Дорис Лессинг

Бабушки

Глава 1. Бабушки

По обе стороны небольшого мыса, усеянного множеством кафе и ресторанчиков, чинно резвилось море, совершенно непохожее на настоящий океан, ревевший и грохочущий за пределами раскрытого зева бухты, за этими каменными ограждениями, которые все называли Зубами Бэкстера, — так даже на картах писали. Кто такой — этот Бэкстер? Хороший вопрос, распространенный, а ответ на него можно было найти на помещенном в рамку листке искусно состаренной бумаги, висевшем на стене ресторана, стоявшего на дальнем краю мыса, в самом лучшем, дорогом и престижном месте. Ресторан назывался «У Бэкстера», и считалось, что внутренняя комната из тонкого кирпича с тростниковой крышей — это бывшая хижина Билла Бэкстера, построенная им собственными руками. Он, неутомимый путешественник и моряк, отыскал эту райскую бухту с крошечным каменным язычком. В ранних версиях этой легенды упоминались мирные и приветливые местные жители. А откуда взялись «зубы»? Неисправимый Бэкстер продолжил исследовать близлежащее побережье и острова. И однажды, доверившись лодочке-листочку, сделанной с помощью собственной сноровки из старого топляка, лунной ночью он разбился об эти семь черных камней, совсем недалеко от своего домишки, в котором всегда горела керосиновая лампа, надежно, как маяк, созывавшая в бухту маленькие кораблики, способные протиснуться в нее через риф.

Сейчас территория вокруг «Бэкстера» была усажена огромными деревьями, в тени которых прятались столики и стулья, а с трех сторон лежало дружелюбное море.

Вверх, петляя между кустами, шла дорожка, которая вела к Садам Бэкстера, и как-то в послеобеденное время по ней не спеша поднималась группа из шести человек, четверо взрослых и две маленькие девочки, чей радостный визг эхом отзывался на крики чаек.

Впереди шли двое симпатичных мужчин, уже не юных, но лишь человеконенавистник мог бы сказать, что это люди среднего возраста. Один из них хромал. За ними шагали две такие же симпатичные женщины лет шестидесяти — но, естественно, никому бы и в голову не пришло назвать их престарелыми. Они остановились возле стола, который, очевидно, видели уже не впервые, сложили на нем пакеты, свертки и игрушки; кожа у прибывших была холеная, блестящая — эти люди умели пользоваться солнцем. Они сели, женщины вытянули длинные гладкие коричневые ноги, непринужденно обутые в сандалии, дали временный отдых умелым рукам. Женщины расположились по одну сторону стола, мужчины по другую, а девчонки прыгали: шесть светловолосых голов. Они, конечно же, родственники? Это наверняка матери этих мужчин; а те — точно их сыновья. А девчонкам, уже кричащим: «Хотим на пляж!», для чего надо было спуститься по каменистой тропинке, бабушки, а потом и отцы, велели вести себя хорошо и играть спокойно. Дети сели на корточки и принялись составлять в пыли узоры из собственных пальцев и маленьких палочек. Хорошенькие девочки: значит, эти симпатичные взрослые — их родственники.

Из окна «Бэкстера» показалась девушка, она крикнула: «Как обычно? Принести вам, что и всегда?» Одна из женщин помахала ей рукой в знак согласия. Вскоре появился поднос со свежими фруктовыми соками и бутерброды на цельнозерновом хлебе — подтверждая, что эти люди заботятся о своем здоровье.

Тереза, которая только что сдала выпускной экзамен в школе, решила на год уехать из Англии, после чего вернуться и начать учебу в университете. Это она рассказала уже несколько месяцев назад, а взамен ее просветили на тему — как учатся эти девчонки. Вот и сейчас она спросила у них: как дела в школе, и сначала одна ответила, а потом и вторая подтвердила, что там все классно. Хорошенькая официантка побежала обратно в ресторан, на свое рабочее место, улыбнувшись двум мужчинам, отчего женщины тоже обменялись улыбками друг с другом и со своими сыновьями, один из которых, Том, заметил:

— Она же никогда не вернется в Британию, ведь тут все парни — руками и ногами за то, чтобы она осталась.

— Тем глупее будет с ее стороны выйти замуж, — ответила одна из женщин, Роз — на самом деле Розанна, мать Тома. Но ей возразила другая, Лил (или Лилиан), мать Иена:

— Ой, ну не знаю, — сказала она, с улыбкой глядя на Тома. Такое признание их существования, которого, в сущности, и добивались мужчины, заставило их кивнуть друг другу, шутливо поджав губы, как будто этот или похожий диалог у них разыгрывался уже не впервые.

— Все равно, — сказала Роз, — девятнадцать лет — это слишком рано.

— Но кто знает, как все повернется? — спросила Лил и тут же покраснела. Почувствовав это, она скорчила рожицу, озорную или даже дерзкую, что совершенно не вязалось с ее характером. Остальные обменялись взглядами, которые так просто уже не объяснить.

Все вздохнули и, услышав друг друга, рассмеялись, это был настоящий искренний смех, который, как казалось, и выражал недосказанное. Одна из девочек, Ширли, спросила: «Над чем вы смеетесь?», а вторая, Элис, добавила: «Что тут смешного? Я не вижу в этом ничего смешного», и ненамеренно скопировала бабушкино выражение стыдливого озорства. Лил снова стало неловко, и она снова покраснела.

Ширли, которой хотелось внимания, не унималась: «Папа, в чем же фишка?» — и тут оба отца принялись ловить и шлепать девчонок, а те выражали недовольство, вырывались, но возвращались, а потом бросились к бабулям на колени в поисках защиты. Разнежась в их объятиях и сунув в рот большой палец, дети закрыли глаза и принялись зевать…

День был жаркий.

За соседними столиками, так же стоявшими в тени деревьев, блаженствовали и другие такие же счастливые люди. Море, со всех сторон окружавшее невысокий мыс, вздыхало, шипело и тихонько билось о камни, голоса звучали тихо и лениво.

В окне «Бэкстера» показалась Тереза с подносом, на котором стояли прохладительные напитки, она ненадолго остановилась и посмотрела на семью. По ее щекам потекли слезы. Она влюбилась в Тома, потом в Иена, потом снова в Тома — за их внешность, за их спокойствие, за что-то еще; влюбилась в их довольство, словно они купались в радости всю свою жизнь, а теперь излучали ее волнами удовлетворенности.

А как они обращались с дочками, с какой легкостью и ловкостью! И бабушки всегда рядом, и их уже не четверо, а шестеро… но были же и матери, ведь у всех детей они есть, и у этих девочек были Ханна и Мэри, обе поразительно непохожие на эту светловолосую семью, членами которой они стали — миниатюрные, смуглые и довольно миловидные, — но Тереза знала, что ни одна из них не была достаточно хороша для этих мужчин. Они работали. У них был бизнес. Вот почему тут так часто бывали бабушки. Значит, они сами уже не работали? Работали, но могли в любой момент сказать: «Пойдем-ка в „Бэкстер“» — и приходили. Иногда к ним присоединялись и матери девочек, и тогда их было восемь.

Тереза была влюблена в них всех. Она это наконец поняла. В мужчин — это естественно, ее сердце терзалось из-за них, но не слишком уж сильно. Слезы у нее выступали, когда она видела их всех вместе, наблюдала за ними, вот как сейчас. А за ее спиной, за столиком возле бара, сидел Дерек, молодой фермер, изъявивший желание взять ее в жены. Тереза против него ничего не имела, он ей весьма нравился, но именно эти люди, эта Семья, была ее подлинной страстью.

Казалось, что солнце, которое висело над деревьями, дававшими глубокую тень, местами пронзенную его лучами, включало в себя и сами деревья, и раскаленное голубое небо, смешавшееся с благостью и счастьем, выделявшее огромными каплями некую золотую росу, которую могла видеть лишь Тереза. Именно в этот момент она решила выйти за своего фермера и остаться здесь, на этом континенте. Она не могла покинуть его ради переменчивых прелестей Англии, Брэдфорда, хотя местные болота тоже были ничего, когда солнце все же удосуживалось показаться. Нет, она останется здесь, она просто обязана. «Хочу, хочу», — твердила она про себя, дав наконец волю слезам. Ей была просто необходима эта нега тела, это спокойствие ленивых движений, длинных загорелых рук и ног, золотого блеска светлых волос на солнце…

И как только Тереза решила собственное будущее, она заметила, что по дорожке поднимается одна из матерей. Мэри — да, это была она. Невысокая, смуглая, нервная женщина, в ее осанке и стиле ничто не выдавало ее принадлежности к Семье.

Шла она медленно. Останавливалась, всматривалась, шла дальше, опять останавливалась, и движения ее были нарочито неторопливыми.

— Интересно, что на нее нашло? — гадала Тереза и наконец отошла от окна, чтобы отнести поднос посетителям, которые, конечно же, уже заждались. Мэри Стразерс едва двигалась. Она остановилась и принялась недовольно смотреть на Семью. Роз Стразерс заметила ее и помахала рукой, потом еще раз, потом рука медленно пошла вниз, словно женщина поняла причину ее нерешительности, а с лица начал сходить лоск и блеск. Она смотрела, хотя и не прямо, на свою невестку, и, заметив перемену в ее лице, сын Том повернулся в ту же сторону и помахал. Иен тоже. У них обоих словно опустились руки, как и у Роз; и в этом виделась какая-то обреченность.

Мэри остановилась. Рядом оказался столик, и она тяжело опустилась на стул. Она посмотрела на Лил, потом на Тома, своего мужа. Ее обвиняющие сощуренные глаза перемещались с одного лица на другое. Взгляд что-то искал. В руке у нее был пакет. Письма. Она села метрах в трех и не сводила с них взгляда.

Тереза обслужила остальные столики и снова вернулась к окну, мысленно обвиняя в чем-то Мэри, жену, понимая, что это ревность. Вот как она себя оправдывала: будь она достаточно хороша для них, я была бы только рада. Но ведь она по сравнению с ними — ничто.

Лишь от ревности можно было так плохо думать о Мэри, яркой и привлекательной смуглой молодой женщине. Но сейчас она не была красива; маленькое лицо, бледное, как побелка, тонкие губы. Тереза увидела пачку писем. Посмотрела на четверку за столом. Они замерли, как будто играли в «море волнуется раз». Их свет словно иссякал на глазах. Конечно, в такой прекрасный день это сложно было заметить, но они теперь совершенно не двигались, словно окаменели. А Мэри все смотрела — то на Лил, или Лилиан, то на Роз, или Розанну; переводила взгляд на Тома, потом на Иена, и снова, и снова по кругу.

Повинуясь какому-то импульсу, который Тереза и сама не распознала, она достала из холодильника кувшин с водой и налила стакан, а потом побежала к Мэри. Та медленно повернула голову, недовольно посмотрела Терезе в лицо и стакан не взяла. Тереза села. Мэри привлек блеск воды, она протянула руку, но потом отдернула: она у нее тряслась слишком сильно, стакан было не удержать.

Тереза вернулась к своему окну. Для нее день помрачнел. Она тоже задрожала. В чем же дело? Что случилось? Произошло нечто ужасное, фатальное!..

Мэри наконец поднялась, с трудом преодолела расстояние до стола, где сидела Семья, и опустилась на стул, стоявший на некотором расстоянии от них: она не была частью их целого.

Они смотрели на пачку писем в ее руках.

Никто не двигался, все смотрели на Мэри. И ждали.

Начать говорить предстояло ей. Но нужно ли? У нее дрожали губы, она сама вся тряслась, казалось, что она вот-вот упадет в обморок, а ее укоряющие глаза все еще пронзали то одного, то другого. Том. Лил. Роз. Иен. Рот у нее скривился, словно она откусила какую-то кислятину.

— Что с ними, что? — гадала Тереза, пристально вглядываясь из окна, и хотя еще меньше часа назад она решила, что никак не может уехать с этого побережья, оставить эту благодать и изобилие, теперь она начала думать, что отсюда надо бежать. «Я откажу Дереку. Лучше убраться отсюда».

Элис, девочка, сидевшая на коленях у Роз, со вскриком проснулась и увидела маму: «Мама, мамочка», — и протянула к ней руки. Мэри смогла заставить себя подняться, обошла вокруг стола, держась за спинки стульев, и взяла Элис.

И тогда на коленях у Лил проснулся и второй ребенок. «А где моя мама?»

Мэри протянула руку к Ширли, и уже через миг обе девочки сидели у нее на коленях.

Они уловили настроение Мэри, ее страх, злость, некую обреченность и захотели вернуться к бабушкам. «Бабуля, бабулечка». «Хочу к бабушке».

Мэри крепко сжала их обеих.

На лице Роз появилась легкая горькая улыбка, словно она сообщила кому-то глубоко внутри себя о том, что пришли плохие новости.

— Бабушка, ты завтра поведешь меня на пляж?

И Элис:

— Бабушка, ты обещала, что мы пойдем на пляж!

Наконец дрожащим голосом заговорила и Мэри. Но сказала лишь:

— Нет, вы не пойдете с ними на пляж, — а потом напрямую и взрослым женщинам:

— Вы не будете водить Ширли и Элис на пляж.

Это было и осуждение, и приговор.

Лил неуверенно, даже робко, произнесла:

— Скоро увидимся, Элис.

— Не увидитесь, — сказала Мэри. Она встала, держа обеими руками детей, а пачку писем засунула в карман своих слаксов.

— Нет, — яростно повторила она — наконец начали прорываться чувства, отравлявшие ей душу. — Нет. Не увидитесь. Никогда. Вы никогда их больше не увидите.

Она развернулась и потащила за собой детей.

Ее окликнул муж, Том:

— Мэри, погоди минутку.

— Нет, — и она изо всех сил поспешила вниз по тропинке, спотыкаясь, волоча за собой девочек.

Ну и теперь, естественно, четверо оставшихся, старшие женщины и их сыновья, должны же были что-то сказать, внести ясность, все объяснить? Ни слова. Они сидели сжавшись, поникнув, помрачнев, потом наконец один из них заговорил. Это был Иен, он обратился к Роз с интимной страстью, широко распахнув глаза, а по губам было видно, как он напряжен и зол:

— Это ты виновата! Да, ты. Я тебя предупреждал. Во всем виновата ты.

Роз ответила злобой на его злобу. Она рассмеялась. Это был жесткий, злой и едкий смех, раскат за раскатом.

— Я виновата, — ответила она. — Конечно. Кто же еще?

И снова захохотала. Это хорошо бы смотрелось на сцене — такой смех, — но по ее щекам потекли слезы.

Мэри, уже скрывшаяся из виду, к этому времени дошла до конца дорожки, где встретилась с Ханной, женой Иена, которая не могла даже видеть виновных, по крайней мере, при Мэри, потому что ее ярость была не так велика. Она позволила Мэри идти одной, а сама осталась ждать, преисполненная сомнений, страданий и упреков, бурливших в ней все сильнее и готовых вырваться наружу. Но она не хотела, чтобы все это вылилось в гнев, нет, ей нужны были объяснения. Она взяла у Мэри Ширли, и вот они обе, с дочками на руках, стояли на тропинке, возле забора из свинчатки, отделявшего соседнее кафе. Они молчали, но смотрели друг другу в глаза, Ханна жаждала подтверждения, и получила его.

— Ханна, это правда.

И — этот смех. Смех Роз. Раскатистый и резкий, смех победителя — вот что услышали Мэри и Ханна, и он стегал их, а они сжимались от жестокости этого звука. Удары хлыста все падали им на спины, и они содрогались.

— Злые люди, — наконец пролепетала Мэри, чьи губы превратились в тесто или глину. С последними взвизгами смеха Роз обе молодые женщины расплакались, побежали вниз, подальше от своих мужей, подальше от их матерей.

Две девочки пришли в большую школу в один и тот же день, в один и тот же час, рассмотрели друг друга и крепко сдружились. Малышки, они смело держались в этой огромной школе, такой же людной и шумной, как супермаркет, там, как они уже знали, была своя иерархия, и к новеньким относились враждебно, но у каждой появилась союзница, так что они взялись за руки, дрожа от страха и рвения все побороть. Огромная школа, стоявшая на холме и окруженная парками, совсем, как в Англии, хотя купол неба над ней висел совсем не английский, была готова поглотить малышек, по сути, младенцев, как считали их родители — просто слезы на глаза наворачивались.

Девочки были отважны, быстро находились, что ответить, и вскоре попытки старожилов зацепить их сошли на нет; они поддерживали друг друга, каждая боролась и за себя, и за подругу. «Они как сестры», — говорили про них, даже: «Они как двойняшки». Светловолосые, с одинаковыми блестящими хвостиками, голубоглазые, проворные, как рыбки, но если присмотреться повнимательнее — не такие уж и похожие. Лилиан — или Лил — была худой, но мускулистой, с нежными чертами лица, а Розанна — или Роз — покрепче, и в то время как Лил смотрела на мир исключительно сурово, Роз во всем видела повод посмеяться. Но все равно все предпочитали думать и говорить, что они как «сестры», «наверное, двойняшки»; людям нравится искать сходство там, где его, скорее всего, и нет. Так оно и шло, полугодие за полугодием, класс за классом, подруги были неразлучны, что радовало их родителей, которые жили на одной улице, и сами, как это часто бывает, сдружились, благодаря детям, понимая, как им повезло, что дочери нашли друг друга, сильно упростив всем жизнь.

Хотя она и так была довольно легка. Вообще, мало кому во всем мире выпадает столь приятная жизнь без проблем, не омраченная тягостными размышлениями: не было случая, чтобы кто-то на этой земле обетованной не мог заснуть, оплакивая свои грехи или моля судьбу о деньгах, не говоря уж о хлебе насущном. И как они все красиво выглядели! Кожа благодаря солнышку, спорту и хорошему питанию у них была гладкая и сияющая. Мало где на свете люди знают о подобных побережьях, ну разве что приезжали ненадолго в отпуск, либо же слышали о них в подобных снам рассказах путешественников. Солнце и море, море и солнце, и несмолкающий плеск набегающих волн…

Девочки выросли в голубом мире. Каждая улица вела к морю, такому же синему, как их глаза — это им часто говорили. Голубое небо настолько редко хмурилось и становилось серым, что такими днями наслаждались как особенной диковиной! Ветер, который тоже нечасто становился порывистым, приносил приятный запах соли, и сам воздух был солоноватым. Девчонки слизывали соль с собственных рук и друг с друга, играя «в щенков». Когда они принимали ванну перед сном, вода в ней тоже была очень соленая, так что приходилось ополаскиваться в душе — вода поднималась с глубины, и в ней было уже больше минералов, чем соли. Когда Роз оставалась ночевать дома у Лил или Лил у Роз, родители с умилением и улыбками смотрели на этих двух ангелочков, заснувших, прижавшись друг к другу, как котята или щенки, и пахли они уже не солью, а мылом. Все их детство прошло под плеск нежных и ручных волн моря Бэкстера, который успокаивал и усыплял, словно размеренное дыхание.

Сестры, или, если уж на то пошло, двойняшки, даже самые лучшие друзья, проходят через этапы острой конкуренции, хотя зачастую она скрывается — даже друг от друга. Но Роз видела, как страдала подруга, когда у нее — Роз — грудь выросла на целый год раньше, чем у самой Лил, не говоря уж о других признаках взросления, и щедро утешала и успокаивала ее, понимая, что ее собственную зависть по поводу подружки время не вылечит. Она мечтала быть такой же стройной и подтянутой, как Лил, которая подбирала себе наряды с необычайной легкостью и вкусом, в то время как Роз — недоброжелатели, конечно, — называли пухлой. Ей приходилось следить за питанием, а Лил могла наслаждаться всем, что пожелает.

Довольно скоро они вошли в подростковый возраст, спортивная Лил преуспевала во всех видах, а Роз играла большие роли в школьном театре и смешила людей — открытая, крупная, энергичная, громкоголосая: теперь они так же прекрасно дополняли друг друга, как и когда были похожи как две капли воды: «Их не отличить».

Обе пошли в университет: Лил — ради спорта, Роз — ради театра; там они тоже остались лучшими подругами и делились друг с другом своими достижениями, их соперничество проходило легко, зато близость была такой, что двух девушек все равно принимали за единое целое, несмотря на то что занимались они совершенно разными вещами. Вокруг них не бушевали страсти, не разбивались сердца, никого не душила ревность.

А потом, когда университет был окончен, они вышли во взрослый мир, а традиции в их краях были таковы, что девушки вступали в брак рано. «Тебе двадцать, и ты еще не замужем!»

Роз начала встречаться с Гарольдом Стразерсом, который был ученым и немного поэтом; а Лил познакомилась с Тео Вестерном, владельцем магазина спортивного оборудования и одежды. Он преуспевал. Мужчины поладили — женщины об этом позаботились, и свадьбы сыграли одновременно.

Пока все шло хорошо.

Наши мелкие золотые рыбки превратились в прекрасных молодых женщин, у одной свадебное платье было похоже на белую лилию (у Лилиан), а у Роз — на серебряную розу. Так написали на модной странице одной крупной газеты.

Каждая семья жила в своем доме на улице, ведущей к морю, неподалеку от того плевка суши, на котором стоял «Бэкстер». Тогда эта улица не интересовала никого, кроме художников, а, как гласит закон, если хотите знать, станет ли район популярным, следите именно за ними, за этими первыми ласточками, — место, куда они съезжаются, вскоре станет престижным. Лил и Роз поселились через дорогу друг от друга.

Лил была чемпионкой по плаванию, ее знали на всем континенте и за рубежом, а Роз не только играла в спектаклях и пела, но уже и сама ставила пьесы, готовила собственные программы и спектакли. Обе женщины были очень заняты. Однако, несмотря на все это, Лилиан и Тео Вестерн объявили о рождении сына Иена, а неделю спустя у Розанны и Гарольда Стразерс появился Томас.

Это были белокурые милые дети, и люди говорили, что они — как братья. На самом деле Том был крепким мальчишкой и легко смущался от бурных чувств своей матери, а Иен — тонким, нахальным, «трудным» ребенком, чего о Томе вообще сказать было нельзя. Иен плохо спал, иногда его мучили кошмары.

Они проводили выходные вместе и ездили в отпуск как одна большая и счастливая семья, как пела Роз, мужчины могли вместе ходить в горы или на рыбалку, в походы. Мальчишки всегда остаются мальчишками, как говорила та же Роз.

Так все и шло, а все нежеланное задвигалось подальше. «Если не сломано, то и чинить не надо», — повторяла иногда Роз. Она беспокоилась за Лил по причинам, которые станут ясны позднее, но не за себя. У Лил могут быть проблемы, но не у нее, не у нее с Гарольдом и Томом. Все шло просто расчудесно.

А потом это и случилось.

Сцена: супружеская спальня, мальчикам тогда было лет по десять. Роз лежала, растянувшись на кровати, Гарольд сидел на подлокотнике кресла и смотрел на жену с улыбкой, но решительно. Он только что сообщил ей, что ему предложили профессуру в университете другого штата.

— Ну, наверное, ты сможешь приезжать по выходным, или мы к тебе, — сказала Роз.

Это было вполне в ее духе, игнорировать угрозу — несомненную! — ее браку, но муж коротко и холодно посмеялся и после паузы ответил:

— Я хочу, чтобы и вы с Томом переехали.

— Отсюда? — Роз села и встряхнула все такие же белокурые, но теперь уже вьющиеся волосы, чтобы получше его рассмотреть. — Переехать?

— Почему бы тебе не признаться? Ты не хочешь расставаться с Лил, в этом же дело?

Роз в наигранном ужасе прижала к груди обе ладони. Хотя она и на самом деле была удивлена и возмущена:

— Ты на что намекаешь?

— Я не намекаю. Я говорю прямо. Это может показаться тебе странным… — Такая фраза обычно характерна для начала ссор. — Я хочу, чтобы у меня была жена. Настоящая.

— Ты с ума сошел?!

— Нет. Хочу кое-что тебе показать, — он достал коробку с пленкой. — Роз, пожалуйста. Прошу. Пойдем в соседнюю комнату, посмотрим.

Роз поднялась с кровати, весело изображая недовольство.

Она была почти голая. С глубоким вздохом, предназначавшимся небесам или некоему беспристрастному наблюдателю, она надела розовый пеньюар с перьями, который стянула из гардероба театра для какой-то пьесы: ей казалось, что он просто создан для нее.

Роз села напротив участка белой ничем не заставленной стены.

— Интересно, что же ты затеял, — дружелюбно проговорила она. — Гарольд, балбес ты великовозрастный. Ну же, серьезно, я тебя спрашиваю!

Гарольд запустил пленку с домашним видео. Это были они — четверо, два мужа, две жены. Они вернулись с пляжа, женщины в парео поверх бикини. Мужчины еще в плавках. Роз с Лил сели на диван, на тот самый, на котором она сидела сейчас, а мужчины — на стулья с жесткими спинками, подавшись вперед. Женщины разговаривали. О чем? А это важно? Они смотрели друг другу в глаза, что-то энергично объясняя. Мужья старались вклиниться в беседу, присоединиться к ним, но женщины их буквально не слышали. Гарольд, а потом и Тео разозлились, повысили голос, но их все равно не услышали, когда мужчины наконец настойчиво закричали, Роз вскинула руку, чтобы присмирить их.

Роз вспомнила этот разговор — только что. Тема была незначительная. Мальчикам предстояло поехать к какому-то другу на выходные. Родители обсуждали. Не более того. То есть обсуждение вели матери, а отцам там и места как будто не было.

Когда мужчин заткнули, они лишь молча смотрели, обмениваясь взглядами. Гарольд был недоволен, а по жестам Тео читалось: «Женщины, что с них взять?»

А потом, бросив эту тему — мальчишек, — Роз продолжила: «Просто обязана тебе сообщить…», наклонилась к Лил и, неосознанно перейдя на шепот, сказала ей что-то, совершенно неважное.

Мужья все смотрели, Гарольд с напряженной иронией, Тео заскучал.

И так далее. Пленка крутилась и крутилась.

— Ты снял это, чтобы подловить меня? Ты все подстроил, чтобы мной манипулировать!

— Нет, ты разве не помнишь? Я снимал мальчишек на пляже. Ты взяла у меня камеру и сняла меня с Тео. А потом он сказал: «А как же девочки?»

— А…

— Да. И только просмотрев запись вчера, в общем-то я увидел… я не то, чтобы удивился. Ведь так у нас всегда. Вы с Лил вместе. Постоянно.

— Ну и что ты хочешь этим сказать? Что мы лесби?

— Нет. Не хочу. Да и если так — какая разница?

— Я просто не понимаю.

