалом, — и аккуратно поставил Куколку в ее новое свободное пространство. Серпетти нацарапал инструкцию, в которой указал способ сдвинуть с места этот миловидный паровозик.

При помощи пипетки я заполнил резервуар для воды и для масла, зажег старинную горелку, подождал, пока в котле не поднимется давление, и только после этого надавил на находящуюся в кабине рукоятку.

И произошло чудо. Под свист пара ожили цилиндры, поршни, шатуны и рычаги. Робкая Куколка двинулась по рельсам, сначала неуверенно, а через несколько секунд уже гораздо смелее. Она побулькивала водой, свистела и радостно выпускала пар. Запах давних времен, безмятежных дней разливался по комнате, словно благоухание огня, влажности… Этот запах снова ненадолго отвлек меня от моей жизни, ставшей черной, как грифель…

В тот момент, когда я закрыл глаза, передо мной возник образ Сюзанны. Она была в свадебном платье и улыбалась мне…

Глава третья

Побережье Розового Гранита скорбно свидетельствовало о гневе земли и живой силе эрозии. Стоящие под опасным углом, словно бросая вызов равновесию, гигантские скалы рассекали бирюзовые воды, словно стройные статуи, нацепившие запоминающиеся имена: «Мертвая голова», «Черепаха», «Папаша Требёрден» или «Спящая женщина». Из этого хаоса выбивалась осязаемая красота Плуманакского маяка, прочно укрепленного на своем гранитном основании и обратившего свой каменный взгляд в ультрамариновые глаза открытого моря.

Прежде чем прибыть в Перро-Гирек, где, судя по указаниям разложенной на пассажирском сиденье топографической карте, располагался самый крупный гранитный карьер в регионе, я проехал по побережью на восток и пересек старый мост над пересохшим руслом.

Логика, определенная убийцей, привела меня сюда, и я надеялся, что шестьсот километров пути не застрянут острой костью в моем горле.

Подъехав к предприятию, я не стал вчитываться в призванные отпугнуть туристов надписи на предупредительных щитах и припарковался в непосредственной близости от забоя, на земляной осушенной площадке, где экскаваторы, самосвалы и отбойные молотки сдирали с отвесных стен розоватую корку.

Едва я вышел из машины, какой-то тип в защитной каске преградил мне дорогу своим пахнущим дубовой бочкой мощным телом.

— Вы что, читать не умеете? — прорычал он.

— Комиссар Шарко, уголовная полиция Парижа. Вы тут главный?

Он не присматривался, а, скорее, принюхивался ко мне, как дикий зверь:

— Не, главный внизу. Могу глянуть вашу бумажку?

Я сунул удостоверение ему под нос:

— Проводите меня к нему.

Он протянул мне ярко-желтую каску и, не глядя в мою сторону, буркнул:

— Чё, чё-то серьезное?

Я впился в него взглядом:

— Именно это я и хочу узнать.

Он смачно сплюнул в пыль:

— Разбирайтесь с хозяином, меня не касается.

Забой раскрылся передо мной как гигантская кровоточащая рана. Все оттенки розового цеплялись за стены, повторяя движение деформаций и трещин. После головокружительного спуска в металлической клетке, приводящейся в движение системой блоков, я оказался на дне шахты. То, что с поверхности представлялось крошечными муравьишками в касках, обрело округлые человеческие формы. Я не мог отвести взгляда от луж, испещривших пыльную почву. Стоячая дождевая вода с вкраплениями гранитной пыли и водорослей. Точная копия той, что была взята на анализ в желудке жертвы. Нежный голос внутри черепной коробки сказал мне, что я на верном пути…

К моему великому разочарованию, мои вопросы к персоналу не выявили ничего особенного. Трудно добиться результатов, не зная, чего хочешь. Будто слоняясь в огромной пустой комнате, спрашиваешь себя: «Чем мне сегодня заняться?» Возможно, я надеялся на очевидность. Но госпожа Очевидность решила держаться подальше от меня, пришлось с этим смириться.

Наступающий вечер положил временный конец моей одинокой прогулке. Я не сетовал. После восьми часов езды ныла спина, глаза распухли, точно налитые, мне очень хотелось спать. Устроившись в ближайшем отеле, я отдался во власть цветущих лугов сна, которому на сей раз ничто не помешало…

* * *

С меня было довольно. Посещение еще двух предприятий — и две новые неудачи.

Около полудня в бистро возле пляжа я проглотил сандвич с крабом и ринулся обследовать Трегастель — последний карьер в окрестностях Плуманака. Психологически я уже был готов вернуться в Париж с грузом разочарований в карманах…

Когда меня доставили на дно карьера, главный инженер, тощий верзила с резкими чертами лица, словно вытесанного зубилом в скале, даже не счел нужным выйти мне навстречу. Я уже собирался наброситься на него, когда, пошептавшись и обменявшись недоверчивыми взглядами с одним из своих приближенных, он знаком подозвал меня.

— Комиссар Шарко, уголовная полиция Парижа.

— Уголовка здесь, в этой дыре посреди дыры? За что такая честь?

— Не могли бы мы поговорить в другом месте, а то ничего не слышно?

В нескольких метрах от нас гусеничный экскаватор с оглушительным грохотом вывалил на землю гранитный бой. Никто не отреагировал. Мы были далеко от приглушенной атмосферы парижских кабинетов.

Я зашел в каптерку, какую-то коробку из мятого металла, где было пыльно, как в мусоросборнике пылесоса. Из боязни испачкать костюм, я предпочел стоять.

— Скажите, что вам надо, комиссар, и, пожалуйста, постараемся управиться поскорей. Сегодня мне полагается вытащить еще двадцать кубов, а парни безответственные, хуже морского гребешка, их нельзя надолго оставлять одних.

Я повторил слова, уже сказанные вчера и сегодня утром:

— Мне бы хотелось знать, не замечали ли вы в период времени между маем две тысячи второго и сегодняшним днем странных событий, особенных происшествий, чего-то необычного.

Он сдул с каски гранитную пыль. Моя куртка покрылась пыльными созвездиями.

— Пф-ф… Простите… — почти весело бросил он. — Костюм не лучшая форма одежды для такого предприятия.

Я испепелял его взглядом:

— Пожалуйста, ответьте на мой вопрос.

— Нет, ничего особенного. Здесь, уж простите за грубость, вы в жопе мира. Единственное, что мы видим на поверхности, — это самолеты над нашими головами и чаек, гадящих нам на каски.

— Никакого воровства, повреждения оборудования, подозрительного поведения рабочих?

— Ничего подобного.

— Может, вы видели, как кто-нибудь набирал воду из луж?

— Но… я ничего не знаю! Что вам здесь надо?

— Я расследую дело об убийстве.

Его лицо превратилось в маску ужаса.

— Здесь? В наших краях?

— Под Парижем. Но несомненные улики привели меня сюда.

Я задал ему другие вопросы, которые тоже ничего не дали. Впрочем, к этому я был готов.

— Ладно… Простите, что отнял у вас время…

— Ничего…

Он протянул мне руку. Пожимая ее, я бросил:

— И все же я опрошу ваших рабочих. Чтобы соблюсти процедуру. Кто знает… Вдруг им вспомнится какая-нибудь деталь…

— Они… У них нет времени! У нас сжатые сроки. Если вы станете всех опрашивать, мы страшно опоздаем! До восемнадцати ноль-ноль я должен вытащить свои двадцать кубов, вы понимаете?

— Понимаю. Но это займет всего несколько минут…

Я уже переступал порог, когда магическое слово заставило меня замереть:

— Подождите…

Я обернулся:

— Вы что-то вспомнили?

— Закройте, пожалуйста, дверь.

Я повиновался. Его кустистые брови выражали сильнейшее беспокойство.

— Шестнадцатого июля прошлого года произошел несчастный случай. Розанс Гад упала на дно карьера и разбилась. Она сорвалась с северной стороны, как раз оттуда вы только что подъехали. В феврале две тысячи первого Гад была принята на должность программиста. В ее задачи входило управление через компьютер оборудованием, например циркулярными пилами для резки каменных блоков на куски…

Короткое замыкание. Бурное выделение адреналина. Огонь, сжигающий внутренности. Я что-то ухватил…

— Все же это важная деталь, а вы забыли о ней рассказать! Что за несчастный случай?

— Гад была опытной спортсменкой, любительницей острых ощущений. Если вы внимательно посмотрите на стену северного склона, вы заметите карабины и крюки. Она там поднималась дважды в неделю. Шестьдесят метров в высоту.

— Разве подобная практика не запрещена на промышленной площадке? Куда смотрела инспекция по охране труда?

— Кое-кто из наших людей обладает сноровкой работать на отвесных склонах, куда не могут добраться механические рычаги. Лазание, работа на вертикальных стенах являются частью профессии.

— Гад имела такое разрешение? Соблюдала ли она правила безопасности? Какое оборудование она использовала?

Он затравленно посмотрел на меня, как кошка, лапой отбивающаяся от гризли, который гораздо сильнее ее.

— Послушайте, комиссар. У нас побывала целая армия инспекторов по труду и полиция. Все в полном порядке. Я им уже все рассказал, так что уж давайте, пожалуйста, покороче.

— Отлично. Так как же она упала? И с какой высоты?

— По повреждениям тела доктор определил, что метров с десяти. Сломался один из карабинов…

— Карабин, говорите? Но ведь они очень крепкие…

— Карабины ломаются, резинки рвутся, парашюты не раскрываются, нефтяные танкеры дают течь… Чего еще вы от меня хотите?

— Она работала внизу вместе с мужчинами?

— Да, но находилась в вагончике, где установлены компьютеры. У нас никогда не было проблем с ней… Отличный работник… Жаль, что так случилось…

— Она была хорошенькая?

В его глазах появился и погас какой-то огонек.

— Мм… Да не так чтобы…

— Вы не умеете лгать. Лично вы как думали?

— Симпатичная. На что вы намекаете, комиссар?

Он оторвал локти от стола, на который опирался. Я сухо уточнил:

— Какие отношения она поддерживала с вашими людьми?

Ввалившиеся глаза, дрожащие губы, пожирающий его изнутри огонь.

— Ка… как это? Я… я бы попросил, инспектор…

— Комиссар, а не инспектор. Подождите, пожалуйста, минутку, я еще не закончил.

— Нет времени.

Он бросился к дверям своей консервной банки, но я схватил его за халат:

— Я сказал: не закончил!

Я пихнул его обратно в каморку. Он ударился бедром об угол стола, из горла вырвался крик раненого зверя.

Он прорычал:

— Черт! Вы что, чокнутый? Я сейчас…

— Что вы сейчас?

— Я…

— Сейчас вы ответите на мои вопросы, иначе мы отправимся в одно гораздо менее симпатичное местечко, которое называется комнатой для допросов!

— Вам нужен ордер или что-то в этом роде!

— Вы меня провоцируете! Через час я вернусь с повесткой!

Он благоразумно вернулся на место и пробормотал:

— Ладно… Я вас слушаю.

— Полагаю, очаровательная девушка часто становилась предметом ухаживаний… Особенно в такой жопе мира, где любят гадить чайки…

— Она… она и правда гуляла со многими парнями. Но внерабочие отношения меня не касаются.

Я стукнул кулаком по складному металлическому столу. В кофейных чашках подпрыгнули ложечки.

— Послушайте меня! Женщина была убита очень подозрительным образом! Убийца привел меня сюда, так что теперь вы мне расскажете все, что вертится вокруг этой девушки.

Он зажег сигарету. Пожелтевшие от никотина подушечки пальцев не оставляли никаких сомнений относительно его будущего: рак легких или горла до пятидесяти…

— У нее не все было гладко… я хочу сказать, в личной жизни…

— Объясните!

— Она никогда не скрывала своих мрачных идей, своего интереса к… странным вещам…

— К каким, например?

Он выпустил сквозь желтые зубы струйку дыма. Похоже, сигарета успокоила его и развязала язык.

— Вам известно физическое строение алмаза, комиссар?

— Нет. А какая связь?

— Алмаз на девяносто девять целых девяносто пять сотых процента состоит из чистого угля под очень высоким давлением. Но остается крошечный процент примесей, среди прочих — азота или бора. Они практически незаметны, однако об их присутствии можно догадаться, когда отдельные фотоны, сталкиваясь с ними, отходят от своих начальных траекторий, очень заметно изменяя, таким образом, световой спектр. Каким бы ни был алмаз, каковы бы ни были его размер и стоимость, извлечь эти примеси невозможно. Все алмазы грязные, комиссар.

— К чему вы клоните?

— По правде сказать, эта женщина была алмаз. Роковая красавица. Мы смотрели на нее, как на драгоценный камень, и отпустили бы ей все грехи без исповеди. Но в ней таилось нечто неожиданное, водоворот вероломства. Это был жестокий зверь, чудовище, Сатана, какого вы и вообразить не можете…

В каморку вихрем ворвался старший мастер:

— Начальник, вы там нужны! Геодезист что-то темнит. Не дает нам взяться за склон Р-23. Хочет, чтобы снова пришли инженеры по безопасности! Мы из-за этого болвана опоздаем!

— Иду!

Инженер нахлобучил каску:

— Послушайте, комиссар. Давайте встретимся часика через три, около семи вечера, в кафе Трестрау, на пляже Перро-Гирека. Продолжим наш разговор… Я вам расскажу все как на духу…

И с блестящим от пота лбом он унесся в распахнутую дверь…

* * *

В одиночестве усевшись за столиком на четверых в кафе Трестрау, я заказал себе кружку сидра. Мне не терпелось услышать ответы Жозе Барбадеса, инженера карьера Трегастель. Мне показалось, что я всколыхнул в нем былые страдания, глубоко зарытые, опечатанные воспоминания, которые никогда не должны были вновь всплыть на поверхность. Что за темные связи поддерживала эта девушка, Розанс Гад, с рабочими предприятия?

Женщина погибла на дне этого карьера при обстоятельствах, возможно отличающихся от официальных. Больше шестисот километров и почти два с половиной месяца разделяли смерть Розанс Гад и Мартины Приёр. И все же во мне росло ощущение, что этих двух женщин связывает прочный канат. Почему убийца направил меня по этому пути?

Жозе Барбадес не заставил себя ждать. Он даже пришел на пять минут раньше, лицо его покрывала восковая бледность, глаза покраснели от беспокойства. Вельветовые брюки горохового цвета складками спадали на ботинки, а над верхней расстегнутой пуговицей рубашки топорщились завитки шерсти, доходившей до самой шеи. Прежде чем сесть напротив меня, он опасливо огляделся по сторонам.

— Заказать вам чего-нибудь выпить? — спросил я.

— То же, что себе… Послушайте, я женат, у меня есть ребенок. Я рассчитываю на вашу деликатность, чтобы не подливать масла в огонь. То, что я вам сейчас расскажу, должно остаться между нами…

— Не могу обещать, однако поверьте мне, я не склонен предавать огласке подобные вещи. Вы знаете, я пришел из тени и уйду в тень, и вы никогда больше не увидите моего лица… Расскажите мне о Розанс Гад, об этой дьявольской бестии, как вы недавно обмолвились…

Он перегнулся ко мне через стол, нарушив ледяную дистанцию, возникшую между нашими телами, подобно вольтовой дуге.

— Это началось за четыре месяца до ее появления на предприятии. Один из моих парней как-то вечером гулял с ней. Она заставила его крупно раскошелиться: шампанское, ресторан, прогулка по пляжу… Знаете, люди выбалтывают свои секреты, а у меня повсюду есть уши. Это случилось в трехзвездочном отеле «Бель Эр», западнее Ланьона. — Прежде чем неуверенно продолжить, он налил себе сидра. — Она заперла дверь на ключ и достала из сумки какое-то диковинное снаряжение. Веревки, кожаные плети, щипцы-кусачки, свечи, пластиковые кляпы…

— Что за кляпы?

— Мяч с продернутым через него кожаным ремешком. Они у нее были всех цветов и размеров. Мячик засовывается в рот, а ремешок плотно затягивается вокруг головы. Так что изо рта не выходит ни единого звука. Идиотская игрушка…

Я вспомнил о следах красной пластмассы, обнаруженных на резцах Мартины Приёр. Такая игрушка наверняка могла вызвать атрофию слюнных желез.

— Продолжайте, прошу вас…

— Неужели я, в самом деле, должен входить во все детали?

— Это крайне важно…

— Увидев, как она раскладывает свое оборудование, парень хотел сделать ноги, но остался, скованный своими неосознанными устремлениями, своим желанием познать неведомые территории мазохизма.

Он еще больше наклонился ко мне, теперь его спина и шея были почти параллельны столу.

— Она крестом, с раскинутыми руками и ногами, привязала его к кровати. Так крепко, что он почувствовал, как онемели его конечности; вокруг запястий еще не один день сохранялись следы от веревок. Затем она вставила ему в рот кляп, разделась и принялась играть с его членом, возбуждая его. Она надела туфли на шпильках и молотила каблуками по его мошонке. Кроме того, она вылила ему на основание пениса кипящий воск. Ее жестокие игры продолжались долгие часы…

Под властью образов и вспышек болезненных воспоминаний он тряс головой. Я был убежден, что мой собеседник рассказывает о собственном опыте.

— И знаете, что рассказал нам этот рабочий? — продолжал он, настойчиво ища моего участия. Капельки пота запутались в его бровях.

Я ограничился инквизиторским:

— И что же?

— Он признался, что, несмотря на боль, он никогда не испытывал подобного наслаждения, ощущения омерзительного ликования, чего-то, что толкало его желать повторения еще и еще… С этой дьяволицей он наслаждался, как никогда, хотя у него не было с ней ни малейшего сексуального контакта! По его рассказам, он достиг полного оргазма, усиленного отсутствием, неудовлетворенностью, постоянно повторяющимися приступами боли…

Отсутствие… Отсутствие сексуального контакта вызвало оргазм…

— А она, эта девица, получала такое же удовольствие?

— Она кончала при каждой пытке, которой подвергала его…

Стремление к наслаждению через культ страдания — вот что связывало убийцу и Розанс Гад. Тошнотворное желание переступить табу, выйти за предел переносимой боли. Способ достичь высшего блаженства, абстрагируясь от секса. Это объясняет тот факт, что Приёр не была изнасилована. Я спросил:

— Сколько мужчин прошло через ее руки?

Он подавился сидром. Забрызгал стол.

— Любопытство — это яд, так же как стремление к плотским наслаждениям. Что возбуждает больше, чем нарушение запретов, смелость зайти туда, куда никто не ходил? — Он взглядом указал на мое обручальное кольцо. — Скажите честно, комиссар. Вот вы женаты. Почему уголовка? Что заставляет вас копаться в самом гадком, что только есть в нашем мире, преследовать зло, жить в крови и страхе?

Мне было так же не по себе, как и ему. По принципу обмена хорошими поступками я должен был ответить ему столь же честно:

— Чтобы победить рутину, чтобы катапультироваться с ровной местности, по которой можно идти всю жизнь до самой смерти без сучка без задоринки. Да, мне нравятся погоня, кровь и запах убийцы. То есть одной части меня это нравится, и она, разумеется, является моей худшей, но и более сильной частью, той, что берет верх, как доминирующий близнец в материнской утробе…

Его губы растянула странная улыбка.

— Вижу, мы понимаем друг друга, комиссар. Все мы похожи, потому что все мы просто люди… Да, больше половины мужчин испытали на себе ее находки…

— И вы в том числе?

Он провел рукой по лбу и прикрыл ею глаза:

— Да…

— Как вы думаете, где эта девушка приобрела свои навыки садо-мазо? Она что-нибудь говорила, когда бывала с вами? Может, она читала специальные журналы? Она общалась с местными?

— Все, что она могла извергнуть во время своих игр садо-мазо, было чередой ругательств и оскорблений. Никто ничего не знал о ее жизни, кроме того, что она сама изволила нам сообщить… Это была грязная шлюха! Вонючая потаскуха!

Облокотившись о стол, я приблизился к нему:

— Послушайте, мне необходимо узнать о ней как можно больше. Может, вашим рабочим известны факты, о которых вы не знаете и которые могут оказаться важными для моего расследования. Я допрошу их, хотя наверняка наткнусь на скелеты в шкафу.

— Не ворошите дерьмо, комиссар, прошу вас. Каждый из нас мечтает забыть эту девку. Не впутывайте ребят.

— Что это вы так о них печетесь?

Он откинулся назад, положив затылок на спинку скамьи. Остекленевшие глаза неподвижно уставились в потолок.

— Потому что ни у кого из них никогда ничего с ней не было. Только у меня… У меня одного… — Он умолк, а потом добавил: — Хорошо бы вам повидать ее родителей. От них вы больше узнаете о ней… Я рассказал вам все, что знал…

* * *

Папаша Розанс Гад был не из тех, с кем приятно было бы встретиться вечерком в темном закоулке.

Дверь мне открыл громила с голым брюхом и поросшим лоснящейся шерстью торсом. В руке он сжимал окровавленный мачете, а со двора неслось истошное квохтанье перепуганной птицы. В мужике было не меньше метра девяносто, и в его ручище размером с полено режущий инструмент выглядел довольно смехотворно.

— Не лучшее время беспокоить людей, — бросил он, обдав мой костюм брызгами слюны. От него разило самопальным кальвадосом, горючей смесью, извергнутой из внутренностей ржавого перегонного аппарата.

— Я комиссар Шарко. У меня к вам есть несколько вопросов касательно вашей дочери.

— Моей дочери? Она мертва. Что вам от нее надо?

— Я могу войти? И мне было бы гораздо спокойней, если бы вы положили нож…

Прижав руку к своему брюху, он разразился людоедским хохотом:

— Ага-ага, ножик. Это для курей. Вечером они отправятся в кастрюлю!

Он отступил в сторону и дал мне пройти в некое подобие дома, которое не заслуживало этого имени. Взяться за его уборку даже усилиями промышленного пылесоса «Керхер» было бы полным безумием. Обои больше напоминали лохмотья полотна, снятого с мумии, разве что не такого нового.

— Мне бы хотелось узнать, мсье Гад, как ваша дочь проводила свободное время и вечера.

Он хватанул большой глоток сивухи:

— Плеснуть?

— Нет, спасибо. Возможно, мне скоро за руль.

— А, ну да, вы же фараон… Я позабыл… Ни грамма, так ведь? Вам даже невдомек, что вы теряете. Мой папаша говаривал, что с хорошей бутылкой лучше, чем с бабой. Потому что бутылка никогда не ноет, не то что эти толстухи…

Новый глоток.

— Розанс нечасто бывала здесь. Вечером я никогда ее не видел. Потому что работаю по ночам. А по выходным она уезжала в Париж. Она половину своей зарплаты там просаживала. И еще на скоростные поезда.

— Что она делала в Париже?

— Почем я знаю, чего она там забыла? Она никогда не хотела об этом рассказывать. Я, вообще-то, в ее дела не совался. Когда жена померла, малышкой занялся я. Делал все, что мог, только вот мне не по нутру все эти бабьи хлопоты, хорошие манеры, понимаете, вся эта дребедень. Я позволял ей делать все, что она хочет, лишь бы сама зарабатывала себе на хлеб… Только вот сдается мне, вы здесь потому, что она там, в Париже, натворила бед?

— Именно это я и пытаюсь узнать. С кем она приятельствовала?

— Почем я знаю… — Новый глоток алкоголя. Молчание.

— Вы никогда не замечали за ней чего-то необычного, каких-нибудь странностей?

Его глаза наполнились слезами.

— Моя деточка… Она умерла. Не хочу вспоминать… Слишком тяжело! Оставьте меня в покое!

Один, словно выживший после кораблекрушения в открытом океане. Обреченный на самое горькое одиночество, на жизнь между пустотой и забвением.

У меня оставалась единственная попытка: «метод доходного пожертвования».

— Скажите, а не пропустить ли нам по стаканчику, прежде чем свернуть шеи этим чертовым курицам? Между нами говоря, у меня есть сноровка. Мой дед был фермером.

Я убил целый час, наблюдая и участвуя в спектакле, где преобладали ярко-красные тона, где от удара топора головы отлетали, как пробки из шампанского. Зато получил разрешение заглянуть в комнату его дочери.

У отца никак не хватало смелости войти туда. Мы сделали это вместе… По сравнению с царящим в доме общим хаосом комната казалась чистой. Если девушка что-то скрывала, искать следовало здесь… Я ничего не нашел. Ни одного журнала, ни записной книжки или телефона, нацарапанного на клочке бумаги. Никаких следов того садо-мазо-оснащения, о котором рассказывал инженер карьера. Только стопки скромной одежды, аккуратно застланная кровать, порядок в шкафах, едва заметный слой пыли.

— Вы сюда никогда не заходили? Даже когда она была жива?

— Неа. Я уважал ее личную жизнь, что бы там ни говорили. Позволял ей делать все, что хочет. Только один раз она меня страшно взбесила. Это когда она вернулась из Парижа с пирсингом на языке. На татуировки мне было плевать, но уж согласиться с пирсингом я не мог. Меня от него с души воротило.

— Она делала татуировки в Париже?

— Ага.

— Знаете, в каком квартале?

— Неа. Я в Париже не бывал. Почем мне знать? Кстати, в этих штуках, которые она выцарапывала на своей коже, не было ничего такого…

— То есть?

— Ну там… Я подзабыл… Какие-то забавные фигурки вроде чертиков…

— Каких чертиков?

— Да я не помню. И еще вперемешку какие-то цифры и буквы. Она всегда отказывалась объяснить, что это значит.

Иногда прогуливаешься вдоль кромки океана, погода вроде хорошая, и вдруг совершенно неожиданно, неизвестно откуда взявшийся порыв ветра бьет вам прямо в лицо. В тот момент у меня возникло именно такое ощущение.

Я спросил у Бочки-с-Кальвадосом:

— Вы помните эти надписи?

— Вы чё, псих? Я не помню даже клички моей собачонки, сдохшей пять лет назад. Почем я знаю? Наверное, это какая-то болезнь. Провалы в памяти. В один прекрасный день я забуду, что надо дышать и что нельзя пердеть при людях.

— Вы позволите, я сделаю короткий звонок…

— Валяйте. Вы же не с моего телефона…

Трубку снял Сиберски.

— Это Шарко. Скажи, нет ли у тебя под рукой письма убийцы?

— Э-э-э… я собирался уходить. Подождите, сейчас вернусь в кабинет… Ага, вот оно…

— Можешь перечитать тот абзац, где он говорит о своем скальпеле? О ранах, которые он им наносит?

— Э-э-э… сейчас… «Когда я прикасался лезвием к ее маленьким твердым грудям, плечам, пупку, кожа на них раскрывалась, как экзотический цветок. Скрупулезно прочитывая ее тело, я находил ответы на все свои вопросы…»

— Стоп! Я знаю ответ!

— Что? Какой ответ?

На теле Гад был код, который позволит расшифровать фотографию фермера. Все обретало смысл. Прежде чем разъединиться, я кратко ввел Сиберски в курс дела, а потом направился вглубь комнаты девушки:

— Я могу взглянуть на компьютер?

Папаша присосался к бутылке, своей партнерше, своей стеклянной игрушке, составлявшей ему компанию в долгие одинокие дни.

— Валяйте! — рявкнул он. — Никогда не знал, как пользоваться этой дрянью. По мне, так это просто ящик дерьма.

Нажав кнопку, я услышал скрип алмазной головки по поверхности жесткого диска. И все. Черный экран. Информация стерта. Диск отформатирован. Кто-то наведался сюда раньше меня…

— Так, говорите, вы работаете ночью?

— Ага. Три раза из четырех я возвращаюсь домой около шести утра.

— Вы не думаете, что кто-то мог сюда проникнуть в ваше отсутствие?

— Вы сбрендили? С какой бы стати?

— Смотрите сами. Здесь ничего, кроме одежды! Ничего, что напоминало бы о присутствии вашей дочери. Информация в компьютере стерта. Ни одной фотографии, ни одного журнала. Вообще ничего! Мсье, я буду просить полицию провести расследование обстоятельств смерти вашей дочери. Возможно, это не несчастный случай…

Лицо его пылало от гнева, он вяло взглянул на меня тусклым взглядом вареной курицы:

— Что вы хотите сказать?!

— Что она, возможно, была убита тем же преступником, что и другая женщина, в Париже. Мсье Гад, если вы хотите узнать правду, мне надо эксгумировать тело вашей дочери.

— Чего?

— Я буду просить, чтобы вашу дочь выкопали. На ее теле была надпись, очень важная информация, имеющая все шансы привести нас к убийце.

Он швырнул свою бутылку в стену с яростью, достойной игрока в бейсбол. Лихой поступок.

— Моя дочь будет лежать там, где лежит! Оставь ее в покое, черт бы тебя побрал!

Он подступил ко мне, его мускулы раздулись, как пороховые бочки; он метал в меня взгляды, от которых свернулось бы молоко. Не желая провоцировать его, я отступил и, сбегая по лестнице, рискнул выкрикнуть:

— Она обретет покой только тогда, когда я поймаю того подонка, который убил ее…

* * *

Прежде чем вернуться в отель, чтобы напечатать рапорт на ноутбуке и послать его по электронной почте начальству и психологам, я, держа обувь в руках, босиком прошелся вдоль пляжа Трестрау. Языки соленой пены, поблескивая в последних лучах красноватого сентябрьского солнца, лизали кончики моих пальцев.

Прежде чем официально потребовать эксгумации тела Розанс Гад, я позвонил инженеру карьера Жозе Барбадесу и поинтересовался, помнит ли он надписи, вытатуированные на теле девушки. Он мне ответил, что действительно на ее коже были татуировки. Одна из них — в виде каких-то букв, располагалась прямо под пупком. Разумеется, он никогда даже не пытался запомнить их, слишком увлеченный тем, как партнерша раздирала ему бедра и ягодицы впивающимися в них ремешками плетки.

Назавтра, после полудня, мэр Перро получит документы, разрешающие эксгумацию. Следственный судья Ришар Келли знал свою работу и меру своей ответственности. Он не позволил бы мне доставать тело из могилы, тревожить его подземный покой, если бы не предчувствовал, что эта женщина — настоящий клад. История с зашифрованной в фотографии информацией интересовала его, но, разумеется, не так, как меня. О чем она нам поведает? Какая страшная правда скрывается за снимком бедного фермера, собирающего свеклу? Что-то копошилось у меня в мозгу, что-то ужасное… А что, если закодированное послание укажет… направление продолжения этого кровавого пути? Как обрывок карты, ведущей к спрятанному кладу, где каждая отметка означает… новую жертву?

На уровне горизонта, в розовых, оранжевых и лиловых вспышках фейерверка, узкое облачко разрезало солнце надвое. Я присел возле скалы, из-под которой в испуге выскочил маленький краб и, пробравшись между моими ступнями, нырнул в прозрачную лужицу. Я смотрел на окружающий меня пейзаж и, против всяких ожиданий, внезапно разразился слезами. Моя грудь вздымалась от горьких всхлипов. Я думал о Сюзанне, о своей бессильной ярости, о ее страданиях. Неторопливо и болезненно убийственное в своем коварстве неведение терзало меня, как кислота с медовым привкусом. Гигантская синева, что простиралась передо мной, в морском молчании принимала мои слезы, уносила их с собой вдаль, в глубину своих вод, словно прятала в сундуки, которые никто никогда не откроет.

На краю Бретани, вдали от дома, я был одинок… меня терзала печаль…

* * *

Бо́льшую часть следующего дня, предшествующего эксгумации, я провел в комиссариате Трегастеля — читал дело, свидетельство о смерти, протоколы допросов свидетелей смерти Розанс Гад.

Все было оформлено кое-как. Никакого вскрытия, минимум документов; по их мнению, неоспоримой причиной смерти был несчастный случай. Поскорее закопать и поскорее забыть. У меня было впечатление (справедливое), что мое присутствие не доставляет им удовольствия и что, кроме ежедневного чтения некрологов в местной газетке «Ле Трегор», сотрудники комиссариата предпочитали суетиться вокруг оживленной партии в белот, нежели скромно сдерживать распространяющуюся кругом преступность.

Вернувшись в отель, я подключил ноутбук к телефону и вошел в свой почтовый ящик. В него немедленно хлынули мутные потоки рекламы вроде «Bye Viagra on line» или «Increase your sales rate of 300 %».[19] Я наконец занялся тем, чтобы отказаться от всех этих рассылок, на которые, впрочем, никогда не подписывался, и закончил вечер, плавая по волнам Интернета и читая про различные методы криптографии. Щелк — поиск. Щелк — криптографический сайт… Щелк, щелк — описание шифратора «Энигма», использованного немцами во время войны. Щелк, щелк, щелк — гитлерюгенд. Щелк — неонацизм. Щелк — личная страничка какого-то скинхеда. Щелк — поиск. Щелк, щелк — нацистская пропаганда. Щелк, щелк, щелк — подстрекательство к насилию. Щелк, щелк — фотографии еврея с дулом у виска. Щелк, щелк — фильм про то, как чернокожий меняет свою внешность. Продолжительность фильма — минута четырнадцать секунд. Снято пять дней назад…

Когда я ложился спать, меня обдало холодным потом при мысли о тысячах, миллионах людей, которые, сидя перед экранами своих компьютеров со стаканчиком в руке, преспокойно хавают то, что запрещено законом…

* * *

На могилах сверкали капельки росы, свежие и свободные, заблудившиеся на границе дня и ночи.

Посреди трегастельского кладбища, словно надгробный памятник, в легком утреннем тумане вырисовывался силуэт танатопрактика. При моем появлении он даже не шелохнулся, его бугристое лицо словно окоченело. Он оказался на удивление молод, лет двадцати пяти — максимум тридцати. Однако где-то в глубине его глаз я заметил колючки скуки и отвращения. Позади него, возле ограды, покуривали двое могильщиков.

— Свежо нынче утром! — рискнул я завязать подобие разговора.

Специалист бросил на меня быстрый раздевающий взгляд, подтянул узел своего выцветшего галстука и вновь погрузился в молчание.

— Мэр должен прибыть с врачом страховой кассы из Бреста, — продолжал я, обращаясь к живому надгробию.

— Думаете, мне нравится этим заниматься? — произнес он глубоким баритоном.

— Что, простите?

— Потрошить трупы, зашивать им глаза и губы, а потом выкапывать их, словно бы для того, чтобы еще раз поиздеваться над ними… Думаете, это доставляет мне удовольствие?

Человек и танатопрактик, точно как человек и полицейский, — враги, запертые в одном теле, связанные, как две кости одного скелета…

— Я и сам тоже испытываю ужас от подобных вещей, — совершенно искренне ответил я. — Могу вам даже признаться, что в настоящий момент я вообще ни в чем не уверен… Не от хорошей жизни мы вырываем мертвых из их смертного покоя…

Моя внезапная откровенность тронула его.

— Вы правы, нынче утром свежо!

Я подошел. Скрип моих шагов по гравию эхом раздавался в этом застывшем лесу крестов и бетонных надгробий.

— Скажите, можем ли мы надеяться, что после более чем двух месяцев обнаружим тело в хорошем состоянии?

— У этой несчастной девушки три четверти костей были раздроблены, конечности полностью вывернуты, а лицо обезображено. Работа у меня сложная, но я хорошо ее делаю, и многие даже говорят, что у меня талант.

— То есть?

— Вам нужны подробности? Пожалуйста. Я выпустил из тела кровь, чтобы заменить ее формальдегидом. Вернул кости на место. Выкачал мочу, содержимое желудка, кишечные газы. И прежде чем одеть, еще раз вымыл тело антисептическим мылом. Методы погребения предполагают, что тело отлично сохраняется более четырех месяцев. Обычно вы находите его в блестящем виде: оно как новая монетка.

Наконец прибыли двое опоздавших, не более счастливых, чем мой товарищ по туманному утру. На их лицах отчетливо читалось беспокойство.

— Приступим! — приказал мэр нарочито ледяным тоном. — Уладим это дело, и хорошо бы поскорее.

Могильщики взялись за лопаты, вскрыли могилу и подняли гроб.

* * *

Вокруг меня серьезные лица и ускользающие взгляды.

Красное дерево словно вскрикнуло — лямки заскрипели по лакированной поверхности гроба.

Крышку сдвинули. Увидев сдержанное и чересчур упорядоченное внутреннее убранство гроба, я ощутил на своей щеке прикосновение костлявой руки. Руки Смерти…

В пучке света моего американского фонарика из-под слишком белого савана появилась обращенная ко мне кисть. Пальцы молитвенно сложенных рук были почему-то сжаты в кулаки. Батистовое покрывало словно бы нежно гладило лицо, а вдоль шеи спадали слегка вьющиеся и еще сохранившие свой цвет каштановые волосы. Поскольку никто и пальцем не шевельнул, я взял на себя инициативу обследовать поверхность тела. От прикосновения покрывающая залатанные останки ткань затрещала, как высохшее на морозе белье. Симпатичные шмотки, наверное лучшее из того, что у нее было, на какое-то мгновение заставили меня подумать, что она спит. Непослушной рукой я расстегнул костюм, потом блузку. И сердце мое едва не разорвалось, когда показалась смертная белизна ее груди. Кожа пошла едва заметными складками, напоминающими спокойную морскую гладь, но ощущалось, что потусторонняя команда уже вовсю хлопочет над всем тем, что еще говорило о жизни.

На левой груди красовалось что-то вроде козлиной морды — приносящее несчастье изображение, которое можно найти в старинных колдовских книгах. Ближе к правому плечу возвышался кельтский крест, обвитый змеей, напоминающей белую гадюку с окровавленными клыками. Интересующая меня татуировка дугообразно вилась вокруг пупка. Красные буквы уже начинали сморщиваться, как увядшие цветы. Я слегка растянул кожу и прочел: BDSM4Y.

Я попросил, чтобы прежде, чем снова захоронить останки, мне дали позвонить. Накануне вечером я предупредил Тома Серпетти о возможном звонке.

Он ответил на второй сигнал и сразу сказал:

— Я готов. Давай код.

Я продиктовал ему пять букв и цифру, составляющие выражение, смысла которого я пока не улавливал.

— Ну, рассказывай! — Я изнывал от нетерпения.

— Черт возьми, текст обрабатывается. Теперь программа ищет верный алгоритм дешифровки… AES-Рейндол, Blowfish, Twofish…[20] Мне кажется, тут работы на часик. Список разных алгоритмов впечатляет. Позвоню, как только это закончится! Как ты думаешь, что мы там обнаружим?

— Что-то, что меня пугает, Тома…

Глава четвертая

Кабинет начальника Уголовной полиции, с потертым линолеумом, обветшалой мебелью и линялыми шторами, обладал величавым статусом культового места, старинного и церемонного, где строгость обостряет чувства до такой степени, что начинает мерещиться самое неожиданное. Сквозь обшарпанную и покрытую кругами от кофейных чашек столешницу огромного дубового стола для заседаний в центре комнаты как будто слышались призрачные меланхоличные голоса сменявших друг друга безымянных главных следователей.

Плотно сжав губы, я влажными руками установил проектор. Вокруг стола взволнованно рассаживались лейтенанты Сиберски и Кромбе, мой шеф Мартен Леклерк, еще три офицера Уголовной полиции, судмедэксперт Ван де Вельд, два специалиста из SEFTI и десяток инспекторов. Скопление недюжинных умов, сообщество личностей, преданных единому делу. Некстати был разве что психолог Торнтон.

Пришла Элизабет Вильямс, специалист по психокриминалистике, и села напротив меня. Укладка, полосатый костюм, неприветливое лицо. Прямо фасад церкви.

Мы собирались погрузиться во внутренний мир убийцы, в эту охваченную пороком вселенную, в болотистую местность, смердящую тухлятиной и бешенством.

Сиберски задернул шторы, и я нажал кнопку пуска.

В ослепительном конусе белого света на экране появилось изображение женщины. От ощущения непереносимой боли, исходившего от каждого миллиметра снимка, зрители оцепенели с открытым ртом и нахмурились.

Я попытался придать голосу уверенности:

— Электронное письмо, полученное мною шесть дней назад, в ночь первого убийства, содержало два зашифрованных методом стеганографии снимка. Один из них был сделан спереди, а второй, вот этот, — со спины. Убийца представляет нам свою следующую жертву…

На экране возникла сфотографированная сзади обнаженная женщина, стоящая на коленях на бетонном полу возле стены. Сквозь тонкую, как кисея, кожу проступала кольчатая змейка ее позвоночника. Заострившиеся лопатки грозили пропороть кожу, и единственное, что, казалось, сохраняет ее тело в целостности, была опутывающая его сложная паутина узлов и веревок.

— Деревянные клинья разного размера всажены в спину под разными углами и на разную глубину. Крайняя худоба девушки объясняется очевидным недоеданием, точнее, полным отсутствием пищи в течение, возможно, нескольких дней. На полу отсутствуют видимые следы мочи или экскрементов, что свидетельствует о том, что похититель старался содержать ее в чистоте…

Полная тишина, напряженные взгляды, блестящие от испарины лбы. Ошеломленные зрители впитывали каждое мое слово как спасительную влагу. Тишину нарушил судмедэксперт:

— Оттенок кожи дает возможность предположить, что она еще жива. Не так ли?

Я вывел на экран ноутбука вторую фотографию. Беззвучный крик, какое-то хрипение вырвалось из груди Торнтона. Один из инспекторов поспешно вышел, его рвало.

Лицо девушки выражало живо осязаемое страдание, моментальный снимок боли, вырванный из текущего мгновения, навеки зафиксированный на бумаге и в мыслях каждого из присутствующих. Соединив в кровавом объятии плоть и дерево, через ее соски в край стола были вбиты два гвоздя. Металлическая дуга в форме лошадиной подковы распирала ей рот, не давая закрыть его, а два стальных зажима сдавливали виски, лишая ее возможности малейшего бокового движения головой. В каждый ее глаз был нацелен продольно движущийся и регулируемый при помощи гайки-барашка заостренный молоток.

— Да, судя по лицу, в момент съемки она, несомненно, была жива. А сегодня? Если да, значит тот, кто убил Мартину Приёр, параллельно занимался этой женщиной…

Я ткнул лазерной указкой в центр изображения, старательно продолжая давать мучительные пояснения. От моих слов у меня самого в жилах стыла кровь.

— Ее голова обездвижена стереотаксическим аппаратом. Такие используются в лабораториях вивисекции для проведения опытов над животными.

Я вернулся к предыдущему снимку:

— Комната выглядит довольно большой и очень темной. Похоже на подвал или какое-то помещение без окон. Место уединенное, где он может действовать в безопасности, не рискуя привлечь внимание…

Элизабет Вильямс вела записи в маленьком блокноте с кожаной обложкой. Учитель, слушающий ответ ученика.

— Появились ли у вас на основании того, что вам удалось узнать в Бретани, какие-нибудь соображения относительно места, где она может находиться? — спросил Леклерк, постукивая шариковой ручкой по столу.

— Ни малейшего. Единственное, что я знаю, убийца подсовывает нам эти фотографии как вознаграждение за наше расследование. Мы нашли код — он допустил нас поглубже. Здесь есть два решения: либо за сценой преступления кроется другой знак, либо преступник откровенно издевается над нами. Как вы думаете, мадемуазель Вильямс?

Она положила блокнот и очки на стол:

— Продолжайте, господин Шарко. Ваши выводы представляются мне интересными.

— Гм… Отлично. Я запросил согласие Регионального управления судебной полиции Нанта на начало расследования по делу об убийстве Розанс Гад. Эта девушка, физически или морально, поддерживала отношения с убийцей. Она — то звено, которое позволит нам подойти к нему ближе.

— Значит, убийца рискнул привести нас на поле, где мы могли бы его прижать? — с сомнением в голосе подал реплику шеф.

— Нет, не думаю, чтобы он решился на такую фантазию. Эта девушка, вероятно, имела с ним садистические отношения, даже не зная, кто он. В комнату Розанс Гад кто-то наведался, я в этом убежден. И похоже, все улики уничтожены. Например, из компьютера была стерта вся информация, как у Приёр. Так что никаких очевидных следов…

— Почему он стирает информацию с жестких дисков?

— Понятия не имею. Может, он познакомился с этими девушками через Интернет? Стоит покопаться…

Я выключил проектор:

— Все. Теперь слово вам, мадемуазель Вильямс.

— Э-э-э… Сейчас… — Прежде чем заговорить, она надела очки и откашлялась. — Начну с того, господа, что я не волшебница и не ясновидящая. И не обладающая сверхъестественными способностями героиня телевизионного сериала. Так что не ждите, что я предоставлю вам фоторобот убийцы, который достаточно будет прикрепить на ветровое стекло ваших автомобилей или повесить в ближайшей мясной лавке…

На лицах присутствующих обозначились слабые улыбки, нервное напряжение немного ослабло… Леклерк ткнул локтем в бок лейтенанта Сиберски, словно желая сказать: «Она к тому же еще шутница!» Прежде чем продолжить, Вильямс дождалась, пока не воцарится спокойствие.

— Я подвела полный итог прошедших через мои руки рапортов, свидетельских показаний и фотографий. Письмо, отправленное комиссару Шарко, упомяну лишь вскользь: на его детальный анализ мне потребуется еще сколько-то времени. Обычно на то, чтобы сделать первый набросок места действия, у меня уходит неделя, так что будьте снисходительны, господа… Комиссар Шарко сделал очень уместные заключения относительно сцены преступления. Убийца, несомненно, хотел, чтобы мы как можно скорее обнаружили Мартину Приёр. Этим его желанием объясняется оставленная открытой дверь. Что позволяет нам предположить, что женщина на фотографиях, продемонстрированных господином Шарко, до сих пор жива. Поскольку в противном случае убийца постарался бы проявиться и показать нам… свой трофей.

Самой важной чертой этого убийства, как моральной, так и физической, судя по деталям фотографии второй женщины, представляется садистический аспект, о чем свидетельствует его крайняя жестокость. Садист находит возбуждение в продолжительности акта. Он будет как можно дольше сохранять жертве жизнь, используя ее как объект, призванный удовлетворить его фантазмы. Она как личность для него ничего не значит, и он без сожаления избавится от нее, как от использованного бумажного носового платка.

Она оперлась ладонями о гладкую поверхность стола.

— Обыкновенно такой тип пыток сопровождается половым актом, каковой, если он не выражен проникновением, состоит в калечении половых органов: преступник кромсает груди жертвы, выворачивает или разрывает ей влагалище. В своем письме он ясно указывает, что он ее (я цитирую): «…не трахнул, хотя мог бы». Этим уточнением преступник хочет доказать, что он не импотент, но что половой акт имеет лишь вторичное значение, без которого он легко может обойтись. Таким образом, он демонстрирует нетипичное поведение по сравнению с большинством серийных убийц, которые чаще всего вступают в посмертный половой акт с жертвой. К тому же обычно у жертв отмечается сходство физических черт: цвет или длина волос, рост или сложение. Здесь я ничего подобного не обнаружила. Первая жертва была блондинкой, вторая, судя по фотографиям, шатенка. Одна довольно высокая, вторая скорее маленькая. Не будем забывать о Розанс Гад, которая, если он действительно убил ее, представляет совсем другой тип.

Плеснув в пластиковый стаканчик воды, она смочила губы.

— Не стесняйтесь прервать меня, если я слишком спешу… Убийца — игрок, он любит рисковать и использует любые пути, чтобы быть замеченным. Провокации полиции, подробное письмо, фотографии жертв… Такими ухищрениями он находит способ максимально продлить свое действие, что может позволить ему получать удовлетворение, пока он не совершит убийства… Преступник, безусловно, хочет, чтобы мы разделили его ощущения, однако не раскрывает при этом, кто он. Подобный тип личности любит быть в курсе развития следствия, так что нам надо быть начеку. Мне представляется, он знаком с господином Шарко, поскольку прежде всего направил это письмо ему. Поэтому присмотритесь ко всем своим знакомствам: журналистам, осведомителям, обслуживающему персоналу и даже разносчикам пиццы, а также к бывшим подозреваемым или осужденным, прошедшим через ваши руки.

Ее речь лилась так свободно, словно она собственными глазами читала мысли убийцы и его жертв и просто озвучивала их для нас.

— Такая мизансцена преступления означает, что убийство, несомненно, скрупулезно готовилось заранее в течение нескольких недель, а то и месяцев. Этот тип убийцы ничего не оставляет на волю случая; одинокая жертва, полный бак бензина, всегда наготове автомобиль, чтобы обеспечить себе возможность бегства. Он не обязательно заранее знаком со своими жертвами, я хочу сказать, лично, однако старается внимательно изучить их окружение, привычки, места, где они бывают, кто их посещает. Убийство, совершенное ночью, и пытки, которым на протяжении многих дней подвергалась вторая женщина, наводят на мысль, что убийца холостяк, что его профессия позволяет ему тратить время на изучение, а также, простите за этот термин, техническое обслуживание своих жертв. — Испытующий взгляд на присутствующих. — Способ, которым он ее связал, называется методом «бондажа».[21] Кому-то из вас это о чем-нибудь говорит?

Девять человек из пятнадцати, и я в том числе, подняли руки. Она продолжала:

— Значит, стоит пояснить. Подобная техника эротического связывания пришла к нам из Японии. Изначально это искусство наложения пут на тело. Да будет вам известно, что некоторые японские мастера бондажа были знамениты не меньше чем великие спортсмены. Места на их сеансы ценились на вес золота, они имели своих антрепренеров, адвокатов и целый штат любителей узлов. Разумеется, это оригинальное искусство очень быстро деградировало, распространившись в среде садомазохистов. Бондаж предлагает захватывающий перечень приемов, как в Камасутре, от самой простой миссионерской позы до гораздо более продвинутых положений, вроде «японской тачки» или «забивания гвоздя».

Раздались смешки, атмосфера разрядилась.

— Примененный здесь прием называется «шибари»: руки связаны за спиной под прямым углом, веревки сжимают груди, лодыжки связаны и подогнуты под ягодицы, все опутанное веревками тело выглядит словно в коконе паутины. Это один из наиболее сложных способов, его невозможно сымпровизировать. Вероятно, убийца подписан на порнографические журналы, располагает большой коллекцией видеоматериалов, вращается в садистских кругах или посещает японский клуб. Теперь поговорим немного о статистике ФБР по серийным убийцам, допрошенным по программе VICAP,[22] эквивалента которой, ввиду ограниченного количества выраженных серийных убийц, у нас во Франции, разумеется, нет. Этот тип личности обладает интеллектуальным показателем выше среднего, то есть выше ста десяти, для возрастной категории между двадцатью пятью и сорока годами. Его внешность внушает доверие, он чистоплотен и хорошо одет. Для его сексуальных предпочтений в семидесяти случаях из ста характерны порнография, фетишизм, вуайеризм. Согласно данным VICAP, восемьдесят пять процентов из них белые, семьдесят пять процентов имеют стабильную работу и в двух третях случаев они совершают убийства поблизости от места своего проживания… И наконец, все полагают себя неспособными прекратить убивать, хотя, впрочем, не видят в этом интереса… Таким образом, мы знаем, чего ждать…

В наступившей тишине раздался первый вопрос:

— Вы с самого начала говорите о серийных убийцах. Вы действительно считаете, что убийца Мартины Приёр — один из них?

— Совершенно очевидно, да. По всем соображениям, которые я вам только что высказала… Классический или массовый убийца не хвалился бы своими подвигами, не шел бы на провокацию. И сцены преступления были бы гораздо, несравненно менее подготовленными. К тому же не будем забывать, что мы имеем две потенциальные жертвы и совершенное убийство, а это самое убедительное доказательство…

— А помимо статистики, располагаем ли мы конкретными деталями, достоверными фактами, применимыми к нашему убийце? — спросил Леклерк.

Она сдержано ответила:

— Он правша…

— Откуда вы знаете?

— Узлы веревки завязаны одним способом, правый конец проходит в петлю, образующую узел. Левша сделал бы наоборот… Этот факт не отражен в деле, но я предполагаю, что вы обратили внимание.

Присутствующие молчали.

— Нельзя сказать, что тот факт, что он правша, отсеивает много народу, — нарочито усмехнувшись, вмешался Торнтон. — Скажите, мадемуазель Вильямс, мне кажется, серийные убийцы используют modus operandi,[23] который всегда повторяется при каждом убийстве. Любопытно было бы понять, почему он попытался выдать за несчастный случай убийство Розанс Гад? Если, конечно, это действительно один человек. И почему только теперь взял его на себя?

Этот умственный кастрат на сей раз отважился коснуться верхней планки своего интеллекта.

Не дав сбить себя с толку, она продолжала:

— Рассмотрим временной аспект событий. Два последних проявления убийцы очень близки по времени, можно сказать, одновременны. Оба представляют собой фиксацию сцен невероятных мук. Когда начинается серия, чаще всего это не первое правонарушение серийного убийцы. Некоторые уже совершали убийства в подростковом возрасте, другие для утоления своих фантазмов используют животных наподобие тренировочной площадки. Очень вероятно, что наш убийца поддерживал специфические отношения с Розанс Гад, разбудившие дремавшие где-то глубоко в его душе импульсы. Потом внезапно страх быть разоблаченным заставил его замаскировать убийство под несчастный случай. Но теперь куколка стала бабочкой, и, что обычно нравится делать подобным личностям, он хвалится этим убийством, как забытым трофеем, который следует достать с чердака.

Торнтон откинулся на спинку стула, зажав в зубах ручку. Явно удовлетворенный…

— Каково ваше мнение относительно отрезанной головы и вырванных и вставленных обратно глаз? — Чтобы привлечь ее внимание, я помахал рукой.

— Довольно трудно пересказать вам все мои выводы, иначе наше собрание растянется надолго, до вечера… Вы прочтете мой доклад. И все же на ваш вопрос я отвечу сейчас, поскольку вы его задали. Убийца стремится достичь цели, крайнего возбуждения в момент акта убийства, который в данном случае превращается в кровавый ритуал. Этот ритуал позволяет ему извлечь глубокое наслаждение от акта самой пытки. Он овладевает жертвой, лишив ее головы. Самым неожиданным является выражение лица Приёр, искаженный болью рот, молящие глаза, обращенные не к потолку, а к небу. Он работал над этим лицом, как скульптор с камнем. Он хочет передать нам послание и, поверьте мне, сейчас я этим занимаюсь, ориентируется на религиозный след. Однако я предпочла бы больше ничего не говорить, поскольку мое исследование еще далеко от завершения. Еще вопросы? — Она обвела присутствующих взглядом. — Прекрасно. Спасибо за внимание, господа.

Публика покидала помещение в легком облачке перешептываний, с опущенными глазами. Речь была выстроена на уровне моих ожиданий, и бо́льшая часть моих вопросов нашла ответы.

— Великолепное выступление! — поздравил я психокриминалиста, когда она уже собиралась уходить. — Вы противостояли скептицизму некоторых присутствующих вескими доводами.

— Мсье Шарко… Мне кажется, я уже когда-то видела ваше лицо, только не припомню где.

— Я присутствовал почти на всех ваших лекциях.

— Ваши рапорты отличаются очень хорошим подходом, а анализ — четкостью и точностью. Они во многом облегчили мою работу.

— Позволите угостить вас кофе?

— У меня назначена важная встреча, комиссар, а я уже опаздываю. В другой раз обязательно… До встречи…

Торнтон окликнул меня, когда я входил в свой кабинет.

— Довольно школярский анализ, верно?

— Вы о чем?

— О монологе Вильямс. Похоже на пересказ книжонки о серийных убийцах. Это мог сделать кто угодно.

— Но только не вы, уж во всяком случае.

Прислонившись спиной к стене и скрестив ноги, он разглядывал свои ухоженные ногти:

— Я узнал, что вы настаивали на… как бы сказать?.. моем отстранении от ваших грядок.

— Верно. Ну и что?

— А то, что, похоже, вы проиграли. — Он направился к лестнице. — Думаю, нам придется встречаться часто, комиссар! Чаще, чем вам бы хотелось!

* * *

Я был поглощен чтением рапорта Элизабет Вильямс, когда в моем кабинете, размахивая над головой кипой бумаг, появился Сиберски:

— Я знаю, откуда взялся стереотаксический аппарат на снимке!

Я поднял голову:

— Говори! Быстро!

— Я опросил лаборатории вивисекции, имеющие аппараты такого типа. Одна из них, в предместье, несколько месяцев назад подверглась нападению Фронта освобождения животных. Баламуты подтырили их оборудование.

— Поехали!

* * *

Километров шестьдесят к западу от Парижа. Лаборатория «Huttington Life Science», HLS,[24] раскинула свои бетонные корпуса в глубине промышленной зоны А, в Верноне, посреди местности, поросшей стриженной на английский манер травой. Первосортное строение, в авангарде модернизма, с крышами в форме крыльев дельтаплана и дымчатыми пластиковыми окнами. На пропускном пункте, расположенном перед въездом на собственный паркинг, рыжий верзила, поразительно напоминающий вытащенного из будки спаниеля, счел правильным встать нам поперек дороги, будто опущенного шлагбаума было недостаточно.

— Я могу взглянуть на вашу визитку? — пролаял он.

— Никакой визитки! — рявкнул я в ответ и выставил в окно трехцветное удостоверение. — Мы днем звонили директору. Он согласен нас принять.

— Пожалуйста, не двигайтесь с места…

— Красивая у него масть, вы не находите? — с выразительной улыбкой пробормотал Сиберски.

Прежде чем поднять шлагбаум, сторожевой пес обменялся несколькими словами со своим приемником-передатчиком.

— Проезжайте!

— Хороший песик, — вполголоса проговорил мой коллега, когда мы медленно катили мимо охранника. И добавил: — Я вот думаю, как они могут там работать? Это похоже на огромную камеру пыток…

А я размышлял о лагерях массового уничтожения в виде роскошного теплохода с металлическим капканом в каждой каюте, холодного и наполненного безнадежным лаем, беспричинным страданием и полным неуважением к племени животных. И все это ради того, чтобы при помощи макияжа украсить каких-то кикимор…

Ассистент провел нас по лабиринтам коридоров под резким светом неоновых ламп. Каждая следующая запертая дверь напоминала предыдущую, каждый шаг вперед, казалось, оставлял нас на месте, словно само здание было всего лишь последовательностью бесконечно повторяющихся и поставленных один за другим одинаковых блоков. И никаких окон.

Только завывание тишины, осязаемое и тяжелое, как ледяной туман. И снова лестницы впереди. Потом другие коридоры… И наконец ассистент покинул нас возле кабинета директора.

Человек могучего телосложения, которого не скрывал рабочий халат, листал массивный доклад. Прежде чем он положил его на стол обложкой вниз, я успел разглядеть название: «Методы дебаркинга лазером класса А».

— Дебаркинг — это лишение способности лаять, — шепнул мне на ухо Сиберски. — Способ заставить собак не слишком орать.

— Проходите, прошу вас, — холодным, как мрамор, голосом пригласил нас человек с непослушной прядью волос.

Я немедленно определил его как человеческое воплощение холоднокровного животного, рептилии с нефритовыми глазами и бугристой кожей, лишенного представления о добре и зле. Этот тип не мог занимать никакого иного кресла, кроме того, в котором сидел, — кресла директора лаборатории вивисекции.

— У нас к вам несколько вопросов, — произнес я, подойдя поближе.

— Знаю, давайте. Только побыстрей! У меня много работы! — проскрежетал он с раздраженным видом.

Я уселся напротив него в кресло на колесиках. Сиберски, напряженный, как натянутая струна, предпочел вертикальное положение.

— Пять месяцев тому назад, а именно седьмого мая, вы после акции, проведенной защитниками животных, заказали в компании «Радионикс» два стереотаксических аппарата, столы и оборудование для иммобилизации, сейчас гляну… дренажные трубки, циглеровское кресло и разное другое оборудование с такими же прелестными названиями. Можете ли вы что-нибудь рассказать нам об акции Фронта освобождения животных?

— Фронт освобождения животных… Сволочи…

Движением баскетболиста он бросил бумажный шарик, не долетевший десяти сантиметров до корзины, и смерил моего лейтенанта взглядом, который наповал сразил бы даже громоотвод.

— Они ворвались к нам в ночь на первое мая. Мы заявили о краже и ущербе в комиссариат Вернона. Может, вы могли бы связаться с ними?

— Расскажите поподробнее о Фронте освобождения животных…

— Изначально это английское движение; во Франции они появились около года назад. Выступающий против опытов на животных отряд, состоящий из людей слабых, но организованных. Не пытайтесь найти среди них помешанных на войне или сторонников крайней жестокости. Большинство из них не едят мяса, плавают с дельфинами или выращивают животных. Но эти пакостники отравляют нам существование!

В кабинет проникли солнечные лучи, оскверненные широким дымчатым окном, пробитым в западной стене, словно гигантская смотровая щель. Сияющая снаружи жизнь тоже казалась вытесненной из этого блиндажа, в котором было место лишь мрачным полутонам на молчаливых лицах.

— Так они, значит, украли у вас все это оборудование, — продолжал я.

— Нет. Просто сломали, чтобы мы не могли больше его использовать. Понимаете, наши колбы плохо переносят удары бейсбольных бит. Пропало только несколько инструментов.

Сиберски оторвался от стены в глубине кабинета:

— Каких инструментов?

Директор бросил в сторону лейтенанта змеиный взгляд. Мужчины буквально буравили друг друга глазами. Нацист ответил:

— Стереотаксический аппарат и разные мелочи, электрические пилы, бинты, перевязочный материал, антисептики, анестетики, в частности кетамин…

Лейтенант стиснул мою руку. Я ощутил, как дрожат кончики его пальцев. Директор подошел к окну и взглянул на небо, которое из-за затемненных окон имело желтоватый оттенок. Рука хозяина кабинета судорожно сжималась в кулак и разжималась, напоминая бьющееся сердце. Я громко заметил:

— Вас что-то беспокоит, господин директор…

— Известно ли вам, что страховщики требуют, чтобы мы днем и ночью записывали на видеокамеры все происходящее в лабораториях? Мы обязаны хранить кассеты полтора года, после чего нам разрешено стереть или выбросить их.

— Значит ли это, что вы располагаете видеозаписью той знаменитой ночи?

— Частично. До кражи. Обычно защитники животных не прикасаются к камерам. Они предпочитают, чтобы мы… как бы сказать… обнародовали их отважный порыв… Но вероятно, один или два человека вернулись обратно вскоре после нашествия отряда. Они разбили камеры и унесли оборудование… Я все пытаюсь понять, зачем им мог понадобиться стереотаксический аппарат?

Я украдкой подмигнул коллеге:

— А можно взглянуть на запись?

Этот Адольф с приклеившейся ко лбу прядью повернулся к нам:

— Полагаю, вы догадываетесь, что злоупотребляете моим великодушием?

— Я надеюсь, у вас в этом есть своя корысть. Если мы прижмем эту организацию, вы избавитесь от многих бед. Или я ошибаюсь?

— Хм… Ну что же…

Он нажал кнопку.

— Я иду во второй видеозал. И чтоб меня не беспокоили!

Он пригласил нас следовать за ним. Снова эти пустынные коридоры, словно прорытые под землей. Строгая геометрия, бесконечные перспективы. Проходя мимо открытой двери, я различил поскуливание собаки. Слабое и очень редкое, томительная жалоба такой эмоциональной силы, что оно проникло в меня и потрясло. Было в этом сетовании что-то всеобщее, что, несмотря на языковой и видовой барьер, заставляет вас пронзительно ощутить страдание другого. Там, на алюминиевом столе, на спине лежал бигль. Его крестом расставленные и привязанные лапы выворачивались невероятным образом и, вырывая клочья шерсти и мяса, пытались освободиться от ремней. Прежде чем я успел разглядеть еще что-нибудь, директор проскользнул передо мной и резко захлопнул дверь:

— Нам прямо! Пойдемте, пожалуйста!

Перед моим мысленным взором возник образ истязаемой женщины. Мы прибыли к месту назначения. Нам пришлось спускаться под землю, и мы все шли и шли по бесконечным ступенькам.

Как в атомное бомбоубежище…

О божественное видение! Небольшое толстое растение, разумеется искусственное, весело подскакивая, пыталось придать печальному залу хоть толику радости. Директор отпер шкаф с этикеткой «Первый семестр 2002». Тщательно выбрал нужную кассету и вставил ее в видеомагнитофон.

Вторжение защитников животных оказалось стремительным и разрушительным. Как если бы в посудную лавку запустили команду перевозбужденных игроков в американский футбол. Превосходно организованные люди в масках принялись освобождать собак, кошек, потом кроликов и мышей, и орды животных пушистой толпой ринулись в коридоры, словно с тонущего Ноева ковчега. В общей суматохе оборудование в помещении под непрерывно повторяющимися ударами бейсбольных бит превратилось в месиво битого стекла и нагромождение яростно растоптанных обломков.

Ураган продолжался четыре минуты тридцать секунд. А спустя еще три минуты удары по объективам разных камер положили конец фильму.

— Вот уж поработали… — прокомментировал директор, останавливая запись. — Интересно, правда?

— Вы передали копию в комиссариат Вернона?

— Разумеется. Эту пленку и записи с других камер наблюдения, которые представляют сцену с разных точек. Однако ваши коллеги, похоже, не слишком спешат с расследованием… Скажем, они заняты чем-то другим.

Мы снова поднимались наверх. Внезапно я ощутил, будто меня накрыло какой-то волной. Собачий вой… Я слышал, как воют собаки. Директор шел перед нами, и я шепнул Сиберски на ухо:

— Слышишь, как воют собаки?

— Да, очень слабо, но слышу. Отвратительно…

Резкие, душераздирающие звуки отчаянных жалоб теперь звучали сильнее. Собак мучили, на них ставили опыты… Ставить опыты… Внезапная мысль заставила меня задать директору вопрос:

— Скажите, здесь поблизости есть приют для животных?

Мотнув головой, директор откинул прядь со лба, а потом ответил:

— Вам прекрасно известно, что противоположности сходятся… Вы найдете их здание в трех километрах отсюда, если поедете дальше той дорогой, по которой прибыли сюда. — Простодушная улыбка. — А что, вы хотите заявить им, что мы издеваемся над животными?