— Секс, естественно, особого значения не имеет. В сексе у нас все более чем нормально, но отношения у тебя не со мной.

Роз села, чувства скручивали ее узлом, она заломила руки, слезы готовы были пролиться.

— Так что я хочу, чтобы ты переехала со мной на север.

— Да ты спятил!

— Ох, я знал, что ты откажешься, но могла хотя бы сделать вид, что готова это обдумать.

— Ты хочешь развестись?

— Вообще-то нет. Но если бы нашлась женщина, для которой я был бы на первом месте, то…

— Тогда-то «да»! — воскликнула она наконец, расплакавшись.

— Ну, Роз… Не думай, что я не переживаю из-за этого. Ты мне дорога, ты же знаешь. И я буду дико по тебе скучать. Ты мне как друг. И вряд ли мне будет с кем-то так же хорошо в постели, это я тоже осознаю. Но здесь я чувствую себя тенью. Я не так уж важен. И все.

Теперь пришел его черед смахнуть слезу, закрыть глаза руками. Он вернулся в спальню, лег на кровать, она — рядом с ним. И они принялись утешать друг друга.

— Гарольд, ты сошел с ума, ты же это понимаешь? Я тебя люблю.

— Роз, я тебя тоже люблю, не думай, что не люблю.

Потом Роз позвала Лил, и они вдвоем посмотрели видеозапись, молча, до самого конца.

— Вот поэтому Гарольд хочет уехать, — заключила Роз, рассказав подруге вкратце о случившемся.

— Не понимаю, — ответила Лил, морща лоб. Она была крайне серьезна, да и Роз тоже, но при этом она улыбалась и злилась.

— Гарольд уверяет, что отношения у меня с тобой, а не с ним.

— Ну и чего он хочет? — спросила Лил.

— Говорит, что не чувствует себя включенным в нашу жизнь.

— Он не включен! Да я всегда при нем чувствовала себя… брошенной. Все эти годы я смотрела на вас с Гарольдом и мечтала…

До этого самого момента преданность не позволяла ей говорить, но теперь Лил наконец призналась:

— У меня брак не сложился. Мне плохо с Тео. Я никогда… но ты ведь знала. А вы с Гарольдом всегда такие счастливые… Ты себе представить не можешь, как часто я, уходя от вас, возвращалась к Тео и мечтала…

— Я не знала… Ну, то есть знала, конечно, что Тео не идеальный муж.

— Да уж не сдерживайся.

— Мне кажется, что это вам следует развестись.

— Нет-нет, — ответила Лил, взволнованно отмахиваясь от этой мысли. — Нет. Я однажды сказала это Иену в шутку, просто проверить, как бы он отреагировал, если я разведусь, и он буквально обезумел. Он так долго молчал, ну ты знаешь, как он может, а потом закричал, заплакал: «Нет, не делай этого. Не делай. Я тебе не позволю!»

— Значит, бедолага Том останется без отца.

— А у Иена его и так почти нет, — добавила Лил. А потом, когда уже казалось, что разговор завершен, вдруг спросила:

— Роз, Гарольд говорил, что мы лесби?

— Ну… нет, именно так не говорил.

— Но подразумевал?

— Не знаю. Не думаю, — непривычные попытки самоанализа причиняли Роз страдания. — Я сказала ему, что не понимаю. Не понимаю, из-за чего он так завелся.

— Но мы же не лесби, да? — спросила Лил, очевидно, нуждаясь в ответе.

— Мне кажется, нет.

— Но мы долго дружим.

— Да.

— Когда это началось? Я помню тот первый день в школе.

— Да.

— А до этого? Как это вышло?

— Не помню. Может, просто… повезло.

— Это точно. Ты — самая большая удача в моей жизни.

— Да, — согласилась Роз. — Но это же не значит, что мы… Чертовы мужики! — злость внезапно оживила ее, придав сил.

— Чертовы мужики! — повторила Лил с чувством, направленным на собственного мужа.

На этой ноте разговор был окончен.

Гарольд умотал в свой университет, окруженный не океаном, морскими ветрами, песнями и сказаниями, а песком, кустарником и колючками. Роз иногда приезжала к нему, ставила там свою «Оклахому!», которая имела огромный успех, и они снова предавались более чем нормальному сексу. Она говорила: «Не понимаю, на что тебе жаловаться?» — а он: «Ты бы на моем месте не жаловалась, да?» Когда Гарольд приезжал к ней и мальчикам — поскольку дети все время проводили вместе, их так и называли «мальчиками», во множественном числе, — казалось, что ничего не изменилось. Они ходили всюду вместе, приветливый Гарольд и энергичная Роз, любимая многими молодая чета — ну, может, уже не такая молодая, — как писали в желтой прессе. Хотя их брак уже доживал свое, они все равно казались полноценной парой. Как они сами над собой подшучивали — а юмора в их отношениях всегда было в избытке, — они были как деревья, сердцевина у которых уже сгнила, или кусты, которые растут от центра вширь и в той же последовательности умирают. Расходиться им было нелегко. Куда бы они ни пошли, его приветствовали бывшие ученики, а ее — все те, кто работал над ее постановками. Для сотен людей они были «Гарольдом и Роз». «Роз, Гарольд, вы меня помните?» Она всегда помнила всех, а он знал своих прежних учеников, словно королевская особа, предъявляющая к себе требования запоминать все лица и имена. «Стразерсы расходятся? Да ладно! Не верю».

На вторую пару было направлено не меньше прожекторов, ведь Лил стала постоянным членом судейских бригад на соревнованиях по плаванию, бегу и в других видах спорта, вручала призы, произносила речи. И у нее тоже был симпатичный муж, Тео — известный владелец сети спортивных магазинов. Стройные, красивые, у всех на виду, как и их друзья, но в совсем ином стиле. В них не было ничего лишнего, никакого пафоса, они были любезны, улыбчивы, открыты — само воплощение благонадежных граждан.

Расставание Роз с Гарольдом не привело к разрыву между Тео и Лил. Ведь их брак был всего лишь видимостью уже много лет. Одна любовница Тео сменяла другую: как он сам жаловался, во всех его многочисленных командировках по работе в постели его всегда кто-то ждал.

А потом Тео погиб в автокатастрофе. Лил осталась вдовой, довольно богатой, со своим сыном Иеном — капризным, совершенно непохожим на Тома, — и в этом прибрежном городке, где благодаря климату и стилю жизни все постоянно находятся на виду, две женщины остались одни, без мужей, но с двумя маленькими сыновьями.

Пара молодых женщин с детьми: вот что интересно, поворотный момент, время перемен. Какое-то время на них глазели, их обсуждали, они были в центре внимания: молодые мамочки, явно очень сексуальные, а за ними ходили или бегали вокруг них два хорошеньких ребенка. «Ой, какой милый мальчик, какая хорошенькая девочка! Как тебя зовут? Какое красивое имя!» — и тут же, сразу, ну, по крайней мере, так кажется, мамочки, уже и не такие молодые, как будто бы теряются, даже съеживаются, и уж точно теряют свой цвет и блеск. «Так сколько ему, ей?» Подрастает новое поколение, человеческие интересы смещаются. Все взоры уже устремлены на них, а не на их мам. «Так быстро растут, да?»

Две красивые женщины снова оказались вместе, словно мужчины в их уравнении никогда и не появлялись, они ходили всюду с двумя прекрасными мальчиками. Один — весьма деликатный и поэтичный, его выгоревшие на солнце локоны спадали на лоб, а второй — сильный, спортивный, они дружили, как и их матери в том же возрасте. На горизонте, на севере, пока сохранялся один отец, Гарольд, но он уже сожительствовал с девушкой, которая, предположительно, не имела таких недостатков, как Роз. Он иногда навещал их, останавливаясь у нее дома, но спал в другой комнате (по идее, это должно было казаться обоим абсурдным), а Том ездил к нему в университет. Так что, по сути, это были две женщины за тридцать и двое взрослеющих подростков. Казалось, что их дома, стоявшие совсем рядом, друг напротив друга, принадлежали обеим семьям одновременно. «У нас расширенная семья!» — восклицала Роз, которая всегда давала всему определения.

Мальчишеская красота — дело непростое. Девчонки — да, с их манящими яйцеклетками, матери всех людей, это понятно, они обязаны быть красивыми, они почти все красивы, даже если всего на год или на день. Но мальчишки — почему? Зачем? Но на определенное время, очень небольшой промежуток, лет в шестнадцать, семнадцать, вокруг них появляется некая поэтическая аура. Они становятся подобны молодым богам. Они, эти существа, кажущиеся пришельцами из других миров, порой завораживая и родственников, и друзей. Хотя они сами зачастую этого даже не осознают, для самих себя они — как неудачно запакованные свертки, которые сами подростки пытаются удержать, ничего не рассыпав…

Роз с Лил нежились на веранде, выходящей на море, и увидели, как их мальчики поднимаются по тропинке, немного недовольные, размахивая купальными принадлежностями, которые собирались повесить сушиться на веранде. Они были так красивы, что обе женщины сели и переглянулись, обменявшись удивленными взглядами. «Боже мой!» — воскликнула Роз. «Да», — согласилась Лил. «Это наши творения, мы их родили», — добавила Роз. «Если не мы, то кто?» — ответила Лил. А мальчишки, бросив полотенца и плавки, прошмыгнули мимо с улыбками, означавшими, что у них полно дел: они не хотели, чтобы их заставляли есть, или застилать кровати, или что-нибудь еще столь же неважное.

«Боже мой! — снова повторила Роз. — Погоди, Лил…» Она встала и ушла в дом. Лил ждала, едва заметно улыбаясь сама себе, посмеиваясь над театральными манерами подруги, как это часто бывало. Роз вернулась с фотоальбомом. Она придвинула свое кресло поближе к Лил, и они принялись перелистывать страницы: младенцы на пледах, младенцы в ванне, «первые шаги», «первые зубы» — и, наконец, добрались до страницы, которую, как они прекрасно понимали, ждали увидеть обе. Две девушки лет шестнадцати.

— Боже! — опять воскликнула Роз.

— Неплохо, — согласилась Лил.

Да, красавицы, сделанные из загадок и мармеладок, но если сфотографировать Иена с Томом сейчас, передаст ли снимок те чары, от которых просто перехватывает дух, когда они шагают по комнате или лениво выходят из моря?

Женщины неспешно просматривали свои фотографии — это был альбом Роз, но у Лил имелся точно такой же. Снимки Роз, снимки Лил. Двух хорошеньких девушек.

Они не нашли того, что искали. Ни на одной фотографии не было этого неземного сияния, которое сейчас излучали их сыновья.

Женщины так и сидели, альбом лежал на их вытянутых загорелых ногах — они были в бикини, — и тут появились мальчики со стаканами сока.

Они сели на стенку веранды и принялись смотреть на своих матерей, Роз и Лил.

— Что они делают? — серьезно спросил Тома Иен.

— Что они делают? — с нарочито глупым видом передразнил Том, который, как всегда, шутил. Он подскочил, посмотрел на страницу альбома, который все так и лежал на коленях у Роз с Лил, и вернулся на место. — Любуются, какими красавицами они были в школе, — доложил он Иену. — Да, мам? — обратился он к Роз.

— Верно, — подтвердила Роз. — Tempus fugit.[1] Летит как сумасшедшее. Вы себе не представляете этого — пока. Нам захотелось посмотреть, какими мы были много лет назад.

— Да не так уж и много, — сказала Лил.

— Ты даже сосчитать не пробуй, — ответила Роз. — Достаточно.

Теперь уже Иен подошел и взял фотоальбом, и они с Томом принялись разглядывать девчонок — своих матерей.

— А они были ничего, — сказал Том Иену.

— Да, весьма, — согласился Иен.

Женщины обменялись улыбками… скорее, просто скривили рты.

— Но сейчас лучше, — заявил Иен и покраснел.

— Какой ты милый, — ответила Роз, принимая комплимент на свой счет.

— А я не знаю, — Том принялся дурачиться, делая вид, что сравнивает девушек на фото с сидевшими перед ним женщинами в бикини.

— Не знаю. Сейчас… — он сощурился и внимательно рассмотрел их. — И тогда, — уткнулся в альбом.

— Сейчас, — объявил он наконец. — Да, сейчас лучше!

Тут мальчишки начали толкать друг друга ногами и плечами, они иногда все еще боролись, как дети, хотя люди уже видели в них пару молодых богов, каждый шаг и жест которых был точной копией рисунков на старинных вазах или древних танцев.

— За наших мам, — сказал Том, подняв стакан апельсинового сока.

— За мам, — повторил Иен, улыбнувшись, глядя прямо на Роз, да так, что она заерзала и переменила позу.

Роз сообщила Лил, что Иен в нее, Роз, влюблен, а Лил ответила: «Не обращай внимания, он скоро забудет».

Чего Иен не забыл, даже не начал забывать, так это смерть своего отца, после которой прошло уже два года. Лишившись его, мальчик начал чахнуть, худеть, стал почти прозрачным, и мать была постоянно недовольна: «Иен, поешь хоть что-нибудь, ты должен есть».

«Да отстань».

Том не переживал: его отец иногда объявлялся, да и сам он ездил к нему в университет, где не было выхода к морю. А у Иена не осталось ничего, даже увядающих воспоминаний. В том месте, которое должен был занимать его отец, хотя бы плохонький, с его постоянными отъездами и романами на стороне, не было ничего — пустое место. Иен старался храбриться, но его мучили кошмары, и у обеих женщин болела душа за него…

Большой мальчик с опухшими от слез глазами, он подходил к маме, когда она сидела на диване, и падал рядом с ней, и она обнимала его. Или же к Роз, которая тоже его обнимала.

«Бедный Иен».

А Том наблюдал, внимательно, примиряясь с этим горем, пусть оно было не его, но все равно — очень близкое, ведь страдал его друг, почти брат, Иен. «Они как братья», — говорили люди. «Эти вот, двое, они — как родные». Но одного это горе пожирало, как рак, а другого нет, он лишь пытался вообразить боль товарища, но не мог.

Однажды ночью Роз встала с кровати и пошла к холодильнику, взять чего-нибудь попить. У них дома находился Иен, решивший переночевать у друга, что случалось довольно часто. Он спал либо на второй кровати в комнате Тома, либо в комнате Гарольда, как в тот день. Роз услышала, как он плачет, и, не задумываясь, подошла и обняла мальчика, прижала к себе, как маленького, ведь она именно так всю свою жизнь и делала. Он заснул в ее объятиях, а с утра уже смотрел на нее голодным, требующим, болезненным взглядом. Роз молчала, обдумывая случившееся ночью. Она не рассказала Лил, что произошло. А, собственно, что? Да ничего нового, все это повторялось сотни раз до этого. Но на этот раз получилось странно…

«Она не хотела, чтобы подруга волновалась!»

Правда? Разве она хоть когда-нибудь хоть что-нибудь скрывала от Лил?

Так случилось, что Том ушел на пару ночей домой к Лил — через дорогу, к своему другу Иену. Роз, оставшись одна, позвонила Гарольду, и они поговорили, как настоящие супруги.

— Как Том?

— У него все отлично. У Тома всегда все отлично. А вот у Иена не особенно. Он слишком уж страдает из-за смерти Тео.

— Бедный ребенок, но он переживет.

— Ну, пока не торопится. Слушай, Гарольд, когда приедешь в следующий раз, может, сходишь куда-нибудь с Иеном, поговорите наедине?

— А как же Том?

— Он поймет. Он тоже за Иена волнуется, я вижу.

— Ладно. Хорошо. Можешь на меня рассчитывать.

Гарольд приехал, и у них с Иеном действительно состоялась долгая прогулка по побережью, Иен поговорил с Гарольдом, которого знал всю свою жизнь и который был для него как второй отец.

— Иен очень страдает, — доложил Гарольд Роз и Лил.

— Я знаю, — ответила Лил.

— Ему втемяшилось, что он ничего не стоит. Что он неудачник.

У них глаза на лоб полезли:

— Как можно оказаться неудачником в семнадцать лет? — удивилась Лил.

— Мы разве чувствовали что-нибудь подобное? — спросила Роз.

— Я точно да, — ответил Гарольд. — Не переживай.

И вернулся в свою пустыню, в свой университет. Он подумывал о том, чтобы снова жениться.

— Ладно, — сказала Роз. — Если надо, разведемся.

— Ну, она, наверное, детей захочет, — пробормотал муж.

— Ты не уверен?

— Ей двадцать пять. Не буду же я спрашивать.

— А, — Роз все поняла. — Не хочешь подавать ей эту идею?

И рассмеялась.

— Пожалуй, — согласился Гарольд.

Потом Иен снова ночевал у Тома. Точнее сказать, в его доме. Он пошел в комнату Гарольда, бросив мимолетный взгляд на Роз — она надеялась, что Том этого не заметил.

Проснувшись ночью, она собралась было сходить попить, либо же просто побродить по дому в темноте, что она делала довольно часто, но не пошла, испугавшись, что опять услышит плач Иена, не сдержится и зайдет к нему. Но потом Роз обнаружила, что он сам в темноте по ошибке зашел в ее комнату и вцепился в нее, как в спасательный круг во время шторма. Она даже представила себе те семь черных камней в темноте, похожих на гнилые зубы, бьющиеся о них волны и водопады белых брызг…

На следующее утро Роз сидела за столом в комнате с выходом на веранду, где чувствовался аромат моря и слышался успокаивающий и убаюкивающий плеск волн. Приплелся Том, только из постели, от него еще пахло юношеским сном. «А где Иен?» — поинтересовался он. Обычно он не спрашивал: они могли спать до полудня.

Роз размешивала кофе в чашке, крутила ложечкой и крутила, не глядя на сына. «В моей кровати».

Прежде на это никто бы не обратил внимания, поскольку в их «расширенной семье» вполне было принято, чтобы матери и мальчики, или обе женщины, или любой мальчик с любой из женщин прилегли бы вместе — поболтать или отдохнуть, или даже два мальчика, даже с Гарольдом, когда он приезжал.

Но теперь Том уставился на нее поверх своей тарелки, на которую еще ничего не положили.

Роз приняла его взгляд и взглядом же ответила, как кивком.

— Боже! — воскликнул Том.

— Да, — ответила Роз.

Забыв о тарелке и неналитом соке, Том подскочил, схватил со стенки веранды плавки и бросился в сторону моря. Один. Хотя обычно он звал с собой Иена.

Том не появлялся целый день.

Вообще были каникулы, но он, видимо, пошел на какие-то внеурочные школьные занятия, которыми всегда пренебрегал.

Лил не было, она судила на каких-то соревнованиях и возвратилась только к вечеру. Она пришла к Роз и заявила: «Роз, я без сил. Есть что поесть?»

Иен сидел за столом, напротив Роз, но не смотрел на нее. Перед Томом стояла тарелка. Он заговорил с Лил, как будто, кроме них, никого не было. Она сама этого практически не осознала, поскольку слишком устала, но остальные-то двое заметили. Том вел себя так до конца ужина, а когда Лил сказала, что пойдет спать, что совершенно измотана, он встал и ушел с ней в темноту.

На следующее утро, позже обычного, Том перешел через дорогу и застал Роз за столом: та сидела, как обычно, в удобной и беззаботной позе, в небрежно повязанном парео. Он смотрел не на нее, а вокруг нее, на комнату, на потолок сквозь делириум счастливого свершения. Роз даже гадать не пришлось; она уже знала, ведь именно такой же дымкой был окутан всю ночь и Иен.

Том бродил по комнате, колотя по всему, что попадалось под руку: по подлокотнику кресла, по столу, по стене, потом разворачивался и лупил по креслу, стоявшему рядом с ней, как школьник, неспособный сдерживать свою силу молодецкую, но сразу останавливался, смотрел перед собой, думал, хмурился — как взрослый. Потом резко разворачивался, подлетал к матери, опять — как школьник, воплощение смеха и хитрости. После чего наступило смятение — он не был уверен в себе, в матери, которая сначала покраснела, потом побелела, потом встала и дала ему пощечину, от души, по одной щеке, по другой.

— Не смей, — прошептала она, дрожа от ярости. — Как ты можешь…

Сын присел, закрыл голову руками, защищаясь, поднял глаза на нее, лицо скривилось, как у готового заплакать мальчишки, но он взял себя в руки, распрямился, посмотрел на нее и извинился, хотя ни он сам, ни она, не могли бы точно объяснить, за что «извини» и что «не смей». Не говорить и не выдавать лицом то, что он прошедшей ночью узнал о женщинах — благодаря Лил?

Он сел, опустил лицо на ладони, потом вскочил, схватил купальные принадлежности и побежал к морю, которое в то утро было похоже на ровную голубую тарелку с каймой из ярких домиков, которые стояли на противоположном изгибе бухты, обнимающей залив.

Том в тот день домой не вернулся, он снова пошел к Лил. Иен спал допоздна — ничего необычного. Ему тоже было трудно на нее смотреть, но она понимала, что ее вид, до боли знакомый и в то же время полный новых мучительных откровений, был для него просто непереносим, так что он тоже схватил полотенце и плавки и убежал. Вернулся он, только когда стемнело. Она сделала какие-то дела по мелочи, позвонила кому-то по работе, занялась приготовлением еды, какое-то время мрачно стояла, рассматривая дом напротив, не подававший никаких признаков жизни, а потом, когда пришел Иен, подала ужин на двоих, и они пошли в кровать, предварительно заперев все двери — такого на их памяти давно не бывало.

Прошла неделя. Роз сидела за столом в одиночестве, с чашкой чая, когда в дверь постучали. Она понимала, что не реагировать нельзя, хотя она бы с удовольствием и дальше жила в этом сне или наваждении, так внезапно охватившем ее. Она натянула джинсы с футболкой, чтоб хотя бы выглядеть поприличнее. Открыв дверь, она увидела дружелюбное и любопытное лицо Сола Хатлера, жившего через пару домов от Лил, с ним у них были хорошие отношения. Пришел он потому, что Лил ему нравилась, и он хотел бы на ней жениться.

Сол сел, согласился выпить чаю, Роз выжидала.

— Давно не виделись, а Лил не открывает.

— Ну, в школе сейчас каникулы.

Но обычно она с мальчиками — Лил с мальчиками — много времени проводила, сидя за столом возле дома, и люди махали им с улицы.

— Парнишке, Иену, нужен отец, — решил зайти с этой стороны Сол.

— Да, нужен, — сразу же согласилась Роз: за последнюю неделю она хорошо поняла, насколько ему нужен отец.

— Я уверен, что смогу им стать — насколько Иен мне позволит.

Сол Хатлер был хорошо сложен и не выглядел на свои пятьдесят лет. Он управлял сетью магазинов для художников: краски, холсты, рамы, все такое, с Лил они близко познакомились во время совместной работы в городской торговой ассоциации. Роз и Лил соглашались в том, что он стал бы хорошим мужем — если бы он был нужен хоть одной из них.

Роз сказала то же, что говорила и ранее:

— Не лучше ли тебе поговорить об этом с самой Лил?

— Я говорю. Но ее от меня, наверное, уже тошнит, от моих притязаний.

— И ты хочешь, чтобы я тебя поддержала… в твоих притязаниях?

— Вроде того. Я считаю себя неплохой партией, — с улыбкой сказал Сол, подтрунивая над собственным хвастовством.

— Я тоже думаю, что ты был бы неплохой партией, — смеясь, согласилась Роз, ей нравился этот флирт, если это был он. После недели плотской любви флиртовать ей было так же легко и приятно, как нежиться в постели. — Но проку от этого никакого, тебе ведь нужна Лил.

— Да. Я давно, очень давно положил на нее глаз.

То есть еще до того, как его собственная жена ушла к другому…

— Но она лишь смеется надо мной. И вот почему, интересно? Я ведь серьезный парень. А ребята сегодня где?

— Плавают, наверное.

— Я вообще просто зашел проверить, все ли у вас хорошо, — Сол поднялся, стоя допил чай. — Увидимся на пляже.

Как только он ушел, Роз позвонила Лил:

— Надо показываться почаще. Сол заходил.

— Пожалуй, — сказала Лил глубоким голосом.

— Надо сходить на пляж. Всем вчетвером.

Было жаркое утро.

Водная гладь сверкала. Солнце в небе сияло, не щадя глаз, — без темных очков не обойтись.

Лил с Роз в небрежно повязанных поверх бикини парео, щедро намазав кожу кремом от солнца, шли вслед за мальчиками на пляж. Вообще-то, он пользовался популярностью, но в такой час, да еще и в рабочий день, тут было всего лишь несколько человек. Два стула, стоявшие возле забора Роз, уже сильно пострадали от солнца и бурь, но сидеть на них еще было можно. Женщины расположились на стульях, а мальчишки убежали в море. Том с матерью едва поздоровался, взгляд Иена лишь скользнул по Лил, и сын умчался прочь.

Волны здесь, в бухте, были достаточно бодры и приятны, но никогда не достигали такого размера, чтобы заниматься серфингом, на досках катались за ее пределами, то есть за Зубами. В детстве мальчики играли только на этом пляже, в безопасности, теперь же они считали, что купаться тут хорошо, а за серьезными опасными развлечениями ходили на пляж серфингистов. Они держались на расстоянии, игнорируя друг друга, а женщины спрятали глаза за все скрывающими темными очками, ни одна из них тоже не хотела разговаривать — они не могли…

Вдалеке они заметили голову, похожую на тюленью, она все росла и росла, а потом оказалось, что это Сол. Он вышел из воды, помахал им рукой, но пробрался через кусты, растущие у соленого моря, мимо домов, и вышел на улицу.

Мальчишки плыли к берегу. Добравшись до мели, они встали и посмотрели друг на друга. Потом начали пихаться. Они боролись так все время, пока росли, по-мальчишески, но вскоре стало ясно, что сегодня это уже не просто детская забава. Они стояли в воде по пояс, их окатывали волны, забрызгивая пеной, потом вода отступила, Иен скрылся из виду — Том прижимал его ко дну. Набежала волна, другая, — Лил в ужасе подскочила:

— Боже, он сейчас убьет Иена! Том убьет…

Но вот показался Иен, хватая ртом воздух, цепляясь за плечи Тома. И опять пошел ко дну.

— Тихо, Лил, — ответила Роз. — Нам не следует вмешиваться.

— Но он убьет… Том хочет убить…

Иен давно не показывался, не меньше минуты, даже дольше…

Испустив громкий крик, Том отпустил его, голова Иена показалась из-под воды. Встать ему не удалось, он упал, но снова поднялся, глядя вслед Тому, направившемуся в сторону пляжа. Когда тот ступил на песок, стало видно, что у него из ноги течет кровь. Иен его укусил, там, под водой, и укусил довольно сильно. Иен все еще стоял в воде, покачиваясь, откашливаясь, тяжело дыша.

Роз пыталась сдержаться, но все же бросилась в море и помогла Иену выйти. Он был бледен, его рвало соленой водой, но он оттолкнул ее, сел один на песке, опустив голову на колени. Роз вернулась на место.

— Это мы виноваты, — прошептала Лил.

— Лил, прекрати. От обвинений не станет легче.

Том стоял на одной ноге, осматривая укус, рана обильно кровоточила. Он вернулся в море и принялся поливать укус соленой водой. Потом опять вышел, отыскал свое полотенце, разорвал напополам и одним куском повязал ногу. Встал и заколебался. Он мог бы пойти к себе домой, а оттуда — к Лил. Или остаться у себя, чтобы не пустить Иена? Или плюхнуться тут, возле забора, неподалеку от женщин…

Но вместо этого он повернулся и уставился на Иена, с каким-то даже любопытством.

Потом похромал к нему и сел рядом. Оба молчали.

Женщины наблюдали за двумя молодыми героями, сыновьями, любовниками, красивыми парнями, чья кожа блестела от морской воды и крема, как у борцов древности.

— Роз, что будем делать? — прошептала Лил.

— Я знаю, что буду делать я, — ответила Роз и встала.

— Обедать! — крикнула она, точно так же, как все последние годы, ребята покорно встали и пошли вслед за женщинами в дом Роз. — Забинтуй-ка, — сказала она сыну. Иен принес бинты и пластырь, продезинфицировал и перебинтовал рану.

На стол, как обычно, выставили различные колбасы, сыры, ветчину и хлеб, большое блюдо с фруктами, и все четверо сели обедать. Молча. Потом Роз заговорила, спокойно и неспешно:

— Надо вести себя так, будто ничего не случилось. Помните — все делаем как обычно, как раньше.

Мальчики переглянулись, словно спрашивая. Потом посмотрели на Лил. На Роз. Нахмурились. Лил улыбалась, но едва заметно. Роз разрезала на четыре части яблоко, пододвинула четвертинку каждому и со смаком откусила от своей дольки.

— Очень смешно, — сказал Иен.

— Думаю, да, — ответила Роз.

Иен встал, взял огромный сэндвич с салатом, в другую руку — кусок яблока и пошел в спальню Роз.

— Ладно, — Лил рассмеялась с ноткой горечи.

— Именно так, — подтвердила Роз.

Том тоже поднялся и пошел через дорогу — в дом Лил.

— Что будем делать? — спросила Лил у подруги, словно ждала решения своей судьбы, прямо здесь и сейчас.

— Кажется, мы уже все делаем, — ответила Роз. И пошла к себе вслед за Иеном.

Лил собрала аптечку и пошла домой, помахав рукой Солу Хатлеру, сидевшему у себя на веранде.

Начался учебный год, последний класс для мальчиков. Они оба были старостами и вызывали восхищение. Лил часто разъезжала по другим городам, судила, вручала призы, произносила речи — знаменитая, стройная, высокая, скромная женщина, в безупречных светлых нарядах, с аккуратно уложенными и ухоженными светлыми волосами. Все знали ее добрую улыбку, ее сострадательность, доброту. В нее влюблялись и мальчишки и девчонки, писали ей письма, в которых часто встречалась фраза: «Я знаю, что вы меня поймете». Роз координировала постановки мюзиклов в паре школ, сама работала над пьесой: фарсом на тему секса, привлекательная громкая женщина, настойчиво дающая понять, будто ее укус может оказаться куда страшнее ее лая: «Так что поосторожнее, не надо меня злить!»

Они показывались на людях, все четверо и по отдельности; казалось, что ничего не изменилось, они ели в комнате, окна которой выходили на улицу, купались в море, иногда женщины отдыхали на пляже одни, потому что мальчишки уходили кататься на досках.

Они оба изменились, больше Иен, чем Том. Застенчивый, робкий и скромный, он обрел уверенность в себе, повзрослел. Роз, помнившая того измученного мальчика, который оказался в ее постели впервые, тайно гордилась собой, хотя, естественно, ни с кем, даже с Лил, она не могла об этом поговорить. Да, она сделала из него мужчину. Вы только посмотрите на него… Иен больше не закрывался, не плакал от одиночества, не страдал по отцу. Он считал, что она принадлежит ему, а ее это забавляло, даже очень нравилось. Том же, никогда не страдавший от застенчивости и сомнений в себе, превратился в сильного, вдумчивого юношу, он защищал Лил, как никогда не защищал мать. Это были уже даже не мальчики, а молодые люди, вполне симпатичные, ими начали интересоваться девчонки, так что дома Лил и Роз, как она шутила, превратились в крепости, защищавшие их от обезумевших страстных девиц. Но в этих домах, открытых солнцу, морскому бризу и шепоту волн, были комнаты, в которые не входил никто кроме Иена и Роз, кроме Тома и Лил.

Лил призналась Роз, что она настолько счастлива, что даже страшно.

— Неужели в жизни может быть нечто столь восхитительное? — шептала она, боясь, что ее услышат — но кто? Рядом никого не было. Она подразумевала, и Роз ее вполне понимала, что такое сильное счастье не может остаться безнаказанным. Роз повысила голос и отшутилась, что «это такая любовь, имя которой нельзя произносить»,[2] и запела:

— «Я тебя люблю, о да, люблю тебя, а обманывать грешно»…[3]

— Ох, Роз, — не унималась Лил, — временами мне становится так страшно.

— Глупости, — возразила Роз. — Не беспокойся. Старухи им скоро наскучат, и они найдут себе ровесниц.

Шло время.

Иен поступил в колледж и начал изучать бизнес, финансы и компьютеры, а еще — работал в спортивных магазинах, помогая Лил: он готовился занять место отца. А Том решил стать менеджером театра. Лучший в стране курс читался в университете, где работал его отец, и казалось очевидным, что он должен ехать туда. Гарольд написал и позвонил, заверив, что в доме, где он жил с новой женой и дочерью, полно места. Они с Роз развелись спокойно, без грязи, но Том сказал, что никуда не поедет, его родной город — это его дом и он не хочет на север. У них тоже довольно хороший курс, к тому же и у матери есть чему поучиться. Гарольд даже приехал лично, желая переубедить сына: он собирался давить на то, что Том не хочет уезжать лишь потому, что держится за мамину юбку, но, увидев его, этого выдержанного и полного решимости молодого человека, взрослого не по годам, понял, что это обвинение было бы явно несправедливым. Пока Гарольд жил в своем бывшем доме, Иену несколько дней приходилось ночевать у себя, да и Тому тоже, и никому из четверки это не нравилось. Гарольд понимал, что все предпочли бы, чтобы он поскорее уехал, что ему тут не рады. Ему было не по себе, неловко, он высказал Роз свое мнение: парни уже слишком большие, чтобы столько времени проводить с немолодыми женщинами.

— Мы же их на поводках не держим, — ответила Роз. — Они могут идти куда хотят.

— Ну, не знаю, — наконец сдался Гарольд. И вернулся к своей новой семье.

Том записался на курсы по театральному менеджменту, сценическому менеджменту, сценическому свету, дизайну костюмов, истории театра. На это требовалось три года.

— Мы все работаем как лошади, — громко говорила Роз Гарольду по телефону. — Не понимаю, чем ты недоволен.

— Тебе надо бы снова выйти замуж, — настаивал ее бывший супруг.

— Ну, если уж ты не смог меня вынести, то кто же? — отрезала она.

— Роз, я просто старомодный семьянин. А ты в эту концепцию особо не вписываешься, признай.

— Слушай, ты меня бросил. Нашел себе идеальную жену. Теперь-то уже оставь меня в покое! Вон из моей жизни, Гарольд.

— Надеюсь, ты это не серьезно.

Тем временем Сол Хатлер продолжал ухаживать за Лил.

Все уже относились к этому, как к некой шутке, даже сам Сол. Когда он видел, что Лил направляется к Роз, он брал цветы, конфеты, журналы, плакаты и кричал: «Идет твой благоверный». Женщин это веселило, Роз иногда делала вид, что цветы для нее. Иногда он приходил и к самой Лил, но если там был Том или Иен, быстро прощался.

— Нет, — говорила ему Лил. — Прости, Сол. Я просто не вижу себя опять замужем.

— Лил, но ты же не молодеешь. И не стройнеешь. А кое-кто всегда рядом. Когда-нибудь ты будешь этому рада.

Или он подкатывал к Роз:

— Лил когда-нибудь поймет, что хорошо иметь мужчину в доме.

Однажды, когда мальчишки — парни! — собирались пойти на пляж серфингистов, пришел Сол с цветами для обеих женщин.

— Ну, вы обе, садитесь, — сказал он.

Женщины улыбнулись и сели, ожидая.

Ребята на выходящей к морю веранде собирали доски, полотенца, очки.

— Привет, Сол, — сказал Том.

После длительной паузы поздоровался и Иен. Значит, это Том его заставил.

Иен Сола не любил и боялся. Он как-то сказал Роз:

— Он хочет отобрать у нас Лил.

— Ты имеешь в виду, у тебя.

— Да, и меня хочет получить. Готового сына. Почему бы ему собственных не наделать?

— Я думала, ты мой, — ответила Роз.

Услышав это, Иен запрыгнул на нее, демонстрируя, кто чей.

— Очаровательно, — сказала она.

— А Сол может идти в жопу, — заключил Иен.

И вот Сол подождал, пока юноши уйдут к морю.

— Так, слушайте, скажу вам обеим: я снова хочу жениться! И, насколько я знаю, на тебе, Лил. Но вам решать.

— Нет, не пойдет, — ответила Роз, а Лил лишь пожала плечами. — Мы же понимаем, как это все должно выглядеть. Такого, как ты, любая женщина ищет…

— Опять ты за Лил говоришь!

— Ну, она уже довольно часто и сама тебе отказывала.

— Но ведь вам обеим с мужиком будет лучше, — настаивал он. — Вы две, без мужчин, и двое парнишек. Слишком уж все хорошо.

Они испытали короткий шок. Что? Это намек?

Но Сол продолжил:

— Вы — очаровательные девушки, — сказал галантный ухажер. — Обе такие… — и вдруг замер, на лице боролись эмоции, мощные чувства, но потом оно окаменело.

Сол пробормотал:

— Боже мой… — и уставился на них, переводя взгляд с Лил на Роз и обратно.

— Боже, — повторил он. — Вы, наверное, думаете, что я идиот какой-то.

Голос его стал монотонным: открытие поразило его до самой глубины души.

— Я идиот, — добавил он через какое-то время. — Да, все так.

— Что «так»? — спросила Лил. — Ты о чем?

Ее голос звучал робко, она боялась узнать, что на самом деле думает сосед. Роз пнула ее ногой под столом. Лил, даже наклонясь, чтобы потереть лодыжку, не сводила глаз с Сола.

— Я дурак, — снова сказал он. — Вы, наверное, хорошенько надо мной посмеялись…

Сол встал и, пошатываясь, вышел. Он едва перешел дорогу, чтобы добраться до собственного дома.

— Понятно, — сказала Лил.

Она хотела было пойти за ним, но Роз ее остановила:

— Стой. Это же хорошо, ты что, не понимаешь?

— Теперь он пустит слух, что мы лесби, — сказала Лил.

— И что? Наверное, этот слух пройдет уже не первый раз. Ты послушай, что вообще люди говорят!

— Мне это не нравится…

— Да пусть болтают! И чем активнее, тем лучше. Так мы будем в безопасности.

Вскоре их всех пригласили на свадьбу Сола с молоденькой женщиной, внешне похожей на Лил.

Оба сына были довольны. Женщины же думали иначе.

— Ни одной из нас больше не светит такая же удачная партия, как Сол, — это сказала Лил.

— Да, — согласилась Роз.

— А что мы будем делать, когда мальчикам надоедят старухи?

— Я выплачу все глаза. Зачахну.

— Надо стареть красиво, — сказала Лил.

— Черта с два. Я буду сопротивляться до последнего.

Но пока они еще не состарились, даже близко к тому не было!

Хотя им уже за сорок, да и мальчики уже не мальчики, время их неистовой красоты тоже миновало. Сейчас, увидев этих двух сильных, уверенных в себе молодых людей приятной наружности, вы бы не подумали, что некогда они приковывали к себе взгляды, полные восхищения, страсти и любви. А женщины, однажды напомнившие друг другу, что когда-то их ребята были похожи на богов, принялись рыться в старых фотографиях, и не нашли на снимках того, что лицезрели собственными глазами: точно так же, как и в собственном альбоме они видели лишь симпатичных девушек — не более того…

Иен уже руководил на пару с матерью сетью спортивных магазинов и стал перспективным бизнесменом и известным человеком. Но в театре отличиться труднее: Том находился лишь у подножия горы, когда Иен уже близился к вершине. Для Тома такое положение вещей было непривычным, раньше он во всем лидировал, а Иен смотрел на него снизу вверх.

Но Том не сдавался. Он работал. И, как всегда, был очень мил с Лил, стараясь проводить в ее постели максимум времени, насколько это было возможно, с учетом большой загрузки и нестабильности в театре.

— Ну вот, — сообщила Лил Роз. — Он начал от меня уставать.

Но в поведении Иена не было никаких намеков на то, что он хочет оставить Роз, наоборот. Он был внимателен и требователен, властен, а однажды, когда она улеглась на подушки после занятий любовью, разглаживая дряблую кожу на предплечьях, он вскрикнул, обнял ее и закричал:

— Нет, нет, даже не думай! Я не разрешу тебе состариться!

— Ну, это все равно произойдет, как ни крути…

— Нет, — и он зарыдал точно так же, как тогда, когда был еще мальчишкой и плакал в ее объятиях по отцу. — Нет, Роз, пожалуйста, я люблю тебя.

— Значит, я не должна стареть, да, Иен? Ты мне не разрешаешь? Сумасшедший, безумный мальчишка, — сообщила Роз невидимым зрителям, как делает человек, когда ему кажется, что голоса здравого смысла никто не слышит.

Когда Роз оставалась одна, ей делалось тревожно, страшно. Ее пугали притязания Иена. Он и впрямь, казалось, отказывался принимать во внимание тот факт, что она старится. Ненормальный! Но, возможно, безумие и является одним из тех огромных невидимых колес, за счет которых крутится наш мир?..

Между тем отец Тома от своей цели — спасти сына — не отказался. Он заявлял об этом открыто.

— Я спасу тебя от этих фам фаталь, — сообщил он ему по телефону. — Приезжай сюда, позволь старику за тебя взяться.

— Гарольд вознамерился спасать меня от тебя, — передал Том матери, направляясь в постель Лил. — Ты дурно на меня влияешь!

— Поздновато, — прокомментировала Роз.

Том провел две недели в университетском городке. По вечерам он прогуливался до поросшего кустарником песчаного пустыря, над которым, высматривая добычу, кружились ястребы. Он подружился с Молли, преемницей Роз, со сводной восьмилетней сестрой и новым младенцем.

В доме было шумно, все вертелось вокруг детей, но Том сказал Иену, что отдохнул.

— Рада была наконец с тобой познакомиться, — попрощалась с ним Молли.

— Теперь надолго не пропадай, — добавил Гарольд.

И Том не пропал. Он принял предложение режиссировать постановку «Вестсайдской истории»[4] в университетском театре и жить в это время решил у отца.

Как и раньше, вокруг вились девушки.

— Отец считает, что тебе пора жениться, — сказала Молли.

— Правда? — переспросил Том. — Женюсь, когда время придет.

Тогда ему было под тридцать. У его бывших одноклассников, у сверстников, уже были жены или «вторые половинки».

Ему нравилась одна девушка — своей непохожестью на Лил и Роз. Миниатюрная краснощекая брюнетка, довольно симпатичная, она флиртовала с ним как-то так, походя, без претензий. Тут, вдалеке от дома, от матери, от Лил, он осознал, какое множество требований привязывает его к ним. Матерью он восхищался, хотя она его и раздражала, и любил Лил. И не мог представить себя в постели с другой. Но он был к ним привязан, да, они его к себе привязали, да и Иена тоже, который был ему как брат (а может, и брат). Там — как он называл свой родной город — дома, море было частью жизни, и, когда в кустах ветер шелестел, ему сразу мерещился плеск волн…

«Там я не свободен».

А здесь — свободен. Он согласился принять участие еще в одной постановке. То есть еще на три месяца «здесь». К этому времени для всех они с Мэри Ллойд стали «единым целым». Том относился к этой характеристике спокойно. Однако ни подтверждал, ни опровергал их связь, лишь смеялся. Но именно Мэри ходила с ним в кино и к отцу на званые ужины.

— Могло быть и хуже, — сказал сыну Гарольд.

— Да ничего и нет, мне кажется, — ответил Том.

— Да? Не думаю, что она так же на это смотрит.

Через некоторое время Гарольд обратился к сыну:

— Мэри интересовалась твоей ориентацией.

— Гей ли я? Насколько мне известно, нет.

Дело происходило за завтраком, все сидели за столом, сводная сестра Тома наблюдала за происходящим, как все маленькие девочки, младшенькая тоже лепетала что-то интересное, сидя в высоком детском стуле. Прелестная сцена. У Тома щемило сердце — от мыслей о будущем, о себе. Его отец мечтал об обычной семейной жизни — и его мечта сбылась.

— Тогда в чем же дело? — настаивал Гарольд. — У тебя дома есть девушка, в этом?

— Можно так сказать, — ответил Том, спокойно накладывая себе еду.

— Тогда тебе надо бы отпустить Мэри, — сказал Гарольд.

— Да, — согласилась Молли из солидарности с женщинами. — Так нечестно.

— Я и не думал, что держу ее на привязи.

— Том, — сказал отец.

— Перестань, — добавила его жена.

Том промолчал.

Потом он оказался с Мэри в постели. Раньше он спал только с Лил, больше ни с кем. Молодое свежее упругое тело оказалось восхитительным, ему очень понравилось, а еще — ему доставило тихое удовольствие ее признание: «Я думала, ты голубой, правда». Очевидно, для нее это был приятный сюрприз.

Так оно и пошло.

Мэри часто оставалась с Томом на ночь в доме Гарольда и Молли, все было очень по-семейному и уютно. Если о свадьбе не заговаривали, то только из чувства такта. Хотя имелась и еще одна причина, более туманная. Однажды в постели Мэри увидела следы укуса у Тома на голени и воскликнула: «О боже! Кто это сделал? Собака?» Подумав, он ответил: «Нет, это засос». — «Черт, кто…» Мэри игриво попробовала примериться, но Том отдернул ногу, а потом отодвинулся сам. «Не надо», — сказал он. А потом добавил таким тоном, которого она от него раньше не слышала: «Не смей больше никогда этого делать».

Мэри изумленно посмотрела на него и заплакала. Он молча встал с кровати и ушел в ванную. Вернулся Том уже одетым и даже не посмотрел на нее.

Было в этом что-то… нехорошее… куда ей не следовало соваться. Мэри поняла. Ее так шокировало это событие, что она чуть не порвала с Томом, прямо там же, в тот самый момент.

А Том подумал, что можно и вернуться домой. «Здесь» ему нравилась свобода, а теперь это восхитительное состояние испарилось.

Город стал для него тюрьмой. Он был небольшой, но дело не в этом. Тому нравилось само место, расползающиеся от университета и делового центра пригороды с одноэтажными летними домами, а вокруг — поросшая кустарником и колючками пустыня. После репетиции в университетском театре он мог за десять минут дойти до зарослей остро пахнущих колючих кустов, на грубом желтом песке под ногами поблескивали бледные опавшие колючки, предупреждая: осторожно, не наступи, мы пробьем даже самую толстую подошву! По ночам, после выступления или репетиции, он выходил прямо в ночь и слушал стрекот сверчков, а над головой простиралось чистейшее небо, сверкающее блеском цветных огней. Иногда, когда он возвращался в отцовский дом, его ждала Мэри:

— Где ты был? — спросила она однажды.

— Гулял.

— А мне почему не сказал? Я тоже люблю гулять.

— Я в какой-то мере волк-одиночка, — ответил Том. — Кот, гуляющий сам по себе. Извини, если это не для тебя.

— Ладно, — отозвалась Мэри, — не сердись.

— Я думаю, тебе лучше заранее представлять, во что ты впутываешься.

Услышав это, Гарольд с Молли переглянулись: это значит, он готов? Мэри тоже в этих словах послышалось обещание.

— К счастью, я люблю кошек.

Но он ее пугал, и, втайне от всех, она плакала.

У Тома тоже было неспокойно на душе. Он стал очень несчастным, но не заметил этого. Просто это случилось с ним впервые, и он не смог распознать эту муку. Некоторые люди отличаются просто невиданным здоровьем, они никогда не болеют, но если вдруг им случается захворать, им становится настолько плохо, стыдно и страшно, что они могут даже умереть. Том был точно таким же в области эмоций.

— Что это? Что со мной? — стонал он, просыпаясь с тяжестью на сердце. — Я хочу пролежать весь день в кровати, укрывшись одеялом с головой.

Но из-за чего? С ним же все было в порядке.

Онажды вечером, когда он стоял под звездным небом, ему стало настолько грустно, что захотелось выть на луну, и тогда Том признался сам себе: «Боже, как я несчастен. Да, вот в чем дело!»

Он сказал Мэри, что ему плохо. Она пыталась позаботиться о нем, но Том велел ей оставить его в покое.

На периферии дороги рано или поздно превращаются в тропы и бегут по пустыне туда, куда ходят гулять студенты, где они устраивают пикники. Между протоптанными дорожками есть и почти невидимые тропки, петляющие между душистыми кустами, которые в дневное время просто усыпаны бабочками, а ночью волнами излучают этот аромат, привлекающий летучих мышей. Том ступил на асфальтированную дорогу, свернул на пыльную дорожку, потом сошел и с нее — на узкую тропку, которая вела на небольшой холм с камнями: один был большой и плоский и долго хранил тепло дневного солнца. Том улегся на этом горячем камне, и страдание заполнило его.

— Лил, — шептал он. — Лил.

Том наконец понял, что скучает по ней, вот в чем проблема. Почему это его так удивило? Где-то в глубине души он все это время думал, что когда-нибудь найдет себе ровесницу, и тогда… но эта мысль казалась такой… неопределенной. А Лил в его жизни была всегда. Он лег лицом на камень, понюхал его — легкий металлический запах, горячая пыль, аромат крошечных растений, поселившихся в трещинах. Он думал о теле Лил, которое всегда пахло солью и морем. Она словно была морским жителем, так часто она в нем купалась, бывает, только обсохнет — и снова в воду. Том укусил себя за руку, осознав, что первым его воспоминанием было, как он слизывает соль с ее плеч. Они тогда играли, маленький мальчик и давняя подруга его матери. С самого рождения каждый сантиметр его тела привыкал к сильным рукам Лил, и Том тоже знал ее тело, как собственное. Перед его внутренним взором снова предстали груди Лил, едва прикрытые бикини, между ними — несколько блестящих песчинок, как и на плечах.

— Я лизал ее ради соли, — пробормотал он. — Как животные лижут солонцы.

Вернулся Том очень поздно, в доме было уже темно, но он не лег спать, а сел писать письмо Лил. Раньше он совершенно не имел к этому склонности. Поняв, что почерк у него совершенно неразборчивый, он вспомнил, что под кроватью стоит старая печатная машинка. Том достал ее и начал писать, поставив ее на полотенце, чтобы хоть немного приглушить звук. Но Молли все равно проснулась, постучалась к нему и спросила: «Не можешь уснуть?» Том извинился и прекратил.

Утром он дописал письмо, отправил и написал еще одно. Увидев, кому оно адресовано, отец спросил:

— Значит, ты не матери пишешь?

— Как видишь, нет, — Том решил, что у семейной жизни есть свои недостатки.

После этого он стал писать Лил в университете и отправлял письма сам.

Когда Молли поинтересовалась, в чем дело, он сказал, что не особо хорошо себя чувствует, и она порекомендовала обратиться к врачу.

Когда Мэри спросила, в чем дело, Том сказал, что все хорошо.

Но все же он «туда» не возвращался; оставался «здесь», то есть с Мэри.

Том каждый день писал Лил, отвечал на письма, точнее сказать, записки, которые иногда писала ему она; звонил матери, как можно чаще гулял по пустыне, уверял себя, что это пройдет. Что не стоит беспокоиться. Но сердце его превратилось в комок холодного одиночества…

Спал он ужасно.

— Слушай, — сказала Мэри, — если хочешь все отменить, скажи.

Он замял разговор:

— Что отменить? — и добавил: — Просто дай мне время.

А потом, совершенно импульсивно, или, может, потому, что ему вскоре предстояло принять решение по еще одному предложению, он заявил отцу:

— Я уезжаю.

— А Мэри? — поинтересовалась Молли.

Том не ответил.

Вернувшись домой, уже через час он оказался в постели Лил. Но теперь уже было не как тогда. Теперь он мог сравнивать, и он сравнивал. Дело не в том, что Лил старая — она сохранила свою красоту, так что он все бормотал и шептал: «Какая ты красивая», но все же кто-то другой уже имел на него право — Мэри. Он был даже не лично ее. Мэри или какая-то другая женщина — есть ли разница? Вскоре ему придется… он должен… все ждут от него этого.

Тем временем казалось, что у Иена с Роз все идет хорошо.

То есть — с его, Тома, матерью. Иен вроде бы не страдал — наоборот.

А потом приехала Мэри, все как раз собирались на море. Для нее нашли ласты, очки и доску для серфинга. Уже через полчаса после приезда она была готова отправиться с двумя молодыми людьми за пределы тихой гавани, в опасное бушующее море. Они собрались плыть на небольшой моторной лодке. Итак, эта хорошенькая девушка, блестящая и гладкая, как рыбешка, веселилась и играла с Томом и Иеном, а две взрослые женщины сидели на стульях, наблюдая за молодежью из-под темных очков, пока за ними не пришла лодка.

— Она приехала за Томом, — сообщила его мать.

— Да, знаю, — ответила его любовница.

— Она вполне ничего, — сказала Роз.

Лил промолчала.

Роз добавила:

— Лил, нам пришло время откланяться.

Лил промолчала.

— Лил? — Роз уставилась на нее, подняв очки, чтобы лучше видеть.

— Кажется, я этого не перенесу, — сказала Лил.

— Надо.

— У Иена нет девушки.

— Нет, но должна быть. Лил, им уже по тридцать скоро.

— Знаю.

Вдалеке, на выступающих четких черных камнях, обдаваемых белой пеной волн, показались три фигурки, которые помахали им, а потом убежали на большой пляж, скрывшись из виду.