Во дворе Сиберски поддразнил похожего на спаниеля охранника, сделав вид, что бросает ему кость. А потом спросил меня:

— Что-то я не очень понял про приют для животных. Зачем нам сейчас туда ехать?

— МНЕ, а не нам. Я отвезу тебя в комиссариат Вернона. Получи максимум информации. Может, наши коллеги изо всех сил старались… — я одарил его улыбкой, — обнаружить этих ребят из Фронта освобождения животных. Пусть какой-нибудь капрал доставит тебя к нам в контору. Потом прогуляйся на набережную Часов и отдай техникам копии кассет. Вдруг они обнаружат что-нибудь ускользнувшее от нашего внимания? Ничего нельзя упустить…

— Только вот насчет приюта для животных? Вы мне так и не объяснили.

— Чтобы проверить одну догадку… Помнишь черную старуху, мою соседку?

— Тетку с рыбными котлетами?

— Да. Она считает, что обладает особым даром… предугадывать события… Каждый раз она говорит мне о воющих псах, которые скулят в ее воображении… — Я резко затормозил на красном светофоре, заметив его в самый последний момент. — Когда мы сейчас услышали эти звуки, во мне как будто какой-то механизм сработал. Они скулят, потому что страдают от пыток, какими бы современными методами они ни производились… Как пытка, которой подверглась та женщина на фотографиях. Знаешь что? У меня есть смутное предчувствие, что, прежде чем перейти к акту в натуральную величину, убийца тренировался на собаках.

В приюте для животных в Верноне нашли убежище почти пятьдесят собак и около семидесяти кошек. Встретивший меня ветеринар оказался сенегальцем с толстыми, как дольки грейпфрута, губами. Сухая кожа шелушилась на лбу и скулах, а глаза с белками какого-то воскового цвета наводили на мысль, что он подхватил какую-то лихорадку вроде малярии.

В кабинете пахло дворняжкой: какой-то смесью впитавшихся в обтрепанный палас запахов мокрой шерсти и больных ушей. Сквозь толстые блоки прозрачного стекла, вставленного в окно, зеленая шевелюра кипарисов выглядела размытой и смягченной, как на акварели.

— Что пвоизошло, господин полицейский? — спросил врач, акцент которого сильно напоминал выговор Дуду Камелиа. У него тоже была досадная манера заменять «р» на «в».

— Мне бы хотелось знать, имеется ли у вас картотека пропавших животных?

— Разумеется, общегосударственная картотека, ведущая учет потерянных, брошенных или пропавших животных. Как вы можете догадаться, она берет в расчет только клейменых собак.

— Можете ли вы запросить ее?

Он присел у компьютера, «макинтоша» последней модели с надкушенным яблоком на крышке.

Глядя на его губы и лоб размером с футбольное поле, можно было предположить, что у него огромные толстые пальцы. Но они оказались точеными, словно чуткий инструмент юной швеи, и легко летали над клавишами.

— О чем вы хотите заявить?

Легкий ветерок раскачивал кроны кипарисов, и их зеленая масса колыхалась за массивными стеклами. Я присел к экрану:

— Покажите мне собак и кошек, пропавших в округе между первым мая и сегодняшним днем.

— Собак или кошек? Мне надо выбрать!

— Собак…

— Собак… В Верноне… В радиусе, скажем, тридцати километров… Тридцать километров, подходит?

— Вполне.

Компьютер пошуршал пару секунд, прежде чем выдать вердикт, подключилась оперативная память.

— Сто двадцать пропавших собак.

— Вы можете сгруппировать их по городам и рассортировать в порядке убывания?

— Подождите… F8… Пожалуйста…

Ничего очевидного. Максимум по четыре пропавших собаки на город или деревню… в самое разное время. Никаких совпадений. Ничего.

— А если попробовать с кошками?

— Уже…

Результат еще хуже. Никуда не годится… И все же что-то подталкивало меня, и я продолжал настаивать:

— А можете повторить запрос по собакам, но с расширением радиуса до шестидесяти километров?

— Конечно… — ответил врач. — Но в таком случае мы уже попадаем на Париж и рискуем получить целую уйму… Могу ли я высказать свое соображение, многоуважаемый господин полицейский?

Неужели этого парня когда-то, в прошлой жизни, избили полицейские, если он до такой степени боится? Или, может, он видит в них высших существ вроде усатых богов, прибывших на Землю в корзине салата фризе?

Я воскликнул:

— Да конечно, давайте!

Он вернулся на предыдущую страницу:

— Я не знаю, что именно вы ищете, но место интенсивного исчезновения собак видно — как нос на лице! А я могу вам сказать, что у меня нос заметный!

У меня подпрыгнуло сердце.

— Покажите!

Он ткнул пальцем в четыре разные точки на экране:

— Четыре деревни или городка, на расстоянии не более пяти километров один от другого, километрах в двадцати отсюда на юг.

Такое захолустье, что я и названий-то не знал. Он продолжал, угли его глаз разгорались.

— И… исчезло четырнадцать собак! В период… с одиннадцатого июня по второе июля, то есть меньше чем за месяц! Четырнадцать собак меньше чем за месяц в радиусе десяти километров. Многовато, не так ли?

Большой нос и должен обладать исключительным нюхом! Я заметил:

— Из вас бы вышел отменный фараон!

Он вспыхнул:

— Подождите! Похоже, у меня для вас есть кое-что получше… Совпадение пород пропавших собак!

На экране появился список: лабрадор… лабрадор… коккер… лабрадор… Собаки хорошего размера, ласковые и покладистые, обладающие простым характером и легко поддающиеся дрессировке.

Глядя на экран, я спросил:

— Вам известно, что стало с этими собаками? Нашли ли кого-нибудь из них?

— Понимаете, господин многоуважаемый полицейский, люди обращаются к нам, только когда теряют своих собак. Зато когда находят, непременно забывают сообщить об этом. У нас нет никаких сведений о том, что с ними стало. Эта общегосударственная картотека превращается в помойку, потому что ее никогда не чистят.

— И последний вопрос, потому что вы, похоже, знаете здешние места как свои пять пальцев. Есть ли поблизости какие-то лаборатории, ставящие опыты на животных? Может, кто-то занимается отловом собак для проведения своих экспериментов?

— Нет, не в курсе. Кроме HLS, ближайшая косметическая лаборатория находится в Сен-Дени. А HLS работает только с заводчиками биглей. К тому же ловщики животных не охотятся на подобных собак, разве что если у них есть заказ. Обычно их больше интересуют бродячие дворняги, эти мешки с блохами, исчезновение которых скорей устраивает жителей, нежели беспокоит…

— Спасибо, мсье Н’Ген. Можно сказать, вы оказали мне огромную помощь. Могу ли я получить адреса владельцев, обратившихся в картотеку?

Он сменил тон:

— Не возьмете ли кошечку в знак признательности? Мне до конца недели предстоит провести восемь усыплений. Для меня это почти как убить собственную душу.

— Увы, доктор… Я редко бываю дома…

Он заговорщицки подмигнул:

— А для жены?

* * *

Я медленно катил в сторону Эгльвиля, стараясь выбирать проселочные дороги, чтобы сполна насладиться цветущей зеленью деревни. Я остановился на опушке небольшой вязовой рощицы, чтобы помочиться. За моей спиной, до совершенно прямой линии горизонта, напоминая кладбище с соломенными надгробиями, выстроились стога золотистого сена.

Вот откуда был собачий вой, преследующий Дуду Камелиа. Он шел отсюда, из заброшенных на плоской равнине деревень. Я ощущал, что расследование продвигается, но в совершенно неведомом направлении, словно космический зонд, исследующий Вселенную, никогда не зная, куда он движется и что на самом деле ищет.

Я думал о нем, о Человеке без лица, о котором говорила Дуду Камелиа. Это он вернулся на место учиненного защитниками животных погрома, чтобы собрать орудия смерти, анестетики, перевязочные материалы. Я догадывался о его притязаниях, его желании точным и рассчитанным ударом скальпеля причинять горе и страдание. Я буквально видел, как он вынюхивает свою жертву, преследует ее на расстоянии, подстерегает, чтобы однажды вечером наброситься на нее, подобно тому как бросается на запутавшегося в паутине комара черная вдова.

Я думал о той связанной женщине в грязном подвале, измученной, морально истерзанной стрелами ужаса. Бывают моменты, когда становится невозможно ощущать страдания другого человека; их можно вообразить, почувствовать, как они пробегают вдоль позвоночника, содрогнуться и зарыться с головой под одеяло. Но невозможно поставить себя на его место. Никогда…

Разрабатывая «собачий след» и не слишком представляя, куда он может меня привести, я рассчитывал получить преимущество над убийцей. Я сошел с тропы, которую он для меня наметил, и пошел кратчайшим путем, позволяющим обогнать его. Я вспоминал фразы, неизменно звучащие в каждой лекции Элизабет Вильямс: «Преступник никогда не передвигается один. Куда бы он ни шел, повсюду его сопровождают некие элементы, оставляя несмываемый след его присутствия. На месте преступления происходит обмен между преступником и составляющими пространство невидимыми элементами; убийца оставляет что-то от себя и уносит с собой крохотную частицу места, где он находился, и ничего не может с этим поделать. Именно на этом обмене нам следует строить расследование».

Возможно, существует связь между убийцей — Человеком без лица — и пропавшими собаками. Возможно, в какой-то момент состоялся пока что не обнаруженный обмен, который обретет свой смысл, когда тропа закончится…

Но что меня ждет впереди? Неудача? Осознание своей неспособности защитить гниющую во мраке и сырости сточной канавы женщину, чьего имени я даже не знаю?

Я сел в машину и продолжил путь к югу. Впереди лениво и болезненно рдел закат.

* * *

«Неудача — лучшая плетка», — твердил мне дед, имевший страсть говорить афоризмами.

Поедая татар-бифштекс в бистро, где атмосфера напоминала ту, в которой зарождались первые клетки жизни в период докембрия, я размышлял о том, что старик, безусловно, не учитывал всех параметров, а именно ЗКН, закона крайней непрухи. Пять адресов, вычеркнутые из составленного ветеринаром списка, — это пять провалов. Единственное заключение, сенсационное, которое я сумел вывести, — это то, что все собаки пропадали ночью, когда спали в будках за пределами дома. Никакого лая, ни одного свидетеля; в каждом случае дома выбирались уединенные, и собаки, похоже, лизали ноги своих похитителей.

Я ехал уже минут десять, когда у меня зазвонил мобильник. Прежде чем ответить, я остановился на обочине.

— Комиссар Шарко? Это Арман Жаспер, специалист по дешифровке изображений из лаборатории в Экюлли.

Экюлли, регион Рона-Альпы, жемчужина лабораторий научной полиции.

— Мы проанализировали фотографии истязаемой женщины, полученные нами из Парижа по цифровому каналу. И обнаружили наличие проходящих вдоль верхней части стен вентиляционных труб довольно значительного диаметра. На оригинальном снимке их скрывала темнота. На фотографии, где женщина сидит спиной, на уровне потолка нам, кажется, удалось различить нечто напоминающее вентилятор. Я говорю «кажется», потому что задний план, несмотря на проведенные над изображением процедуры сглаживания, по-прежнему очень размыт, а в помещении слишком темно. По диаметру устройства и труб специалист по строительству определил, что системы подобного типа разрабатывались для перегонки довольно большого объема воздуха. Многих сотен кубометров в час… Так что совершенно очевидно, что жертва находится не в частном владении вроде подвала или гаража, но, скорее, в строении размером со склад…

— Великолепно! Что еще?

— Кое-какие детали, которые я еще должен упомянуть в рапорте. Но ничего определяющего. Завтра утром я отправлю его вам по электронной почте. Я решил сразу поставить вас в известность относительно этого пункта. Мне показалось, это важно…

— Ничего лучше и придумать невозможно…

Я круто развернулся и вскоре уже входил в знакомое бистро. На сей раз праздничная атмосфера напомнила мне о том, как в Лилле я, девятнадцатилетний, служил ночным сторожем в морге. Двое занятых игрой в дартс пропойцев с багровыми лицами и трое других, подпирающих стойку бара, тупо уставились на меня, недоумевая, что этот субъект в галстуке нашел столь примечательного в этом заведении, «Веселеньком местечке», если приходит сюда второй раз подряд в течение неполного часа. На меня уставился детина с лицом, раздутым, словно бочонок виски, который точно взорвется, если кому-нибудь взбредет в голову прикурить сигарету; с его взъерошенной бороды свисали клочья пены. Он ткнул локтем в бок подпирающего справа барную стойку собутыльника и растянул рот в насмешливой ухмылке. Я подошел к прилавку и обратился к кружку интеллектуалов:

— Есть ли тут поблизости заброшенные склады, такие места, куда многие месяцы не ступала нога человека?

Владелица злачного места еще и рта не успела раскрыть, а Борода-в-Пене уже насторожился:

— А тебе зачем? Ты из налоговой, что ли?

Его дружки, Правый Столб и Левый Столб, заржали. Те, что играли в дартс, с любопытством подошли и облокотились на стойку, не выпуская из рук бокалов пива с виски. Обращаясь к бородатой молекуле этанола, я спокойно ответил:

— Я только задал вопрос. Любезность предписывает людям цивилизованным, когда кто-то задает вопрос — право слово, достаточно простой, чтобы один из членов общества, способный дать ответ, сделал это. Так что я повторю, если неудержимый порыв веселья, охвативший это заведение, заглушил мои слова: нет ли тут поблизости заброшенных складов?

— Ну, ты комик!.. Убирался бы ты восвояси и оставил бы нас в покое. — Пеннобородый продемонстрировал свой кулак размером с молот. — Вот этим я как-то раз дал по башке поросенку. Тварь взвизгнула, и больше никто никогда ее не слышал. Ты тоже хочешь попробовать?

Хозяйка махнула тряпкой по его щеке:

— Не дури, Мордоворот. И закрой пасть, а не то вышибу тебя пинком под зад!

— Простите, мадам, — кривляясь, отвечал тот. — Уж и пошутить нельзя…

Хозяйка налегла на стойку, выкатив из декольте гигантские груди:

— Нет, сладкий, что-то не припомню. — Она сделала вид, будто раздумывает. — Здесь нет промышленных зон. У нас тут настоящая деревня.

— А в окрестностях Ломмуа или Бреваля?

— Нет-нет…

Тут вмешался Мокробородый, в глазах его плясало пламя.

— А я знаю! Завывалы! Гау!.. Гау!.. Что же ты не расскажешь ему о Завывалах?

— Он спросил про склады! — огрызнулась хозяйка. В голосе ее слышалась властность. — А не про бойни.

— Неа, — покачнулся Правый Столб, — он сказал: «…такие места, куда многие месяцы не ступала нога человека».

— Говорите, бойня? — перебил я.

Мокробородый прикончил свой стакан, облив бороду очередной порцией пива, и ответил:

— Ага. Завывалы. Поговаривают, будто это дом с привидениями и что каждую ночь там воют какие-то звери… Сам-то я не проверял… А вот Гюс там бывал. Гюс, расскажи!

Игрок в дартс только махнул рукой:

— Не… Неохота… Чего там говорить…

— Просто он обделался со страху, — содрогнулась хозяйка. — А вы что, взаправду туда собрались?

— Да, вот получу от вас адрес…

* * *

Утомленные городские фонари давали лишь слабый рассеянный свет, растекающийся по широким прямоугольникам полей. Темнота все плотнее заполняла пустоты среди густолиственных крон, медленно стекала по кузову моего автомобиля, порой тонкими дымчатыми змейками заливала косой луч моих фар. Впереди, еще севернее, вспарывало горизонт, подобно пылающему закату, оранжевое свечение Паси-сюр-Эр. Следуя указаниями Мокробородого, после пересечения двух департаментских дорог я свернул на муниципальную С15 и проехал по ней три километра, а затем оказался на более узкой дороге, обозначенной как тупик. Фары высветили старую ржавую решетку, запертую на множество висячих замков. Я припарковался на обочине, так что задние колеса оказались в гуще грязных зарослей, когда-то бывших садом, и, выключив зажигание, вооружился тяжелым фонарем и своим «Глоком-21». Линия мощных фонарей вдоль автотрассы А13, в нескольких кабельтовых от здания, в игре света и тени прорисовывала в пустых аллеях, заполоненных нетронутой крапивой и сорными травами, порыжелый портрет уныния и разорения. После дождливой прошлой недели в неглубоких лужицах стояла гнилая вода, и ртутно-серым казалось в ней отражение луны. Я пролез в ограду через один из многочисленных проломов, как, наверное, делали, несмотря на отчетливые предупреждения о наказании за нарушение запретов, десятки любопытных, жаждущих притронуться пальцем к кровавой материализации своих страхов. Внушительное, облицованное плиткой кирпичное здание с металлической арматурой посреди растрескавшегося асфальта казалось терпящим бедствие кораблем в океане одиночества. Терпкая смесь тревоги, детских страхов и смутных воспоминаний свернулась комком у меня в горле, едва уловимо замедлила мои движения, лишила меня уверенности. Я колебался, не зная, звонить ли дежурному офицеру бригады, побеспокоить ли Сиберски, чтобы он присоединился ко мне… Слишком много сомнений… Я принял решение совершить первичный осмотр в одиночку…

Прячась в тени системы труб из нержавейки с герметичными переборками и крепко сжимая в руке пистолет, я шел вдоль загонов для ожидания забоя и зон оглушения.

От кирпича исходил лютый холод и едва различимый шорох, напоминающий шепот умирающего. Я услышал неровное дыхание мчащихся по трассе автомобилей, и этот прорвавшийся сквозь мертвую тишину звук в некотором смысле успокоил меня. Сквозь вытянутое, как нож, перистое облако проглянула луна, и на мятом металле крыш заплясали свой тревожный танец тени.

Я словно оказался внутри внезапно воплотившегося смрадного, омерзительного кошмара…

На фасаде здания не обнаружилось ни одного доступного входа, все двери были плотно приварены к своим рамам, что делало проникновение невозможным. На свое счастье, сбоку я обнаружил, что рольставни в зонах выгрузки во многих местах продырявлены ударами каких-то тяжелых предметов вроде разводного ключа. Это дало мне возможность, мучительно изогнувшись, проскользнуть в черную дыру. Опечатанные двери в неведомое раскрылись передо мной…

Теперь я двигался только вслед за бледным лучом своего фонаря. На лбу выступил пот; я, предчувствуя проявления откровенного страха, ощущал, как от притока крови набухли вены на шее. Помещение, в которое я проник, показалось мне огромным и таким пустым и лишенным всякого присутствия, что звук моих шагов отдавался где-то в неразличимых для меня последних пределах черноты. Фауна тьмы, эти безымянные рабочие отчаяния рьяно трудились во мраке и отчужденности. Пауки ткали паутину, моль с пугающим шуршанием шевелила крылышками, в желтом свете своего фонаря я даже разглядел одну крысу: она пробежала по шаткой балке и скрылась между неподвижными лопастями вентилятора, размеры которого превосходили всякое воображение.

Я ступал по осколкам стекла, перелезал через рассохшиеся деревянные поддоны, проходил мимо растрескавшихся трухлявых кормушек и поилок, пока наконец не нащупал дренажный желоб, который, по всей логике, должен был привести меня в самое сердце бойни. Преисподняя животного мира смердела требухой и запустением…

Пригнувшись, я через перегороженную черными резиновыми ремнями низкую дверь протиснулся туда, где несколько лет назад, упокоенные электричеством в угоду ненасытной Смерти, валялись груды перепуганных животных. Замызганный бетон уступил место плитке цвета гнилых зубов, тянущейся от пола до потолка и во всю длину стен. Вид этого жуткого коридора, напоминающего притон, заставил меня с силой, по-солдатски, сжать оружие.

На уровне моей головы торчали разбитые неоновые светильники, пол был, словно снежным настом, усыпан осколками стекла. Я передвигался с осторожностью, внимательно прислушиваясь к толчкам в растрескавшихся трубах, к невидимому бегу мелких зверьков, от которого у меня волосы становились дыбом. Желоб привел меня в гигантское помещение, такое огромное, что луч моего мощного фонаря едва достигал его далеких стен.

В темноте по обе стороны желоба, словно в царстве теней, готовых привести в движение свою мрачную фабрику, гнили десятки загонов для оглушения. Бдительно оглядываясь по сторонам, я прочесывал все углы лучом фонаря. Красноватый холод мороженого мяса навсегда въелся в эти пугающие своей отталкивающей монохромностью отсыревшие пористые стены. Отражая свет фонаря, вентиляционные и отводные трубы бросали на меня голубоватые отблески, похожие на смертоносные взгляды. Чем дальше я продвигался вперед, следуя своей интуиции, тем больше удлинялось помещение, словно какая-то невидимая рука отодвигала его дальнюю стену. Там, прямо перед собой, я угадывал остовы прошлого, подвешенные, выпотрошенные, а потом распиленные надвое от рыла до хвоста. Я представлял, как забойщики в заляпанных слизью, кровью, желудочным соком халатах погружают животных в известковый раствор, ошпаривают их так, чтобы они выныривали оттуда голые, как в день своего появления на свет. Я ощущал запах свиных голов, тоннами сваленных в кучу в помещениях для разделки и потрошения, а затем размолотых до трупного сока. Паперть страха раскатала передо мной свой красный ковер; я продвигался сквозь механизм прекрасно смазанной убийственной машины, сквозь организм жестокого зверя-убийцы, сердце которого еще билось…

Никаких следов собак или женщины. Пустынные лестницы и коридоры, стойла для оглушения и девственные настилы… Я уже начал отчаиваться, на какое-то мгновение заколебался, но заставил себя продолжать осмотр, несмотря на растущий страх и уверенность в том, что мне придется испытать все муки ада, чтобы добраться до выхода. Слева от себя я обнаружил на полу расколотый циферблат весов, сломанные обогреватели, разбитые водозаборники и груду ушных бирок, этих предсмертных ярлыков. Наверху опоры с крюками и нависающими направляющими долгой продольной линией вспарывали потолок до бойлера, продырявленного обледеневшими внутренними трубами. Было темно… Так темно, что от давящего мрака ломило спину…

Внезапно нестерпимая вонь разложения обожгла мне ноздри. Реальная, до того въедливая, что мой желудок начал сокращаться. Я отступил на три шага назад, постарался зарыться ртом и носом в ворот куртки и с опущенной головой снова двинулся вперед. Но эта пакость впитывалась в ткань и яростно, точно смертельный газ, проникала в меня. Напрасно я старался дышать как можно реже, с каждым новым глотком воздуха я ощущал, как мои органы через рот стремятся наружу. Я выблевал струйку желтоватой желчи, взял себя в руки и дотащился до приоткрытой тяжелой металлической двери, ведущей в холодильник. От чудовищного запаха, мучительным объятием сдавившего мне грудь и ребра, я распрямился.

Прямо передо мной, в безжалостном свете моего фонаря, были свалены в кучу шесть собак с раскроенными черепами, проломленными телами и спинами, резаными зияющими ранами. Мощный фонарь выхватил из темноты их уцепившиеся за костяк, до предела натянутые через почерневшую гниющую плоть сухожилия. Едва держащиеся на зрительных нервах в глазных впадинах высохшие глазные яблоки и умоляющие морды, застывшие в последнем крике боли, врезались мне в память. Новый, более жестокий приступ рвоты заставил меня согнуться пополам. За спиной со скрипом стала медленно закрываться дверь на ржавых петлях. Я был на грани сердечного приступа, сердце остановилось и снова беспорядочно и обреченно забилось. Я бросился вон, вместо того, чтобы повернуть назад, свернул вправо и, исполненный отвращения, словно безумный устремился в наклонный коридор. По обе стороны бежали и скрывались в неведомых глубинах бойни сточные канавки, наполненные высохшей, почти испарившейся кровью. От этих пыльных белых плиточных стен, заляпанных остатками мертвой кожи и осколками костей, у меня кружилась голова. Отраженный оргстеклом будок для ветеринарного контроля внутренностей свет моего фонаря, точно скальпелем, резанул меня по глазам. Я продолжал из последних сил двигаться вперед, цепляясь за остатки смелости, еще руководившей мною.

Поперечные сточные канавы под сильным уклоном свернули вправо и влились в глубокий ров. Я нагнулся и дрожащей рукой стал водить любопытным глазом фонаря по дну колодца. По металлической лестнице можно было спуститься и, вероятно, проникнуть в бетонный туннель, похоже ведущий в самое сердце вентиляционной и канализационной системы. Туда шли многочисленные трубы различных диаметров, и я отважился посетить подземелье, легкие этой преисподней. Проведя кончиками пальцев по поверхности труб, я ободрал кожу на фалангах о кромку когда-то лопнувшего под жестоким напором льда металла. Брызнула кровь и, смешавшись с пылью, густыми каплями гулко шлепнулась вниз. И тут я заметил отпечатки обуви. Свежие следы, чистые, с четкими и определенными очертаниями. Здесь, во мраке, под землей, вдали от любопытных взглядов, на этом дьявольском складе, они шли туда и обратно. Следы убийцы…

Трубы и следы привели меня к боковому проходу, откуда доносился глухой, едва различимый звук, словно где-то далеко работал двигатель. Там, в глубине, из-под двери выбивался луч белого света. Я попятился и вернулся к подножию лестницы, чтобы вытащить из кармана сотовый и набрать номер дежурной части уголовки.

Связи нет, соединение невозможно. Весь этот металл и бетон работали как непроницаемый экран, непреодолимая преграда для волн. У меня не возникло и мысли вернуться на поверхность, я решился действовать в одиночку. В моем арсенале был эффект неожиданности…

Возвращение к ревущему жерлу туннеля с низким давящим потолком. Я представил, как за этой дверью убийца с резкими в свете масляного фонаря чертами лица истязает молодую женщину, лишая ее пищи и вонзая свои когти в нежное тело.

Погасив фонарь, я продвигался вперед, стараясь ступать так легко, как только мог зрелый мужчина плотного телосложения. Снаружи дверь оказалась заперта на висячий замок, что свидетельствовало об отсутствии убийцы. Это успокоило меня и одновременно разочаровало. Очевидно, урчание исходило от небольшого портативного электрогенератора. Я выставил вперед дуло «глока», отвел голову в сторону и выстрелил в зацементированную дужку замка. Пороховая вспышка, словно огненное дыхание дракона, на миг осветила коридор, и душераздирающий крик, перешедший в отвратительный вой, заполнил туннель. Выбив дверь ногой, я прижался к грязной стене. В полумраке сверкающими лезвиями метались сполохи света. То, что я увидел, полоснуло меня по глазам…

Голова была повернута в мою сторону. Кожа на скулах натянулась так, что едва не рвалась, на одутловатом помертвелом лице выделялись покрытые коркой лихорадки губы. Зрачки в остекленевших и едва двигающихся, словно оторванных от нервов, глазах казались прозрачными. Хрупкая керамика тела, буквально трескающаяся под выпирающими ребрами и открытыми ранами, казалось, вот-вот брызнет тысячами осколков костей и ошметков мяса. Приколоченные гвоздями к столу груди, в мраморных зеленовато-серых прожилках, розоватых сосудах и чернеющих вокруг шляпок гвоздей ранках, распухли и воспалились.

Несмотря на обездвиживающий ее челюсти стереотаксический аппарат, прежде чем издать жалобный стон, женщина пошевелила губами и кончиком языка вытолкнула изо рта белую пену. Я не знал, понимает ли она, кто я. Она пыталась заплакать, но не находила сил даже на то, чтобы потекли слезы.

Над ней наклонно торчал объектив: цифровая камера фиксировала происходящее…

— О боже! Я из полиции! Я вытащу вас отсюда!

Я подошел и, едва касаясь, провел рукой по почти вдавленной внутрь щеке. Рефлексивно она снова взвыла. Я отвинтил тиски на ее висках, снял металлические прутья, удерживающие рот открытым. Голова, слишком тяжелая для ослабевших мышц шеи, упала мне в ладонь. Как отвязать ее, не поранив еще больше? Потрепанная веревка впивалась в белое полотно кожи, при любом неловком движении деревянные занозы грозили еще глубже впиться в тело. В ловушке! Я не могу освободить несчастную, вызволить ее голову так, чтобы масса черепа не завалила тело на бок, оторвав приколоченные к столу груди. А у нее сил было как у птенца, выпавшего из гнезда…

— Вы спасены. Сейчас я вами займусь. Вы можете говорить?

Ее шумное дыхание, как у распластанного на песке арены быка, участилось. Губы раздвинулись, сорванные голосовые связки исторгли какой-то монотонный нечленораздельный звук. Я испугался, что она сейчас умрет, что одно неверное движение, и она разобьется на куски. В голову мне не приходило ни одного способа вызволения ее тела из смертельных объятий строительных гвоздей. Сгустки засохшей крови и воспаление, распространившееся до самых сосков, не позволяли даже притронуться к ее коже без риска убить несчастную, причинив новую боль. Мне категорически требовалась помощь.

— Сейчас я уберу руку. Попытайтесь удержать голову прямо.

Я только убрал кончики пальцев, но голова сразу закачалась, едва прикрепленная к телу шатким остовом шеи. Предстоящее решение претило мне.

— Послушайте, я сейчас вернусь. Вам нужна медицинская помощь. Я закреплю вам голову аппаратом, но не буду слишком сдавливать.

Она подняла на меня гноящиеся глаза. Я прочел в них ненависть и желание умереть, превосходящее желание жить. Она молча умоляла меня остаться с ней, хоть как-нибудь поддержать ее. Душа моя рвалась на части, но я одной рукой зажал тиски, а другой попытался не дать упасть ее голове, почти оторванной от остова ее тела. К чему эта одинокая вылазка? Какие нелепые амбиции помешали мне заранее, сразу, как только подозрение закралось голову, вызвать подкрепление?

— Я вернусь, обещаю вам! Я только поднимусь позвонить. — Я показал ей сотовый. — Нам придут на помощь, вас освободят, вы меня слышите? Вас освободят! Держитесь. Умоляю вас, только держитесь!

Дрожащими пальцами я прикоснулся к ее спутанным грязным волосам, стараясь не встретиться с ней глазами, и бросился в коридор, прерывисто дыша, почти теряя сознание и прижимая к себе телефон и револьвер, как потерпевший кораблекрушение — свои последние пожитки. Мне необходимо было спасти ее, чтобы спастись самому. Теперь больше ничто не имело смысла: только спасти ее! Чтобы она осталась в живых!

Я с осторожностью проник в туннель. Моя припаркованная у входа машина, грохот выстрела в глотке бойни были ощутимыми доказательствами моего присутствия. В тот момент, когда я бросился на ведущую наверх, в помещения для забоя, лестницу, в мое плечо впился пучок света, и я ощутил резкий укол в левой дельтовидной мышце. Я отпрянул к стене, направил луч фонаря к своей шее и обнаружил маленький оловянный тубус, оканчивающийся букетом красных перьев… Анестезирующая стрела. Я выдернул ее из куртки, направил дуло своего «глока» вверх и стрелял до тех пор, пока в пальце оставались силы жать на курок. Внезапно что-то сдавило мне легкие, невидимая рука стиснула горло, стало трудно дышать. Казалось, левая рука и плечо отрываются от тела, какая-то холодная жидкость с поразительной быстротой растекалась по моим нижним конечностям. Нечеловеческим усилием я развернулся в коридоре, а ноги мои тем временем словно вросли в скалистое море. Ножные мышцы ослабли и предали меня. Присев, а затем и вовсе завалившись на пол, неспособный пошевелиться, я, стараясь превозмочь действие анестетика, скреб пальцами по осколкам неоновых ламп. Я почувствовал лишь незначительный укол боли — доказательство того, что мощный прилив препарата завершал молниеносное угасание моих ощущений. Моя окровавленная ладонь сама по себе разжалась, непослушные пальцы согнулись и выпрямились. Неподвижные веки. Открытый рот. Невозможность сглотнуть. Но в полном сознании. Как выдернутая из воды рыба. Мои члены вытянулись, а потом скрючились. Идущие на уровне пола трубы обмякли, преувеличенно медленно свились в пространстве. Поднятая моим падением пыль осела у меня на сетчатке, вызвав неуправляемую слезоточивость.

Мне казалось, что я ничего не слышу. Ни звука его шагов, ни его дыхания, однако я знал, что он приближается, я чувствовал его, как, не видя пламени, угадывают дыхание огня. Он шел прикончить меня, подобно мессии зла, посланнику потустороннего мира, которому поручена миссия разрушения. Я не готов умереть, я хочу жить! Но отныне выбор был не за мной. Мои глаза оставались неподвижны. Я хотел заговорить, закричать, но слова застряли на границе моего сознания или повисли на голосовых связках. Где он? Я слышал, как с гулом разливается, вскипает моя кровь, переполняя артерии. Внутренние звуки моего организма усилились, внешние ослабели. Кто-то надел мне на глаза повязку, но я не увидел его рук. Полная темнота. Я почувствовал, как какая-то сила протащила меня на много метров, сила какого-то невидимого, но необыкновенного магнита. Кто-то или что-то, возможно, возвращало меня в то место, откуда я вышел. Долгий, бесконечный стон отчаяния. Душераздирающе закричала девушка. Я угадывал содрогания надежды, замирающей в ней, подобно последним волнам скованного льдом моря. И больше никакого движения. Меня оставили на полу. Крики перешли в клохтанье, клохтанье — в предсмертные хрипы, а потом — потом ничего… Я тонул, тонул, тонул…

* * *

Я медленно приходил в себя. Ощущение было такое, будто я наглотался наждачной бумаги. Окоченевшими пальцами я снял повязку с глаз. Поднялся, ощущая тяжесть во всех членах, скованных остаточным действием анестетика, огляделся по сторонам и тут обнаружил, что для девушки уже ничего нельзя сделать…

Глава пятая

В хранящей могильное безмолвие комнате специалисты научно-технического подразделения полиции устанавливали мощные галогенные светильники, а срочно вызванный на место медбрат брал у меня кровь для токсикологического анализа.

В туннеле снабжения судмедэксперт Живой Труп ожидал от офицера научного департамента Судебной полиции разрешения на осмотр тела. Я же вырвал себя из преисподней и подставил лицо лучам восходящего солнца, а потом уселся на заднее сиденье машины «скорой помощи» во дворе бойни. Запутавшиеся в паутине насекомые свисали вдоль водостоков, в солнечном сиянии напоминая шелковые сережки. Ползучий туман превращал в сплошной серый поток все вокруг, начиная с асфальта, и, насколько хватало глаз, далеко в полях, намертво зажимая пейзаж в тисках печали и отчаяния. Позади, в туманном воздухе, на автотрассе А13, вторя сердечному ритму, коротко всхрапывали автомобильные двигатели.

Прорезав фарами густой туман, прибыла служебная машина и припарковалась рядом со «скорой помощью». Из нее с осунувшимися от беспокойства лицами вышли Сиберски и Элизабет Вильямс. Их взгляды могли бы истолочь стекло в порошок. К ним присоединился третий силуэт, карикатура на психолога, Торнтон.

— Черт бы вас побрал, комиссар! — проворчал лейтенант. — Вы должны были вызвать подкрепление! Леклерк в ярости! — Он взглянул на меня более мирно. — Рад видеть вас живым…

— Я не предполагал, что собачий след так далеко меня заведет… Все так стремительно связалось… — От неотступно преследующего меня воспоминания об отчаянных содроганиях девушки мои зрачки расширились. Я покачал головой и, указывая на подошедшего к офицеру Судебной полиции Торнтона, бросил Сиберски: — А этот кретин что здесь делает?

— Папенькин сынок настойчиво просился. А разве можно отказать папенькиному сынку…

Я пожал плечами и обратился к Элизабет Вильямс:

— А я думал, вы никогда не выезжаете. Ведь говорят, будто настоящие психологи целый день сидят в своих бетонных норах, под землей, отрезанные от всего, что их окружает?

Она передернула плечами. Вместо костюма она надела свитер с V-образным вырезом и черные брюки в рубчик. Она скрестила на груди руки, будто так можно было защититься от холода. Солнце больше не проглядывало сквозь туман, и мне показалось, что снова наступает ночь.

— Верно. Однако нет ничего дурного в том, чтобы изменить американской методике. И потом, ведь не думаете же вы, что произведение Пикассо на фотографии смотрится так же, как в галерее? Вы застигли убийцу прямо в хорошо смазанном и отлаженном механизме его постановки, очевидно продолжительной и гнусной. Вы сыграли роль песчинки, от которой заело испытанную машину. Я хочу собственными глазами увидеть, каким образом все это отразилось на месте преступления… А вам бы следовало поспать и переодеться. Вы бы и призрака напугали.

— Я останусь. Я почувствовал горячее дыхание этой твари на своем затылке, я еще слышу беззвучные крики бедной девушки, которую не сумел спасти. А вы думаете, что мне хочется спать? Может, как раз сейчас он выбирает, кто станет его следующей жертвой. Пойдемте. Там, внутри, есть бывший зал для отдыха персонала. Это единственное помещение, куда попадает дневной свет. Парни привезли термос с кофе, так что можно поднять целое кладбище! Надеюсь, у вас есть для меня новости, мадемуазель Вильямс?

Мадемуазель Вильямс… Уместно ли подобное обращение к даме под пятьдесят?

— Да, и очень интересные.

Я кивнул в сторону Сиберски:

— У тебя тоже?

— Там расскажу…

* * *

Я налил всем крепкого и черного, как уголь, яванского кофе, и мы устроились вокруг металлического стола, предварительно смахнув с него затвердевший слой пыли. Пронизывающий холод проникал с улицы сквозь зарешеченные окна, в которых, впрочем, не было стекол, одни решетки. Торнтон сел на другом конце стола. Зачесанные назад темные волосы, свитер с крупным рисунком. Одним словом, гольфист.

Вильямс обеими ладонями взяла дымящуюся чашку и поднесла к самому носу:

— Прежде чем я сообщу вам о своих выводах, расскажите, что здесь произошло…

Я поведал им о своем расследовании исчезновения собак и уликах, которые в конечном счете привели меня на бойню.

— Расскажите мне об убийце, — произнесла она, не спуская с меня глаз.

— Я был в отключке. И даже краешком глаза не видел его. Он не издал ни звука. Можно подумать, дух бесплотный: он везде и нигде. Когда он волок меня, я даже не ощутил его рук на своем теле.

— Совершенно очевидно, действие анестетика. Казался ли он испуганным?

Я все еще слышал, как свистел в воздухе скальпель, когда он вершил свое черное дело.

— Все произошло очень быстро. Он притащил меня туда, убил ее… и больше я ничего не помню…

— А девушка? Как он ее убил? — вмешался Торнтон.

Мне стоило больших усилий ответить ему:

— Хирургическим ножом… Придя в себя, я бегло осмотрел ее, вышел и вызвал помощь… Почему он оставил меня в живых? Боже мой…

— Я думаю, он приволок вас туда, чтобы вы на слух присутствовали при экзекуции, — пояснила Вильямс. — Он пощадил вас, чтобы продемонстрировать, что все в его власти и под его контролем, даже в подобной ситуации, которая поначалу складывалась не в его пользу. Это также указывает на то, что он испытывает серьезную фрустрацию.

— То есть как?

— Я думаю, анонимность мешает ему. Он знает, что умен, и хочет, чтобы об этом знали другие. Ему хотелось бы обнаружить себя, но он не может. Поэтому он оставляет вас в живых. Бо́льшая часть серийных убийц жаждут известности, вплоть до того, что признаются в эпизодах, которых не совершали, лишь бы увеличить свой послужной список. Пощадив вас, он делает сильный ход: сеет беспокойство и непонимание, — ясно показывает, что он не безумец и действует в рамках очень точного сценария.

Я встал и с перекошенным от ярости лицом подошел к зарешеченному окну:

— Он снимал ее…

— Простите, что?

— Придя в то помещение в первый раз, я обнаружил портативный электрогенератор, от которого питались две лампы и установленная напротив девушки видеокамера. Эта тварь снимала ее!

Вильямс записала что-то и трижды подчеркнула красным. Торнтон сделал то же самое, бубня себе под нос:

— Воспоминания post mortem…[25] Пролонгация фантазма… Интересно… Очень интересно…

Сиберски торопливо налил себе еще кофе. Я попросил Элизабет:

— Расскажите мне, какие заключения вы сделали.

— Я позволила себе посидеть над письмом. Слова — зеркало души, и в чернильных отблесках я надеялась разглядеть лицо убийцы. — Она шумно отхлебнула кофе.

— И вам это удалось?

— Что-то сдвинулось. Послание очень четкое, точное, безукоризненное, оно указывает на хорошее образование, серьезную подготовку. Ни одной орфографической ошибки, ни малейшей погрешности грамматических конструкций. Однако я обнаружила два очень противоречивых размышления, которые, признаюсь, в настоящее время оставляют меня в недоумении. Primo: религиозный аспект. Отдельные слова или фразы наводят меня на мысль, что для оправдания некоторых своих действий он использует основные положения религии. Его жертва осознала, цитирую: «…что все трудности представляют собой незыблемый закон природы». Затем он перекидывается на Бога, отмечая, что поврежденные латы в очах Господа стоят гораздо дороже, нежели новая медь. Совершенно очевидно, что «поврежденные латы» сближаются с символом доблестного воина, для которого страдание есть каждодневная участь. Похоже, он рассматривает страдания своих жертв как последнее, решающее испытание перед их встречей с Богом, как «незыблемый закон». По его собственным словам, «счастье должно быть исключением, испытание — правилом». Эта сентенция как нельзя более подходит Мартине Приёр. Ведь после получения страховки за умершего мужа она жила в счастье и роскоши. А должна была бы после его кончины погрузиться в пучину страданий и раскаяния.

Я снова сел, сложив руки на коленях. Сиберски скрестил руки на груди, поставив чашку на стол.

Не переставая записывать, Торнтон предположил:

— Вы хотите сказать, что он действует как чистильщик, что таким образом он искалечил двух женщин во имя Господа?

— Нет, этого я никогда не говорила, — сухо ответила Вильямс. — Во всяком случае, пока. Просто нам следует осознавать, что его действия могут быть обусловлены религиозной составляющей. Вспомните монетку во рту. Чисто религиозный поступок, традиция, идущая от греческого мифа и до наших дней соблюдаемая в наиболее католических странах… Кстати, во рту второй жертвы ее тоже обнаружили?

— Очень скоро мы об этом узнаем…

— Что касается всего остального, мне надо порыться в религиозных сборниках, Библии или старинных книгах… Я передала письмо и фотографию того фермера одному теологу, Полю Фурнье… Он настоящий гигант культурологии… Можете плеснуть мне еще кофе?

Сиберски поднялся и откопал в полотняной сумке с длинным ремнем второй термос.

— Вы сказали о двух аспектах в письме, — с интересом напомнил я.

— Верно. Вторая ведущая линия, главная, — это подчеркнутый садизм. Большинство серийных убийц находят удовольствие в своих зверских актах, не испытывают никаких угрызений совести по отношению к своим жертвам и доходят даже до того, что насмехаются над полицией и родственниками, как в данном случае. Однако, судя по фотографиям и тому, что рискнул предположить наш судмедэксперт, редкие убийцы поддерживают… простите, но это единственное слово, которое пришло мне на ум… поддерживают своих жертв столь долгое время. Вы отдаете себе отчет, каких усилий ему стоило сохранять ей жизнь? Чтобы каждую ночь, рискуя быть схваченным, приходить сюда, мыть ее, минимально кормить и даже… снимать? А что сказать о сложной инсталляции у Приёр?.. Он старателен и терпелив, очень терпелив… Никакой преобладающий импульс не может заставить его ускорить процесс…

В комнату вошел офицер научно-технического подразделения полиции Жорж Лимон.

— Мы закончили, — сообщил он, беря пластмассовый стаканчик. — Судмедэксперт приступил к осмотру. Можете присоединиться к нему.

— Ну и?..

— У нас есть отличные отпечатки обуви. Сорок второй размер. Теперь мы можем утверждать, что это мужчина. Мы взяли для анализа в лаборатории пыль из подземного коридора и соседнего помещения. Мы собрали волосы, кусочки ногтей и синтетические волокна, а также несколько цифровых снимков. Добавьте к этому анестезирующую стрелу, которую он не удосужился подобрать. По всей видимости, выпущена из ветеринарного пистолета, компактного и мощного… Будем держать вас в курсе.

— А изувеченные собаки?

Он скривился от отвращения:

— Что за чертову неблагодарную работу вы от нас требуете! Заняли этим аж троих специалистов! Сколько можно ворочать дерьмо в навозной яме!..

— Больше никаких следов видеосистемы?

Бросив стаканчик на пол, он раздавил его каблуком:

— Никаких.

— Это все?

— Конечно все! Чего вы еще ждете? Что он оставит нам фото в рамке с приветственной надписью? Мы осматриваем остальные помещения бойни и двор. Ну и мерзкое местечко! Так и смердит падалью.

С быстротой молнии Лимон исчез в тумане.

— Эти парни из научки не больно-то в форме, — без тени улыбки заметил Сиберски.

Я двинулся к двери:

— Пошли к судмедэксперту…

Прежде чем в конце туннеля присоединиться к Ван де Вельду, мы в гробовом молчании проследовали через помещение для забоя и с предосторожностями спустились по лестнице, по которой я прошел накануне.

— Я не доложил вам о том, что мне удалось обнаружить, — начал Сиберски, прежде чем войти в комнату. — Но это может подождать… В любом случае ничего значительного…

Я кивнул, не в силах отвести взгляда от трупа женщины. Вчера, придя в себя, я едва взглянул на нее. Теперь я рассматривал ее, распластанную под безжалостным белым светом галогенов с аккумулятором.

Вильямс вошла в помещение, точно в храм. Я заметил в ее глазах танцующее пламя свечей, разноцветные отблески готических витражей, слезы Девы Марии. Происходило какое-то волшебство, призрачное слияние, и на какой-то миг мне показалось, будто я увидел, как слегка всколыхнулись ее волосы, точно ее погладил Господь.

— На сей раз он очень уж расстарался, — прохрипел Ван де Вельд. — Вы сильно его разозлили, комиссар. Что вы об этом думаете, мадам Вильямс?

Она ответила невпопад, словно с трудом вырываясь из окутавшего ее церковного покрова.

— Возможно, злоба не единственный мотив столь остервенелого нападения на лицо жертвы, — пробормотала она, подходя к останкам. Ее ослепленные ярким светом зрачки стали размером с булавочную головку.

— Тогда какая еще причина? — спросил судмедэксперт, исподтишка разглядывая Торнтона, увлеченно фиксирующего в блокноте расположение предметов и позу жертвы.

— Он предпочел разрушить то, что построил, поскольку не смог дойти до конца своего фантазма. Незаконченное произведение его не интересует, он ищет совершенства, поэтому он отбросил этот «фантазматический объект», изуродовав его. — Она встала прямо напротив рта, зажатого стереотаксическим аппаратом. — Совершенно очевидно, тут его постигла неудача… Это наводит меня на мысль, что вскоре он начнет сначала, в столь же необычном месте, как бойня, движимый, как вы говорите, злобой, но также и властным желанием на этот раз дойти до конца… Скажите, комиссар, где стояла камера?

— Вот здесь. Прямо против тела. На треноге.

— А лампы? Какую часть тела он освещал? Все тело или только голову?

Я указал пальцем в глубину помещения:

— Лампа была там. Что-то вроде прикроватных бра по обе стороны тела. И еще одна позади камеры.

— Спасибо, комиссар.

Внезапно проникнув в его мир, я, вероятно, пробудил в этом дьявольском существе неслыханную ярость, желание сеять зло с еще более ожесточенной решимостью. Как снежный ком, который вы скатываете по склону, неожиданно выскальзывает из ваших рук и, устремляясь вниз, растет, сметая все на своем пути. Вильямс продолжала свой монолог:

— Убийца из организованного превратился в неорганизованного. Торопливость, паника, бегство. Это может дать нам шанс. Если отныне он действует под влиянием гнева или жажды мести, он будет совершать грубые ошибки.

Выдвинувшись в луч света так, что наши лица оказались в тени, я изменившимся голосом спросил:

— Вы хотите сказать, что теперь, в надежде поймать его, мы должны ждать новых убийств?

Торнтон уже открыл было рот, но Элизабет опередила его:

— Надеюсь, что нет! Впрочем, это скорее моя, нежели ваша задача — сделать все, чтобы избежать подобного. Однако вам следует знать, что серийные убийцы действуют без видимой причины. В отличие от массовых убийц они не поддерживают с жертвами никаких отношений. Они могут уйти в тень на месяцы, а то и целые годы, а потом взяться за старое. Нам попался странник, путешественник, который свободно перемещается, что лишает нас всяких географических ориентиров. Он работает одновременно над несколькими жертвами: этой, а также Приёр, и в настоящее время мы не можем быть уверены, что какая-то другая девушка сейчас не находится в сходной ситуации где-нибудь далеко, очень далеко отсюда, в лесу или в заброшенных складах. На этой стадии проза жизни его не интересует. Фантазмы приобретают такое значение, что все остальное становится несущественным. Он полностью подчинен своей навязчивой идее. — Она пристально посмотрела на меня. — Вы умны, комиссар Шарко, но если вы находитесь здесь, то именно потому, что он захотел сообщить вам основополагающие детали, даже если, думаю, вы ввели его в заблуждение…

— Кроме всего прочего, ваша роль заключается в том, чтобы заставить нас потерять надежду? — холодно ответил я.

— Нет, всего лишь в том, чтобы помочь вам осознать, что серийный убийца ведет себя не так, как классический. Я хочу заставить вас размышлять по-другому. Мы должны постараться думать, как он: искать не причины, а скрытые связи, логику, ЕГО логику, которая соединяет эти убийства в единую цепь, соответствующую чему-то конкретному. Если мы найдем это что-то, мы получим точный психологический портрет убийцы…

Сняв стереотаксический аппарат, Ван де Вельд пинцетом раздвинул челюсти жертвы. Испорченный зуб рассыпался и осколками упал на пол.

— Ну что же, приступим. Разрушение полости рта, сильно испорченные гнилые зубы. Кожа лица сухая, щеки впалые, глубоко сидящие глаза, выпадение волос. — Он переместился к низу тела и отломал кусок ногтя. — Ногти с бороздками, фиолетового оттенка, легко ломаются. Верхние и нижние конечности худые… все тело отечное вследствие дефицита питания… Кости таза выступающие, ягодицы практически отсутствуют, видны позвоночные диски… Черт, эта девушка весит от силы сорок килограммов! Судя по размерам отеков, растяжкам, складкам обвисшей кожи и ее невероятной эластичности, она была не из худышек.

Ошеломленный Сиберски отпрянул. С трясущимися губами он спросил:

— Сколько времени? Сколько времени он вот так держал ее, голую? Сколько времени понадобилось ему, чтобы истощить свою добычу до такой степени?

— Токсикологические исследования покажут нам, вводил ли он ей что-нибудь, чтобы замедлить заражение ран, что, судя по следам на предплечье, очень вероятно. Если это действительно так, если он регулярно поил ее, увлажнял ее кожу, она могла пребывать в таком положении… больше месяца…

— Черт возьми! — Сиберски подобрал с полу сменный баллон, валяющийся возле галогенного светильника, и с силой, как хоккеист шайбу, швырнул его о стену. — И вы, мадам Вильямс, еще будете говорить, что там какие-то дела с Богом?

И, едва сдерживая слезы, он выскочил в туннель.

Я пожал плечами, несколько удивленный таким внезапным проявлением чувств.

— Его надо извинить, — попытался я защитить лейтенанта перед психологом. — У него нервы на пределе. Как, впрочем, и у меня. За всю свою карьеру ничего подобного не видел. — Я взял ее за руку и потянул в сторону.

— Позвольте! — бросил я Торнтону, который было увязался следом.

Он вернулся к Ван де Вельду.

Я прошептал:

— Вы верите в духов? В какой-нибудь дар ясновидения?

Прежде чем ответить, она бросила быстрый взгляд на жертву:

— Какого черта вы меня об этом спрашиваете? Нашли место и время.

Я еще понизил голос:

— Одна старая негритянка, моя соседка, сообщила мне пророчества, которые и привели меня сюда. Она говорит о дьявольском существе, Человеке без лица, пришедшем на Землю, чтобы распространять зло… Обычно я не верю в подобную ерунду… Но обстоятельства, при которых я обнаружил эту женщину, сильно меня тревожат… Меня привел сюда не случай… Мне помогла Дуду Камелиа… — Мой взгляд уперся в ее бесцветные глаза. — Если она оказалась права в отношении собак, то, возможно, она права и в отношении моей жены… Да, моя жена, возможно, жива, Дуду так часто твердит мне об этом.

— Я… Что вам сказать, чего вы от меня ждете? — Она на мгновение задумалась. — Устройте мне встречу с этой женщиной, я выскажу свое мнение, если это может вам помочь.

Судмедэксперт острыми щипцами извлекал деревянные занозы и складывал их в подготовленные пластиковые пакетики. Я подошел попрощаться:

— Мы покидаем вас, доктор Ван де Вельд. Сегодня попозже загляну к вам в институт. Скажите наверняка, имело ли место сексуальное сношение?

— Очевидно, что нет, — просипел он, выталкивая языком зернышки черного кунжута. — У нее влагалище шершавое, как джутовый мешок. Черт-те что, у меня впечатление, что я работаю над мумией, пережившей два тысячелетия…

* * *

В придорожном кафе возле трассы А13 мы с Элизабет выпили еще по чашке кофе. Несмотря на следы беспокойной ночи под глазами, я не чувствовал ни малейшей усталости, как если бы воля заставляла меня извлекать пользу из каждой прошедшей минуты. В туалете я хлестнул себя по лицу ледяной водой, и уже через полчаса мы снова двинулись в путь. Громада голубого неба прогнала туман, но температура по-прежнему оставалась низкой.

— Знаете, — начала Элизабет, — организм обладает собственной системой защиты от боли; он приспосабливается к ней, и это может ослабить неприятные ощущения. А вот против морального страдания не существует никакого барьера. Я… я совершенно не способна представить, что должна была претерпеть эта девушка. Это выходит за рамки всего того, что нам известно на уровне психологии, психоанализа, интроспекции.

Я обогнал фуру и поспешно перестроился. Резко выскочивший навстречу автомобиль загудел.

Впереди бурлил Париж, этот кипящий котел со своим загрязненным воздухом, своим нескончаемым серпантином металла и резины…

Я рискнул:

— Не поделитесь ли своими первыми впечатлениями об этом убийстве? Так сказать, по горячим следам…

— Три основных параметра. Во-первых, место. Убийцы любят действовать в пространствах, которые хорошо знают. Опросите прежний персонал, всех живущих поблизости от бойни. Поинтересуйтесь у сотрудников местного комиссариата, не задерживали ли они непрошеных гостей. Кроме того, мне потребуется аэросъемка объекта.

Идя на новый обгон, я заметил, что она вцепилась в ручку дверцы.

— Затем существует такое понятие, как продолжительность. Обыкновенно чем больше садистический акт протяжен во времени — а я полагаю, что в данном случае мы близки к рекорду, — тем сильнее уверенность убийцы в своей безнаказанности. Он чувствует себя неуязвимым, старается не быть замеченным, что делает его опасным. Короче, следует проанализировать все, что связано с самим деянием, — в этом заключается основная часть работы. Знаете, убивать жестоко не так-то просто, а убивать с изобретательностью и изощренностью и того труднее. В этом смысле убийца завязывает особые отношения с жертвой, что может привести его к тому, что он будет непроизвольно оставлять улики. Как вы думаете, зачем он взял на себя труд мыть ее и чистить ей уши?

— А, так вот почему вы разглядывали ее уши… Мне кажется, он убирал выделения, чтобы работать в чистом месте, приятном для него…

— Возможно, он ухаживал за больным, за кем-то близким, потому что тот был не способен самостоятельно себя обслуживать… Может быть, подростком он опекал младшего брата и исполнял роль отсутствующей матери…

На мгновение я отвел глаза от дороги и взглянул на нее:

— Вы ведь очень верующая, да?

— Я молюсь за жертв, но и за убийц тоже. Я заклинаю Господа простить их. Я верю в прекрасное в жизни, в леса и синие озера. Я верю в мир, любовь и доброту. Если под этим вы подразумеваете веру, то да, я верующая.

— Тогда скажите, что случилось, когда вы там, на бойне, вошли в комнату?

От изумления она зарделась.

— Вы… О чем вы говорите? — Голос смущенный, неуверенный.

— Я видел вас. В тот момент, когда вы входили в комнату, что-то произошло. Вы витали где-то в других местах, в тысячах километров от всех нас. Ваши глаза, волосы… Расскажите!

— Вы подумаете, что я… сумасшедшая…

— А кто тогда я со своей историей про собак? Я вас слушаю…

Она прокашлялась.

— Такое со мной впервые за двадцатипятилетнюю карьеру. Приехав на место преступления, я словно увидела себя на заснеженной вершине, так высоко, что я ничего не могла различить, кроме синевы неба. Я оказалась на самом верху, у меня под ногами проплывали облака — пушистые, забавные. И вдруг моему сознанию как будто что-то открылось. Я почувствовала над телом девушки какой-то сгусток энергии, нечто вроде вибрации атомов, что-то горячее, холодное, кипящее, а потом ледяное. Я ощутила одновременно покой жертвы и ярость убийцы. Меня качало на положительных и отрицательных волнах, поток зарядов пощипывал мне щеки и гладил по волосам… Я совершенно не понимаю, что произошло, но уверена, что этому есть научное объяснение… Возможно, при виде сцены преступления мой мозг генерировал галлюциногенные субстанции защиты, понимаете, вроде околосмертных переживаний.[26]

Я молча кивнул. Касается ли это и убийцы? Улавливает ли и он присутствия, вибрирующую энергию находящихся в его власти тел? Действует ли он в пользу направляющих его, сопутствующих ему в его мрачном промысле темных сил? Что скрывается за невидимым вихрем поразительной мощи, затащившим меня в жерло туннеля? Почему не было слышно ни малейшего шума, хруста битого стекла под его подошвами? Что он за демон такой? Каким даром он обладает?

Прибыв на место, мы оставили машину в подземном гараже и в задумчивом молчании пешком поднялись к моей квартире.

— Скажите, комиссар, здесь попахивает…

— Да, знаю, треской… запах впитался даже в ковровое покрытие. Дуду Камелиа любительница рыбных котлет… — Мои губы растянулись в подобие улыбки.

Она воскликнула:

— Какая редкость видеть вас улыбающимся!

— Надо признать, нынешняя ситуация не слишком располагает к ликованию. Да и с чего бы мне улыбаться, если я не могу отыскать свою жену!

На стук в дверь моя гвианская соседка не ответила.

— Видно, отправилась в рыбную лавку, — попыталась пошутить Элизабет.

— Тсс! Слышите? — Я на цыпочках подошел к порогу своей квартиры. Сквозь стены доносилась мелкая дробь всхлипываний.

— У вас дома кто-то есть! — прижавшись к моему плечу, прошептала Элизабет.

Я не узнал ее голоса: он внезапно осип, стал каким-то тусклым.

— Отойдите в сторону! — выдохнул я. Достав «глок», я внимательно осмотрел дверной замок. Не взломан. Ни малейшего следа насильственного проникновения, хотя я уверен, что запер дверь на ключ.

Крик надежды раздался из моего жилища:

— Даду? Это ты, Даду? О боже! Ты жив? Не бойся ничего! Иди посмотри на меня!

Не раздумывая, я сунул ключ в замочную скважину и осторожно открыл дверь.

Старая негритянка, скрючившись, лежала на полу, охватив свои толстые, как боксерская груша, щиколотки руками. От слез ее глаза распухли и вылезли из орбит. Я знаком пригласил Элизабет подойти. Дуду Камелиа раздула щеки, и они стали похожи на два миниатюрных воздушных шара.

— Он приходил посмотреть на тебя, Даду, а? Этот злодей, Человек без лица, он приходил? Скажи мне!

— Да, Дуду, приходил. Сегодня ночью…

— Я знала! Я знала!

Элизабет повернулась к двери и внимательно осмотрела замок, как уже только что сделал я.

— Как ты вошла, Дуду? Я запер на ключ!

— Не важно… Ты должен остановить этого дьявола! Останови его, пока он снова не начал!

— Скажи, как это сделать? Расскажи, что ты чувствуешь? Ты сейчас видишь Сюзанну? Где она находится? Черт побери, Дуду, да скажи мне наконец, где моя жена?

Тут я вдруг заметил, что безжалостно трясу ее. Положив ладонь мне на плечо, Элизабет оттащила меня в сторону. Потом она присела подле старой женщины, и та взяла ее за руку:

— Кожа у тебя нежная, как лепесток цветка, мадам, но кровь холодная, как у каймана. Тебе известны великие тайны смерти, Господь наградил тебя даром, как меня, но ты этого еще не знаешь… Прислушайся в своему сознанию, оно приведет тебя туда, куда ты должна идти. Но остерегайся злодея! Будьте осторожны оба!

Она дышала с трудом, ее грудь распирало от болезненной нехватки воздуха.

Я помог ей подняться, и ксилофон ее старых костей, затрещавших, как мертвое дерево, исполнил для меня мрачную мелодию.

— Что ты видела сегодня ночью? — настаивал я. — У него было лицо? Скажи, на что он похож!

— Нет, Даду. Без лица. Это было зловещее дуновение, без тела, без лица. Он одновременно везде и нигде. Он следит за тобой, Даду! Будь очень внимателен! Потому что второго шанса он тебе не даст… — Она расправила складки своего узорчатого платья и, покачиваясь и сгибаясь под тяжестью собственного веса, ушла, даже не оглянувшись.

Мы с Элизабет застыли в молчании. И снова маска полной бесчувственности, которую она носила, пропала, обнаружив непохожую на других женщину, глубоко потрясенную только что услышанным.

— От этой старой дамы исходят волны, — призналась она мне. — Волны тепла и чистоты. Она излучает доброту. И говорит так трогательно, так проникновенно! Но… во что же нам теперь верить?

— Уже не знаю, Элизабет, уже не знаю… Почему она ясно не говорит нам, о чем речь? К чему эти вечные намеки? Если Бог действительно вездесущ, почему Он не прекратит эту резню? Зачем Он подает ей знаки только тогда, когда становится слишком поздно? А? Ответьте мне, почему?

Она сжала мои руки в своих:

— Люди сами привели мир в такое состояние. Адам и Ева ослушались, и теперь человечеству следует исправлять допущенную ими ошибку. Бог не должен вмешиваться.

— А лучше бы вмешался…

Она накинула на плечо ремешок своей сумки:

— Послушайте, мне пора. Надо поработать в библиотеке. Вечером я добавлю в дело новые результаты расследования. Мы скоро увидимся, но немедленно поставьте меня в известность, если в ближайшее время определите личность девушки.

В спальне я встретился с умоляющим взглядом Куколки и завел ее. Робкие плевки пара, свисток — и вот она, такая нарядная, уже поехала. По комнате распространился запах, подобный заре освобождения, и, как накануне, привел за собой поезд приятных и неожиданных мыслей. Подложив руки под голову, я вытянулся на постели и оказался во власти прекрасных видений моей жены… Да… Тома был прав, Куколка вырывала меня из мрака, из угрюмой тьмы этого мира, и возвращала к светлым горизонтам прошлого. На короткое время она в воспоминаниях приводила ко мне Сюзанну…

Глава шестая

Резкий звонок острым шипом вонзился в весеннюю дымку сна. На том конце провода разъяренный бульдог, охотничий рожок, свадебная хлопушка. Прежде чем приказать мне явиться к строго определенному часу на Набережную, шеф засыпал меня вопросами. Я обязан буду отчитаться…

Теперь, благодаря современному ADSL, который мне установил Тома, я был днем и ночью подключен к Интернету, что позволяло специалистам SEFTI скрупулезно просматривать бинарный поток, движущийся от моего компьютера по всему миру и наоборот. Привычно глянув в содержимое почтового ящика, я обнаружил в нем всего одно сообщение, от Серпетти.

«Франк,

твой рассказ о татуировке, обнаруженной на теле девушки из Бретани, в высшей степени обеспокоил меня. Одна часть сокращения определенно мне что-то смутно напоминала, я потратил добрую часть ночи и, кажется, заметил детали, которые могут заинтересовать тебя. Похоже, мир, в котором действует этот ненормальный, — это мир сумасшедших, мир опасных личностей, жадных до порока и всего, что в нем есть самого наихудшего. Я бы хотел поговорить с тобой об этом лично. Бо́льшую часть дня я провожу на бегах, потом, ближе к вечеру, иду в свой Клуб моделистов Французской федерации моделей железных дорог. Если хочешь, присоединяйся ко мне. Но когда я на трибуне ипподрома, мой сотовый чаще всего выключен. Из-за шума… Приезжай к семи вечера на ферму, я тебя буду ждать. Заодно вместе поужинаем. Я один, Йення еще где-то между Парижем и Лондоном. От всей души надеюсь, что очень скоро вы спасете ту несчастную с фотографий… У меня впечатление, что у твоего убийцы нет ничего человеческого.

P. S. Дал бы ты мне номер своего мобильника. Тебя не застать.

С дружеским приветом,

Тома С.»

Незабываемые приступы гнева Леклерка напоминали нам (да еще как!) о том, что стены уголовки недостаточно толстые… Когда он входил в раж, по коридорам проносилась ударная волна… Из «круглого идиота» я стал «безответственным»; годы шли, и менялись определения, согласно которым я из молодого невежды превратился в старого козла. Но Леклерк был переменчив, как приливы и отливы; истощив словарный запас, охрипнув от крика, он сообщил, что находит мои действия смелыми и считает, что операция проведена с определенной эффективностью. А затем, прежде чем, зажав в зубах сигарету, исчезнуть за сероватыми клубами дыма, передал мне составленное Региональным управлением судебной полиции Нанта досье.