— Нам надо держаться друг за друга — и покончить с этим.

Лил тихо плакала. Потом заплакала и Роз.

— Лил, это необходимо.

— Знаю.

— Пойдем купаться.

Женщины плыли быстро и энергично, туда, обратно, еще раз, потом вышли на берег и сразу же отправились домой к Роз — готовить обед. Было воскресенье. Им предстоял длинный трудный день.

Лил сказала, что ей нужно на работу, и направилась в один из своих магазинов.

Роз подала обед, извинившись за отсутствующую Лил, а потом и сама ушла под каким-то предлогом. Иен сказал, что пойдет с ней. Так что Том с Мэри остались одни и начали выяснять отношения. «Да или нет? — говорила Мэри. — Со мной или нет?» — «Тебе пора повзрослеть». Ну и всякое такое, как и подобает ситуации.

Когда остальные вернулись, Мэри объявила, что они с Томом решили пожениться, все принялись поздравлять их, вечер выдался шумный. Роз много пела, Том последовал ее примеру, наконец подпевать начали все. Когда пришло время ложиться спать, Мэри осталась с Томом, у него дома, а Иен с Лил пошли к себе.

Потом Мэри вернулась домой и стала планировать свадьбу.

Так что — да, пришло время.

Обе женщины сообщили мужчинам, что на этом — конец.

— Все кончено, — сказала Роз.

— Что это значит? Почему? Я-то не женюсь! — кричал Иен.

Том сидел молча, стиснув зубы, и пил. Он наливал вино в бокал, осушал его, снова наливал, снова пил и молчал.

Наконец он обратился к Иену:

— Они правы, ты что, не понимаешь?

— Нет! — закричал Иен.

Он пошел в спальню Роз, позвав и ее, а Том пошел к Лил. Иен плакал и умолял: «Почему, зачем? Мы же совершенно счастливы. Почему ты хочешь все испортить?» Но Роз не сдавалась. Она была безжалостна и решительна, и, лишь оставшись наедине с Лил, когда мужчины пошли обсудить все вдвоем, они тоже расплакались и признались, что не в состоянии это вынести. Они жаловались друг другу на разбитые сердца, что они не знают, как жить дальше, на страх, что это будет слишком нестерпимо…

Вернувшись, мужчины застали женщин в слезах, но решение их было непоколебимо.

Лил сказала Тому, чтобы сегодня он к ней не приходил, Роз велела Иену уходить к себе вместе с Лил.

— Ты все испортила, — сказал Иен Роз. — Ты во всем виновата. Почему нельзя было оставить все как есть?

Роз отшутилась:

— Не грусти. Мы будем респектабельными дамами: да, ваши порочные матери решили стать столпами добродетели. Мы станем идеальными свекровями, а потом — чудесными бабушками вашим внукам.

— Я тебя не прощу, — сказал Иен Роз.

А Том прошептал Лил так, чтобы услышала только она:

— Я тебя никогда не забуду.

Это было прощание, почти традиционное. Это означало — наверняка? — что сердце Тома вряд ли разбито навеки.

Свадьба, нечего говорить, была шикарная. Мэри постаралась сделать все, чтобы свекровь, умеющая произвести впечатление, в этот день ее не перещеголяла, но Роз повела себя до крайности тактично и оделась весьма сдержанно. Лил была элегантна и бледна, она улыбалась, и, как только счастливые молодые уехали в свадебное путешествие, она пошла искупаться в заливе. Роз, как ответственная хозяйка, не могла оставить гостей и отправиться с ней. Через некоторое время она отправилась в дом через дорогу, проверить, как там Лил, но дверь в ее спальню была заперта и на стук и крики Роз она не отвечала. Иен в роли шафера произнес приятную и веселую речь, а когда Роз возвращалась от Лил и они встретились на улице, он спросил: «Ну что, довольна?» — и тоже побежал к морю.

Оставшись в опустевшем доме, Роз легла в кровать и наконец позволила себе разрыдаться. Когда в дверь постучали, она поняла, что это Иен, и скрючилась от боли, и укусила собственный кулак…

Как только медовый месяц подошел к концу, Мэри сказала Тому, а он передал матери, что, по ее мнению, Роз следует переехать, оставив дом им. Это было разумно. Дом большой — для семьи. Проблема заключалась в финансах. Давным-давно его можно было потянуть, поскольку район этот никого тогда не интересовал, теперь же место стало популярным, и только богачи могли позволить себе здесь поселиться. Но Роз в безрассудном порыве щедрости отдала дом молодым — как свадебный подарок. Так где же теперь жить ей самой? Второй такой она купить не могла. Поэтому она поселилась в небольшом отельчике на побережье, а это означало, что впервые в жизни она перестала быть соседкой Лил. Поначалу она не могла понять, почему ей так тяжело и печально, почему она чувствует себя столь обездоленной. Роз думала, что это из-за Иена, но потом поняла, что на самом деле не меньше скучает и по Лил. Ей казалось, что она потеряла все, буквально за считаные дни. Но по природе своей она не была склонна к рефлексии: ее, как и Тома, всегда удивляли собственные эмоции — когда жизнь вынуждала ее их заметить. Чтобы как-то справиться с ощущением пустоты и потери, Роз приняла предложение преподавать театральное искусство в университете. Она работала на полную ставку, очень усердно, дважды в день ходила плавать, а вечером принимала снотворное.

Мэри вскоре забеременела. В адрес Иена стали отпускать традиционные шутки, в том числе и Сол: «Ты что же, позволишь приятелю тебя обойти? У тебя когда свадьба?»

Иен тоже много работал. Чтобы не оставалось времени на размышления. Он знал, что такое рефлексия и самоанализ, но эти мысли были для него врагами, желавшими подкосить его. Он запланировал открыть очередной магазин в городе, где жил Гарольд. Отец Тома и его жена тогда ждали очередного ребенка. Иен остановился не у них, а в отеле, но, естественно, ходил в гости, поскольку Гарольд был ему как отец — ну, так он говорил. Там он пересекся с подругой Мэри, которая обратила на него внимание еще на свадьбе. Ханна. Она ему не то чтобы не нравилась, наоборот: ему с ней было приятно и уютно, в ней ему виделась материнская фигура, но сейчас он находился в некоей пустоте с отзвуками эха и совершенно не мог себе представить, что можно заниматься любовью с кем-то, кроме Роз. Каждое утро он купался на «их» пляже, иногда встречался там с ней, здоровался, но тут же отворачивался, словно ему больно было ее видеть — ему действительно было больно. И он все чаще стал ходить на маленькой моторке на пляж серфингистов. Раньше они с Томом бывали там только вместе, но теперь у него появилась Мэри и ребенок.

Однажды, когда Роз вытиралась после купания, к ней подплыл лодочник, он искал именно ее. Он заглушил мотор, оставив лодку покачиваться на мягких волнах, спрыгнул в воду и потащил ее за собой, как собаку на поводке:

— Миссис Стразерс, Иен там опасные вещи вытворяет. Наблюдать за этим, конечно, интересно, но меня это пугает. Если увидите его мать, или, может, сами…

— Да бросьте! Если мужчину, вроде Иена, мать попросит вести себя поосторожнее, она только время потеряет. А я — тем более.

— Но кто-то должен с ним поговорить! Он явно нарывается. Там такие волны — к ним надо с уважением!..

— А вы говорили?

— Я пытался, как мог.

— Спасибо, — сказала Роз. — Я передам его матери.

Она поговорила с Лил, которая объяснила сыну, что тот ходит по лезвию бритвы. Уж если старый лодочник волнуется, значит, дело серьезное. Иен сказал: «Спасибо».

Однажды на закате лодочник приплыл снова, — за Роз или кем-нибудь еще, — но на пляже никого не было, ему пришлось зайти в дом, где оказалась только Мэри, и он сообщил ей, что Иен лежит без чувств на другом пляже, за пределами бухты.

Его отвезли в больницу. Доктор сказал: «Выживешь», но по лицу Иена стало ясно, что он ждал другого прогноза. Иен повредил позвоночник. Но он, наверное, срастется. С ногой дела обстояли хуже, она, возможно, уже никогда не восстановится полностью.

Выписавшись, Иен лежал в постели дома, в той самой комнате, в которой в течение долгих последних лет он лишь переодевался, прежде чем отправиться через дорогу — к Роз. Но теперь в том доме жили Том с Мэри. Он отвернулся к стене. Мать пыталась уговорить его встать, но заставить его заниматься у нее не получилось. У Лил тоже не вышло. Это смогла сделать Ханна. Она приехала навестить подружку, Мэри. Спала она у них, а днем почти все время проводила с Иеном, держала за руку, зачастую из сострадания плакала.

— Для спортсмена, наверное, это очень тяжко, — говорила она Лил, Мэри, Тому. — Понимаю, почему он в таком унынии.

Это было хорошее слово, точное. Она уговорила Иена повернуться к ней лицом, а потом, довольно скоро, вставать и передвигаться по комнате, как рекомендовал врач. Затем он начал выходить и на веранду, а вскоре — и через дорогу, и на пляж — поплавать. Но серфингом Иен заниматься уже не мог. Он навсегда остался хромым.

Ханна целовала его больную ногу, целовала его самого, Иен плакал вместе с ней: своими слезами она давала ему разрешение на это. Вскоре сыграли еще одну свадьбу, даже еще шикарнее прежней, ведь Иена и его мать Лилиан знали многие, их спортивные магазины играли значительную роль в жизни тех городов, где они находились, и их обоих ценили за добрые дела и благожелательность.

И вот молодая семья, Иен и Ханна, поселились в доме Лил. В доме напротив, который раньше принадлежал Роз, жили Том и Мэри. Лил не нравилась роль свекрови, ей было тяжело смотреть через дорогу, там теперь все так изменилось. Но она, в отличие от подруги, была богата. И купила дом буквально на пляже, не дальше пары сотен метров от обеих пар. Роз переехала к ней. Так женщины воссоединились, и когда они однажды встретились с Солом Батлером, он отпустил в их адрес комментарий, полный особого ехидства:

— Вот вы и снова вместе, как я вижу!

— Как видишь, — ответила Роз или Лил. — Тебя, Сол, нам не одурачить, да? — добавила Лил или Роз.

Потом забеременела Ханна — Иен, как и полагалось, был горд.

— Вот, все хорошо сложилось, — сказала Роз Лил.

— Да, пожалуй, — согласилась та.

— Чего еще мы могли ждать от судьбы?

Они сидели на пляже, на своих старых стульях, передвинув их к другому забору.

— Я ничего и не ждала, — сказала Лил.

— Но?

— Я не предполагала, что буду так себя чувствовать. Мне…

— Ладно, — поспешно перебила Роз, — забудь. Я знаю. Посмотри на это иначе: у нас было…

— …самое лучшее, — продолжила Лил.

— Теперь мне кажется, что все это был лишь сон. Роз, я просто не могу поверить, что на нашу долю выпало такое счастье, — прошептала она, слегка повернув и склонив голову, хотя в радиусе пятидесяти метров не было ни души.

— Знаю, — согласилась Роз. — Но все кончилось.

Она откинулась на спинку и закрыла глаза. Из-под очков выкатилась слеза.

Иен довольно часто ездил с матерью в командировки по делам магазинов. Везде его встречали тепло, щедро, с уважением. Все знали, почему он теперь хромает. Его считали безрассудным храбрецом, как тех, кто восходит на Эверест, смелым, как… ну, этот человек лез на волну, как в гору, и при этом он был таким симпатичным, таким обходительным, воспитанным и добрым. Как мать.

Однажды в отеле, перед сном, Лил сообщила, что по возвращении собирается взять к себе на день маленькую Элис, чтобы Мэри могла походить по магазинам.

— Вот вы, бабы, довольны собой, — огрызнулся Иен.

Это прозвучало язвительно, совсем не в его духе; она — как ей показалась — раньше таких интонаций в его голосе не слышала.

— Да, — добавил он, — вам-то хорошо.

— Иен, ты о чем?

— Я тебя не виню. Я знаю, что это все Роз.

— О чем ты говоришь? Мы с ней вместе решили.

— Роз внушила тебе эту идею! Я знаю. Тебе бы это в голову никогда не пришло. Так ранить Тома! Да и меня…

Тут Лил начала смеяться, это был жалкий смех, защитный. Сколько лет они были с Томом вместе, на ее глазах он превратился из пленительного мальчишки в мужчину, она видела, как годы брали над ним свое, зная при этом, чем все должно закончиться, должно закончиться, надо положить этому конец, она должна это сделать… с Роз… но это было так трудно, так трудно…

— Иен, ты понимаешь, что похож на сумасшедшего?

— Почему? Нет, не понимаю.

— Ты что думал? Что все это будет продолжаться бесконечно, вы с Томом, два немолодых холостяка, и мы с Роз, уже старые, а потом и вы будете старыми, бессемейными, а мы с Роз — старухи, совсем старухи… мы уже стареем, ты не видишь?

— Нет, не стареете, — ответил спокойно сын. — Отнюдь. Вы девушек и сейчас легко обыграете.

Он говорил о Ханне с Мэри? Если так… эта вспышка полного безумия напугала ее, Лил встала:

— Пойду спать.

— Это Роз тебе в голову вбила! Я не простил тебе то, что ты с ней согласилась. И она зря думает, что я прощу ее. Она все испортила. Мы все были так счастливы!..

— Спокойной ночи. За завтраком увидимся.

Ханна родила девочку, Ширли, и молодые женщины стали проводить много времени вместе. Старшие женщины и мужчины ждали повторных беременностей: это было бы естественным логическим продолжением. Но, к их удивлению, Мэри с Ханной объявили, что планируют на пару заняться бизнесом. Им сразу же предложили работу в спортивных магазинах: график гибкий, можно распоряжаться собственным временем и немного подзаработать… И, следовательно, будет удобно планировать второго ребенка.

Они отказались, объявив, что хотят открыть новый бизнес — вдвоем, свой собственный.

— Мы, наверное, можем помочь с деньгами, — предложил Иен, но Ханна отказалась.

— Нет, спасибо, мы обратимся к отцу Мэри. Он богатый. — Когда говорила Ханна, зачастую складывалось ощущение, что она высказывает мысли Мэри. — Мы не хотим зависеть, — добавила она, как будто извиняясь: ей самой в ее словах почудилась неблагодарность, и это еще мягко говоря…

Жены отправились на выходные домой, взяв с собой и детей — похвастаться.

Лил и Роз, Иен и Том вчетвером сидели за столом в доме Роз — в ее бывшем доме, — и волны плескались так, словно ничего не изменилось, ничего… за исключением того, что теперь всюду валялись вещи Элис, как это сейчас бывает в современных домах.

— Странное у них какое-то желание, — сказала Роз. — Нам ясно, откуда это? И к чему?

— Им… им с нами слишком тяжело, — ответила Лил.

— Мы. Они, — произнес Том. — Они. Мы.

Все повернулись к нему, пытаясь понять, что он хочет сказать.

Потом Роз взорвалась:

— Мы старались! Изо всех сил! Мы с Лил сделали все, что могли.

— Знаю, — сказал Том. — Мы знаем.

— Но все равно: вот они мы, — ответил Иен. — Мы.

Он подался к Роз, со страстью, с пылкостью — совершенно перестав походить на учтивого и любезного человека, которого знали люди.

— Но ничего не изменилось. Да, Роз? Скажи мне правду наконец, скажи, изменилось ли что-то?!

Глаза ее, полные слез, встретились с его глазами, она встала и, в попытке спастись, пошла к холодильнику за холодными напитками.

Лил спокойно посмотрела прямо на Тома, но обратилась к подруге:

— Роз, это бесполезно. Просто не, не…

Роз тихо плакала, не скрывая ни от кого свои слезы, ее темные очки лежали на столе. Потом она надела их и повернулась этими черными кружками к Иену.

— Я не понимаю, чего ты хочешь. Почему ты никак не уймешься? Все решено. Все кончено.

— Значит, ты не понимаешь, — сказал Иен.

— Прекрати, — тоже заплакала Лил. — Зачем все это? Надо лишь решить, что им сказать, им нужна поддержка…

— Мы скажем им, что мы их поддержим, — ответил Иен и добавил: — Я иду купаться.

И все четверо побежали в море, Иен хромал, но уже не очень сильно.

Интересно, что в дискуссии не был поднят один важный вопрос. Если две молодых жены займутся бизнесом — бабушкам придется начать участвовать в их семейной жизни…

Именно на эту тему состоялся разговор — но уже между всеми шестерыми.

— Работающие бабушки, — сказала Роз. — Мне нравится, а тебе, Лил?

— Работающие — ключевое слово, — подчеркнула Лил. — Я свои магазины не оставлю. И как в график встроить детей?

— Легко, — ответила Роз. — Будем сидеть с ними по очереди. У меня в университете длинные каникулы. А тебе в магазинах Иен помогает. И выходные. Ну и, осмелюсь предположить, девушки и сами захотят проводить какое-то время со своими ангелочками.

— Ты намекаешь на то, что мы собрались их бросить? — спросила Мэри.

— Нет, дорогая, нет, конечно. К тому же, ведь и нам помогали с нашими сокровищами, да, Лил?

— Кажется, да. Хотя — не особо…

— Ну ладно, — сказала Мэри. — Думаю, мы можем взять о-пэр,[5] если уж так ситуация поворачивается.

— Какая ты вспыльчивая, — ответила Роз. — Естественно, мы и сами сможем взять о-пэр, если понадобится. А пока бабули — к вашим услугам.

Потом подошло время для события ритуального значения: день, когда младенцев познакомили с морем.

На пляж вышли все шестеро взрослых. Разложили одеяла. Бабушки, Роз и Лил, в бикини держали девочек у себя между ног, намазывая их солнцезащитным кремом. Крошечные нежные существа со светлыми волосиками, светлой кожей, а вокруг них — целая куча взрослых, больших защитников.

Мамочки отнесли девочек в море, Том с Лил пошли им помогать. Малышки плескались, крича от страха и восторга, взрослые их подбадривали — сцена вышла довольно шумная. А на одеялах, на которых ветром уже намело блестящие островки песка, сидели Роз с Иеном. Он окинул Роз долгим и пристальным взглядом.

— Сними очки. — Роз сняла. — Мне не нравится, когда ты прячешь от меня глаза.

Она резко надела их обратно:

— Иен, прекрати. Прекрати. Это просто неуместно.

Он потянулся к ней, чтобы снять очки. Она шлепнула его по руке. Лил, стоявшая в воде по пояс, увидела это. Чувственность, даже ярость их взаимоотношений… Ханна заметила? А Мэри?

Закричала девочка — Элис. Набежала большая волна, и… «Оно меня укусило, — завизжала она. — Море кусается». Иен подскочил, схватил Ширли, которая тоже заволновалась. «Ты что, не видишь? — завопил он на Ханну, перекрикивая шум моря. — Ты ее пугаешь! Им страшно». С малышками на обоих плечах он вышел из воды, хромая. Он начал легонько подбрасывать девочек, словно в танце, но из-за больной ноги он приседал на каждом шагу, и девочки расплакались лишь сильнее. «Бабуля», — выла Элис. «Хочу к бабушке», — плакала Ширли. Детей усадили на ковер, Лил присоединилась к Роз, и обе бабушки принялись утешать и ласкать детишек, а остальные пошли купаться вчетвером.

— Ну, моя уточка, — напевала Роз Элис.

— Маленькая моя кисонька, — щебетала Лил Ширли…

Вскоре две молодые женщины заняли свой новый офис, призванный стать ареной их будущего триумфа — в чем они совершенно не сомневались. «Мы устраиваем небольшой праздник», — сказали они, делая вид, будто соберутся партнеры, спонсоры, друзья. Но на самом деле они были одни, выпили шампанского и слегка запьянели.

Закончился первый год их работы. Дел было много, больше, чем они предполагали. Зато они шли так хорошо, что уже начинались разговоры о расширении. То есть им придется отдавать бизнесу еще больше времени, а бабушкам — посвящать больше времени детям.

— Они не будут против, — уверяла Ханна.

— А мне кажется, будут, — ответила Мэри.

Что-то в ее голосе заставило Ханну посмотреть на нее, она попыталась понять, что имела в виду подруга.

— Вопрос не в том, что мы будем вкалывать, и не в том, что им придется вкалывать, они хотят, они ждут, что мы снова забеременеем.

— Это да, — согласилась Мэри.

— Я была бы не против, — ответила Ханна. — Мы с Иеном разговаривали об этом, но спешить нет необходимости. Можно сначала встать на ноги, а потом посмотрим… Но ты права, они хотят именно этого!

— Они, — сказала Мэри, — они хотят. И они намерены это получить.

Ханна забеспокоилась. По натуре она была человеком покорным и уже начала полагаться на Мэри, весьма сильную личность, но сейчас отстаивала свою позицию:

— Я думаю, что они очень добрые.

— Они, — сказала Мэри, — да кто они такие, чтобы проявлять к нам доброту?

— Ну хватит! Мы не смогли бы заняться бизнесом, если бы бабушки не помогали нам во всем.

— Роз, черт ее возьми, все время так тактична, — прорвало Мэри, не без помощи шампанского. Она подлила себе еще.

— Да обе они очень тактичные.

— Больше тебе и пожаловаться не на что.

— У меня такое ощущение, что они все время наблюдают за нами, проверяя: соответствуем ли мы их стандартам?

— Каким стандартам?

— Не знаю. — Мэри уже была готова расплакаться. — Если бы я только знала. Там что-то нечисто.

— Они просто не хотят показаться слишком уж навязчивыми свекровями.

— Иногда я их просто ненавижу.

— Так уж и ненавидишь, — пренебрежительно повторила Ханна с улыбкой.

— Ты что, не понимаешь, что наши мужья принадлежат им?! Порой мне кажется…

— Все потому, что они росли без отцов — мальчишки. У Иена отец умер, а у Тома — ушел и женился на другой. Поэтому все четверо так близки друг другу.

— Да мне плевать, почему так. Я иногда чувствую себя просто какой-то запасной деталью.

— Мне кажется, ты несправедлива.

— Тому вообще было все равно, на ком жениться. Мог бы взять себе в жены и чайку или… или… вомбата.

Ханна со смехом откинулась на спинку кресла.

— Я серьезно! Черт, и он всегда такой добренький. Такой милый. Я на него ору, задираю, я на все что угодно иду — чтобы он меня разглядел. После чего мы оказываемся в кровати и трахаемся.

Но Ханне эти чувства не были знакомы. Она знала, что нужна Иену. Дело не в том, что он частично зависел от нее из-за своей ноги, нет: иногда он просто льнул к ней, как ребенок. Да, в нем было что-то детское — немножечко. Однажды ночью он позвал во сне Роз, и Ханна его разбудила.

— Тебе Роз снилась, — сказала она.

Он сразу же пришел в себя:

— Ничего удивительного. Я всю жизнь прожил с ней рядом. Она мне — как мать, — и уткнулся лицом ей в грудь. — Ох, Ханна, я не знаю, что бы я без тебя делал.

Теперь, когда и Ханна была против нее, Мэри почувствовала себя еще более одинокой. Когда-то она думала, что «вот Ханна, хотя бы у меня есть Ханна…».

Обдумывая этот разговор впоследствии, Мэри все думала, что чего-то не замечает. Она всегда это ощущала. Но с другой стороны: на что ей жаловаться? Ханна права. О таких мужьях, как у них, мечтают многие, они и известны, и устроены в жизни, и богаты, и всеми любимы — так что же ее не устраивает? «У меня есть все», — решила она. Но потом какой-то голос из глубины: «У меня ничего нет». Ей постоянно чего-то не хватало. «У меня ничего нет», — сказала она сама себе, когда на нее нахлынула волна пустоты. В самой сокровенной сердцевине ее жизни — ничего.

Но она не могла определить конкретно: что же не так, чего не хватает. Значит, наверное, что-то не так с ней самой. Это она, Мэри, неправильная. Но почему? В чем проблема? И она все думала об этом и думала…

Иногда ей становилось так плохо, что хотелось оставить эту жизнь навсегда.

Когда Мэри нашла пачку с письмами, забытую среди вещей, которые они привезли с собой, сначала она подумала, что все они от Лил к Тому, — обычные письма, которые могла бы писать старая подруга или даже вторая мать. Начинались они все со слов: «Дорогой Том» и заканчивались «С любовью, Лил», иногда стоял крестик или два, обозначая поцелуй. А потом еще одно письмо — от Тома к Лил, неотправленное. «Почему я не должен писать тебе, Лил, почему, мне это просто необходимо, я постоянно думаю о тебе, боже, Лил, как я тебя люблю, ты мне снишься, мне непереносима наша разлука, я люблю тебя, люблю…» — и так далее, на несколько страниц. Мэри снова перечитала письма Лил, взглянув на них уже иначе.

И тут ей стало ясно все.

Она стояла с Ханной на тропинке в «Саду Бэкстера», слушала смех Роз и думала, что та над ней издевается. Она смеялась над ней, Мэри, и Ханна все наконец поняла.

Все ей стало ясно.

Глава 2. Виктория и стэйвни

На площадке моросила холодная темнота; голоса детей, разбившихся на две группы, привлекали взгляды взрослых, подходивших к большим воротам: разглядеть, где кто, стало уже сложно. Но благодаря какому-то родственному чутью детям из большей группы удавалось различить своих, и по одному или по два они бросались к выходу, чтобы их забрали и отвели домой. В самом центре, окруженном высокими стенами с битым стеклом наверху, два ребенка стояли сами по себе. Они издавали много шума. Мальчик колотил по воздуху руками и ногами и кричал: «Он забыл, я говорил ей, что забудет», а девочка пыталась утешить и успокоить его. Он был крупным ребенком, она — худенькой, с торчащими в обе стороны колючими хвостиками, перевязанными розовыми ленточками, мокрыми и обвисшими. Она была старше, но меньше. Но именно благодаря этим двум годам разницы она убедительно твердила ему: «Ну же, Томас, не надо, не горлань, они придут». Но он не успокаивался. «Пусти, пусти — не хочу, он забыл!» Одновременно к воротам подошли несколько человек, среди них — высокий светловолосый мальчик лет двенадцати, который принялся всматриваться в темноту. Наконец он заметил своего брата Томаса, за ним и другие уже начали тянуть руки и делать шаги вперед. Смятение и неразбериха. Этот высокий мальчик, Эдвард, схватил Томаса за руку и стоял ждал, а младший все брыкался и ныл: «Ты про меня забыл, да, забыл», — и смотрел на брата, а остальные дети тем временем расходились. Потом он развернулся, и они с Томасом тоже скрылись из виду.

Стоял холод, а Виктория была недостаточно тепло одета. Теперь, когда больше не приходилось заниматься буйным мальчишкой, она задрожала. Девочка обхватила себя руками и тихонько заплакала. Из темноты появился школьный сторож и запер ворота. Он ее тоже не увидел. На ней были темно-коричневые брюки и черный пиджак: темное пятно в мрачном вихре — поднимался ветер.

Этот ужасный день начался с того, что ее тетю срочно забрали в больницу, а кончился тем, что она осталась одна. Виктория опустилась на колени и начала покачиваться, глаза застилала пелена слез, через какое-то время они опять распахнулись от страха одиночества, и она уставилась на огромные запертые черные ворота. Между прутьями было довольно большое расстояние. Тихонько, словно собираясь сделать что-то дурное, она подошла поближе, чтобы посмотреть, сможет ли она пролезть. Девочка была худенькая, ей часто говорили, что на ней так мало мяса, что даже кошку не накормишь. Так считала ее мать, и от мысли о том, что она умерла, Виктория начала плакать, а потом и выть. Всего несколько минут назад, рядом с маленьким Томом, она изображала из себя взрослую, но теперь начала сама себе казаться малышкой, все ее девять лет растворились в слезах…

А потом Виктория застряла между прутьев. По тротуару шли люди, много людей, но ее никто не видел, все они жались под зонтики; а оставшаяся за спиной площадка была огромной, темной и полной опасностей. Через дорогу мягко светился магазинчик-кафе мистера Пэт, где продавались газеты и сладости. Желтыми пушистыми пятнами светились фонари, и когда Виктория предприняла очередную попытку освободиться, на тротуар вышел мистер Пэтел — взять из ящика с фруктами апельсинов — и увидел девочку. Виктория бывала в его магазине каждый день, когда приходила в школу, обычно — с толпой других посетителей, но знала, что он должен быть человеком приятным, поскольку ее тетя, да и мать тоже, когда еще была жива, говорили: «Этот индус вполне нормальный».

Мистер Пэтел вскинул руки, чтобы остановить движение на улице, хотя там была-то всего одна машина и велосипед, и поспешил через дорогу к ней. Как раз когда он подбежал к девочке, она смогла наконец протиснуться между прутьями забора и упала прямо в его руки, большие и надежные, в них ей было хорошо.

— Виктория, ты ли это?

Спасенная, она отдалась своему горю и расплакалась. Он поднял ее и снова вытянул руку, на этот раз одну, — и опять притормозили машина с мотоциклом. Войдя в теплое кафе с ярким светом, мистер Пэтел посадил ее на высокий прилавок:

— Ну, милая моя, что же ты тут делаешь совсем одна?

— Не знаю, — плакала Виктория, которая действительно не знала. Во время урока ей сообщили, что ее заберут с площадки вместе с Томасом Стэйвни, с которым она едва была знакома: он был на два класса младше. Появились посетители, ожидавшие, что мистер Пэтел их обслужит. Он оглянулся в поисках кого-нибудь, кто сможет ему помочь, и увидел за столиком пару девчонок. Они учились в той же школе, в старших классах, и решили подкрепиться, прежде чем отправиться по домам. Он обратился к ним: «Присмотрите пару минут за этой бедняжкой». Мистер Пэтел осторожно усадил Викторию на стул рядом с ними. Разумеется, старшим девчонкам не понравилось, что им навязывают эту сопливою малявку, но они все же улыбнулись Виктории и сказали, что она должна перестать плакать. Но Виктория все ревела. Мистер Пэтел не знал, что делать. Продавая конфеты и булочки, открывая девочкам газировку, делая, как обычно, двадцать дел одновременно, он подумывал о том, чтобы позвонить в полицию, как вдруг через дорогу показался тот самый высокий мальчишка, утащивший своего отбивающегося брата, словно призрак, потерявший память. Он принялся неистово крутить головой, а потом, взявшись обеими руками за верхние перекладины забора, собрался уже перепрыгнуть.

— Эй, — закричал мистер Пэтел, подбегая к двери, — иди сюда. — Он орал громко, Эдвард обратил свой скорбный лик на мистера Пэтела и приветливые огни его кафе и, не глядя на дорогу, перемахнул в пару прыжков на противоположную сторону, едва не попав под мотоцикл, за что водитель осыпал его проклятьями.

— Девочка, — сказал Эдвард, задыхаясь, — я ищу маленькую девочку.

— Она тут, в целости и сохранности. — Мистер Пэтел снова встал за прилавок, наблюдая оттуда за долговязым мальчишкой, который уселся подле Виктории и принялся вытирать ее лицо салфетками, которые веером стояли в салфетнице на столе. Казалось, что он сам сейчас растворится в слезах. Две старшеклассницы, хоть он и был для них слишком юн, все же решили продемонстрировать ему свою женственность, выпятив груди и надув губки. Он ничего не заметил. Виктория все рыдала, да и он сам был охвачен каким-то крайне сильным чувством.

— Я хочу пить, — выпалила Виктория, и мистер Пэтел подал стакан апельсинового сока с мякотью, жестом давая Эдварду понять, чтобы и не пытался за него заплатить.

Эдвард протянул стакан Виктории, а она уже возмущалась — к ней, большой девочке, относятся как к младенцу, но все же она испытывала благодарность, поскольку в тот момент ей очень хотелось быть просто ребенком.

— Извини, я должен был забрать тебя вместе с братом, — сказал Эдвард.

— Ты что, меня не увидел? — обвинила его Виктория.

Эдвард покраснел, эти слова явно задели его за живое. Ведь именно в этом он жестоко упрекал сам себя. Ему велели забрать маленькую девочку, но он совсем не подумал, что ему поручили взять черного ребенка. Эдвард мог придумать тысячи оправданий: что его отвлекли другие дети, бежавшие к воротам, шум, ужасное поведение Томаса, но на самом деле он не взглянул на Викторию, потому что она была черная. Но он ее заметил. Это не имело бы значения для большинства людей, входивших в эти ворота и выходивших из них, но Эдвард, родившийся в доме либералов, испытывал агонию бурного самоотождествления со всеми бедами стран третьего мира. Он учился в куда более престижной школе, хотя давным-давно посещал и эту, и там, в рамках различных проектов, его и его одноклассников «просветили». Мальчик собирал деньги для больных СПИДом и умирающих от голода, писал сочинения об этих и прочих несправедливостях нашего мира, его мать Джесси тоже выступала за всевозможные благие дела. Его поступку не было совершенно никакого оправдания, и его просто мутило от стыда.

— Ну, пойдешь со мной? — спросил Эдвард скромно у этого несчастного ребенка, а она молча встала и подала ему руку, чтобы он мог ее отвести.

— Бедная девочка, — сказала одна из старшеклассниц, она была явно тронута.

— Ну, не знаю. По-моему, у нее все нормально, — ответила вторая.

— Тут не очень далеко, — сказал Эдвард девочке, которая была вдвое ниже его. Говоря с ней, он наклонялся. А она тянулась к нему, уверенная, что должна вести себя как большая, и, все еще всхлипывая, заглядывала в его лицо, искаженное беспокойством за нее.

— До свидания, Виктория, — сказал мистер Пэтел строго и как бы наставительно; хотя это, скорее, было направлено на белого мальчишку, напомнившего ему какое-то насекомое, каких полно летом, с длинными ногами и усиками — комара-длинноножку.

— До завтра! — крикнул он им вслед, вдруг осознав, что об этом мальчишке ему совершенно ничего не известно, и решив дать ему понять, что за Викторию есть кому постоять. Но дети уже вышли на улицу и решительно зашагали по мокрой листве и лужам.

— Куда мы идем? Куда? — выспрашивала девочка, но голосок ее был так тих, что Эдвард не слышал, зато он постоянно наклонялся к ней и улыбался, не зная, что вид у него при этом был измученный.

Когда Виктория уже подумала, что им придется идти, пока у нее не отвалятся ноги, они зашли в ворота и направились к дому с ярко светящимися окнами — целый ряд таких домов стоял там, как обрыв.

Эдвард повернул ключ в замке, и они оказались в большом зале — Виктория приняла его за магазин: из тех, в окна которых она глазела иногда на главной улице. Ярко, светло, тепло (а ведь из-за пронизывающего ветра она уже насквозь продрогла), в огромном зеркале рядом с Эдвардом, таким же взъерошенным, отражалась она — да, она самая, Виктория, перепуганное создание с открытым ртом, вылезшими на лоб глазами, а Эдвард уже стянул с нее куртку и бросил на подлокотник красного кресла. Он пошел дальше, Виктория побежала за ним, бросив ту себя, что в зеркале. И вот они оказались в такой огромной комнате, в какой ей бывать еще не доводилось, если не считать школьного зала. Эдвард потянулся за чайником, налил в него воды из-под крана, и Виктория решила, что эта часть комнаты служит кухней. Всюду валялись игрушки. Она подумала, что тут должен жить Томас, тогда где же он?

— Где он? — прошептала она, и Эдвард, возившийся с чашками и блюдцами, застыл, пытаясь понять, что она имеет в виду.

— А, Томас? Он ушел ночевать к другу, — объяснил он. — Садись. — Девочка осталась стоять, тогда он поднял ее и усадил в кресло, такое мягкое и теплое, что Виктории почудилось, будто оно ее обнимает. Она осторожно осматривалась, опасаясь, что увидит что-нибудь запредельное для ее понимания. В эту огромную комнату влезла бы вся квартира ее тети. А потом, разглядывая все вокруг с разинутым ртом, девочка повалилась и уснула: слишком уж был насыщенный день.

Эдвард, привыкший к обращению с малышами — он все еще считал Викторию совсем маленькой, ведь она была такой крошкой, — уложил ее на подушки, чтобы ей было удобнее, и принялся рыться в огромном холодильнике в поисках чего-нибудь съестного. Где его мать, он не знал, но предпочел бы, чтобы она была тут. Эдвард договорился встретиться с друзьями со школы, но вот застрял с этим ребенком, которого он так ужасающе обидел… следует упомянуть, что в его жизни уже близился пубертатный период, так что мальчик стал очень стыдлив, несчастен, имел много претензий к собственному окружению и страстно восхищался всем, чего не было в Британии, был ярым поборником справедливости, злился на мать, в которой, в какой-то степени, видел воплощение всех реакционных сил, до смерти презирал отца, вальяжного и равнодушного к страданиям, — ведь именно об этом говорило его всегда хорошее настроение. Поэтому в итоге, лет восемь спустя, Джесси Стэйвни скажет ему, да и всем, кто в тот момент окажется поблизости: «Этот твой чертов переходный возраст, боже мой, боже мой, он мою жизнь лет на двадцать сократил».

Эдвард сел, как обычно, с таким видом, будто у него нет времени на безделье, и начал есть йогурт — с низким содержанием жира, обогащенный витамином Д, — мрачно обдумывая дилемму, которая предстала перед ним из-за Виктории. А она спала.

Во снах — Виктория страдала от кошмаров и лунатизма — ей иногда являлась мать, она улыбалась, но дотронуться до нее не получалось, она все ускользала от тянущейся руки дочери. Она умерла пять лет назад. У Виктории были дяди, а отца не было, по крайней мере, ее мать никого не признавала. Ни один «дядя» не предъявил на нее претензий и не взял на себя эту ответственность. У тети — настоящей тети, сестры матери, — своих детей не было. Она только пришла к соглашению с самой собой, что ей повезло: ведь дети — это такая обуза, как вдруг на нее свалилась четырехлетняя сирота. Она была социальным работником. Жила в муниципальной квартире — одна спальня, гостиная, кухня и душ — в муниципальном районе, в доме имени Фрэнсиса Дрейка[6] (три других дома были названы именами Фробишера,[7] Уолтера Рэли[8] и Нельсона[9]), дети из этих домов ходили в ту же школу, что и Виктория. Она свела всю свою жизнь до работы, которую любила, но когда племяннице пришлось переехать к ней, тетя не демонстрировала нежелания, только некоторую усталость.

Но этим утром она заболела. В машине «Скорой помощи» она вспомнила о Виктории и сказала санитару, что племянница после школы будет ждать на площадке. Он не впервые сталкивался с подобным. Мужчина позвонил в школу, что оказалось задачей нелегкой, потому что тетя Виктории постоянно теряла сознание от боли — эта болезнь заберет ее жизнь раньше пятидесяти. У оператора он выяснил номер школы, позвонил секретарю, объяснил тяжесть ситуации. Она отправилась в класс, где Виктория, маленькая умница, переписывала предложения с доски, явно не замечая стоявшего шума (другие дети не стремились быть хорошими). Учительница сказала, точнее даже, прокричала, что ничего страшного, Виктория может пойти домой с Дики Николс, предполагая, что за ней кто-нибудь придет. Секретарша ответила «хорошо» и вернулась в свой кабинет, нашла номер Николс, позвонила, но ей не ответили. Мама, значит, работает, заключила секретарша, поскольку сама жила точно так же. Она попробовала еще несколько номеров, наконец одна женщина сказала, что не сможет помочь, но посоветовала обратиться к Томасу Стиви: так она произнесла «Стэйвни». Помощница секретарши позвонила им, ей ответила Джесси Стэйвни, которая поручила своему сыну забрать вместе с Томасом еще и маленькую девочку. Помощница не предупредила, что Виктория чернокожая — да и с чего бы вдруг? В этой школе африканцев и индусов было больше, чем белых, она сама — в том числе, ее родители приехали из Уганды, когда оттуда гнали индейцев.

Подобные лихорадочные обзвоны и обсуждения были делом привычным, поскольку матери многих детей работали, так что помощница быстро забыла о проблеме: с Викторией все уладилось.

Девочка проснулась от короткого беспокойного сна в незнакомом месте, Эдвард сидел за огромным столом, а напротив него появилась высокая женщина, лицо которой обрамляли светлые локоны, она сидела, положив руки на стол. Виктория уже видела ее на площадке, она приходила за Томасом.

Какое-то время девочка лежала тихо, опасаясь быть замеченной, но тут вдруг Эдвард, который за ней приглядывал, воскликнул: «О, Виктория, ты проснулась, иди ужинать. Это Виктория», — сказал он матери. «Здравствуй, Виктория», — приветствовала ее женщина, после чего закончила фразу, обращенную к сыну. То, что у нее на кухне спала незнакомая девочка, видимо, не заслуживало комментария. Друзья Эдварда и Томаса то и дело обрушивались на ее дом волнами дружеских или школьных приливов, она была рада всем. Общественная жизнь Томаса, которому было всего семь лет и который не мог разгуливать так же свободно, как двенадцатилетний Эдвард, требовала особенно пристального внимания, поскольку подразумевала сложную схему походов на различные увеселительные мероприятия, в планетарий, музеи, катаний на лодках, посиделок у друзей, ночевок у них дома, ужинов в гостях. Уладить все это, собрать всех детей в нужное время в нужном месте — это был настоящий организационный подвиг. Джесси была скорее рада, что девочка оказалась черной, ведь она сама постоянно жаловалась, что у Эдварда только белые друзья, а мы ведь сейчас живем в мультикультурном обществе!

Почему Томас ходил в такую плохую школу? Из идеологических соображений. Главным образом это был замысел его отца, Лайонела, старомодного социалиста. Томас в свое время непременно перейдет в хорошую школу, но сейчас надо воспользоваться случаем опуститься на самое дно. Это была формулировка Джесси, брошенная во время перебранки с бывшим мужем: «Таковы новости с самого дна!» — кричала она, сообщая о том, что он подхватил корь или когда возникли какие-то непредвиденные осложнения с оплатой счета. И хотя Джесси страшно негодовала по поводу сложившейся ситуации, она пользовалась ее преимуществами по полной, ведь это давало ей возможность дерзко смотреть своим менее принципиальным подругам в глаза со словами: «Мне так жаль, но ему надо познать, как живут другие. Лайонел настаивает на этом».

Викторию усалили на стул так, что ее подбородок лишь едва торчал над столом, но Эдвард поправил дело при помощи толстых подушечек. «Ну, Виктория, чего бы ты хотела на ужин?»

Девочка не привыкла к таким вопросам, да и на столе все было незнакомое, вид у нее сделался беспомощный, она была готова заплакать. Эдвард понял ее затруднение и попросту положил на тарелку того же, что ел сам — Джесси принесла домой что-то из тайского ресторана, вчерашние фаршированные помидоры, остатки риса с приправами. Виктория была голодна и попробовала предложенную еду, но ее живот принял только рис. Эдвард, наблюдавший за ней — как старший брат, точно так же, как он присматривал и за Томасом, — нашел для девочки какой-то кусок торта. Это ей понравилось больше, и Виктория съела все.

Джесси молча смотрела, сама к еде не притронулась, ее длинные пальцы держали чашку с чаем, от которой шел пар, чуть ниже уровня губ. Глаза у нее были большие, зеленые. «Как у ведьмы», — подумала Виктория. Ее мать много говорила о ведьмах, и хотя от тети она уже ничего подобного не слышала, именно мамин чарующе-певучий голос звучал у девочки в голове, объясняя, почему происходят неприятности. А их было так много.

— Ну, Виктория, что мы будем с тобой делать? — спросила наконец Джесси Стэйвни, хотя довольно беспечно, как будто произносила эти слова в адрес каждого ребенка, появлявшегося у них в доме, с которым надо было что-то решать.

Девочка зарыдала. Это было даже хуже ведьминских глаз. Сколько она себя помнила, даже до маминой смерти, это самое: «Что мне, что нам, что мне с тобой делать, Виктория?» звучало рефреном и днем и ночью. Она так часто мешала маме с ее дядями. Мешала и когда мать хотела выйти на работу, но не знала, что делать с ней, со своей дочерью Викторией. Ну и она знала, что тетя Мэрион тоже не особо мечтала о ней заботиться, хотя и была исключительно добра.

— Бедная малышка, она устала, — сказала Джесси. — Ну, мне пора идти. У меня клиентская премьера «Комедии», я обязана быть. Может, пусть Виктория просто переночует? — обратилась она к Эдварду, у которого тоже глаза налились слезами, ведь он чувствовал на себе груз такой ужасной и непростительной вины за все.

Виктория сидела с прямой спиной, вытянув по бокам руки и сжав кулаки, голову она подняла вверх и уставилась в потолок, из-под которого лился ясный свет правды, освещая ее безнадежное отчаяние. Она плакала, крепко закрыв глаза.

— Бедный ребенок, — подытожила Джесси и ушла.

Эдвард, который еще не понял, что это не дитя шести-семи лет, подошел, поднял ее на руки, посадил к себе на колени и крепко сжал. От ее слез у него намокло плечо, из-за тепла и волнения, излучаемого маленьким напряженным тельцем, он чувствовал себя не намного лучше убийцы.

— Виктория, — спросил Эдвард в перерыве между ее всхлипами, — мне позвонить кому-нибудь, сказать, что ты у нас?

— Моя тетя в больнице.

— А где ты еще бывала? — Он пытался выяснить, есть ли у нее с ним или Томасом общие знакомые.

— У тетиной подружки.

Виктория наконец вынуждена была перестать плакать. Она назвала имя этой подруги: миссис Чедвик, да, у нее есть телефон.

Эдвард набрал нескольким Чедвикам, пока не наткнулся на девчонку, которая сказала, что мамы нет дома. Это была Бесси. Да, она согласна, чтобы Виктория переночевала тут. У них сегодня все равно свободной кровати нет: к Бесси придут друзья смотреть мультики.

— Тогда хорошо, — ответил Эдвард, отказываясь от собственных планов на вечер. Для этого потребовалось сделать еще несколько звонков.

Виктория тем временем принялась ходить по огромной комнате, она еще не поняла, что это только кухня, она смотрела, но ничего не трогала руками и недоумевала, где же кровати?

Их не было.

— А где ты спишь? — поинтересовалась она у Эдварда.

— У себя в спальне.

— Это не твоя комната?

— Это кухня.

— А где все остальные?

Эдвард не понял вопроса. Он сел перед молчащим телефоном, положил голову на кулак и принялся наблюдать за ребенком.

Наконец он ответил, надеясь, что она спрашивала именно об этом:

— Мамина комната на самом верху, а моя — на следующем этаже, комната Томаса тоже.

Ужасная правда пыталась просочиться в уже чрезмерно переполненный мозг Виктории. Как будто бы он говорил, что их дом не ограничивается этой комнатой. Виктория спала на выдвижной кровати в тетиной гостиной. И она не понимала, просто не могла этого понять. Девочка снова села в большое обнимающееся кресло и сунула палец в рот, хотя и говорила себе постоянно: ты уже взрослая, прекрати.

Она хотела спросить, кто еще живет в этом доме, но не осмелилась. Где все остальные?

Эдвард не сводил с нее глаз, надеясь что-нибудь понять. Это измученное лицо… воспаленные глаза… повинуясь инстинктам, он подошел, взял девочку на руки, принялся укачивать.

— Я расскажу тебе сказку.

Это была «Златовласка», Виктория видела ее по телевизору. Но раньше ей и в голову не приходило, что сказку можно просто слушать, не видя картинку. Один только голос… Ей это нововведение понравилось, добрый голос мальчика звучал прямо над самым ухом, он на разные лады говорил от имени большого медведя, медведицы и медвежонка, Златовласки, и при этом он качал ее на руках, а она думала: «Я же не такой маленький ребенок, за которого он меня принимает». Он же прекрасно осознавал, что у него в руках: объект его защиты, выступлений на школьных дебатах, Эдвард недавно заявил, что посвятит этому всю свою жизнь — то есть страданиям этого мира.

Закончив сказку, он собрался спросить, не хочет ли она принять ванну, но испугался, что девочка не так его поймет.

— Ты наелась?

— Да, спасибо.

— Тогда я отведу тебя в кровать.

Спать ей будет пора еще не скоро: дома Виктория сидела допоздна, потому что не могла лечь раньше тети. Иногда, правда, она засыпала, пока та смотрела телевизор, а потом просыпалась все в той же одежде под одеялом на кушетке. Она держала высокого мальчика за руку, Эдвард быстро вел ее наверх, пролет за пролетом, и вот она оказалась в комнате, битком забитой игрушками. Это что, детский магазин?

— Это комната Томаса. Но он не будет возражать, если сегодня ты поспишь в его кровати.

О туалете еще ни слова не было сказано, и Виктории уже не терпелось. Она молча уставилась на Эдварда умоляющими глазами, он понял и сказал: «Идем, покажу тебе уборную».

Она не знала, что такое уборная, но вскоре оказалась еще в одной комнате, размером с ее собственную комнату в квартире матери, на безупречно белом стульчаке. А еще там была большая ванна. Ей захотелось туда: до этого Виктория мылась только в душе.

Эдвард ждал ее за дверью.

Ее снова отвели через лестничную площадку в комнату с игрушками.

— Я буду спать чуть выше, всего лишь на следующем этаже, — объяснил Эдвард.

Ужас. Ее бросают. И вверху и внизу этот огромный пустой дом.

— А пока пойду вниз, на кухню, — добавил он.

От страха у нее вытянулось лицо. Эдвард наконец понял в чем проблема.

— Слушай, ничего страшного тут нет. Ты в безопасности. Это наш дом. Сюда никто не может войти, кроме нас. Ты будешь в комнате Томаса, он сам там спит. Ну, то есть когда ночует дома, а не у друзей. У вас же, малышей, много друзей… — Он засомневался и смолк. С чего он решил, что и у этой малышки много друзей? Очередная чудовищная ошибка!

— Я здесь. В любой момент кричи, и я приду. Когда мама вернется, на нее тоже можно рассчитывать.

Виктория опустилась на кровать Томаса, хотя ей хотелось бы пойти с Эдвардом вниз, на кухню. Но проситься она не осмелилась. Она до сих пор не осознала, что во всем этом огромном доме живет одна семья. Ведь все легко могут разместиться в двух комнатах, иногда даже в одной.

— Лучше сними кофту и брюки, — сказал Эдвард.

Она поспешно разделась, оставшись в белых панталонах и нижней рубашке.

Он заметил, как красиво это смотрится на темной коже. Хотя он не знал, корректно ли так думать или нет.

— Вот свет, — Эдвард пару раз нажал на выключатель, и комната немедленно превратилась в жуткую пещеру, полную очертаний всяких животных и огромных медведей. — Еще один выключатель возле кровати. Я тебе покажу. И дверь закрывать не буду. Если что, услышу.

Он не знал, стоит ли поцеловать ее на ночь или не надо. Увидев девочку без одежды, придававшей фигуре объем, он понял, какая она маленькая и худенькая, а вовсе не пухлый ребенок.

— Виктория, сколько тебе лет?

— Девять, — ответила она и с чувством добавила: — Знаю, что я маленькая, но это не значит, что я малышка.

— Ясно. — Он понял, что снова ошибся. В очередной раз покраснев от смущения, Эдвард постоял в дверях, а потом сказал:

— Ну, я выключаю, — погасил свет и пошел вниз по лестнице.

Виктория лежала в полутьме под одеялом с Микки-Маусами. Оно ей понравилось, потому что в детстве у нее были тапочки с таким же мышонком. Но в этой комнате, в темноте… она снова всхлипнула, а потом зажала рот обеими руками. Столько животных, Виктория никогда не видела так много плюшевых игрушек, целые кучи в каждом углу, весь стол завален, на постели тоже лежало несколько мишек. Она потянула к себе большого медведя, словно хотела закрыться им, как щитом, от возвышающихся силуэтов львов, тигров, других таинственных животных и людей, глаза которых сверкали от света уличных фонарей. Она не могла здесь оставаться, не могла… может, стоит прокрасться вниз, в ту комнату, что они называют кухней, и попросить у Эдварда разрешения остаться там? Он был добрый, она это поняла. Она еще помнила, как его крепкие руки обнимали ее, девочка постаралась воскресить голос, каким он рассказывал сказку…

Викторию пугала еще одна мысль.

А если она обмочится в постели? Иногда с ней такое случалось. Вдруг она пойдет куда-нибудь во сне и упадет с лестницы. Тетя Мэрион говорила, что Виктория ходит во сне, и однажды ее, спящую, поймали на лестничной клетке возле лифта. Если она намочит эту постель, в этом доме, она умрет от стыда… на этой мысли она уснула, а когда проснулась, из окна, которого она и не заметила, падал свет. Девочка быстро ощупала простыни — нет, все сухо. Но ей снова хотелось в туалет. Она, крадучись, вышла из комнаты и в штанишках и рубашке побежала через лестничную площадку в туалет. Она чувствовала себя воришкой, ее испуганный взгляд метался по лестнице. Везде горел свет. Сколько времени? А если она опоздает в школу, а если… Она вернулась, надела брюки с кофтой, пошла вниз по лестнице и увидела Эдварда, он сидел за столом и ел тост. Той женщины с золотыми волосами видно не было. Мальчик мило улыбнулся, поджарил тост и для нее, предложил чаю, налил молока и насыпал сахара, как ей нравилось, а потом сказал, что отведет ее в школу.