— У них есть что-нибудь новенькое на Розанс Гад? — спросил я его, уклонившись от дымовой завесы.

— Нет, кроме показаний того типа, ничего. Разрешение на вскрытие тела не получено. В любом случае через два месяца… В итоге абсолютно ничто не позволяет нам опровергнуть версию несчастного случая. Эта девица не была святой, как ты сможешь убедиться из доклада, но закон не запрещает порочных наклонностей и лакомств с запахом кожи. Она держала свою личную жизнь в такой тайне, что нам сложно выйти на какой-нибудь след. Телефонные счета, и ничего. Соседи, и ничего. Ни одного отеля, забронированного на ее имя в Париже; расходы по голубой карте не показали ничего особенного, кроме значительных покупок у торговца серебром на вокзале Монпарнас… Опрошены постоянные пассажиры поезда, кое-кто вспомнил ее лицо, не более того. Эта девица была тенью в тумане. Я рассчитываю, что ты разберешься в этом бардаке, и как можно скорее…

— Постараюсь… Скажите, долго еще Торнтон будет к нам липнуть?

— Он приставлен как наблюдатель. И должен оценить работу Вильямс. Полиция чуть ли не впервые работает с профайлером, и, как ты понимаешь, судья Келли настроен скептически.

— Неужели вы думаете, что Торнтон способен оценить что-нибудь, кроме дырки в своей заднице?

У Леклерка зазвонил телефон, и я вышел, зажав под мышкой тощую папку.

«…Розанс Гад интриговала и завораживала меня. Она была довольно замкнутой, скрытной, и я не припомню, что на работе часто слышал ее голос. Она могла бы сойти за образцовую пай-девочку, аккуратную и очень старательную в самых обыденных делах. Но Доктор Джекил и Мистер Хайд существуют. И если вы сталкиваетесь с одним, вам уже не отделаться от другого».

Я подчеркнул «Доктор Джекил и Мистер Хайд», думая о Человеке без лица, о том, что сказала мне Дуду Камелиа: «Злодей везде и нигде, он следит за тобой». И продолжал читать…

«Настоятельно утверждаю, что никогда не имел сексуальных отношений с этой девушкой…

В первый раз, когда мы провели вместе вечер, все было очень soft. Она надела на меня наручники, теребила мой член, легонько похлестала меня кнутом по груди и ягодицам. Разумеется, когда я говорю, что все было soft, я имею в виду, по сравнению с тем, что произошло потом. Я попался в ее ловушку. Заторчал на ней, как на наркоте, совсем спятил от ее странных игр. Чем более неистовыми становились наши отношения, тем меньше я мог обходиться без нее. Не знаю, она как будто обладала способностью влиять на мои чувства, мои ощущения, превращая меня в раба. Раба боли… Мы виделись дважды в неделю под вечер, и это продолжалось больше месяца. Перед женой я отговаривался, ссылаясь на собрания или деловые ужины с серьезными партнерами из регионов.

Вы решите, что я сумасшедший или повернут на сексе, но это не так. Я больше всего на свете люблю свою жену; я думаю, что Розанс Гад была не чем иным, как воплощением сексуальной горячки, которая питалась причиняемыми ею страданиями.

От меня требуют перечисления действий, которые она надо мной совершала. Вот они. От наручников она перешла к связыванию. Не знаю, где она всему этому научилась. В любом случае каждый раз на протяжении всего акта у меня во рту был кляп, и мне и в голову не приходило задать ей хоть какой-нибудь вопрос. Я просто не мог… пытки бельевыми булавками и зажимами-крокодильчиками. Ожоги расплавленным воском по всей груди. Более или менее сильные надавливания на сонную артерию. Иногда я отключался, а потом приходил в сознание с ощущением полнейшего блаженства… Писсинг — то есть она мочилась на меня. Разумеется, это я ненавидел больше всего…

Под конец она предложила мне сделать видео наших отношений. Она хотела надеть на меня капюшон и снять сеанс садо-мазо на портативную видеокамеру с магнитофоном. Она говорила, что я могу заработать много денег, к тому же в любом случае моего лица никто не увидит. Я отказался, это привело ее в ярость, и в тот вечер она сделала мне по-настоящему больно… А еще через день она умерла…»

Я положил показания на стол перед собой и вжался в спинку кресла, откинув назад голову. Розанс Гад — ангел, скрывающий под своим обличьем дьявола; убийца — человек, в котором прячется безжалостный зверь; и все это на фоне жестокости и порока. Между этими двумя существами есть тесная связь; их судьбы были переплетены, спутаны, перевиты, и из этой бурлящей алхимической посудины фонтанирует смерть. Нить была перерезана, один ее конец гнил под землей, а второй свободно болтался на ветру страха. Я связался с Сиберски по местному телефону и попросил его зайти ко мне в кабинет. Через минуту он уже прибыл.

— Комиссар, мне очень неловко… за мое поведение на бойне. Нервы не выдержали… В тот момент… я тогда подумал о жене…

Знаком я пригласил его присесть.

— Тебе нечего стыдиться. В комиссариате Вернона тебе дали какие-то сведения относительно HLS и Фронта освобождения животных?

— В основном о Фронте освобождения животных. Их ряды формируются через Интернет и путем обмена информацией на серверах, защищенных паролями. Новые члены, юниоры, непрерывно пополняют состав, но только старейшины имеют доступ к важной информации, знают места встреч, следующие цели и план действий…

— Кого ты называешь старейшинами?

— Давнишних членов организации, проявивших себя в акциях против вивисекции или выступлениях в защиту животных. Например, таких, как освобождение лебедей из зоопарков. Фанатичные пацифисты, преданные благородному делу.

— Легко ли стать юниором, примкнуть к движению?

— Не так чтобы очень… Зачисление новичка зависит от поручителя, уже являющегося членом организации. Каждый гарант становится ответственным за своего подопечного. Так что пытающиеся внедриться в движение кроты довольно скоро обнаруживаются… Сеть очень мобильна. Сайты часто меняют сервер. Внутри системы есть специалисты по информатике, безопасности и пиратским техникам… Так что можно сказать, они неуловимы…

— Удалось ли нашим коллегам выйти на кого-нибудь из членов организации?

— На подозрительных. Только на подозрительных. Вы слышали о Пауло Блуметте?

— Это рекордсмен Франции по задержке дыхания?

— Да. К тому же прославившийся шумихой в средствах массовой информации. Он почти открыто заявляет о своем членстве в организации. Но, разумеется, никаких доказательств нет.

Я захлопнул папку с присланными нантскими коллегами документами.

— Если убийца не состоит членом Фронта освобождения животных, каким образом он мог узнать об их акции?

— Понятия не имею. Но думаю, что он фанат Интернета.

— Почему?

— Возможно, ему удалось собрать информацию о фронте в Сети. К тому же данные из компьютеров Мартины Приёр и Розанс Гад были стерты. По-моему, они могли содержать важные элементы, которые навели бы нас на его след. Может, электронную почту или сайты, куда они часто заходили и где могли встречаться с ним. У Приёр был высокоскоростной ADSL, так что совершенно очевидно, что она проводила в Интернете по многу часов в день.

— Точно. Удалось найти адреса сайтов, на которые выходили наши жертвы?

— Я сделал запрос в SEFTI. Базы данных огромны, поставщики доступа сохраняют следы соединений всего несколько дней. Теперь информация недоступна…

В который раз убийца обошел нас благодаря своей наглости, изворотливости, знаниям.

— Еще раз сосредоточься на Интернете. Попроси ребят из SEFTI, чтобы глянули на французские сайты знакомств, может, Приёр и Гад были их подписчицами. Скажи, чтобы порылись на сайтах садо-мазо. Может, повезет, как знать… Посмотри, вдруг кто-то продает кассеты с записями истязаний. По возможности с парижскими адресами. У меня какая-то смутная уверенность, что все крутится вокруг Интернета.

— Это настолько легкий способ анонимно совершить преступление! Знаете, комиссар, по части киберпреступности полиция находится в ледниковом периоде…

В каком-то смысле я почувствовал облегчение. Технологическая реальность возвращала убийцу в ранг рода человеческого, существа уязвимого, способного на ошибку, состоящего из плоти и крови. Но Человек без лица следил за мной, оседлав мою душу… Мне все еще помнились волосы Элизабет Вильямс, наэлектризованные близостью ужаса. Я думал о собачьем вое, о видениях Дуду Камелиа, в которых ей являлась Сюзанна. Иррациональное побеждало…

Набирая номер судмедэксперта, я спросил Сиберски:

— Есть что-нибудь новенькое по личности второй жертвы?

— Рыщем по соседним деревням. Пока никаких следов…

— Останешься? Я звоню Живому Трупу.

— ОК. Думаю, на сей раз обойдусь без приступов тошноты. Тем более что вы были правы…

— Ты о чем?

— О моем первом вскрытии. Не было ночи, чтобы мне не приснился кошмарный сон…

— Это Шарко. Вы готовы сделать окончательное заключение по жертве с бойни?

— Дело сдвинулось, — со свойственной ему живостью отвечал Ван де Вельд. — Токсикологическое обследование жертвы показало наличие в ранах перекиси водорода, антисептика слабой концентрации, используемого для обработки гнойных ран и при некрозах тканей. Продается во всех аптеках. Жертва страдала от необратимого истощения. Вследствие невозможности метаболизма аминокислот организм поедал сам себя, для выживания черпая ресурсы в себе. Однако палач максимально продлил пытку. Он через капельницу вводил ей десятипроцентный раствор глюкозы. Запястья и предплечья истерзаны иглой. Глюкоза является основным элементом для выживания, однако, разумеется, не может ни компенсировать нехватку жиров и белков, ни стать заменой необходимых для метаболизма витаминов. Скажем, как если бы тело было автомобилем, пытающимся ехать на двух колесах…

— Однако, когда я ее обнаружил, никакого оборудования для капельницы не было… Как вы это объясните?

— Вероятно, он решил покончить с ней. В тот вечер он, разумеется, пришел, чтобы ее добить. Без капельницы, в ее состоянии, она протянула бы не больше десяти часов.

— Как достают такие препараты?

— Их продают в аптеке в ампулах по рецепту. Глюкоза выписывается страдающим от истощения, анорексикам и пожилым людям. Ее очень легко получить, подделав рецепт, поскольку этот препарат не из вредных…

— Это все?

— Нет. Желудочные стенки напряжены и изъязвлены. Как я уже констатировал на месте, множественные еще розовые растяжки, украшающие ее кожу в области ягодиц, бедер и живота, свидетельствуют о том, что она очень быстро набрала вес.

— Следствие какой-то болезни?

— Нет. Внезапное переедание. Может статься, эта девушка страдала булимией…

— Поразительно. Отлично исполнено, доктор.

— Я всего лишь констатирую… Кстати, раз уж я все равно ходил в лабораторию, я прихватил ваши анализы на токсины.

Он выдержал нездоровую паузу, которую я поспешил прервать:

— Ну и?..

— Наличие кетамина у вас в крови. Это анестетик диссоциативного типа. Это означает, что вы должны были ощутить, как рассудок отделяется от тела. Вы остаетесь в сознании, с временными галлюцинациями, но ваше тело вам больше не принадлежит. При введении путем инъекции эффект практически мгновенный. Бывает, что рассудок отключается, если доза очень велика, это объясняет ваш обморок напоследок…

— Спасибо, доктор. Дайте знать, если появятся новости.

— А вы не хотите спросить, как он раздобыл кетамин?

— Я уже знаю… Украл в лаборатории вивисекции HLS. До скорого, доктор…

Обеспокоенный Сиберски тяжело оперся на мой стол:

— Этот полоумный позволяет себе играть в ученика медбрата! Он поддерживал в ней жизнь пятьдесят дней! Вы понимаете, чего он добивался? Одновременно преодолевать истощение и стремление молодой девушки умереть!

— При желании всего можно добиться… И лучшего, и худшего…

Он стукнул кулаком по спинке стула.

— Успокойся! — приказал я. — Займись поликлиниками, больницами, специализированными центрами по борьбе с булимией… Отправь им по факсу фотографию жертвы. Прежде всего следует расспросить аптекарей в окрестностях Вернона, справиться насчет приобретений раствора глюкозы.

— Нельзя ли обратиться к возможным свидетелям через телевидение?

Я с остервенением ткнул пальцем в фотографию жертвы у себя на столе:

— И показать им вот этот кошмар?!

Он пожал плечами:

— Скажите, комиссар, вам никогда не кажется, что мы порой бываем тружениками смерти?

— Не понял?!

— Вроде этих отрядов смерти, этих насекомых-некрофагов, которые целыми стаями слетаются на труп, чтобы питаться им, и в определенный момент уступают свое место следующим отрядам. Мы вроде них. Мы работаем в борозде смерти. Мы прибываем к трупу, когда уже поздно, слишком поздно, и питаемся объедками, которые убийца соблаговолит нам оставить…

— Наша роль заключается как раз в том, чтобы помешать прибытию следующего отряда…

Мои мысли занимали подчеркнутые мною в рапорте «Доктор Джекил и Мистер Хайд».

— Нам необходимо проявить упорство в расследовании дела Мартины Приёр. Была ли эта девушка в самом деле святой, как все мы полагаем? Поднажми-ка на комиссара Бавьера. Попроси его проанализировать ее прошлое, вплоть до учебы в школе. Мы должны выйти за пределы видимого… А я отправляюсь в Нантер.

— Узнать, нет ли чего нового о вашей жене?

— Ты угадал…

* * *

В коричневой бескрайности полей ни мычания, ни хрюканья, ни визга, ни какого-либо другого шума скотного двора. На центральном дворе хлев с провалившейся крышей, устроенный в сарае, в пятнах грибов и зеленого мха, полуразрушенный силосный бункер. Вдали накренившаяся водонапорная башня. Напоминающая колхоз или заброшенный лагерь, ферма Тома Серпетти дышала запустением, незавершенной работой, беспечностью горожанина. Но за пыльными стойлами, потонувшими в стоячей воде корытами или прохудившимися кормушками, вдали от металлического скрежета и бетонированных башен Большого Спрута, занималась ясная заря свободы и беззаботности.

Тома, наподобие Чарльза Ингаллса[27] одетый в широкие джинсы и клетчатую рубаху, встретил меня на крыльце:

— Привет, Франк! Не обращай внимания на бардак во дворе! У меня пока не хватает духу заняться им. Все впереди… Милости прошу, входи… Скажи, а что, даже когда встречаешься с друзьями, обязательно надевать костюм?

— Дело привычки. Снять с меня костюм — это все равно что лишить клоуна Огюста[28] красного носа…

От длинной анфилады комнат веяло сильным холодом. Труд и тяжкая жизнь некогда населявших этот дом людей пропитали воздух запахом влажной земли, скошенного сена. Расположение кресел с высокими спинками, потемневших по углам стен и камина в гостиной создавали в этом каменном пространстве лишь призрачное ощущение тепла.

В глубине, в смежной комнате, в голубоватом свете, раскинулось чудо техники, шедевр невероятной точности, плод взаимодействия детской души и вдумчивого терпения.

Десятки паровозиков — фирм «Hornby», «Jouef», «Fleisсhmann» — под робкими взглядами гипсовых начальников станций исполняли электрический балет, стучали по рельсам, перевозили грузы. Кроме городов, здесь раскинулись заводы, росли деревья, трава и покрытые лишайниками виноградные лозы, с гор стекала вода… Великолепная железная дорога, совершенная, феерическая модель.

— Завораживает, правда? Все контролируется компьютером, который управляет стрелками, сцепщиками, погрузкой, поворотными кругами — я уж не говорю о других чудесах! Вот именно этим я и хотел поделиться с тобой, Франк! Зрелище этого миниатюрного проявления жизни так… захватывающе! Планировать все эти перемещения, организовывать эти встречи, направлять эти столкновения металла в грандиозном балете… Какое наслаждение! А тебе-то удалось завести Куколку?

— Да, спасибо за подарок. Этот паровозик и правда замечательный. Скажи, а ты что, всем поездам даешь имя?

— Конечно! Каждый из них, так же как и мы, имеет свой характер, свою судьбу. Видишь тот большой черный паровоз, который всех обгоняет? Его зовут Гром. Вот эта спокойная красно-белая малышка — Розочка. Тот, что тянет за собой десяток вагонов, называется Геракл. А я у них вроде папаши.

Вернувшись в столовую, я указал на висящие на спинке стула чулки:

— Здесь ощущается женское присутствие…

— Ой, извини! — Схватив чулки, он сунул их в карман. — Йення вечно витает в облаках.

— Значит, мне не посчастливится увидеть ее сегодня?

— Увы, к сожалению, нет. Как я уже сказал тебе по телефону, она сейчас в стране ростбифов…

Он протянул мне стакан джина «Houlle», моего любимого.

— Хорошая бутылка, — оценил я взглядом знатока. — Знаешь, ты ведь и вправду меня порадовал.

— Просто мне известно о твоих северных корнях, вот и все… Что нового про ту женщину с фотографии? У вас есть надежда найти ее?

— Она мертва… Я обнаружил ее ночью в вонючем подвале заброшенной бойни.

— О боже! — Он сокрушенно вздохнул. — Как тебе это удалось? Невероятно… по фотографии…

— Я бы не хотел распространяться об этом… Не стану больше впутывать тебя в это дело…

— Но я не могу вас покинуть! Ни тебя, ни Сюзанну. Я и подумать не мог, что мне придется помогать тебе в уголовном деле. А теперь у меня есть такая возможность. Не лишай меня ее, Франк. Я тоже был очень привязан к Сюзанне, ты это знаешь. Позволь мне сделать это для нее.

— Не забывай, что ты не один. У тебя есть Йення. И ты должен беречь ее. Угроза вполне реальна, Тома.

— Если существует опасность, ты ведь можешь организовать наблюдение за моей фермой, правда? Обычно вы так делаете в кино. Ладно, иди за мной, я тебе кое-что покажу…

Он привел меня наверх, в кабинет. Мекка технологии, пещера обработки данных. Компьютер и два сервера Линукс работали без остановки; на одном из них в безумном ритме проносились комбинации цифр и букв. Один на другом высились и подмигивали зелеными и красными диодами сканеры, принтеры, записывающие и читающие устройства для DVD. Температура здесь была градуса на три выше. Великолепный постер, вроде светящихся обоев, покрывал стену за письменным столом. Я долго смотрел на него, словно завороженный гипнотической красотой пейзажа.

— Очаровательно, правда? Болота у Тертр-Блан, я случайно обнаружил эту дыру во время поездки на запад от Мелёна. Сам сфотографировал. Великолепный пейзаж. Когда я работаю, мне нравится представлять себе такие места… Это… как бы сказать… Вдохновляет меня… Видишь то маленькое шале на заднем плане? Когда-нибудь я его куплю.

— У тебя же достаточно средств.

— Удовольствие надо оттягивать. Во что превратятся мечты, если можно получить все, чего желаешь? Ладно… — Он сделал театральный жест. — Здесь мой тайный сад. Отсюда я путешествую по всему миру…

— Расскажи мне о татуировке, — попросил я.

— Ладно. Это буквы BDSM подсказали мне, где искать. Такое сокращение присутствует в большом количестве садо-мазо-сайтов. BDSM4Y расшифровывается как «Bondage Discipline and Sado Masochisme For You».[29] Так называет себя группа французских садистов, действующая под сенью Интернета.

— Под сенью Интернета? Что ты хочешь этим сказать?

— Порнографических и садистических сайтов в Сети полно. Можно выбрать на любой вкус. Фетишисты ног, ногтей, господа и рабы, связывание, фанаты латекса, писсинга, зоофилии — все, что захочешь. На грязных задворках их лавчонок скрыты вещи гораздо более отвратительные, тайный мир, в котором распространяется пагубный, запредельный, невыносимый порок…

Он развернул передо мной целый список интернет-адресов, выплюнутый принтером. Созвездия строчек на белом небе бумаги.

— Взгляни. Бесконечные педофильские сайты. Восхваления Гитлера, нацизма, призывы к возрождению высшей расы. А эти посвящены бен Ладену и сети «Аль-Каида». Подстрекательства к войне, к вырождению. Ты даже найдешь, как изготовить бомбу, как, основываясь на сурах Корана, стать хорошим камикадзе… Я переписал груды CD, однако большинство смертных, плавая по волнам Интернета, ничего не замечают… Видишь компьютер в углу?

Я кивнул. Список, который он выдавал, содержал бесконечное количество www-адресов. Тома продолжал:

— Этот сервер Линукс напрямую связан с SEFTI. В реальном времени он передает им данные о подозрительных сайтах. Но мы действуем на зыбкой почве. Эти террористы, эти садисты новейшего времени осторожны и образованны больше, чем кто-либо. Они умеют уничтожать следы своего присутствия, что делает их практически неуловимыми. Не уверен, что из всех этих адресов к завтрашнему дню останется хоть один действующий.

Его пальцы потянулись к клавиатуре, зацокали по кнопкам. Он напечатал какой-то сложный адрес, который невозможно ни запомнить, ни найти, плавая в Интернете.

— Вот то, что нас интересует. — Появился экран идентификации. Тома впечатал имя пользователя, затем пароль. Правильная комбинация открыла нам двери в непознанное.

— Черт возьми, Тома! Как тебе это удалось?

— Нули и единицы, Франк, нули и единицы!

— Поясни!

— Я долбил, долбил, долбил. Натыкался — и поверь, с отвращением — на сайты садо-мазо. С ветки на ветку, от улики к улике — как ты в своем расследовании. Я ввязывался в дискуссии в Сети, пока не повстречался с хранителями секретов, позволивших мне подобраться к истокам BDSM4Y. Так я вышел на этот сайт…

— Но как тебе удалось обойти систему безопасности с именем пользователя и паролем?

Он указал на вторую машину, на экране которой непрерывно бурлила каша из цифр и проплывали тучи букв.

— Проще простого! Я использую робота, умную программу, которая круглые сутки тестирует возможные сочетания пользователей и паролей. При нормальных условиях, даже если компьютер проверяет многие сотни пар в минуту, потребовались бы месяцы. Если не учитывать, что плавающие в Сети вроде тебя и меня, как правило, используют удобные для запоминания пароли. Дни рождения, фамилии, имена, слова максимум из шести букв или банальные сочетания типа «тотото» или «титити». Мой робот обрабатывает заранее установленные картотеки слов. Маловероятные комбинации исключены, что позволяет свести многие месяцы исследований к двум-трем дням. Взгляни, система выдала «Давид101265». Вероятно, имя и дата рождения этого типа. Поразительно, правда?

Довольно убогий сайт. Жалкие, безжизненные, плохо организованные страницы. Когда Серпетти кликнул на одну из редких строчек, высветилось другое окно. На сменяющихся экранах появились имена, фразы, диалоги. Чат ожил.

— Вот пространство их деятельности, — пояснил Тома. — Они целыми днями болтают напрямую. Одни уходят, вступают другие, это крутится без остановки… Смотри. Вот сейчас в разговоре участвуют пять человек, пять ников. Пятеро порочных…

— Мне знаком такой тип беседы. Они ведь должны обнаружить твое присутствие, да? Потому что обычно, когда подключаешься, автоматически появляется и твой ник…

Его глаза хитро сощурились.

— Да, если только я не использую свою программу. Я наблюдаю, оставаясь невидимым…

— Что они обсуждают?

— Технику связывания. Способы, которыми они доводят своих партнеров до оргазма, надевая на них сбрую, перекрывая кровоток или дыхательные пути почти до полной асфиксии. Они считают себя чем-то вроде абсолютных властителей боли, смешанной с наслаждением. «Они» — это не только мужчины, но и женщины, поскольку некоторые ники, отдельные выражения, свидетельствуют о том, что в группу входят и женщины.

Женщины… Разные Розанс Гад…

— Ты говоришь о закрытом, прячущемся в тени Интернета лице… Речь идет о садомазохизме с извращенной доминантой, согласен. Но ведь это достаточно распространено в обществе, я прав?

— Ты что-нибудь знаешь о тайных обществах?

— Не больше, чем другие. Франкмасоны, орден тамплиеров, катары…[30]

— Общества, о которых ты говоришь, предполагают инициацию, состоят из представителей высшей буржуазии, рыцарей, капелланов, сержантов, объединенных благородными целями, даже если образование и существование этих обществ связано с мрачными страницами истории. Другие общества, преданные культу сатанизма, черной магии, колдовства, тогда тоже существовали, а именно приблизительно в семнадцатом веке, но, поскольку они пугают, мы предпочитаем скорее игнорировать их, а не упоминать. Например, тебе говорит о чем-нибудь название «Священные фемы»?[31]

— Кажется, это братство, имевшее целью поддерживать мир и карать преступление?

— В лоне этого сообщества существовала группка посвященных, Великих магистров, действующих в абсолютной тайне, сохраняемой даже от остальных членов братства. Этакое общество в обществе. Эти свободные судьи придавали чрезмерное значение боли, которую они причиняли. Они изощрялись в изобретательности, пытая обвиняемых, которых им «доверяли». Слыхал про полую бронзовую статую Богоматери в Нюрнберге. Нечто вроде саркофага, внутрь которого должен был войти истязаемый. Статуя закрывалась, и жертву насквозь протыкали приваренные к створкам острые стержни, два из которых были расположены на уровне глаз. Но этим наказание не ограничивалось. Разверзалось основание, и осужденный проваливался в щель между цилиндрами, утыканными ножами, и несчастного перереза́ло на части, а потом подземная река уносила куски плоти и костей.

— Ты хочешь сказать, что BDSM4Y какое-то преклоняющееся перед злом, перед культом боли тайное объединение извращенцев, никак не связанное с тем, что пишут в сообщениях?

— Думаю, что да. В их разговорах присутствует понятие порядка, иерархии, правил и тайны, что наводит на мысль об организации по типу братства. Похоже, все построено на крепкой организационной основе, как на предприятии. Относительно их акций, судя по тому, что я читал, они исследуют самые дальние закоулки страдания, вплоть до смерти. Боль становится источником вдохновения, объектом обожествления, который они хотят иметь в абсолютной своей власти.

Он на мгновение умолк, а потом, скрипнув зубами, добавил:

— Черт побери, Франк, эти типы настоящие психи!

Я наклонился к экрану, и написанные на нем слова как бичом хлестнули меня. Они были столь грубыми, циничными, настолько зверскими, что я с трудом мог поверить, что речь идет о человеческих существах.

Убийца наверняка скрывается среди этой своры, он настороже, готов вцепиться в очередную жертву. Я спросил:

— А как попасть в общество?

— Ты что, шутишь? Ты никогда не сможешь войти в него! Эти типы как дуновение ветра, к тому же очень опасны и, уж ты мне поверь, готовы на все!

— Скажи, как пробить их щит!

— Придется перелопатить тысячи сайтов садо-мазо. Описываемые акты отличаются крайней жестокостью. Я думаю, члены братства подбираются в соответствии с их прилежанием, склонностям к причудам, а также по их стремлению к секретности и сдержанности. Кое-кто, вероятно, принадлежит к высшим слоям общества. Осторожность составляет основной элемент их программы, так что, на мой взгляд, лучше туда не лезть. Представь, какая участь в случае неудачи ждет тебя среди этих психов!

Я сжал руками виски:

— Черт возьми, что за стадо безумцев!

Передо мной на цветном экране продолжали мелькать тексты. Намеки на чудовищную боль, плотское наслаждение, желание распространять порок. Нам следовало двигаться дальше, это было необходимо. В лабиринте ников, безусловно, фигурировал убийца, хорошо защищенный дарованной Интернетом анонимностью.

Искорка надежды, крошечная, как при трении двух кусочков кремния, зажглась у меня в мозгу.

— Надо выйти на администратора сайта!

Однако лицо Серпетти оставалось мрачным. Значит, идея не столь гениальна.

— Вряд ли. Сайт размещен в сети Wirenet, которая является поставщиком бесплатного доступа. Кто угодно может создать там свой сайт, сохранив полную анонимность. Достаточно создать акаунт. Что проще? Разумеется, существуют кое-какие данные, например твои имя, фамилия и адрес. Но ничто не мешает тебе ввести «пустую» информацию.

— Отправь данные в SEFTI, пускай они все-таки проверят.

— Уже… Я даже переслал в текстовом формате файлы, содержащие все их диалоги за последние два дня. Может, они покопаются и обнаружат следы. Знаешь, у меня нет нюха полицейской ищейки.

— Зато есть чутье охотничьей собаки. Благодаря тебе я серьезно продвинулся.

— И что ты теперь собираешься делать?

— Попытаюсь найти этих фанатиков. Убийца должен быть одним из них. У тебя есть названия садомазохистских мест, где они собираются?

— Да. Я долго искал. Это «Black-Dungeon», «Bar-Bar». «Pleasure&Pain», похоже, славится самой грязной порнухой из них. Надеюсь, ты не собираешься туда соваться?

— Выбора нет. Нельзя терять след. Все говорит о том, что убийца снова возьмется за свое, и очень скоро.

Я поднялся и пошел за ним по лестнице.

— А как твой брат, Тома?

Он ответил не оборачиваясь, пригнувшись под сводчатым изгибом лестницы:

— Плохо. Он не перенес появления Йенни в этом мире. Он считает ее русской шпионкой, которая хочет украсть его секретные формулы. Тот факт, что у нее славянские корни, только усложняет дело. Моей тетке пришлось прийти на подмогу и заняться им, но ей уже тяжело. Мы подписали документы о помещении его в психиатрическую клинику… Франк, за что такая несправедливость? Скажи мне, какими критериями руководствуется Господь, чтобы до конца дней подвергать страданиям того или иного человека, а, Франк?

— Не знаю, Тома, я ничегошеньки об этом не знаю…

Поговорив о шизофрении, мы уже собрались наброситься на пиццу, но тут у меня зазвонил сотовый…

— Привет, дружок… Надеюсь, я тебя ни от чего не отрываю?

Шуршание стальной стружки, приглушенный древесными опилками звук. Металлический, расслаивающийся тембр, искаженный электроникой. Убийца вышел на связь со мной! Я вскочил с кресла. По моей беспорядочной жестикуляции Серпетти догадался и подал мне листок бумаги и ручку. В его взгляде я разглядел занозу страха.

— Сейчас ты спокойно выслушаешь меня, сукин сын, потому что повторять я не буду.

— Кто…

— Знаешь ли ты, что из-за тебя я больше месяца работал впустую, ты все испортил! Я ждал тебя на бойне, но не так скоро… Я далеко зашел с этой девушкой, очень далеко… Изыскания оказались долгими и нудными, но очень познавательными. Хочешь узнать подробности?

— Зачем вы это делаете?

Теперь звучал голос маленькой девочки:

— Знай, что наши рты сливались, ее губы лопались, как перезрелые вишни, а нежные, налитые женственностью груди раздувались от заражения. Она призналась, что любит меня, ясно тебе? Я отдался ей, как она отдалась мне. Наши души соединились через ее боль. О! Я люблю ее, я люблю ее, я люблю ее!..

Когда он умолкал, я старался записать как можно больше. Мысли мои путались. Небо горело от желания завыть.

— Поверь мне, девочка не родится, потому что я нашел ее. Искра не полетит, и я спасу нас всех. Я исправлю их ошибки…

В трубке щелкнуло. Голос снова изменился, потом еще и еще раз.

— Мне не очень понравилось твое непрошеное вторжение. Я был вежлив с тобой и надеюсь, ты поступишь так же. Не забывай, никогда не забывай, что я тот, кто пощадил тебя! Теперь ты многим мне обязан… — Голос старухи: — Я принимаю твой вызов. Хочешь поиграть — поиграем. Готовься к худшему…

— Чего вы добиваетесь?

Замогильные, глухие звуки, запись прокручивается в замедленном темпе:

— Ты впутываешь в наше дело слишком много народу. Невинных людей, которых, мне кажется, ты почти намеренно подвергаешь опасности. Я обо всем догадываюсь, я все вижу, я твоя тень. Кому-то придется заплатить, теперь черед твоего верного союзника!

— Прекратите! Нет!

Резкий щелчок. Откровенная паника. Полная неразбериха.

— Черт! Он разъединился! — Я отшвыривал телефон, снова хватал и опять бросал, будто это была горящая головешка.

Большой палец с силой жмет кнопку обратного дозвона. Номер скрыт. Звонок невозможен, телефон не зафиксирован. Я кричу:

— Этот безумец сейчас, возможно, кого-нибудь убьет! Мне надо позвонить! Черт, если бы только у нее был телефон!

Я узнал голос лейтенанта Кромбе, дежурного уголовной бригады.

— Комиссар Шарко?

— Немедленно отправь группу к моей соседке, к Элизабет Вильямс и сюда, к Тома Серпетти! Позвоните Вильямс! Узнайте, все ли в порядке! Убийца рыщет поблизости! Где Сиберски?

— Ушел полчаса назад!

— Позвони ему на сотовый и скажи, чтобы как можно скорее ехал ко мне домой!

Тома схватил меня за руку:

— Но что происходит?

— Извини, Тома! Мне надо уехать! Запрись! Сейчас приедет патрульная машина. Тебе придется выйти из дела. Это становится слишком опасно…

— Да объясни же, Франк! Я не…

Он не успел договорить, дверь за мной захлопнулась… Там, впереди, двумя рядами факелов в оранжевом отблеске бурлящего котла столицы, передо мной раскрывались зловещие планы Смерти…

Автомобиль срывал асфальт, стирал разделительные линии.

Воткнув сотовый в подставку, я торопливо набрал номер Реми Фулона, главы Центрального управления поиска пропавших без вести:

— Реми, говорит Шарк! Мне срочно нужна твоя помощь!

Эта контора имела доступ в любые внутренние базы данных, в частности те, в которых регистрировались все входящие и исходящие мобильные вызовы. Голосом тверже алмаза Реми Фулон ответил:

— Уже поздно, Шарк. Я собирался уходить. Давай покороче.

— Дело чрезвычайной важности! Мне звонил убийца, за которым я охочусь!

Молчание.

— Пришли свой номер! — наконец рявкнула трубка.

Я переслал ему номер своего сотового.

— ОК. Перезвоню через час.

* * *

— Ну, комиссар, к чему весь этот фейерверк? — поинтересовался Сиберски. — Старуха спала как сурок. Также ничего интересного ни у Вильямс, ни у вашего приятеля Серпетти.

Я устало повернулся к кухонному окну. Пелена дождя скрыла непроницаемый наряд ночи. Прежде чем раствориться в холодных клубах неизвестного, внизу, под острыми струями дождя, бьющими в асфальт, вели перестрелку черные зонтики.

— Он играет на наших нервах. Он следит за нашими действиями, наблюдает за нами, притаившись где-то в темноте. — Я сжал кулак, так что ногти вонзились в ладонь, и строго посмотрел на Сиберски. — Что нового по жертве на бойне?

— Ничего. На настоящий момент больницы не дали результатов. Инспекторы еще опрашивают рабочих. Похоже, их ждет бессонная ночь.

— А насчет прошлого Мартины Приёр?

— Ничего особенного. Вполне заурядная жизнь. Отец скончался от аневризмы сосудов мозга, когда ей было пять лет. Ее вырастила мать, опекала, даже чрезмерно, до того как Приёр начала изучать медицину. После трех лет интернатуры она все бросила. По словам матери, не могла больше выносить стресса от ежедневного вида покойников. Потом полная смена стиля.

— Как это?

— Внешнего вида. Ее мать разрешила мне полистать альбомы с фотографиями. Никогда не скажешь, что на двух снимках одна и та же девушка. Кожа цвета слоновой кости, длинные черные, как вороново крыло, волосы, скромная одежда вроде постного наряда медички; немного готический, мистический стиль, если вы понимаете, что я имею в виду. Несколькими неделями позже, уже прервав занятия, она загорелая (разумеется, солярий), подстрижена каре, в светлых вызывающих нарядах.

— Что она делала потом?

— Берется за мелкую работу, кассиршей, продавщицей… Удача улыбается ей, когда она знакомится с Люсьеном Спарки, нотариусом, на десять лет старше ее. Он богат, владеет виллой в Фуршерэ. Продолжение вы знаете. Она прекращает работу и заканчивает свою жизнь, не заботясь о деньгах…

— Какая у нее была медицинская специализация?

— Понятия не имею, не сообразил спросить.

— Подозреваю, что ты и на медицинский факультет не сообразил зайти, чтобы заглянуть в дела, посмотреть, с кем она общалась в то время, а главное, что могло заставить ее так резко бросить учебу? Помимо «стресса»?

Веко лейтенанта забилось в нервном тике, как крыло колибри. Из затруднения его вывел звонок моего сотового.

— Бросай дело Приёр. Завтра я сам загляну на факультет. Пожалуйста, останься еще на пару минут…

Звонок Реми Фулона вызвал у меня выброс адреналина.

В нетерпении я выкрикнул:

— Ну же, скажи мне, что у тебя что-то есть!

— Ты будешь поражен, Шарк! У твоего корреспондента открытый номер, это общество «Помощь избитым женщинам»!

— Это шутка?

— Постараюсь объяснить тебе подоходчивей. Номера вроде «Помощи избитым женщинам» находятся в ведении внутренних мини-АТС. Для управления этой системой существует определенный цифровой набор, позволяющий войти в нее. После этого обладающий полномочиями специалист получает доступ к телефонной сети, а там может подобраться к любому номеру АТС.

— А как узнать этот пресловутый набор?

— Утечка информации, справочники бесплатных номеров, которые выпускаются вместе с бесплатными картами.

— Может ли иметь доступ к этой информации персонал различных служб по борьбе с бандитизмом?

— Разумеется. База доступна всем региональным подразделениям полиции Франции. Скажи, ты ведь не грешишь на кого-нибудь из конторы?

— Будем считать, я рассматриваю все возможные варианты.

— И все же, прошу тебя, не слишком перегибай палку… Ладно, я с тобой прощаюсь… Меня жена ждет…

— Спасибо за плохую новость, Реми…

Я обратился к небрежно облокотившемуся на спинку стула лейтенанту:

— Ты Фрипета помнишь?

— Условно-досрочно освобожденного эксгибициониста? Того, что вы с полицией нравов задержали два года назад? Того, что нагишом пробежал по всем коридорам уголовки?

— Да, его. Завтра с самого утра вместе с шефом полиции нравов посмотришь, что известно о его нынешней деятельности. И позвонишь мне, как только найдешь его адрес. ОК?

— Без проблем. Только… зачем?..

— Этот парень — тот ключ, который откроет мне двери в мир садистов…

Перед тем как лечь, я отправил Элизабет Вильямс сообщение, подробно переписав ей со своего листка бумаги слова убийцы.

Я машинально завел Куколку и в полумраке наблюдал за ее нескончаемым путешествием по миниатюрным путям. Она невозмутимо уезжала и возвращалась, словно притягиваемая строгим ошейником, и все же такая свободная! Убаюканный ее мелодичным свистом, я растянулся на кровати.

Внезапно в голову мне пришла одна мысль.

Я бросился в ванную, прихватил оттуда флакон духов Сюзанны и влил несколько капель в резервуар для воды моей Куколки. О, что за аромат распространился по всей комнате! Я закрыл глаза и представил, что Сюзанна здесь, возле меня. Я прикасался к ее телу, гладил по волосам… Стройные и легкие мысли, счастливые воспоминания, нечаянные радости… Куколка уносила меня куда-то вдаль, под чистое небо, расцвеченное улыбками и детским смехом…

Глава седьмая

Когда я выходил из машины, на ветровое стекло легла темная пелена дождя. Под косыми струями я вынул из багажника сложенный плащ, натянул его и перебежал к маленькой незаметной вывеске на осыпающейся кирпичной стене. Мне навстречу раскрыло свои челюсти логово Фрипета, эксгибициониста, обратившегося во владельца секс-шопа.

Представьте, что из пяти тысяч заведомо уродливых лиц вы выбираете одно с носом как ледоруб, потом другое — с торчащими изо рта обломками гнилых зубов, при виде которых ваш стоматолог предпочел бы повеситься, и наконец третье — с глазами жареной трески. Смешав все это, вы получите некое подобие головы, уберете с нее все волосы, приставите к щуплому телу и получите Фрипета. Такая рожа кого хочешь испугает.

Когда он увидел меня, его маленькие черные как смоль глазки от удивления вылезли из орбит. Скрючившись, словно крыса, он окопался за своим прилавком и старательно перебирал порнографические кассеты. В голубоватом свете неоновых ламп блестел его голый, как колено, череп.

— Здорово, Фрипет! Смотрю, ты не сидишь без дела! Тонко ты перепрофилировался, не без изящества…

Он исчез за стопкой кассет:

— Чего тебе надо, комиссар? Что я могу тебе предложить? Шкатулку с шестью китайскими пальчиками? Двойной комплект для оргазма? Постой-ка… Флакончик «Bois-bandé»![32] Твоей жене понравится…

Я не ответил на его замечание, вернее, сделал вид, что не услышал. Еще одно такое, и я заткну его поганую пасть фаллоимитатором… Я каменным голосом спросил:

— Ты по-прежнему посещаешь сборища садо-мазо?

— Нет.

Я схватил хлыст и с силой ударил по окошку кассы. Пузырек возбуждающих капель разбился об пол, а маленькие механические члены сами собой принялись скакать взад-вперед по прилавку, как пингвины на льдине. Фрипет чертыхнулся:

— Ты, парень, за это заплатишь! Знаешь, сколько стоит флакон «Bois-bandé»?

— Повторяю свой вопрос, болван. Ты по-прежнему посещаешь сборища садо-мазо?

Он отскочил в сторону и скользнул в проход между полками, все еще держа в руках стопку DVD. Кровь прилила к моим вискам. Я оторвал лысую тварь от пола и с силой прижал к стеллажу, который тут же тяжело рухнул.

— Прекрати, — взвыл он. — Ты все мне разворотишь. Я сейчас…

— Что ты сейчас? — Я крепче сдавил его, послышалось хриплое бурчание.

— Хватит, довольно! — Он резко высвободился, словно одержал верх. — Да, посещаю. И знаешь что?! Чаще, чем прежде! Я тащусь как сумасшедший!

— Ты знаешь «Bar-Bar» или «Pleasure&Pain»?

— Не в моем духе. Самая жесткая порнуха. Был там раз или два. Я, скорее, любитель латекса и связывания.

— Что значит самая жесткая?

— Связывание с калечением грудей или пениса. Аукционы порки. Полное подчинение, с законченным порабощением, писсингом, избиением палками. Такой вот славный мирок.

— Кто туда ходит?

— Да всякие бывают. От адвоката до самого настоящего садиста, который от безделья дрочит целыми днями.

— А женщины там есть?

— Сколько хочешь! Могу даже сказать, что они определенно более жестокие, чем мужики. Славные сучки! Когда я в последний раз был в «Pleasure&Pain» какая-то стерва забавлялась, сдавливая яички одного парня щипцами для орехов. Когда он уходил, яйца у него были размером с куриные.

Вошел кто-то промокший насквозь и немедленно ретировался. Из страха быть узнанным в лицо…

— Слышал когда-нибудь такое: BDSM4Y?

Он вмиг позеленел:

— Откуда ты это знаешь?

— Не важно. Расскажи, что тебе о них известно.

Он вжался между наборами латекса и черного винила.

— Это городская легенда, слухи. Фантазм садо, их много в этой среде. Такой группы никогда не было.

— Я обнаружил девушку с такой татуировкой на теле.

— Ну и что? У некоторых на заднице вытатуирован Христос, что это доказывает? Что они Его воплощение?

— Они существуют. У меня есть доказательство. Колись! Что о них говорят?

Мой кулак, сунутый прямо ему под нос, заставил его заговорить.

— Группа вроде состоит из интеллектуалов вперемешку с самыми худшими ненормальными. Интеллектуалы организуют, а психи выполняют непристойные действия. Они могущественны, влиятельны и неуловимы как ветер. Говорят, они играют со смертью, подходя к ее границам так близко, как только возможно. Но это только слухи. Никто не знает, действительно ли они существуют.

— Ну-ка объясни! Что ты имеешь в виду, говоря, что они играют со смертью?

— Ну, вроде там проводят опыты над животными… Или якобы по разным городам Франции собирают клошаров и проституток и с их согласия отвозят в какие-то уединенные места. Взамен на молчание и полное подчинение в течение всего одного вечера они предлагают им крупные суммы денег. Наверное, эти типы внушают доверие, потому что жертвы, если можно говорить о жертвах, не моргнув глазом следуют за ними.

— А дальше что?

— У них есть все, что только существует для пыток, всякие эротические приспособления, медикаменты, чтобы успокоить своих жертв, седативные, обезболивающие, наркотические средства. Судя по слухам, все хорошо организовано. Потом они достигают предела боли, наслаждаются страданием своих подопытных животных. Похоже, кое-кто из этих несчастных никогда уже не возвращается.

— А другие? Те, кто выжил?

— Молчат. Стоит им заговорить, и они мертвы. К тому же они и вправду получают кучу бабок.

— Создается впечатление, что ты в теме.

— Я просто пересказываю то, что слышал.

— От кого?

— От того, кому тоже рассказали… И так далее…

Скрипнула дверь. Вошли двое.

Женщина под сто килограммов, втиснутая в кожаный костюм, как будто распираемый изнутри, и щуплый тип с лисьей мордочкой.

Взмахом руки Фрипет выгнал их:

— Закрыто! Я не работаю. Приходите позже!

Я с ледяным видом подошел к нему. Опасаясь, как бы мои проворные пальцы не коснулись его щеки, он отпрянул.

— Сегодня вечером отведешь меня в «Pleasure&Pain».

Он резко отскочил назад, своротив стопку журналов:

— Ты охренел, парень?! Я туда ни ногой, тем более с фараоном!

— Не забывай, что ты освобожден условно. Если хочешь, мы можем прийти покопаться в твоих делишках…

Я подошел к забитой порнографическими кассетами полке:

— Групповуха, содомия, очень интересно… И почем? По пятьдесят евро? Не надо стесняться! Боюсь, инспекторам не разобраться в твоих расчетах. В них тоже можно покопаться, если хочешь. Вообще-то, мелкая торговля краденым — дело не слишком серьезное, но для парня с условно-досрочным…

— Ты ведь этого не сделаешь? Я чист, меня не в чем упрекнуть! Я не виноват, что находятся чокнутые, готовые отдать целое состояние за такое скотство!

Скользя по названиям дисков, мой взгляд зацепился за слово «ИЗНАСИЛОВАНИЕ».

— Черт, а это еще что?! — Я схватил диск с надписью «Изнасилование вчетвером». И внизу единственная фамилия, Торпинелли. Воротила в секс-индустрии. На обратной стороне мне бросились в глаза сцены запредельной жестокости.

Фрипет вырвал диск у меня из рук:

— Это не по-настоящему. Там актеры! Последняя новинка Торпинелли. Имитация изнасилования, снятого в условиях, приближенных к реальным. Знаешь, пользуется бешеным успехом. Я уже смотрел. Очень впечатляет. Дико смахивает на правду… Многие типы дрочат под эту запись. Это избавляет их от необходимости перейти к делу… Понимаешь, что я хочу сказать?

— Говнюк, завтра пришлю налоговую на твою грязную задницу.

Я направился к выходу, но он втиснулся передо мной:

— Ладно-ладно! Я тебя туда отведу. Но если твои догадки насчет BDSM4Y оправдаются, мы с тобой оба жмурики.

— Мне решать.

— Если явишься туда пингвином в пиджаке и белой рубашке, тебя и на порог не пустят. Надень нормальные шмотки, какие-нибудь джинсы и свитер. Садо-мазо обычно таскают с собой сумку со своими причиндалами. Вечеринки в «Pleasure&Pain» всегда «костюмированные». Это означает, ты должен переодеться, чтобы попасть к ним в святая святых. Латекс, кожа, маска, плеть или стек. Короче, снаряжение, которое перемещает тебя в мир причуд, их мир. Таким барахлом я могу тебя обеспечить. Ты по-прежнему хочешь туда пойти?

— Мне хватит маски… Продолжай.

— В задних комнатах три категории людей: господа, рабы и зрители. В нашем случае лучше всего заделаться зрителями, если только у тебя нет других предпочтений. — Он ухмыльнулся. Его зубы напоминали многовековые таблички с рунами. — Но в подобных играх даже у зрителей есть своя роль. Они провоцируют возбуждение господина, поощряют и подбадривают его. Следи за своей мимикой. Легкая гримаса — и ты уже вызвал подозрение группы. Надо делать вид, что ты наслаждаешься. Можешь надеть маску, просто чтобы тебя не слишком разглядывали… Э-э-э… Надо бы познакомить тебя со словарем садо-мазо и необходимыми правилами поведения… И все-таки, что ты там забыл?

— Не задавай вопросов, так будет лучше.

Когда я вышел от Фрипета, меня не покидало ощущение, что я влез в какую-то грязь. Мне предстояло совершать действия, которые были отвратительны для меня, войти в параллельный мир странных существ с человеческим лицом, но дьявольским сознанием. Кентавров с клокочущими фантазмами, заказчиков, способных, используя кожу и латекс, в темных комнатах гнилых подземелий вырождения превратить человека в вещь.

Как цветку требуется скрытая в земле влага, чтобы набрать сил, которые проявятся при дневном свете, так члены BDSM4Y, чтобы расцвести, чтобы ощутить свою победу над жизнью, над болью, над Господом, нуждались в телах и душах своих жертв. Я никак не мог вообразить их лица. Кто они? Как можно представить себе адвокатов, профессоров, инженеров, защитников принципов приведенными пороком к разложению, в общество нравственных подонков, замышляющими зло и даже старательно питающими его?

Погружаясь в котел дьявола, я кое на что рассчитывал. Но точно не знал, на что именно. Быть может, ощутить присутствие Человека без лица, вновь испытать то странное чувство, которое охватило меня, когда в глубинах бойни я оказался в его власти.

При помощи Интернета, этой магической, с точки зрения несведущего, заурядного пользователя, паутины, я собирался погрузиться в самые гнусные круги ночного Парижа.

* * *

Гранд-Опера с глянцевым от дождя куполом, тянущаяся к свинцовому небу золоченая бронза статуй. Элизабет Вильямс укрылась под аркадой, рядом с несколькими японскими туристами, собравшимися между монолитными колоннами. Накрыв голову плащом и съежившись, я наискось пересек площадь Оперы. В неразберихе автомобильных гудков скопление ярко-алых огней пронзало тусклую монотонность дождя, словно сигнал бедствия.

Элизабет заговорила первая:

— Я назначила встречу здесь в надежде, что мы сможем побеседовать в этом великолепном здании, но не учла реставрационных работ. Теперь придется мокнуть.

— Готовы ли вы на спринтерскую стометровку? Здесь поблизости есть бар. — Я поежился. — Увы, я не прихватил зонтика.

— Я тоже, — улыбнулась она. — Дождь застал меня врасплох.

Вдвоем накрывшись моим плащом, мы торопливо прошлепали по мокрому асфальту бульвара Осман. Под вывесками, в переходах и под навесами террас, задрав голову к безнадежно черному небу, скопились прохожие. Устроившись в баре «Людовик XIV», я заказал нам два горячих шоколада.

— Торнтон не слишком вам досаждает? — поинтересовался я, глядя, как она встряхивает мокрыми волосами.

— Не стоит обращать внимание… Хотя я не привыкла, чтобы ставили под сомнение мои профессиональные качества. С этой точки зрения жандармы гораздо дисциплинированнее, чем вы, полицейские.

Вынув из пластикового конверта цветную фотографию, она придвинула ее ко мне по столу:

— Вам знакомо это изображение?

Снимок скульптуры, изображающей какую-то святую. Легкое покрывало обильными складками ниспадает с головы на плечи. Лицо искажено мучительной гримасой, от фотографии так и веяло неописуемым страданием. Открытый рот умолял, глаза в предсмертной мольбе были обращены к небу. Время тоже оставило свои отметины на этом лице.

— Где вы ее нашли? Похоже… на выражение, приданное лицу Мартины Приёр! Ткани на голове, возведенные к небу глаза, разрезы от губ к вискам… Это… это же очень похоже!

— Совершенно верно. Мой знакомый теолог Поль Фурнье обнаружил очень интересные следы. Слова, образ действия убийцы сосредоточены вокруг темы боли, не только в реальном смысле этого слова, но также и в религиозном, как я и предполагала. Фотография захлестываемого разбушевавшимся морем маяка, которую он повесил на стену у Приёр, снимок фермера, отправленный по электронной почте, представляют собой основополагающие символы страдания в библейской коннотации. Вы знаете Книгу Иова?

— Не особенно.

— Она была написана до Моисея. В ней Иов повествует о человеке, которого Господь подверг испытанию по семи основным пунктам, сосредоточенным на понятиях страдания, добра и зла. В некоторых посланиях мы называемся тружениками на ниве Господней. Мы можем возвеличиться в глазах Господа, лишь выдержав испытание. Земледелец олицетворяет того, кого не разрушает продолжительность и суровость испытания, он — символ мужества; он молча терпит.

— А маяк?

— Представьте маяк в открытом море. Можем ли мы в спокойную ночь с уверенностью сказать, что его конструкция устойчива? Нет. Зато если на него набросится шквал, мы узнаем, выстоит ли он. Испытание отражает глубинную природу вещей, это зеркало личности!

Она протянула мне помеченное в разных местах письмо убийцы и продолжала:

— Взгляните, подчеркнутые фразы частично взяты из Книги Иова, к которой автор добавил небольшой личный штрих. Убийца пишет о «поврежденных латах» этого «воина, который не моргнув выдерживает испытания», ниспосланные Господом, «утирающим его слезы». Цитата из Книги Иова, почти слово в слово.

Я стиснул голову ладонями:

— Можете считать меня умственно отсталым, но я совершенно не понимаю, что убийца хочет доказать.

— Сейчас объясню. Согласно посланиям Иова, опыт боли сам по себе является не концом, а этапом, приближающим к Всевышнему. Страдание в той или иной форме есть участь всех, кто стремится вести благочестивую жизнь и должен отречься от своих грехов. В этом смысле прощение Бога достигается испытанием, и только испытанием. Несомненно, эти изувеченные женщины согрешили.

Теперь дождь яростно набросился на стекла кафе. Люди толпились у входа, другие устремились к входу в метро «Опера» или помчались в «Галери Лафайет».

Элизабет спросила:

— Есть ли у вас возможность выйти на след людей, берущих ту или иную книгу в библиотеках? Может, какая-нибудь централизованная база данных, как у ФБР?

— Нет, конечно. По части серийных убийц и централизации каталогов мы поразительно отстаем от Америки. И нельзя сказать, что французские улицы кишат подобными убийцами.

— И все же один такой у нас есть… — заметила она.

— Верно… Но ничто не мешает нам обойтись без центральной базы данных, одну за другой прошерстить все библиотеки и узнать, кто из подписчиков брал искомую книгу…

— Мы можем потерять много времени, но вам стоит поскорее заняться этим…

Я отпил глоток шоколада.

— Так как же вы вышли на фотографию этой скульптуры?

— С утра я пошла в Библиотеку Франсуа Миттерана. Мне всегда казалось, что сцена пронизана религиозным духом. Истерзанное лицо в складках ткани, этот молящий взгляд в небо, монетка во рту. Так что я перебирала известные изображения страдания в религиозной скульптуре и живописи. Очень скоро я наткнулась на скульптора шестнадцатого века Хуана де Жуаньи.[33] Он отчетливо дает понять, что лишь боль, скорбь и страдания открывают пути к божественному. Для передачи своих идей он использует мощное судорожное движение, искажающее лица и выражающее предельный ужас. То, что вы сейчас видите, ксерокопия фотографии скульптуры, изображающей сестру Клеманс, долгое время запрещенного и почти забытого произведения.

На какой-то миг она отвлеклась на происходящее перед кафе.

— На заре пятнадцатого века некая Мадлен Клеманс бежала из своей деревни и укрылась в монастыре, чтобы замолить свои грехи, а именно адюльтер. Она совершенно изменила свою жизнь, надеясь таким образом снискать расположение Всевышнего и получить защиту от своих потенциальных доносчиков. В Средние века светская власть обладала законным правом наказывать за преступления, особенно это касалось супружеских измен, что могло караться даже смертной казнью. Через пять лет сестра Клеманс была схвачена в монастыре. По приказу инквизиции Авиньона, в назидание прочим, она подверглась пыткам, от которых умерла. Дисциплинарная модель, передаваемая во многих свидетельствах того времени…

Грешница, превратившаяся в благочестивую монахиню. Мартина Приёр с волосами цвета воронова крыла, превратившаяся в девушку в кричащих нарядах, ведущую размеренную незаметную жизнь… Существует ли между ними какая-то связь? В моем мозгу болезненно бились два имени, Доктор Джекил и Мистер Хайд… Свет и тьма.

— Какова роль убийцы, если ваши выводы будут доказаны? Действует ли он как посланник Бога? Заступник, цензор?

— Преступники, действующие от имени Бога, часто встречаются в Штатах. Они утверждают, что посланы небесными голосами. Однако лишь очень немногие берут на себя труд замаскировать свои преступления подобным образом. Они либо открыто заявляют об этом, делая на стенах надписи кровью своих жертв, либо настаивают на этом при задержании. Здесь все дело в изяществе замысла.

— Если можно говорить об изяществе…

— Я убеждена, что вы меня поняли. Вспомните изображение маяка или ту фотографию фермера. Эти знаки определенно содержат двойной смысл: религиозный и чисто информативный. Что является доказательством пугающего ума убийцы. Тем не менее каждый раз, когда он истязает своих жертв, доминирует именно фантазматическая часть, его желание причинить боль не ради наказания, а чтобы насладиться властью.

— Почему вы так думаете?

— Потому что он их фиксирует на пленке, предает свои ощущения огласке в письмах… Или его телефонный звонок… Тут он просто захлебывается в ликовании…

— Кстати, что вы думаете об этом звонке?

— Среди прочего вы записали: «…девочка не родится, потому что я нашел ее. Искра не полетит, и я спасу нас всех. Я исправлю их ошибки…» У вас есть какие-нибудь соображения относительно смысла этой фразы?

— Ровным счетом никаких. Несмотря на измененный голос, я бы подумал, что это чистый бред. Эта часть монолога не имеет ничего общего ни с тем, что он говорил потом, ни со сказанным вначале. Не знаю, это было совсем некстати… А вы смогли что-нибудь обнаружить?

— Нет, смысл этого послания, к сожалению, остается очень туманным. Но поскольку он говорит «потому что я нашел ее», полагаю, он говорит скорей о матери. Возможно, он нашел будущую мать… В таком случае, по всей вероятности, эта женщина подвергается опасности…

— Как же узнать, черт побери! — Во мне все кипело. — Скажите, со второй девушкой, с той, что на бойне, чего он хотел с ней добиться? Есть ли в скульптуре или живописи аналоги тому, как он ее расположил?

Ее внимание внезапно сконцентрировалось на молнии, вспоровшей небесный свод. Губы слабо, но отчетливо задвигались, с них срывались секунды: она считала.

— Что вы делаете? — поинтересовался я, поставив чашку на блюдце.

Не отводя взгляда от окна, она помахала рукой, призывая меня молчать. Зевс снова чихнул, небо содрогнулось. Тогда она опять повернулась ко мне и спросила:

— Дождусь ли я когда-нибудь ответа?

— На что? У вас озадаченный вид.

Она приложила палец к виску, будто чтобы сосредоточиться на приливах внутренних волн:

— С самого детства с первым ударом грома я считаю, чтобы узнать, как далеко находится гроза. И каждый раз неизменно добираюсь до семи. Никогда до восьми, всегда только до семи. Неизменно…

Ее бархатный голос был наполнен силой, откровенным волнением. Я представил ее себе маленькой: она склонилась к окну и мысленно высчитывает расстояние, отделяющее ее от грозы. И всякий раз добирается до семи…

— Может, вы сами бессознательно провоцируете это явление? Не отдавая себе отчета, вы убыстряете или замедляете ход времени, чтобы дойти до семи…

— Очень может быть, очень может быть…

Ее взгляд был где-то далеко. Я вернул ее к нашим делам:

— Чего, по вашему мнению, он хотел добиться со второй девушкой, с той, что на бойне?

— Трудно сказать, ведь его работа была прервана. И все же снова можно отметить определенную систему символов. Занозы представляют символы, часто упоминаемые в Библии. Они материализуют страдание верующего. — Она откинула назад влажную прядь. — В облике жертв, как я уже отмечала, не обнаруживается общих физических черт. Эта связь, вероятно, кроется в другом, например в прошлом этих женщин. Похоже, Приёр пыталась скрыть страшную тайну, совсем как сестра Клеманс со своим адюльтером. В таком случае убийца действует как посланник, как судья и палач; он тот, кто карает, но также и тот, кто прощает своих жертв. Он омывает их от грехов из чаши абсолютной боли. Вспомните, в какой чистоте были тела, а главное, тот факт, что он их не насиловал. Я полагаю, что в самые последние мгновения он даже испытывал к ним почтение… — Она провела рукой по столу, словно погладила его. — Затем есть вторая личность, та, что получает наслаждение от акта, та, что пытает, чтобы материализовать свои фантазмы, та, что снимает видео, чтобы продлить их. Эта личина существа, разумеется, самая черная, самая садистская. Я подозреваю, что мы имеем дело даже не с одним, а с двумя серийными убийцами, соединенными в одном теле под эгидой мощного интеллекта!

Стекла задрожали от удара грома. По небу проносились облака, пелена тьмы расплылась над столицей, подобно гигантскому нефтяному пятну.

— Мы заперты здесь надолго! — бросил я, облокотившись на стол. — Дождь стоит стеной!

Она не ответила. Я ощущал в ней холодную волну, какую-то грубую силу, от которой стыла ее кровь… Я воображал себе убийцу: двуглавого дракона, лернейскую гидру, изрыгающую клубы огня и разложившиеся остатки пищи. Я вспомнил о той силе, которая, протащив меня по бойне, с криками и яростью осуществила свою кару, но пощадила меня.

Я видел, что сидящая напротив меня женщина где-то далеко, не со мной. Я подумал о Сюзанне. Слова, целые фразы, сказанные женским голосом, зазвучали у меня в мозгу. Моя жена жива, она где-то там, я был в этом уверен. Другая часть меня предпочла бы, чтобы она была мертва, в тепле и свете звезд, под защитой… Теперь, сам не знаю почему, я видел отвратительные болота, заполненные гнилью и нечистотами извилистые каналы, я догадывался, что она там, посреди этого ада воды и смерти. Почему?

— Вы бы хотели поговорить со мной о своей жене? — догадалась Элизабет. Она сцепила пальцы под подбородком. На ее щеки вновь вернулся живой цвет.

Может, она бессознательно читала в моих мыслях? Может, она и правда обладает особым даром, как утверждала Дуду Камелиа?

Мы долго проговорили о Сюзанне, очень долго. Я выплеснул все, что тяжестью лежало у меня на сердце. Мне стало легче, как бывает, если сильно откашляться. Гроза закончилась, дождь прекратился, тихий покой овевал кафе теплым ветерком. Я чувствовал, что мне полегчало, стало спокойней. Мы говорили, как старые друзья… Расстались мы под далекий рокот ушедшей грозы; Элизабет отправилась к Лувру, я — к Вандомской площади…

* * *

Профессор анатомии медицинского факультета Кретейля мсье Клеман Ланоо производил впечатление властного человека, всегда владеющего ситуацией. У него были уверенные руки с проворными, выразительными пальцами, которые пробегали по анатомическим срезам, чтобы поглотить их содержимое и передать покоренной аудитории. Я устроился в глубине амфитеатра, что привлекло внимание двух или трех будущих медиков и торопливое перешептывание.

Когда студенты покинули аудиторию, я подошел к кафедре. Профессор снял очки и убрал их в бархатный футляр.

— Чем могу быть полезен? — поинтересовался он, складывая карточки в черный кожаный кармашек.

— Комиссар Шарко, из уголовной полиции. Я хотел бы задать вам несколько вопросов касательно студентки, посещавшей ваш факультет пять лет назад. Ее звали Мартина Приёр.

Спокойствие легким дуновением распространялось по большому амфитеатру, и наши голоса уносились между рядами сидений к дальней стене.

— А да, Приёр… Помню… Блестящая студентка… Необыкновенно обязательная и умная… У нее какие-то неприятности?

— Да, небольшая неприятность… ее убили…

Он положил свой кармашек на кафедру и обеими руками оперся на нее:

— Боже! Что я могу для вас сделать?

— Ответить на мои вопросы. Перед вами за год проходит тьма студентов, да?

— Более тысячи восьмисот в год. Вскоре мы сможем принимать на семьсот больше.

— И всех вы знаете лично?

— Нет. Разумеется, нет. Во время двух ежегодных бесед я со всеми встречаюсь, но для многих все этим и заканчивается. Продолжение зависит от результатов выполненных заданий.

В глубине аудитории хлопнула дверь, показалась и исчезла какая-то голова. Я продолжал:

— Как Мартине Приёр удалось настолько выделиться из общей массы, что по прошествии пяти лет вы о ней еще помните?

— Вы даже представить себе не можете, сколь жалкими анатомическими знаниями обладают интерны хирургического отделения. Я лектор и профессор анатомии, мсье Шарко, и я в отчаянии от издержек технического прогресса. Нынешняя молодежь искушена в информатике, компьютер стал необходимым средством. Практику заменили фильмами. Однако вы можете просмотреть сколько угодно видео, но никогда не узнаете, как пальпировать печень, если у вас не будет руководителя или шефа, который вам скажет: «Руки следует положить вот так» — и покажет, как именно, на настоящем животе настоящего больного. Положите перед ними настоящий труп, половину тут же затошнит, и они сбегут. Приёр была не из этой категории. Она обладала скрупулезностью, точностью, она одним движением могла препарировать труп. Очень скоро я назначил ее главой анатомической группы. Завидное, привилегированное место, знаете?

— В чем заключалась ее работа?

— Она каждый день читала первокурсникам лекции по препарированию.

— То есть, если я правильно понимаю, Мартина Приёр гробила свою жизнь, изучая трупы?

— Можно и так сказать. Только «гробила» неправильное слово…

— Как она вела себя с товарищами? Какое мнение было у вас по поводу ее личности вне медицины?

Его взгляд затуманился.

— Я не особенно в курсе личной жизни моих студентов. Их подноготная меня не интересует. Важны только результаты. Лучшие остаются, остальные уходят.

Я вдруг ощутил, что он как-то весь скукожился, как смятый листок.

— Почему она вдруг все бросила?

Он осторожно спустился с кафедры и направился к двери по широкому центральному проходу.

— Не знаю. Случается, кое-кто разочаровывается — по разным причинам, на разных курсах. Мне неизвестно, что творится у людей в голове, и я никогда этого не узнаю, даже если бы один за другим препарировал их нейроны… У меня через несколько минут важное совещание, господин комиссар, так что, если вы позволите…

Всем видом выражая решимость действовать, я спрыгнул с возвышения, на ходу подхватив свою куртку.

— Я не закончил с вопросами, господин профессор. Будьте добры, останьтесь, пожалуйста, еще ненадолго.

Он недовольным движением сбросил мою руку со своего плеча.

— Давайте, — процедил он. — И побыстрей!

— Похоже, вы не совсем поняли. Так что я разъясню. Приёр была обнаружена с отрезанной головой, вырванными и вставленными обратно глазами. Подвешенная на стальных крюках, она долгие часы терпела истязания. И очень может быть, это вертится вокруг одного персонажа, которым она была вопреки видимости. Доктор Джекил и Мистер Хайд, если хотите. Так что теперь мне бы хотелось, чтобы вы объяснили мне, почему она так внезапно прекратила учебу!

Он опять повернулся ко мне спиной, прямой, с квадратными плечами:

— Идемте, комиссар… Шарко…

Мы спустились по наклонному коридору, ведущему в недра факультета. В глубине оказалась массивная дверь. Он выбрал нужный ключ, отпер ее, и мы вошли.

Зажглись три галогенных светильника, и тьма отступила, открыв нашему взору молчаливых обитателей прозрачной жидкости. В ней вертикально плавали лишенные пигментации существа с одутловатыми лицами, пустыми глазницами, замершими в крике ртами. Мужчины, женщины, даже дети, обнаженные, зависшие в резервуарах с формалином… Жертвы несчастных случаев, самоубийцы, чистые и одновременно грязные, тряпичные куклы во власти науки… Профессор прервал молчание:

— Вот мир, в котором существовала Мартина Приёр. За всю свою карьеру я не видел ни одного студента, столь увлеченного препарированием. Приближение к смерти — это порог, который довольно тяжело переступить нашим студентам. А вот ее ничто не пугало. Она могла проводить здесь целые часы, даже ночи. Производить приемку трупов из морга, вводить им формалин и готовить к вскрытию.

— Неплохо для человека, который не в состоянии возиться с трупами…

— То есть?

— Это причина, которой она объяснила своей матери уход с факультета. Скажите, профессор, ведь ее обязанности ограничивались контролем над практическими работами первокурсников?

— Обычно наши студенты подменяют друг друга, чтобы сделать то, что они называют грязной работой. Приёр настояла, что сама будет следить за выполнением этого задания. В конце концов, это тоже входило в ее обязанности.

— Зачем вы привели меня в это жуткое место, профессор?

— После вскрытия тела́ отправляют в печь для сжигания отходов, она в другом помещении. В то время кремацией занимался мсье Тальон, служащий факультета. После препарирования Приёр передавала тела ему. Роль Тальона сводилась к тому, чтобы снять этикетку с ноги трупа, зарегистрировать его, а затем отправить в разогретую печь. Однажды вечером в том самом знаменитом тысяча девятьсот девяносто пятом году было так холодно, что замерзла наружная канализация. Ночью в интернатуре не работало отопление. Разумеется, печь не функционировала. Охваченный паникой, Тальон спрятал труп в холодильной камере, где мы храним тела перед обработкой формалином.

— Что-то я не улавливаю…

Он прислонился к чану, как если бы это была обыкновенная уличная стена. То, что плавало в жидкости, абсолютно его не смущало…

— У них с Приёр была чудовищная тайна…

— Какая тайна, черт побери, мсье Ланоо? У нас тут что, фильм ужасов?

— Приёр увечила трупы… — Он произнес это вполголоса, словно наши зрители могли разбить свои пластиковые стекла и придушить нас. — Она отрезала им пенисы, кромсала невскрытые части тела, отсекала языки…

— И вырывала глаза?

— Да… Она вырывала им глаза…

Человеческие аквариумы завертелись у меня перед глазами…

Эти истерзанные смертью тела, словно подвешенные в воздухе, этот витающий в резком белом режущем свете запах формалина заставили меня выскочить вон…

— Извините, господин профессор… Я не выспался и ничего не ел, только выпил кофе…

Он запер дверь на два оборота.

— Нечего стыдится. Вы бы не стали покупать билет в такой музей, верно? Хотя… — Он цинично усмехнулся.

— Почему этот служащий Тальон никогда ничего не говорил? — Мой голос прозвучал не совсем уверенно.

— Она с ним спала… Когда мы обнаружили этот истерзанный труп, Тальон, в надежде сохранить свою должность, все выложил.

— Что Приёр делала с отрезанными органами?

— Ничего. Тоже сжигала.

— А чем эта история закончилась?

— Мы попросили Приёр покинуть факультет…

— Самый легкий выход… Никакого расследования, никакой утечки информации, никакой дурной славы, так ведь?

Засунув руки в карманы и задрав голову, будто собирался сквозь стеклянную крышу созерцать звездное небо, он остановился перед фотографией сэра Артура Кизса.[34]

— Действительно, наименее болезненное решение для всех…

— Почему она занималась этими мерзкими делами?

— Чрезмерное влечение к патологическому. Очень сильная потребность исследовать, при столкновении с непониманием некоторых явлений ведущая, вероятно, к стремлению калечить. Что она искала в мертвых тканях этих тел? Неизвестно. Некрофилия, возможно, фетишизм. Анатом всегда стремится выйти за пределы видимого. Если он не контролирует свои ощущения, то представляет себя всемогущим… Легко, имея скальпель в руке и труп на столе, чувствовать себя Богом…

— Тальон поделился с вами подробностями своих отношений с ней?

— Что вы имеете в виду?

— Были ли это классические сексуальные отношения? Садо-мазо?

Он нахмурился:

— Да откуда мне знать? Вы принимаете меня за сестру Терезу?[35] Мы поспешили поскорей уладить это дело…

— Где я могу найти этого Тальона?

Он глубоко вздохнул:

— Погиб три года назад вместе с женой и двумя детьми в автомобильной аварии…

Мир Приёр рассеивался, как туман в лучах зари. Трупы сопутствовали ей в жизни, в смерти… во всем, чем она была… Голосом, в котором сквозила явная досада, я спросил:

— Были ли у нее друзья среди студентов? Люди, возможно осведомленные о ее некрофильских склонностях?

— Как я вам уже говорил, я не вмешиваюсь в личную жизнь моих студентов.

— Вы можете достать для меня список ваших учеников с девяносто четвертого по девяносто шестой год?

— Боюсь, он окажется слишком длинным. Спрошу у секретарши… Я вас покидаю, комиссар. Время мой главный враг, и с возрастом он становится все сильней.

— Может случиться, я приду снова.

— В таком случае назначьте встречу заранее…

Истина раскрылась. Приёр увязла в непристойности, замуровала себя в темных углах факультета, продолжая еще больше уродовать себя. Покинув стены факультета, она распрощалась с ужасом, изменила свою жизнь, внешний вид, отказалась от патологии, закопав ее в затененных глубинах своей души. Пыталась ли она тогда излечиться от недуга, который отравлял ее существование и заставлял жить с постыдной тайной?

Убийца обнаружил ее игру. И начал действовать через пять лет, когда она почувствовала себя в безопасности, живя своей маленькой упорядоченной жизнью. Своей монеткой он вернул ей сдачу, причинив непереносимое добровольное страдание. Око за око, зуб за зуб. Сделанный Элизабет Вильямс анализ оправдал себя, все сходилось. Убийца играл на двух разных досках.

Все сходилось, но ничто не приближало меня к нему. В парижских сумерках он был свободен, как орел, парящий над широкими охотничьими угодьями. Он выслеживал, играл, молниеносно ударял — и снова исчезал в кровавом тумане. Он повелевал смертью, он повелевал жизнью, он повелевал скрещением наших судеб…

* * *

Время ступить в мир боли пришло одновременно с пленительными испарениями ночи. Весь Париж будто озарился кишением светлячков.

Неподалеку от метро «Севастополь». Асфальтовый коридор для торговли сексом, несколько машин припарковано вдоль тротуаров, ряд тусклых, облупленных фонарей, едва пробивающих мрак. Тени, шныряющие в закоулках второго округа, сгорбленные спины в плащах, руки в карманах, взгляды опущены в землю. Две-три девицы подпирают стены, вонзив острый каблук в трухлявый кирпич фасада.

По дороге Фрипет в последний раз наставлял меня:

— Не разговаривай, главное — никаких вопросов, я сам всем займусь. Если они узнают, что мы хотим сунуть нос в их дела, за пятнадцать минут мы получим больше ударов, чем за пятнадцать раундов против Тайсона. Надеюсь, ты не взял с собой свою пушку? И полицейское удостоверение? Нас обыщут.

— Нет, все в порядке.

— А документы?

— Они при мне.

— Отлично. Ты заткнешься и будешь только смотреть. Напялишь на лицо кожаную маску, как самый отпетый сексуальный садист. Все шито-крыто. ОК?

— ОК.

— Сейчас мы войдем в главные потайные порнозалы Парижа. Ты не передумал?

— Давай, вперед…

Он положил руку мне на плечо:

— Скажи, комиссар, почему ты не отправляешь на войнушку своих прихвостней, своих агентов? Почему хочешь сам все делать?

— Личные причины.

— А ты не из болтливых, когда речь идет о твоей личной жизни…

Улица Гренета, сорок восемь. Металлическая дверь. Открывается небольшое окошко. Появляется кожаная маска с двумя отверстиями для глаз:

— Фрипет! Что тебе надо, грязный придурок?

— Какая радушная встреча. Мы хотим войти. И немножко поразвлечься.

— Давненько тебя не было видно.

— Теперь буду появляться.

— Бабки есть?

— У меня кореш при деньгах.

В окошке шмыгнули носом. Язык пробежался по кожаной маске.

— Чё ему надо, твоему корешу?

— Да он хренов любитель поглазеть. Ты таких и не видал. А теперь дай войти!

— Он чё, говорить не умеет? У него глотка нерабочая? Это мне не нравится…

— Впусти, говорю. Все в порядке…

— Так будет лучше для твоей задницы. Знаешь сегодняшний дресс-код?

— Униформа. У нас есть все, что нужно…

Дверь с чудовищным скрежетом открылась. Фрипет сунул двести евро в лапу Кожаной Морды. От этого типа, втиснутого в медицинский халат и доходящие до колен белые кожаные сапоги, за версту разило пороком. Чтобы назвать это местечко гостеприимным, потребовалось бы очень и очень много воображения; по сравнению с ним подвал показался бы настоящим дворцом… Высокая сексапильная женщина в облегающем купальнике из фиолетового винила стояла в позе кошки за чем-то наподобие бара. Свет красных лампочек у нее за спиной едва рассеивал темноту коридора. Кошка протянула нам пластиковые жетоны разного достоинства.

— Вечер порки в трибунале, если хотите, — бросила она голосом заезженной пластинки. — Гардероб направо. Переоденьтесь, рабы! — приказала она с циничным смешком.

Другое помещение, снова полное запустение: выложенные кирпичом стены и металлические скамьи. Мы молча переоделись, не глядя друг на друга. Меня не покидало странное ощущение, что с момента нашего появления за нами наблюдают. Я напялил медицинский халат, великодушно предоставленные мне Фрипетом сапоги и маску из черной кожи, тесемки которой он помог мне завязать на затылке. Мне было стыдно, и я благодарил Бога, что в этой клоаке нет ни одного зеркала.

— Ты прям красавец! — бросил мне Фрипет.

— Заткнись!

Он нахлобучил на свой белоснежный череп судейский парик и нацепил адвокатскую тогу. Опустив на глаза черную полумаску, мой поводырь пробормотал:

— Вперед! Мы с тобой будем болтаться по разным донжонам. Постарайся раскопать то, что ты ищешь, да поскорей! Иди за мной и помни, можешь разевать рот, но только для того, чтобы слушать!

Его тон мне не нравился, и я пообещал себе как следует врезать ему по морде, как только мы отсюда выйдем. Если выйдем…

По всему коридору висели самые разные афиши, вроде «Луди и Мистер Фрик женятся», «Приглашаем всех присутствовать на церемонии, организованной маэстро С’АДО. Порка по желанию». Из-за дверей слышались резкие удары хлыста и приглушенные крики боли и наслаждения.

Первый зал, медицинский. Фрипет потянул меня за руку. Мы нашли себе место возле стены, в мягком свете, отбрасываемом лампой на самодельный операционный стол. К нему был привязан ремнями похожий на розовую свинью пузатый мужчина с волосатым телом. Четыре одетые медсестрами женщины в масках ритмично хлестали его по особо чувствительным местам, с каждым ударом вырывая из его горла крик боли. Его мошонка распухла, а член напрягся и стал похож на полицейскую дубинку. Служители подавали различные инструменты: вроде скалки для раскатки теста для пиццы и, вероятно, члена, многохвостые плетки, какие-то тиски для грудей и вибраторы.

Приглушенные голоса вокруг. Языки облизывают губы, руки погружаются в складки одежды для мастурбации. Я оглядывал своих соседей; тем, кто был без масок, родители вполне могли бы доверить детей, чтобы сходить в кино.

Другие наблюдающие словно окоченели, наслаждаясь страданиями привязанного мужчины, как пирожным со взбитыми сливками. Некоторые переговаривались шепотом, а потом исчезали в другой комнате.

Теперь толстяк завывал. Один палач направлял ему в глаза пучки света, а в это время его напарница цепляла зажимы-крокодильчики на сморщенную кожицу мошонки. Публика постоянно обновлялась: выходящие сменялись новыми зрителями или ряжеными куклами. Меня так и распирало прокомментировать этот спектакль. Кто-то из этой толпы маньяков наверняка принадлежал к BDSM4Y. Внезапно мой взгляд споткнулся. У входа в комнату я узнал Кожаную Морду. Сжав в кулаки руки в перчатках, он разглядывал меня, проникал внутрь, как лезвие в плоть. Я снова перевел взгляд на сцену насилия, сделав вид, что наслаждаюсь зрелищем… Проще было бы проглотить шар для игры в петанк…

Потом полумертвого мужчину сменила женщина из числа зрителей; ее привязали, и шоу продолжилось с новой силой. Мы протиснулись сквозь толпу и вышли.

Смена декораций, а мизансцена та же; средневековая комната, крест для привязывания, господа, рабы, зрители. Никаких ламп, одни факелы, брызжущие снопами искр на обнаженные тела, влажная кожа, перекошенные от боли лица. Нас теснили вновь прибывшие. Жар тел, смесь запахов пота, кромешная тьма, иногда проблески света. Мы все были единым целым. Я склонился к своему соседу, не зная, мужчина это или женщина.

— Супер! — шепнул я ему на ухо.

Он не ответил. Фрипет сдавил мое плечо; воспользовавшись темнотой, я с силой саданул ему локтем в бок.

— Ты часто заходишь? — продолжал я сюсюкать.

Человеческая масса отодвинулась и исчезла, уступив место другой груде мяса, более тучной и воняющей подмышками.

Постепенно мои глаза привыкли к темноте. Я стал различать сгорбленные фигуры зрителей, как и мы, прижавшихся к стене. Я улавливал резкий запах их возбужденных тел, взбудораженные зрелищем чувства. Два типа в спортивных костюмах привязали к кресту какую-то женщину, сунули ей в рот металлическое кольцо и завязали глаза. Сорвав с нее одежду, они прикрепили к ее соскам и клитору проводящие пластины, соединенные с батарейкой в двенадцать вольт, вроде тех, что можно найти под капотом машины. Они пустили ток, и девушка взвыла, потом девушка испытала оргазм, потом девушка попросила еще…

Неожиданно Фрипет сильно дернул меня за халат. Мы вышли через другую дверь, попали в зал трибунала, где судья молотил по ягодицам присевшую на корточки женщину, и вдоль стены выбрались в коридор. В другом его конце толпились возле медицинского зала туши здоровенных мужиков.

— Оставь свое барахло в гардеробе! Валим! Они что-то заподозрили!

Пробежав по коридору, мы растворились в толпе возле барной стойки. Среди таких же, как мы…

— Задержите их! — прокричал голос, который можно было назвать каким угодно, только не успокаивающим.

Кошка метнула полную бутылку виски, которая задела меня по голове. У входа, размахивая ножом, нарисовался двойник Кожаной Морды. Я не раздумывая вкатил ему сапогом в грудь и ударом кулака сломал нос. Фрипет откинул задвижку, и мы бросились на улицу. Вся свора, переговариваясь вполголоса, высыпала к выходу из донжона и, сделав несколько непристойных жестов пальцами, убралась внутрь.

— Сука! Вот козел! Сраный бордель! — Фрипет послал мощный удар стопой в металлическую урну и взвыл от боли. — Сука! Как больно! Вот дерьмо! — Он проливал потоки слез. — Из-за тебя я спалился! Мне крышка! Я уже покойник! Они прикончат меня, сука! Говорил я тебе заткнуть свою поганую пасть!

Я бросил на асфальт медицинский халат. Какая-то пара, увидев нас разодетыми — я в сапогах, а Фрипет в судейском наряде, — предпочла перейти на другую сторону. Внезапно я что-то заподозрил. Сунув руку в задний карман джинсов, я почувствовал прилив ярости.

— У меня украли документы! Эти маньяки украли мои документы! — закричал я.

Тени, что прижимались ко мне в средневековом зале… Должно быть, Кожаная Морда о чем-то догадался и послал своего подручного стащить мой бумажник. Фрипет выдавил жалкую улыбку:

— Мы с тобой, парень, оба в дерьме… Теперь жди, когда кто-нибудь из них к тебе наведается… А если они пронюхают, что ты фараон, заставят тебя сожрать твою форму. Они могущественны и организованны. То, что ты сегодня видел, всего лишь верхняя часть айсберга. В этой области, так же как в проституции или торговле наркотиками, существует мафия. А вот вы, фараоны, слишком тупы, чтобы совать туда свой нос!

Я рассвирепел. Я бросился на него и уже занес руку, чтобы сломать ему челюсть, но в последний момент сдержался. Этот урод ничего не просил, а ему, похоже, придется расплачиваться вместо меня.

— Вали, Фрипет, — бросил я ему, опуская руку.

— Чего? Ты что, не пришлешь своих фараонов, чтобы они меня охраняли? Сука, ну ты жесток, мужик! Что мне теперь, по-твоему, делать?

Я пошел на него, стиснув зубы, со сверкающими от ярости глазами. Он испугался:

— Ну ладно-ладно, мужик! — Его шаги застучали в темноте. — Черт, ты худший из козлов, которых я знал! Пошел ты!.. Пошли вы все…

В почти пустом метро на «Шатле» в вагон зашли два парня и встали по обе стороны от меня.

— Неплохие сапожки, мужик! Ты видал? Откуда такой красавец взялся? Мерзкий пидор! Снимай-ка сапоги!

— Что ты будешь с ними делать?

— Тебе-то что? Снимай, говорю, сапоги. И бабки гони заодно! Ну же, мужик, раскошеливайся!

Погруженный в глубокую печаль, я медленно развязывал шнурки. Я упустил серьезный след. По моим документам они легко узнают, кто я. Дело дойдет до BDSM4Y? И эти психи исчезнут неизвестно где, предварительно постаравшись прикончить меня.

— Сапоги, мудила! Пошевеливайся!

Я снял сапог и круговым движением послал его каблуком прямо в рожу тому уроду, что вертелся слева от меня. Дугой брызнула кровь, а вместе с ней вылетел зуб, клык, упавший куда-то под свободные сиденья. Пока второй собирался отступать, я двинул ему в челюсть. Хрустнули кости, возможно мои фаланги, но еще, что важно, его верхней челюсти. Он схватился за лицо руками и умоляюще застонал. Я встал, уцепившись за металлический поручень, и вышел на следующей станции, чтобы продолжить свой путь пешком.

Рука кровила. Я был раздавлен.

Вернувшись, я, несмотря на тяжелую усталость, испытал странное желание завести Куколку. Безуспешно. Полные резервуары, давление в котле поднимается, однако паровозик ответил мне лишь безнадежным писком, бульканьем пара, дрожащим стоном. Как умирающий человек… Может, она под своим металлическим панцирем тоже страдала вместе со мной?

На сей раз мне не удалось вызвать милый образ жены. Повсюду запах смерти… Я положил «глок» на ночной столик и с трудом заснул, вздрагивая и заливаясь по́том…

Глава восьмая

Передо мной будто бурлящая Марони. Стена воды, пенясь, с грохотом разбивается о скалы. На другом берегу лежит в грязи истекающая кровью обнаженная женщина. Кровь, смешиваясь с речной водой, окрашивает ее в красный цвет. Женщина обращает ко мне исполненный грусти взгляд, тянет руки, шевелит пальцами, словно для того, чтобы притянуть меня к себе. Оторванная грудь плавает рядом в лужице, тоже ставшей красной. Кожу и мышцы живота рассекает разрез, в котором видна прозрачная пленка матки. Небо надо мной темнеет, воздух наливается влажным жаром, ветер гонит облака; тропическая гроза вот-вот сотрясет землю. Вдали борется с волнами надувная лодка, ревет мотор, преодолевая течение в направлении противоположного берега. Смутный силуэт на ее борту машет руками, изо всех сил кричит что-то по-креольски, но я не различаю слов. Суденышко пристает своим резиновым боком поблизости от лежащей женщины, и лоцман выскакивает на берег, бросив лодчонку на волю волн, чтобы стремительно скрыться в ближайшем кустарнике. В поле моего зрения, рассекая воду, выскакивают два окаймленных черным желтых отверстия, трепещут, исследуют поверхность, улавливают человеческое тепло. Веко ритмично падает на глаз и внезапно исчезает. Напоминающие жерло вулкана широкие ноздри вихрем взметают воду и держат направление на безудержно истекающую кровью девушку. В предвкушении восхитительной трапезы обнажаются клыки, лязгают челюсти, трепещут, втягивая сладковатые запахи, ноздри. Там, в Гвиане, меня научили мысленно определять размер каймана по расстоянию между его глазами. Значит, в этом около трех метров жестокости, силы, совершенного коварства. Девушка кричит, в тщетном усилии откатывается в сторону. Каждый раз, когда она пытается шевельнуться, собственные ребра пронзают ей кожу. Я должен действовать и, хотя течение может унести меня, бросаюсь в объятия Марони. Вытянутый, как стрела, кайман устремляется к девушке и, словно испытывая удовольствие от беспомощности жертвы, с изысканной медлительностью поднимается на берег, неторопливо переставляя лапы и обнажив острые зубы.

При соприкосновении с моим телом вода взрывается яростными брызгами. Безумный гнев волны тянет меня вниз по течению, но я двигаюсь вперед, цепляюсь за скальные уступы и ветви мангровых деревьев, при каждом порыве ветра хлещущие по окровавленной поверхности воды. Женщина надрывается в крике, стонет, и ее жалобный голос внезапно превращается в голос Сюзанны. Ее лицо приобретает черты моей жены. И она кричит, кричит, разрывая мне барабанные перепонки. Раздаются выстрелы, и в небо взмывает стая туканов. Трапециевидный череп каймана лопается, зверь заваливается набок, скатывается по склону, и его, как мертвое дерево, уносит река. На опушке джунглей появляется размытый силуэт, некто окутанный черным плащом с красным исподом. На нем капюшон, но головы у него нет, лица нет, только капюшон, прикрывающий какие-то несуществующие изгибы. Передо мной возникает Человек без лица…

Он склоняется к Сюзанне, выпрастывает из рукава острый мачете, подхватывает оставшуюся грудь за сосок и точным движением отсекает ее у самого основания.

Я всего в нескольких метрах от них, но течение швыряет меня грудью на скалу в виде черепа, у меня перехватывает дыхание. Стоит шевельнуться, бурные волны унесут меня на каменные уступы, и я разобьюсь.

В тот момент, когда водяной смерч обрушивается на деревья, срывая с них листву, человек разражается хохотом. Он толкает Сюзанну ногой, и изувеченное тело моей жены по прибрежному склону скатывается к воде, река подхватывает его и бьет о скалы. Сюзанна приближается, глотая грязь и кровь, которые тут же выливаются обратно, идет ко дну и вновь возникает передо мной…

Я протягиваю к ней руку, ее ногти обдирают мне кожу. Захлебываясь, она цепляется за меня, но разъяренная Марони вырывает ее, в опьянении злобой увлекает за собой и швыряет в пучину водоворотов.

Человек все хохочет. Как ему удается смеяться без лица? Откуда исходят звуки? Его голос обжигает меня.

Я перестаю держаться за скалу и позволяю бушующим волнам отнести меня в объятия моей Сюзанны…

* * *

Будильник звенел уже около четверти часа, когда я наконец выплыл из своего сна в луже пота, с лязгающими от ужаса зубами. Мне было нестерпимо горько, и я понимал, что добавил к обширной коллекции моих кошмаров еще один, самый страшный.

Обычно, даже в глубоком сне, я был способен услышать муху, уловить близкое дыхание Сюзанны в моих объятиях. Пятнадцать минут под пронзительный звон будильника я бредил и ничего не слышал… Неужели кошмар до такой степени завладел мною? Странно, но я помнил каждую деталь, будто эта сцена только что произошла у меня на глазах… Я еще ощущал отвратительные испарения реки, этот теплый дождь, различал эти черные облака в форме животных. Видел струи воды из ноздрей каймана, чувствовал на губах вкус крови Сюзанны… Все… все казалось таким реальным!

Я взглянул на Куколку, утонувшую в смеси воды и масла. И для нее тоже ночь оказалась тяжелой. Видя ее в таком состоянии, я чувствовал себя виноватым, был подавлен. Ее безжизненный металл был окружен теплой аурой, она трогала мое сердце, каким-то необъяснимым образом приближала меня к Сюзанне. Я пообещал себе, что вечером попробую починить паровозик.

За кофе я пробежал глазами список студентов медицинского факультета 1994–1996 годов.

Как я и предполагал, их имена ничего мне не говорили.

Наскоро просмотрев в компьютере касающееся расшифрованных фотографий сообщение от инженера из Экюлли, я направился в ванную. Там валялась груда белья. Сорочки, которые я не успел погладить; свисающие с бортика ванны языки галстуков; мятые, а то и рваные брюки. Я перенес все барахло в нашу спальню и, прежде чем заняться своим туалетом, прибрал в душевой… Фамилии студентов крутились у меня в голове, как бесконечная кассета… Мальчики, девочки, французы или иностранцы, разлетевшиеся во все концы света…

Как вычленить тех, кто был близок с Мартиной Приёр? Настолько близок, чтобы знать ее мрачную тайну?

Меня осенила внезапная догадка, и я, уже почти раздевшись, схватил свой сотовый.

После долгого ожидания секретарша переключила меня на профессора Ланоо. Горячая кровь уже приливала к моим вискам.

— Мсье Клеман Ланоо? Это комиссар Шарко…

— Мсье Шарко?! Я же вам сказал…

— Я очень коротко, мсье Ланоо. Мартина Приёр все три года прожила в общежитии факультета?

— Э-э-э… Ну да… А что?

— Там комнаты на двоих, так ведь?

— Да, в частности, из материальных соображений.

— Скажите, с кем она жила эти три года?

— Минутку, взгляну в компьютере…

Ожидание было бесконечным.

Его уверенный голос прервал тишину:

— Единственное имя, Жасмина Мариваль. Девушки не расставались в течение трех лет…

— Черт побери! Вы не могли сказать мне это вчера?

— С чего бы это могло прийти мне в голову? Вы спросили меня, известно ли мне что-нибудь о личной жизни моих учеников. Я ответил, что нет. Не понимаю…

— Она закончила университет?

— Э-э-э… Нет… После ухода Приёр она проучилась еще год, а потом бросила. Оценки стали катастрофическими…

— Спасибо, господин профессор.

Я связался с конторой на набережной Орфевр, и спустя десять минут — я едва успел надеть костюм — мне перезвонил лейтенант Кромбе:

— Комиссар, у нас есть адрес Жасмины Мариваль! Очень странно, девушка живет в какой-то развалюхе посреди Компьенского леса!

— А чем она занимается?

— Что-то вроде лесничего.

— Была…

— Простите, что?

— Она БЫЛА лесничим. Потому что очень вероятно, что она и девушка с бойни — одно и то же лицо… Куда запропастился лейтенант Сиберски?

— Наверное, в родильном доме. Он предупреждал, что придет попозже…

* * *

Компьенский лес. Более пятнадцати тысяч гектаров тянущихся к небу дубов, буков и грабов. Легкие природы, прорезанные водными артериями, испещренные озерами, приукрашенными охристыми тонами наступающей осени… За деревней Сен-Жан-о-Буа дороги становились все ýже, асфальт сменился землей, а земля — грязью.

Лейтенант Кромбе поставил машину на боковой аллее. Я тут же опустил ногу в новом кожаном ботинке в топкую лужу и завопил, нарушив тишину леса. Вдали от привычных катакомб из стекла и бетона лейтенант Кромбе потерянно озирался по сторонам:

— Обожаю лес. Но не до такой степени, чтобы в нем поселиться. У меня по коже аж мурашки бегут при одной мысли о том, чтобы жить вот так, посреди ничего…

— Ты уверен, что это здесь?

— Судя по карте, хибара находится в четырехстах метрах к западу.

— Думаю, ты сбился с пути. Придется идти через эту топь. За последние дни пролилось столько дождей, что мы будем выглядеть неважно… Ладно… Пошли…

Перед нами вперемешку с шероховатыми, поросшими мхом и плющом стволами стеной стояли кусты бузины, калины и ежевики. Шипы и голые ветви кустарников впивались в обувь, стараясь разодрать ее, и я стал закипать.

Плотная преграда из коры и листвы не позволяла видеть дальше собственного носа. Я чертыхался:

— Ты уверен, что не ошибся? Ну все, брюкам конец! Разодраны в клочья! Ты что, смерти моей хочешь?

— Уже должны бы прийти…

— Да, должны бы…

Крик коноплянки прорезал утренний воздух, за ним последовали другие и далеко раскатились эхом над кронами деревьев.

Мы вышли, слава тебе господи, на дорогу пошире и наконец увидели мясистый лоб солнца. Теперь деревья росли не так густо, и слева, в низинке, в беспорядке разбросанные природой, нежились семь прудов со спящей водой.

— Ну вот, пришли… Пруды Варен. Домишко точно стоит за деревьями, в глубине. Вот черт! Что за жуткое местечко! Можно подумать, мы в лесу «Blair Witch»![36]

— Как ты сказал?

— Да ладно!.. Детские штучки!

— Я знаю, что такое «Ведьма из Блэр», не принимай меня за идиота!

В водной глади отражалась листва ильмов, за долгие годы намертво вросших корнями в землю. Флора и фауна заполонила эти заброшенные земли, вдали от человеческого моря, в котором пытались выжить мы с лейтенантом.

Построенное в 1668 году монахами-целестинцами большое здание своими островерхими, тянущимися к небу крышами, которые, казалось, царапали низкий свод облаков, прерывало сплошной ряд деревьев. Его четыре этажа из желтого камня производили впечатление мощи, продолговатые окна придавали ему выражение недоброжелательности. Перед фасадом рос тис, его голые ветки гнулись под тяжестью влажных колючек, пропитанных ароматами минувших веков. Похоже, дерево стояло здесь с доисторических времен. Я не видел фильма «Ведьма из Блэр», но неоднократно смотрел «Амитивиль, Дом дьявола»[37] и могу сказать, что эта постройка как две капли воды была на него похожа.

— Она жила здесь?

— Только в одной его части. Как сказали в Управлении лесного хозяйства, в обязанности Жасмины Мариваль входило жить здесь, предотвращать акты вандализма и не допускать произвольного захвата дома. Странный поворот судьбы для девушки, которая изучала медицину, привыкла к городской жизни и общению!

— Возможно, у нее была тяга к мрачному. Как она получила эту должность?

— Очень просто. Заменила своего деда. Он всю жизнь гнил тут…

Пруды слева от нас источали запах стоячей воды, по поверхности которой сновали головастики.

— Возможно ли, что она пропала больше месяца назад, а в Управлении лесного хозяйства этого даже не заметили?

— Знаете, я думаю, они не заметили бы даже исчезновения этого дома…

— Ладно… Пошли… Будь осторожен… Кто знает…

Поднявшись на ветхое крыльцо из потрескавшихся от зимних холодов камней, мы, держа оружие наготове, прильнули к оконным переплетам. Дверь была слегка приоткрыта, как волчий капкан. Сквозь щель не просачивалось ни лучика. Я шепнул:

— Я вхожу первый. Ты влево, я вправо.

Внутри на нас набросилась неподвижность мертвых вещей. От едва слышного голубиного воркования волосы у меня встали дыбом. Тесный коридор привел нас из прихожей в придавленную полумраком гостиную с облупившимися фресками и окоченевшей мебелью.

Мы крались вдоль стен, стараясь слиться с царящей здесь атмосферой. Лучи солнца, расколотые ветвями бука и приглушенные грязными стеклами, едва проникали внутрь, словно дом сопротивлялся вторжению света, дуновению жизни. В гостиной смешение болезненных оттенков: размытого черного, блеклого серого… Напротив нее каменные ступени винтовой лестницы вели наверх, в еще более густую тьму.

— Обыщем первый этаж… Иди за мной, — пробормотал я.

Мы одну за другой прошли все комнаты, когда внимание Кромбе привлекла подключенная к компьютеру маленькая видеокамера в ванной.

— Видали, комиссар? Веб-камера, направленная на ванну!

Такие же мы обнаружили в кухне, гостиной, у начала лестницы. Лейтенант предположил:

— Эта женщина выкладывала свою жизнь в Интернет! Сутки за сутками! Малейшее, самое сокровенное мгновение, транслируемое для тысяч соглядатаев!

— Возможно, по этой причине он ее и покарал. Во всяком случае, эта выставленная на всеобщее обозрение жизнь облегчила ему задачу. — Я подошел к компьютеру. — Выключен… Должно быть, электричество отрезано… Ты видел общий рубильник?

— Нет.

Вернувшись в кухню и открыв несколько ящиков, я обнаружил работающий фонарик.

— Вот черт, надо было взять «маглайт»! Ладно… Проверим подвал, а потом займемся верхними этажами.

В сводчатый подвал вела лестница из двух десятков ступеней. Луч слабенького фонарика светил чисто символически, и сразу за нашими спинами темнота вновь вступала в свои права. Невероятно низкий потолок вынудил нас пригнуться. Зеленая влага с запахом грибов сочилась из кирпичей и, казалось, оседала на наших плечах. Стремительно отпрыгнув, я в последний момент избежал встречи с паучьим гнездом, но Кромбе, не обладающий такой реакцией, ткнулся лицом в кишащую крошечными тварями паутину.

— Вот сука, что за чертов бардак! — ворчал он, стряхивая насекомых с волос. — До чего отвратительное место!

У подножия лестницы фонарик высветил острый взгляд лисицы, повернувшей к нам агрессивно ощеренную морду. Мы стиснули челюсти. Я был готов выстрелить, но зверь не пошевелился.

Чучело.

— Это еще что за цирк? — прошептал Кромбе, сгоняя со лба строптивых пауков.

Позади лисицы, чуть глубже, томилось в тишине молчаливое скопище лесных зверей на деревянных подставках. Набив соломой, палач навеки обрек их на неподвижность. Хорьки, зайцы, совы, кабанчики почти умоляли. В луче моего фонарика их стеклянные глаза горели, как светлячки, блестящие зубы скалились, словно ища, кого бы укусить.

Посветив влево от лисицы, я решил было, что нахожусь в экспериментальной лаборатории доктора Франкенштейна. На металлическом столе были разложены все виды инструментов для вскрытия: пинцеты, скальпели, ножницы, хирургические пилы, ножи разных размеров… Под столом инструментарий другого рода, также, по-видимому, используемый для зловещих дел: дрель, струбцины, механические рашпили, столярные фрезы…

— Вправо, — прошептал Кромбе, — посветите вправо…

Я повиновался. Луч фонарика уперся в веб-камеру.

— Боже мой! — шепотом воскликнул я. — Она и это снимала!

— Давайте поднимемся, — дрожащим голосом едва выдохнул мой лейтенант. — Что за гнусное логово…

Обернувшись, мы при свете фонарика разглядели сложенные у несущей стены клетки разных размеров. Узилища, предназначенные для живых зверей… А прямо над ними — вторая веб-камера… Какое жуткое существо таилось в Жасмине Мариваль? Какое удовлетворение испытывала она, вверяя себя взглядам камер? Кто хуже? Те, кто наслаждались этими картинами пыток и таксидермии, или она, Мариваль, которая предлагала им смотреть свой гнусный спектакль?

Подобно Приёр, она упивалась пороком. Подобно Приёр, ей доставляли удовольствие ужас, причиняемые страдания… И, подобно Приёр, она была наказана…

Теперь наверх. Плечом к плечу мы преодолели лестничные пролеты под гулко разносящийся в пустоте тишины перестук собственных шагов по каменным ступеням. Завеса тьмы скрывала нас непроницаемым плащом. Мы на ощупь двигались по коридору от одной тяжелой деревянной двери до другой. Готовые к худшему…

— Не могу поверить, что она здесь жила, — содрогнулся Кромбе. — Будто поезд-призрак, дом с привидениями. Вы верите в существование дьявола?

— Займись этим этажом. А я посмотрю наверху… Если что, ори…

— Можете на меня положиться… Заору… Я весь трясусь, как овечий хвост…

У меня было впечатление, будто я блуждаю в кишках спящего монстра, готового проснуться от малейшего неловкого движения. Я смутно различал рамки на стенах, застывшие навечно на живописных портретах лица; я ощущал, как эти взгляды проникают в меня, разглядывают; мне казалось даже, что я слышу, как вращаются в своих орбитах эти восковые глаза.

Еще один лестничный пролет. Такой же коридор. Веб-камер нет. Наверное, сюда она никогда не ходила.

Я открыл опутанную паутиной дверь, и мощный поток света залил комнату через сводчатое окно. Мебель, покрытая белыми простынями, ветхая, разваливающаяся от старости кровать — все источало тяжелый запах прошлого, того, что было и чего больше не будет. Я подошел к окну, с любовью посмотрел на кроны вытянувшихся передо мной снаружи деревьев.

Сквозь листву я разглядел зеленоватое полотно прудов и, окинув глазом пейзаж, заметил яркую точку, затерянную в плотной гуще леса, к востоку. Соединение металла и полированного стекла ошеломило меня; это был автомобиль, цвет которого я не мог различить.

Выброс адреналина, ощущение горечи во рту. В доме, в этой каменной ловушке, кто-то прятался, загнанный нашим присутствием в какой-то неизведанный закоулок этого проклятого жилища…

Я выскочил из комнаты, прокрался по коридору вдоль дверей; я бесшумно двигался в оцепенелой душе здания. Добравшись до лестницы, я, перескакивая через ступеньки, бросился в почти бесконечный коридор второго этажа.

Раздался резкий щелчок, дверь заскрипела, боковая комната извергла вырванную из тьмы приземистую тень. В последнюю секунду, уже готовый нажать на гашетку, я узнал кряжистый остов Кромбе.

— Комиссар, я…

— Молчи! — Я подбежал, склонился к его уху. — Здесь кто-то есть! Там, снаружи, автомобиль!

По лицу моего лейтенанта пробежала нервная судорога.

— Боже… Я… я на этом этаже ничего не обнаружил… Все комнаты пустые, в некоторых из них мебель накрыта простынями, похоже на призраков…

— На третьем тоже…

В один голос мы выдохнули:

— Он на четвертом!

Крепкие тиски страха сжали мне горло. По мере нашего мрачного продвижения на меня нахлынули страшные воспоминания о бойне, и я ощутил, как в мой желудок впиваются острые кинжалы. В воздухе чувствовалось давящее присутствие, заброшенные стены коридора словно излучали какую-то поразительную мощь. Я заподозрил силу, притаившуюся за одной из дверей, готовую нанести удар, и приказал Кромбе действовать с удвоенной осторожностью…

С каждой дверью, после каждого пролета напряжение нарастало — и затухало перед очевидной неподвижностью комнат. Наши нервы были оголены. От самого незначительного треска старого дерева пальцы крепче стискивали оружие.

В эти моменты предельного внимания мое тело соединялось с тем, что его окружает, как если бы каждый предмет, каждый звук, проанализированный моим слухом или зрением, прежде чем достигнуть мозга, распадался на атомы.

Нас насторожил идущий от последней двери едкий смрад. Отвратительная смесь дизельного топлива, крови и горелого мяса вызвала у меня приступ тошноты и заставила Кромбе спрятать нос в воротник куртки. Мы заняли позицию по обе стороны двери; губы плотно сжаты, холодный пот заливает глаза. Кромбе толкнул дверь, я вошел, он за мной, я покачнулся, он прикрыл меня. Лейтенант с открытым ртом рухнул на колени, пистолет его безвольно повис на указательном пальце. Я догадался, что он молится…

В полумраке комнаты вырисовывалась какая-то темная масса. Закрытые ставни пропускали лишь узкие полоски света, приглушенного обильной листвой деревьев за окнами. И все же лужи щедро разлитой по мозаичному полу крови, обведенные по краям черным, отбрасывали нежный красный отблеск.

Обнаженное тело, перетянутое теряющимися между круглыми валиками на бедрах и груди веревками, раскинулось на крепком деревянном стуле. На просторном животе и конечностях частично обгоревшая кожа лопнула, раздалась и скрутилась, обнажив розоватую мякоть мышц и серую массу жира.

Кровавая пелена покрывала широкий лоб Дуду Камелиа, словно сочилась прямо из черепа.

В охристом отсвете я разглядел на столе как будто бы излучающий божественную ауру мягкий шар мозга девственной белизны с алыми прожилками. Череп был распилен, мозг вынут и препарирован; затем костная крышка, лишенная своего мыслящего вещества, того, что делает человека человеком, была аккуратно поставлена на место.

Сзади, на стене с набухшими от сырости обоями, виднелась сделанная кровью надпись: «Коротких путей к Богу не существует».

От отчаяния я уже готов был впасть в пошлое самобичевание, но суровый голос мести наполнил меня ненавистью, ответным желанием убить. Перескочив через коленопреклоненного Кромбе, я ринулся к лестнице в надежде опередить убийцу у замаскированного в зарослях автомобиля. Меня обдало мощной волной запаха дизельного топлива, я шагнул в радужную лужу между третьим и вторым этажом. Я едва успел повернуть назад, как неистовый пожар уничтожил подножие лестницы и с глухим гулом взялся за коридор второго этажа. Хищные языки пламени лизали столбы и потолочные балки, яростно и радостно потрескивая, плясали на полу. Пробежать через нижние этажи невозможно.

Охваченный паникой, я взлетел наверх и ворвался в комнату ужаса. Казалось, дух Кромбе парит в ней, хотя скрючившийся в углу остов лейтенанта раскачивался взад-вперед, словно неисправный маятник. Мой молодой коллега только что через широко распахнутые двери попал в мир Человека без лица. Я прорычал:

— Надо уходить! Он поджег второй этаж. Спуститься невозможно!

Кромбе бросился в коридор, где по потолку, словно мириады крошечных насекомых, ползли клубы дыма.

— Господи!

— Быстро найди простыни в других комнатах! Шевелись!

Пробравшись к распростертому телу Дуду Камелиа, я ощутил все мировое зло. Ее угасший взгляд умолял, ее полные губы уже охватило окоченение и холод. Когда я прикоснулся к ней, мне показалось, будто какая-то маленькая ручка, рука ребенка, тянет меня сзади за куртку.

Первые серые облака дыма над моей головой затягивали скорбную комнату, изгоняя воздух порока, чтобы заменить его другим, худшим. Резким, грубым движением я распахнул ставни, открыл окно и торопливо собрал как можно больше покрывавших мебель простынь. Вернулся Кромбе.

— Скорей! Связывай их концами! И покрепче затягивай! — прокричал я, складывая белье на подоконнике.

Под мощным натиском жара, распространяющегося на нижнем этаже, у нас под ногами трещал пол. Дыхание огня опасно приближалось. Дым приобрел красный и оранжевый оттенок. Огонь чуял человека, огонь продвигался вперед, огонь играл с твердым желанием уничтожить все, что встанет на его пути, живое или мертвое.

Я выкинул самодельный такелаж в окно, закрепил его конец за трубу отопления и толкнул Кромбе вперед:

— Ты первый! Пошел!

Я слышал, как лопаются стекла, рушатся балки, как отвратительно трещит что-то внутри стен, словно в переборках корабля, который вот-вот развалится надвое. Кромбе перелез через подоконник, ухватился за ткань. Под тяжестью его тела льняные нити напряглись. Канат не рвался, но ни за что не выдержал бы веса двоих человек.

На полпути Кромбе взвыл. Конец связанных простынь горел, а снаружи из зияющих окон выползали языки пламени.

— Спускайтесь, комиссар!

Я без промедления оседлал подоконник, цепляясь за то, что еще связывало меня с жизнью, и повис в воздухе. Натянутая до предела ткань затрещала, готовая порваться. Кромбе, как Человек-паук, полз вниз. Потом я увидел, как еще через пять метров он шлепнулся в грязь. До моих ушей донесся ужасающий треск, за ним последовал крик боли, не вселявший оптимизма относительно состояния его щиколоток. Пламя у меня под ногами набросилось на простыни и принялось пожирать их. Отовсюду, словно привлеченные окружающей зеленью, летели красноватые брызги. Огонь жаждал пищи.

Шесть метров, отделявшие меня от земли, показались мне опасней, чем глубина Большого каньона. Свалившись отсюда, я бы разбился всмятку, как сырое яйцо. Выбор у меня был невелик, но все же я предпочел отпустить спасительный конец и всунуть пальцы в широкие трещины между кирпичами, представлявшими удобные уступы для лазания. Так я выиграл еще несколько метров, после чего прыгнул, ободрав в кровь кончики пальцев, колени и локти.

Приземление было жестким, но терпимым, разве что в момент удара о землю вершина позвоночника едва не проткнула мне основание черепа.

Кромбе стонал, обхватив руками щиколотку, расположенную под странным углом к голени. Он приземлился на единственный камень в саду.

Смертоносное буйство огня достигло столетних перекрытий дома, четыре этажа выгорели до каменного остова. Тлеющие завитки пепла, вращаясь, плясали высоко в небе, и их уносило свирепым западным ветром. Схватив Кромбе под мышки, я проволок его по грязи, устроил в безопасном месте и вызвал пожарных. А потом рухнул на землю, прислонился спиной к стволу бука и в отчаянии обхватил голову руками. Судьба снова свела меня с убийцей. Я снова опоздал, и Дуду Камелиа пришлось пожать плоды моей некомпетентности. Я не мог понять, каким образом убийца до нее добрался. Перед моими глазами стояла написанная кровью фраза «Коротких путей к Богу не существует».

Неужели он догадался о даре предвидения старой негритянки и предчувствовал, что она может помешать ему? Переступив через священный порог ее души, он без капли жалости устранил ее, позволив себе роскошь притащить пожилую женщину сюда, чтобы сполна насладиться ее предсмертными криками в ставшем для нее кладбищем зеленом лесу. Сколько времени она, связанная, провела в кресле? На какие пытки и моральные мучения он ее обрек? Была ли она еще в сознании, когда он готовился вынуть ее мозг?

Перед моими глазами, среди сыплющихся раскаленным дождем искр, в мучительном дыму, погибал мир гвианки, мир этой великодушной силы. Сама материя, символизирующая ее приход на землю, серыми спиралями улетала подальше от этого мира, от жестокости Человека без лица, улетала, быть может, чтобы обрести приют где-нибудь на краю неба…

Все рушилось, исчезало. Улики, содержащаяся в компьютерах ценная информация, отпечатки. На мне лежало проклятие! Самое настоящее проклятие…

Человек без лица… Безмерная жестокость; перемещающееся от тела к телу, ползущее от жертвы к жертве огненное дыхание, сеющее на своем пути смерть и разрушение. Сознание, преданное дьяволу, худшим ужасам мира, превращающее даже это худшее в немыслимое при помощи всего одного цвета — алого.

День ото дня он совершенствовался в своем зле, разнообразил зверства, оттачивая охотничье мастерство, с каждым разом еще глубже погружаясь в неописуемое кощунство. Он играл со смертью, глумился над законами, над человечеством, над жизнью и всеми понятиями, придающими смысл существованию. Он был проводником Зла. Или он сам был этим Злом? Я всерьез, совершенно всерьез задумывался над этим вопросом…

* * *

Я всю жизнь буду помнить день моей свадьбы, праздничные лица ликующей толпы, трепещущие на летнем ветру белые ленты на блестящих капотах автомобилей.

Однажды, роясь в комоде у нас в спальне, я обнаружил старую картонную коробку, в которой лежало аккуратно сложенное свадебное платье Сюзанны. Прикоснувшись кончиками пальцев к валансьенскому кружеву, я раздул горячий огонь воспоминаний и в мечтах перенесся к теперь уже такому далекому началу моей некогда счастливой жизни. Мыслями я вернулся в маленькую церковь в Лоос-ан-Гоеле: перед ней под руку со своим отцом стояла Сюзанна с букетом роз, камелий и орхидей, который она прижимала к груди. Мне вспомнилось, как бросали в небо горсти риса, как мы под смех детишек, взявшись за руки, стремительно бежали, вспомнились вздувшиеся от ветра платья подружек невесты…

Цветок остается цветком, даже лишенный листьев, даже увядший или сожженный красным оком солнца. Воспоминания бледнеют, но не исчезают, они приходят и уходят, как языки пены на прибрежный песок, чтобы уползти обратно еще более плотными. Воспоминания создают нас в гораздо большей степени, чем наше прошлое… Я каждый день цеплялся за них, чтобы превозмочь боль утраты моей жены, моей Сюзанны.

Но поразительно, как злосчастные дни тоже впечатываются в память, подобно нравственному ожогу, как они ранят душу. В детстве — мне только что исполнилось десять — как-то во вторник я увидел собаку, немецкую овчарку, раздавленную и раскромсанную на куски грузовиком с прицепом. Мы возвращались из Аннеси, после редких в моем детстве каникул. Незабываемые мгновения в белой постели заснеженных гор, рядом с родителями, итальянское мороженое, которое мы ели, катаясь на водных велосипедах. Но эта собака, ее последний взгляд, этот леденящий душу стон… Я до сих пор ясно, как собственное отражение в зеркале, вижу ее наполненные ужасом черные глаза… Образ, прицепленный к вагонам моих воспоминаний, будет сопровождать меня повсюду, где бы я ни был, даже во сне. И, подобно старому призраку, он не даст мне покоя, пока я тоже не рухну в Большой каньон.

День смерти Дуду Камелиа провел в моем мозгу огненную межу, и никогда, никогда будущее не изгонит из него ужасов, увиденных мною тогда…

Вскоре после приезда пожарных зазвонил мой сотовый, и я узнал, что длинная череда несчастий только началась.

— Шарк, это Леклерк! Инспектор Брайяр обнаружил кое-что очень важное!

— Что… что вы говорите?

— Благодаря тебе… Ты велел Сиберски каждый день запрашивать базу системы обработки информации по установленным преступлениям. Прежде чем отправиться в родильный дом, он передал твое поручение Брайяру. Короче, он ввел критерии поиска, свойственные каждому убийству, и сегодня утром получил ответ. В своем доме обнаружена преподавательница химии, связанная и с кляпом, все в точности как у предыдущих жертв. Перед тем как свалить, этот тип увешал ее тело зажимами-крокодильчиками. И догадайся, что еще…

У меня кружилась голова. Лучи вращающихся на пожарной машине маячков слепили меня, проникали в мозг, точно электрические стрелы.

— Шарк, ты слушаешь?

— Да… Что?

— Девушку пытали, но она жива!

— Жива?

— Ты правильно понял! Пытки оказались поверхностными, она не слишком пострадала. Он усыпил ее анестетиком, но мы пока не знаем, каким именно.

— Кетамином?

— Маловероятно, если учесть, что, по ее словам, он использовал смоченную ткань. Возможно, эфир или хлороформ…

Оставалось ли у меня время для размышлений? Я сделал знак пожарному, он подбежал, и я попросил его найти мне аспирин. Кромбе унесли на носилках.

— Шарк, мне кажется, ты отключаешься! Что происходит?

— В котором часу на нее напали?

— Около двадцати трех. По ее утверждению, в два часа ночи он сбежал.

Теоретически убийца мог совершить два акта за одну ночь. Возможно, он привез в этот дом Дуду Камелиа, связал ее, потом занялся девушкой и вновь вернулся, чтобы прикончить старуху. Или, наоборот, сначала девушку у нее дома, а потом, сразу после, Дуду Камелиа.

Но как могло случиться, что на своем кровавом пути он оставил жертву в живых?

— Ладно. Шарк, что у тебя происходит? Что там за базар?

— Только что посреди Компьенского леса я обнаружил труп своей соседки…

— Что?! Я полагал, ты напал на след подружки Приёр? Что за бардак?..

Короткое молчание. Я услышал, как щелкнула жевательная резинка.

— Убийца занялся моей соседкой. Он притащил ее сюда, чтобы пытать в полной безопасности!

— Но… Вот черт! Что ты говоришь? Ничего не понимаю! Когда? Как? Объясни.

— Тоже сегодня ночью. Он привязал ее к стулу, пытал, затем извлек из черепа ее мозг и выложил на стол.

— С чего вдруг твою соседку? Какая связь с другими жертвами?

— Никакой прямой связи. Но именно она навела меня на след бойни. Не знаю, как убийца об этом узнал, но он узнал. Она обладала даром ясновидения. Вероятно, он опасался, что она его узнает. Что она в конце концов поймет, кто скрывается за Человеком без лица…

— Человек без лица? Ты вообще что себе думаешь? У тебя что, крыша поехала? Или сериалов насмотрелся? Черт возьми! Шарк, во что ты играешь?

Я отвел трубку и, выпив аспирин в стакане воды, спросил:

— Есть возможность допросить эту преподавательницу?

— Боюсь, будут бюрократические проблемы. Сейчас дело находится у жандармов. Прокурор Республики откажется объединить дела, пока у него не будет формального доказательства, что речь идет об одном и том же человеке, нашем убийце. Закон дурной, но надо подчиниться.

— Расследование может уйти у нас из-под носа?

— Официально да. И все же загляни туда. Эта женщина живет в парижском предместье Вильнёв-Сен-Жорж; в настоящий момент она находится в больнице Анри-Мондор в Кретейле… В большей степени травмирована психически, нежели что-то другое. Скажи, ты считаешь, что речь идет о том же убийце?

— Странное совпадение методов… Утечек в прессу не было?

— Эти сволочи-журналюги повсюду лезут. Очень может быть, что через несколько дней паника охватит столицу, а значит, всю страну. Но пока нет никакой утечки. Кроме нашей команды, никто в точности не знает, каким образом были совершены эти преступления. — Отвратительный шум прервал наш разговор. Настоящее землетрясение. Леклерк сморкался. — Похоже, с этими перепадами температуры я подхватил насморк. Значит, тот же убийца?

— Если утечек не было, трудно предположить что-то другое. Важно понять, почему он ее пощадил…

— Скажи… Я опять про этого Человека без лица, как ты говоришь… Надеюсь, ты в такие штуки не веришь?

Я сделал вид, что не понял:

— В какие?

— В эту потустороннюю муть. В эти истории о ясновидении, оккультных силах, стучащих духах, которые возвращаются на землю, чтобы отомстить за себя?

— Надо, чтобы вы прислали сюда бригаду. У нас есть отпечатки колес и, возможно, другие улики, скрытые где-нибудь в лесу. Нужно прочесать местность частым гребнем. А я поеду домой, постараюсь восстановить сценарий ночного происшествия… Что же касается этих потусторонних сил… Нет, я в них не верю…

Я закончил разговор ложью. На самом деле не так уж я и солгал. Я верил, не веря. Вроде как едят, не ощущая голода.

Я не знал, куда приведут меня эти кровавые пути, но отныне я мечтал лишь об одном: чтобы эта долгая моральная пытка закончилась, и как можно скорее…

Глава девятая

Полиция заполонила мой дом, особенно квартиру Дуду Камелиа. Во внутреннем дворе, между проездами, в центре небольшого цветущего парка, собрались зеваки. Те, кто ее знал, спрашивали себя, что могло стрястись со старой негритянкой, такой заурядной дамой. В толпу затесались журналисты местного канала, они совали микрофоны хитрецам, делающим вид, что они кое о чем осведомлены, хотя ничего не знали.

Прислонившись спиной к моей двери, окружной полицейский комиссар Леклерк нетерпеливо постукивал каблуком. Инспекторы в штатском сновали из квартиры к лифту и обратно.

— Шарк, угостишь меня кофе?

— Да, если дадите войти.

Он с головы до ног окинул меня недоуменным взглядом. Было чему подивиться. Угробленная обувь, заляпанные грязью брюки, изуродованная следами травы и коры куртка, да к тому же пропитавший меня запах дыма, которому позавидовал бы копченый окорок. Я спросил:

— Что они обнаружили?

— Дверь открыл слесарь, потому что она была заперта на ключ. Внутри никаких признаков борьбы, опрокинутых предметов или подозрительных следов. Обнаружены отпечатки двоих разных человек.

— Она никого не принимала. Родных здесь, во Франции, у нее нет… Отпечатки, должно быть, мои… Каков предполагаемый сценарий ее исчезновения?

— Здешний бакалейщик закрывается в двадцать ноль-ноль. Она частенько заходила поболтать с ним около двадцати пятнадцати. Вероятно, именно когда она возвращалась домой, на нее напали. Один из жильцов утверждает, что накануне, около двадцати ноль-ноль, кто-то звонил в домофон. Догадайся — кто? Этот тип назвался твоим именем: «Это мсье Шарко. Я забыл ключ от парадного. Вы мне не откроете?»

— Черт!

— Вот именно! Похоже, парень спрятался в полумраке, за лифтом. Она вошла и — бум! Потом он дотащил ее до подземной парковки, а там погрузил в свою машину, скорее всего в багажник. Если учесть ее вес, работа была не из легких, но он справился…

— А… камера наблюдения что-нибудь зафиксировала?

— Разбита.

— Что?!

— Да… Свисает на конце провода.

Спустя полгода я словно вновь переживал ночь исчезновения своей жены. Разбитая камера, похищение в паркинге, бегство без свидетелей. Отработанный до совершенства сценарий, безупречный…

Просто совпадение? Два разных человека использовали один и тот же метод? Я открыл дверь и направился к лифту.

— Мсье Шарко, что…

— Сейчас вернусь, комиссар! Я только должен кое-что проверить в подвале. Интуиция… Входите и делайте себе кофе…

Раздвижные двери захлопнулись. Сердце учащенно билось, будто меня адской хитростью заманили в ловушку. Индикатор этажей на электронном табло лифта слишком медленно перемещался с кнопки на кнопку, пока не осветил нужную мне, уровень –1. Створки раздвинулись, я отпер другую дверь и наконец оказался в могильной тишине этого дьявольского подвала, кладбища автомобилей и мертвого железа.

В молочном свете вмонтированных в потолок ламп я направился к пустому месту под номером тридцать девять. Я шел тяжелыми шагами, механически, следуя за своим подсознанием, за чем-то, что вышло из-под моего контроля.

И я нашел ее. Тотчас на глаза навернулись слезы. Предсмертный вой вырвался из моей груди и заполнил бетонные своды, пока эхо не вернуло его в мои барабанные перепонки. Я рухнул на колени, как Кромбе, когда он увидел искалеченное тело Дуду Камелиа. Я все рыдал и рыдал, до хрипоты. У стены валялась маленькая желтая заколка для волос. В том самом месте, где в первый раз я нашел заколку Сюзанны…

Он вернулся. После того как полгода назад разделался с моей женой, он вернулся, чтобы забрать мою соседку. Человек без лица… Несомненно, в его лапах находилась и Сюзанна…

В приступе ярости я вскочил на ноги и изо всех сил принялся колотить кулаками по бетонному столбу, рискуя сломать себе пальцы. Я содрал кожу, брызнула кровь, но я все бил и бил, пока ставшая слишком сильной боль не заставила меня прекратить самоистязание.

Тишину нарушили шаги, как будто позади меня раздавались замедленные звуки кастаньет. Кто-то шел в мою сторону, но я не шевельнулся. Согнувшись возле столба, я тупо, будто утратил всякое представление о времени и месте, разглядывал свой окровавленный кулак и распухшие пальцы.

Чья-то рука легла мне на плечо. Нежная и хрупкая. Женская рука.

Я решил, что у меня галлюцинации. Конечно, я бредил, потому что уловил аромат духов Сюзанны. Присутствие становилось все более и более настойчивым, и мне пришлось поверить в реальность… Наконец я осмелился поднять глаза…

— Комиссар…

— Мадам Вильямс…

Я снова уставился вниз, на красную струйку, бегущую из моих пальцев.

— Это точно он? Именно он похитил вашу жену? — спросила она голосом, будто обожженным негашеной известью.

Я поднял на нее покрасневшие, наполненные слезами глаза:

— Откуда вам это известно?

— Дуду Камелиа всегда знала… — Она присела на корточки возле меня. — Сегодня ночью произошло нечто странное, необъяснимое. — Элизабет протянула мне бумажный платок. — Мне приснился сон, который до сих пор не улетучился из моего сознания. Мне даже кажется, будто он и сейчас проходит перед моими глазами. Там были вы с вашей женой…

Я тоже помнил свой кошмар с поразительной четкостью. Кайман, истерзанная Сюзанна на противоположном берегу Марони…

— Зачем вы мне это рассказываете?

— Я плыла в надувной лодке по реке Марони в Гвиане. Я никогда не бывала в этой стране, однако во сне бегло говорила по-креольски. Проснувшись, я записала фразы, которые произносила на этом языке, и пошла в библиотеку… Это настоящее чудо! Слова и выражения, которые я использовала, в самом деле существуют!

Совершенно опешив, я в растерянности тряс головой. Потусторонний мир ужом вползал в мою картезианскую вселенную. Я верил в него, я по-настоящему в него верил, и тенью из моего сна, той самой, что махала мне руками из надувной лодки, была она, Элизабет Вильямс!

— Элизабет, я думаю, что мы видели один сон, но с разных точек зрения!

— В моем вы были на берегу…

— Справа, когда вы шли против течения. Моя жена была перед вами! А вы спрятались в кустах возле нее! Почему? Почему вы не оказали ей помощь? Что вы пытались мне сказать? Черт возьми, да что же это происходит?

— Я кричала, чтобы вы уходили. Мне хотелось, чтобы вы избежали зрелища агонии вашей жены. Я знала, что он придет, чтобы прикончить ее, и что ни вы, ни я ничего не сможем сделать.

— Вы бы могли вмешаться!

— Я пыталась! Достигнув берега, я услышала, как убийца продирается через джунгли с помощью своего мачете. Мои видения сбывались! Он шел завершить свое зловещее дело! У меня… у меня не хватило смелости выступить против него, и я спряталась неподалеку…

— Вы видели его вблизи! Расскажите, на что он похож!

Ее ускользающий взгляд задержался на идущей вдоль всего подземного паркинга вентиляционной трубе.

— Не знаю… Трудно описать… Очень странно, но я не помню его лица.

— Просто потому, что у него не было лица.

Напряженная складка на ее губах расправилась, как будто что-то внезапно прояснилось.

— Вы правы! Действительно, я его прекрасно помню, но, как вы говорите, лица у него не было! — Она посмотрела на меня. — Прежде чем столкнуть ее в реку, он ей что-то прошептал.

— Что?

— Он прощал ее. Прощал за все, что она сделала…

Размер моей руки увеличился в объеме практически вдвое. На распухших пальцах образовалась кровавая корка. Боль была такой пронзительной, что хотелось прикусить язык.

— Вы… вы верите, что он убил ее?

— Что вам сказать, Франк? Этой ночью произошло из ряда вон выходящее событие, необъяснимый феномен, в другом измерении, не в том, в котором сейчас разговариваем мы. Я думаю, ваша соседка объединила наши души… Перед смертью она, вероятно, выделяла потрясающую психическую энергию, чтобы прикоснуться к нам, дать знать, что она в руках убийцы. И если у этого человека не было лица, это потому, что ей так и не удалось отчетливо разглядеть его…

То, что я произнес дальше, поразило меня самого, потому что не поддавалось пониманию. В другой ситуации меня приняли бы за короля дураков.

— А что, если Человек без лица обладает такими же способностями, как она, но чтобы творить зло? И что, если действительно существует связь с Богом, с дьяволом, с высшими силами, выходящими за пределы доступного пониманию?

— Убийства и истязания вполне реальны; эти зверства должны удерживать нас в реальности. Стоит нам выйти за эти рамки и построить свои поиски на идее существования сил зла, все будет предрешено. И нам никогда его не поймать.

— Согласен с вами. Но ничто не сможет переубедить меня в том, что иррациональное имеет решающее значение в истории. Наш общий сон, то, как убийца догадался о даре Дуду Камелиа, и потом эта неуловимость, отсутствие улик…

— Не забывайте, что преподавательница, та, что, возможно, была у него в руках, жива!