По утрам ей давали с собой сэндвичи или что-нибудь еще, но просить Виктории не хотелось. Может, мистер Пэт… Она чувствовала, что губы опять вот-вот задрожат, но напряглась, улыбнулась и пошла с Эдвардом вниз по лестнице, оставив за спиной этот дом, полный, по ее мнению, огромных, похожих на магазины, комнат. Она трусила вслед за ним по мокрой листве, усыпавшей тротуар. Он подвел ее к большим воротам, которые накануне вечером перед ней так жестоко закрыли, и она бросилась бежать в класс. По пути Виктория заметила Томаса.

— Я ночевала в твоей комнате, — гордо объявила она, теперь снова став спокойной и большой, снова своего возраста, тогда как он был лишь маленьким ребенком.

— Почему?

— Твой брат меня заставил.

— Ну, я надеюсь, ты ничего из игрушек не сломала. Ты играла с Опасным Человеком?[10]

Виктория Опасного Человека не видела.

— Тогда ничего страшного, — сказал Томас и пошел в свой класс.

Виктория задумалась о том, что этот малыш (он ведь был намного младше ее) провел ночь не у себя дома, но для него это было не так уж и важно. Сама же она воспринимала эту ночь как дверь, открывшую перед ней неизвестные места, новые перспективы, о существовании которых она даже не подозревала. Девочка думала: «Хочу собственную комнату. Хочу, чтобы у меня был свой угол». Она не осмеливалась мечтать о собственном доме, собственной квартире, это было за пределами ее воображения, но вот если бы у нее была собственная комната, она могла бы там спрятаться, была бы в безопасности. Дикие звери со сверкающими глазами в комнате Томаса излучали опасность, они могли прийти за Викторией, схватить ее. А если бы у нее была своя комната, она могла бы ложиться спать, когда захочется, и не ждать, когда тетя Мэрион устанет. У нее возле кровати был бы ночник, который она могла бы выключить. «Мой угол, мой собственный…» — вот что появилось в ее жизни после этой ночи, когда Виктория все равно что в страну чудес попала. Хотя не сказать, чтобы там ей было очень уж уютно или даже попросту приятно. Она повела себя как маленькая девочка, а не как большая, и ей стыдно было даже представить, что Эдвард о ней подумал. От нее не ускользнуло его удивление, когда она сказала, что ей уже девять лет.

Вечером, когда стемнело, Виктория снова стояла у ворот и ждала, что кто-нибудь заберет ее и отведет домой. Она надеялась, что и Эдвард придет за Томасом, и собиралась ему улыбнуться, как большая, а не как глупая плакса, она скажет: «Привет, Эдвард», а он ответит: «О, Виктория, это ты». Но вместо него пришла какая-то незнакомая женщина с парой детей постарше, и Томас с криком бросился к ним. А Виктории очень хотелось есть: в обед она сходила к мистеру Пэту, который мог бы дать ей большой пакет чипсов, приговаривая, что «заплатить можно и завтра», но его на месте не оказалось, за прилавком стояла какая-то незнакомая девушка. Если бы пришла тетина подруга Филлис, она, может быть, купила бы шоколадку или еще что-нибудь. Но вместо нее объявилась ее дочь Бесси, она была старше Виктории, и девочка сразу же начала извиняться за путаницу, которая возникла не по ее вине. Но Бесси ответила: «Какая жалость, бедная малышка, твоя тетушка тяжело больна, ты поживешь у нас, пока ее не выпишут».

Виктория, бежавшая за старшей девочкой, спросила:

— У тебя шоколадки нет или еще чего-нибудь, очень хочется?

— Тебе что, ничего на обед не дали?

— Они забыли, они не знали, — лепетала Виктория, извиняясь за благородного Эдварда.

Бесси свернула в забегаловку с рыбой и картошкой фри, купила им обеим по порции картошки, и они съели ее на ходу.

Миссис Стивенс, то есть тетушка Мэрион, вернулась из больницы инвалидом, раньше она была крупная, а теперь усохла. Ей часто приходилось снова ездить в больницу на дополнительное лечение, и после возвращения она была слаба и плохо себя чувствовала. Виктория ухаживала за ней. После школы она шла не к другим детям, чтобы поиграть, а домой, исполнять обязанности сиделки. Училась она прилежно, ее часто хвалили. По вечерам Виктория делала домашние задания или смотрела телевизор, познавая мир.

Однажды после обеда тете срочно потребовалось лекарство. На обратном пути Виктория свернула не в том месте и попала на улицу, которая показалась ей знакомой. Дом, где она провела ту ночь, когда за ней присматривал высокий добрый мальчик, сохранился в ее мечтах, но это было все равно что другое измерение, не имеющее ничего общего с обычной повседневной жизнью. Девочке запомнилось тепло и яркие цвета, комната, полная игрушек. Иногда Виктория останавливалась у витрин магазинов на Центральной улице и думала, что, да, именно так это и выглядело: богатство и изобилие.

Если тот дом и существовал где-то в пространстве, то очень далеко, на другом конце Лондона. У нее тогда даже ноги заболели — разве не так? Эдвард тащил ее за собой… просто бесконечно долго. Но разве сейчас перед ней не тот самый дом, меньше чем в десяти минутах ходьбы от тетиной квартиры? Да, это именно он, вон тот — да? — да; и в этот самый момент девочка заметила, что по тротуару в ее сторону бежит ребенок, но, не добежав до Виктории, он свернул в ворота и взмыл вверх по ступенькам. Томас. Он стал еще больше, уже не такой малыш. Он протянул руку к звонку, дверь почти немедленно открылась, и он влетел внутрь. Виктория мельком увидела комнату, она уже узнала из фильмов, что это называется «холл», он сиял яркими красками. После этого девочка часто ходила к этому дому тайком и стояла неподалеку или бродила туда-сюда, надеясь, что ее никто не заметит, и в то же время желая, чтобы это произошло. Чернокожие в этом районе не жили, по крайней мере на этой улице. Однажды она увидела Эдварда, который стал еще выше. Большими шагами он прошел мимо, не замечая вокруг себя ни ее, ни кого-либо вообще, он прошел так близко, что девочка могла бы до него дотронуться. Он взлетел по ступенькам, открыл дверь собственным ключом. У нее, Виктории, тоже был ключ, он висел на шее на ленточке, чтобы тете не приходилось мучиться, вставать и открывать ей дверь. Высокую женщину, которую она запомнила как Златовласку, она тоже видела несколько раз, хотя теперь волосы у нее были забраны в пучок на макушке. Женщина выглядела неопрятно. Казалось, что она вечно чем-то обеспокоена и как будто с трудом держит сумку, пакеты из магазина, свертки. Виктории это не нравилось, поскольку она считала, что в этом доме все должно быть совершенным. Если уж у нее такие волосы, нельзя собирать их небрежно в комок, да еще и чтобы пряди выпадали. Потом она снова увидела Томаса. Они ее не узнавали. Виктория говорила себе: они меня не замечают. Однажды, когда по улице шел Эдвард, который казался Виктории уже не столько мальчиком, сколько мужчиной — ему уже исполнилось шестнадцать, — ей захотелось позвать его: «Послушай, это я, Виктория, помнишь меня?» Но потом девочка сказала себе, что если и он, и Томас уже выросли из того, что все еще помнила она, то и ей пора сделать это — она и сама теперь была высокая не по годам, да и училась уже не в начальной школе.

Для Виктории самым удивительным было то, что этот дом — мечта, казавшаяся такой далекой, что она и не ждала увидеть его снова, — оказался так близко, до него даже пешком идти было недолго.

У тети она до сих пор спала на кушетке в гостиной. Когда той становилось совсем плохо, девочка затаскивала свою кушетку на ночь в ее комнату: на случай, если больная проснется и попросит воды или чашку чая или испуганным голосом скажет: «Виктория, ты здесь?» Ночи у девочки были неспокойные, успевать в школе стало труднее. Филлис Чедвик, тетина лучшая подруга и мама Бесси, заходила их проведывать: по решению властей она должна была надзирать за Викторией. Девочка была не против. Она очень нуждалась в помощи, хоть от кого. Иногда с тетей Мэрион сидела Бесси, пока Виктория ходила за покупками или еще куда-нибудь. Днем, во время уроков, тетю навещала домработница или медсестра. Но, по большому счету, Мэрион Стивенс следовало бы лежать в больнице, ей нужен был круглосуточный уход квалифицированной медсестры: об этом говорила Филлис Чедвик, об этом думала Виктория. «Если бы меня не было, им бы пришлось что-то с этим делать, а так — есть я, и они не суетятся».

Уже четыре года прошло со встречи с тем высоким мальчиком, который оказался к ней так добр — настолько, что это событие так и осталось в памяти Виктории, оно фигурировало в ее снах — а тетя сильно болела. Рак. Надежды не было, Мэрион сама сказала об этом девочке. Медсестра, тоже с Ямайки, объяснила: «Есть время жить, есть время умирать. Твое время скоро придет, так что воздай хвалу Господу».

Мэрион Стивенс всегда ходила в церковь, но не в ту же, что эта медсестра. Они часто молились вместе, Виктория даже слышала, что они пели псалмы. Она сомневалась, есть ли за что воздавать Господу хвалу, ведь у нее перед глазами и днем и ночью постоянно была эта ужасно больная женщина. В церковь она ходить любила, когда на это было время, потому, что ей нравилось петь, но теперь приходилось сидеть с тетей. Сестра сказала Виктории, что на небесах ее вознаградят за все, что она делает для Мэрион, но Виктория промолчала: то, что ей хотелось сказать, было слишком грубым.

Ей приходилось очень тяжело, все это вместе: ходить в школу, делать уроки, когда каждую минуту тетя ее отвлекала: «Виктория, ты здесь?» Иногда больную вообще нельзя было оставить — в те дни, когда домработница не могла прийти, а это случалось часто: нагрузка у них была большая, немощных очень много. Зачастую они не сидели с больными, а просто проверяли, принимают ли те таблетки. Иногда обмывали неприятно пахнущее больное тело и сразу же уходили. «Я не стану медсестрой, не стану», — обещала себе Виктория. В школе ей сказали, что она легко сможет устроиться на эту работу, поскольку наверняка сдаст нужный экзамен. Говорили, что она умная. «Пора задуматься о том, какую профессию ты хочешь выбрать», — напоминали ей. Бесси собиралась пойти в медсестры. «Ну вот и пусть, а я лучше умру», — говорила себе Виктория.

Учителя ею гордились: немногие дети в этой школе подавали такие надежды, они, скорее всего, потом окажутся на улице. Когда девочке вообще не удавалось прийти в школу, ее прощали, оправдывали. Всем было известно, в какой тяжелой ситуации она оказалась, интересовались состоянием тети, сочувствовали. Кто-то из учителей предложил помолиться за нее, кто-то даже зашел к ней домой: Виктория понимала, что они хотят проверить, как у нее дела, зато она в это время могла пройти по магазинам. Домработница как будто бы всегда делала все неправильно, хотя Виктория и оставляла ей написанные собственноручно списки с подзаголовками «Продукты» или «Лекарства»; и список покупок из аптеки всегда был длиннее, чем из супермаркета.

«Девочка, тебе надо есть», — говорила Филлис Чедвик, принося ей понемногу всякой всячины, то супа, то пирога, но Викторию постоянно тошнило от запаха тетиной болезни. Иногда ей казалось, будто она медленно погружается в темную грязную воду, то есть — в болезнь, и идет и идет ко дну, но вверху, где-то высоко над головой, был свет, воздух, приятный запах чистоты. Когда это становилось совсем невыносимым, Виктория говорила тете, что вернется через минуту, летела по улице и останавливалась у дома Стэйвни, думая о том, что там — внутри его. Там было много места, хватило бы на всех. К этому времени она уже поняла то, что поначалу так долго не укладывалось в голове: в этом доме живет только одна семья — эта светловолосая женщина, мать, и Эдвард с Томасом. О том, что отца нет, девочка как-то и не задумывалась. Ни в одной семье из тех, что она знала, отца не было, ну, то есть настоящего, который бы жил с ними.

Ее тетя Мэрион никогда не была замужем. Когда здоровье еще позволяло ей интересоваться собственной судьбой, она сказала Виктории, что мужчин в ее жизни не было, но и страданий тоже. На этом ее объяснения закончились. Но если бы мужчина был, думала Виктория, хотя бы просто дядя, он мог бы помочь. А так — все легло на нее: не забыть заплатить по счетам, за свет, газ и воду, пропустить школу, чтобы записать показания счетчиков, взять на почте деньги за тетю. «Умница, — хвалила ее Филлис Чедвик, — какая же ты умница».

Но не слишком ли Виктория уже взрослая, чтобы называть ее умницей? Скоро ей исполнится четырнадцать. Уже грудь выросла. Она больше не малышка, но все еще спит на кушетке, и ее пожитки, весьма скудные, лежат в чемодане, на который накинута тряпка, чтобы можно было сесть, а одежда висит на вешалке в углу тетиной комнаты. Когда-нибудь, молилась Виктория, у нее будет свое жилье, своя комната. Тетя умрет, она займет ее комнату, это будет ее квартира.

В последние недели тетиной жизни Виктория совсем не попадала в школу. Она попросту сидела там, у смертного одра, настолько слившись с болезнью, что и сама испытывала боль в животе: у тети был рак желудка. Все это походило на один длинный, мрачный, дурно пахнущий сон. Сестры то приходили, то уходили, лекарства, чашки с питьем, которые стояли возле кровати и остывали, нетронутые, а тетя кричала от боли, и Виктория выдавала ей очередную порцию болеутоляющего. Как-то она спросила у Филлис Чедвик, почему тетю не могут положить в больницу. Ей объяснили, что этого не произойдет до самого последнего, а Виктория такая умница. «К тому же она тебя приютила. Не забывай этого, Виктория. Тетя столько для тебя сделала».

Наконец Мэрион забрали в больницу, и Виктория стала ее навещать, проводя с ней большую часть дня, хотя маловероятно, что тетя это осознавала. «Но — кто знает», — сказала Филлис Чедвик, и медсестры согласились с ней. «Сейчас никто точно не может сказать, в сознании они или нет». «Сейчас» относилось не к тому, что умирающие вдруг обрели новые способности, а к новому взгляду на пациентов: подозревалось, что они понимают все, что происходит вокруг, даже в коме, даже при смерти. Или даже после смерти?..

Тетя Мэрион умерла, и на Викторию легла обязанность организовывать похороны, под контролем Филлис, хотя все подписи ставил социальный работник, потому что сама Виктория была еще слишком мала. Она не могла понять: как, если она слишком мала, чтобы ставить подписи, в ее силах было заботиться о смертельно больной?!

Оставшись в пустой квартире, Виктория открыла окна, чтобы изгнать запах смерти и лекарств. Когда проветрится, она переедет в тетину спальню… пришел мужчина, выразил почтение и соболезнования по поводу смерти тети Мэрион, как и по поводу того, что девочка осталась одна на целом свете, и спросил, куда она собирается идти теперь. «Я останусь тут, в тетиной квартире», — ответила она. «Но тебе всего четырнадцать лет, — возразил мужчина, — одна ты жить не можешь».

Виктория не верила, что квартира не будет принадлежать ей, что у нее так и не будет собственного жилья, до тех пор, пока не пришла Филлис Чедвик и не сказала, что Виктории лучше пойти к ним. «Мы найдем тебе место, — обещала она. — Поселим тебя с Бесси». У нее было трое детей.

«Но я хочу остаться тут», — не сдавалась Виктория, она настойчиво протестовала, потом умоляла, плакала, отказывалась переезжать, пока Филлис Чедвик, которая знала чиновников, ведающих этим вопросом (она же тоже была социальным работником) не привела одного из них, чтобы он повесил замок на дверь квартиры, пока ей не найдется достаточно взрослый хозяин.

Виктория замолчала. Она утратила дар речи от несправедливости. Она несколько лет ухаживала за тетей, никогда не забывала платить за что положено, вовремя давала лекарства, следила за чистотой. Тогда никто не считал, что она слишком мала. А теперь ее вот так просто вывели из квартиры, Филлис Чедвик, с одной стороны, мужчина с ключами — с другой, они взяли ее за руки, Виктория закричала: «Нет, нет, нет», а потом снова смолкла, плотно сжав губы. Оказавшись на тротуаре возле дома — чтобы увидеть тетушкины окна, надо было отсчитать десять этажей — они ее отпустили, и Филлис сказала: «Ну, Виктория, девочка, хватит». Но Виктория ни слова не вымолвила в ответ.

Ее трясло от ярости и шока, казалось, что она вот-вот взорвется. Глаза у нее стали дикие, безумные. «Виктория, но не думала же ты, что тебе, четырнадцатилетнему ребенку, позволят жить одной?»

Но именно об этом она и думала — и тогда, и сейчас.

Наконец она пошла к Филлис Чедвик, ей показали на очередную выдвижную кровать в комнате Бесси — та вела себя вежливо, но тоже была в бешенстве. Ей только что выделили свою комнату, хоть и маленькую, но собственную, а теперь придется ее делить! В их квартире было три комнаты, если не считать кухни и гостиной, и все крошечные. Два младших ребенка, шумные мальчишки, спали в одной комнате с Филлис Чедвик. Другую занимал дед Филлис, он был очень стар и умирал от чего-то. Виктория и знать этого не желала. Ей болезней и смертей уже хватило. Раньше оба мальчишки жили в маленькой комнате с Бесси, но ей предстояло сдавать экзамены, требовалась тишина. Филлис же, казалось, тишины не заслужила и вынуждена была мириться с мальчишками: именно благодаря мыслям об этом Виктория испытала благодарность за то, что ей было предложено. Она рассказала о случившемся в школе, ей предложили отучиться еще один год, чтобы наверстать упущенное. Об университете и стипендии речь уже не шла — девочка слишком сильно отстала. Она могла пойти в платный колледж и выучиться на бухгалтера. С цифрами Виктория хорошо ладила.

Оказавшись в классе с детьми младше ее, девочка чувствовала себя обособленно. Да и опыт соприкосновения с болезнью, груз ответственности делал ее одинокой. Одноклассники казались ей детьми, вся школа как будто уменьшилась, как бывает с людьми и местами. Площадка, которая в ту ночь казалась ей огромной и опасной, где в тени прятались грабители с ножами, теперь стала жалкой и крошечной, видно было, что на перемене детям не хватает места для игр. Виктория уже знала, насколько плохая эта школа. И площадка очень хорошо это иллюстрировала. Серый цемент, старые сырые кирпичные стены, детей выпускали во двор, словно заключенных в тюрьме, поразмяться. А им и такого достаточно, думала Виктория с горечью, а потом — в школе, где учатся Томас с Эдвардом, площадка наверняка не похожа на тюремный двор. Да, летом их раз в неделю водили плавать, но на этом все. Сойдет для людей пятого класса. Самого низкого класса. Таких, как они. Такие выражения она вычитала в памфлетах и рабочей инструкции соцработника, которые нашла у Филлис Чедвик.

Виктория понимала, что должна благодарить ее: Филлис Чедвик была хорошей женщиной. Если бы не Филлис, ее бы забрали в приют.

— Тебе следует считать нас своей семьей, — сказала Филлис. — Зови меня тетей Фил.

Теперь Виктория возвращалась домой из школы длинной дорогой, которая шла мимо дома Стэйвни, и однажды увидела высокого блондина, завернувшего в ворота. Виктория подумала: Эдвард, и с тоской вспомнила проявленную им уже так давно доброту, но вдруг поняла, что это Томас. Он стал очень похож на брата. Заметив Викторию, юноша нахмурился и зашел в дом. Виктория уже совсем не походила на ту худенькую негритяночку с торчащими в стороны косичками. Она тоже стала высокой и стройной, Филлис Чедвик велела ей сходить к своей подруге-парикмахеру, и теперь вокруг ее миловидного лица с острым подбородком и полными губами красовалось аккуратное пушистое «афро». Бесси считала ее губы очень красивыми и говорила: «Ух, их надо подчеркнуть». Но самой Виктории больше всего нравились ее большие глаза.

Томаса перевели из их школы еще три года назад. Теперь он учился там, где и остальные дети уровня семьи Стэйвни: она уже довольно хорошо во всем этом разбиралась.

Виктория всерьез взялась за подготовку к экзаменам, иногда ходила украдкой посмотреть на дом Стэйвни, но Томаса больше не видела.

Экзамены она сдала довольно хорошо, но далеко не с таким успехом, которого от нее ждали до того, как заболела тетя. Виктория сразу же нашла работу. Мистер Пэт, которому она всегда нравилась, сказал, что его брату, владельцу небольшого магазинчика платья, нужен ассистент — вести бухгалтерию. Она сможет достаточно зарабатывать и отдавать немного денег Филлис Чедвик за содержание, но все же Виктория была еще очень далека от собственного жилья — своей извечной мечты. Она жила не одна. Сама Филлис все еще делила комнату с двумя шумными мальчишками, которых иногда разводили, чтобы все могли хоть недолго побыть в покое: один спал под боком у Филлис, второй — в гостиной, но в обычное время из-за них в маленькой квартирке постоянно стоял шум, как на ярмарочной площади. Бесси готовилась стать медсестрой, и ей нужно было где-то заниматься — она садилась за кухонный стол, там было хорошее освещение, но мальчишки все равно постоянно отвлекали. Бесси и Виктория дружили, но Бесси понимала, что если бы не Виктория, то у нее была бы собственная комната. Целую комнату занимал старик, дед Филлис, у него там стоял маленький телевизор, радио, лежала горы журналов. После инсульта его частично парализовало, и, точно так же, как и в случае с тетей Виктории, когда она сама, Филлис и Бесси были на работе, к ним приходили медсестры и домработницы. Дед сидел в огромном кресле, тело иссохло до мослов да впадин, а голова казалась огромной, как у льва. Возле него на полу всегда был мочесборник с темной вонючей жидкостью. В углу стоял горшок для лежачих больных. Дедовы старые тонкие шишковатые ноги лежали на табуретке, темная кожа была испещрена трещинами, которые, казалось, были забиты серым пеплом. Филлис смазывала ему ноги маслом, но это не помогало. В глубине души все считали, что лучше будет, если он умрет, если кончится его несчастная, лишенная удовольствий жизнь и освободится комната, целая комната, куда можно будет переселить мальчишек, закрыть за ними дверь, и пусть себе шумят и устраивают беспорядок.

Бесси была добра со стариком: она считала, что ей полезно на нем практиковаться. Виктория покорно исполняла свои обязанности, выливая мочу из мочесборника, вынося горшок, но ей это было противно. Филлис работала допоздна, и ей приходилось ухаживать за четырьмя детьми и стариком, но иногда у нее находилось время и просто посидеть с ним немного. Дед сам говорил, что никому не нужен.

Как-то Филлис обратилась к Виктории: «Девочка, нам надо серьезно поговорить, ты когда сможешь?»

В воскресенье вечером, когда мальчики пошли на улицу творить безобразия со своей компашкой, а Бесси заперлась у себя, Виктория с Филлис закрыли дверь в комнату старика — он остался этим недоволен. «Всего на минутку, дедушка», — пообещала Филлис.

Виктория думала, что ее попросят уйти: ведь нет совершенно никаких причин, почему она должна жить здесь — на плечах у этой женщины и так много забот.

— Налей нам по чашке крепкого кофе, а потом садись, — сказала Филлис. Расположив свое грузное тело в углу дивана, она задрала ноги, казалось, что она прямо сейчас же тут и уснет.

— Виктория, девочка, — начала она, — я понимаю, что ты так спешно устроилась на работу, чтобы чем-то мне отплатить, но меня это печалит. Ты могла бы добиться большего.

За этим заявлением, которое прозвучало так, словно долго обдумывалось, в данном случае несколько ночей, стояла жизненная история, о которой ни Виктория, ни Бесси ничего не знали. Даже дед — лишь частично.

Он с бабкой Филлис приехал в Лондон после Второй мировой с волной эмигрантов, приглашенных делать ту грязную работу, за которую англичане браться не хотели. Они попали на улицы, в их воображении мощенные золотом, и увидели… но это описывается в других книгах. Их ждала трудная жизнь, тяжелые времена, у этой молодой пары было двое детей. Мама Филлис, бунтарка, в четырнадцать лет заберемела и сделала подпольный аборт, после которого, как ей сказали, она осталась бесплодной, так что она уже не ждала от секса никаких последствий, но потом оказалось, что у нее все же будет ребенок — Филлис. Отец ее — ведь должен же он у нее был быть — так и остался неизвестным, а мать ничего не рассказывала. Молоденькая мама с младенцем поселилась у родителей, которые постоянно читали ей проповеди, но все же позаботились о том, чтобы они не голодали. По воспоминаниям Филлис, ее мать постоянно орала, по сути, она была слегка больна на голову, могла пропасть на несколько лет, кутила и гуляла, а потом возвращалась, мрачная и безмолвная, к нравоучительным родителям, которым приходилось в ее отсутствие заниматься Филлис. Потом ее убили в уличной драке. Филлис вздохнула с облегчением. И ее растил дед, сидевший сейчас за дверью, из-за которой раздавался громкий звук телевизора и радио (он частенько включал и то и другое одновременно), и бабка, добрая, но строгая — ведь мать подавала ребенку такой плохой пример. «У тебя дурная кровь», — ежедневно твердили ей. Филлис прилежно училась, дав себе слово никогда не напиваться, не скитаться и не ввязываться в драки, а также обрести собственную крышу над головой и семью. После сдачи экзаменов последовало кратковременное грехопадение, как это называли дед с бабкой, говорившие, что она пошла по стопам матери: Филлис не могла удержаться на одной работе и то и дело меняла их — из ощущения собственной силы и свободы. Она была крупной и чувственной девушкой, довольно миловидной, работала кассиршей в обувном на Оксфорд-стрит, официанткой на крупных ярмарках в Эрлз-корт, официанткой в кафе, переживая лучшую пору своей жизни. С деньгами все было чудесно, она зарабатывала приличную сумму каждую неделю, но главное, что она получала — это свободу делать то, что захочется. Филлис работала на одном месте, пока ее все устраивало, но потом с радостью шла на собеседование в другое место: она нравилась, ее выбирали иногда из десятка соискателей. Было в ней нечто такое, благодаря чему наниматели доверяли ей. Несмотря на то что старики ворчали и прочили ей пустое будущее и полную стыда старость, ей казалось, что она парит над землей, что она и владеет собой и может управлять своей жизнью. Но потом Филлис встретила свою судьбу, отца Бесси, хотя мальчики родились уже от другого, и ей пришлось усиленно взяться за работу. Она начала с нижней ступени лестницы соцслужбы, и, когда пришло время, ей выдали собственную квартиру, вот эту. Ее бабка, которая была, скорее, как мать, умерла, и ответственность за деда перешла на нее. «Он сел мне на шею, как злой старик в сказке про Синдбада-морехода», — говорила она. Но Филлис была не только благодарна ему, но и любила старика, который теперь без одежды напоминал обвисшую куклу: тонкие плети рук и ног безвольно свисали из-под большой головы, а на лице читалась долгая история…

— Виктория, девочка моя, — говорила Филлис теперь, — что ты делаешь на этой никчемной работе, ты же такая умная?

— А вы бы чего хотели? Что мне делать?

Филлис думала так: «Боже мой! Уходи оттуда, не трать время попусту, потом встретишь мужика — и все, тебе конец». Но она не хотела будить в Виктории дурную кровь, которая в ней непременно таилась: женщин всегда подстерегает дьявол, маскируясь улыбками и лестью.

Подавшись вперед, Филлис взяла девушку за руки и отбросила все мысли о том, что может оказать на нее дурное влияние:

— Молодость дается только раз, — сказала она. — Ты хороша собой, хотя человек красив настолько, насколько красивы его поступки. Ты пока ничем не обременена, — Виктория обратила особое внимание на слово «пока», которое выдавало отношение Филлис Чедвик к собственной жизни.

— Виктория, тебя могли бы взять не только туда. Пока не попробуешь другую работу, не узнаешь, как это бывает, — Филлис не сказала: «Уж если я нашла себе хорошую работенку, хотя не была столь миловидной, то чего же можешь добиться ты с таким лицом и фигурой?»

— Не ограничивайся только тем, что можно найти тут, в нашем районе. Выбирайся на Оксфорд-стрит, Найтс-бридж, Брент-кросс и выбирай самое лучшее место, заходи с деловым видом и говори, что ищешь работу.

Еще она предложила Виктории стать моделью, ведь сама Филлис больше всего мечтала именно об этом, но не имела задатков.

— Почему бы и нет? Ты хорошо сложена, и лицо под стать.

У Виктории было все самое лучшее из того, чего добилась она сама, и более того. Филлис Чедвик происходила из рода рабов, даже их фамилия, Чедвик, принадлежала рабовладельцу, но знала, что она достаточно хороша, чтобы устроиться там, куда ее родителей даже не пустили бы. Но все время, что Филлис говорила, на ее нервах играла пугающая мысль: я посылаю ее на путь опасности, разве нет? Но эта девушка так разумна, так сдержанна, с ней ничего плохого не случится.

Она дала Виктории денег, велела ей пойти и принарядиться, но не чересчур ярко.

Девушка все усвоила, оценив по достоинству все, что вкратце узнала о судьбе своей благодетельницы и что предстояло еще раз обдумать.

Она приоделась и, воодушевленная наставлениями Филлис, начала с самой главной улицы, Оксфорд-стрит, так как пока еще не знала ничего лучше и популярнее. Какое-то время она торговала там парфюмерией, а потом, выяснив, что еще не самый рай, устроилась ассистенткой в воистину эксклюзивный магазин, но ушла и оттуда, когда ей надоело, поскольку, при поддержке Филлис, она находила недостатки даже на самой большой высоте. Виктории было противно продавать красивые платья чрезмерно уродливым или старым теткам, платья, которые лучше бы выглядели на ней самой — а это действительно было так, так что она стала фотомоделью: не в жанре порно, но в снимках все равно было достаточно эротики, чтобы смутить ее. А потом, оказавшись такой же противоречивой, как и Филлис, которая, с одной стороны, подталкивала ее, а с другой — предостерегала, начала позировать обнаженной другому фотографу. И все это время Виктория откладывала деньги, копила — они должны были стать будущим взносом за жилье, ее, собственное.

Увы, оказалось, что естественным окончанием съемки ню должен быть секс с фотографом, так что Виктория ушла.

Дедушка умер. По тому, как горевала Филлис, дети поняли, что это был не просто вонючий полумертвый старик с мочесборником, занимавший место, которое лучше было бы отдать живым.

На его место переехали мальчишки, а Филлис призналась Бесси и Виктории, что до этого у нее еще ни разу в жизни не было собственной комнаты. Обретя ее, она в буквальном смысле плакала от благодарности к жизни, судьбе или Богу.

Бесси, добродушная и беззаботная молодая женщина, лежа в темноте, сказала Виктории, что считала своего прадеда суровым: при нем ей было неловко. «Да, Виктория, иногда его слова меня очень огорчали».

Виктория промолчала. Она хорошо понимала, из какого сырья Филлис построила свою жизнь. Виктория сочувствовала Филлис так, как не сочувствовала ей ее собственная дочь, Бесси. Та попросту не могла: ей все досталось легко. А Виктория оказалась больше похожа на Филлис, чем ее собственная дочь.

Но она не представляла, как Филлис сопереживала ей, беспокоилась из-за нее, боялась за нее. Она жила, как Виктория сейчас, танцуя на грани опасности, и хотя она и подталкивала Викторию вперед, радуясь ее успехам, новой блестящей работе, комплиментам от начальника, от клиентов, втайне Филлис считала, что на всем свете никто не рискует так, как молоденькая красавица, гуляющая сама по себе. К счастью, думала опытная женщина, в молодости мы не осознаем, что мы — это динамит или упаковка фейерверков, лежащая в опасной близости к огню.

О да, женщины постарше понимают, откуда идет мнение, что молодежь надо держать взаперти! «О боже мой, девочка, — может думать Филлис Чедвик, провожая Викторию на работу, — она выглядит на все сто, она превращается в ходячую катастрофу, хотя походка пока мягкая и скромная, по сторонам не смотрит, узкими бедрами не раскачивает, не слишком возбудимая, фотографу лишнего не позволяет (Филлис знала только о первом, о том, что снимал ню — нет), но все равно, девочка моя, ты играешь с огнем, как и я в свое время, я тогда и сама не знала, какая я. Сейчас как вспомню, как я рисковала, так содрогаюсь от ужаса!»

— Ма, не волнуйся ты так, — говорила ей Бесси, когда Виктория ушла на новую работу — она устроилась крупье в казино. — У нее есть голова на плечах.

— Надеюсь, милая, — Филлис подумала о том, как же странно, что ее с дочерью, которую она, естественно, любила, ведь это ее родное дитя, разделяла бездна непонимания, этот жесточайший разрыв между поколениями, между родителями, надрывавшимися ради того, чтобы обеспечить безопасность детям, которые и понять не могут, от чего их оградили. «А вот Виктория меня понимает».

Новая работа понравилась Виктории, как никакая другая: теперь она устроилась в крупный музыкальный магазин в Вест-Энде. Бывали места, где она зарабатывала больше, но тут девушка нашла свое призвание. Музыка, клиенты, другие продавцы — все было идеально, все приносило удовольствие, и она сообщила Филлис и Бесси, что оттуда уходить не собирается.

Однажды в магазин вошел не кто иной, как Томас Стэйвни, и опять Виктории на миг показалось, что перед ней Эдвард. Она наблюдала за ним, пока он непринужденно бродил по магазину, все тут было ему знакомо: он брал диски, ставил их обратно и, наконец, купил видеозапись концерта из Гамбии. Потом он предстал перед ней и сказал: «Тебя зовут Виктория». — «А тебя — Томас», — остроумно ответила она. Он рассматривал ее внимательно, но это не было неприятно: естественно, он удивлен, и она понимала, что ему вспоминается. Она улыбалась, давая ему время сделать выводы.

Потом он сказал нечто такое, чего Виктория совершенно не ждала:

— Может, зайдешь ко мне, поужинаем?

— Мне работать еще час.

— Я зайду за тобой позже. — Он выскользнул за дверь. В этом месте его стиль казался неприметным, скорее Джимми Дин,[11] чем Че Гевара; на джинсах в районе коленки дыра, на локте свитера тоже.

Магазин закрылся, и они вышли, вместе они смотрелись нелепо: на Виктории был изящный черный кожаный пиджак, черная кожаная юбка, черные сияющие туфли на каблуках, тонких, как палочки для еды. Волосы у нее теперь тоже были прямые, как черная лакированная кожа.

Сев на автобус, они вскоре оказались возле дома — наваждения ее снов и мечтаний вот уже десять лет.

Виктории было девятнадцать, ему семнадцать. Они знали возраст друг друга с точностью до месяца. Томас выглядел старше, да и она тоже — элегантная молодая женщина, не девчонка.

Он пошел вверх по лестнице, а она задержалась, чтобы лучше прочувствовать момент. Вот она оказалась здесь, с высоким блондином, о котором столько мечтала, но, в то же время это было как в одном из тех снов, когда к тебе подходит знакомый, но оказывается, что это не он; или когда ты с радостью замечаешь в другом конце комнаты давно утраченную любовь, а она поворачивается и одаривает тебя незнакомой улыбкой…

Это был Томас, не Эдвард. Тема подмены преследовала ее и когда Виктория взлетела по лестнице, догнав его возле двери: холл с мягкими цветами и освещением стал меньше, весенний дневной свет казался холодным, а запомнила она нежное и теплое сияние. Розово-красные мягкие оттенки были здесь, все, как она помнила; на полу и на стенах действительно оказались ковры, но старые, на освещенных солнцем потертых участках просвечивали белые нитки. Они обветшали. Да, ковры, наверное, милые: но неужели эти богачи не могут позволить себе новые? И Виктория тут же спрятала ту комнату, что она помнила, без каких-либо изменений, в уголок своей памяти, чтобы ее никто не тронул, а на ту, что видела перед глазами, повесила ярлык злостной захватчицы. Они уже оказались в огромной кухне. Кухней она так и осталась — ничего не изменилось. Попав сюда в детстве, девочка не запомнила всех шкафчиков, холодильника и плиты, они легко могли оказаться в любом журнале на подобную тематику, но вот он — стол, большой, точно как в воспоминаниях, вокруг него стулья и большое кресло, в котором она сидела у Эдварда на коленях, когда он рассказывал ей сказку.

Томас налил воды и поставил чайник, полез в огромный холодильник. Притащил оттуда много всего и расставил на столе. «Может, чего-нибудь еще хочешь? Я сварю кофе».

Дома у Филлис кофе пили много и часто, так что Виктория сказала: «Кофе, спасибо», и села сама, раз уж он не предложил.

Она не могла не бросать на него вопросительные взгляды, Томас тоже не переставая смотрел на Викторию. Он напоминал человека, который купил в супермаркете нечто необычное и доволен приобретением.

— А где твой брат? — поинтересовалась она, несколько опасаясь услышать ответ, поскольку тогда точно подтвердится, что это не Эдвард и никогда им не был.

— В Сьерра-Леоне, устанавливает факты, — от нее не утаилась обида, которую Томас пытался скрыть за равнодушием. — Устанавливает факты, как обычно, — добавил он. Потом, подумав, что законы вежливости требуют более распространенного ответа, сказал:

— Он сейчас адвокатом работает. Уехал с экспедицией коллег, собирающих факты о бедности — в таком духе.

— А мама? Она все еще здесь живет?

— А где же еще? Это ее дом. Она то появляется, то исчезает, как ее душеньке бывает угодно. Но не беспокойся, она не в свое дело не лезет.

Таким образом, подтвердилось подозрение, что в выходке Томаса был скрытый подтекст. Ему все-таки семнадцать лет. Он должен бы еще быть на занятиях. Виктория стала призом, доставшимся ему в супермаркете.

Все десять лет бурного взросления Эдварда Томас был эталонным младшим братом. Он высмеивал и глумился, пока старший брат боролся за те или иные идеи, набивая дом памфлетами, брошюрами, призывами, ссорился с матерью. Тем не менее Джесси принципиально поддерживала Эдварда, а Томас таскался с ними по концертам музыкантов из Южной Африки и Занзибара. На одном из них Томас, еще в одиннадцать лет, влюбился в чернокожую певицу, после чего ходил на все концерты и танцевальные выступления приезжавших в Лондон чернокожих исполнителей. Тайные муки подростковой страсти переключались с одной чернокожей искусительницы на другую. Он часто открыто заявлял, что белых считает безжизненными и сам предпочел бы родиться негром. Томас собирал все записи с африканской музыкой, и когда он находился в своей комнате, оттуда на максимальной громкости раздавался бой барабанов и пение, пока Эдвард не начинал на него орать, а мать — жаловаться, что сыновья ее ни в чем меры не знают. «Мне бы хорошую разумную дочку», — причитала она: это была популярная песня женского движения того времени.

Томас тысячу раз фантазировал о том, как он поднимается по этой лестнице с некой восхитительной черной звездой или звездочкой, и когда он увидел Викторию в музыкальном магазине, в один сияющий миг все его мечты оказались совсем рядом и заулыбались ему.

Виктория спросила, помнит ли он, что тогда, давным-давно, она спала в его комнате. Томас об этом уже забыл, но вцепился в этот подарок судьбы: «Хочешь туда зайти?»

Они поднялись по лестнице в комнату, которая уже не походила на магазин игрушек, а была увешана постерами с чернокожими певцами и музыкантами. Впервые давнишняя сладкая мечта о чем-то недостижимом вдруг так внезапно подала голос: «Ты все это время мечтал обо мне…» Виктория знала всех этих исполнителей, и вот она сидит на его кровати, слушает музыку Мозамбика, разглядывает постеры, а Томас разглядывает ее.

Виктория была не совсем невинна, ведь она только что сбежала от того хищного второго фотографа. Томас тоже, поскольку ему удалось убедить одну официантку — естественно, черную, — что он старше, чем есть на самом деле. Но все равно юноша был довольно неопытен, рядом с такой стильной африканочкой он занервничал, стал нерешителен, он поставил еще одну кассету, потом еще одну, пока Виктория не встала: «Мне, кажется, домой пора, уже поздно».

Тут он подскочил, схватил ее за руки и, запинаясь, начал упрашивать: «Нет, Виктория, пожалуйста, прошу, останься». Он все бормотал, она стояла, беспомощная, потому что в этот момент ее за руки держал не Томас, а Эдвард. Он начал целовать ей шею, лицо, а потом… можно сказать, что это было неизбежно, с учетом того, что столько лет все к тому и шло.

Они оба были неопытны и признались друг другу в этом, что превратило их в невинных заговорщиков, Томас умолял ее не покидать его, Виктория осталась, и несколько часов спустя они, крадучись, шли вниз по лестнице. Он гордо обнимал ее, надеясь, что их заметят, она же надеялась, что этого не случится. Когда Виктория вернулась домой, Филлис со вздохом приняла ее извинения, сказав самой себе: ну, наверное, вот и все, наверное, надо радоваться, что ничего такого не случилось раньше.

Лето выдалось длинное, хорошее и теплое, Томас, которому надо было бы готовиться к выпускным, ежедневно заходил за Викторией в магазин, вел ее к себе в комнату, где они занимались любовью под музыку со всей Африки, уж не говоря про Вест-Индию и дальний Юг Америки.

Джесси застала их за столом, когда они пили крепкий черный кофе.

— Свари и мне, — сказала она сыну, потом села, откинувшись на спинку стула, и закрыла глаза. — Ну и денек.

Когда Джесси открыла глаза, перед ней оказалась большая чашка крепкого черного кофе, от которой шел пар, а напротив — лицо, показавшееся знакомым.

— Я Виктория, — сказала девушка, — однажды вы разрешили мне переночевать у вас, когда я была маленькая.

За много лет в кухне Джесси побывало множество детей разных возрастов, среди них встречались и черные, в последнее время особенно часто, ведь Эдвард увлекся странами третьего мира. Кто же эта пугающе элегантная чернокожая девушка? Джесси охватили теплые чувства, воспоминания, даже ностальгия: она любила те времена, когда дома было много детей, они приходили, ночевали, уходили.

— Ну, рада увидеть тебя снова. — Она проглотила кофе, скривив лицо — было еще слишком горячо — и подскочила:

— Мне надо в… — они так и не узнали куда — Джесси убежала.

Возможно, вы склонны думать, что между двумя людьми, чьи глубинные тайные фантазии воплотились друг в друге, непременно возникает влюбленность или даже настоящая любовь. Но в данном случае такие понятия, как влюбленность или любовь, оказались как никогда неуместны. Томас не Эдвард: он жестче, грубее, и не мужчина, а пока еще все же мальчишка. Да и он не видел в Виктории сочной сексуальности черных чаровниц, наводнявших его фантазии. Она была осмотрительной, корректной молодой женщиной, которая двигалась так, словно боялась занимать слишком много места, а прежде, чем лечь в постель, аккуратно вешала одежду на спинку стула. Виктория была хорошенькая, о да; его восхищал вид ее тепло-шоколадной кожи на белых простынях; красивое личико, но она все же не была сиреной, соблазнительницей, и Томас понимал, что секс бывает другим — более диким, жарким, влажным, сладким…

Короче говоря, ни одна другая пара, все лето практически ежедневно занимавшаяся любовью, не узнала так мало о мыслях, жизнях, потребностях друг друга.

Лето уже готовилось уступить место осени, Томаса ждала учеба, а Виктория забеременела.

Она сразу же поведала об этом Филлис, которая не удивилась, не разозлилась. Мальчишки были на улице, как пить дать буянили где-то, Бесси — в больнице. Так что они остались наедине, не пришлось шептаться и следить за дверью.

— Отец будет с тобой?

— Он белый.

— Господи! — сказала Филлис, которую ужасал не столько груз истории, который ей удалось вложить в эти три слога, как более осязаемые неприятности. — Боже мой! — повторила она с глубоким вздохом.

А потом подытожила:

— У нас будут проблемы.

— Я не хочу, чтобы он узнал.

Филлис Чедвик кивнула, принимая, и в то же время вздохнула и нахмурилась — брови съехались, уголки губ скорбно опустились — она представляла, что ждет Викторию впереди, а вот сама девушка — еще нет. Закончилась жизнь мотылька — но это должно было когда-то случиться, обычно она очень коротка; Виктория не представляла, насколько сильно теперь сузятся ее границы.

— Я справлюсь, — сказала Виктория, и Филлис дала ей понять, что рада: она справится, потому что Филлис ей поможет. Но молодая женщина додумалась до такого, о чем старшая и не помышляла.

— Мне, как матери-одиночке, дадут свою квартиру, — сказала она. Виктория прекрасно знала об этом от своей тети и от самой Филлис: девушки беременели, потому что хотели убежать из семьи, как правило, в первую очередь — от матери.

— Я надеюсь, ты не поэтому была столь беззаботна?

Беззаботна? Томас пользовался презервативами, и она не знала, беззаботен он или нет.

— Нет. Но когда я узнала, подумала, что мне дадут квартиру.

— Ясно.

— Я смогу работать в музыкальном магазине, пока не рожу. Я им нравлюсь.

— Естественно, нравишься. Ты ведь такая хорошая девушка.

— Еще они сказали, что примут меня обратно, когда ребенок подрастет.

Филлис улыбалась, но все же что-то заставило Викторию соскочить со стула и опуститься на колени подле старшей женщины — как дитя, которому хочется, чтобы его обняли. Филлис прижала ее к себе, Виктория заплакала. О чем были эти слезы, Филлис и догадаться не могла: если бы отцом ребенка был бы Эдвард, тот высокий, светловолосый, добрый мальчик, ему бы Виктория все рассказала.

— Займемся вопросом жилья, — пообещала Филлис. — Я поговорю с инспекторами.

На квартиры была очередь, но когда ребенку исполнилось три месяца, Виктория переехала — в тот же дом, на четыре этажа выше. Можно было бы сказать, что ситуация сложилась идеально. Филлис, которая сможет помогать с ребенком, совсем рядом. Да и медсестра Бесси всегда под рукой. Мальчишки, эти хулиганы и негодяи, которые так быстро росли, крайне обрадовались малышке, они говорили, что это благословение Господне, и обещали сидеть с ней и научить ее ходить.

Когда Мэри исполнился год, Виктория, снова ставшая стройной молодой красавицей — ей еще двадцати одного не было, — вернулась на работу. Неподалеку жила знакомая Филлис, которая работала няней. По выходным Виктория возила Мэри в парк на коляске, играла с ней, и там их заприметил симпатичный молодой человек, музыкант, он пел в поп-группе. Ему казалось, что никого красивее Виктории с ее маленькой дочкой он в жизни не видел, и он сообщил ей об этом. Виктория не смогла устоять. Филлис Чедвик опасалась появления мужчины, который станет для девушки роковым; неизвестный белый отец Мэри не стал им, но в этот раз достаточно было одного взгляда, чтобы предсказать будущее. Филлис советовала Виктории искать хорошего человека, надежного; да, их немного, но Виктория красива и умна и достойна такого! Этот, как сказала она Виктории, будет сама любезность, но «большего от него ты не дождешься».

Но Виктория решила поступить по-своему и смогла удержать своего мужчину: она вышла за него и стала миссис Бисли. Тут начались настоящие трудности, потому что он переехал жить к ним с дочкой, а места в квартире было мало, более того, будучи матерью-одиночкой, Виктория получала льготы, которых теперь лишилась. Сэм Бисли каждый вечер выступал, его группа давала концерты и в Лондоне, и в других городах, появлялся дома лишь время от времени, и хотя у Мэри, в отличие от большинства темнокожих детей, появился отец, она его едва видела. Да и с Викторией он пересекался нечасто, поскольку работал над своими песнями семь дней в неделю. Через какое-то время она снова забеременела. Филлис расстроилась. Она сама больше не видела мужчину, от которого родила двойню, с той самой ночи, когда дело было сделано. «Ну вот теперь и ты, — сказала она Виктории. — Ну ладно, надо как-то справляться».

Было ли это полное трагизма сострадание так уж необходимо? Да, Сэма Бисли едва ли можно было назвать идеальным мужем и отцом, но Виктория его любила, да и дочка тоже. А когда появится еще один малыш, он станет больше времени проводить с ними и… так она рассуждала, пытаясь успокоить Филлис.

Работу в музыкальном магазине придется оставить, хотя ее там ценят. С двумя маленькими детьми — нет, не получится. Виктория какое-то время будет сидеть дома, растить детей, а потом… Сэм приносил ей деньги, хотя и немного. Она справится. Ее жизнь превратилась в выступление жонглера — это знакомо всем молодым женщинам с маленькими детьми. Она стала подрабатывать у мистера Пэта по нескольку часов в неделю, что его весьма радовало, ведь он был уже немолод. Виктория отдавала одного ребенка няне, второго в сад, сама присматривала за чужими детьми в обмен на помощь, и хорошо понимала, что основной темой ее жизни стало ожидание: она ждала Сэма, который постоянно должен был вот-вот откуда-то вернуться. Иногда он приводил с собой друзей, и их укладывали спать на диван и на пол. Виктория готовила на всех, клала их одежду в стиральную машину вместе с Сэмовой и детской. Она уже едва помнила себя свободной женщиной, любимицей в музыкальном магазине, уж не говоря про девушку, работавшую в модных магазинах Вест-Энда. Но все шло довольно неплохо, Виктория справлялась, у малышей все было хорошо — они уже превратились из младенцев в маленьких детей. А рядом, четырьмя этажами ниже, была Филлис Чедвик, всегда готовая помочь, поддержать, дать совет, к большинству из которых Виктория прислушивалась.

А потом Филлис внезапно умерла. Она перенесла серьезный инсульт, после которого продержалась недолго, в отличие от деда. Ответственность за братьев легла на Бесси, и она уже не могла помогать Виктории как раньше. Наверное, Виктория больше всех скорбела по Филлис. «Что с тобой, почему у тебя такое лицо?» — допытывался Сэм, он беспокоился о ней, но был не из тех, кто поддержит в беде. Хотя на похороны он пошел, и, стоя между ними, двое детей смотрели, как люди засыпали землей женщину, которую они звали бабушкой…

Вскоре после этого Сэм Бисли погиб в автокатастрофе. Он много ездил, а водил машину — как постоянно твердила Виктория — словно ненормальный. Она сама боялась с ним ездить, а когда в машине находились и дети, умоляла: «Пожалуйста, помедленнее, ради детей, если уж не ради меня!» Он разбился вместе с другом — с тем, что ночевал у них иногда то на диване, то на полу, которому она готовила яичницу с жареными бананами и беконом.

Виктория старалась держаться, точнее, словно собирала себя, как кусочки разбившейся вазы, пытаясь их склеить. Надо было заботиться о детях. Теперь они зависят только от нее, а она каждой клеточкой тела знала, что значит зависеть от кого-то: когда не стало Филлис Чедвик, Виктория поняла, что раньше она как будто опиралась спиной на теплую скалу, а теперь там образовалась пустота, в которой свистел и завывал ледяной ветер. Виктории надо было бороться и с накатывающим волнами страхом. Бесси говорила, что она найдет себе другого. Но Виктория так не думала. Она любила Сэма. Много лет назад ее сердце принадлежало Эдварду, а потом его занял Сэм. Томасу в нем никогда места не было. Хорошо ли, плохо ли, мужчиной ее жизни был Сэм.

Однажды она увидела на улице Томаса. Он почти не изменился. С ним была чернокожая девушка, они шли, взяв друг друга под руку, и смеялись. Виктория сказала себе: а раньше на ее месте была я. Если бы она вообще думала тогда о Томасе, то поняла бы, что он и впредь будет с черными. «Черный — мой любимый цвет», — шутил он. Она вспомнила, как однажды он достал ее снимок, сделанный вторым фотографом — она стояла голая, в эротичной позе, с надутыми губками, — и сказал: «Ну, Виктория, встань так же и для меня». Она отказалась, оскорбилась. Она не такая. Может, та, что с ним, такая?.. Девушка была элегантна, не то что Виктория сейчас, она теперь за собой не особо следила.

Томас со спутницей направлялись к его дому. Виктория пошла за ними по противоположной стороне улицы. Если Томас поднимет глаза и увидит ее, он помашет рукой — хотя, кто знает…

Он ведь увидит чернокожую женщину с двумя детьми, а вовсе не ее.