— Почему он оставил ее в живых, если это действительно он?

— Поведение такого типа личностей очень трудно определить, но, случается, убийцы щадят своих жертв, поскольку тем удается пробудить в них мягкосердечие, то есть доказать им, что они люди, а не объекты.

Меня накрыл новый шквал рыданий.

— А эта заколка, которую я сегодня здесь обнаружил, точно так же как полгода назад… Я-то считал, что Сюзанна специально оставила мне знак… А если это он? Что, если он уже все предвидел, как будто читал карту нашей судьбы? Как он мог знать, что я найду заколку и в первый раз, и сегодня? Это невероятно… Попробуйте только сказать мне, что все это рационально! Попробуйте только сказать мне, что все это по воле случая!

— Нет, Франк, конечно нет… Я… я понимаю не больше вашего… Что я могу вам ответить?

Я попытался подняться с земли, опираясь на покалеченную в ярости руку.

— Не знаю… Просто мне надо успокоиться…

Она осторожно потянула меня за руку.

— Вы сильно поранились, — сказала она, дуя мне на пальцы. — Надо бы этим заняться. У вас дома есть антисептики и бинты?

— Не важно! Мне необходимо найти это дерьмо во что бы то ни стало! И я убью его, прикончу собственными руками!

Я уже бросился было к лифту, но она схватила меня за рукав:

— Успокойтесь, Франк! Вы не должны позволять себе горячиться. Он именно этого и ждет! Он хочет пробудить ваш гнев. Ему известно, что вы уязвимы, когда чувства побеждают вашу логику и способность размышлять. Так что сейчас надо перевязать руку, что-нибудь съесть, а потом подумаем… Пусть пока ваши инспекторы, лейтенанты и все полицейские с жандармами занимаются своим делом…

— Поставьте себя на мое место, Элизабет! Хоть на одну секунду поставьте себя на мое место!

— Я знаю, Франк!.. Я знаю…

Зазвонил мобильник. Сиберски сообщил мне, что у него родился сын, маленький Шарли весом 2,8 килограмма. Чтобы в моем голосе прозвучало хоть какое-то подобие радости, мне пришлось совершить над собой нечеловеческое усилие…

— Заканчивай с этим, Франк! — заявил Леклерк тоном, от которого на мраморе выросли бы розы. — Ты практически не бываешь на Набережной, трупы сопровождают тебя на всем пути, будто ты Джек-потрошитель! Ты больше не в бригаде по борьбе с бандитизмом, черт бы тебя побрал! Что касается вас, мадам Вильямс, ваши отчеты поразительны, необыкновенно детализированы. Возможно, даже слишком детализированы… Слишком, как бы сказать… по-школярски составлены… Я вот думаю, не поведут ли они нас по ложному следу…

* * *

Шеф даже не присел с нами за стол и остался стоять, скрестив руки на груди. Он был жутко взвинчен.

Первой заговорила Элизабет:

— Знаете, моя профессия еще слишком малоизвестна. В Штатах она существует уже почти полвека, а во Франции едва ли несколько лет. Я здесь не для того, чтобы поднести вам убийцу на блюдечке с голубой каемочкой, а чтобы сопровождать вас в расследовании, направлять ваших людей. Моя работа — это не точная наука. Как доказывают некоторые крупные дела, случается и ошибиться. Убийца не всегда вписывается в установленные рамки. Не у каждого из них сверхзаботливые матери и отцы-алкоголики. Однако некоторые очевидные черты, некоторые характеристики убийцы проявляются при рассмотрении сцены преступления, траектории передвижения, умышленно оставленных им улик. Основная суть моей работы заключается в том, чтобы сортировать эту информацию, извлекать из нее связи для составления психологического портрета, линии поведения преступника. Вот и все. Ваше дело — следовать или нет моим рекомендациям.

Она так сильно стянула бинт на моей руке, что я вскрикнул от боли. Стрелы, выпущенные Леклерком, чтобы ранить ее самолюбие, материализовались в неожиданной грубости ее движений.

— Приму к сведению, — сказал Леклерк. — Что скажешь ты, Шарк?

Мне казалось, что налитая кровью рука вот-вот лопнет под бинтами.

Я бросил:

— Вы читали мои отчеты?

— Разумеется. Но иногда у меня складывается впечатление, будто я чего-то не понимаю. Объясни мне еще раз, какую роль в этой истории сыграла твоя соседка и как могло получиться, что ты обнаружил ее там, где искал подружку Приёр?

— Начнем сначала. Дуду Камелиа направила меня на девушку с бойни. Она все время говорила о псах, которые воют у нее в голове. В ходе расследования кражи оборудования из лаборатории HLS эта история с собаками привела меня на бойню, где я обнаружил Жасмину Мариваль. Убийца застал меня там и пощадил. Затем он позвонил мне и сообщил, что займется теми, кто каким-то образом помогает мне в расследовании. И ему удалось обнаружить мою соседку. Как именно — в данный момент я не смогу вам ответить. И он ее убил…

Прежде чем продолжить, я на мгновение отвлекся от своих мыслей…

— Затем, заметив, что убийца действует как каратель по отношению к тем, кто в прошлом согрешил, мадам Вильямс указала мне интересный след. В случае с Приёр мы обнаружили серьезные различия в ее жизни до и после учебы на медицинском факультете. Я наведался на факультет, чтобы опросить свидетелей. Профессор анатомии признался мне, что, будучи ответственной за вскрытия, она увечила трупы и состояла в сговоре со служащим, в чьи обязанности входило их сжигание. Когда ее страшные игры разоблачили, ей было предложено тихо, без шума, покинуть факультет.

Я смочил губы в кофе, вдохнул его аромат.

— Я подумал, что Приёр, наверное, поделилась с кем-то близким своей тайной, с кем-то, кому она могла доверять. Например, со своей соседкой по комнате в общежитии Жасминой Мариваль. Три года в одной комнате — это сближает. Вот что привело меня в чащу Компьенского леса…

— А почему убийца занялся этой, второй? Какой грех могла она совершить, чтобы вызвать такой гнев?

— Она снимала на веб-камеру свою повседневную жизнь и пытки, которые применяла к животным. Вероятно, убийца обнаружил ее след в Интернете. Может, он откапывает своих жертв, наблюдая за ними через камеры или заходя на форумы, где эти женщины делятся своими гнусными тайнами… Я действую совместно с SEFTI, чтобы тамошние специалисты вышли на адрес сайта, куда Мариваль выкладывала свои картинки…

Леклерк ходил взад-вперед, все так же скрестив руки на груди, будто в смирительной рубашке:

— Что дал след в среде садо-мазо?

— На данный момент полный провал. Общество очень закрытое, проникновение затруднено. Очевидно, что убийца черпает там свое вдохновение, но сбор информации обещает быть делом очень деликатным. Нелегко будет развязать языки. Тем более что они могут опасаться, что к ним хотят внедриться… Это может оказаться очень и очень рискованно…

— Нам нужны уши. Устрою совещание с шефом полиции нравов. Попробуем внедрить кротов… Его инспекторы привычны к подобным вмешательствам. А нам необходимо направить свои силы на это, как его… общество BDSM4Y, поскольку ты считаешь, что проблема коренится в нем.

— Людям следует проявлять предельную осторожность.

— Изложи мне свой план действий.

— Утром я опрошу подвергшуюся нападению преподавательницу… Хотя я настроен скептически, все же есть вероятность, что она имела дело с нашим убийцей.

— Будь очень сдержан. В настоящий момент у тебя нет никакого права на это дело. Жандармы танцуют от этой печки… Никаких подвохов. Поссоришь нас, мой шеф никогда не простит, да и я тоже. Мадам Вильямс, по тому, что расскажет вам учительница, попробуйте прикинуть, совпадает ли этот профиль с нашим убийцей. Черт! Может статься, это совсем другой и они размножаются как клопы! В этом деле уже больше сотни полицейских, разбросанных по всему Парижу! И никакого следа, одни предположения! Но куда мы катимся? Куда мы катимся? — Он выскочил из квартиры, с шумом захлопнув за собой дверь.

— Не уверена, что мы его убедили, — призналась Элизабет, надевая куртку. — Почему вы ничего не сказали ему о своей жене?

— Думаю, если бы мы рассказали ему о нашем общем сне, он бы вообще слетел с катушек.

— Это единственная причина?

— Нет… Он мог бы отстранить меня от дела. Человек без лица объявил войну именно мне. С самого начала, вот уже полгода, он изо всех сил старается отравить мне жизнь… Не знаю, что он против меня имеет, зато знаю, что никогда не спущу ему. Никогда! Я пойду до конца, остаться в живых должен только один из нас. Отступать некуда… Этим все и кончится. Я твердо уверен… — Я направился в спальню. — Элизабет, мне надо немного побыть одному. Скоро я за вами зайду, и мы поедем в больницу…

— Отлично, — ответила она, — только не делайте глупостей, Франк…

И, словно бы этого фейерверка бед было недостаточно, Серпетти по электронной почте сообщил мне, что потерял след BDSM4Y… Мы отставали в расследовании пропорционально количеству громоздящихся вокруг меня, как кипы грязного белья, трупов…

Происходило худшее, а я думал только о том, как починить Куколку… Зависимость от нее росла, заполняла меня, как раковая опухоль. Я испытывал острую необходимость в этом запахе в моей спальне, в этих приятных пара́х, которые окутывали меня каждый раз, когда она совершала круги, в этих смутных воспоминаниях о жене. Неужели я погружался в безумие?

Я вытер следы воды и масла на полу, прошелся тряпкой по паровозику. Никакой видимой утечки. Ни одной сломанной детали. Прежде чем запустить паровозик, я добавил жидкости. Куколка вздрогнула и с радостным свистом бросилась вперед. Что тогда думать о поломке, случившейся в то самое время, когда умирала Дуду Камелиа, и сегодняшнем приливе энергии? Относится ли это к области рационального или иррационального?

Сладкий аромат, которого я так ждал, заполнил комнату, вознес мою душу к прозрачным высотам блаженства. Самым быстродействующим из всех наркотиков, конечно, был тот, который выделяла Куколка…

* * *

Перед нами высился нагруженный больными, ранеными, людьми, пришедшими сюда скоротать свои последние дни, огромный белый ковчег больницы Анри-Мондор. Мы направились в терапевтическое отделение, расположенное позади ультрасовременного здания отделения кардиологии, в правом флигеле, рядом с родильным. У входа, перед раздвижными дверями, курили закутанные в халаты больные с изможденными лицами и обращенными в никуда усталыми стеклянными взглядами. Мы поднялись на четвертый этаж, в тридцать шестую палату. Я ненавидел этот тлетворный запах, эти безликие комнаты, забитые металлом и лекарствами. Все здесь откровенно напоминало о хрупкости бытия, могуществе смерти и слабой границе, отделяющей одно от другого.

Жюли Виолен лежала поверх одеяла, так что были видны крошечные синяки у нее на груди. Ее расширенные недавними страшными переживаниями зрачки заполнили почти весь белок глаз. Укрепленный под потолком телевизор транслировал старый черно-белый мультик Текса Эйвери.[38] Она медленно повернула голову в нашу сторону и снова уставилась в телевизор, который даже не смотрела. Мы услышали, как она едва слышно прошептала:

— Опять жандармы? Я уже по меньшей мере три раза подряд все рассказала. Я без сил, я так устала… Неужели не понятно? Уходите, пожалуйста, я ничего вам не скажу…

— У нас всего несколько вопросов, мадемуазель Виолен.

— Я же сказала, уходите. Или я позову медсестру!

Элизабет Вильямс склонилась над кроватью:

— Вас не побеспокоит, если я сяду вот здесь, рядом с вами, на этот стул? Мне бы хотелось поговорить спокойно, с глазу на глаз, как женщина с женщиной. — Она обернулась ко мне. — Не могли бы вы выйти, мсье Шарко?

— Но, Элизабет, я должен остаться!

Она за руку вытащила меня в коридор. Я повиновался.

— Послушайте меня, комиссар. Дайте мне несколько минут поговорить с ней. Я знаю, как себя вести, поверьте. Этой девушке нужно успокоиться, понимаете? Она пережила очень сильную травму, так что действовать надо осторожно. Попейте пока кофе или шоколаду.

— Постарайтесь вытянуть как можно больше информации! Нам надо продвигаться вперед!

— ОК. Но она не доверится мужчине, тем более комиссару полиции. Так что исчезните!

— Она не знает, что я комиссар! И принимает нас за жандармов!

— Думаете, это лучше?! Исчезните!

— Как прикажете, мадам…

Я спустился на первый этаж, вставил монетку в автомат и с чашкой горячего шоколада вышел во двор, на свежий воздух. Старуха с согнутой в дугу спиной и жирными космами улыбнулась мне, обнажив кладбище съеденных табаком зубов, и, прихрамывая, подковыляла ко мне.

— Сигаретку? — просипела она, захлебываясь кашлем.

Я глянул на голубую пачку «Gitanes» с обтрепанными краями. Во мне поднялось такое властное желание, что отказаться было невозможно.

— Почему бы и нет… Я бросил восемь лет назад, но, думаю, сегодня самое время начать снова.

— Конечно, парень, — прохрипела она.

От первой же затяжки у меня создалось ощущение, будто я проглотил ежа. Секунд на десять перехватило дыхание. На целое тысячелетие. Мое лицо последовательно приобрело оттенок всех семи цветов радуги, от фиолетового до красного.

Старуха изо всех колотила меня своими тощими руками по спине до тех пор, пока наконец мое дыхание не восстановилось. Изо рта у меня стекла струйка слюны.

— Подумай, парень, а я-то уж решила, что ты тут и ляжешь!

Я откровенно расхохотался, сладкая судорога отпустила мой желудок.

— Нет, бабушка, чтобы уложить меня, требуется что-нибудь посерьезней, чем сигарета!

— А вот меня как раз свалила сигарета. У меня рак легких, черт бы его побрал!

— И вы еще курите?

— Надо же бороться с болезнью!

Она засмеялась, смех перешел в кашель. Согнувшись пополам, она сплюнула на асфальт нечто темное, напоминающее кусок легкого. Растерев окурок в цветочной клумбе, она взялась за следующую сигарету без фильтра. Я с отвращением швырнул свою в урну и вошел в здание. Я предпочел не пользоваться лифтом, а подняться на четвертый этаж пешком. По дороге я внезапно решил свернуть к регистратуре и узнать, не поступала ли в родильное отделение некая мадам Сиберски. Меня отправили к другой регистратуре, в западный флигель, где я узнал, что действительно позавчера ее перевели из терапевтического отделения в родильное.

Я постучал, и усталый голос пригласил меня войти. Лоранс Сиберски одарила меня широкой улыбкой счастливой молодой матери.

У нее на груди, склонив головку к материнскому сердцу, лежало крошечное существо. Шарли спал глубоким, спокойным сном, и его маленький ротик иногда двигался, словно ребенок сосал.

— Входите, Франк, — прошептала Лоранс. — Оба моих младенца спят. — Она указала взглядом в угол за дверью. Лейтенант Сиберски скорчился на складном стуле, положив голову на правую руку, и не очнулся от тяжелого сна даже при звуке моих шагов.

— В следующий раз принесу вам подарок, — прошептал я. — Мне скоро его доставят… По правде говоря, я заглянул случайно. Пришел кое-кого навестить, а Провидению было угодно, чтобы вы оказались в одной больнице. Как вы себя чувствуете? — Я прикоснулся рукой к крошечным пальчикам, похожим на тоненькие иголочки. — Он великолепен! Прекрасный малыш…

— Спасибо, Франк. Мне приятно вас видеть после столь долгого перерыва… Знаете, Давид часто мне о вас рассказывает…

— Надеюсь, что-нибудь хорошее?

— Муж так восхищается вами. Он изо всех сил работает на вас и врывается в больницу, как порыв ветра… Домой приходит поздно, очень поздно…

Я уловил в ее словах горечь, едкую соль, выступающую на губах всех жен полицейских.

— Давид очень хороший сотрудник. И к тому же настоящий друг. Понимаю, что вам от этого не легче, но знайте, что он постоянно думает о вас, даже во время наших, порой очень опасных, операций…

— Теперь у нас настоящая семья. Вы должны его беречь, Франк. Я не хочу, чтобы однажды вечером ко мне пришли, чтобы сообщить, что я больше никогда не увижу своего мужа, разве что в гробу…

Со слезами на глазах она нежно погладила тыльной стороной руки пушистую щечку малыша. От гробовой тишины в палате мне стало не по себе; у меня было грустное ощущение своей неуместности здесь, где обычно зажигаются искры радости. Я тихонько поднялся, поцеловал руку молодой мамочки и прошептал: «Отдыхайте, Лоранс… Скоро им потребуется вся ваша нежность».

— Приходите вечером к нам домой. Я скажу Давиду, чтобы ждал вас. Сможете поговорить…

Сгорбившись, с опущенными плечами, едва держась на ногах от горя, я вышел.

Я снова шел мимо сломленных недугом больных в жалком состоянии, с бесцветными лицами. От запаха лекарств в сочетании с оставшимся на языке вкусом сигареты у меня закружилась голова. Терзаемый рвотными позывами, я заперся в туалете, но желудок был пуст. Все вокруг меня кружилось, стены сжимались и вновь отступали, словно я все еще находился под действием кетамина.

Призраки угасших лиц прошли перед моими глазами: Приёр, Гад, Мариваль, Дуду Камелиа. И сердце мое изнывало от горя, душа — от бессилия, а все мое тело вопило о том, что людей, побывавших под скальпелем Человека без лица, не вернуть.

И бесконечно, словно горькая считалка, в ушах звучала лебединая песня, а перед глазами возникал смутный образ моей где-то заточенной жены, обнаженной, по колено в воде, с покрытым пиявками телом… Я верил, что она жива; я знал, что она мертва… Или наоборот… Я не понимал… За что? За что? За что?

Мне никогда не следовало бы приходить сюда, в это место, слишком явно напоминающее мне о том, из чего состоит реальность, моя реальность. Я поднялся по лестнице, прошел вдоль пропитанных болезнью коридоров, заглянул в дверь палаты Жюли Виолен и постучал. Элизабет Вильямс кивнула, приглашая меня войти.

Женщина с залепленной пластырями грудью и все еще расширенными зрачками выглядела спокойной.

Элизабет коротко изложила мне ситуацию:

— Мы с Жюли неплохо поговорили. Она в мельчайших деталях рассказала мне о том, что произошло ночью. Завтра я снова приду, чтобы еще немного поболтать с вами, вы согласны, Жюли?

— Конечно, — прошептала молодая женщина. — Ваше присутствие мне так помогло. Мне хотелось поговорить, но не только о нападении…

Ее внимание привлекли кадры телевизионного сериала, она отдалась бурному потоку своих мыслей. Мы молча вышли.

— Ну же, Элизабет! Ожидание было невыносимым!

— Не угостите меня кофе?

— Только он здесь не из лучших, напоминает помои. Тут недалеко от больницы я видел кафе. Пойдемте лучше туда. Мне необходимо проветриться.

Мы выбрали место в глубине зала, около бильярда.

— Может, сыграем партию? — спросил я, кивнув на суконную поверхность стола. — В двадцать два года я участвовал в чемпионатах по бильярду, например в турнире «Magic Billiard Junior 8-ball»[39] во Флориде. Я тогда обошел всех самых крутых в этом деле парней. Я им так носы натянул, что они уходили, засунув кии себе в задницу! Если вы позволите так выразиться…

— Картинка и правда очень убедительная.

— Потом я не играл лет тридцать, представляете?

— Давайте! Только вот я-то не чемпион. Так, играю понемногу, и все…

Я помахал перевязанной рукой:

— К тому же вы имеете преимущество.

Я всунул монетку в щель и предложил Элизабет установить шары. Она разбила пирамиду и отправила два шара прямиком в лузы. Одновременно она рассказывала:

— На Жюли Виолен напали прямо возле дома. Незнакомец поджидал ее, спрятавшись где-то снаружи. Ее быстро обездвижили, поднесли ей к носу смоченный чем-то платок, и она потеряла сознание. Согласно результатам анализов это был эфир, который продается в любой аптеке. Она очнулась у себя в спальне, на кровати, связанная и с кляпом во рту. Разумеется, он завязал ей глаза.

Она толкнула шар номер семь в центральную лузу.

— Он долго ласкал ее, а потом принялся цеплять зажимы-крокодильчики с заточенными губками к ее соскам. Сначала к правой груди, затем к левой. Она закричала, но кляп заглушал звуки. Она потеряла счет времени, но совершенно очевидно, что пытка длилась недолго. Потом она слышала, что он мастурбирует, после чего он бежал, так и не произнеся ни единого слова. — Шар номер четыре стукнулся о номер четырнадцать и немного промахнулся мимо лузы. — Ой, похоже, я слегка потеряла навык. Ваша очередь, Франк!

— Пятнадцатый прямой! — объявил я.

Прежде чем упасть в лузу, шар стукнулся о ее борта.

— Красивый удар, — признала Элизабет. — По-моему, исходя из нашего разговора с Жюли, это не убийца. Она слышала, как незнакомец постоянно подходил к окну спальни, вероятно, чтобы проверить, нет ли кого-нибудь поблизости. Она уловила его чрезвычайную нервозность, скорее стресс, нежели возбуждение, а это противоречит тому, что нам известно о нашем типе.

Тринадцатый мне не удался, и Элизабет воспользовалась случаем, чтобы сбить его с сукна. Теперь она накинулась на четвертый, прижатый к борту.

— Когда преступник мастурбирует, желание cпадает, и акт умерщвления в таком случае может свершиться лишь с очень большим трудом.

— Почему?

— Почему большинство серийных убийц насилуют своих жертв после их смерти? Да просто потому, что мощь фантазма прямо пропорциональна сексуальному желанию. Личности подобного типа стремятся прежде всего как можно дольше поддерживать свои фантазмы, чтобы наслаждение от пыток, унижений и убийства жертв не спадало. В случае с Жюли Виолен, закончив мастурбацию, нападающий не счел необходимым ни продолжить измывательства, ни убить жертву. У него больше не было желания этим заниматься, и он просто ушел. Человек без лица, насколько мы его знаем, никогда бы не позволил себе подобного.

Она отошла к нашему столику, чтобы хлебнуть бразильского кофе. У входа, облокотившись на прилавок, за нашей игрой наблюдали любители. Она посыпала синим мелом острие своего кия.

— Мел, это очень важно! — объявила она. — Он не дает кию скользить по шару в момент удара. Вроде талька, которым гимнасты припудривают ладони.

Два новых шара немедленно попали в свои лузы. Я спросил:

— Она догадывается о том, кто бы это мог быть?

— Она производит впечатление очень порядочной и организованной девушки. Поле исследования очень велико, если учесть количество студентов, с которыми она ежедневно сталкивается.

— Быть может, кто-то из них имел веские причины покуситься на нее? Замечала ли она что-нибудь странное в поведении окружающих ее людей? Может, чувствовала, что за ней следят?

— Совершенно очевидно, что, судя по позднему времени — около двадцати двух часов, — нападавший знал, что она одинока. Она возвращалась из бассейна, куда ходит раз в неделю. Следовательно, он знал ее расписание. — Быстрый осмотр позиции на игровом поле. — Впрочем, она не замечала в своем окружении ничего странного.

Очередной шар мягко вошел в лузу.

— Так вы меня разгромите! — с улыбкой отметил я.

— Не беспокойтесь, вас ведь здесь не знают. Никто не пойдет на Набережную рассказывать, что вас обставила женщина!

Компания из пяти молодых людей: две девушки и трое парней — встала возле бильярдного стола, прислонившись спиной к стене туалетов. Один из них, в плотно облегающей куртке с мишленовским человечком цвета лопнувшей покрышки, бросил горящий окурок мне под ноги. Я перехватил мелькнувший от барной стойки тревожный взгляд скрывшегося за двухлитровой бутылкой «J&B» хозяина. Он делал вид, что ничего не замечает.

Элизабет промахнулась. Одна из девиц прыснула, уткнувшись носом в мишленовскую куртку своего дружка: лисье выражение на длинной морде, припечатанный бейсболкой лоб, нависающий над крысиными глазками.

Двое других типов, добрых метр восемьдесят, поводили плечами и разогревали пальцы, похрустывая ими. Было очевидно, что вот-вот разразится гроза.

— Это твоя полицейская колымага, мужик? — изрыгнул один из амбалов. — И ты осмелился припереться сюда? Это наше место, мужик. Вали отсюда.

— Ваша очередь, Элизабет. Не обращайте внимания.

Вильямс обошла стол, но путь ей преградила девица. Пудры на ней было больше, чем угольной пыли на лице моего деда, когда он поднимался из шахты.

— Извините, мадемуазель, — занервничала Элизабет. — Имейте уважение! Вы же видите, что мы играем!

Я даже не успел отреагировать, как эта Банка-с-Гримом нанесла Элизабет мощный удар, от которого та уткнулась носом в суконную поверхность.

Трое парней уже схватились за кии, стоящие в подставке.

— Давайте уйдем, Франк, — умоляла Элизабет. Щеку ее заливал вишневый синяк.

— Хорошо трахается твоя баба, а, мужик? — раздался какой-то голос, мне показалось, амбала номер два.

Я спокойно сказал Элизабет:

— Подождите меня на улице… Я сейчас…

— Франк, оставьте, прошу вас!

— Тут дела на пару минут…

Хозяин заведения бросился к нам, но фейерверк уже начался.

Я всадил кий в живот амбала номер два и, уклонившись от немного замедленного нападения, приставил более тяжелый конец деревянного прута прямо в грудь мишленовскому человечку, точно под горло. У него перехватило дыхание, он посинел и упал, как спелая аженская слива. Перескочив через бильярдный стол, Банка-с-Гримом накинулась на меня с отвратительным визгом, как раз когда я занялся амбалом номер три, самым тихим. Она, как пиявка, вцепилась мне в спину, схватила меня за бороду и стала царапать мне щеки огрызками своих ногтей. Я зарычал и, откинувшись, получил удар кулаком в висок. Мне показалось, что сейчас у меня отвалится ухо. Тот, что схлопотал удар в живот, начал очухиваться. На сей раз я решил поскорей покончить с этим делом. Точный удар в подбородок отправил девку в партер, а мастерски двинув мишленовского человечка ногой, я окончательно уложил его. Вторая девка бросилась бежать, а их приятель после короткого колебания, не обернувшись, последовал ее примеру.

Элизабет с наполовину красным, наполовину белым лицом напоминала Джокера из фильмов про Бэтмена. На ее щеке все еще пламенели следы пальцев.

Открывая дверцу служебной машины, я обеспокоенно спросил:

— Вы как? Сильно она вас ударила?

— Ничего, пройдет. Надо было быть поосторожней. А как вы? Борода не пострадала?

— Нет, все в порядке. От этой козлиной бородки ничего, кроме хлопот. Два года назад, чтобы поразить племянника, в ночь на Ивана Купалу я устроил фокус с глотанием огня. В молодости я это умел, но в ту пору я был безбород и, разумеется, гораздо более приспособлен для подобных глупостей. Короче, в ту ночь горящий спирт пролился на мою бороденку. Об остальном можете догадаться сами…

Пристегивая ремень безопасности, она наклонилась ко мне:

— Не думала, что вы такой, Shark… Безрассудный и драчливый…

— Shark?

— Но ведь именно так вас называют коллеги? Акула? Прекрасная кличка для полицейского по фамилии Шарко.

— Меня воспитала улица. А на улице, как в океане, побеждает сильнейший.

Я включил зажигание. Стекла задрожали под испепеляющими взглядами собравшихся возле здания подростков. Атмосфера накалялась, самое время сматывать удочки. Я нажал на газ, внимательно глядя в зеркало заднего вида.

— Мы не закончили разговор. Если вы уверены, что речь идет не о нашем убийце, как он мог использовать те же техники связывания и пыток? Нельзя же все это свалить на совпадения?

— Разумеется, нет. Но техники пыток отличаются, в этом случае они более легкие, без кровопролития, даже несмотря на то, что боль присутствовала. Похоже, нападавший знаком с методами нашего убийцы. Трудно сказать, каким образом, если только не пресса, вызвавшая слухи относительно этого дела. Нас прервали как раз тогда, когда я об этом заговорила. Но из разговора с Жюли очевидно, что этот тип ведет себя как испытывающий сексуальную неудовлетворенность и боящийся проявить себя.

— То есть?

— Не было ни изнасилования, ни серьезного ранения, ни убийства. Нападающий пришел утолить сексуальный фантазм, который он легко мог бы удовлетворить во всех этих кругах садо-мазо; о них я тоже навела кое-какие справки. Существуют адепты боли, подобный вид пыток применяется к женщинам, которые на это соглашаются, поскольку испытывают удовольствие и оргазм только в страдании. Я думаю, этот человек чувствует, что не способен признаться в своих садомазохистских наклонностях. Страх быть узнанным, разоблаченным, возможно, боязнь, что на него станут показывать пальцем… Продолжайте разрабатывать библиотеки, торговцев видеокассетами и порнографическими журналами. По тому, что мне рассказала Жюли, похоже, чтобы связать ее, он использовал невероятно сложную технику «шибари», как в случае с Приёр. Он непременно где-то обучался, и Интернета тут недостаточно…

— ОК, как можно скорее сориентирую своих ребят. Кстати, у Жюли Виолен есть Интернет?

— Нет, даже компьютера нет.

— Часто ли она бывает в барах или на дискотеках?

— Судя по тому, что она мне рассказывала, нет. Еще недавно она жила с матерью. Да и вообще, она сильно смахивает на старую деву.

Мы пересекли преграждавший нам путь раскаленный от пробок поток машин на национальной трассе, взяли курс на Вильнёв-Сен-Жорж и добрались до домика Жюли Виолен. Двое жандармских часовых, шеф и капрал, ели сандвичи у входа и слушали по радио скетч в исполнении Жан-Мари Бигара.[40] Один из них, шеф по кличке Тунец-под-Майонезом, преградил нам путь. Воротник его рубашки украшало пятно соуса, что вызвало у Элизабет взрыв смеха, причины которого жандарм не понял. Я показал свое трехцветное удостоверение, отчего его губы скривились в подобострастной гримасе.

— Сюда нельзя, комиссар. И я думаю, вам это прекрасно известно. Что вы здесь делаете?

Элизабет снова расхохоталась и вынуждена была отойти вглубь аллеи, чтобы справиться с приступом.

Я кусал губы, тоже пытаясь удержаться от смеха. Шеф бросил бутерброд в мусорное ведро.

Я рискнул:

— Может, вы хотя бы ответите на несколько вопросов?

— С чего бы я стал это делать?

— Охота на шлюх…

Смех Элизабет резко прекратился.

— Что вы сказали? — Тунец-под-Майонезом был огорошен.

— «Охота на шлюх»! Мой любимый скетч Бигара. Обожаю, когда он рассказывает о способах охоты. Честное слово! — Я подмигнул ему.

Он сменил свой мерзкий оскал на улыбку и ответил:

— Точно, обхохочешься! Ладно, давайте ваши вопросы.

— Какие улики были обнаружены?

— Один тип отпечатков в спальне девушки. Разные — в кухне. На полу нашли тряпку, смоченную эфиром. Этот тип хотел стереть следы своих ботинок в прихожей полотняной салфеткой. Эту грязную тряпку обнаружили в мусорном ведре. Но нам несложно было определить размер его обуви по отпечаткам, оставленным на ступеньках крыльца. Примерно сорок — сорок два.

— А следы шин?

— Нет, недавних никаких. Накануне шли сильные дожди, так что мы должны были обнаружить поблизости свежие отпечатки, но нет. Похоже, этот тип приехал не на машине или припарковал ее очень далеко.

— Да, возможно. Наверное, уже видел парочку детективных сериалов по телику.

Тунец-под-Майонезом изобразил улыбку. С губ посыпались крошки. Желание расхохотаться все больше раздирало меня, он должен был прочесть это в моих глазах.

— Подвергшаяся нападению учительница преподает химию в Высшей школе электроники в Париже. Мы направим наше расследование туда. Эта женщина мало выходила из дому: только для моциона, в бассейн или навестить мать.

— Вы опросили соседей? Жителей соседней деревни?

— Только начинаем. Но изолированность жилища не облегчает расследования…

— Что-нибудь еще?

— Нет.

— Кто руководит операцией?

— Капитан Фулькье, из жандармерии Валантона, это в десяти минутах отсюда.

— Сколько человек задействовано?

— С десяток…

Когда мы возвращались к машине, Элизабет легонько ткнула меня в бок локтем и наставительно произнесла:

— Не слишком изысканно насчет этой «охоты на шлюх…»! Я думала, вы тоньше…

— Так и есть. Но надо уметь подлаживаться под собеседника… Знаете, я вас сейчас отвезу, потому что мне надо заглянуть в школу, где преподает Виолен.

— Что вы собираетесь там делать?

— Получить список учащихся и через своих инспекторов выяснить, кто из них имеет Интернет или высокоскоростную линию…

Глава десятая

Тома Серпетти позвонил, когда я собирался к Сиберски. Он с гордостью объявил мне, что обнаружил следы BDSM4Y в Интернете и что в чатах активно обсуждается моя выходка в «Pleasure&Pain». Он не стал скрывать, что воспаленные умы этой банды кретинов отныне заняты моей персоной и что вскоре они что-то предпримут. Бессознательно я, возможно, нашел лучший, хотя и небезопасный способ приблизиться к ним.

Я нес под мышкой заказанную мною в Интернете на сайте «Oursement Votre»[41] маленькую плюшевую игрушку. Такого лохматого медвежонка с курчавой шерсткой цвета шпината и страшно умильной физиономией. На экране компьютера мне сразу понравилась его мордашка, но я не знал, подходит ли такой подарок новорожденному… На худой конец, потом сгодится…

Сиберски жил в Кретейле, в общем, недалеко от меня. Я проехал вдоль парка Роз, свернул к центру города и припарковал машину в небольшом тупичке. Пожилая женщина выводила собаку, она придержала мне дверь, я проник в дом и поднялся на третий этаж. Я еще не успел постучать, как Сиберски открыл мне дверь:

— Я увидел вас в окно, комиссар.

— У тебя чудный малыш. Настоящий Давид Сиберски в миниатюре… Поздравления вполне уместны… — Я протянул ему медвежонка. — Положишь от моего имени ему в колыбельку.

— Не стоило. Присаживайтесь, комиссар.

— Предупреждаю, говорить будем обо всем, только не о работе. Одно слово, и я сверну тебе шею! Послезавтра сам войдешь в курс дела. А сегодня мне бы хотелось забыть обо всем этом… Хотя бы на час. Пивом угостишь?

— «Живец»?

— Что может быть лучше! Польское пиво похоже на ослиную мочу, но я его обожаю!

— А знаете, что именно ослиная моча придает вкус водке? Без мочи водка становится картофельным самогоном, который невозможно пить!

Я улыбнулся ему в ответ. В углу гостиной примостился компьютер. На экране открывались и закрывались окна.

— Что загружаешь?

— Песни в формате МР3. Я сам записываю альбомы, это гораздо экономнее!

— Ты делаешь это днем и ночью?

— В основном вечером. Нужно как-то коротать время… Лоранс держат в больнице уже почти два месяца…

— Когда она вернется, тебе некогда будет скучать!

— Надеюсь…

Вернувшись из кухни, он нарезал польскую колбасу и выложил кружки в деревянную плошку:

— Поужинаете со мной? Рис и фаршированные кабачки. Соблазнитесь?

— Лакомство! Сюзанна иногда готовила. Каждый раз, когда мы ездили на север, моя мать давала ей кабачки со своего огорода. Такие бомбы, артиллерист бы побледнел от страха! Потом несколько недель мы ели суп из кабачков, фаршированные кабачки, кабачковую икру или паровые кабачки!

Держа бутылку пива в руке, Сиберски бросил взгляд в окно:

— Помните кюре, который воровал пожертвования из церковных кружек?

Я захлебнулся пивом, и пена чуть не брызнула у меня из ноздрей.

— Да, конечно! Совершенно вылетело из головы! Полиция нравов попросила помочь им в поимке церковного грабителя, и мы, точнее, ты перехватил этого типа, потому что, увидев нас, он бросился бежать! Парень, переодетый священником, потрошил церковные кружки! Каждый раз он наскребал около двух сотен франков, чтобы кормить свою семью. Бедолага, оказавшийся в дурном месте в дурное время… С чего вдруг ты о нем заговорил?

Сиберски, не моргнув, допил польское пиво.

— С прошлой недели этот церковный воришка — мой сосед. Только что въехал с женой и двумя детишками.

— Ты шутишь?

— Он маляр на стройке.

— И он тебя узнал?

Лейтенант принес упаковку с шестью бутылками свежего пива «Живец» и, прежде чем взять себе, предложил мне. Я проглотил половину польской колбасы, так что мой холестерин, наверное, уже зашкаливал. Сиберски продолжал:

— Еще бы! Видели бы вы, каким затравленным взглядом он на меня посмотрел!

— В общем-то, он был славный малый… Но у закона души нет. А мы представляем закон…

Сиберски снова бросил взгляд за штору:

— Скажите, комиссар, когда вы сюда ехали, у вас не было ощущения, что за вами следят?

Я поставил пиво на низкий столик и подошел к нему:

— Дай взглянуть.

Продолжая говорить, Сиберски посторонился:

— Парень в машине, в глубине тупика… Он приехал одновременно с вами, я видел. Он за вами следил, потом некоторое время оставался внизу и вернулся в машину. Теперь он вас ждет. Что ему от вас надо?

— Можешь разобрать номер?

— Нет, отсюда нет. Подождите, у меня в спальне есть бинокль…

Когда он вернулся, от принесенного им пива осталась только пустая упаковка.

— Записывай номер! — торопил я. — 2185AYG92!

— Дайте мне!

Я протянул ему бинокль.

— Хорошо, что я проверил! Глаза подвели вас… Это 2186, а не 2185! 2186AYG92! Какая-то связь с нашим делом?

— Скажем, я влез туда, куда не следовало бы. Помнишь татуировку Розанс Гад? BDSM4Y?

— Конечно!

— Это тайное общество, состоящее из фанатиков боли. Что-то вроде секты, испытывающей свои открытия на животных и клошарах.

Сиберски отпрянул к стене:

— Вы думаете, убийца из них?

— Допускаю. Есть возможность выйти не через вестибюль, а как-нибудь по-другому? Очень хочу взять его на месте.

— Можно вызвать подкрепление.

— На каком основании?

— Задержание подозреваемого по делу…

— Ты думаешь… Нет, я должен решить этот вопрос один на один, между нами двоими. У меня есть идея, как заставить его выдать сообщников.

— Идея цвета вашего кулака?

— Точно. Итак, как можно выйти, чтобы остаться незамеченным?

— Нужно подняться на крышу и спуститься со стороны двора по пожарной лестнице. Как вы думаете, он вооружен?

— Ты когда-нибудь видел пчелу без жала? Конечно вооружен…

Месяц залил сиянием крыши соседних квартир. С прошлой недели заметно похолодало, северный ветер обжигал лицо. Металлическая винтовая лестница привела нас на первый этаж, мы, пригнувшись, пробрались по улице и оказались в двадцати метрах от автомобиля. Сквозь листву, в призрачной тьме, смутно виднелась какая-то тень. Тип, похоже, чего-то ждал, не сводя глаз с окон квартиры. Он подготовился к слежке, выбрав место в глубине тупика, вдали от заливающего асфальт прямого света фонарей.

— Дальше нельзя, — прошептал Сиберски. — Чтобы взять его, пришлось бы перепрыгнуть через ограду и обнаружить себя.

Крепкая решетка, идущая перпендикулярно оградам, мешала нам двигаться дальше. Приблизиться, не обнаружив себя, невозможно.

— Надо заставить его выйти из машины… Можешь что-нибудь придумать?

Сиберски опустился одним коленом в траву, приняв позу снайпера, и отрицательно покачал головой:

— Нет…

— Вот черт! Ладно, не будем рисковать. Возвращаемся… Пусть поскучает… Пойдем есть фаршированные кабачки. У меня слюнки текут.

— Но…

— Не спорь! Вечером спокойно дождусь его дома…

Идеальное время для приготовления пирога с дичью — три часа. Впрочем, чтобы убедиться, что выпечка готова, пирог протыкают спицей и смотрят, не налипло ли на нее тесто и начинка.

Тот тип, потомившись в машине, должен был стать таким же нежным, как пирог с дичью. Бесконечное ожидание непременно должно было извести его, что давало мне психологическое превосходство.

Так что я пустился в обратный путь около часу ночи. Преследователь оказался отменно скромен: свет его фар лишь изредка отражался в моем зеркале заднего вида.

Не желая менять своих привычек, я въехал в подземный гараж. Электронные ворота вынудили преследователя остаться снаружи. Припарковавшись, я бросился к выходу, а потом в лифт. В квартире я сразу разобрал постель и положил подушки под одеяло, придав им форму тела. Тут я задумался, не лучше было бы вызвать подкрепление, взять этого типа и привести его для допроса? Но я ведь хотел провести допрос сам, здесь, вдали от законов, вместе с моим «глоком», приставленным к его виску.

Как обычно, я запер дверь на ключ, чтобы не вызвать подозрений, затем взял стул, поставил его у стены в углу спальни и, напряженно прислушиваясь, стал ждать, когда этот кретин попадется в мои сети. Куколка сверлила меня грустным стальным взглядом, очевидно недовольная, что под вечер ей не удалось погарцевать…

После часового ожидания я заметил, что разговариваю с паровозом…

Три часа ночи… Может, он подрядился только на слежку? Может, вторжение намечено позже, когда я не буду его ждать? Горестное тиканье часов в прихожей действовало мне на нервы. Сквозь полуопущенные жалюзи пробивались лучи искусственного освещения и шрамами ложились на стены моей спальни, нашей спальни. Глаза мне заволокло туманом, и я задумался, не сплю ли я и не унесет ли меня усталость на своих серебряных санях…

Когда телефонный звонок разорвал пелену безмолвия, я испугался, что мое сердце выскочит из груди. Я схватил аппарат, но услышал лишь сдавленный хрип. На экране высветилось имя Сиберски.

— Сиберски, что случилось? Говори, черт возьми!

Прерывистое дыхание, а потом больше ничего.

Набрав номер скорой, я бросился к лифту.

Еще никогда в жизни я не проезжал пятнадцать километров в предместье Парижа за столь короткое время. Я не обращал внимания ни на светофоры, ни на разделительные полосы, ни на предупредительные знаки. В голове у меня стучали слова жены Сиберски, и я молился, молился изо всех сил… «Теперь у нас настоящая семья. Вы должны его беречь… Теперь у нас настоящая семья. Вы должны его беречь…»

Свет в его квартире на третьем этаже выключен. Я перескакивал через ступени лестницы со скоростью, от которой готовы были лопнуть мои жилы и легкие. «Скорая» еще не приехала. Дверь не сдерживала никакая задвижка. Я открыл ее ударом ноги. Держа перед собой «глок», я осмотрел прихожую, бросился в кухню, потом в спальню.

Я обнаружил его распростертым на полу, с мобильником в окровавленной руке. Слюна, пузырясь, стекала из открытого рта, глаза смотрели в потолок. Я не знал, кого благодарить, когда кончиками пальцев уловил трепет его сердца. Пульс ровный, дыхание размеренное. Я осторожно подсунул руку ему под затылок, из правой ноздри вытекла струйка крови. Его отделали так, что лицо стало почти неузнаваемым, но специально оставили в живых. Я вывалил все из висящей в туалете аптечки, нашел перекись водорода, антисептик, бинты. От запаха антисептика он пришел в себя.

— Не пытайся говорить, — приказал я. — «Скорая» будет через несколько минут.

Я смочил ему лоб холодной водой:

— Сейчас полегчает.

Спустя пять минут появились трое в медицинских халатах.

— Он сильно избит, но жив, — сообщил я.

Один из них дал Сиберски кислородную маску.

— Горло отекло, но он дышит… Пульс — восемьдесят. Артериальное давление — сто двадцать на восемьдесят. А что тут произошло?

— На него напали.

Сиберски вцепился мне в запястье:

— Двое… застали меня… спящим… лиц не видел… в черных масках… дайте что-нибудь… челюсть болит…

— Поехали! — бросил врач «скорой».

Выходя, я позвонил комиссару местного отделения полиции и осмотрел замок. Ничего не было сломано…

Я добился разрешения сесть рядом с Сиберски в медицинском фургоне и сопровождать его в больницу.

— Чего хотели эти люди? Зачем напали? Это воры? — Он с трудом шевелил распухшими губами, но слова можно было разобрать. — Они спросили… меня… зачем мы совались… в их дела… Это было… предупреждение… Мне страшно… комиссар… Я боюсь… за жену… и сына…

Электрокардиограф показывал пульс сто пятьдесят. Врач знаком велел мне не беспокоить раненого.

— Что еще они тебе сказали?

— Ничего… Я спросил… у них… знают ли они… что ослы… писают на водочную траву… — Он улыбнулся, и я увидел окровавленные десны. — Тогда… они меня страшно избили…

— Тебе удалось что-нибудь заметить?

— Было темно… И они… светили мне в глаза… своим фонарем…

— Как они вошли?

— Не закрыл дверь на ключ… после вашего ухода…

«Теперь у нас настоящая семья. Вы должны его беречь… Теперь у нас настоящая семья. Вы должны его беречь…»

— Обещаю тебе, завтра утром я схожу к ней…

Наконец он закрыл глаза, дав легким болеутоляющим унести себя подальше от этого паршивого мира.

Рентген не выявил никакого перелома. Нос выдержал удар, поскольку уже был сломан в юности. Пострадала только нижняя челюсть: сломаны два зуба и десны в плачевном состоянии. Ему наложили швы и поместили в отдельной палате. Я провел рядом с ним ночь, клокоча от ненависти.

Задача сообщить жене была не из легких, но я настоял, что сделаю это сам. Когда в семь часов утра я зашел в ее палату, она сразу поняла. И, вообразив самое худшее, разразилась слезами.

Ребенок вздрогнул и снова спокойно уснул рядом с матерью в маленькой кроватке на колесах. Инстинктивно он принялся сосать.

— Давид чувствует себя хорошо… Не доводите себя до такого состояния…

— Что… Что…

— Ночью на него напали у вас дома. Мы отвезли его в больницу, и сейчас он уже проснулся. Даю вам время подготовиться, а потом провожу к нему. Он лежит в отделении интенсивной терапии. Можете взять малыша с собой, отец будет счастлив видеть его…

Она задала мне всего один вопрос, но он мог бы расколоть надвое айсберг:

— За что?

— Это долгая история… Когда вы оденетесь, я вам ее расскажу…

Глава одиннадцатая

Теперь мне были нужны ответы. И немедленно. Приехав на Набережную, я помчался в кабинет Делэ. Этого инспектора я попросил проанализировать список учеников подвергшейся нападению преподавательницы. По всей очевидности, он тоже ночью не сомкнул глаз. По моему запросу Реми Фулон, глава Центрального управления поиска пропавших без вести, предоставил ему свободный доступ к базе телефонных абонентов.

— Комиссар, я закончил около получаса назад. Четыреста семьдесят учащихся, четыреста семьдесят просмотров базы…

— Ну и каков результат?

— Из четырехсот семидесяти учащихся двести семьдесят два имеют классический Интернет и сто пять — высокоскоростную линию. Это следовало предполагать, поскольку учебное заведение обеспечивает своих студентов новыми технологиями.

— Вот черт! А если считать только мальчиков, что получается?

— В Высшей школе электроники всего-то пятьдесят четыре девочки… Я не делал различия, но оно не дало бы чего-нибудь особенного… Мы не слишком продвинулись, да?

— Ты учел географическое положение? Есть те, кто живет поблизости от Жюли Виолен?

— Не успел…

— Тогда продолжай! Надо выделить наиболее вероятных, иначе мы никогда не разберемся… Потом заглянешь в бассейн в Вильнёв-Сен-Жорж. Опроси персонал, узнай, есть ли у них в какой-нибудь компьютерной базе список клиентов. Напавший, безусловно, является частью ежедневного окружения Виолен… Да, вот еще что! Сделай ксерокопию списка учащихся и отправь Жюмону, Пикару и Фламану. Раздобудь список библиотек, расположенных поблизости от школы электроники, и пошли туда инспекторов. Пусть проверят, есть ли у этих учащихся абонементы, а если да, пусть поинтересуются кругом их чтения… Как говорит Вильямс, нападавший где-то черпает свое вдохновение… Ты меня понял?

— ОК, комиссар. Только для такой работы лучше бы иметь электронный список, а не бумажный. У меня есть программа сопоставления картотек. Поскольку библиотеки оснащены компьютерами, можно будет почти мгновенно провести его и узнать, кто что читает…

— Отлично, сейчас позвоню в школу и попрошу, чтобы тебе прислали список по электронной почте…

— Скажите, можно мне сходить домой, чтобы хотя бы переодеться? Я воняю тухлой треской…

— Сначала сделай, что я сказал, а потом у тебя будет время сходить домой…

* * *

Когда я вошел, менеджер агентства по аренде автомобилей набивал себе брюхо чипсами. Он неловко, как мальчишка, спрятал пачку под стол. Я выложил удостоверение прямо ему под нос, не дав ему возможности схватить его жирными пальцами.

— У меня к вам пара вопросиков. Кто-то арендовал у вас автомобиль с номерным знаком 2186AYG92. Мне бы хотелось, чтобы вы сказали, кто именно.

— Минуточку. — Щелчок мыши, шуршание жесткого диска, результат. — Некто Жан Мулен.

— Ага, так… Выдавая машину, вы спрашиваете какие-нибудь документы?

— А как же! Водительское удостоверение. Как без этого водить машину, верно? Я всегда делаю ксерокопию…

— Покажите.

Он порылся в корзиночке:

— Возвращая автомобиль, клиент пожелал забрать ее. Я привык к подобным просьбам, поэтому обычно делаю две копии. Мне нравится хранить следы своих клиентов. Всегда может пригодиться…

Он протянул мне цветную ксерокопию и кончиками пальцев собрал налипшие на свитер крошки.

— Когда он вернул вам машину?

— Сегодня утром.

— Погодите… Мне надо позвонить…

Разъединившись, я бросил ксерокопию на стол:

— Он показал вам фальшивое водительское удостоверение.

— Как это?

— Но́мера из двенадцати цифр, указанных внизу документа, не существует.

— Черт!

— Вот именно…

— Удостоверение, может, и фальшивое, но фотография-то точно его, да к тому же недавняя. Это единственное, на что я смотрю, когда мне предъявляют удостоверение, а я наблюдательный.

— Да. Вы чертовски наблюдательны… Как он платил?

— Наличными…

— Разумеется. Можно посмотреть машину?

— Это будет сложно, ее час назад арендовал другой клиент… Возврат в конце недели.

Похоже, силы невезения сговорились против меня. Как говорится, постный день…[42] Не совсем… У меня была его фотография, мое оружие в кобуре, и я знал, кому нанести следующий визит…

Я действовал интуитивно, направляемый приступами ярости, которые заставляли меня отодвигать размышления на второй план. Если Сюзанна еще цепляется за жизнь, дни ее сочтены, и я должен действовать быстро, хотя бы ценой крови.

Едва створка в двери «Pleasure&Pain» скрипнула, я просунул руку в окошко и ухватил затылок Кожаной Морды, а другой рукой уткнул ему в правую ноздрю свой «глок». Теперь, без маски, это было ничем не примечательное лицо из толпы, с удивленным взглядом.

— Схитришь, урод, — и я разнесу тебе мозги! Открываешь и даже не моргаешь!

Он повиновался. И когда щелкнула задвижка, я резко пнул ногой дверь, которая сначала ударила его по носу, а потом в лоб.

Кошка, расставляющая бутылки на стеллажах за барной стойкой, подняла руки. Она промяукала:

— Что тебе от нас надо, цыпленочек? Знаешь, мы еще не открылись.

— Заткнись!

Я схватил Кожаную Морду за горловину свитера и прижал его физиономию к столешнице:

— Кто послал этих типов?

— Пошел ты!

Я за волосы приподнял его голову и дважды ударил ею об оцинкованную стойку. Надбровные дуги лопнули, как перезрелые фрукты.

— Мне повторить?

Кошка попыталась разбить о мой череп бутылку, но она еще не успела занести руку, как от моего выстрела литровая бутылка разлетелась вдребезги. Когда я направил дуло ей в лоб, она затряслась. Я швырнул ксерокопию фотографии на стойку, чтобы она оказалась перед растерянными и уже совершенно не такими хитрыми глазами Кожаной Морды.

— Даю тебе десять секунд на то, чтобы вспомнить, кто это. Потом застрелю твою шлюху!

— Ты этого не сделаешь! Ты этого не сделаешь!

Удар рукояткой пистолета выбил ему два зуба.

— Черт, да ты псих! — взвыла девица.

— Пять секунд!

— Оставь его в покое! Оставь моего мужика, козел!

— Три секунды…

— Ну ладно, — сдалась она. В ее голосе слышалась ярость.

— Заткнись! Говорю тебе, он этого не сделает! — промычала груда мяса, сплевывая сгустки крови.

Она прокудахтала:

— Я не знаю, как этого типа зовут, но он таскается сюда почти каждый вечер. А теперь ты уйдешь, ОК?

— Во сколько?

— Да не знаю я, черт! Около одиннадцати!

Я сильнее сжал горло Кожаной Морды. Он дышал шумно, как бык. Держа его под прицелом моего ключа иммобилизации, я приказал:

— А теперь рассказывай о BDSM4Y…

Его рожа цвета прокисшего молока стала мертвенно-бледной. Надев на него наручники, я оттащил жирную тушу в угол. Падая, он стукнулся головой о стену.

— Сукин сын! — рявкнул он.

— Говори! — набросился я на Мисс Латекс.

— Не знаю…

Я двинулся к Кожаной Морде:

— Продолжим игру?

— Это правда! Их никто не знает! Они не существуют!

— Однако те типы, что напали на моего друга, были вполне реальны!

— Мы тут ни при чем! — промямлил он. — Нам проблемы не нужны. С этими психами, как говорится, меньше знаешь, лучше спишь…

— Он не врет, — поддакнула Кошка. — Не стоит соваться в их дела. Они могущественны, одновременно нигде и везде… О них никто совершенно ничего не знает… У нас тут бизнес. Так что не впутывай нас в это дерьмо!

— Раздевайся! И ты тоже! — приказал я, сопровождая свои слова быстрыми движениями «глока».

— Как, ты полагаешь, мне удастся это сделать в наручниках, умник?

Я освободил ему руки. Они повиновались, получив к тому же удовольствие от процесса. Кошка испытала массу трудностей, пытаясь вылезти из своей второй шкуры. Хуже, чем меняющая кожу змея. Два обнаженных тела представляли на обозрение самые разные татуировки, но никаких следов BDSM4Y.

— Ладно. Одевайтесь!

Я обратился к Кожаной Морде:

— Скажи-ка, это ты тогда ночью гнался за мной и Фрипетом?

— Точно! Но не стоило так паниковать! Мы просто хотели тебя напугать! Мы здесь чужаков не любим, особенно тех, кто сует нос не в свои дела.

— Верни документы.

— Какие документы?

Я пригрозил ему пистолетом. Он взвыл, закрыв лицо обеими руками:

— Клянусь! У меня нет твоих бумаг! — Он клубком свернулся на полу. — Ну нет их у меня!

— Вставай… Ладно…

Мне показалось, что он говорит искренне. В конце концов, эти двое всего лишь продавцы сексуальных услуг. Из чистого любопытства я спросил:

— К чему вам все это? Этот бар? Эти гнусные задние комнаты?

Девушка положила влажное полотенце на лоб своего партнера.

— Да ради бабок, парень! Ты не можешь себе представить, какую капусту мы тут стрижем со всех этих психов! У нас своя игра, вот и все, но дело только в бабках. Они просто с катушек слетают, когда приходят сюда, все — и господа и рабы. Так в чем проблема?

— Похоже, мне придется заглянуть сюда нынче вечером. Главное, никакой шумихи. Надеюсь, наш общий друг будет здесь, потому что в противном случае, боюсь, я рассержусь!

— Лучше бы ты решал свои дела на улице! — заметила женщина. — Нечего сюда входить, нам проблемы не нужны. Прячься поблизости, делай, что тебе надо, но сюда не входи. ОК, мы будем молчать. Этот тип придет сегодня вечером. У тебя есть его фотка, валишь его у входа, но чтобы у нас никакого бардака. Такая сделка тебе подходит?

— Похоже, все по-честному… Не вставляйте мне палки в колеса… Или я вернусь, и дело может кончиться очень плохо для вас… — И я исчез, хлопнув дверью.

* * *

Я воспользовался обеденным временем, чтобы, усевшись в старое кожаное кресло, томящееся в углу кабинета, проглотить многоэтажный сандвич. Это кресло я купил у старьевщика, и его ветхое состояние вызвало в мой адрес град упреков Сюзанны, воспротивившейся тому, чтобы я украсил гостиную этим продавленным чужими задами уродом. Так оно оказалось здесь, у меня, в таком же старом здании, как минувший век. Я уже подготовился воспарить в голубые выси сна, но тут приковылял Кромбе на костылях.

— Ну что, приноравливаешься? — поинтересовался я, кивком указав на них.

— Приходится. Когда я передвигаюсь, то чувствую себя парнем, которому смертельно хочется помочиться, а он не может. — Он вымученно улыбнулся. И тут же посерьезнел. — Я насчет…

— Садись на мое место.

— Если я сюда сяду, мне будет не встать, — справедливо отметил он. — Похоже на кожаную мышеловку. Не важно, я постою. Ваше состояние, видать, хуже моего. Мешки у вас под глазами напоминают велосипедные сумки моей матери… — Он оперся задом о мой стол. — Там, в Компьене, все сгорело. Осталась груда пепла. Обнаружили только обуглившиеся кости вашей соседки… А вот подвал со всеми этими нафаршированными соломой зверями сохранился… Зато у SEFTI наконец есть след!

— Рассказывай!

— Веб-камеры были подсоединены к телефонной линии. Их специалисты добрались до провайдера Мариваль. Там она разместила свой сайт. По телефонной линии изображения с веб-камер выкладывались в Интернет.

— Тебе удалось выйти на этот сайт?

— И вы еще сомневаетесь! Это персональная стра…

Я перебил его и придвинул ему свой компьютер:

— Покажи!

Он набрал: http://10.56.52.14/ private

На экране отобразилась страница со ссылками, текстовыми вкладками, небольшими мультиками…

Кромбе продолжал:

— Каждая ссылка представляет одну из комнат ее дома. Разумеется, больше это не функционирует, потому что электричество было отключено. Следовательно, поток изображений из ее дома к поставщику услуг был прерван. Кроме того, на сайте существует форум в режиме чата, в котором посетители могут беседовать напрямую, и разнообразные персональные странички, где Мариваль излагала свои идеи и размещала свои сообщения.

Я кликал в тех местах, на которые он указывал.

Он продолжал:

— Мариваль не страдала булимией, как утверждает Живой Труп, но питалась крайне плохо. Только жирным и сладким, отчего постоянно толстела. Вот ее фотография, сделанная меньше года назад… — Он перехватил у меня мышку и кликнул по иконке. Открылось другое окно. Глаза у меня стали квадратными.

— Святая Мария! Должно быть, она весила…

— Ровно девяносто три килограмма… Сама написала под фотографией… Не сравнить со скелетом, найденным на бойне, весом не больше пакета картошки… Можете себе представить, сколько энергии потребовалось убийце, чтобы поддерживать в ней жизнь больше пятидесяти дней? Чтобы истощить ее до такой степени, да еще постоянно мыть и минимально увлажнять…

— И не забывай, что это не мешало ему одновременно заниматься Приёр…

— Последний файл передан на сервер как раз пятьдесят четыре дня назад, точно в день предполагаемого похищения. — Он закрыл окно, впечатал другой адрес, ввел пароль и продолжал: — А вот почтовый ящик!

— Похоже, ты сечешь в этом не хуже Сиберски! Я что, отстал от времени или как?

— Мой брат всегда был помешан на компьютерах. Раньше, в молодости, когда мы оба жили дома, он многому меня научил… Ну, скажем, я разбираюсь и подписан на несколько журналов… Вот… Здесь все письма, которые она не удалила… Я прочел целую кучу… И угадайте, кто у нее оказался в адресной книге?

— Приёр!

— Точно! martine.prieur@octogone.com

— О чем они говорили?

— А как вы думаете?

— О садомазохизме?

— В яблочко! Сексуальные пытки, связывание, фетишизм — короче, весь арсенал истинной госпожи. Судя по тому, что я смог прочесть, обе поддерживали исключительно виртуальные отношения со многими партнерами. Новые времена, эра Интернета… — Он направил стрелку мыши на папку «Личное», а потом «Контакты». Открылся бесконечный список ников. — Вот все прекрасное общество, в котором она вращалась. Совершенно фантасмагорические отношения. При помощи своих веб-камер она, похоже, доводила этих типов до безумия. Несмотря на ее вес, они должны были толпами дрочить перед своими компьютерами каждый раз, как она раздевалась. В переписке они несут такую похабщину!.. Она, кроме того, довольно пространно рассказывает о том, как мучит животных, которых мы видели в подвале. Вы точно угадали, комиссар…

— Ты о чем?

— Что Мариваль не святая…

Я передвинул курсор:

— Ты думаешь, убийца может быть из их числа?

— Возможно. В любом случае этот сайт мог отлично помочь ему подготовить свой удар. Как лучше узнать привычки женщины, если не наблюдая за ней изо дня в день?

Он заманивал своих жертв в ловушку, пользуясь Паутиной. Он знал тайны их жизни, их знакомства, их распорядок дня…

Возможно, он поддерживал чисто виртуальные отношения с Гад, Приёр, Мариваль? Он добился от них признаний, интимных исповедей, а потом покарал их, потому что они жили в пороке, в разложении, в мире, замаранном посторонним взглядом…

Человек без лица не терпел порока, поэтому сам применял его, чтобы, подобно поборнику справедливости, наказать ближнего. Он их пытал, убивал, потом стирал данные их компьютеров, чтобы уничтожить улики. Я отвлекся от своих горьких мыслей и продиктовал Кромбе:

— Мне надо, чтобы ты тщательно исследовал эти сообщения. Я тоже попытаюсь вычитать в них максимум информации, но сначала мне надо уладить кое-какие дела. Посади за переписку двух-трех человек.

— Отлично. Но сотрудники SEFTI уже очень активизировались. Они собираются забрать у провайдера жесткий диск, чтобы проанализировать всю содержащуюся на нем информацию…

— ОК, значит, мы наконец продвинемся. Там, где был спрятан автомобиль, нашли что-нибудь?

— Да. Сделали слепки отпечатков протекторов. Их отправили в лабораторию. Рисунок и ширина классические. Никаких следов краски поблизости не обнаружено. Там, кстати, есть тропка, ведущая прямо к дому… А мы подошли с другой стороны, худшей. Очень жалко вашу обувь…

— Родных или друзей Мариваль опросили?

Кромбе замахал затекшей рукой и стал крутить головой, чтобы размять шейные мышцы.

— У нее немного родни. Мать с самого рождения не захотела ею заниматься, а отец сбежал… Так что на смену пришли бабушка и дедушка. Но старики нечасто ее видели. Мариваль была женщина очень скрытная, одинокая. В детстве, по рассказам деда, она частенько запиралась в своей комнате и расчленяла насекомых. Она всегда хотела заниматься медициной…

— Почему же она не дошла до цели?

— Из-за оценок… Она была не способна к учебе… Протянула три года, потому что получала хорошие отметки за практические занятия, возможно при помощи Приёр. Когда Приёр покинула факультет, ее оценки стали чудовищными… Тогда ее дед досрочно вышел на пенсию, чтобы передать ей место в этом про́клятом углу…

Теперь история вписывалась в логичную схему. Элизабет была права. Благодаря Интернету убийца находил женщин, распространяющих боль, и от имени Всевышнего приговаривал их к такой же участи. Я задумался об учительнице Жюли Виолен, совершенно некстати оказавшейся в этом дерьме… Какую же роль могла она играть во всей этой истории? С виду простушка, не имеющая даже выхода в Интернет, столь далекая от Приёр и Гад?

Мой мобильник завибрировал.

— Думаешь обо мне, дружок?

Я ринулся к столу, вытащил из ящика и сразу включил диктофон. Кромбе придвинулся поближе и стал прислушиваться. Я знаком попросил его убраться и закрыл дверь.

— Что ты сделал с моей женой?

В трубке замедленно прокручивается голос старика:

— Вижу, ты понял мое небольшое послание на паркинге! Ишь ты, какой проницательный!..

— Скажи мне, она жива?

— Приказы отдаю я, сукин сын. Нечего диктовать мне, что я должен делать!

— Скажи правду…

Он разъединился.

Черт! У меня было желание швырнуть телефон в стену, но в последний момент я сдержался. Лишиться шанса, что он снова позвонит мне? Я молча принялся ходить туда-сюда. От моего кровяного давления, я уверен, взорвался бы любой тонометр.

Мне следовало бы применить другой подход. Он хотел поговорить, но только о том, что выбрал сам. Надо было дать ему это ощущение власти, которую он так хотел почувствовать. Каждое слово, каждая фраза, каждая его интонация, даже пропущенные через фальсификатор голоса представляли важные улики. Прошло время… целая вечность… И звонок вновь ударил в мои барабанные перепонки.

— Считай, тебе повезло, что я перезвонил! Еще одна такая выходка, и будешь слышать обо мне только от найденных трупов. Понял?

— Понял.

— Еще раз наши судьбы, наши пути пересеклись. Впрочем, с небольшим опережением в мою пользу. Почему так получается, что ты всегда приходишь позже?

— Я… я не знаю… Но наступит день, когда мы встретимся…

— Но я-то с тобой уже встречался! Или ты позабыл о бойне?

— Нет, конечно нет. Я просто хотел увидеть тебя собственной персоной. Рассмотреть твое лицо, понять, кто ты есть на самом деле, что скрывается за твоими омерзительными деяниями.

Хриплое кряканье.

— Омерзительными? И это меня ты считаешь палачом? Кто ты такой, чтобы говорить это мне? Что ты о себе возомнил?

— Я тот, кто преследует тебя, тот, кто до скончания дней будет являться тебе по ночам. Я тебя никогда не оставлю!

— Уж не знаю, кто к кому является ночью, но должен признаться, в последнее время я не слишком думал о тебе. Я был занят, если ты понимаешь, о чем я.

— Нет, не понимаю. Объясни.

— Перестань хитрить! Как тебе история с черной старухой? Неплохо, а?

— Я догадался, почему эта женщина наводила на тебя такой страх. Но на сей раз это ты опоздал.

Провалы тишины. Полосы колебания. Изменение голоса, теперь еще более грубого. Камнепад.

— Почему? Скажи — почему?

— Ты вскрыл ей черепную коробку, потому что не понимаешь природы ее знания. Что ты надеялся найти у нее в голове? Объяснение?

— Вопросы задаю я! Так чего же я, по-твоему, не знаю?

— Многого. Расскажи о моей жене, и я скажу то, чего ты ждешь.

Молчание. Потом…

— Ты блефуешь, — произнес голос. — Ты веришь в Бога?

— Не совсем. Нельзя сказать, чтобы Бог сильно мне помог.

— А в дьявола? Скажи, веришь ли ты в дьявола?

— Не более чем в Бога…

— А должен был бы… Ты правда ждешь, чтобы я рассказал о твоей жене? Если это может тебя утешить, она жива, но я думаю, если бы ты услышал, что я с ней сделал, то предпочел бы, чтобы она умерла…

Я не мог сказать, что испытывал: боль или облегчение. Но знал, я всегда знал, что Сюзанна жива. Но то, что он сообщил мне, имело эффект кинжала, давно погруженного в плоть, а потом повернутого, чтобы расширить рану. Октавой ниже голос продолжал:

— Ты вдруг что-то умолк? Не хочешь узнать про жену?

— Я… я не уверен…

— Ладно, кое-что расскажу. Я каждый день насилую ее. Сначала она была какой-то скованной, но теперь гораздо лучше. Ты даже представить себе не можешь, как сговорчивы люди, стоит причинить им боль…

— Дерьмо! Я убью тебя!

Долгий, очень долгий смех.

— Но смерть — это ничто! Неужели ты думаешь, что моя смерть вернет к жизни всех женщин, прошедших через мои руки? Ты хоть на секунду можешь представить себе, что они претерпели? И ты полагаешь, что моя смерть может все это исправить? Ты бессилен, вы все бессильны! Ты беспомощен против меня, совершенно беспомощен! А теперь пойду наслаждаться твоей сучкой! Потом решу… Возможно, в конце концов я от нее избавлюсь… Она отнимает, пожалуй, слишком много времени… Но не беспокойся, прежде чем она умрет, я прощу ее…

И все… Я вжался в старое кресло и все перематывал пленку в диктофоне, снова и снова слушал запись… Сюзанна жива… выжила… Я сделал все, чтобы думать о другом, чтобы не представлять себе чудовищных пыток, которым он ежедневно подвергал ее… «Я каждый день насилую ее…» И снова подступали запахи стоячей воды, зеленых болот, взбаламученных взмахами крыльев насекомых… «Эта сучка твоя жена…» У меня было ощущение, будто моя голова пухнет изнутри, что мозг давит на кости черепа, так что он вот-вот лопнет. Я был насквозь пропитан словами, которые он произнес… «…Я думаю, если бы ты услышал, что я с ней сделал, то предпочел бы, чтобы она умерла…»

Я вытащил «глок» из кобуры и впервые направил на себя, чтобы ощутить дуло у своего виска, потом опустил его вниз. Теперь я повторил то же самое, положив палец на курок и сняв с предохранителя. Я был готов нажать. Чего-то не хватало. Нервного импульса, приказа от мозга? Я ждал этого приказа, чувствовал, что он застрял где-то внутри меня, но не мог определить, где именно. В подреберье, в горле, в сердце? Где? Я увидел, как мой палец слегка шевельнулся, но ему не хватало необходимого флюида. Я медленно положил оружие на пол, к своим ногам, и стал ждать момента, когда все мое тело настроится против меня, чтобы я смог совершить этот роковой поступок. Но этот момент не пришел, и жизнь снова открылась передо мной, победоносная и страшная…

Я ненавидел себя, ненавидел весь мир…

Через несколько минут ко мне в кабинет ворвался Леклерк и вырвал диктофон у меня из рук…

* * *

Я видел, как он в 22.35 явился на улицу Гренета, этот тип с фальшивым водительским удостоверением. Тот, что следил за мной, пока избивали Сиберски… Он был одет в свитер с высоким воротом, фланелевые брюки и лакированные ботинки. На спине рюкзак. В свете фонарей его помятое лицо было почти неразличимо, но я узнал его по стрижке или, скорее, по ее отсутствию, потому что он собрал свои длинные волосы резинкой на затылке, как на фотографии с удостоверения.

В тот момент никто не помешал бы мне напасть на него, ударить рукояткой пистолета по черепу и запихать в свой багажник. Что я и сделал, а потом рванул вихрем, так что взвизгнули шины, и привез его в подземный паркинг своего дома. Когда я за хвост вытащил его из багажника, он взвыл от боли и тут же получил кулаком в нос. Я швырнул его в стену, от соприкосновения позвоночника с бетоном он рухнул на землю. В свете моего фонаря поблескивала льющаяся у него из ноздрей по губам кровь.

— Но… кто… кто вы?

— Зачем ты вчера следил за мной?

Он стер обильную струю крови рукавом свитера:

— Вы… вы сумасшедший… Я… вас не знаю…

Я наотмашь ударил его ладонью, и эхо разнесло по гаражу звук пощечины.

— Прекратите… Предупреждаю… Я адвокат… У вас будут… большие проблемы…

— Адвокат?! Ты адвокат, сукин сын?

Я прижал дуло «глока» к его виску, одновременно стиснув ему горло, чтобы он не мог дышать. У него вырвался беззвучный хрип.

— Говори! Или я разнесу тебе башку! Говори! Говори!

— Я… я ничего не знаю… Это правда! Прекратите, прошу вас! Меня просто попросили следить за вами!

— Кто?

Он закудахтал, захлебываясь кровью, которая теперь текла непрерывно. Настоящая река…

— Я ничего не знаю! Клянусь вам! Они каждый раз сами выходят со мной на связь! Я их никогда не видел!

— Кто это «они»! Ну же, рожай!

— Руководители группы… Те, кто приказывает, кто организует…

— Я жду!

— Я всего лишь новичок. Меня приняли в их общество потому, что я долгие годы посещаю круги садо-мазо…

— С определенной склонностью к боли, так ведь, дерьмо? — Сильный луч света заставил его отвернуться. — Пытать проституток или клошаров и совать им бабки, чтобы молчали? Ты это как называешь?

— Я… я не в курсе…

Заметив, с какой злобой я замахнулся, он сдал позиции:

— Я только раз присутствовал на подобном сборище… Месяц назад… Это было в закрытом лагере отдыха… В лесу Олэн на севере Франции, в двухстах километрах отсюда. Они… они привели бродягу… Это был какой-то бедолага, жалкий человек, готовый на все, лишь бы заработать… Встреча была назначена в лесу ночью… Мы… Никто из нас практически не был знаком… Все были в масках, говорили только некоторые… Я… я только присутствовал… Ужас!.. Отпустите меня…

— Что вы с ним сделали?

Он застонал.

— Отвечай!

— Они дали ему болеутоляющее, чтобы не дергался. Потом привязали к столу. Ввели местный анестетик в область горла, чтобы он не мог кричать или издавать звуки. А потом принялись кромсать его тело… Они… Должно быть, в группе были медики, хирурги, медсестры… Иначе это невозможно… У них было все, что нужно, медикаменты, чтобы остановить кровотечение… Они кромсали и сразу зашивали, по живому… Клошар… корчился от боли, но из его рта не вылетало ни звука…

— И ты испытал оргазм, мразь! Эй, ну-ка рассказывай! Ты дрочил, пока пытали этого типа!

— Н-н-нет…

Я отвесил ему ногой в грудь. У него надолго перехватило дыхание — можно было бы успеть отстоять пасхальную службу, — и вдруг странно посинел. Приподняв с полу, я стал хлопать его ладонью по спине. Неожиданно его грудь раздулась. Он задышал, потом закашлялся так сильно, что едва не выхаркнул кусок гортани, и вновь приобрел уместный живому оттенок кожи.

— Вы… вы… полоумный, — хрипел он.

— Зачем? Зачем ты это делаешь? Мне необходимо понять! Объясни!

— Вы снова ударите меня, если я скажу правду…

— Если солжешь, будет хуже… Говори искренне, и я подумаю…

Он развел перед собой руки, словно хотел бежать стометровку и выиграть ее.

— Хотите правду? Человек… нуждается в теневых зонах… для… проявления своей внутренней жизни. Так он устроен… Все общества во все времена создавали внутри себя братства, ордены, ассоциации… Мы… — он задохнулся, — мы все ищем дьявола… мы все… испытываем притягательность тайны, сверхъестественного, всего выходящего за пределы нашего понимания… или материи… Вы думаете, меня могла удовлетворить жалкая мантия ничтожного адвоката? Метро — работа — сон? Нет… Конечно нет… Мы живем в мире ложных подобий, все лишь иллюзия… Да, мне доставляет наслаждение причинять боль себе подобным… Да, я живу лишь внутри своего братства… Да, мне нравится порок, зло, все, что может ранить, оскорбить простого смертного… И никто и ничто не сможет изменить порядок вещей…

Силы, которые руководили мной, поддерживали мою жажду мести, мою ненависть, мое желание спасти то, чем я дорожил, иссякли… Сколько же их, скрывавшихся под видом обычного человека, тех, кто распространяет зло, поощряет разложение?

— Как они с тобой связываются?

— Я получаю по электронной почте адреса сайтов и выхожу на них при помощи имени пользователя и пароля, которые они присылают. Там они говорят мне, что и когда я должен сделать. Они назначают встречи, руководят всем, они недосягаемы. На вечеринках мы всегда в ограниченном составе, человек пятнадцать максимум… По электронной почте они и приказали мне наблюдать за вами… Я отправлял им информацию через Интернет, на почтовый адрес, который меняется почти каждый день… Моя роль касательно вас на этом заканчивалась… Я должен был за вами следить… только за вами следить…

— А те двое, что напали на моего коллегу?

Его глаза расширились.

— На вашего коллегу никто не нападал!

— Ты издеваешься!

— Я… я вам клянусь… Я был не в курсе…

Я нагнулся и рванул ворот его свитера:

— А теперь слушай меня, адвокат хренов! Я тебя сейчас отпущу с миром. Но попадешься мне еще раз, убью!

Я порылся в заднем кармане его брюк и вытащил удостоверение личности:

— У меня есть твой адрес. Если они попытаются связаться с тобой, в твоих интересах сообщить мне об этом. Полагаю, ты знаешь, где я живу… Если в течение десяти дней я не получу от тебя вестей, нанесу тебе короткий визит, которого, боюсь, ты никогда не забудешь. Продолжай делать то, что они приказывают, но держи меня в курсе. Если сблефуешь, попробуешь меня кинуть, ты труп… Я уже столько потерял в жизни, что лишний мертвец меня не пугает… Ты хорошо понял, что я сказал, или повторить?

— Нет… Я все вам расскажу… Все… Все, что захотите…

— Вали отсюда…

Он исчез быстрее падающей звезды. Я мысленно отметил для себя, что с завтрашнего дня надо приставить к нему группу наблюдения…

* * *

Я поднимался по лестнице, как на эшафот. Перед запертой дверью Дуду Камелиа уже не пахло котлетами из трески, и на меня с новой силой накатила волна пустоты и одиночества.

В глубине ротангового бара я откопал бутылку виски, пятнадцатилетнего «Chivas», и влил в себя первый стакан очень крепкого напитка, даже не оценив по-настоящему древнего привкуса напитанного солнцем зерна. Я неоднократно повторял процедуру до тех пор, пока мысли не пустились в полет вокруг меня, подобно спорящим с ветром чайкам.

В моем сознании возникали странные формы, загадочные, демонические тени сворачивались клубком в уголке моего мозга. Я пытался думать о прекрасном, но у меня не получалось. Красота словно надела на себя личину смерти. Я видел девушек, которые призывали к пороку, выставляя себя напоказ в Интернете. Я вспомнил кассету Торпинелли у Фрипета, «Изнасилование вчетвером», и все эти бесконечные списки педофильских сайтов, выплюнутые принтером Серпетти. Я знал, что Зло гигантской черной волной накрывает землю.

Капризница Куколка отказалась от вечерней прогулки. В этот вечер мне, как никогда, требовалось ее утешение, ее нежное жизнерадостное пение, тайная алхимия ее запаха. Но тщетно я жал на рычаг, оси даже не шевельнулись.

Новые глотки алкоголя, более щедрые. Нет, сегодня ночью я откажу одиночеству. Я позвонил Элизабет, наткнулся на автоответчик и позвонил Тома. Снова автоответчик. Конечно, он занят своей Йенней…

В конце концов я уснул, пьяный и столь далекий от того человека, каким я когда-то был: от уважаемого комиссара полиции, любящего свою работу…

Глава двенадцатая

Бывают дни, когда удача или, скорее, спровоцированная случайность решается постучаться в вашу дверь. В то утро удачу звали Венсан Кромбе.

— Что за дурацкая манера выключать мобильник, комиссар…

— Я забыл его зарядить. Вчера я был не в форме…

— Вы неважно выглядите… Хорошая новость, очень хорошая новость! Делэ проделал огромную работу над списками учащихся. Но это ничего не дало…

— По-твоему, это хорошая новость?! Не валяй дурака, я не в настроении. Ведь ты не за этим пришел?

— Вы проявили потрясающую интуицию насчет библиотек! И должен сказать, что инспектор Гермонпрез продемонстрировал нюх спаниеля! Не выходя из кабинета!

— Как это?

— Почти у всех библиотек есть интернет-сайты. При наличии специального акаунта можно получить доступ к бэк-офису, программе, позволяющей из любой точки мира наблюдать за библиотекой и ее клиентами. Поскольку библиотекари обязаны сотрудничать с полицией, они без особых проблем предоставили ему необходимые выходы для запроса базы данных. Копаясь в ней, Гермонпрез обнаружил список очень интересных книжонок, взятых в Библиотеке Рене Декарта неким Манчини, учащимся третьего курса той школы, где преподает Виолен. Их безобидные на первый взгляд названия вам, скорее всего, ничего не скажут. Вроде «Святая инквизиция: охота на ведьм», «Профессиональные приемы», «Запретная Франция». Его заинтриговало именно последнее название, потому что Гермонпрез уже брал в прокате видеокассету, трактующую ту же тему. Что-то наподобие расследования садомазохистской среды во Франции. Сочинение «Профессиональные приемы» повествует об искусстве связывания в Японии. Что же касается книги об инквизиции, то она в деталях описывает способы применявшихся в то время пыток. Из огромного количества взятых Манчини книг все в большей или меньшей степени связаны с сексом, пытками и болью.

— Ты послал запрос по Манчини?

— Я как раз направлялся на Набережную, но решил сделать крюк и заглянуть к вам, потому что не мог дозвониться и не знал, будете ли вы сегодня в конторе…

— Ладно… На Набережную ты уже не идешь, поехали в школу. Официально — визит вежливости…

— Из-за жандармов?

— Точно. Я вышел с ходатайством к следственному судье Келли, который сам настаивал перед прокурором Республики на слиянии дел и работе в сотрудничестве. Но решение принято не было… А у нас нет времени ждать, пока закончится бумажная волокита…

* * *

Аббревиатура Высшей парижской школы микроэлектроники, ESMP, господствовала над короткой авеню Фош, где терялись отдельные деревья и подобие зелени, посаженной рукой человека. Вдоль стен университетского ресторана, на поперечной улице, трубили слоны с цилиндрическими пачками из-под стирального порошка вместо ног, картонными и тряпичными ушами и хоботом из полистирола. Полным ходом шли розыгрыши. TVA и TTVA[43] не знали удержу, опрокидывая литры рыбного супа на многострадальные шевелюры новичков. Залпы игривых песен, университетские гимны громко раздавались из глоток, куда щедро устремлялась пена для бритья.

— Эти шутки могут плохо кончиться, — заметил Кромбе, прыгая на своих костылях.

— Розыгрыши никогда не отличались нежностью. Это прямой путь к самым разным злоупотреблениям.

Секретарша сообщила о нашем приходе, и вскоре перед нами появился директор. Огромная голова, сидящая на худой шее, делала его похожим на черепаху, и мое впечатление подтвердилось, когда я увидел его в профиль. У него был такой нос, что в нем мог бы разместиться летний лагерь. Черепаховые очки с большими стеклами торчали над облысевшей головой, как вторая пара глаз. Он отрывисто спросил:

— Полиция, жандармерия, полиция? Вы не могли бы договориться между собой, чтобы всем прийти за один раз? В связи с началом учебного года у меня чудовищно много работы.

Тонкие сосуды торчали у него на шее, как осколки костей.

— Нас интересует один из ваших студентов.

— Студентов-инженеров, — поправил он. — Я вас слушаю, но, пожалуйста, побыстрее.

— Манчини, студент третьего курса.

— Манчини… Манчини… Ах да, ну так что?

— На самом деле, нам бы хотелось, чтобы вы пригласили его к себе в кабинет…

— С какой целью?

— Мы рассчитываем продвинуться в деле Виолен…

— А какая связь с Манчини? Надеюсь, вы не подозреваете кого-нибудь из моих студентов-инженеров? Вы…

— Мы выполняем свою работу. На одну из ваших преподавательниц, Виолен, совершено нападение. Поэтому естественно, что мы направляем свои поиски в эту сторону, поскольку она проводила бо́льшую часть времени с вашими… студентами-инженерами.

— Почему Манчини?

— Пожалуйста, найдите его.

— Вы попали в разгар розыгрышей. В течение трех дней занятий нет… Он должен быть на улице со всеми остальными…

Кортеж слонов переместился во внутренний двор университета, оставив за собой полосу пены для бритья, тухлых яиц и разных соусов.

— Вот черт! — бросил Кромбе. — Их можно было бы выследить по одному только запаху. Воняет вьетнамским рыбным соусом…

TVA в белых халатах вопили в мегафоны, а бедные слоны наступали вперед или валились один на другого, образуя гигантский слоеный пирог.

Какой-то студент спокойно покуривал в уголке. Мы выбрали его в качестве собеседника. Кромбе доставил себе удовольствие завязать беседу:

— Мы бы хотели поговорить с Альфредо Манчини.

— С Альфредо? Я его сегодня не видел.

— Разве он не должен быть здесь?

— Должен. Пропускать розыгрыш совсем не в его стиле.

— Почему?

Он раздавил каблуком окурок.

— А вы кто? С незнакомыми об этом не распространяются… Попробуйте поискать в другом месте. Может, и я приду…

Этот хренов ультраправый одарил нас насмешливой вызывающей улыбкой. Повернувшись спиной, он продемонстрировал нарисованный пульверизатором на халате гамбургер под названием TVA-бургер, со студентами-первокурсниками вместо котлеты. Он уже было решительно направился к плотной массе слонов, но я положил чугунную руку на его левую трапециевидную мышцу.

— Ай, что за мудак, вы сделали мне больно!

— Слушай меня, невежа, электронщик хренов! — Я сунул ему под нос свое трехцветное удостоверение. — Я комиссар Уголовной полиции Парижа. Будешь грубить, я рассержусь, а меня лучше не злить, спроси у моего коллеги!

Кромбе замахал рукой и округлил рот, словно хотел сказать: «О, только не это! Лучше его не сердить!»

— Комиссар полиции? А что вы от него хотите, от Манчини?

— Ограничься ответом на мои вопросы. Я к тебе на «ты». Это ничего, тебя не смущает?

— Э-э-э… Нет…

— Почему Манчини ни за что на свете не пропустил бы розыгрыша?

— В прошлом году он веселился как безумный… Он довольно изобретателен в этой области, честное слово.

— Выражайся яснее!

Он оглянулся и понизил голос:

— Он придумал Трибунал, такой специальный вечер, на котором судят новичков за их неповиновение или хорошее поведение в течение трех дней.

— Объясни!

— Некоторые первокурсники более строптивы, чем другие. Так вот их во время Трибунала наказывают.

— Что это значит?

— О, ничего страшного! Их запирают в помещения, оборудованные как подвалы, забрасывают потрохами или привязывают рядом с освежеванной коровьей головой…

— Я полагаю, бывают правонарушения?

— Конечно нет! Все по-честному! И все ТVA, бывшие новички, вам подтвердят. Розыгрыш сплачивает курс. Это готовит их к прохождению ожидающих их тяжких лет учебы.

— Что за свинство! — проворчал Кромбе.

Во двор ворвался какой-то слон с бочонками на ногах, его безудержный бег был остановлен внезапной подножкой, и он шмякнулся на землю, как перезрелый арбуз.

— Это ты называешь «по-честному»? — усмехнулся Кромбе, указывая на покалеченного слона.

— Это строптивый… Строптивых надо обуздывать, иначе они сеют смуту, а потом и вовсе можно потерять контроль над стадом.

— Ты уверен, что Манчини там нет?

— Да. Его новичка должны были сбагрить другому TTVA.

— Ты хорошо знаком с этим Манчини?

— Довольно-таки… Но на курсе его не считают особо общительным…

— А что у него с учебой?

— Очень средний студент. Иногда даже отстающий.

— Он посещает занятия Жюли Виолен?

— Мы все посещаем.

— А как он себя ведет?

— Обыкновенно… Даже незаметно… Не из тех, что высовываются. Его можно оставить где-нибудь в углу, а через год обнаружить там же, он и с места не сдвинется.

— А какие у него наклонности в сексуальном плане?

— Откуда я знаю? С чего вы взяли…

— Вы что, никогда с парнями об этом не говорите?

— Да, но…

— Но что?

— Манчини вроде как… слегка не при делах… Каждый раз, когда мы заводим разговор о сексе, он сматывается. Похоже, его это не интересует…

— Где мы можем его найти?

— В университетской общаге Сен-Мишель, через два бульвара отсюда… Если вы его увидите, скажите, пусть появится!

Прожилки плюща расползлись по всей поверхности стены, как метастазы. Кованая железная калитка открывалась в мощенную старыми камнями аллею, по бокам украшенную ухоженными цветочными клумбами.

Мы попросили консьержку проводить нас в комнату Альфреда Манчини. Она необыкновенно напоминала мажордома Нестора из комиксов про Тинтина,[44] только в женском обличье. Если, конечно, слово «женский» применимо к такому персонажу. Целый огород черных угрей украшал ее нос, а подбородок покрывал пушок, которому позавидовал бы цыпленок. Отворотное средство устрашающей силы.

Несколько раз безуспешно постучав в дверь Манчини, я попросил консьержку открыть имеющимся у нее дубликатом ключа. Она колебалась, уставившись глазами мне в куртку, словно пыталась угадать форму моего оружия.

— Не знаю, можно ли… Я смотрю детективные сериалы… У вас нет ордера или еще чего?

Чтобы уговорить, я принялся охмурять ее. Она выглянула в коридор и смущенно потупилась:

— Скажите, можно потрогать вашу пушку?

— Которую? — с ухмылкой встрял Кромбе.

— Ах, вы… Ну вы и свинья! — с негодованием воскликнула она.

Я показал ей свое оружие, и она наконец открыла нам дверь.

— Спасибо, мадам… Оставьте нам ключ. Мы закроем и предупредим вас, когда все осмотрим.

Склонившись к моему уху, Кромбе прошептал вслед Отворотному Средству:

— Вот черт! Уверен, она скинула бы килограмма два, если выдавить все торчащие из ее рубильника черные точки! А башка-то! Не меньше поверхности Марса!

— Простите? — Она вернулась к нам.

Кромбе аж подскочил, не то что я. Отрицательно покачав головой, я дал понять, что наш разговор ее не касается.

Жилая площадь комнаты в университетском общежитии оказалась приблизительно равна моей квартире, однако то, что там находилось — мебель, hi-fi, видеотехника, — стоило раза в три дороже, чем все содержимое моего жилища.

Кромбе пришел в восхищение:

— Этому парню не до скуки! Видели плазменный экран на стене? Такая игрушка стоит тысяч восемь…

— Осмотри спальню и ванную комнату. Я займусь гостиной.

Кромбе, словно акробат, совершил полный оборот на одном костыле.

— Что ищем? — спросил он.

— Все, что могло бы приблизить нас к истине…

Повозившись с замком, я открыл дверцы телевизионной тумбочки и обнаружил невероятное количество кассет и дисков. Фильмы о войне, например «Пёрл-Харбор», «Спасти рядового Райана»; комедии, детективы и целая стопка сфабрикованной Торпинелли порнухи с садомазохистской доминантой. В глубине гостиной я внимательно изучил разнообразные книжные обложки, таящие под собой знания, под тяжестью которых буквально ломились полки дубовых шкафов. Квантовая механика, термодинамика, топология, гуманитарные и общественные науки… Отменный студент…

Слева в углу гостиной — представляющий последнее слово техники компьютер с экраном, плоским, как почтовая марка. Я хотел взглянуть на его содержимое, но доступ к выключателю закрывала решетка. Осмотрев замок, я просунул в него пилочку для ногтей, которую всегда носил с собой, и в считаные секунды добился своего. Я нажал кнопку, подождал, но компьютер заблокировался, едва запустив операционную систему. Экран стал голубым, на нем промелькнул впечатляющий список, «файл недоступен», «файл недоступен», «файл недоступен»…

И все же, несмотря на мое глубокое разочарование, я отметил, что компьютер ведет себя по-другому, не так, как у Гад и Приёр. На сей раз жесткий диск не был форматирован, хотя файлы, возможно, были стерты операционной системой.

Когда Кромбе присоединился ко мне, я спросил:

— Ну, что ты обнаружил?

— В одежде ничего особенного. Джинсы, футболки, тенниски. Зато в ящике я откопал кучу интересных журналов «Bondage Magazine», «Detective Magazine»,[45] который тоже посвящен связыванию, и множество других. Наверное, выписанных через Интернет.

— Откуда ты знаешь?

— Это американские журналы. Кроме того, внизу страницы есть адреса сайтов, которые их распространяют. Наш Манчини знает толк в садомазохизме… — Он склонился над компьютером. — Непригодный?

— Похоже, файлы стерты. Наверное, Манчини хотел что-то скрыть. Или, возможно, испугался и поспешно уничтожил важную информацию.

— Кажется, есть способ восстановить то, что он убрал…

— Как?

— Жесткий диск функционирует, как магнит, состоящий из миллиардов микроскопических полюсов. Если они поляризованы, то представляют цифру один, если нет, то ноль. Если вы форматируете жесткий диск, как мы имеем в случае с Приёр или Гад, все эти полюсы сводятся к нулю, информация становится невосстановимой. Если же вы убираете файлы при помощи операционной системы, то просто приказываете системе прервать связь с этими данными, но информация все равно сохраняется на жестком диске. На этом попадается большое количество злоумышленников. Они думают, что могут спрятаться, просто стерев опасные файлы. А с компетенцией ваших коллег! — Он посмотрел на сообщения об ошибках. — SEFTI имеет оборудование и программы, чтобы восстановить бо́льшую часть информации. Но понадобится принести им жесткий диск…

— Вынимай!

— Но у нас нет…

— Делай, что говорю!

Он открутил швейцарским ножиком винты, сдвинул стальной корпус, отключил паутину проводов и протянул мне жесткий диск, который я сунул под куртку. Он поставил все на место, и я приказал:

— Ладно, продолжим обыск!

Один за другим я открыл все ящики в кухонной мебели.

— Ну-ка, ну-ка, зажимы-крокодильчики!

Они валялись среди коаксиальных кабелей, кремниевых пластин, сопротивлений и конденсаторов.

— Ничего особенного для студента-электронщика, — пояснил Кромбе. — Посмотрите на чертежи… пиратский декодер… или как бесплатно получить доступ к спутниковой антенне… Не больно-то он честный, этот Манчини…

— Вы родственники? — спросил какой-то голос, когда мы уже собирались спуститься на первый этаж.

Из приоткрытой на лестничную площадку двери появилась всклокоченная головка с болезненно припухшими глазами.

— Да, мы ищем Альфредо. Хотели узнать, как он.

— Не подходите! — посоветовал голос. — У меня жестокий гастроэнтерит, и если вы не хотите оказаться сами знаете где… Этой ночью я слышала сильный шум… Поздно… часов около одиннадцати. А потом снова в три часа ночи. Ровно в три часа, я знаю, потому что посмотрела на будильник. Альфредо вернулся, а потом снова ушел. Или наоборот, я думаю… Обычно он около шести включает свой гадкий телевизор, который висит у него на нашей общей стенке, и каждый раз я просыпаюсь… Но сегодня я ничего не слышала… Тихо… Наверное, он не ночевал дома… Или так напился, что не смог вернуться…

— Он пьет?

— Как все… Время от времени, пару раз в неделю…

— Это вы называете «время от времени»? Странное у вас представление о времени…

Я увидел, как лицо внезапно сморщилось, словно девушке на ногу упал камень.

— Поберегись! У меня в заднице начинается метеоритный дождь! Я вас покидаю! Загляните в «Сомбреро», на углу улицы Националь. Он часто туда заходит.

Дверь захлопнулась, но я успел просунуть в щель свою визитную карточку.

— Все как-то не слишком ясно, комиссар. Видали, на какую сумму там добра, в его комнате? Этот Манчини из буржуазной семьи, иначе и быть не может. Но… Вы что, возвращаетесь к нему?

— Хочу только проверить одну деталь.

Кромбе спустился в холл, чтобы подождать меня. Через пару секунд я к нему присоединился.

— Ну так что, комиссар?

— Терпение…

Возвращая ключ Отворотному Средству, я поинтересовался:

— Скажите, студенты сами убирают в своих комнатах?

— Нет. Есть женщина, которая каждый день меняет белье и делает уборку.

— Каждое утро?

— Точнее, ближе к полудню. Когда все студенты на занятиях. — Она бросила взгляд на часы. — Кстати, она скоро начнет…

— Что вы обнаружили? — Кромбе пылал от нетерпения.

— Постель Манчини была разобрана… Он пришел около одиннадцати, как сообщила его соседка по лестничной площадке, и лег. Но что-то вынудило его поспешно уйти… около трех часов ночи. Ладно, заглянем в этот бар, в «Сомбреро», а потом снова повидаем директора школы. Мне кажется, он не все нам сказал.

Визит в бар ничего не дал. Манчини не показывался там ни вчера, ни позавчера, да и вообще уже чертову кучу дней.

Черепаха, в тех же черепаховых очках на том же черепе, хмуро появился в холле инженерной школы.

— Комиссар, мне кажется, вы выходите за рамки допустимого.

— Возможно, нас здесь не было бы, если бы вы сообщили нам то, чего мы от вас ожидали.

— А чего вы ожидали?

— Непохоже, что Манчини — мальчонка без роду без племени… Или я ошибаюсь?

Голова втянулась в плечи. Черепаха, старающаяся защититься от кошачьей лапы.

— Мы набираем своих студентов по документам среди лучших, а тех, чьи результаты похуже, — по конкурсу. Три года назад Манчини был принят по конкурсу. Как вы можете догадаться, мы не собираем информацию о наших студентах. К чему бы нам этим заниматься?

— Так что насчет Манчини?

Он перешел на шепот:

— Это племянник Торпинелли!

— Воротилы секс-индустрии?

Было похоже, будто от моего вопроса у него в ушах зазвенели осколки стекла.

Он скривился:

— Да. По материнской линии. Мы пытаемся не разглашать этого. Вы не можете себе представить, как учебные заведения следят друг за другом, пользуются малейшим поводом, чтобы отличиться перед предприятиями, которые нанимают наших воспитанников. Стоит им узнать, что у нас за партой сидит член семьи Торпинелли, — это нанесет непоправимый ущерб нашему имиджу. Мы недвусмысленно уведомили Манчини о необходимости помалкивать о своих корнях…

— Иначе что? — перебил его Кромбе.

— Это вас не касается… До настоящего времени все было хорошо. Но мы совершенно не понимаем, почему он оказался здесь, учитывая колоссальное состояние его семьи. Возможно, неодолимая жажда знаний, или он хочет самостоятельно встать на ноги, или же, наконец, ему отвратительно все, что связано с сексом…

— Я был бы удивлен, — вставил Кромбе.

Прежде чем ответить, директор посмотрел на него своим полуприкрытым, как у варана, глазом:

— В семье Торпинелли очень сильны родственные связи, и Альфредо мог бы до конца своих дней жить на банковские проценты… Вам известно, что он уже платит налог на капитал? Все это меня поражает…

— Где можно увидеть его родителей?

— В Штатах. Им вместе с дядей и его сыном принадлежит восемьдесят процентов рынка сексуальных услуг в Интернете. Ежегодно через их руки проходят миллионы и миллионы долларов. Ни одного нового сайта не появляется без того, чтобы эти хищники не наложили на него свою лапу.

— Мы зашли к Альфредо в общежитие Сен-Мишель. Но его там нет. Ни там, ни на розыгрыше. Может, у вас есть какие-нибудь соображения?

— У его родителей есть вилла в Ле-Плесси-Робинсон. Великолепное имение, бо́льшую часть года пустующее… Возможно, Альфредо там.

— Вы уверены, что больше ничего не хотите нам сказать?

— На сей раз я вам все выложил. — Он направился в коридор, но еще раз обернулся. — Надеюсь, вы припарковали свой полицейский автомобиль не у нашего здания? Это сослужило бы моему учебному заведению дурную службу.

Прежде чем сесть в машину, я объявил:

— Ладно, отдаем жесткий диск в SEFTI. Надеюсь, это нас куда-нибудь выведет. Как думаешь, много времени им потребуется?

— Фактор удачи играет важную роль в восстановлении файлов. Дело может пойти быстро, а может занять несколько дней. Вроде пазла из шести тысяч частей, пропущенного через газонокосилку. Если лезвие расположено достаточно высоко, вы получите пазл почти нетронутым, если же низко — я не гарантирую вам хорошего состояния его частей…

* * *

Пронесшись вихрем через помещения SEFTI, мы взяли направление на Ле-Плесси-Робинсон.

Ле-Плесси-Робинсон представлял собой нечто наподобие рая поблизости от горнила парижского ада. Когда бродишь по его оживленным торговым улочкам, словно бы переносишься в размеренную жизнь деревушек Иль-де-Франса былых времен. Нам с Сюзанной нравилось ощущение этой небесной сини всего в шести километрах от бури. К сожалению, в тот день времени не было ни на прогулки, ни на воспоминания…

Мы проехали вдоль пруда Кольбер и парка Анри-Селье и обогнули шестигранную угловую башенку, обозначающую территорию жилого квартала. Мы восторгались роскошными фасадами домов, их сверкающими цинком и черепицей под ярким светом, крышами а-ля Мансар,[46] коваными балконами и просторными, размером с мою парижскую квартиру, карнизами.

Вилла, расположенная среди хвойных деревьев с длинными тонкими стволами и дубов, с полуциркульным фронтоном и огромными окнами тянулась к небу. В аллее возле открытых ворот, словно напоказ, был выставлен «Ауди-ТТ». Мы припарковали свое корыто возле ограды и поднялись на мраморное крыльцо.

— Черт! — пробурчал Кромбе. — Вот ведь, купаются в роскоши…

Мы постучали в дверь, ответа не последовало. Повернув ручку, я заметил:

— Слыхал? Нам сказали войти!

— Но… Нет, я ничего не слышал…

Я нахмурился. Он исправился:

— Да, кажется, я тоже что-то слышал, если подумать… Да! Он точно приглашает нас войти.

Дверь оказалась не заперта. Перед нами открылась убегающая вглубь дома анфилада комнат. Мы обогнули бассейн с подогревом под стеклянной крышей.

Безжизненное тело Альфредо Манчини мы обнаружили в спортзале. Максимально утяжеленная олимпийская штанга для жима лежа расплющила ему гортань, и изо рта свисал синий язык цвета лаванды. Его руки были судорожно сжаты, словно в последнем усилии он пытался сбросить штангу в сторону, чтобы освободиться от ее железной хватки.

— Похоже, мы опоздали, — счел нужным констатировать Кромбе.

— Знаешь, тебе бы прорицателем быть.

В приступе ярости я рванул штангу из ее хромированной стойки и с силой швырнул на пол из пеноматериала.

— Вот сволочь! Дерьмо чертово! Предупреди Леклерка, вызови Ван де Вельда и лейтенанта из научно-технического подразделения полиции! Я свяжусь со следственным судьей, чтобы затребовать вскрытие тела!

— Спокойно, комиссар! Все говорит за то, что это несчастный случай. Разве нет? Он был в спортивной форме и кроссовках, может, ему стало плохо. Знаете что? Года четыре назад я качался. И не скажу вам, сколько раз я вот так же валялся со штангой поперек груди.

Я подошел к остывшему телу:

— Он что, не мог отвалить штангу в сторону?

— По-разному бывает. При жиме человек находится в предельном напряжении, иногда бывает, что в самый последний момент мышцы сдают. Именно поэтому лучше тренироваться вдвоем. Но если штанга падает на грудь, а ты один, надо попытаться откатить ее к самому верху грудных мышц, тогда ее легче сбросить… Я уверен, что он пытался это сделать. Смотрите, футболка растянута, даже порвана на груди. Просто вес был уж очень значительный, одному нельзя. Значит, он умер от удушья, с раздавленной грудиной… А потом штанга закатилась ему на горло, когда он уже не держал ее…

Я подсчитал общий вес:

— Между прочим, сто восемь кило…

— Вместе со штангой сто двадцать восемь. Но при его комплекции меня это не удивляет. Мой максимум был сто пятнадцать…

— Все же позвони. Нельзя оставлять вот так, на волю случая…

Пока Кромбе связывался с судмедэкспертом, я осмотрел другие снаряды: пресс для бедер, два велосипеда, набор утяжелителей, разложенных в порядке возрастания веса. С виду все было на своих местах. Ни одного валяющегося на полу хромированного диска, ни одной сдвинутой штанги, кроме той, на станке для жима лежа.

— Мобильник Леклерка переключен на голосовую почту, — недовольно сообщил Кромбе. — Я оставил ему короткое сообщение, чтобы он вам перезвонил. Так что я предупредил генерала Лалэна. Он сейчас вышлет сюда бригаду…

— Отлично… Скажи-ка, когда ты качался, ты обязательно брал на тренировку бутылку с водой?

— Конечно! Это необходимо! Для выведения кислоты, которая собирается в мышцах во время усилия. Без воды тренироваться невозможно… Особенно качаться…

— Тогда объясни мне, почему у Манчини не было воды!

Глаза у Кромбе превратились в два стеклянных шара.

— Точно! Действительно, странно…

— Тем более странно, если вспомнить показания его соседки. Она слышала, как он сегодня ночью вернулся около одиннадцати, а потом ушел в районе трех… Я не судмедэксперт, но видел достаточно трупов, чтобы утверждать, что этот — не утренней свежести…

— Значит, он был убит ночью?

— Похоже… И желание качаться среди ночи представляется мне маловероятным… А если учесть стертую информацию в его компьютере… Возможно, кто-то был заинтересован в том, чтобы Манчини исчез…

Пока специалисты научно-технического подразделения полиции брали пробы, мы ждали в гостиной. Милейший Живой Труп, в спортивных штанах цвета горелого хлеба и рабочем свитере с доходящей ему до самой шеи молнией, откуда торчал нос, которому позавидовал бы кахау,[47] проворчал:

— Заканчиваю с этим типом, а потом беру больничный. Надоело по полгода ходить в соплях, не имея возможности вылечиться. Видели мой рубильник? Это же хобот!

— Очень любезно с вашей стороны, доктор, что вы пошли нам навстречу…

Когда специалисты завершили свою работу, мы вернулись к покойному Манчини. Ван де Вельд осмотрел каштановые волосы трупа, затем разные части тела и наконец вернулся к груди.

Он включил диктофон:

— На голове, конечностях и спине раны и какие-либо повреждения отсутствуют. Наличие незначительного кровотечения в области ноздрей, неравенство диаметра зрачков, ссадины на правой и левой грудных мышцах, очевидно вызванные соприкосновением с металлической штангой.

Он прервал запись:

— Можете убрать штангу?

Мы повиновались. Эта чертова железяка показалась мне тяжелее, чем скульптура, изображающая самку кита на площади Пикадилли.

Живой Труп нажал на «пуск»:

— Гортань раздроблена штангой, что повлекло за собой почти мгновенную смерть от асфиксии. — Он всем телом повернулся к нам. — Судя по синюшной окраске и окоченению тела в первоначальном положении, непохоже, чтобы его переместили после смерти. Ректальный термометр показывает… двадцать пять градусов. В комнате восемнадцать… Предположим, что после смерти тело остывает на один градус в час, следовательно смерть наступила… приблизительно в час или самое позднее в два часа ночи…

Он снова остановил запись:

— Странное время, чтобы поднимать гири…

— Два часа? Вы уверены?

Он помрачнел:

— Разве я когда-нибудь уже делал выводы, не будучи уверен?

— Есть ли какая-то конкретная деталь, позволяющая отличить несчастный случай от убийства?

— Нет никаких следов ударов или закрытых травм, кроме причиненных штангой; ничего очевидного. Но вскрытие покажет нам наличие или отсутствие в мышцах молочной кислоты, что позволит нам судить об интенсивности его тренировки. Скажите, кто этот тип?

— Один из племянников Торпинелли.

— Короля секса? Вау!

— Позвоните мне, как только будут новости… Ты со мной, Кромбе? Пойдем заглянем в «ауди»…

В холле мой лейтенант спросил:

— Если Манчини был убит между часом и двумя ночи, как он мог возвратиться домой и снова уйти около трех, как утверждает его соседка?

— И правда, трудновато для мертвого. Единственный вариант — это кто-то другой пришел вместо него, чтобы уничтожить информацию с жесткого диска, а потом сделать ноги. Возможно, содержимое его чертова железного ящика ответит нам на все вопросы…

Слегка наклонившись, я увидел, что фиксаторы на дверцах спортивной машины опущены. Не разгибаясь, я попросил Кромбе:

— В спортзале Манчини был в одной футболке. У него ведь должна быть куртка или тенниска? Вернись в дом и попытайся найти мне ее…

Я заметил, с каким трудом он передвигается по гравию на своих костылях:

— Нет, лучше оставайся. Я сам.

Я призвал себе в помощь двух инспекторов. В конце концов один из них принес мне кожаную куртку:

— Я взял ее на кровати в спальне наверху.

— Продолжайте обыск. Найдете мобильный телефон — сразу тащите мне!

Я вернулся к Кромбе, на ходу ощупывая куртку. В карманах обнаружилась лишь связка ключей и удостоверение личности. Ни мобильного телефона, ни электронного органайзера, ни бумажника. Только ключи и документы.

В бардачке вперемешку валялись диски, две пачки сигарет и пара кожаных перчаток. Пепельница была переполнена. Кромбе включил радио, и от грохота из вмонтированной в полку за задним сиденьем басовой колонки едва не вылетели стекла машины.

— Выключи, черт возьми! — заорал я, заткнув уши обеими руками.

Землетрясение прекратилось.

Я констатировал:

— Никаких следов мобильника ни здесь, ни на вилле, ни в общежитии.

— Может, у него его не было?

— В общежитии Сен-Мишель нет стационарного телефона. Манчини поспешно ушел из дому вчера вечером по причине Х или Y. Если предположить, что он спал, поскольку постель разобрана, что могло заставить его внезапно выйти в одиннадцать вечера?

— Телефонный звонок?

— Точно. Я думаю, тот, кто навестил его комнату около трех часов ночи, позаботился заодно и о том, чтобы этот самый мобильник исчез… Очень скоро мы все выясним.

И вновь я воспользовался услугами безотказного Реми Фулона.

— За это привезешь мне ящик шампанского! «Дом Периньон», на меньшее я не согласен! Ладно… Давай координаты своего парня и перезвони через полчасика… Но тебе известно, что ты ставишь меня в неловкое положение? Каждый доступ в базу отслеживается.

— Но ведь ты же и отслеживаешь, так ведь?

— Вижу, тебя не проведешь…

Я перезвонил через двадцать минут.

— Я сказал, через полчаса! — проворчал он. — Все в порядке… Нашел… Номер его сотового 06 14 12 20 15. Действительно, в двадцать два пятьдесят ему позвонили из уличной кабины в Ле-Плесси-Робинсон. Я перешлю тебе в кабинет факсом распечатку его звонков, но имей в виду, что этим летом он провел две недели в Ле-Туке, на севере Франции.

— Я знаю, где это, спасибо. Как ты раздобыл информацию?

— База дает входящие и исходящие номера, а в особых случаях — местоположение владельца сотового.

— Огромное спасибо! Невероятная продуктивность, как обычно!

Через минуту я уже отправил специалиста научно-технического подразделения снять отпечатки пальцев и возможные остатки слюны на телефонной трубке аппарата, с которого поступил звонок. Если повезет, может случиться, что с тех пор телефоном никто не пользовался…

Ле-Туке… Берлога Торпинелли-младшего. Точка брожения его адского промысла. Кто-то боялся Манчини, поэтому его довольно умело устранили из системы.

Какая информация по телефону могла вынудить молодого человека среди ночи выйти из дому и поспешить на виллу своих родственников? Какая важная причина могла толкнуть на преступление? А главное, существует ли какая-то связь с Человеком без лица? Не имея ни доказательств, ни объяснений, я все же смутно ощущал, что эти дела сольются воедино. С одной стороны, дикие, омерзительные убийства, с другой — убийство, замаскированное под несчастный случай. Страшная тайна скрывалась за этой непроницаемой вуалью, а я пока не обнаружил способа проникнуть в нее…

Из раздумий меня вырвал телефонный звонок специалиста SEFTI Алена Блумбера:

— Комиссар, приходите скорей! При восстановлении жесткого диска прибору удалось зафиксировать адрес загрузки операционной системы!

— А если попроще?

— Вход в файлы, если хотите. Некоторая информация окончательно испорчена… Но самое интересное нам удалось восстановить… Пресвятая Дева! Вы не поверите своим глазам!

* * *

Жесткий диск серой паутиной проводов был подсоединен к компьютеру. Инженер Блумбер подключил эпидиаскоп:

— Вот вкратце суть дела, комиссар. Мы получили два сжатых видеофайла в формате MPEG. Такой формат значительно уменьшает объем, чтобы было легче размещать или с большей скоростью рассылать через Интернет.

— И что в этих файлах?

— Смотрите.

Он запустил программу просмотра видеофайлов.

На экране возник плотный силуэт Манчини. Камера, возможно, была укреплена на штативе, потому что снимала сверху без малейшего подрагивания. Позади него, на кровати, женщина в бессознательном состоянии. Ее лицо было повернуто к камере, и я сразу узнал Жюли Виолен, преподавательницу. Новоиспеченный киноактер подошел к ней, достал из стоящего возле кровати рюкзака веревки, кляп, зажимы-крокодильчики, а также повязку для глаз… И приступил к кропотливому связыванию…

Бо́льшую часть фильма инженер прокрутил на скорости, но, судя по таймеру, сцена связывания длилась целый час. Столько же времени продолжалась вторая сцена, когда он снимал, как пытает ее и мастурбирует. Блумбер нажал на «stop».

— В другом видео то же самое, только он вырезал себя, сделав фильм совершенно анонимным. Что за чертов извращенец был этот Манчини!

Черные мысли проносились у меня в голове. Какой смысл могла иметь эта торговля пороком? Мне вспомнилась одна картинка. На обложке диска в лавке Фрипета. Это был фильм «Изнасилование вчетвером», в котором, как было сказано в аннотации, девушка действительно подвергалась насилию. Шедевр Торпинелли… Я спросил инженера:

— Как вы думаете, подобные видео распространяются по Интернету? С типами, по-настоящему насилующими женщин, или, как в случае с Манчини, нападение в натуральную величину?

— Конечно, мы уже сталкивались с этими фильмами и сохраняем их наряду с пиратскими картинками, адресами нелегальных сайтов и засоряющими Интернет опасными файлами. Вы знаете, что такое «snuff movies»?[48]

— Что-то слышал… Видео с записанными убийствами?

— Точно. В последние годы такие кассеты были обнаружены ФБР в подозрительных местах, вроде ночных рынков садо-мазо, где записи передавались из рук в руки. Затем это явление распространилось в Африке и значительной части восточных стран… На них фигурируют мужчины в масках, насилующие женщин, а потом убивающие их ударами ножа… Сцены «snuff» очень непродолжительные, всего несколько минут просмотра. Мы полагаем, что в фильмах снимаются артисты, и, хотя насилие выглядит очень реально, убийства они не совершают. С развитием технологий поток подобной продукции хлынул в Интернет. До настоящего времени подлинность этих кадров всегда можно было опровергнуть, даже если методы совершенствуются и усложняют расследование. Что касается тех же изнасилований… Такого типа фантазмы предлагают пиратские сайты, но не за бесценок… Люди кучу бабок платят, чтобы посмотреть эту дрянь…

— А вы не думаете, что Манчини преследовал свои цели? Хотел распространять свои видео исключительно ради удовольствия? Для провокации? Чтобы удовлетворить других таких же психов? Может, они обменивались подобными записями?

— Очень может быть. Интернет — это рассадник мерзости и доставляет нам немало хлопот; для посвященных это простор для всех типов правонарушений, даже самых невообразимых. Последняя мода? Торговля детьми… Жадные до наживы женщины беременеют и сбывают младенцев бездетным парам через аукцион… И все, разумеется, незаконным путем.

— Гм… Все это не дает нам оснований считать смерть Манчини убийством… ладно, начнем сначала. Манчини нападает на преподавательницу, снимает сцену и делает небольшой монтаж. Тем или иным способом кто-то узнает об этом. Возможно, Манчини отправляет ему видео своих подвигов. Или он кому-то говорил о своих планах, и тогда убийца, поняв, что Манчини перешел к исполнению задуманного, пугается чего-то, чего мы пока, к несчастью, не знаем. Поэтому он принимает меры, чтобы избавиться от него, маскируя убийство под несчастный случай, среди ночи возвращается к Манчини и уничтожает содержимое его компьютера.

— Вы полагаете, этот убийца может оказаться тем, кого мы ищем?

— Нет. Наш убийца, с одной стороны, отформатировал бы жесткий диск, а с другой — иначе взялся бы за устранение Манчини, использовал бы свои методы. — Я встал со стула. — Основные детали пока от меня ускользают.

— А именно?

— Какие темные связи существуют между Манчини и убийцей? Как Манчини сумел имитировать технику убийцы, когда связал жертву и вставил ей в рот кляп?

— А если никаких связей нет?

— Хоть одна — есть.

— Почему вы так думаете?

— Я чувствую! — Мой взгляд остановился на экране в глубине кабинета. Я размышлял вслух: — А если Манчини обнаружил настоящий «snuff movie»?

— Как это?

— Тот, который снимал убийца, пытая и устраняя свои жертвы? Когда я обнаружил на бойне Мариваль, камера снимала сцену. Как считает Элизабет Вильямс, таким образом он сохраняет неувядаемый образ своих жертв, чтобы продлить акт пытки и навсегда завладеть их сознанием. Но если его цель сводилась к тому, чтобы снять «snuff»?

Смотав провод эпидиаскопа, Блумбер бросил:

— Если все действительно так, как вы говорите, то в этот самый момент множество людей, спокойно устроившись в своих креслах где-нибудь в Австралии или самых глухих углах Америки, дрочат, глядя, как на экранах умирают несчастные женщины…

Едва я вышел из конторы SEFTI, Леклерк вызвал меня к себе в кабинет. Не зная официальной причины нашей встречи, я все же прекрасно представлял, что произойдет…

— Садись, Шарк.

Я подчинился. Он крутил между пальцами ручку. Это была старая привычка, от которой он не мог избавиться. Со всей мягкостью, на какую только был способен, мой шеф продолжал:

— Возьмешь две недели отпуска. Так будет лучше всего. На этот раз ты слишком далеко зашел… Ты вторгаешься на чужую территорию, ты избиваешь всех, кто попадется под руку. Парень из бара садо-мазо написал на тебя заявление. Кажется, ты ему испортил портрет.

— Этот придурок хо…

— Дай мне договорить! Послушай, я знаю, что убийца держит в заложницах твою жену, я слушал запись… Я… мне очень жаль… Но ты не можешь продолжать вести дело, оно слишком тебя касается.

— Но…

— Генерал Лалэн заберет дело; сейчас самое время избавиться от этой кучи дерьма. У тебя в настоящий момент нет никаких светлых идей, это может лишь нанести ущерб репутации бригады. Ты рискуешь наделать глупостей. Свали на время, съезди в Лилль к родственникам…

— Не отстраняйте меня от дела!

Вырвавшись из его пальцев, ручка пропеллером пронеслась через кабинет.

— Я делаю так, как будет лучше для всех! Мы буксуем, и у меня складывается впечатление, что порой мы даже отходим назад со своих позиций. Сдавай удостоверение и оружие.

— Слишком поздно, — с отчаянием ответил я. — Я уже не могу отступить! Разве вы не понимаете, что убийца охотится за мной? Как же я могу бросить это дело? Не отстраняйте меня от следствия! Только не это! Где-то взаперти меня ждет жена… Я… Это я… Именно я должен ее найти! Никто… не сможет этого сделать за меня! Я что-то… чувствую! Это мое дело… Прошу вас!

Леклерк вжался в кресло:

— Не усложняй мне задачу, мне и так нелегко. Документы и оружие!

Я выложил на стол свой «глок».

— Удостоверение, — повторил он.

— Дома забыл…

Не дождавшись ответа, я вышел. Гордиться было нечем. У меня отняли часть меня, вроде того, как у матери вырывают из рук только что родившегося младенца в прекрасный момент появления его на свет.

Глава тринадцатая

Элизабет Вильямс решила нанести мне визит, когда я запихивал в чемодан несколько костюмов. Она присела на кровать с левой стороны, как раз там, где обычно спала Сюзанна.

— Что вы хотите, Элизабет? — бросил я, даже не удостоив ее взглядом. — Думаю, вам известно, что, придя сюда, вы преступаете закон.

— Официально я больше не имею права информировать вас. Но ничто не мешает мне прийти сюда во внерабочее время. Зачем они это сделали?

— У них впечатление, что мы не продвигаемся вперед, — это очевидно… По их мнению, нет никакой связи между убийством Манчини и трупами, оставляемыми Человеком без лица.

— Они просто ждут доказательств.

— Каковых, следует признать, дать им я не могу… — Чтобы закрыть свой старый кожаный чемодан, я изо всех сил потянул за ремни.

— Куда вы едете?

— Куда-нибудь подальше отсюда…

Она указала на мою железную дорогу:

— Этот миниатюрный поезд — еще одна неизвестная грань вашей личности? Я и не знала, что в душе вы ребенок…

— Вы ничего обо мне не знаете. Этот паровозик — единственное, что приносит мне утешение. С ним я чувствую себя лучше, чем с большинством людей.

Она резко поднялась и смерила меня презрительным взглядом:

— Не могу поверить, Шарк, что вы вот так просто все бросите!

— Чего вы от меня хотите? Чтобы сжег все на своем пути и сказал начальникам, что они не дождутся? Увы, мадам Вильямс, так не делается.

— Вы больше не зовете меня по имени? Вы вычеркиваете меня из своей орбиты, как делаете это со всеми, кто вас окружает? Вы думаете, что я такая же, как они?

— Откуда я знаю, какая вы… А теперь оставьте меня в покое…

— «Девочка не родится, потому что я нашел ее. Искра не полетит, и я спасу нас всех. Я исправлю их ошибки…»

Мои позвонки напряглись, как шерсть разъяренной кошки.

— Зачем вы мне это говорите? Чего вы добиваетесь?

— В момент похищения ваша жена была беременна?

Выброс кислоты в горло. Взрыв негодования.

— Что вы такое говорите? Уходите, Элизабет! Убирайтесь отсюда!

— Ответьте, Франк… Вы пытались иметь ребенка?

Я забился в угол комнаты и рухнул, будто подкошенный пущенной в самое сердце стрелой горя.

— Мы целый год пытались завести ребенка. Сюзанне почти сорок, самое время. Мы пытались месяц за месяцем, но безуспешно. Нам назначили кучу анализов, которые не показали никакого отклонения от нормы. Мы делали все возможное… Но дело так и не сдвинулось…

— Ваша жена была похищена третьего апреля. Если она забеременела, какого числа это могло произойти?

Я с трудом осознавал смысл ее вопроса.

Она настаивала:

— Когда у нее была овуляция?

— Скажите мне, что вы обнаружили!

— Назовите приблизительную дату ее овуляции. Полагаю, вы знаете, раз в течение нескольких месяцев делали попытки.

Я долго думал, уставившись на Куколку:

— Я… я уже не помню… Ведь прошло больше полугода…

— Постарайтесь!

— Ах да! Это был день весеннего равноденствия! Двадцать первое марта!

— Боже мой! Похоже, совпадает!

— Говорите!

— Помните сестру Клеманс, которую пытал авиньонский инквизитор отец Михаэлис?

— Конечно… Скульптура Хуана де Жуаньи… Кара, которую убийца применил к Приёр за ее прошлые грехи…

— Точно! Решение было у меня перед глазами, а я его не видела! Все тексты, касающиеся отца Михаэлиса, были опровергнуты Церковью и святой инквизицией, так что святому отцу при жизни не могло быть предъявлено никакое обвинение. Его автобиография, обнаруженная в начале четырнадцатого века и переписанная монахами-копиистами и скрибами, была использована Королевским трибуналом, чтобы подчеркнуть злодеяния инквизиции. Вот, послушайте некоторые пассажи из его рассказа: «Посредством единственной женщины, Евы, грех вошел в жизнь, и через этот грех порок распространился меж всеми женщинами…» «Избранные души, особенно извращенные, расплачиваются за свои собственные ошибки. Я очищаю их от всей мерзости души и тела, я помогаю им духовно возвыситься в тот момент, когда они предстанут перед Господом. Своими страданиями они каждый раз немного смывают первородный грех». А вот что меня заинтриговало: слово в слово то, что написал убийца: «Девочка не родится, потому что я нашел ее. Искра не полетит, и я спасу нас всех. Я исправлю их ошибки…»

Скрючившись в своем углу, я обхватил голову руками, словно под действием сильных наркотиков:

— Господи… Что он хотел этим сказать?

— От имени инквизиции и в наказание за ересь отец Михаэлис замучил и возвел на костер бессчетное количество женщин. Действия инквизитора и выдвинутые им подозрения никогда не обсуждались. Приверженцы называли его Красный Ангел.

— Красный Ангел?

— Да. Посланник, исполняющий волю Господа путем кровопролития…

— Боже милосердный! — Сердце колотилось у меня в висках. — А эта фраза, «девочка не родится…», что она означает?

— Красный Ангел повествует о том, что Господь просветил его относительно рождения младенца, одержимого шестьюстами шестьюдесятью шестью демонами. Девочки, на которую возложено распространение первородного греха, зла на земле. Рождение ребенка было прогнозировано на двадцать пятое декабря…

— В Рождество?

— В день рождения Христа. На страницах своей автобиографии он описал женщину, мать этого дьявольского младенца. Многое совпадает с чертами вашей жены…

— Дайте мне эти страницы!

— Я… у меня их нет… Книга представляет собой старинный список… Его нельзя выносить из библиотеки…

— Покажите вашу сумочку.

— Я…

— Прошу вас… Я хочу прочесть…

Сжав губы, она протянула мне ксерокопии. Я вслух прочел: «Я остриг ее светлые волосы, которыми она так дорожила. В ее лазоревых глазах светились странные огоньки, свойственные женщинам, вступившим в сговор с дьяволом. Чтобы заставить ее признаться, я на достаточно долгое время запер Сюзанну в подвал, где гнили расчлененные тела животных. В конце концов она заговорила. Жертвоприношение ребенка после его рождения станет огромной победой над Злом».

Остальное я читал как свидетельство о собственной смерти. Внутри у меня все умерло. Я не испытывал ничего, кроме ярости, бессилия, невыносимой душевной боли. Мир вокруг меня рушился…

Младенец… Сюзанна вот-вот родит… Наше долгожданное дитя. Звезды и серебряные шары мерцали в моей голове. Вулкан моих мыслей извергнулся… Падение в пустоту, нечто вроде обморока с сохранением сознания…

Я хотел быть рядом с этим ребенком, я бы отдал душу и тело за то, чтобы прижаться ухом к нежным округлостям живота его матери, чтобы приложить к нему руку и уловить первое движение его ножки. И эти мгновения были у меня украдены навсегда, навечно…

— Как… оно… Чем там кончается? — прошептал я, раздавленный не имеющей названия тоской.

Элизабет нервно мерила шагами комнату.

— Ребенок должен был родиться до двадцать пятого декабря… Убежденный в том, что его борьба со Злом потерпит неудачу, если он не убьет младенца в Рождество, отец Михаэлис сделал все, чтобы отсрочить роды. Он… Я не могу вам сказать… Они обе умерли, вот и все!

— Что… что он с ней сделал?

— Там это написано…

— Скажите! — проревел я.

— Зашил половые губы…

Я выронил ксерокопированные листки, и они какое-то мгновение кружились в воздухе, прежде чем с оскорбительной осторожностью опуститься на пол. У меня прерывался голос:

— Но… почему он взялся за мою жену? Почему Сюзанна?

— Из-за сходства: имя, внешность, факт, что в тот момент она оказалась беременна… По причинам, которых, возможно, нам никогда не удастся объяснить…

— Но… откуда он мог знать? Я… Даже я не знал, что мы ждем ребенка! Он… Человек без лица… догадался!

Элизабет поднесла ладонь к губам, вернулась в гостиную, подняла Куколку, повертела ее в руках, стараясь не встречаться со мной глазами, и снова поставила на рельсы.

— Должно же существовать какое-то логическое объяснение!

— Я… Кто он? Кто он? Он очень силен… Что… Какие еще страшные секреты раскрывает эта книга? Где… где он ее держал?

— Местность не может совпадать с нынешней. Я уже проверила. Теперь нам известно, что толкает его действовать. Он копирует кровавый путь Красного Ангела. Отец Михаэлис убил еще многих, многих невинных, прежде чем его разоблачили и он покончил с собой в монастыре. Он завещал записки своим приверженцам… Наш убийца сам не остановится. Вы должны преградить ему путь, Франк!

— Но как можно преградить путь призраку?

— Зацепитесь за то, что он сделал, я вам уже говорила! Эти убийства вполне реальны. Если он хочет, чтобы ребенок появился в срок, то будет хорошо обращаться с вашей женой. Судя по препаратам, которые он использовал на бойне, и введенному вам кетамину, он сведущ в назначении лекарств. Он сделает все возможное, чтобы роды прошли хорошо…

— Чтобы потом совершенно спокойно убить ребенка?

— У нас впереди еще целых два месяца, Франк. Шестьдесят дней, чтобы взять его…

— Какова хронология убийств святого отца? Какую роль в его кровавом сценарии играет девушка с бойни?

— Отец Михаэлис похитил и на протяжении долгих дней пытал Мадлену Демандо, которую держал взаперти в одном из донжонов монастыря. Все происходило в строжайшей тайне, при помощи нескольких приверженцев. Девушка тоже была уличена в сговоре с дьяволом по той простой причине, что поддерживала отношения с разными мужчинами…

— Как Мариваль с ее интернет-сайтами… Вся эта переписка, которую она вела с паршивыми выродками… Как умерла Мадлена Демандо?

— Под пытками… Наш убийца берет за образец Красного Ангела, но добавляет свой личный штрих в виде более продолжительных истязаний. Что касается его жертв, их грехи более тяжелы; в случае с Гад — жизнь, отданная пороку; в случае Приёр — это увечение трупов; безнравственное обращение с животными и физическое надругательство над ними, выставленное на всеобщее обозрение, — в случае Мариваль… Не говоря уже о вашей соседке, которую, зная о ее даре ясновидения и пророчества, он, вероятно, считал колдуньей… Он покарал их всех, поскольку, судя по их поступкам, они не боялись Бога! Они преступали законы, установленные Всевышним для смертных!

Элизабет достала из сумочки оставшиеся листы ксерокопий и положила их на кровать:

— Вот вся автобиография полностью. Почти две сотни страниц бесчинств… Все внятно описано… — Она встала возле меня. — Между убийствами Мадлены Демандо и Сюзанны Гоффриди, матери, которой предстояло родить младенца шестистам шестидесяти шести демонам, он совершил еще одно.

— Опишите его мне.

— Это была женщина, на исповеди признавшаяся в своих гомосексуальных наклонностях… — Она нервно кашлянула. — Он выжег ей половые органы и груди… Знаете, все указывает на то, что отец Михаэлис составлял свои записки в приступе безумия. Ни один другой письменный источник того времени не описывает этих убийств, — похоже, автобиография представляет собой нагромождение лжи. Вот почему она нигде не упоминается, иначе бы отец Михаэлис считался самым страшным серийным убийцей всех времен…

— Я попрошу об усилении вашей безопасности. Возможно, вы под угрозой.

— Не стоит.

— Я настаиваю. — Я подумал о видео, просмотренном утром в SEFTI. Мысль о том, что убийца снимает «snuff movies», показалась мне логичной, если сколько-нибудь принять во внимание мир жестокости, в котором он действует. Но по тому, что мне рассказала Элизабет, я понял, как ошибался.

В Человеке без лица, в Красном Ангеле, не было ничего человеческого. Меня мучил один вопрос:

— Шестьсот шестьдесят шесть — это же число дьявола?

— Зверя, Люцифера. Пять могущественных демонов плюс Люцифер составляют первую шестерку. Затем шесть дней жестоких страданий наказания. И наконец, этих шестерых постигнет кара за их злодеяния против человечества. Это и есть шестьсот шестьдесят шесть.

— Какого точно числа должен был родиться этот ребенок? Эта дочь шестисот шестидесяти шести демонов?

— Двадцать пятого декабря тысяча триста тридцать шестого года.

— Прошло… ровно шестьсот шестьдесят шесть лет…

Элизабет собиралась что-то сказать, но слова застряли у нее в горле. Ее покинуло спокойствие, которое до сих пор поддерживало. Она скрестила на груди дрожащие руки. Я прошептал:

— Мы преследуем что-то сверхчеловеческое, Элизабет, и Дуду Камелиа это знала…

— Есть… есть одна деталь, Франк, которую я упустила в своем рассказе…

— Ну…

— Я… не могу в это поверить…

— Говорите же!

От внезапного шипения пара у меня едва не остановилось сердце. Элизабет непроизвольно вжалась в стену… В готовности устремиться по рельсам Куколка клокотала, дрожала… Бросившись к ней, я опустил рычаг…

— Видимо, когда вы держали ее в руках, то нечаянно запустили подачу давления… А я уже думал, она сломалась… А теперь говорите!

Она не без опаски отошла от стены.

— Перед смертью отец Михаэлис добавил одну фразу, которая завершает его автобиографию: «Я вернусь спасти мир… когда Зло снова спустится на землю…»

— Через шестьсот шестьдесят шесть лет после предполагаемого рождения того младенца! О боже!

Выпитая Элизабет залпом большая рюмка водки словно подстегнула ее. Я проглотил стакан виски «Four Roses», даже не оценив его букета, и уже опять был готов отдаться на волю темных волн алкоголя. Но какой-то голос призывал меня продолжать сражаться за Сюзанну и ребенка.

— Я должен зацепиться за что-то, или я чокнусь, — признался я Элизабет. — пусть это будет хоть сам дьявол, но я пойду до конца… У меня есть маленький след… Манчини, парня, который издевался над Жюли Виолен, убили, чтобы не дать ему разоблачить что-то очень важное. Во время нападения на учительницу он снимал себя.

— Вы шутите?

— Разве я похож на шутника? Я думаю, что в определенный момент песчинка по имени Манчини попала в превосходно отлаженную систему чудовищной смертоносной машины… И ее преспокойно убрали, симулировав несчастный случай… Это не дело рук… нашего Красного Ангела, разумеется… Убийца или убийцы Манчини не могли предполагать, что труп обнаружат так быстро, что смогут точно установить время смерти и сделать из этого вывод, что речь идет не о несчастном случае. Пока я не вижу никакой связи с нашим делом, но она существует, я убежден.

— Есть ли какие-то соображения относительно авторов преступления?

— Манчини поспешно уехал из дому среди ночи, так что я предполагаю, что он хорошо знал того, кто ему звонил. Его сотовый украден, информация в компьютере стерта. Я еду в Ле-Туке. Хочу навестить папашу Торпинелли и его сынка.

— Не слишком рискованно?

— Я хочу понять, Элизабет, вы улавливаете?.. Я не могу умереть, не узнав…

Перевернув пустую рюмку, как это делают русские, она поставила ее на стол и, возбужденная винными парами, заявила:

— Я стану вашими глазами и ушами. Все дела проходят через мои руки. Буду держать вас в курсе.

— Вы понимаете, что рискуете потерять свое место?

— Вы единственный, кто по-настоящему поверил в меня… И теперь я не могу вас оставить… Будем вдвоем сражаться с ним… Кто бы он ни был…

* * *

Я уже садился в поезд до Ле-Туке, когда у меня зазвонил сотовый.

— Комиссар… Шарко? — в трубке нервный и неуверенный голос.

— Он самый.

— Я соседка Альфредо Манчини… Помните? Девушка с… с гастроэнтеритом…

— Конечно. Я оставил вам свою визитную карточку.

— Я… долго колебалась, прежде чем позвонить… — Всхлипывания. — Я узнала… что произошел… несчастный случай… Только я не верю…

— Почему?

— Приезжайте… Я объясню.

Ее состояние нисколько не улучшилось. Будь она в форме, эта девушка показалась бы красивой, но сейчас испещренные кровавыми прожилками глаза и восковой цвет лица придавали ей вид зомби из паршивого фильма шестидесятых годов.

Она соблюдала дистанцию:

— Держитесь от меня подальше, если…

— Не беспокойтесь, микробы боятся меня больше, чем я их! Ну, рассказывайте!

Комната странным образом напоминала жилище Манчини. Надо полагать, в этом здании в основном обитали детки зажиточных представителей парижского населения. Кончиком языка девушка прикоснулась к поверхности жидкости в стакане, скривилась, а потом залпом выпила аспирин с водой.

— Три дня назад Альфредо дал мне ключ и попросил сохранить его и, если с ним что-нибудь случится, передать в полицию. Но…

Она протянула мне ключик.

— Вы знаете, от чего он может быть?

— Он говорил мне о каком-то сейфе, спрятанном на вилле его родственников… Там… важные диски.

— Вы знаете, что на них?

— Нет.

Я сжал кулаки:

— Вы должны были сказать нам об этом в первый раз!

— Он хотел, чтобы я отдала ключ, только если с ним случится несчастье! Он мне доверял!

И она снова принялась плакать. Я тихонько спросил:

— По телефону вы сказали мне, что не верите в несчастный случай…

— Ну да… Во-первых, история с ключом… Потом этот шум, тогда, ночью… В последнее время Альфредо был сам не свой. Будто его что-то беспокоило, он чего-то боялся…

— Как вы думаете, чего он мог бояться?

— Трудно сказать. Мы довольно часто ужинали вместе, и он казался каким-то отрешенным, более молчаливым, чем обычно. Он почти не ел, никуда не ходил…

— Вы были близки?

Она на мгновение задумалась:

— Просто друзья…

— Он не привлекал вас, а вы — его?

Новая тень сомнения, более заметная.

— Альфредо не в моем вкусе…

— А вы — не в его?

— Точно.

Я подошел и взял ее за руку:

— А теперь скажите мне правду. Альфредо мертв, и я, так же как вы, убежден, что его убили. Если мы хотим наказать тех, кто это сделал, вы должны мне все рассказать.

Она рухнула в кресло и откинула голову на высокую спинку:

— Ладно. Я была без ума от Альфредо. Красавчик, крепкий итальяха, кроме всего прочего… Но… он всегда отказывался… Не знаю почему…

Ее взгляд вперился в пустоту. Мне вспомнился фильм Манчини, мерзкие сцены нападения на Виолен. Я протянул девушке бумажный носовой платок, она вытерла им вспотевший лоб.

Я спросил:

— Альфредо был головастый? Например, в информатике?

— Вы не в курсе? Да он был бог! Мог за час залезть на любой сервер! Он целыми днями взламывал порносайты, добывал целые списки паролей и бесплатно выкладывал их на форумах…

— Вы правильно поступили с этим ключом… Знаете, я думаю, Манчини отказывался с вами спать, потому что хотел оградить вас от себя самого, от того, кем он был в действительности.

— Вам известно что-то, чего я не знаю? Скажите, что вы обнаружили?

Я встал и направился к двери:

— Манчини был болен. В двух шагах от убийственного помешательства. Он мог причинить зло огромному количеству людей, и вам в том числе…

Возле виллы Манчини мыкались двое караульных. Они покуривали, прислонясь к корпусу служебной машины.

— Комиссар, что вы здесь делаете? Вы знаете, что у вас нет…

— Чего у меня нет?

— Это… ваш шеф… Он запретил нам…

— Мне только надо кое-что проверить… Кое-что очень-очень важное… Всего на пару минут…

Караульный бросил взгляд на своего коллегу, тот сделал вид, будто ничего не слышал.

— Вы уверены, что у нас… не будет неприятностей, комиссар? Всего на пару минут?

— Да! Я войду и выйду, как сквозняк!

Я проник в дом и сразу направился наверх. Бегло осмотрев комнаты, я обнаружил просторный рабочий кабинет. Несмотря на робкое осеннее солнце, в нем царил полумрак. Никаких следов сейфа. Я подошел к массивному книжному шкафу, расположенному возле стены, прямо напротив письменного стола. В алфавитном порядке, возможно ни разу не открытые, стройными рядами стояли книги по экономике, маркетингу, информатике.

Сдвинуть с места тяжелый дубовый шкаф не представлялось возможным, тем более что, заглянув в щель между ним и стеной, я не обнаружил ничего, что можно было бы принять за сейф. Я провел рукой по периметру шкафа, потом между полками и вот под доской, поддерживающей второй ряд книг, нащупал маленький выключатель. Я быстро нажал на него.

Раздался сухой щелчок, и система механизмов разломила полки надвое. Левая половина отделилась от правой, и появился сейф, вмонтированный в скрытую книжным шкафом часть стены.

Мне не довелось воспользоваться ключом. Кто-то побывал здесь до меня. Замок высверлен, дверца слегка приоткрыта.

Разумеется, сейф был пуст.

В приступе ярости я сжал кулаки. Мои предшественники довели дело до конца. Никаких следов стальной пыли от высверленного замка ни на полу, ни на стене…

Шанс приблизиться к истине ускользнул у меня из-под носа. Но теперь я знал, что не впустую поеду в Ле-Туке…

Глава четырнадцатая

Альфонсо Торпинелли-младший. Змей, вырвавшийся из ада, опасный, любопытный и голодный зверь, попирающий копытами жалких существ, осмелившихся встать на его пути. Человек могущественный, очень могущественный; злой дух, который вваливал миллиарды евро в самый выгодный рынок всех времен — сексуальный.

Он сумел вытеснить из бизнеса своего старого отца, человека респектабельного. Патриарх, пораженный опухолью мозга, в первый раз был прооперирован успешно. Но глиома появилась в другом месте, гораздо более рискованном, что исключало возможность повторного вмешательства. Специалисты пророчили ему не больше четырех месяцев жизни.

Альфонсо Торпинелли подозревали во всех возможных пороках. Торговля женщинами, поставки проституток в страны Востока, педофилия и все, что только может быть порочного в этом мире. Но несчастные, имевшие неосторожность сунуться в его дела, по всей вероятности, уже стали пищей для пяти десятков больших белых акул в Тихом океане.

На эспланаде Ле-Туке взошедшая луна играла с волнами, заставляя их искриться, разбиваясь на мелкие брызги на пустынном пляже. Ближе к отелю «Стелла-Пляж», на краю мола, к которому гроздьями лепились мидии, кричали чайки, занятые сбором с поверхности воды отрезанных и выброшенных рыбаками голов скумбрии. Легкий ветерок с суши поднимал облака песка, оставляя песчинки на крышах запертых кабинок, а потом опять сносил их в море.

В номере я страницу за страницей, злодеяние за злодеянием прочел ксерокопированное сочинение отца Михаэлиса, и тяжелая когтистая лапа тоски обрушилась на мои плечи, как гигантская волна. Я молил Бога, чтобы этот рассказ оказался всего лишь плодом больного воображения, но не мог не думать, что этот кровавый путь действительно существовал… и что, вероятно, Красный Ангел вернулся…

Я молился за этих жертв, которых не знал, за тех женщин, которые встретились с Человеком без лица, я молился за свою жену и своего будущего ребенка. Если бы у меня была лампа, потерев которую я мог вызвать духа, чтобы тот исполнил единственное мое желание, я попросил бы его унести нас отсюда далеко-далеко, на пустынный остров, где не было бы ни телефона, ни радио. Только нас троих, подальше от зловонного дыхания этого мира, подальше от этих обагренных кровью дорог и отвратительных лиц…

Я вновь попытался сплести волокна веревки, скрепить разрозненные части, чтобы образовать прочное соединение, но мне не удавалось… Манчини, Красный Ангел, BDSM4Y… Связанные пороком, действующие в потаенном мире того, чего не следовало видеть, чего лучше не знать, если хочешь жить спокойно.

Я размышлял о находке Элизабет, о том, каким образом литературные разыскания привели ее в объятия отца Михаэлиса. Искал параллели с уликами. Изображение маяка в раме на стене. Фотография фермера, затем письмо, которое направило нас по религиозному следу. Сцена преступления, выражение, приданное лицу Мартины Приёр и позволившее нам уловить его сходство со скульптурой Хуана де Жуаньи. Из него мы сделали заключение о связи жертв, о стремлении покарать болью за боль. Потом при помощи заколки для волос убийца подал мне знак, что держит в заточении мою жену. Затем эта фраза, так очевидно, слово в слово, повторяющая высказывание святого отца-убийцы…

Он манипулировал нами; он намечал ход следствия, ориентируя нас в том направлении, которое сам для нас выбрал. Мы стали частью его дьявольского плана, даже не осознавая этого… Он играл нашими умами и натягивал струны наших душ по своему усмотрению… Он обладал очевидным талантом психолога, коварного интригана…

И если бы только это! Он угадал дар Дуду Камелиа, он понял, что Сюзанна беременна! Всякий раз он обходил меня на полкорпуса, я всего лишь двигался в его смертоносной борозде, не способный совершить обгон. Я преследовал тень, некую сущность невероятной силы…

С другой стороны, Манчини обладал страшной тайной. Тайной, заставившей кого-то совершить еще одно преступление.

В эту ночь я больше не боялся умереть. Мне было страшно никогда не узнать правды…

* * *

Одноглазый страж роскошной виллы Торпинелли обрушился на меня, даже не дав возможности нажать кнопку звонка огромных ворот, ощетинившихся острыми металлическими колючками. Его левую щеку пересекал замысловато изогнутый шрам, теряющийся у кромки закрывающей глаз черной кожаной повязки. Длинные золотистые волосы струились по плечам, придавая ему вид поверженного льва, царя джунглей, в честном поединке получившего смертельный удар лапой. Когда он высунулся из окна, я догадался, что он, должно быть, никогда в жизни не улыбался.

— Что-то подсказывает мне, что вы заблудились, — тихо произнес он, не вынимая руку из-за пазухи.

— Не совсем так. Я пришел, чтобы повидать господина Торпинелли, лучше отца, но можно и сына…

Другой охранник, с рацией в руке, двигался по аллее в нашу сторону. Положив руку на приоткрытую дверцу моей машины, Поверженный Лев спросил:

— Вам назначено?

— Я пришел коротко переговорить по поводу его племянника Альфредо Манчини.

Он вгляделся в мой номерной знак:

— Полиция?

— А вы догадливы! — Я выложил на синий капот машины свое удостоверение, которое не отдал Леклерку. — Центральное управление уголовной полиции Парижа.

Он выстрелил в меня своим одиноким глазом. Его напарник продолжал бормотать что-то в переговорное устройство. Оба они в плечах были шире, чем выстроившиеся в шеренгу члены команды черных баскетболистов. Два асфальтовых катка: один платиновый блондин, а другой — негр с черным, как эбеновое дерево, голым черепом. Установленная на створке ворот камера наблюдения направила на меня свой стеклянный глаз. Механический звук, настройка оптики. Я добавил:

— Альфредо Манчини мертв, а я, понимаете, должен делать свою работу…

— А твоя работа заключается в том, чтобы заигрывать со смертью? — бросил мне здоровенный черный. — Думаешь, вот так запросто и зайдешь?

— Могу прийти с кучей ребят, — ответил я, глядя в камеру. — Но я предпочел бы уладить все мирно, между нами.

Рация прекрасного блондина издала какое-то шипение, он ненадолго отошел в сторону.

Вернувшись, он улыбнулся мне, показав ряд ровных, как клавиши рояля, зубов.

— Пропусти! — обратился он к Эбеновому Черепу. — Проводи его в атриум… Хозяин развлекается.

Они произвели предписанный уставом обыск и изъяли мой старый «смит-вессон», который я обычно хранил под водительским сиденьем машины.

— Заберешь свою игрушку, когда будешь уезжать, — с издевкой бросил мне Красавчик.

— Не попорти себе ею второй глаз, — парировал я, протягивая ему оружие, которое держал за ствол.

Он что-то рявкнул и занял свой пост.

Дом виднелся метрах в трехстах от ворот, за еловой рощей. Пространство оказалось таким огромным, что невозможно было разглядеть его границ, одному Богу известно, существовали ли они вообще, оберегаемые полудюжиной телохранителей. По сравнению с обнаруженным здесь дворцом вилла Плесси больше напоминала спичечную коробку.

Эбеновый Череп проводил меня в закрытый двор. Мне показалось, что я вернулся на два тысячелетия назад. В центре круглой песчаной арены скрестили оружие трое гладиаторов. Двое из них: вооруженный сетью и трезубцем ретиарий и гопломах, экипированный тяжелым прямоугольным щитом и длинным мечом, выступали против третьего, секутора,[49] с более быстрыми движениями и легкой экипировкой.

Деревянное игрушечное оружие свистело в воздухе, как фейерверк. Секутор уклонился от трезубца, согнулся влево почти до земли и послал мощный удар мечом в обнаженный бок ретиария. Тот застонал и рухнул, вытянув вперед обе руки.

— Довольно! — приказал секутор.

Двое его противников разошлись и, задыхаясь и хромая, исчезли в гардеробной, расположенной позади атриума. Секутор поднял забрало своего шлема, и я узнал залитое потом лицо Торпинелли-младшего. Он указал мне на витрины, в которых в устрашающих количествах хранились разные виды оружия и защиты времен Древнего Рима.

— Выбирайте, — предложил он. — Здесь есть на любой вкус, так что человек любого темперамента выберет, что ему по нраву. Я вас жду. Побейте меня, и мы поговорим. Иначе придется прийти еще раз, с чем-нибудь получше, чем ваше жалкое полицейское удостоверение… И будьте более воинственны, чем эти два недоумка…

— Я пришел сюда не играть!

— Тогда Виктор просто проводит вас к выходу…

Я направился к витринам:

— Вам больше нечем занять свое время? Вам до такой степени скучно?

— Когда у тебя есть все, приходится быть очень изобретательным, чтобы убить время…

Я пальцем прочертил на своей щеке шрам:

— Могу предположить, что красавчик у ворот не станет спорить…

Он опустил забрало, повернулся ко мне спиной и изобразил несколько точных ударов мечом. Я снял галстук, куртку и прикрыл плечо галерусом.[50] Кожаная защита ниспадала с плеча вдоль моего левого бока до самого бедра. Прежде чем надеть украшенный гребнем в форме рыбы шлем, я также натянул поножи и налокотники. Затем взял в руку маленький круглый щит, легкий и удобный, а другой рукой схватил кривой тесак.

— Памуларий, — бросил он мне.

— Простите, что?

— На вас экипировка памулария, гладиатора высокой квалификации, быстрого, проворного, но слабо защищенного. Вы готовы?

Прежде чем занять атакующую позицию, я успел заметить ослепительную улыбку Эбенового Черепа, преградившего вход, как настоящий сторожевой пес.

— Приступим, — произнес я наигранно уверенным тоном.

Некоторое время мы топтались в песке, приглядываясь друг к другу; под шлемом у меня на лбу выступили капельки пота и стекли к бровям. Внезапно Торпинелли опустил свой меч, и едва я успел рефлексивно прикрыться щитом, как он послал мне удар ногой в живот. Я отлетел назад на целый метр.

— Надо быть предусмотрительней! — раздалось из-под шлема.

— В следующий раз буду внимательней! — коротко бросил я в ответ.

Я слегка пригнулся, размышляя, правильно ли поступил, не выбрав более широкого щита, но он бы изрубил меня, если бы я мгновенно не отреагировал. Он легко отразил сделанный мною выпад деревянной саблей и ответил на него движением щита, ударив меня им по ляжке. Кожаный доспех оказался довольно призрачной защитой, и я скривился от боли.

— Больно? — издевательски поинтересовался он сквозь идиотский смех.

Теперь я разозлился. Два быстрых удара тесаком насторожили его, третий, который едва не задел Торпинелли по носу, заставил его отступить. Он споткнулся о бортик песчаной арены и упал на спину.

— Смотрите, куда ступаете! — предостерег я.

— Неплохо для старпера…

Постыдное падение на глазах собственного слуги должно было вывести его из себя. Он ринулся на меня, размахивая над головой мечом, и, чтобы уклониться от его нападения, мне оставалось только резко отскочить в сторону. Он повернулся ко мне спиной, и, воспользовавшись этим, я нанес ему резкий удар в область левой лопатки. Он скривился. Двойное поражение поубавило ему спеси. Еще один или два раза он задел меня, но теперь я имел преимущество в бою, и спустя десять минут, когда я с глухим звуком, напоминающим звон пасхальных колоколов, опустил тесак на его шлем, он капитулировал.

После боя я ощутил невероятное блаженство, словно в момент противостояния страх моего тела прогнал все черные мысли, которые долгие месяцы давили на меня. Как грог, излечивающий сильную простуду…

Поверженный гладиатор щелкнул пальцами, и Эбеновый Череп испарился из помещения…

— Что вам надо?

— Похоже, вас не слишком обеспокоила кончина кузена…

— Надо уметь смотреть смерти в лицо. Я вижу смерть ежедневно, просто глядя на собственного отца. И не плачу по этому поводу. Отвечайте на вопрос. Что вам надо?

— Стандартное расследование. Скажем, я пытаюсь понять, почему в два часа ночи ваш кузен внезапно ощутил необходимость покачаться?

Он направился к гардеробу, я следовал за ним по пятам. Моя рубашка сочилась по́том, а другая одежда осталась в отеле. Ощущение было такое, будто я весь залит жиром…

— Пойдемте со мной в сауну, — предложил он. — Я дам вам, во что переодеться…

Рискуя принести себя в жертву («метод доходного пожертвования»), я сыграл до конца. Когда я разделся, он протянул мне мохнатое полотенце, которое я обернул вокруг талии.

— А вы хорошо сложены, — оценивающе протянул он. — Ни грамма жира.

— Похоже, вы считаете, что в сорок пять уже все кончено?

— Скажем, кое-кто в этом возрасте уже еле ноги волочит…

Когда я попал в небольшое помещение с обитыми деревянными панелями стенами, пар от кипящего котла обжег мне горло, так что на какое-то мгновение мне показалось, будто я проглотил факел. Торпинелли плеснул ковшик воды на раскаленные камни. Нас окутало непроницаемое облако, температура заметно поднялась на несколько градусов. Казалось, огонь проникает мне в самые легкие.

— Вижу, у вас есть источники информации.

— У меня повсюду глаза. Профессия обязывает.

— В уголовном расследовании вскрытие обязательно.

Его глаза блеснули сквозь туманную пелену.

— Что за уголовное расследование?

— Кто-то осерчал на вашего кузена и попытался инсценировать несчастный случай.

На сей раз Торпинелли плеснул на камни всего стакан воды. Я больше не различал ни окружающих стен, ни собственных ног. Только в плотном тумане раздавался его глухой голос:

— Альфредо был совершенно заурядным парнем. С чего бы его убивать?

— Мне бы хотелось знать ваше мнение на этот счет.

— Не имею ни малейшего понятия.

Жар сделался невыносимым. Я приоткрыл дверь, глотнул воздуха из раздевалки и остался стоять в проеме.

— Часто вы видели своего кузена?

— Знаете, у меня не так много времени, с моими делами…

— Когда вы встречались с ним в последний раз?

— Этим летом. В августе. Он приезжал на две недели.

— Зачем?

— Вас это касается? — Пауза. — Я попросил его установить систему веб-камер в студии и в наших съемочных башнях. Хотите адрес сайта? Сможете освежать свой взгляд по сходной цене… Но поскольку вы меня побили, окажу вам услугу…

Я не поддержал его шутки:

— Спасибо, это не в моем вкусе. Вы нанимаете много порноактрис?

— Десятка два.

— Они живут здесь?

— В западном крыле. Лучше иметь девиц под боком… для работы…

— Понимаю… Как по-вашему, не свихнулся ли, если можно так выразиться, Альфредо от возможности ежедневно видеть этих девиц на экране или даже живьем?

Теперь пар уже заполнил раздевалку. Торпинелли сполоснулся под холодным душем и растянулся на сосновой полке.

— Слышали про летучих мышей-вампиров, комиссар? Поразительные животные. Целый день висят на деревьях, и те, кто видел их, говорят, что они похожи на орехи или гигантские стручки. Но когда наступает ночь, они превращаются в опасных хищников, способных запросто выпотрошить быка. На счет раз. — Он щелкнул пальцами. — Ни мужчины, ни женщины никогда не пробуждались от их смертельного поцелуя.

— Альфредо Манчини был такой летучей мышью-вампиром?

— Худшим из всех. Знаете, у него были реальные проблемы с женщинами.

— То есть?

— Я видел, с каким порочным выражением он следил на экране за моими порноактрисами. В тихом омуте черти водятся. Я часто предлагал ему потрахаться с какой-нибудь девицей, даже со многими, но он всегда отказывался. И вот как-то ночью, когда он спал, я попросил одну из них пойти к нему и устроить… небольшой сюрприз… Мне хотелось видеть его реакцию… Он по-настоящему интриговал меня…

— И что?

— Летучая мышь-вампир проснулась…

— А дальше что?

— Он на несколько часов связал ее, а потом трахал до утра. Член у него прямо-таки дымился, так что его надо было бы засунуть в хозяйственную перчатку со льдом. Интересно, как меняются люди, когда они думают членом, верно?

Он зачесал волосы назад и закрепил прическу специальным воском. Складная расческа нашла себе место во внутреннем кармане его куртки.

— Ваш кузен чего-то или кого-то опасался. Он вам об этом говорил?

— Нет. Не в его духе было делиться своими проблемами. У каждого они есть. Вы себе и представить не можете, сколько людей хотели бы меня прикончить.

— Почему, представляю…

Он встал и оделся. Я сделал то же самое, надев свои вещи и оставив принесенные им на скамье.

— Ваш кузен напал на свою преподавательницу. Мы обнаружили ее обнаженную, связанную и истерзанную на собственной постели.

Он в негодовании бросил на пол свое полотенце:

— Грязный псих! Меня это не удивляет! Недоделок хренов!

— Похоже, вы его недолюбливаете…

— Пожалуй… У этой скотины бабок было полно. И единственное, что он придумал, — это тратить время в какой-то сраной инженерной школе! Позор на всю семью!

— Видимо, перед смертью он одумался. Даже проявил определенный талант в видеопродукции — я думаю, его фильмик будет хорошо продаваться…

— Что вы такое говорите?

— Ваш кузен снимал себя, когда истязал эту преподавательницу.

На мгновение мои слова парализовали его.

— Где вы нашли этот фильм?

— Почему вас это интересует?

— Просто хочу знать.

— В его компьютере… Кретин… или кретины, которые пытались уничтожить информацию с его жесткого диска, могут… умыться…

Он бросил на меня уничтожающий взгляд. Я сменил тему:

— Ваша порноактриса, которую он оттрахал, не жаловалась на его садомазохистские наклонности? Смирилась?

— Это ее работа. Они это любят, мерзавки. Именно это приносит доход: причуды, садо-мазо, связывание. Сегодня публике уже недостаточно обычной порнухи, она хочет чего-то покрепче.

— Например, снятого непосредственно на месте действия изнасилования?

— Ага. Прибыльное дельце. Но я полагаю, вы не идиот и понимаете, что речь-то идет о фальшивке?

— Я — да. Но знают ли об этом ненормальные, которые смотрят такие фильмы?

— Это не мое дело.

Я засунул галстук в карман и оставил расстегнутой верхнюю пуговицу рубашки.

— Мне кажется, что вашему отцу не очень нравится то, что вы делаете.

Мне показалось, что из его ноздрей вырвалось пламя.

— Не смейте говорить о моем отце! Он больше не может управлять делами! А я всего лишь приспосабливаюсь к спросу! Следите за своими словами, комиссар!

Я внимательно следил за его лицом:

— Вы слышали о BDSM4Y?

Никакой реакции. Если он не хотел раскрывать карты, ему это хорошо удавалось.

— Эти буквы ничего мне не говорят…

— Как далеко заходят запросы ваших клиентов с точки зрения причуд?

— Если бы вы только знали, какое у них богатое воображение! Однако я не считаю нужным обсуждать это с вами. Вы со своими вопросами начинаете сильно раздражать меня. Давайте короче, или я выпровожу вас!

— Вам когда-нибудь заказывали «snuff movies»?

— Что вы сказали?

— «Snuff movies», знаете про такое?

Он дернул дверь раздевалки:

— Виктор! Виктор!

— Отвечайте!

Он схватил меня за ворот рубашки и прижал к влажной от пара стене:

— Никогда не повторяй при мне этих слов, сукин сын! А теперь, комиссар, слушай меня внимательно! Еще раз полезешь сюда, и ты труп! Опасно приходить одному, никогда не знаешь, что может случиться! Захочешь снова сунуться, приходи с компанией!

Я высвободился из его объятий, с силой оттолкнув Торпинелли, но так, чтобы не убить его. Подними я на него руку — мне конец. Но я осмелился:

— А теперь ты будешь слушать меня! Я с тебя не слезу! Если я обнаружу малейший подвох с твоей стороны, если будешь вонять где-нибудь, кроме собственного сортира, я приду и прижму тебя! Не знаю ни что ты скрываешь, ни зачем ты или кто-нибудь из твоих уродов убрал Манчини, но я докопаюсь!

У меня на пути, скрестив руки, встал Эбеновый Череп.

— Вышвырни его вон! — проревел Торпинелли. — Ты труп!

Я опередил Эбенового Черепа:

— Тронешь меня, вышибу твои сраные мозги!

С лучезарной улыбкой от дяди Бена[51] он дал мне пройти. У двери в атриум на верхних ступенях лестницы, опираясь на трость, с трудом передвигался старший Торпинелли. Мне показалось, что, перед тем как он исчез в глубине коридора, согбенный как папа римский, я успел прочитать на его губах слово «по-хо-ро-ны».

Эбеновый Череп не отлипал от меня до самых ворот, где насмешливой улыбкой меня встретил Красавчик, поверженный лев:

— Ты на что надеялся, мсье ПО-ЛИ-ЦЕЙ-СКИЙ?

— Ты уже думал о том, чтобы выдвинуть свою кандидатуру от Национального фронта на следующих выборах? — перевел я разговор на другую тему. — Ты мне кого-то напоминаешь, только вот не припомню кого.

Он швырнул мой «смит-вессон» на водительское сиденье:

— Проваливай! Проваливай отсюда! И подальше!

— Береги свою задницу, а не то…

«Похороны»… Старый Торпинелли назначил мне встречу.

* * *

Я плохо себе представлял, как приду на траурную церемонию и, обратившись к старику, произнесу что-нибудь вроде: «А теперь, мсье, расскажите мне, что плохого сделал ваш сынок!» Очевидно, лучше всего было проявить благоразумие. Если ему это действительно нужно, патриарх тем или иным способом попытается наладить со мной контакт.

Похороны Альфредо Манчини должны были состояться после полудня на кладбище в Ле-Туке. С самого утра хлестал страшный дождь, сопровождаемый сильным северным ветром. Под черным небом я сделал несколько кругов вдоль местного кладбища. Сперва на машине, за оградой, с сожалением констатировав, что ниоткуда не вижу ничего, что делается внутри. Затем пешком, пытаясь обнаружить какое-нибудь укрытие, откуда я мог бы без риска наблюдать за церемонией. Вырытую в конце десятой аллеи, под тисом, могилу покрывал синий чехол. Вывод был кратким. Если я хочу забить отборное местечко на веселеньком празднике, мне непременно придется оказаться в гуще событий, на кладбище.

Ровно в пятнадцать ноль-ноль улица потемнела от похоронного кортежа, вдали еще били колокола. Длинные черные автомобили с тонированными стеклами, глаза, скрытые под темными очками. Процессия двигалась в полном молчании, едва прерываемом вздохами дождя. Я оставил свою машину на парковке в жилом квартале, почти в километре от кладбища, и, не выпуская из рук цейсовского бинокля, спрятался от дождя и случайных взглядов в холле административного здания.

Присутствовало всего человек двадцать. Я предположил, что Торпинелли пожелали похорон без огласки в средствах массовой информации. Шито-крыто… Старик появился последним, в сопровождении двоих слуг с зонтами, следующих за ним как тени.

Дождь был мне на руку, он шел очень кстати. Раскрыв большой зонт, я, минут через десять после начала церемонии, зашел на кладбище и направился в конец аллеи, противоположный тому, где толпились черные пиджаки и галстуки. Чтобы не вызывать подозрений, я прихватил букет хризантем. Старик сидел на складном стуле несколько в стороне, казалось, ноги отказывались держать его тело. Время от времени он внимательно оглядывал могилы позади себя. Переместившись через две аллеи, я постарался оказаться в поле его зрения. Когда он посмотрел в мою сторону, я приподнял зонт, чтобы он мог разглядеть мое лицо, и сразу опустил его, потому что Красавчик бросил на меня зоркий взгляд. Я сделал вид, что прибираю на могиле. Поверженный Лев сунул руку за пазуху, пошел было в моем направлении, но старик призвал его к порядку и что-то прошептал ему на ухо. Так он предотвратил развитие событий, которые во всех отношениях могли бы привести к неминуемому инциденту.

Около меня, между двумя могилами, села ворона. Сложив крылья и вытянув шею, она принялась копаться в земле, отыскивая червей.

Сильный дождь хлестал по плечам, с каждым порывом ветра холод проникал в мое тело. Зонт чуть не вывернулся, но устоял. Красавчик не спускал с меня глаз. Он узнал меня. Время от времени он выставлял перед собой руку и, вытянув два пальца, а большой сложив с указательным, делал вид, что целится из револьвера. Он ждал только одного: чтобы я подошел.

Я же, запасшись терпением, старался держаться на расстоянии. И размышлял, как убраться с кладбища, минуя главный вход, а главное, не подставившись под выстрелы…

Погребение длилось не больше четверти часа, и, когда первые его участники стали расходиться, я задумался о том, каким образом старик попытается войти со мной в контакт. Я видел, как он настаивает, чтобы сын дал ему еще раз поклониться могиле. Он поднялся со стула, сложил руки за спиной. Я разглядел, что он сжимает в них пластиковую упаковку. Перекрестившись перед могилой, он поправил погребальный венок и положил пакетик — я мог бы поклясться — под один из стоящих на мраморной плите горшков с цветами.

Буквально через пять минут дело усложнилось. Когда мне показалось, что затих гул последних моторов, две чертовски крепкие фигуры нарисовались в воротах кладбища. Струи дождя стекали с золотой гривы одной из них. Красавчик. Он выбрал среднюю аллею, его чрезвычайно черный приспешник — ту, что огибала южную оконечность кладбища и где находился я. Они сменили зонты на «беретты» и, судя по их решительным движениям, собирались не просто поболтать со мной.

Своим пронзительным карканьем, которое испугало бы и мертвеца, ворона только ухудшила положение. Отбросив зонт, я выхватил «смит-вессон» и бросился по аллеям, перескакивая через могилы и пригибаясь, чтобы спрятаться за мраморными памятниками. Шеи моих преследователей вытянулись, как у хорьков, они ускорили шаг, но по-прежнему сохраняли осторожность. Я, все так же пригибаясь, устремился к могиле Манчини, приподнял цветочный горшок, схватил пакетик и сунул в карман.

В тот же миг пуля едва не оторвала мне ухо. Вдребезги разлетелась мраморная ваза. Испуганная ворона поднялась в воздух, но, сбитая выстрелом, упала в десяти метрах от меня. Я встал на колени прямо в грязь позади стелы и всадил пулю в ствол дерева, за которым спрятался Красавчик. Краем глаза я следил за Эбеновым Черепом, чья черная тень пробиралась между надгробными памятниками в четырех участках от меня. Выстрел, должно быть, на какое-то мгновение охладил их пыл, некоторое время они не двигались в своих укрытиях. Я воспользовался этим, чтобы, согнувшись, пробежать по аллее и подобраться поближе к запримеченному мною вначале боковому выходу в дальней части кладбища. Снова прозвучали выстрелы. Осколок стелы взлетел в воздух, пуля рикошетом отскочила от мраморной плиты склепа и упала неподалеку. Прижавшись к земле, я наудачу расстрелял половину своего магазина и снова вскочил, чтобы рвануть вдоль ограды, где я был виден как на ладони.

Когда я уже должен был вот-вот оказаться вне зоны досягаемости, я ощутил укол в правом плече, будто в него вонзили кинжал. По плащу потекла кровь и, смешавшись с дождем, приобрела грязный оттенок. Несмотря на боль, я бросился к дороге, пробежал метров сто и, встав посреди шоссе и наведя дуло револьвера на водителя, остановил машину.

Взвизгнули шины, человек за рулем испуганно глянул на меня, когда я, бросившись на заднее сиденье, прорычал:

— Я из полиции! Поехали!

Дважды повторять не пришлось. Водитель вдавил в пол педаль газа, автомобиль рванул с места и помчался вперед. Мои преследователи, пыхтящие, как горячие котлы, появились как раз вовремя, чтобы увидеть, как мы скрываемся за поворотом.

— Отвезите меня в больницу, — сказал я водителю, стараясь придать своему голосу мягкости. — И спасибо за услугу…

— У меня не было выбора, — справедливо отметил он.

* * *

Пуля задела дельтовидную мышцу и прочертила небольшую кровянистую борозду по плечу. В конечном счете я отделался пятью швами и стягивающей повязкой. Моя фараонская шкура видала и похуже.

Оказавшись в отеле, я заперся в номере, вытащил пластиковый пакетик и достал из него сложенный лист бумаги. Внутри его оказался еще один лист. Несмотря на старания старика, бумага частично пропиталась влагой, и чернила растеклись, как слезы по лицу. Но текст можно было прочесть. По неровному, неуверенному почерку я узнал руку умирающего. В первом письме говорилось:

«Не знаю, кто вы, но я видел номер вашего автомобиля, свидетельствующий о том, что вы представляете закон. Ваше сегодняшнее присутствие — это знак. Скажите мне, что скрывает мой сын. Значительные банковские перечисления регулярно производятся клиентами на один из его счетов. Астрономические суммы. Я подглядел в его записной книжке одно имя: Жорж Дюлак. Он живет на другом конце города. Проявите сдержанность, иначе он убьет меня. И даже если жить мне осталось не слишком много, я хочу знать правду. Здесь за мной следят, так что не пытайтесь связаться со мной… Он вам не позволит… завтра оставьте мне сообщение под цветочным горшком. Я буду на кладбище к 15.00…

Что бы обо мне ни думали, я человек чести, мсье. Если мой сын глумится над законом и империей, которую я с таким трудом создал, ему придется платить».

Второй листок представлял собой компьютерную распечатку с именем Дюлака и датами банковских переводов. Это нельзя было считать официальным документом. Просто цифры в таблице. Пятнадцатое апреля, тридцать тысяч евро. Тридцатое апреля, пятьдесят тысяч евро… И так далее, каждые две недели, начиная с апреля, с максимальной суммой в двести тысяч евро в начале сентября… Быстро подсчитав, я получил цифру в пять миллионов евро, и это меньше чем за полгода… Похоже, я догадался, что означают эти транзакции, и молил Бога, чтобы это оказалось не так…

Подключившись к Интернету, я задал поиск по имени Жорж Дюлак. Полученные результаты подтверждали мои подозрения. Он управлял крупными пакетами ценных бумаг клиентов биржи, покупая и продавая варранты, акции, венчурные капиталы или опционы. Он обладал таким весом в финансовом мире, что был способен заставить потерять десять процентов за акцию просто на биржевой игре. Один из тех банковских воротил, для которых бедняк — это таракан, которого следует раздавить каблуком.

Я направился к его дому с решимостью раскрыть подлинную природу этих расходов.

Жорж Дюлак находился в деловой поездке в Лондон, и меня приняла его жена. Лохматая серебристая сосиска с лаем принялась обнюхивать мои ботинки.

— Оставь мсье в покое, Майор! Все, фу! — приказала женщина тоном старой мегеры.

Собака не послушалась.

— Может быть, я могу вам чем-то помочь, мсье? Муж вернется к вечеру.

С первого взгляда эта шестидесятилетняя дама в костюме от Ив Сен-Лорана показалась мне холодной, чопорной. Но она любезно приняла меня и, не дожидаясь ответа, пригласила войти. Должно быть, долгие одинокие вечера угнетали ее.

— Честно говоря, меня устраивает, что вашего супруга нет дома. Я бы задал вам несколько вопросов относительно его финансовой деятельности.

— Вы из налоговой?

Я одарил ее открытой улыбкой:

— Нет, боже упаси, нет!.. Из полиции. — Я вытащил свое удостоверение.

— Господи! Что случилось? Только не говорите мне, что что-то произошло!

— Нет, не беспокойтесь. Я здесь провожу расследование, касающееся Торпинелли…

— Ах так… Торпинелли… Вы меня успокоили. Отвратительные люди… Особенно сын… Пора бы уже полиции поинтересоваться его делами… Они торгуют сексуальными услугами, будто это конфеты. Какой стыд!

— Ваш муж сталкивается с ними?

— Выпьете чая? «Эрл Грей»…

— С удовольствием…

Мы перешли в гостиную. Мохнатая сосиска тявкнула и запрыгнула ко мне на колени.

— Майор! И тебе не стыдно?

— Оставьте. Собаки меня не беспокоят. А эта… такая славная… Вы уже сталкивались с Торпинелли?

— С Торпинелли? Нет, никогда в жизни. Знаете, не стоит валить все в одну кучу. Между подобными людьми и нами огромная дистанция…

Ее высокомерный вид и манера разделять людей по качеству сильно раздражали меня, но я постарался, чтобы голос не выдал моих чувств.

— Однако ваш супруг, кажется, провел крупные транзакции на один из счетов Торпинелли…

Ее рука дрогнула, и чашка звякнула о фаянсовое блюдце.

— Что… что вы такое говорите?

— Вы занимаетесь банковскими счетами?

— Нет… Нет, за нашими счетами следит муж. Они у нас есть в разных местах. Во Франции, Швейцарии, на островах… Я… ничего в этом не понимаю и доверяю ему, это его работа…

— В течение полугода на счет Торпинелли было переведено больше пяти миллионов евро.

Натянутая кожа на ее щеках нервно задергалась. Мелкая дрожь в пальцах вынудила ее поставить чашку на стол.

— Но… По какой причине? О чем идет речь?

— Именно это я и хотел бы узнать. — Я взял ее за руку. — Вы доверяете мне, мадам?

— Я… я вас не знаю… Но… я хочу понять…

— Как ваш супруг вел себя в последнее время? Вы ничего не заметили? Чего-то, что выходило бы за рамки обычного?

Она поднялась и сделала несколько неуверенных шагов:

— Н-н-нет… не знаю…

— Подумайте…

— Знаете, он нечасто бывает дома… Надо сказать… в последнее время мы много ссорились… Вечерами он работает у себя в кабинете… Запирается там, ложится только среди ночи… Мне кажется, комиссар, будто я живу с призраком… Призраком, который приходит и уходит, когда ему заблагорассудится… Он слишком боится состариться, сделаться пленником этого огромного дома…

Я тоже встал:

— Где ваш супруг хранит свои карточки владельца банковских счетов?

— Я… думаю, у себя в кабинете…

— Могу я взглянуть?

— Я… я не знаю, это ведь конфиденциально…

— Не забывайте, что я из полиции… Я просто хочу восстановить истину.

— Пойдемте…

Я понимал растерянность этой женщины. Одна в роскошном каменном узилище. Забытая среди ледяных стен, вдали от мира, людей, жизни. Она старалась держаться прямо, горделиво; она гордилась своим положением: жена богача, супруга человека, который имел все, но которого никогда не было возле нее. Похоже, эта женщина не представляла, чем занимается ее муж.

— Когда он работает или уходит, он всегда запирает кабинет на ключ… Но у меня есть дубликат… Муж сердечник… Я бы не хотела, чтобы с ним что-нибудь случилось в моем доме, а я не смогла бы открыть, чтобы быть рядом с ним…

— Он знает, что у вас есть ключ?

— Нет.

Кабинет больше походил на гостиную, чем на место для работы. Телевизор, видеоплеер, кофемашина, широкая кушетка, обитая кожей грязно-белого цвета, шкура тигра на полу, под низким столиком. И бабочки…

— Какой любитель бабочек, — отметил я с оттенком восхищения.

— Он заказывает их по всему миру. Редкие экземпляры поразительной красоты. Взгляните, это аргема миттреи, или павлиноглазка. Самая большая бабочка в мире. Размах крыльев больше тридцати сантиметров. Когда скончалась его мать, муж обнаружил в углу спальни раненую бабочку, большого монарха. Он взял ее, посадил на подоконник, и она улетела в небо. Старинная местная легенда гласит, что бабочки улетают с душами умерших, уносят их в рай, чтобы они покоились с миром. Муж всегда в это верил. Он убежден, что каждая из этих бабочек унесла какую-нибудь душу в рай. Разумеется, душу его матери тоже…

Она говорила с воодушевлением, в ее глазах поблескивала какая-то искорка, которой я прежде не заметил.

— Если он такой верующий, для чего держать всех этих бабочек в рамах под стеклом? Зачем, убивая, лишать их божественного предназначения?

— Мой муж собственник… Любит, чтобы все принадлежало ему… Бабочки и все остальное…

— Вы позволите заглянуть в его ящики?

— Пожалуйста… И я искренне надеюсь, что вы там ничего не найдете…

Никаких банковских карт или доверительных документов. Только корешки биржевых ордеров, адреса клиентов, кривые биржевых игр, вычерченные цветным принтером.

— У вашего супруга нет компьютера?

— Есть. Ноутбук и стационарный. Ноутбук он всегда берет с собой. Другой под письменным столом. На самом деле там только металлическая коробка. Центральный процессор, кажется? Муж что-то там смастерил, так что телевизионный экран служит также экраном компьютера.

Я нагнулся и заглянул под стол. Центральный процессор располагался слева от кресла, идеальное место, чтобы было удобно включать и выключать, не вставая.

— Можно включить?

— Пожалуйста.

Я нажал кнопку:

— Вы уже смотрели, что есть в этом компьютере? Я вижу, есть устройство для чтения и для записи дисков. Последнее слово техники.

— Я ровным счетом ничего не смыслю в информатике. Не смогла бы даже включить его. Знаю только, что у нас есть быстрый доступ, муж использует его для выхода в Интернет. Он играет с русскими в шахматы.

При распознавании пользователя экран заблокировался.

— Он просит пароль… Имя пользователя осталось на экране. Это «Сильветта». У вас есть какие-нибудь соображения насчет пароля?

— Э-э-э… Сильветта — это имя его матери… Попробуйте «Дюлак».

— Не подходит. Что еще?

— Э-э-э… Тогда, может, дату его рождения? 12101948.

То же самое. Ошибка ввода.

— Последний шанс, — произнес я сдавленным голосом. — Подумайте. Неужели он вам никогда не говорил?

Она посмотрела на рамки с засушенными бабочками:

— Знаю! Монарх! Попробуйте — Монарх!

Трясущимися пальцами я напечатал буквы, составляющие название бабочки… Кожа зудела.

— Получилось!

На рабочем столе всего две иконки. Одна для запуска веб-навигатора, вторая — для почты. Итак, я открыл браузер и просмотрел папку «История», в ней указывались сайты, которые недавно посещал Дюлак.

Я обнаружил только груду порнографических сайтов, «Japanese Teen Girls», «Extreme Asian Bondage», «Fuck my Chinese Ass»… Список был такой внушительный, что не помещался на экране.

Мадам Дюлак подошла ко мне. Слова, которые она собиралась произнести, замерли у нее на губах, когда она собственными глазами увидела странные позиции пешек в этих знаменитых шахматных партиях.

— Это… этого не может быть! — прокудахтала она.

Я запустил почту и извлек тонны пакостей, болтающихся в его почтовом ящике. Только сообщения порнографического характера. Виртуальные партнеры, с которыми он поддерживал отношения.

Его жена осела и разрыдалась. Я на некоторое время закрыл почтовую программу и попытался выдвинуть боковой ящик письменного стола. Он не поддавался.

— У вас, случайно, нет ключа от этого ящика?

— Нет, к сожалению… — Она вцепилась в ручку, как будто тоже стремилась узнать страшную правду.

Я вытащил из кармана куртки маникюрный набор:

— Вы позволите?

Она прижала кулаки к подбородку:

— Открывайте!

Я не утратил сноровки. Даже со строптивыми замками. Через тридцать секунд он уступил без видимых следов взлома. Мадам Дюлак даже слегка оттолкнула меня плечом, пытаясь втиснуться передо мной, чтобы самой открыть ящик. Мы обнаружили всего лишь еще один ключ.

— У вашего мужа есть сейф?

Она, держа ключ двумя пальцами, поднесла его к глазам:

— Нет… Я… не знаю… Сколько же он всего от меня скрывает!

— Может, за этими рамками?

Она поспешно сняла первую попавшуюся, с коллекцией голубых нимфалид с переливчатыми крыльями.

— Здесь нет, — с облегчением прошептала она.

Я сразу понял где… За рамкой с массивным орнаментом, более крепкой, чем все остальные, достаточно крупной, чтобы скрыть сейф.

— Нашел…

Я аккуратно положил рамку на пол и уступил пожилой даме право вставить ключ в замочную скважину. Ее яремная ямка подрагивала по мере того, как набухала ее куриная шея. Она вытащила из сейфа семь сложенных стопкой дисков без конвертов и какой-либо маркировки.

— О боже… Что это?

Я взял у нее диски и положил на низкий столик:

— Мадам, не думаю, что вам стоит их смотреть…

Она покрылась такой мертвенной бледностью, что я содрогнулся. Можно сказать, она распадалась на моих глазах. Снова хлынули слезы, челюсти прыгали в такт рыданиям, по изборожденным возрастом щекам чернильными реками струился макияж…

— Я… я хочу видеть, что на этих дисках… Я… Дайте мне посмотреть… Я имею право… Это мой муж и я люблю его!

Я включил телевизор и, не выбирая, вставил диск. На плазменном телевизионном экране сам собой запустился фильм. С некоторой нерешительностью я нажал кнопку «пуск». В первые мгновения, пока экран оставался белым, едкие пузырьки стресса подступили к моему горлу. После первых пяти секунд фильма я, сотрясаемый крупной дрожью, нажал на «стоп». Мне хотелось блевать, но тухлятина осела на моих губах…

Пожилая дама утратила способность говорить. Она застыла в изумлении, в ужасе, в непостижимости увиденного, словно мраморная статуя, и, когда я инстинктивно обнял ее, будто это моя бедная мать, мне стало страшно, что она рассыплется в прах. Бедняга разразилась слезами, срывая голос в воплях, напоминающих горестное пение китов. Ее глаза метались по комнате в поисках, за что бы уцепиться. И она все выла, выла и выла… Я осторожно взял ее под руку и вывел в соседнюю комнату.

— Не… не оставляйте меня одну… — пробормотала она. — Я… я хочу знать…

— Вы не можете это смотреть, — с трудом ответил я. — Я сейчас вернусь. Полежите пока, прошу вас…

— Нет, мсье! Мой муж… что он сделал!

После первых секунд просмотра я был вынужден приглушить звук. Записанные на дисках пронзительные крики рвали барабанные перепонки, будто мне в уши вонзали спицы.

На экране Мартина Приёр в полубессознательном состоянии, закатив глаза, так что видны одни белки, а зрачки оказались под веком. В момент агонии на ее лице возникает неописуемое выражение. Чудовищный коктейль из боли, потребности понять, желания жить и — умереть. Объектив камеры наезжает на рану вдоль левой лопатки, задерживается на кровянистой волне, выплескивающейся на пол. Общий план показывает жертву целиком. Продырявленные стальными крюками лодыжки, бедра, дельтовидные мышцы… Подвешенная в двух метрах над полом Приёр, претерпевающая последние мгновения своих пыток…

На этих дисках материализованное Зло расползалось по земле…

Тут уж я наблевал на шкуру тигра и немного на собственные брюки. Жгучая соль колола мне губы, разъеденные слезами глаза превратились в огненные шары. Я встал, теперь и мне нужно было плечо, на которое я мог бы опереться. Но никого не было. Только мое отчаяние. Желудок снова свело, и меня согнуло пополам. Я прислонился к стене, голова оказалась на уровне рамки с бабочками. Сердце бешено колотилось. Все мои чувства завертелись, словно собирались покинуть тело. Однако, когда я услышал, как у подъезда хлопнула дверца автомобиля, все внезапно прекратилось.

Я поспешил к окну. Заметив меня в тот миг, когда я отодвигал занавеску, Жорж Дюлак бросился к своему «поршу». Я кинулся на лестницу, перепрыгнул через десять последних ступеней, чуть не сломав себе спину, потому что раненое плечо мешало мне удержать равновесие. Куртка треснула. Я поднялся и, несмотря на стреляющую боль, кинулся вслед машине, с гудением исчезающей в конце улицы.

Я уже сел было за руль, но ощутил такую резкую боль в плече, что от этой мысли пришлось отказаться. Во время моего падения с лестницы рана открылась…

Я позвонил в местный комиссариат полиции, назвался и попросил срочно начать преследование серого автомобиля «порш» с номерным знаком 7068 NF 62 и направить бригаду на улицу Платанов.

Пожилая дама лежала, свернувшись калачиком. Она встала. Прическа сбилась, на лице невыразимая скорбь. В отчаянии она с силой сжала мою руку:

— Скажите мне, что все это лишь дурной сон… Умоляю вас…

— Я бы хотел… но не могу… Где у вас аптечка? Скорей!

— В ванной…

Я содрал с себя куртку, рубашку, потом присохшие заскорузлые бинты… Размотал стерильные марлевые полоски, стянул их вокруг раны с такой силой, что, казалось, от распространившейся по всему телу боли у меня вот-вот выкрошатся зубы. Снова надев рубашку и куртку, я бегом вернулся в кабинет, вытащил диск из компьютера и вставил другой. Снег, мутная картинка, настройка камеры, потом внизу появилась дата. Пятое октября 2002 года, назавтра после смерти Дуду Камелиа.

Я понял… Я понял, что это. Долгий крик вырвался из моей груди, потом еще и еще один… В коридоре раздались неуверенные шаги, пожилая дама просунула голову в открытую дверь, хотела уйти, но подошла ко мне и ласково провела рукой по волосам. Я обнял ее… и заплакал… как же я плакал…

Из этого состояния меня вывела бешеная ярость. Собрав все диски, я засунул их в сейф, запер его на ключ и бросился вниз по лестнице. В машине, когда я делал разворот, боль в плече на миг пригвоздила меня к спинке сиденья. Я выпустил руль, задний бампер ткнулся в гигантскую гранитную тумбу и остался лежать на земле. После нескольких маневров мне удалось взять направление на виллу Торпинелли. Свободной рукой я достал из бардачка все имеющиеся там обоймы и рассовал их по карманам. Не обращая внимания на светофоры, я едва не столкнулся с выезжавшим справа от меня автомобилем. Зеркало заднего вида отразило голубоватое сверкание маячка выскочившей на перекресток полицейской машины. Беспорядочно петляя, она пыталась прижать меня к обочине. Я прибавил скорость и торпедой пронесся по пустынным улочкам Ле-Туке, сжимая левой рукой правое плечо. Боль усиливалась, но лишь подстегивала меня. Теперь ничто не могло помешать мне дойти до конца. Я заметил, как мои преследователи резко свернули в поперечную аллею. От приступов боли я почти терял сознание. Сзади, более чем в трехстах метрах от меня, вновь появились полицейские с завывающими сиренами. После еще трех подобных шуток они наконец исчезли из моего поля зрения, и шум постепенно затих.

У ворот виллы Торпинелли я дернул ручник, так что автомобиль развернуло на девяносто градусов. Я подготовился к встрече с Красавчиком и его приспешниками, но они с простреленными головами валялись носом в землю.

Прямо передо мной вился столб дыма цвета воронова крыла. А в глубине аллеи я различил врезавшийся в фасад дома горящий «порш». Деревянная наружная обшивка стен и кусты тоже полыхали.

Возле самого дома я вдавил педаль тормоза в пол. Ветровое стекло «порша» было испещрено пулями. Дюлак уткнулся разбитой головой в руль. Я бросился внутрь дома, позади уже слышались сирены. Раздались крики, выстрелы, характерный рокот «калашникова». Потом все стихло. Ничего, кроме тихого потрескивания начинавшего бушевать огня.

Старик Торпинелли лежал на земле у крыльца, с пулеметом между ногами. Его изрешеченный пулями сын обратил к небу открытый рот и изумленные встречей со смертью глаза. Я бросился к старику, протянул ему руку:

— Пойдемте, отсюда надо уходить, быстрее!

Струя крови хлынула из разверстой раны на его груди. Испуская дух, он нашел в себе силы протянуть мне дискетку:

— Я… все… узнал… Мой сын…

— Кто снимает фильмы? Скажите мне, кто снимает эти фильмы? — Я схватил его за ворот рубашки. Его здоровье, его жизнь мало интересовали меня. Я хотел, чтобы с последним вздохом он поведал мне чудовищные тайны, которые скрывал его сын. — Скажите мне! Говорите же!

С последним дыханием жизнь покинула его. Я взвыл:

— Не-е-ет!

Вырывающийся из дома густой дым заставил меня осознать, что я разговариваю с трупом. Я вырвал дискетку из откинутой руки Торпинелли, сунул ее во внутренний карман куртки и, спрятав лицо в воротник, кинулся к выходу.

Ворота загораживали три полицейских автомобиля. Мне предложили положить оружие на землю.

— Я из полиции! — прорычал я.

— Бросьте оружие! — раздалось из мегафона. — Бросьте оружие, или мы будем стрелять!

Я подчинился. Передо мной уходил в небо дым горящего дома.

* * *

Окружной полицейский комиссар Леклерк вместе с лейтенантом Сиберски прибыли в комиссариат полиции Ле-Туке спустя три часа после моей эффектной гонки с преследованием. Меня еще с четверть часа протомили в комнате для допросов. Я имел дело с целой сворой невежественных болванов. Ни один из людей в форме не понимал ни слова из того, что я рассказываю. Так что я попросил, чтобы меня оставили взаперти до появления моих коллег.

В час освобождения капралы зашли в помещение и сопроводили меня в кабинет капитана Майе.

— В путь! — Леклерк дружески хлопнул рукой по моему охваченному огнем плечу.

Я резко вскрикнул, как собака, которой случайно отдавили лапу.

— О, прости! — воскликнул он, поднеся руку к губам.

Ко мне подошел Сиберски. Опухоль на его лице опала.

— Рад видеть вас живым, комиссар! Надеюсь, вы сможете просветить нас относительного этого бардака.

— У Торпинелли кто-нибудь выжил?

— Кое-кто из прислуги и телохранители. Дом сгорел почти полностью.

Леклерк счел необходимым уточнить:

— Мы умолчали о том, что ты был не на службе. Я пока официально не докладывал начальству… У меня были подозрения, что ты не бросишь этого дела… Я просто хотел вытащить тебя… Судя по всему, мне не удалось…

Я пожал ему руку:

— Спасибо, Мартен. У меня забрали дискету.

Он вытащил ее из кармана:

— Она у меня.

— И что же на ней записано?

— Фамилии… около пятидесяти фамилий влиятельных людей. Американских, английских, французских бизнесменов, миллионеров. Как они связаны, Шарк? Зачем эти люди собраны на дискете, которую тебе передал старик Торпинелли? Что в этой истории делал Дюлак?

— Поехали к Дюлаку. Я обнаружил у него диски. Там все расскажу.

— Как жена? — заботливо спросил я Сиберски.

— Хорошо…

Я всмотрелся в его лицо:

— Говори правду!

— Психует! И я психую! Ей надоело жить с человеком, который даже не уверен, что вечером вернется с работы! Мы… поссорились. Она с малышом переехала к матери…

— Это я виноват, Давид.

— Вы тут ни при чем, комиссар. Работа такая…

Он закурил.

— Теперь ты еще и куришь! — укоризненно бросил я ему.

— Когда-то надо попробовать…

— Похоже, ты выбрал для этого не лучший момент: в доме новорожденный…

— Дома нет новорожденного… Как и жены… — Он переменил тему: — Расскажите, что произошло! Как вы добрались до этого Дюлака! Что на дисках?

— Поговорим о чем-нибудь другом… Объясню на месте…

Мадам Дюлак свернулась в клубок в объятиях дочери. Обе заливались слезами. Когда я вошел, она схватила меня за куртку:

— Обещайте мне все рассказать, комиссар. Я имею право знать… Он был моим мужем…

— Вы узнаете правду…

Я отпер сейф, вынул оттуда диски и обратился к Леклерку:

— Вы продвинулись с BDSM4Y? Обнаружили какие-то следы?

— До настоящего момента наши внедренные агенты ничего не обнаружили. Бо́льшая часть личного состава опрашивает проституток, клошаров, обходит больницы в поисках пациентов со следами пыток. Эта прокля´тая организация отнимает две трети наших кадров. Надеюсь, это даст результаты.

— А продажный адвокат с липовым водительским удостоверением?

— Под наблюдением, но они больше не выходят на контакт с ним… Они словно исчезли в неизвестном направлении… Страшно изворотливые… Но мы их возьмем… А теперь рассказывай с самого начала. Я в полной растерянности, как курица в пустыне… Итак, у тебя появилось подозрение, что Манчини убили… Дальше что?

— В ночь убийства ему позвонили, и он сам помчался в ловушку. Звонил кто-то, кого он хорошо знал, потому что было уже поздно, он спал. Потом я обнаружил, что сейф Манчини на вилле родителей вскрыт, а его содержимое исчезло. Этим летом Манчини провел больше двух недель на вилле своего кузена и, судя по распечатке недавних телефонных звонков, часто звонил ему. Так я вышел на след Торпинелли, в любом случае единственно достоверный.

Леклерк, сложив руки за спиной и разглядывая бабочек, ходил по кабинету:

— И что ты обнаружил в Ле-Туке?

— У меня состоялся разговор с Торпинелли-младшим, который ничего не прояснил. Зато мне повезло, и старик тайком передал мне список банковских транзакций, осуществленных между его сыном и Дюлаком. Гигантские суммы регулярно переводились на счет сынка и в настоящий момент составляют более пяти миллионов евро.

— Вот черт!

— Вот именно… А здесь, у Дюлака, я обнаружил эти диски… Никогда в жизни мне не приходилось видеть такой гнусности… Я посмотрел только два. Заснятые на видео пытки, страдания, убийства Приёр и Дуду Камелиа.

— Боже! — воскликнул Сиберски. — И что все это означает?

Встав, я в отчаянии стукнул по стене стиснутыми кулаками и уткнулся в нее головой:

— Что Дюлак, так же как пятьдесят других ублюдков с этой дискеты, получал удовольствие от убийств.

Леклерк схватил меня за локоть:

— Как это?

— Каким оригинальным способом могут проводить время люди, у которых есть власть, деньги, влияние? Которые имеют возможность все купить? Какой крайний фантазм способны утолить их деньги?

— Убийство…

— Хуже, чем убийство… Многие и многие часы страшных страданий для своего удовольствия, только для себя. Удовольствие лишить жизни одной только властью денег. Это зрелище заставило бы блевать самого подлого из уголовников.

Взмахнув рамкой с бабочками, я швырнул ее об пол. Крылышки пядениц, шелкопрядов и прочих махаонов смялись, как фольга. В ярости я выкрикнул:

— Эти подонки платили именно за смерть! А Торпинелли превратил ее в доходный бизнес!

— И все же… при чем тут нападение Манчини на преподавательницу? И почему после этого его убили?

Я попытался сдержать кипевший во мне гнев:

— Манчини обладал двойственной натурой. С одной стороны, незаметный парень, не слишком прилежный в учебе. С другой — фрустрированный сексуальный маньяк, не способный поддерживать нормальные отношения с женщиной. Его подавленные желания проявлялись в острых приступах жестокости и разврата. Вероятно, во время летних каникул он нашел запретные видео…

— Каким образом? Ведь Торпинелли был крайне осторожен?..

— Манчини, гений информатики, мог запросто следить за деятельностью кузена. По всей вероятности, он обнаружил эту гнусную торговлю, когда устанавливал веб-камеры и сунул нос в компьютер Торпинелли. Но вместо того, чтобы предупредить полицию или кого-то еще, он предпочел украсть диски, чтобы спокойненько посмотреть их на собственном компьютере. Тем, от чего нас блевать тянет, он наслаждался до невозможности. Эта невероятная смертоносная машина запала ему в голову. И он приступил к делу, как наглядно показывал убийца на видео. Импульсы перешли границы его сознания, и Манчини начал действовать, однако не довел дело до убийства. Вероятно, оно не являлось его целью, поскольку ему было достаточно пытки.

— Что за псих! — возмутился Сиберски. — А ведь ему даже двадцати пяти не было…

— По своим каналам Торпинелли был немедленно проинформирован о нападении и, видимо, связал его со своим кузеном. Он испугался. Его хорошо налаженный и смазанный механизм, его дьявольский бизнес мог дать течь… Среди ночи он позвонил Манчини, вынудил его признаться, а потом убил, после чего стер информацию в его компьютере и забрал спрятанные в сейфе диски.

— А что было на этих дисках?

— Возможно, копии его видео. Вообразите, как рискованно оставить их на всеобщее обозрение… Что бы мы ни думали, Манчини был крайне осторожен…

— Так, значит, Торпинелли и есть наш убийца?

— Увы, нет. Убийца выглядит асом в информатике, электронике, компьютерном пиратстве. На Торпинелли это не похоже. Кроме того, способ, которым были выбраны жертвы, требует наблюдения, подготовки, знания окружения… Торпинелли не мог бы ежедневно ездить из Ле-Туке на бойню, следить за Приёр, как делал наш убийца… Так что живет он где-то недалеко от Парижа, недалеко от нас…

— Тогда кто это?

— Понятия не имею… Совершенно никакого понятия!.. Надо прошерстить дела Торпинелли, его счета. Задержать всех подонков, чьи фамилии записаны на дискете, и закатать в асфальт до конца их дней!

Я прижался лбом к стене. Молчание прервал Сиберски:

— А что на других дисках?

— Я не смотрел… Может, пытки женщины с бойни на нескольких дисках? Как жуткий сериал, в котором каждый эпизод все глубже погружает в кошмар и стоит все дороже?..

Взяв первый попавшийся диск, Леклерк вставил его в считывающее устройство. Когда фильм начался, я даже не обернулся, стоя лицом к стене и бабочкам, пригвожденным булавками к своим деревянным подставкам. Смотреть еще раз на экран было невыносимо, слишком невыносимо…

Из телевизионных динамиков доносилось звяканье цепей, потом что-то похожее на едва слышные хрипы.

Сиберски сдавленно охнул, а Леклерк схватил мышку, чтобы остановить просмотр. Когда я обернулся, оба ошеломленно смотрели на меня.

— Что на вас нашло? — спросил я, отделившись от стены. — С чего это вы так на меня уставились?

Молчание, побледневшие до синевы лица.

— Да отвечайте же, черт возьми!

Леклерк торопливо вытащил диск и сунул его в карман.

— Пошли! — приказал он. — Едем в Париж! Посмотрим позже!

— Скажите, что там, на этом диске?

— Шарк, ты должен…

— Говорите! Вставьте диск в компьютер! Верните его на место!

Сиберски крепко ухватил меня за рукав куртки:

— Вам не стоит это смотреть, комиссар… Не сейчас…

— Диск! — заорал я, пытаясь освободиться от его хватки. — Я должен знать!

Опустив голову, Леклерк протянул его мне. Я торопливо вставил диск в компьютер.

И тут я увидел то, чего никогда даже вообразить не мог. Если бы Леклерк предусмотрительно не отобрал у меня оружие, я пустил бы себе пулю в лоб…

Глава пятнадцатая

Я спрашиваю себя, не бывает ли порой, что смерть становится предпочтительней жизни? Последнее путешествие улаживает многие проблемы. Как просто было бы закрыть глаза, в последнем усилии нажать указательным пальцем на гашетку и отправиться по длинному белому туннелю…

Вытянувшись на моей постели и укрывшись кружевом перистых облаков, солнце двигалось к закату в плюмаже красных предвестников прохладных осенних дней. Куколка валялась на полу в луже масла. Она как будто плакала, страдала и медленно умирала, как и я. В тот вечер я узнал, что сон больше не примет меня, что отныне у моих ночей появится бледное лицо моих ужасных дней.

Мне было страшно.

Образы, сменяющие друг друга на экране моих открытых или закрытых глаз, отрывали меня от реальности. Он постоянно являлся на своем скакуне, потрясая над головой мечом… Красный Ангел… Отец Михаэлис… Я видел, как колышется в воздухе эта черная сутана, видел черный капюшон, опущенный на какую-то полую форму… Я видел это, как собственное отражение в зеркале. Его зловонное дыхание терзало мои плечи, смех, словно извергающийся из его внутренностей, пронзал меня насквозь, и я закрывал уши руками.

Больше всего меня тревожила вязкая субстанция, которая залепляла сознание и не давала унестись к более благосклонным небесам. Я был одержим манией преследования, и на усилия, которые я прилагал, чтобы прогнать это овладевшее моей душой существо, уходила вся моя энергия. Я ощущал пронизывающие меня волокна печали, увлекающие мой разум в паутину полного безумия. Да… Слыша этот голос, осознавая свою неспособность прогнать отрывающие меня от мира реального образы, я понял, что схожу с ума…

Я не мог набраться смелости, чтобы посмотреть четыре диска, зафиксировавшие муки, которые испытывала моя жена, — муки, которых не выдержало бы даже самое бесчувственное животное. И все же я молился, чтобы снова увидеть ее призрачное лицо. Но увидеть ее такой — покорной, поруганной, лишенной индивидуальности — было для меня убийственным испытанием. Косое лезвие ее умоляющего взгляда заставило бы меня без колебания свести счеты с жизнью. Я надеялся, что однажды Сюзанна возродится где-нибудь далеко отсюда, вдали от этого паршивого мира, в окружении любящих душ, которым, так же как ей, нравится вдыхать свежий запах коры кленов в густых канадских лесах…

Так и не сомкнув глаз, я, словно извлеченный из могилы мертвец, наутро притащился на Набережную.

Леклерк позволил мне продолжать расследование, опасаясь того, что могло бы со мной произойти, если меня отстранить от дела. Он дружески разговаривал со мной, хотя обыкновенно был холоден с теми, кто отваживался приблизиться к нему. Я не мог позволить себе оставаться дома, в этом пахнущем духами Сюзанны застенке, и бесконечно размышлять. Люди в коридорах здоровались со мной, но я не отвечал им, я просто шел, вот и все. Оказавшись у себя в кабинете, я снова попал во власть этих образов.

Диски, разумеется, побывали в руках самых серьезных специалистов по расшифровке изображений, психологов, полиции, Элизабет Вильямс. Одни усиливали низкие частоты, чтобы выявить почти неразличимые звуки; другие отмечали время разных съемок, пытаясь обнаружить глубинное соотношение событий или сделать вывод об умонастроении убийцы в момент совершения преступления. Но никто из них не мог вернуть мне жену.

Четыре диска, четыре эпизода… Сюзанна в цепях, с округлившимся животом, с ошеломленным лицом, словно умоляющим, чтобы ее наконец освободили.

Фильмы, показывающие ее неописуемые страдания. Где таились другие эпизоды? Августовские, сентябрьские? В чьих поганых руках?

Наш главный, начальник Судебной полиции Парижа, отдал приказ о проведении спецоперации. Были привлечены все региональные управления, получившие приказ арестовать всех, поименно перечисленных на знаменитой дискете. Они будут допрошены и, возможно, отправлены в тюрьму. Однако никто из этих монстров не знал, кто скрывается за Красным Ангелом или за этой реинкарнацией не знаю чего…

Будь у меня такая возможность, а главное, право, я бы их всех убил, одного за другим, выстрелом в голову. Я бы послал в барабан одну пулю, раскрутил его и нажал бы на гашетку. И если бы не раздался выстрел, я бы начал сначала, еще и еще. А главное, я бы их спросил — почему? Почему? Почему?

Я осознал присутствие Элизабет Вильямс, только когда она буквально закричала мне в ухо. Она подвинула стул, села рядом. Я решил выслушать ее, но Красный Ангел где-то в уголке моего сознания не давал мне покоя…

— Франк… Я… Что сказать? Я… думала, это всего лишь легенда… Никогда не было доказано, что это действительно существует… А сегодня у нас есть доказательство… Боже…

— Вы о чем?

— О «snuff film». Об этих убийствах, заснятых на видео, чтобы удовлетворить фантазмы влиятельных людей…

Страшные картины перед моими глазами. Моя жена, замурованная в гробу с разлагающейся плотью животных… Видя, что я не реагирую, Вильямс продолжала:

— Я… я уже и не знаю, в каком направлении продолжать поиски… Наш убийца возникает в двух совершенно разных измерениях. Сначала он воспроизводит преступления отца Михаэлиса, что поначалу наводит нас на мысль о том, что это фанатик, принимающий себя за святого, которому поручено вершить Божий суд. Затем есть другой аспект, аспект «snuff movie», необходимость продавать убийства, способ… зарабатывать деньги… А если с самого начала его только это и интересовало: деньги? Тогда мы оказываемся очень далеко от Красного Ангела, от этих демонов, так? Я… я провалилась, Франк! Все мои построения рухнули! Я всего лишь направила нас по ложному пути…

— Вы сделали все, что могли, Элизабет. Что бы вы там ни думали, вы нам очень помогли…

— На этом, комиссар, моя роль заканчивается. Мне дали понять, что в моих услугах больше не нуждаются. Еще пару дней я поработаю, а потом меня сменит Торнтон…

— Но…

— Тсс… Я вернусь во Флориду… к своему прекрасному озеру, чтобы приятно проводить там время… Когда я буду готова, я вернусь… И снова буду преследовать преступников, как вы…

— Я больше не буду преследовать преступников, Элизабет… Я больше не могу… Я… я пока не знаю, чем все это закончится… Плохо, конечно, очень плохо…

— Не говорите так, комиссар! Ваша жена жива, хотя вы не знаете, где она! Зацепитесь за ее образ и боритесь, боритесь!

— Наверное, уже нет… Он убил ее. Я это чувствую…

Я увидел, как зрачки Элизабет расплылись по белку, словно нефтяное пятно, а потом снова сузились до булавочной головки.

— Нет, я знаю, что она жива. Я… я это чувствую, Франк… Надо, чтобы вы посмотрели диск. Я снова видела сон. Вещий… Вы должны посмотреть!

Я сжал кулаки:

— Я не могу, Элизабет!

— Это единственный способ спасти ее! Может быть, что-то привлечет ваше внимание, именно ваше! Что-то, что ускользнуло от нас! Сделайте это усилие, Шарк, ради любви вашей жены! Чтобы заметить ту грязь, которая порочит жизнь и Бога! Сделайте это, Шарк! Сделайте же!

Я достал бумажник и бросил грустный взгляд на сепированную фотографию жены. Сила любви наполнила мое сердце печалью. Я пробормотал:

— Я сделаю, как вы сказали, Элизабет… Я посмотрю диски…

* * *

Зал цифровой обработки научно-технического подразделения полиции напоминал студию звукозаписи, вроде той, что в Экюлли, только гораздо меньшего размера.

В поисках истины в ней обрабатывали различные видео— и звукозаписи, изъятые в ходе судебных разбирательств.

Я устроился в небольшой комнате, где громоздились видеомагнитофоны, телевизор, компьютер и множество других приборов, назначения которых я не знал. Инженер Паскаль Артемис положил на телевизор четыре диска:

— Мсье Шарко, если хотите, вы можете смотреть фильмы целиком, но я скопировал отдельные куски и перевел их в цифру, на отдельный диск, чтобы выявить что-нибудь… Куски, где можно отметить изменения места, положения…

— Как это? Я не понимаю…

— Вы увидите…

Он усадил меня перед телевизором.

На экране появились первые кадры. Сидящая на стуле Сюзанна; руки связаны за спиной, а лодыжки примотаны к ножкам стула… Хрупкое фарфоровое тело вырисовывается на темном фоне… ослепительный свет бьет прямо в лицо и заставляет ее почти закрыть глаза. От этих кадров я снова ощутил бессилие и отчаяние; меня охватило желание встать и бежать отсюда. Но внутренний голос приказал мне сидеть.

Артемис прервал просмотр и открыл другой файл, цифровую реконструкцию, заранее записанную им в компьютер.

— На первом диске видно, что ваша жена была многократно снята под разными углами. У нас есть мощная программа экстраполяции. По отдельным изображениям, при помощи алгоритма предсказания и обработки контрастности, освещенности и иных параметров, мы имеем возможность почти полностью восстановить картину того места, где она находится. Посмотрите…

Он нажал на «пуск». Появилась комната. При помощи чего-то вроде виртуальной камеры создавалось ощущение, будто мы находимся внутри.

— Похоже на благоустроенный туннель, — заметил я.

— Точно. И столбы, поддерживающие своды, и выступающая иногда на объективе сырость свидетельствуют о том, что это под землей. Пещера…

Картинка постоянно повторялась, мы видели кровать, ночной горшок, стол, стул, висящее над кроватью небольшое распятие. Крепкая металлическая дверь перекрывала вход в помещение. Преисподняя, Тартар…

— Еще одна сцена… — сказал Артемис. — Невыносимая… Показывать?

Я утвердительно кивнул, и он нажал кнопку. Снова появилась Сюзанна со связанными руками. Теперь она стояла в углу. Пластмассовый шар с продетым сквозь него кожаным шнурком мешал ее губам шевелиться. На потрескавшейся от холода и утончившейся от постоянных ударов коже, казалось, была записана история ее страданий. Хотя волосы у нее были чистые и простыни на постели тоже. Ее освещал мощный фонарь, а изображение, в отличие от предыдущей сцены, подрагивало. Видимо, он держал камеру в руке. Металлическим, измененным холодным голосом он приказал:

— Вперед! Вперед, сука!

Она, задыхающаяся от ужаса, придавленного кляпом у нее во рту, повиновалась. Они вышли из помещения, и перед ними открылся узкий темный проход. Они двинулись в лабиринт: она впереди, он позади, чтобы фиксировать страдания моей жены. Инженер, как и в предыдущий раз, вывел на экран детали, скрытые от невооруженного глаза:

— Показывать, комиссар?

— Да. Продолжайте.

— Ладно. Видите пазы вдоль стен? По другим картинкам видно, что они расположены примерно в пяти метрах один от другого. Возможно, в старину в них укрепляли факелы для освещения сводов. Эксперт-геолог утверждает, что стены не меловые, а из известняка, расположенного непосредственно над меловыми отложениями и состоящего, возможно, из нуммулитового[52] слоя или окаменевших ракушек. Относительно некоторых планов, где более яркое освещение, он практически уверен. Он припомнил одну интересную подробность, зафиксированную в его топографических архивах. Недалеко от Парижа, в деревне Друазель, провалился подвал, образовав дыру метров шесть глубиной. В тот же день по зданию рыбного рынка и соседнему дому пошли сильные трещины. Подумали, что причиной тому подземные пласты. Специалист по гражданскому строительству затеял раскопки. Зондирование ничего не дало, тогда он принял решение пробурить глубокую скважину с укреплениями и перегородками, и через несколько недель на глубине четырнадцати метров было обнаружено большое подземелье со сводчатыми помещениями. По некоторым документам, прорытое в двенадцатом веке еврейскими общинами для хранения ценных предметов, поскольку им было запрещено торговать и они были вынуждены соблюдать суровые ограничения, введенные властями. Эти подземелья имеют те же характерные черты, как и то, где содержится ваша жена.

Стул отлетел назад, я стремительно вскочил:

— Сколько подземных галерей зарегистрировано?

— Более двух десятков, разбросанных по всему парижскому бассейну. И каждый год обнаруживают все новые. Ваш шеф уже организовал операцию по раскопкам в сотрудничестве с различными полицейскими службами. Но очень возможно, что именно это ответвление еще не известно, поскольку зарегистрированные галереи охраняются и поддерживаются…

— Черт возьми!.. Моя жена под землей…

Мне на память пришли видения Дуду Камелиа: сырость, гнилое место, где он держит Сюзанну… Предчувствия старой гвианки подтверждались с самого начала…

— Комиссар?

— Да…

— Если позволите, я продолжу. Акустическое исследование не дало результатов. Ни одного звука или шума, который позволил бы нам определить местоположение объекта. Что подтверждает изолированность и глубину залегания галереи.

Он выпил воды и предложил мне. Я отказался. Смяв пластиковый стаканчик, он бросил его в мусорную корзину.

— Продолжительность каждого фильма — двадцать минут. Судя по датам внизу экрана, съемки производились примерно месяц, начиная с апреля две тысячи второго. Значит, вы должны были обнаружить шесть фильмов, поскольку вашу жену похитили уже больше полугода назад. Или Дюлак прятал их где-то в другом месте, или по той или иной причине последние эпизоды к нему не поступили.

— Мы их найдем у других подонков… У тех уважаемых людей… чьи фамилии записаны на дискете…

— Э-э-э… Вообще-то, другие изображения показывают, что, судя по следам на руках вашей жены, он регулярно вводит ей лекарственные препараты… На большинстве изображений она с кляпом и связана, что мешает ей подать малейший знак. И все же мы обнаружили две смутившие нас детали. Во-первых, видите это маленькое распятие над кроватью?

Я кивнул. Артемис сменил картинку:

— А теперь что вы заметили?

— Похоже, оно перевернуто… В отличие от предыдущего кадра здесь не видно изображения Христа… Оно теперь повернуто к стене…

— Точно. То же самое мы видим на протяжении почти всего первого фильма. На других видео крест исчез, что свидетельствует о том, что убийца заметил маневр.

— Что это может означать?

— Мы не знаем… Поэтому очень рассчитываем на ваше участие… Может, перевернув крест, она пыталась намекнуть на какой-то символ, определенную двойственность? Ночь — день? Луна — солнце? Черное — белое?

— Увы, не могу понять… Вы сказали, есть еще вторая деталь?

Он поднялся и взял диск с первым эпизодом:

— На этом диске взгляд вашей жены иногда становится каким-то… блуждающим…

— Как это?

— Зрачки внезапно смещаются влево и возвращаются на место. Это напоминает заболевание глазных мышц, нистагм…[53]

Я вскочил, вырвал у него диск и вставил в считывающее устройство:

— Покажите!

Артемис запустил быстрый просмотр, отмотал назад и остановился на сцене, где стоящая на штативе камера снимала, как моя жена мочится в металлический горшок. Дрожание глаза было очень кратким, почти неуловимым. Инженер промотал еще… Просмотр… Снова то же движение глаз.

— Мы не сразу обратили внимание, сочтя, что ваша жена и правда страдает этим недугом. Но на втором диске произошел разрыв. В следующем кадре мы снова видим вашу жену… с гематомой под левой скулой. А характерное движение глаза отсутствует. Похоже, он тоже его заметил, как и перевернутое распятие. Такой дефект глаз вам о чем-нибудь говорит?

Я попросил у него мышку и пересмотрел сцену… Глаза убегают влево… Еще и еще раз…

— У ее брата-шизофреника глазное заболевание, нистагм. Его глаза часто вот так же уходят влево, а потом сами собой возвращаются на место. Но… С чего бы ей подавать нам такой знак?

— Совершенно очевидно, ваша жена хотела напомнить вам какую-то важную деталь, возможно связанную с ее братом… Есть вероятность какой-то связи?..

— Я был бы очень удивлен… Он в клинике уже больше полугода… Боже мой, Сюзанна, что ты пытаешься мне сказать? — Я долго глядел в потолок. — Вы обнаружили еще какие-то знаки?

— У меня целая бригада трудится над дисками. Очень кропотливая работа. Копия всех записей отправлена в Центр научной полиции в Экюлли, чтобы они помогли нам. Они там корпят над ней день и ночь. Результаты будут поступать к вам по мере продвижения расследования. Если он совершил малейшую ошибку, мы ее обнаружим. А теперь, если хотите, можете просмотреть диски. Не забывайте, что ваша жена доверяет вам и что она, совершенно очевидно, хотела при помощи глаз и распятия передать нам какую-то информацию.

— Хорошо… Я бы предпочел остаться здесь один, если можно…

— Понимаю, комиссар. Сколько угодно… Если вам понадобится какая-нибудь помощь, я буду в соседней комнате…

И я вставил в компьютер первый диск. И сел на стул. И молил Всевышнего простить меня за то, что я собираюсь это смотреть… И умолял Его ниспослать мне мужество. Много мужества… И я понял, что отныне никогда, никогда не сомкну глаз, если рядом со мной не будет моей жены…

Потому что если такое снова случится, я лучше умру…

* * *

Внезапные движения глаз Сюзанны были связаны с ее братом, но, как я ни напрягал свои извилины, я не понимал. Мне пришло в голову, что единственный способ узнать правду — это встретиться с Карлом.

Вдавив педаль газа в пол своего автомобиля, я помчался сначала по А13, а потом по А1. Но действительно ли правда ждала меня в конце этой асфальтированной дороги? Карл уже больше полугода содержался в психиатрической клинике. Я туда явлюсь — и что дальше? Покажу ему фильм? Еще больше расстрою его?

Проехав около тридцати километров, я свернул в первую попавшуюся зону отдыха и вышел из машины, чтобы сполоснуть лицо холодной водой.

У меня перед глазами, поверх суеты легковушек и тяжелых грузовиков, стоял умоляющий взгляд моей жены, это выражение, которое должно было куда-то привести меня. В никуда…

Какая связь могла образоваться между Красным Ангелом и Карлом? Зачем Сюзанна настаивала на этой нервной болезни глаз? Почему она старалась навести меня на мысль о шизофрении? И этот перевернутый крест, то лицом, то изнанкой… Эта двойственность… Лицо — изнанка… Орел — решка… Ноль — один… Один… Ноль… Один… Нули и единицы… «Зачастую, чтобы перейти от проблемы к ее решению, достаточно поменять местами несколько нулей и единиц…»

Мое сознание словно озарило молнией. Решение огненными буквами отпечаталось в моей душе. Подумать только, оно было там с самого начала…

Я стремительно выехал на трассу, при первой же возможности повернул обратно и помчался, превышая все допустимые пределы скорости.

Глава шестнадцатая

По пути у меня в голове сложился сценарий: точный, четкий. Невероятная цепь случайностей, вследствие которых он каждый раз в нужный момент оказывался рядом. Я попытался вернуть ход своих мыслей к самому началу.

И в моей голове прозвучали слова Элизабет Вильямс: «Этот тип убийцы сделает все, чтобы быть в центре расследования…»

Серпетти и его брат-шизофреник…

Серпетти с его нулями и единицами…

Серпетти, такой близкий мне, что я не видел его лица…

В первый раз… В первый раз я сам позвонил ему, чтобы он выяснил происхождение электронного письма… Я распахнул перед волком ворота овчарни, и он распространился в недрах нашего расследования, подобно вирусу, пробравшемуся в компьютерную систему!

Он пришел мне на помощь, чтобы напустить еще больше туману. Он направил силы полиции в мощные челюсти BDSM4Y, превратил наше расследование в бессмысленную трату энергии. Потом еще телефонный звонок — точно в то время, когда я был у него! Так просто включить отложенный вызов! Он предвидел, что я направлю людей, чтобы наблюдать за потенциальными жертвами! Дуду Камелиа, Элизабет Вильямс!

И эта его Йення, которой я никогда не видел и которой вообще не существует… И все его построения вокруг моего расследования, чтобы снять с себя подозрения, чтобы находиться в самом эпицентре событий, быть в курсе последних находок! Как?! Как мог я оказаться столь слеп по отношению к этому игроку, человеку, живущему только игрой и большими деньгами, который манипулирует судьбами своих жертв, как игрушечными поездами?

Он играл, он с самого начала играл! Я вспомнил, как делился с ним своими мыслями о Сюзанне, выкладывал свои чувства к убийце, к этому Человеку без лица… Каждый раз я говорил ему, как мне плохо, а он утешал меня, успокаивал…

Боже милосердный! Я своими руками стянул узел на шее собственной жены и всех этих девушек!

Никакого ответа от патрульного автомобиля, установленного у дома Серпетти. По сотовому я отдал приказ нескольким бригадам отправиться на его ферму и сам первым ринулся в Буасси-ле-Сек.

По пути я позвонил на мобильный Элизабет Вильямс, но наткнулся на автоответчик. Тогда я набрал номер полицейского, которому было поручено охранять ее. И снова мне никто не ответил. Что-то было не так! Сокрушительная тревога сжала мне горло.

Торопясь обогнать справа идущий впереди меня автомобиль, я выехал на полосу аварийной остановки, сбил заградительные столбики, едва избежал аварии и оцарапал левое крыло оказавшейся на моем беспокойном пути машины.

Наконец я выскочил из городских предместий и, словно шаровая молния, понесся по сельской местности… Много раз я рисковал угодить в канаву, раздавить пешеходов или сбить велосипедистов…

И я ворвался на ферму, держа наготове оружие… В патрульной машине сидели двое полицейских с перерезанным горлом.

Я бросился к крыльцу, толкнул дверь и вбежал в дом. Никого…

Осторожно поднявшись наверх, я бегло осмотрел комнаты, снова спустился и стал обшаривать первый этаж. В комнате позади столовой гудели трансформаторы, на полной скорости с металлическим скрежетом и яростным шумом бегали по кругу поезда. Многие из них сошли с рельсов и разбились о стену. Гром, большой черный паровоз, выделялся среди остальных своей чугунной мощью. Он мчался, не обращая внимания на семафоры и предупредительные знаки, торопясь на поиски новых жертв, чтобы раздробить их своими железными челюстями…

Сжимая в руке оружие, я бросился во внутренний двор, мощным ударом ноги вышиб трухлявую дверь амбара. Продираясь через нагромождение кусков металла, сломанных ставен, мертвого дерева, на котором играли солнечные блики, я добрался до дальней стены. Ничего необычного, никакого человеческого тепла.

Тогда я направился к старой кирпичной водонапорной башне. Дверь оказалась заперта на новый висячий замок, но ничему новому не было места на этой раздолбанной развалюхе! Заслонив лицо, я снес его одним выстрелом и проник в темноту, включив прихваченный в амбаре фонарик. Моя подошва стукнула по другому замку. Подземные галереи расходились у меня под ногами, прямо под фермой…

Я стремительно сбежал по каменным ступеням, стараясь не упасть и не сломать себе шею. Мрак обрушился на меня, как нож гильотины. Фонарик стал смехотворно бесполезным.

Пришлось вернуться за «маглайтом»…

В мощном луче естественного света я пробирался под сводами, с которых иногда срывались капли влаги и умирали, звучно шлепаясь на камни. Впереди меня дыра погрузилась в кромешную тьму, а галерея разделилась надвое в форме «Y». У меня было ощущение, что я двигаюсь в брюхе гигантского каменного чудовища. По мере моего продвижения естественный свет исчезал, словно поглощаемый голодной прожорливой тьмой. Я принял решение методично следовать вдоль правой стены, чтобы без труда найти дорогу назад в случае, если заблужусь в извивах этих подземных кишок. Узкий проем в скале привел меня в некое подобие зала, и в желтых лучах я разглядел человеческие останки. Сложенные, словно кошачьи когти, ребра, бедренные и берцовые кости, черепа, десятки черепов. Приблизившись к обызвествленной груде, я по трещинам на костях догадался, что это не вчерашние скелеты. Размышляя над тем, какие страшные тайны скрывает этот подземный ад, я посветил фонариком на низкий свод потолка, сочащиеся влагой стены и покинул зал, по-прежнему прижимая оружие к боку. Мне казалось, что сгущающаяся вокруг тьма щиплет меня за щеки. Пять батареек в «маглайте» начинали проявлять признаки усталости. До погружения в кромешную темноту у меня оставалось максимум полчаса.

Спустившись глубже, я обнаружил еще одну полость, еще один оссуарий, а потом оказался в тупике.

Я повернул назад, не отпуская руки от левой стены. Более широкая галерея привела меня к разверстому проему в стене, и я сразу углубился в него. Резкие изменения силы света ясно указывали на то, что очень скоро мрак вступит в свои права.

Похоже, подземный лабиринт растянулся на многие сотни метров, даже километров; на моем пути непрерывно возникали все новые входы и нескончаемые туннели. Я проходил всеми открывающимися передо мной путями, каждый раз старательно запоминая маршрут. Я и сам стал игрушкой Серпетти, марионеткой, электрическим поездом, пойманным в ловушку железной дороги в натуральную величину.

Посреди ничего я осмелился позвать:

— Сюзанна! Сюзанна!

Натолкнувшись на бесчисленные стены, мой голос исчез, словно его поглотило небытие. Никакого ответа. Лишь ледяное эхо. Фонарь погас и вновь зажегся, когда я резко встряхнул его. Я переоценил продолжительность жизни батареек. Мне следовало подняться и дождаться прибытия подкрепления, которое должно было появиться с минуты на минуту. Касаясь пальцами левой стены, я пошел назад и добрался до лестницы как раз в тот момент, когда фонарь погас окончательно. Снаружи до моих ушей доносились голоса.

— Сюда! — закричал я.

Голоса стали слышнее, затем раздался топот приближающихся шагов.

— Это я, Шарко! — Я выбежал ко входу в водонапорную башню. — Сколько вас?

— Восемь. На четырех машинах, — ответил Сиберски. — Другие поехали к криминалистке. Остальные скоро будут!

— Принесите фонари, прожекторы! Скорей! И пошевеливайтесь! Надо обыскать эти подземелья!

— Вы думаете, Вильямс у него?

— Да, думаю! Скорей!

— А ваша жена?

— Она заперта там, внутри! Я уверен! У нас под ногами сотни и сотни метров галерей. Зовите еще подкрепление, еще и еще. Мне необходимо как можно больше народу! Обзвоните все местные комиссариаты! Пусть мчатся сюда! А главное, он мне нужен живым! Живым! Этот псих нужен мне живым!!!

— Как прикажете!

Схватив под мышку прожектор с аккумулятором, я бросился в подземные кишки, на этот раз в левый рукав:

— За мной! При каждом разветвлении туннеля будем разделяться, чтобы покрыть максимум поверхности. Если что-то обнаружите, кричите!

Очень скоро лабиринт отдалил нас друг от друга. Только Сиберски еще оставался со мной. Мощный прожектор выхватывал из тьмы зрелище, достойное фильмов ужасов. Из-за неровного рельефа над нашими головами возникали темные зоны, казавшиеся бесплотными руками призраков. В некоторых углублениях вода сочилась сильнее, нам приходилось перепрыгивать через большие лужи, гниющие на каменном полу в течение многих лет. Новое ответвление увело Сиберски влево.

Я же доверился своей интуиции и шел, куда меня несли ноги. Голоса коллег раздавались под сводами, внезапно возникая в том или ином месте. Неожиданно кишка сузилась, так что мне пришлось протискиваться в нее боком, втянув живот. Но я двигался все вперед, вперед и вперед…

Внезапно, сам не знаю почему, мною овладела острая тревога. Я не мог унять дрожь во всем теле, ноги подкашивались, отказываясь удерживать мой вес. Пот щипал глаза. Мне пришлось сесть. У меня закружилась голова, я был близок к обмороку. До меня обрывками, словно разбившийся в мелкие кусочки о скалу, доносился голос Сиберски:

— …ссар… нашл……ите… скор…

Я затряс головой, спрашивая себя, не бред ли это. Губы свело, словно от холода. Я был точно замороженный. Мне пришлось собрать всю свою волю, чтобы подняться с земли и вернуть силу в затекшие ноги.

— …миссар… где……ите… тороп…

— Иду! Иду! — Мне не удавалось найти дорогу. Я перестал ориентироваться в пространстве и времени… Я прокричал: — Говори! Говори, чтобы я мог ориентироваться на звук твоего голоса!

— …льямс……оже мой……миссар…

Я бросился туда, откуда, как мне казалось, раздавались звуки.

— …миссар……миссар…

И наконец, когда я свернул в перпендикулярный отросток, звуки усилились:

— Комиссар! Комиссар! Боже мой! Торопитесь!

Теперь я бежал пригнувшись, потому что своды становились все ниже. Впереди, в десятке метров от меня, темноту пронзил луч света. Но прежде мне надо было пролезть через такую узкую щель, что пришлось присесть.

Неожиданно мне в ноздри ударил резкий запах горелого мяса. Сиберски освещал лежащее на боку обнаженное тело с прижатыми к груди коленями и повернутым в глубину ниши лицом, так что, подходя, я не мог его разглядеть. Волосы были старательно разложены на скале, чтобы покрыть максимум поверхности.

Сиберски направил фонарь на меня, потом отвернулся, потому что луч моего прожектора светил ему прямо в глаза. Я положил прибор на землю и медленно подошел к свернувшемуся калачиком телу. От тяжелого запаха меня согнуло пополам, я едва успел отскочить в угол, меня вывернуло наизнанку.

«— Расскажите, почему вы выбрали эту профессию?

— Это довольно глупо. Мне было тринадцать лет. Как-то утром я пошла покормить уток на берег озера Скейл, во Флориде. Гулять там в это время года, в разгар охотничьего сезона, мне запрещали, но мне было плевать. Несчастные птицы брали хлеб прямо у меня из рук. Они были голодны. Раздался выстрел, и они улетели. Некоторые утки отстали. Я видела, как их убивают прямо в небе, одну за другой. Я присутствовала при череде убийств… Сердце у меня разрывалось на части, и я сказала себе, что не могу оставить такие убийства безнаказанными, что необходимо что-то сделать, чтобы остановить бойню… Именно это потом и послужило мне ориентиром при выборе профессии… Забавно, да?»

Мутная серозная розоватая жидкость, напоминающая серые марокканские вина, сочилась из обгорелых грудей Элизабет Вильямс. На животе отсутствовали целые пласты плоти, вероятно срезанные каким-то острым инструментом, и кровь запеклась твердыми сгустками, прилипшими к обрывкам кожи.

«— И вы никогда не думали выйти замуж?

— Нет. Мужчины не понимают, чем я занимаюсь. Мне никогда не удавалось ужиться с теми, с кем я встречалась. Они делали меня несчастной. Мне больше нравилось женское общество. Да, Франк, я лесбиянка! Впрочем, я думаю, вы это подозревали. Я не ошиблась?»

Половые органы тоже обгорели. Во влагалище была вставлена, а потом подожжена при помощи пучка ваты и зажигалки маленькая спринцовка с бензином…

«Знаете, чего бы мне больше всего хотелось, комиссар? Вернуться на берег того озера, снова видеть плавающих передо мной уток и кормить их хлебными крошками. Однажды я вернусь туда, я себе поклялась…»

Сиберски направил фонарь вправо от входа:

— Он использовал… эту зажигалку и этот флакон аэрозоля, чтобы сжечь ей груди… И… вот что он написал… — Сиберски ткнул фонарем в потолок.

Я прочел написанные мелом слова:

«Привет, Франк!»

Я вытер губы платком и достал из кармана мобильник. Но связи не было, так что он оказался непригодным. Я бросился к сужению галереи, на ходу вырвав клок из своей куртки, пробежал по кишке, потом по следующей, направо и еще направо, до тех пор, пока мне в лицо не брызнул дневной свет.

Дрожащими пальцами, с бунтующим желудком, я набрал номер Серпетти. Он заговорил прежде, чем я успел раскрыть рот:

— Привет, дружок! Ну что, понравился тебе мой подарочек?

— Сукин сын! Верни мне жену!

— Ты знаешь, она тут, недалеко от меня. Но я немного беспокоюсь, потому что в последние дни у нее заметно участились схватки. Похоже, ребенок хочет родиться.

— Прекрати, Тома! Умоляю тебя, прекрати бойню!

— Он не должен родиться! Не сейчас! Твоя жена должна дойти до конца! Я тут кое-что собрал. Необходимо навести порядок. Потом дело пойдет лучше, гораздо лучше… На самом деле, не то чтобы ты меня слишком беспокоил, но, видишь ли, у меня полно дел… Как всегда… Кстати, следует заняться Королевой Романса, полагаю, я не скоро ее увижу…

Он отключился.

— Не-е-е-ет! Не отключайся! Не-е-ет!

Я снова набрал его номер. Никакого ответа. Я упал коленями в грязь, обеими руками во влажную землю внутреннего двора. Ко входу все прибывали автомобили с проблесковыми маячками.

Я резко вскочил и бросился в дом, где уже начался обыск. Перепрыгивая через ступеньки, я взлетел наверх. В кабинете, где все так же гудели компьютеры, на стене по-прежнему висел постер… Болота близ Тертр-Блан… И в глубине — шале…

Только что прибывший Кромбе окликнул меня, когда я уже собирался уезжать:

— Комиссар, вы куда?

— Дорогу! Я должен кое-что проверить!

Захлопнув дверцу прямо у него перед носом, я рванул с места, взвизгнули шины.

От нервного напряжения мои мышцы превратились в стальные перекладины. Резкая боль грызла плечо, ныли усталые суставы. Но я должен был убить его. Я должен был убить его собственными руками, и чтобы никто не мешал мне. Я должен был видеть его глаза, когда пуля вопьется в его плоть. «Держись, Сюзанна, держись, умоляю тебя!»

Часть моих мыслей унеслась к Элизабет Вильямс, к чудовищной смерти, которую уготовил ей Серпетти. Я должен был бы подумать об этом! Я должен был бы предвидеть, что этим кончится! Боже мой! Сколько людей умерло по моей вине! А скольких из них я спас из лап Серпетти, Человека без лица, такого знакомого лица, что мне не удавалось его разглядеть? Ни одного…

Я спешил, чтобы встретиться с Красным Ангелом в последнем бою, в поединке, которого ждал эти полгода. Я мчался к сверкающему под заходящим солнцем куполу, спешил туда, где ждала меня моя судьба…

Глава семнадцатая

Запах стоячей воды проник в меня и наконец материализовался, словно его выделяла сама субстанция моих снов. Топкая дорога, вспарывающая болота на протяжении многих километров, стальными челюстями вцепилась в колеса моего автомобиля. Я нажал на акселератор. Машина буксовала. Дальше пришлось двигаться пешком.

Последние комары в преддверии зимних холодов плясали над мутной поверхностью, иногда задевая ее и поднимая миниатюрную волну грязи, а потом прятались среди вытянутых стеблей камыша. Чем дальше я продвигался, тем более вязким становилось болото. Мрачный пейзаж вокруг меня уже не имел ничего общего с постером Серпетти, и я тщетно искал остров, островок или кочку, где могло бы разместиться шале. Косые лучи солнца играли на редких участках, где воде удавалось пробиться сквозь густые заросли кувшинок. Мне казалось, что я могу идти прямо по болоту, настолько щедрой была растительность. Стена гигантских, выше двух метров, и торчащих, как копья воинов, стеблей тростника мешала разглядеть что-нибудь, кроме этого зеленого узилища, в котором я двигался.

Я продолжал ориентироваться на узкую дорожку, петляющую среди болот, опасаясь, что она может вдруг внезапно закончиться или зыбучие пески затянут меня на дно. Я цеплялся за согнувшиеся под тяжестью влаги ветки, перепрыгивал через корни, гигантскими анакондами уходящие вглубь с поверхности.

Обходя ствол с прогнившей корой, я наконец разглядел какую-то хижину, взобравшуюся на поросший деревьями и тростниками островок посреди буро-зеленой болотной воды. К берегу была причалена лодка, а из щелей ставен пробивался тревожный свет. Пригнувшись, я подобрался к воде и в отчаянии стал озираться в поисках какого-нибудь судна или другого способа, позволившего бы мне пересечь пятьдесят метров супа из кувшинок, отделяющих меня от островка.

Сняв куртку и ботинки, я скользнул в воду и, стиснув зубы, двинулся вдоль берега. Вода поднялась мне до щиколоток, потом до бедер и добралась до живота. Гниющая болотная ряска облепила тело. Вода была ледяная. Градусов семь-восемь, не больше. Если я не хотел пойти ко дну от переохлаждения, в моих интересах было двигаться как можно быстрее. Я поднял над головой руки с оружием. Неожиданно какая-то волна захлестнула меня, и я провалился в илистую яму. Пытаясь вздохнуть, рефлексивно глотнул вонючей жижи и выскочил на поверхность с ноздрями и ртом, забитыми мелкими болотными растениями. От неожиданности я выронил оружие; тщетно пытаясь нащупать его пальцами ног, я нырял под воду, но захватывал со дна только вязкую разлагающуюся субстанцию.

Я поплыл. Словно стараясь удержать, стебли кувшинок цеплялись за руки и ноги. Холод постепенно вступал в свои права. У меня одеревенели губы, ступни, мышцы рук, грудь. Пальцы на руках и ногах покалывало, казалось, вот-вот они разобьются, как льдинки. Раненое плечо ныло от боли, будто в него попала вторая пуля…

Наконец, обессилевший, окоченевший и безоружный, я выбрался на берег. Мокрая одежда обвисла под тяжестью налипшего на нее ила и мелкой растительности. Небо с поразительной скоростью заволакивала тьма, над болотом разносилось бульканье жаб. На земле валялись большие палки. Я вооружился одной из них, выбрав покрепче, но достаточно легкую, чтобы иметь возможность свободно манипулировать ею. Корни и гнилые ветки впивались в ступни. Какой-то острый сучок воткнулся прямо в палец ноги. Я едва сдержал крик, уселся и, стиснув зубы, вытащил занозу. Мои затвердевшие от холода мышцы постепенно стали приобретать относительную эластичность. Наконец я подобрался к хижине. Болото сменила высокая трава и, слава богу, сделала мое продвижение менее заметным…

Ставни закрыты. Я обошел вокруг шале, прижал ухо к стене и замер. До меня долетело воркование радиоприемника, но никакого другого звука я не расслышал. Я попробовал заглянуть внутрь, но мешали планки ставен, стоящие под углом. С наступлением сумерек поднялся холодный пронизывающий ветер, от которого буквально сводило руки и ноги.

Я задумался о том, как проникнуть в дом. Заглянув в замочную скважину, я ничего не увидел: в ней торчал ключ. Я с осторожностью взялся за ручку, нажал на нее — и, к моему крайнему удивлению, дверь открылась без малейшего сопротивления. Я прыгнул в волчью пасть, потрясая над головой палкой…

И увидел свою жену с повязкой на глазах, крест-накрест привязанную к столу, с открытой в оскорбительной наготе грудью. Внутри ее круглого живота я угадал присутствие крошечного существа и не мог сдержать хлынувшего у меня из глаз горестного потока слез. Внутренний импульс, непредвиденный прилив самых чистых чувств парализовал меня, я закачался и рухнул на пол. С трудом поднявшись, я снова упал, когда лицо Сюзанны вдруг обратилось в мою сторону. Слова отчаяния застряли у меня в горле, и на мгновение, показавшееся мне вечностью, я потерял способность дышать.

Я думал лишь о том, чтобы снять с ее глаз повязку, сжать ее в объятиях, целовать, окутать ее своей любовью, гладить ее волосы, живот, пусть всего несколько секунд. Но остатки моих фараонских импульсов потребовали от меня прежде всего осмотреть кухню и ванную. Никаких следов Серпетти. Не раздумывая, я бросился к двери и запер ее на ключ. Я приблизился к своей любимой, к своему будущему ребенку, которого любил уже больше всего на свете, и, даже не прикасаясь к ним, ощутил, как от их тепла согревается моя душа.

Сюзанна молчала. Ее руки побелели от стягивающих запястья веревок. Верхняя часть тела, со следами высохшего пота, испещренная глубокими бороздами и более или менее заметными пятнами, вопияла о ее страданиях. Снова разразившись слезами, я склонился над ней. Мои пальцы, руки, ноги, все мое тело сотрясалось от холода, страха, вселенской скорби. Я уцепился за край стола и, собрав все свои силы, превозмогая собственную боль, сорвал с нее путы. Пусть это движение, это мгновение останется в моей памяти до самой смерти…

Ее нижняя губа шевельнулась, и беззвучный крик вырвался из горла. Она стала завывать и с такой силой судорожно двигать запястьями и лодыжками, что веревка прорезала ей кожу. Мышцы ее точеных ног задрожали, все тело задергалось, словно под действием электрического тока. И ее крики разнеслись высоко, высоко в наступающей ночи…

— Дорогая! Дорогая моя! Сюзанна!

Внезапно что-то заставило ее умолкнуть. Мой голос. Она узнала мой голос. Голос своего мужа. Голос человека, пришедшего к ней с любовью, с поддержкой, а не с оскорблениями и ударами. Через мгновение ее взгляд встретился с моим. Я прочел в них воспоминание о нашей встрече, наших счастливых днях, нашей совместной борьбе. Я уловил в них непостижимое чувство матери к своему ребенку…

— Дорогая! Дорогая! Я люблю тебя! Я люблю тебя!

Я до хрипа повторял эти слова, прижавшись губами к ее уху, гладил ее по волосам, по животу… О этот живот! Мой ребенок! Наш ребенок! И я прижал ее к себе…

Мелкие пузырьки пены стекли с ее губ, расширенные зрачки уставились в потолок…

— Сюзанна! Останься со мной! Прошу тебя! Сюзанна! Не оставляй меня!

С огромным трудом мне удалось развязать ей руки. Наконец я снял путы с ее щиколоток, и моя жена свернулась калачиком в углу стола. Волосы попали ей в рот, в глаза, почти полностью закрыли лицо. Во влажном воздухе отвратительно запахло мочой, у ее ног разлилась лужица. Ее живот, ягодицы, прижатые к груди ноги пришли в движение. И вся она как-то раскачивалась, раскачивалась, раскачивалась…

Я знал, что она может вернуться ко мне, что где-то в непримиримой механике ее сознания остается дверка, открытая к свету…

Я протянул к ней руки, но в этот момент меня окликнул какой-то голос. Измененный голос. Один из тех, которые я уже слышал по телефону.

— Добро пожаловать, Франк! — Тома Серпетти целился в меня из старого кольта, который, похоже, был еще во вполне боеспособном состоянии. Он появился из скрытого ковром люка и теперь стоял на верхних ступеньках лестницы. Прежде чем невыносимо злобно улыбнуться мне, он положил на пол изменяющее голос устройство. — Я должен был это видеть, Франк! Встреча с женой после полугода разлуки! Ты заметил, как я хорошо о ней заботился?

Он произвел кольтом движение, заставившее меня бросить только что подобранную палку. Я повиновался и поднял руки. Сюзанна вздрогнула, повела пустым взглядом и снова принялась раскачиваться, как деревянная лошадка, склонив голову между колен, к животу.

— Боже мой, Тома! Что ты с ней сделал?

— Твоя жена превратилась в молоток. Через четыре месяца, просто так, без всяких причин. В один прекрасный день. Я мог бы от нее избавиться, это сильно облегчило бы мне жизнь… Но я предпочел идти до конца ради игры… Ради славы, ради денег… Ради приза… переходящего приза от тебя — ко мне…

— Ради игры! Но… Как ты смеешь!

Его глаза зажглись темным пламенем, зрачки увеличились, как у загнанного зверя, готового убить, чтобы сохранить собственную жизнь…

— Можешь себе представить, Франк! Ты знаешь кого-нибудь умнее меня? Видел, как я вас всех дурачил? Жизнь, смерть — все это лишь большая игра. Если бы ты только знал, как я себя уважаю! О! Дорогой мой! Никто, ни один человек не сможет превзойти то, что я совершил! Я все контролировал, Франк, с самого начала. Скрещение судеб, окончательное прекращение движения жизней… Как с модельками поездов!

Я опустил руки, но он прицелился, и я снова их поднял. Лужи болотной воды стояли у меня под ногами, усталые израненные плечи жгло огнем.

— Объясни мне. Я должен понять про Сюзанну. Как ты узнал, что она беременна?

Он посмотрел на нее долгим взглядом:

— Она сама сказала мне после похищения. Это был последний всплеск ее сознания. Наверное, надеялась, что я отпущу ее. Подумать только, хотела сделать тебе сюрприз! Правда, мило? — Он присел на край стола. — Я задумал многосерийный фильм. Отправил по Интернету первый файл этой акуле Торпинелли. Я знал, что он возьмет, что такой фильм на черном рынке, в той среде, с которой я тебя постепенно знакомил, будет цениться на вес золота… Спрос увеличился, многочисленные заказы становились все более изобретательными! И я понял, что мне это нравится! Это возбуждало меня до такой степени, что ты и вообразить не можешь! Я был абсолютным повелителем всех своих жертв, а заодно и всех мужчин, десятками дрочивших, глядя мои шедевры!

— Ты… Ты…

— Но прежде чем приступить к делу, мне требовался сценарий, мне надо было чем-то занять вас, психологов, полицейских, научных специалистов… С этой точки зрения Интернет — просто золотая жила. В нем можно откопать отчеты о вскрытиях, исчерпывающие руководства по используемым полицейскими методам, перечень оборудования, средств слежки за преступниками… Полный набор, чтобы проанализировать ваши просчеты, достижения, способы работы… Короче, залезть в самое ваше нутро… Я поехал в Бретань, чтобы набрать там этой особенной воды и оставить ее в желудке Приёр. Неплохо, а? А эти психокриминалисты?! Я веселился как безумный! Я играл с вами, как кукловод со своими деревянными марионетками! Я успешно направил вас в острые челюсти BDSM4Y. У вас ведь там ничего не вышло, если я не ошибаюсь? — Он пересел на стул. — Я в самом начале наткнулся на документы, рассказывающие об отце Михаэлисе. Его карьера показалась мне… заслуживающей внимания. Тем более что вся эта история, как по волшебству, прекрасно увязывалась с рождением твоего ребенка и именем твоей жены… Будто все это было написано, ну, не знаю…

Он пошевелил в воздухе пальцами, как чародей, рассыпающий свой шарлатанский порошок… Я ждал момента, чтобы подойти к нему поближе. Сделав шаг вперед, я спросил:

— А Розанс Гад? Зачем было ее убивать?

— Я ее и не убивал, Франк! С этой бретонской кретинкой действительно произошел несчастный случай! Благодаря ей я снял свои первые фильмы. Она оказалась более чем сговорчивой! И ты мог видеть, как народ толпами стучался в двери моих пиратских сайтов, чтобы посмотреть эти видео! На самом деле, думаю, именно это и толкнуло меня пойти еще дальше в своих экспериментах.

— А эти девушки, которых ты убил? Ты нанимал их через Интернет?

— Ты вообще отдаешь себе отчет в том, что эта сука Приёр хвасталась тем, что калечила трупы в прозекторской? Она демонстрировала это как трофеи, как свои личные достижения, а куча болванов ликовала, глядя на ее исповедь. А Мариваль? Эта тварь, спрятавшаяся в гуще леса? Она думала, что можно безнаказанно показывать свою киску, фокусничать с животными? Я ей дал понять, что Интернет может быть очень опасен… Что не стоит провоцировать людей, мастурбируя перед камерой… Что никогда и нигде нельзя чувствовать себя в безопасности… Думаю, после более чем полутора месяцев созревания на бойне… она усвоила урок. Эти женщины заслужили то, что с ними произошло! Я не убивал безвинных!

— Все для тебя складывалось великолепно до Манчини?

Его лицо исказила гримаса.

— Этот идиот Торпинелли был недостаточно осторожен. Я полагаю, что его придурок-кузен сунул нос в его дела, а именно в содержимое его компьютера. Этот Манчини, эротоман недоделанный… Видишь ли, сам захотел попробовать… Такие фильмы не для любителей вроде него. Мне бы следовало лично заняться им. Это бы избавило тебя от необходимости лезть в дерьмовые дела в Ле-Туке.

— Брат-шизофреник, Йення, твой отъезд в Италию во время первого убийства… Все ложь?

— Так просто было манипулировать твоей женой! Бедный Тома с братом-шизофреником, с одной стороны, а с другой — заброшенная жена, решившаяся излить свое горе на интернет-форумах… Пф-ф-ф… Ну до того легко… Проще не бывает… Фараон ты или нет? Тебя никогда не учили не доверять людям, которых ты не знаешь? Благодаря Интернету очень просто придумать себе жизнь, пролезть в самые сокровенные тайны супругов, холостяков, детей… А они даже и не заметят! Мы живем в эру киберпреступлений, Франк, это следовало бы вбить в твои куриные мозги!

Краем глаза Серпетти следил за Сюзанной. Она бредила, между ее раздвинутыми ногами выливался пенный поток. Воздев руки, я спросил его:

— Что ты собираешься теперь сделать? Прикончить нас? Сколько еще безвинных ты собираешься убить?

— Я почти завершил свой труд, Франк. А там посмотрим. Есть один малыш, которого я еще должен обучить. Ему очень нравятся мои видео, и я уверен, что однажды он сможет делать не хуже.

Он махнул револьвером в сторону:

— Прижмись к стене! К той, дальней! И сядь в угол!

Я рискнул сделать шаг к нему, но мой порыв заставил его направить дуло на Сюзанну:

— Считаю до трех! Раз, два…

— Ладно! Не стреляй! Я сделаю то, о чем ты просишь…

Я попятился и присел в угол, держа руки над головой.

— Прекрасно, — улыбнулся он. — Ты снова на лучших местах и сможешь присутствовать на спектакле вроде того, что произошел на бойне! Только теперь я разрешу тебе смотреть!

По-прежнему держа меня на мушке, он достал из рюкзака стерильный набор хирургических инструментов, необходимых для срочного вмешательства: скальпели, марлевые салфетки, дренаж, кривые иглы и шелковую нить.

Раздвинув стол, он разложил на нем медицинские принадлежности.

— Все готово к рождению твоего ребенка… Недостает только… — он порылся в рюкзаке, — камеры.

Я уперся руками в пол, чтобы встать, но он выстрелил, и пуля взвизгнула в двух сантиметрах от моих ног. Сюзанна закричала.

— Еще раз дернешься, застрелю! Не двигайся! Попробуй только шелохнуться! Руки подними, подними свои чертовы руки! — Он с осторожностью, словно заяц, петляющий перед охотничьей собакой, приблизился и сунул мне под нос дымящееся дуло. От запаха пороха у меня закружилась голова. — Закрой глаза, козел!

— Стреляй! Стреляй же! Чего ты ждешь?

Я почувствовал, как сильный жар разливается по моей шее. Когда я открыл глаза, он продемонстрировал мне пустой шприц:

— Кетамин… Узнаешь? Это тебя немного успокоит. Я ввел дозу, которая позволит тебе в полном блаженстве улавливать звук и свет, но не даст тебе… пораниться…

Он подошел к Сюзанне, ввел препарат и подтащил ее к импровизированному операционному столу:

— Ну вот… Просто чтобы ты вела себя поспокойнее, Сюзанна…

Он обернулся ко мне:

— Твоя жена теперь всего лишь призрак того, кем она была прежде. Она мертва, Франк. Разве ты не понимаешь? Взгляни на нее! Посмотри ей в глаза!

С нижней челюсти Сюзанны стекала пенистая слюна и сползала по подбородку. Она была далеко, где-то на другой планете. И все же на какое-то мгновение мы с ней вновь обрели друг друга. Ненадолго… Так ненадолго…

Как и в предыдущий раз, но не так сильно, мои члены отяжелели и все мое тело словно бы застыло в бетоне. Пальцы отделились от кистей, кисти от запястий, запястья от рук, а руки от тела. Я превратился в ледяную глыбу.

Серпетти распластал Сюзанну на столе. Она подчинилась без единого стона. Ее зрачки расширились так, что белки исчезли за ними, рот был открыт, словно она собиралась обратить свою беззвучную мольбу к небу…

Я пробормотал:

— Сюзанна… Сюзанна… Я люблю тебя…

И когда Серпетти нагнулся, чтобы подобрать свернутые на полу кольцом веревки, она дернулась, выгнулась дугой, словно ее пронзил электрический ток чудовищной силы, и со страшным воплем воткнула ему в шею скальпель, вложив в свое движение всю силу ненависти, созревавшей в ней долгие месяцы. Войдя в трахею справа, лезвие вышло с другой стороны. Кольт упал и оказался у моих ног.

Серпетти открыл рот, издал сдавленный крик и поднес обе руки к горлу, откуда бил небольшой фонтан крови. Он рухнул на колени и, движимый яростью, жаждой убивать еще и еще, вытянулся, не сводя глаз с оружия. Язык, зубы, десны окрасились кровью с примесью звериной злобы, идущей прямо из его кишок. Сейчас он схватит револьвер! Схватит и, прежде чем умереть, выстрелит! Сюзанна лежала на полу, тоже обездвиженная приливом кетамина в сосуды. Серпетти зашевелился, пополз, в кровь обдирая ногти о каменный пол, и вытянулся в последнем усилии. Рука его замерла в нескольких сантиметрах от оружия. Еще мгновение его глаза были открыты, и мои губы успели прошептать:

— Ты… проиграл… Мой ребенок… родится… а ты… будешь гнить… в аду…

Вместе с кровавым пузырем он выпустил свои последние десять процентов воздуха, мертвый взгляд полыхал нечеловеческой ненавистью…

Когда его черная душа отлетела, волосы Сюзанны распушились, будто наэлектризовались сами по себе… И тогда я понял, что Элизабет Вильямс и Дуду Камелиа витают в эфире где-то тут, поблизости…

Эпилог

Для мая чересчур жарко. По радио говорят, ветер из Сахары. Дочка неуверенной походкой, покачиваясь, семенит передо мной, и ее ручки утопают в песке, когда она падает, наступив на разрушенный приливом замок. От взрывов ее смеха взлетает стая чаек, пасшихся в тепловатой воде под весенним солнцем. И в своем великолепном воздушном балете птицы поют и танцуют над нашими головами.

Сюзанна идет рядом со мной.

Она вглядывается в голубые глаза моря, равнодушная ко всему, что происходит вокруг, будто у нее в голове кто-то выстроил стену, закрывшую от нее все прекрасное в жизни. В ее воображении все еще живы образы прошлых ран, и я думаю, они останутся с нами до конца наших дней.

Прежде чем отправиться на север, к морю, я дал ей капсулы с лекарством и сироп. Врачи утверждают, что другого средства заставить умолкнуть протяжные жалобы, звучащие в ее сознании днем и ночью, не существует. Лекарства уносят ее вдаль от нас с дочкой, но я знаю, что, когда девочка забирается к ней на колени, Сюзанне хорошо, где-то внутри ее разливается тепло. Порой я замечаю, как она улыбается нашей малышке, и тогда я чувствую, что не все потеряно, что однажды я вновь обрету мою прежнюю Сюзанну.

Я бросил все. Париж, свою работу, близких друзей, всю эту сумасшедшую жизнь. Мы втроем живем на берегу моря, в холодной измороси севера Франции. Вдали от территории крови. Я восстановил старый семейный бизнес: продаю игрушки в пятидесяти метрах от дома. Пенсия Сюзанны по инвалидности позволяет нам оплачивать живущую в доме медсестру и няню для ребенка. Что касается Куколки, моего волшебного паровозика, его я не решился забрать с собой. Теперь он стал частью мертвых вещей, прошлого, о котором слишком мучительно вспоминать.

Я всегда рядом с моими любимыми девочками. При первой возможности я мчусь к ним, одной рукой кладу голову жены себе на колени, а другой глажу дочку по волосам. Я больше не комиссар Уголовной полиции. Я стал обычным человеком, как все…

Вчера вечером в лодке у берега озера обнаружили два обнаженных трупа… Мальчик и девочка… У каждого во рту монетка… Показали по телевизору… Я выключил его и пошел спать.

Мне приснилось огромное поле ржи. В нем танцевали две женщины, которых я когда-то знал…

~

Восхождение Франка Тилье к славе началось с «Комнаты мертвых» (2005). Роман мгновенно стал бестселлером, завоевал читательскую премию «Набережная детектива» (2006), премию за лучший французский детектив компании «Французские железные дороги» (2007), по нему снят фильм с Мелани Лоран, Эриком Каравака, Жилем Лелушем и Жонатаном Заккаи в главных ролях. Триллеры Тилье переведены на десяток языков, за шестизначную сумму куплены британским издательством «Пингвин», ведутся переговоры об их экранизации в Голливуде.

Любители детективов явно сгорают от нетерпения, желая прочесть новый роман Франка Тилье с продолжением захватывающих приключений комиссара Шарко.

Франк Камю. La Voix du Nord

В умении строить детективный сюжет на основе научно доказанных фактов Тилье неподражаем. Ему веришь, и это пугает больше всего…

Vol de Nuit

Примечания

1

Уэсли Эрл «Уэс» Крэйвен (Wesley Earl Craven; р. 1939) — американский кинорежиссер, продюсер, сценарист. Культовый режиссер фильмов ужасов. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Шарль Амедей Ванлоо (Carl Van Loo; 1705–1765) — французский живописец, самый известный из династии Ванлоо, происходившей из Голландии и обосновавшейся во Франции во второй половине XVII в.

3

Костотом — реберные ножницы.

4

Эвисцерация — извлечение внутренних органов трупа с целью их детального изучения.

5

Международная компания, начала свою деятельность в 1887 г. Является одним из крупнейших в Европе производителей оборудования и продукции, предназначенных для моргов, судебной медицины. А также выпускает средства гигиены, которые относятся к данной области.

6

Долли Партон (Dolly Parton; р. 1946) — американская кантри-певица и киноактриса, имеет титул «Королева кантри».

7

Аллюзия на слова из песни Francine Cokempot «Les murs de poussière» (1977): «Châtaignes dans les bois / Se fendent sous nos pas».

8

Service d’Enquete des Fraudes aux Technologies de l’Information (фр.) — Служба расследования мошенничества в области информационных технологий.

9

Carte bleue (фр.) — французская кредитная карта.

10

Стеганография (от греч. στεγανός — скрытый и γράφω — пишу; буквально: «тайнопись») — наука о скрытой передаче информации путем сохранения в тайне самого факта передачи.

11

От англ. to sniff — нюхать, разнюхивать.

12

Силикоз — наиболее распространенный и тяжело протекающий вид пневмокониоза, профессиональное заболевание легких.

13

Премия Hot d’Or — Европейская премия порнокиноиндустрии.

14

Видимо, несуществующий журнал, придуманный автором по образу «Revue Internationale de Criminologie et de Police Technique et Scientifique».

15

Пабло Эскобар (Pablo Emilio Escobar Gaviria; 1949–1993) — колумбийский наркобарон, террорист.

16

Окадаиковая кислота — токсин, содержащийся в двустворчатых моллюсках.

17

Государственный госпиталь Питье-Сальпетриер (Pitié-Salpêtrière Hospital).

18

Лампа черного света, или лампа Вуда (англ. Black light, Wood’s light) — лампа, излучающая почти исключительно в наиболее длинноволновой («мягкой») части ультрафиолетового диапазона и, в отличие от кварцевой лампы, практически не дающая видимого света. Применяется, в частности, в криминалистике для обнаружения следов крови, мочи, спермы или слюны, которые флуоресцируют в свете лампы.

19

«Покупайте „Виагру“ через Интернет»; «Увеличьте объем своих продаж на 300 %» (англ.).

20

AES (Advanced Encryption Standard), также известный как Rijndael — симметричный алгоритм блочного шифрования. Blowfish — криптографический алгоритм, реализующий блочное симметричное шифрование. Twofish — симметричный алгоритм блочного шифрования; являлся одним из пяти финалистов второго этапа конкурса AES.

21

От англ. bondage — рабство, принуждение, садомазохизм.

22

The Violent Criminal Apprehension Program (англ.) — программа по предотвращению тяжких преступлений, разработанная ФБР.

23

Способ совершения преступления (лат.).

24

Видимо, аллюзия на «Hunttingdon Life Sciences», американо-британскую исследовательскую организацию, занимающуюся доклиническими экспериментами на животных.

25

Посмертные (лат.).

26

Околосмертные переживания (околосмертный опыт; англ. A near-death experience, NDE) — измененное состояние сознания, обусловленное личными переживаниями человека в момент событий, при которых он мог умереть.

27

Герой сериала «Маленький дом в прериях», хроники жизни Чарльза Ингаллса и его семьи, проживающей на Среднем Западе. Экранизация одноименной автобиографической книги Лауры Ингаллс Уайлдер.

28

Клоун Огюст — персонаж книги Генри Миллера «Улыбка у подножия лестницы».

29

«Связывание, дисциплина и садомазохизм для вас» (англ.).

30

Катары (от греч. — чистый) — приверженцы одной из крупнейших средневековых ересей, распространившихся в XI–XIV вв. в Северной Италии и Франции.

31

«Священные фемы» — тайные суды, первоначально созданные в Германии для защиты десяти заповедей Христовых.

32

Возбуждающие капли.

33

Хуан де Жуаньи (Juan de Juni; 1507–1577) — испанский скульптор французского происхождения. Главная тема его произведений — душевная боль, часто сопровождаемая физическим страданием.

34

Артур Кизс (Keith; 866–1955) — английский анатом, приматолог и антрополог.

35

Эдит Штайн (Edith Stein; 1891–1942), известна также под монашеским именем Тереза — Бенедикта Креста — немецкий философ, католическая святая, монахиня-кармелитка, погибшая в концлагере Освенцим из-за своего еврейского происхождения. Беатифицирована Католической церковью в 1987 г., канонизирована в 1998 г.

36

«Ведьма из Блэр» (англ.) — фильм ужасов 1999 г.

37

Фильм ужасов 1979 г., в российском прокате известен под названием «Ужасы Амитивиля».

38

Текс Эйвери (Tex Avery, полное имя — Фредерик Бин Эйвери (Frederick Bean Avery), известен также как Фред Эйвери) — американский мультипликатор.

39

Юношеский турнир «Магический бильярдный шар».

40

Жан-Мари Бигар (Jean-Marie Bigard; р. 1954) — французский актер, режиссер, сценарист.

41

Сайт любителей плюшевых мишек.

42

Des jours sans (фр.) — дни без мяса и без вина, как говорили в период Второй мировой войны (1939–1945).

43

Tres Venerables Аnciens, Tres-Tres Venerables Anciens (фр.) — Достопочтимые Старейшины и Очень Достопочтимые Старейшины, самоназвание выпускников некоторых высших учебных заведений Парижа.

44

«Приключения Тинтина» (также Тентен, Тэнтэн, Тантан; фр. Les Aventures de Tintin) — один из популярнейших европейских комиксов XX в. Его автор — бельгийский художник-самоучка Эрже.

45

Порнографические издания, распространяемые садомазохистскими сообществами.

46

Франсуа Мансар (François Mansart или Mansard; 1598–1666) — французский архитектор, крупнейший мастер элегантного и сдержанного французского барокко.

47

Кахау (или носач; лат. Nasalis larvatus) — обезьяна, живет только на острове Борнео.

48

От англ. to snuff — убить, прикончить.

49

Ретиарий (боец с сетью), гопломах (от греч. οπλοµάχος — вооруженный боец), секутор — виды древнеримских гладиаторов.

50

Галерус — защита для плеча и предплечья ретиария.

51

Uncle Ben’s (англ. От дяди Бена) — бренд скороварящегося риса и связанных с ним пищевых продуктов.

52

Нуммулиты (лат. Nummulites, от лат. nummulus — монетка) — род вымерших одноклеточных организмов.

53

Нистагм (nystagmus; греч. nystagmos — дремота) — повторяющиеся непроизвольные движения глазных яблок.

Content

Франк Тилье
Адский поезд для Красного Ангела

Предисловие автора

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Эпилог

~

Примечания