И вдруг Виктория застыла на месте, ее пронзила мысль, от которой перехватило дыхание: она даже рукой надавила на солнечное сплетение. Она сошла с ума! Ведь тут, вместе с сыном Сэма Бисли, Диксоном, ребенок Томаса. Виктория полностью подавила все мысли о том, что Томас — отец ее дочери, так что сейчас это казалась для нее открытием. Да, у Виктории хорошо получилось выбросить Томаса из головы. Но почему она это сделала? Что-то тем летом было не так. Виктории он особо не нравился — но тогда Томас был лишь семнадцатилетним юнцом: а каков же он на самом деле? Она и не знала. Томас — не Эдвард; в то лето она думала только об этом. Виктория наклонилась и всмотрелась в свою маленькую девочку, плод тех отношений: она не походила на Томаса. Мэри была симпатичной пухлой малышкой, постоянно улыбалась и на все легко соглашалась. Кожа у нее была светло-коричневая, на несколько тонов светлее, чем у матери, намного светлее, чем у брата — тот получился даже темнее Виктории. Сэм тоже был черным, и ей нравилось сравнивать цвет их кожи — в самом начале, когда они еще не привыкли друг к другу. Он звал ее своей шоколадной зайкой… и все время хотел ее съесть. «Я тебя съем», — но Виктории было неприятно вспоминать об их интимной жизни, от этого ей хотелось плакать. Она держалась, запрещая себе думать о Сэме. Но вот перед ней маленькая Мэри, а по противоположной стороне улицы быстро шагает к себе домой ее отец.

Все это потрясло ее настолько, что домой с прогулки они вернулись раньше обычного, Виктория усадила детей перед телевизором, чтобы не шумели, ей казалось, что у нее сейчас голова лопнет. Эта маленькая девочка с леденцом — продолжение того дома, огромного и богатого.

Виктория знала, что Стэйвни знамениты. Теперь уже знала. То есть это она их так охарактеризовала — «знаменитые», и это означало, что они далеки от серой рутинной жизни простых людей, к которым принадлежала она сама. Она увидела имя Джесси Стэйвни в газетах и навела справки: эта женщина с золотыми волосами — Виктория до сих пор думала о ней именно так — была звездой театра. Виктория вспомнила мюзикл, вроде как «Отверженные»,[12] на который ее водил первый фотограф. Тот день стоял в памяти так же четко, как и дом Стэйвни, словно окно в другой, прекрасный мир, но ей, Виктории, в нем не было места: ей никогда даже в голову не приходило пойти на мюзикл или в театр одной или с Бесси. Эдвард, светловолосый добрый мальчик — Виктория до сих пор ощущала теплоту его рук, — тоже часто мелькал в газетах, он работал адвокатом, недавно вернулся откуда-то из Африки и писал о тамошних условиях жизни. Филлис Чедвик вырезала их и хранила — не для Виктории, а потому, что это было связано с ее работой: она же имела дело с людьми из… Эфиопии? Сьерры-Леоне? Она использовала эти статьи для какой-то своей борьбы с властями за жилье для беженцев. Но и на этом все не кончалось. Лайонел Стэйвни был известным актером, его Виктория видела по телевизору. Филлис сказала: «Это родственник тех Стэйвни?» По правде говоря, Филлис всегда интересовалась этой семьей больше, чем Виктория. До настоящего момента.

Все это доставляло дискомфорт, словно что-то кололо в бок или в туфле, Виктория вся извертелась, пытаясь избавиться от этих мыслей — да что это такое? Что же заставило ее совершенно выкинуть семью Стэйвни из головы? Когда эту фамилию произносила Филлис, Виктория испытывала некое отвращение, а ведь забыть она хотела только Томаса. Но ведь и это было несправедливо? Обычный семнадцатилетний парень, делавший вид, что ему больше, — это был первый в его жизни настоящий секс, Виктория долгое время ходила к нему почти каждый вечер. Ее никто не заставлял!

Но теперь, задумавшись обо всем этом, Виктория уже не могла остановиться. Она размышляла о Стэйвни, пристально вглядывалась в малышку Мэри. Мэри нельзя обижать, говорила Филлис. Нельзя обижать Матерь Божью. Она Мэри Стэйвни. Не Мэри Бисли.

Виктория довольно хорошо представляла себе будущее своих малышей. Шестилетняя девочка и двухлетний мальчик пойдут учиться в ту же школу, куда ходила она сама, но Виктория уже знала, насколько она плохая. И сейчас стала куда хуже, чем во времена Виктории. Там процветало насилие, наркотики, вражда, группировки, ее ученики приравнивались скорее к животным, которых надо держать взаперти. Трудно было, и когда она там училась, теперь Виктория об этом знала, хотя тогда она ни о чем таком не задумывалась. Хорошая девочка, лучшая ученица, всегда делала уроки — именно поэтому с ней столько возились: ей нравилось учиться. В отличие от большинства. А сейчас Виктория, скорее всего, дралась бы и буянила, как и остальные дети. А вскоре и Мэри с Диксоном придется вступить в этот мир непрестанной борьбы, и они пройдут через него, ни в чем не разобравшись — даже меньше, чем она в свое время. Виктория и не представляла, как мало она знала, та маленькая послушная девочка, всем обязанная Филлис, которая заставляла ее делать домашние задания и не спускала с нее глаз. Но несмотря на то, что Виктория училась и старалась, она ничего не понимала. Целое лето она почти каждый день ходила в дом Стэйвни, ни о чем не задумываясь. Ей не было любопытно, Виктория ни о чем не спрашивала. Она и не знала, о чем спрашивать; даже не знала, что у нее могут быть какие-то вопросы, а теперь, шесть лет спустя, она смогла оценить свою наивность по этим не заданным даже самой себе вопросам. У них был отец, Лайонел Стэйвни, а Виктория свыклась с семьями, где была только мать, без отца, либо где отец появился на короткое время, а потом исчезал, и считала само собой разумеющимся то, что не видела мужчины и в их доме. На самом-то деле она, Виктория, со своим мужем Сэмом Бисли жила лучше большинства своих сверстниц: он не только на ней женился, но иногда и бывал дома. И брал на себя отцовские обязанности.

Виктория вспомнила: Томас как-то говорил, что его мать с отцом не ладят. Кажется, он рассказывал, что отец платит за учебу «и все такое».

А Джесси Стэйвни? Она ни разу не поинтересовалась, кто Виктория такая, чем она занимается, они вообще редко пересекались, а когда это все же случалось, Джесси смотрела на нее без недовольства, не говорила ничего плохого, хотя наверняка задумывалась о том, что происходит между ней и Томасом… Теперь, оглядываясь в прошлое, Виктория была несколько шокирована. Ведь Джесси Стэйвни должна была как-то высказаться?!

Семнадцать: значит, сейчас Томасу двадцать три или двадцать четыре. Виктории двадцать шесть. Эдварду, который даже в детстве, когда ему было двенадцать, против ее девяти, казался недостижимо старше и в плане возраста, и во всем остальном, теперь уже почти тридцать. Он писал письма в газеты, и их печатали. Ее письмо никто бы не опубликовал, ее мысли никому бы не показались важными или хотя бы интересными.

А когда ее дети, Мэри и Диксон, закончат школу, они будут понимать еще меньше, чем Виктория. Сможет ли Мэри выучиться на медсестру, как Бесси? А если сын Сэма не унаследует его музыкальный дар, кем станет он?

Когда у Томаса и у Эдварда появятся дети, их письма тоже будут печатать в газетах. Они, возможно, тоже будут известны, как Джесси, Лайонел или Эдвард.

Все те мысли, которые должны были — разве не так? — явиться к ней несколько лет назад, тем долгим летом, когда они с Томасом были любовниками, и принести пользу — пришли теперь. Виктория поняла, что она была простовата, она не просто ничего не понимала, а была дурой.

Тогда ей вообще в голову не приходило, что Томас имеет право знать. Теперь же она подумала: «Ребенка в одиночку не сделаешь», — это была любимая поговорка Филлис, которой часто приходилось сталкиваться с вопросами отцовства по работе. «Кажется, такая мысль мне даже в голову не приходила, — размышляла Виктория. — А почему?» Это несправедливо даже по отношению к Томасу, а что уж говорить о маленькой Мэри, отец которой принадлежал к семье с известной фамилией, чьи письма печатались в газетах, чьи дети ходили в нормальные школы. Ей смутно припоминалось, что сам Томас учился в одной с ней школе, поскольку его отец — Лайонел Стэйвни — сказал, что дети должны посмотреть, как живут другие. Посему Эдвард и Томас провели по нескольку лет бок о бок с этими другими, а потом их перевели в настоящие школы, в такие, где дети действительно учились. Если бы она, Виктория, попала в такую школу… таким детям не приходится ухаживать за больными, сходя с дистанции — падая с ведущей вверх лестницы, — и они потом не идут работать в супермаркеты или позировать никчемным развратным фотографам. И то — такая работа только для смазливых.

«А если бы у меня не было привлекательной внешности? Толстуху Бесси ни за что бы не взяли работать в Вест-Энде, туда, куда брали меня, а я еще могла капризничать. Это Филлис убедила меня, что достаточно поверить в себя, войти, продемонстрировать, что тебе не страшно, и ты удивишься, что все получится… и она оказалась права». Но Виктория была красоткой. Ей повезло. Удача — это все. Либо везет, либо нет. А в тот день, когда о ней все забыли, когда тетя заболела и Эдвард повел ее к себе? Повезло? Да? Виктория столько лет жила в этой мечте, теперь-то она это увидела, в мыслях об этом доме, его розово-золотистом свете, о его тепле и доброте. Об Эдварде. После Эдварда — Томас. Повезло ли? Ну, ей досталась Мэри, серьезная малышка с красивыми глазами — как у нее самой. Мэри появилась на свет благодаря этой удаче, стечению череды счастливых либо несчастливых обстоятельств, последовавших за тем днем, когда про нее забыл Эдвард Стэйвни и Виктория осталась одна на школьной площадке и перепугалась. А когда Томас зашел в музыкальный магазин? Ну, тут ничего удивительного, он ведь обожал африканскую музыку, а именно там она и продавалась. Но он же мог подойти со своими кассетами к другой кассирше, которая работала в тот же день, она тоже была черная, элегантная и хорошо одетая, во всем такая же, как и Виктория.

Она стала казаться себе маленькой и беспомощной, как будто ее гоняли туда-сюда удачи и неудачи, а сама она не понимала, ни что происходит, ни почему. Но теперь-то Виктория не беспомощная, по крайней мере, что-то соображает. Чего она хочет? Просто чтобы Стэйвни признали Мэри, а потом — ну, тогда и видно будет.

Когда зазвонил телефон, Томас находился у себя в комнате со своей чернокожей подружкой. «Это Виктория, ты меня помнишь?» Он помнил, конечно же, помнил. Теперь Томас думал о ней с любопытством: у него уже было, с кем сравнивать. Девушка, с которой он встречался сейчас, сказала:

— У меня на родине говорят «мы смеемся вместе» вместо «занимаемся любовью».

Томаса это развеселило, они действительно смеялись вместе. Но с Викторией все было не так. И вот теперь она заявляет:

— Томас, мне надо тебе кое-что сказать. Послушай, тем летом я забеременела. И родила. Твоего ребенка. Это девочка, ее зовут Мэри.

— Погоди-ка, не так быстро, что-что?

Она все повторила.

— А что же ты раньше не сказала?

Он, кажется, воспринял это спокойно.

— Не знаю. Глупая была. — Виктория ждала, что он разозлится, не поверит, но Томас ответил:

— Виктория, я и не знаю. Нужно было сказать.

Она уже расплакалась.

— Не плачь. Сколько ей сейчас? А, да, наверное… — Он быстро подсчитал, пока она рыдала. — Так ей, должно быть, шесть?

— Да, шесть.

— Ух!

Потом, когда молчание затянулось, она предложила:

— Может, зайдешь, посмотришь на нее?

Томас еще какое-то время молчал. Виктория подумала, как жаль, что девочка на него не похожа. Что он в ней увидит? Малышку с шоколадной кожей и именем Мэри. Но она такая сладкая…

— Я почти каждый день гуляю в парке… — Виктория сказала название.

— Хорошо, увидимся там. Завтра?

Она оставила Диксона с няней, одела Мэри в розовое платье с рюшечками, вплела в коротенькую пушистую косичку розовый бант, и они встретились с Томасом в парке на скамейке.

Он был весел, шутил, словно отгоняя свой скептицизм, в общении был приятен. На самом деле разговор складывался даже лучше, чем тем летом, когда все их отношения ограничивались постелью. Он непринужденно общался с маленькой Мэри и даже сказал Виктории, что у нее бабушкины руки.

Бабушкины? Он имел в виду Джесси.

Томас купил Мэри леденец, поцеловал и ушел, сказав:

— Я буду на связи.

Теперь у него есть ее телефонный номер и адрес.

Виктория думала: больше, наверное, я его не увижу. Ну в суд-то я не пойду! Либо появится, либо нет.

Он в тот же вечер сообщил матери и брату, что у него есть дочь по имени Мэри цвета светлого молочного шоколада. Помните ли вы Викторию?

Эдвард сказал:

— Нет, а должен?

Мать заметила, что так и знала, но Томас многих приводил домой.

Эдвард стал привлекательным мужчиной, серьезным, внушительным, к тому же — загоревшим и полным сил, поскольку только что вернулся с очередного расследования в Маврикии. Он был гордостью семьи, окончил хорошую школу, университет, уж не говоря про то, на какую организацию он работал. Томаса до сих пор воспринимали как младшего брата, даже в том же университете, где он изучал искусство и его менеджмент — в теории: он хотел стать менеджером в этой области, в частности, собирался организовать поп-группу. Он всегда придерживался своей роли младшего брата безупречного Эдварда. Как Томас мог сравняться с ним, Эдвардом, который был уже женат и имел ребенка?

Так что Томас сообщил:

— У меня есть дочь, я ее видел, она просто куколка, — в духе гонщика, у которого появился шанс поравняться с лидером.

— Надеюсь, ты учел все возможные юридические последствия, — проговорил Эдвард.

— Ой, ну не будь таким, — ответил Томас.

Джесси Стэйвни глубоко задумалась. Пышная копна золотистых волос, сохранившихся в воспоминаниях Виктории, уже седела, сейчас они были завязаны на затылке черной ленточкой, которая от тяжких усилий держаться на месте тоже уже смялась и начала покрываться сединой. Ее сухое лицо было красивым, огромные зеленые глаза деликатно подчеркивались совсем белыми веками. Джесси всматривалась в перспективу, преподнесенную ей судьбой, если не сказать — роком. Ее выразительные руки сложились в жесте молитвы или раздумья, и она опустила на них подбородок.

— Я всегда мечтала о чернокожем внуке, — задумчиво сказала Джесси.

— Боже мой, мама! — воскликнул Томас, которого зацепила не столько ее сентиментальность, сколько, быть может, мысль о том, что ей бы впору украшать нос корабля, так неустрашимо смотрела Джесси в глаза надвигающейся буре, баллов в восемь-девять.

— Что такое? — спросила она. — Ты что, хочешь, чтобы я тебя вышвырнула?

— Ну, Джесси. — Эдвард попытался успокоить их натренированной улыбкой. — Возможно, это шантаж, вы об этом подумали?

— Нет, — ответил Томас, — о деньгах она ничего не говорила.

— Классический шантаж.

— Разумеется, мы должны дать ей денег, — сказала Джесси.

— Нет, разумеется, не должны, пока не убедимся, что это правда.

— Я не сомневаюсь, что правда, — настаивал Томас. — Ты ее не знаешь. Виктория не из тех, кто так поступает.

— Все очень просто выяснить, — не унимался Эдвард. — Пусть сделает тест ДНК.

— Боже, как ужасно! — сказал Томас.

— Да, это определенно звучит агрессивно, — добавила Джесси.

— Тебе решать, — сдался Эдвард. — Эта семья чьих угодно внебрачных детей может растить годами.

— Нет, — ответил Томас, — она хорошая.

И добавил, вскрыв наконец одну из причин своей гордости, от которой он просто светился:

— Папа будет рад.

— Будет, он же человек последовательный, — согласился Эдвард.

— Нет, последовательности от Лайонела не ждите, — возразила Джесси. О бывшем муже она говорила исключительно с беззаботным презрением. Отчасти это было связано с тем, как они расстались, отчасти — с ее энергичным участием в движении феминисток.

Лайонел был мужчиной привлекательным, даже неотразимым, и крайне неверным, так что ей пришлось его выгнать.

— Люби тебя, люби твои измены! — кричала она. — А я не люблю!

— Справедливо, — спокойно ответил он.

Они часто встречались, каждый раз ссорились и называли это полюбовным разводом.

Лайонел оплачивал обучение сыновей и, с учетом ненадежности актерской жизни, одежду, пропитание, поездки и все остальное — от случая к случаю. Раньше родители жутко ссорились из-за того, как воспитывать мальчиков, но сейчас уже меньше. Отец, старомодный социалист-романтик, настоял, чтобы они оба пошли в обычную школу, это в те времена было популярно в его кругу. «Либо потонешь, либо выплывешь». — «Либо добьешься, либо умрешь», — парировала жена. Хотя Эдвард в младших классах учился в школе с названием «Беовульф» — там же, где и Виктория, — и вышел оттуда бледным, худым, загнанным, с трудом засыпал и ужасно заикался, это не помешало отцу настаивать на том, чтобы через то же прошел и младший, Томас. Эти его предписания принесли плоды для обоих сыновей, хотя и разные. Эдвард научился сочувствовать обездоленным, то есть «другим людям», и это сочувствие жгло его, подобно мукам совести. «Ты как будто берешь на себя ответственность за работорговлю! — иногда кричала на него мать. — Ты лично не виноват в том, что людей вешают за кражу буханки хлеба или кролика». Томас же приобрел любовь к черным девушкам и черной музыке — в таком порядке. Эдвардом можно было только восхищаться, а Томасом? И вот теперь он, студент последнего курса университета, оказался отцом шестилетнего ребенка.

— Я считаю, что лучше всего будет попросить ее встретиться всем вместе — она с ребенком и вся наша семья, включая Лайонела, — сказала Джесси.

Виктория отнеслась к этому как к испытанию, но однажды в воскресенье все же пришла и привела с собой Мэри, застав дома Эдварда и Джесси.

Это было и в самом деле невыносимо, в основном потому, что Эдвард оказался таким величественным и надменным. Он подверг Викторию перекрестному допросу, словно не верил ей. Он сидел напротив Джесси за столом в той огромной комнате, что они называли кухней, она же сидела во главе, печально поседевшая, и время от времени вспоминала улыбаться Виктории и ребенку. Напротив них сидел Томас, он был настолько доволен собой, что ему даже захотелось флиртовать. Девочка, которую на этот раз нарядили в белое платье и заплели белыми лентами, сидела на горе подушек и вела себя до боли прилично. Ее предупредили, что сегодня она познакомится со своей второй семьей, но она особо не поняла, что это значит.

— Ты мой папа? — спросила она у Томаса, по ее огромным черным глазам было видно, насколько тяжело ей все это дается.

— Да, дружище, типа того, — сленг, которого он нахватался за время жизни в Америке, в такие моменты сильно выручал.

— Если ты — мой папа, то ты — моя бабушка, — объявила Мэри, поворачиваясь к Джесси.

— Именно так, — поддержала ее Джесси.

— А ты кто? — спросила она у Эдварда. От нее не ускользнуло, как он заколебался перед ответом.

— Я твой дядя, — он тоже улыбался, но не так, как его мать.

— Я буду жить у вас? — спросила Мэри.

Эдвард бросил резкий взгляд на Джесси: хоть теперь ясно, что им нужно?!

— Нет, Мэри, — ответила Виктория. — Разумеется, нет. Ты будешь жить со мной.

— И Диксон?

До Стэйвни только что дошло, что у нее был еще один ребенок от другого отца.

— Да, ты, я и Диксон.

С учетом этих трудностей все прошло хорошо, и под конец Джесси поцеловала Викторию. Томас тоже, по-братски, Эдвард снова заколебался, а потом тепло обнял ребенка.

— Добро пожаловать в семью, — приветливо сказал он, хотя это и прозвучала немного похоже на судебное распоряжение.

Эдвард был недоволен, что встреча состоялась до анализа ДНК.

Виктория возвращалась домой, не зная, чего добилась, и в какой-то мере сожалела, что вообще позвонила Томасу, а потом она вспомнила Сэма и заплакала, ведь ее муж был таким надежным человеком. Не только римляне канонизируют кого попало. Если бы пару лет назад Виктория могла заглянуть в будущее и услышать, что она будет думать и говорить о Сэме после смерти, она бы не поверила.

Все это, каждый внезапный поворот, обсуждалось с Бесси, как правило, в темноте спальни Виктории. У Бесси — в бывшей квартире Филлис — стало просто невыносимо. Мальчишки, уже шестнадцатилетние юноши, совсем от рук отбились. Мать едва-едва удерживала их в узде, а Бесси они вообще не слушались. Квартира принадлежала им столько же, сколько и ей, о чем они постоянно напоминали, но все счета оплачивала она одна. Они воровали машины целиком и на запчасти, зарабатывая на то, что было нужно им. Бывало, что Бесси заставала дома пьяных или обкуренных ребят, квартира превращалась в свинарник. И ей регулярно приходилось за ними убирать. Свою комнату она запирала на замок, чтобы братья с их дружками не взяли ее деньги, но таких замок на двери вряд ли удержал бы. Полицейские знали их шайку и время от времени забирали одного или парочку. «Они в итоге попадут в тюрьму», — сказала Бесси Виктории, а та и спорить не стала. «Тогда, возможно, вся квартира будет моя», — вероятно, думала Бесси, но вслух этого не говорила. После смерти Филлис осталась пустота, постоянно напоминавшая, что некоторые люди в целом представляют собой куда больше, чем сумма их частей. Ее влияние было огромным — и во всем этом доме, и за его пределами. Люди часто приходили сказать Бесси, как много для них сделала ее мать. «Жаль, что она для меня теперь ничего не может сделать», — думала Бесси, но вслух не говорила. Ей хотелось бы позвать жить к себе лаборанта с Ямайки, если бы только ситуация позволяла. Он был благоразумным мужчиной, Филлис бы одобрила — но не имел собственного жилья. Бесси, считай, тоже. Поэтому теперь она снова спала в одной комнате с Викторией.

Бесси посоветовала подруге сделать тест ДНК. Виктория раньше о таком и не слышала. Они вместе начали сочинять письмо к Стэйвни, переписывая его снова и снова, Бесси все казалось надежным и корректным, а Виктории — сухим и недружелюбным. Письмо, которое в конце концов получил Томас, было написано дрожащей рукой заплаканной Виктории, вокруг которой валялись изорванные черновики. Она пошла отправлять его в четыре утра, рискнув пройтись по мрачному району и думая о том, что если ее захотят ограбить, это будут никчемные братья Бесси либо их дружки.

«Дорогой Томас, меня крайне расстраивает мысль, что ты можешь подумать, будто я пытаюсь возложить на тебя и твою семью какие-то обязательства. Я так волнуюсь, что плохо сплю. Я бы предпочла сделать вам с Мэри анализ ДНК, по которому можно судить, ты ли отец ребенка. Пожалуйста, напиши или позвони и скажи, что думаешь. Я не хочу навязываться». Она рвала письмо несколько раз, потому что первое заканчивалось словами «с любовью» — нет, это, разумеется, слишком дерзко. Но потом Виктория вспомнила их лето и подумала: как же тогда написать — «с добрыми пожеланиями»? И она переписывала, то с любовью, то с добрыми пожеланиями, потом, измучившись, написала: «С самыми лучшими пожеланиями», сбегала, отправила письмо и рухнула на кровать.

Получив письмо, Томас тут же позвонил Эдварду и прочел его и ему.

— Ну, что скажешь теперь?

— Хорошо, ты выиграл, но я все равно не зря тебя предупредил.

Джесси тоже прочитала.

— Умница. Мне нравится эта девушка.

— Вам действительно нужен этот идиотский тест?

— Да, сходи. Нельзя расстраивать Эдварда.

Так она стала союзницей своего грешного сына.

— Малышка, девочка, — сказала она. — Наконец-то. И, кажется, такая умненькая.

Итак, они сдали анализы, но еще прежде, чем пришел результат, Томас позвонил Виктории и спросил у нее номер счета в банке. А у нее его не было. Он велел ей немедленно открыть счет, так все будет намного легче. Как выяснилось, под «всем» подразумевались такие-то ежемесячные отчисления на содержание Мэри, «и посмотрим, как пойдет дальше». Платила Джесси, но когда Лайонел узнал обо всем, пообещал тоже вложиться.

Они еще раз собрались на чай, в этот раз уже с Лайонелом. Мэри сказали, что ее познакомят с дедушкой, и она шла уже без страха, вспоминая добрую улыбку Джесси.

Лайонел Стэйвни оказался крупным импозантным мужчиной, в каком-то смысле вроде Джесси — казалось, что она представляет в семье их обоих — и отца, и мать. У него была серебристая грива, цветастая рубашка — тоже как у Джесси. За столом они расположились друг напротив друга, как зеркальное отражение.

Лайонел взял ручку Мэри и сказал:

— Значит, ты и есть малышка Мэри. Очень рад, что мы наконец познакомились. — Он с торжественным видом наклонился и поцеловал крошечную коричневую ручку, а потом подмигнул, и она захихикала. — Какой славный ребенок, — сказал он Виктории. — Поздравляю. Что же ты так долго скрывала от нас это сокровище? — Лайонел распростер объятия, Мэри подошла и уткнулась лицом в рубашку со всеми цветами радуги.

Эта встреча завершилась, но вскоре состоялась еще одна.

— Вот моя сливочная карамелька, мой маленький шоколадный эклерчик, — приветствовал Мэри Лайонел и заметил лицо Виктории — она занервничала, вспомнив милые кулинарные метафоры Сэма. — Если я буду говорить, что съем тебя, — сообщил Лайонел малышке, — воспринимай это лишь как обоснованное выражение моей искренней привязанности.

Когда Виктория с Мэри ушли домой, Эдвард заговорил с отцом:

— Если не понимаешь, почему не следует называть ее шоколадной, то ты отстал от жизни.

— Ох боже, боже мой. Отстал? Ну ладно, пусть будет так.

— Лайонел, — вступила и его бывшая жена, — мне кажется, иногда ты ее немного пугаешь.

— Но ведь ненадолго. Какая она милашка! Такая малышка… Я просто на седьмом небе. А вот если бы у нас с тобой была девочка, мы бы, наверное, не разошлись? — спросил он у Джесси.

— Бог знает, — ответила она, решив, что и на Всемогущего распространяется презумпции невиновности.

— Естественно, нет, — сказал Эдвард, скорее, упирая на то, чего не надо делать в настоящем, чем осуждая сделанное в прошлом.

— Да, да, да, — вставил Томас. — Счастливые семьи.

— Я лишь хочу получить право на свидания. Разве у деда в наши дни не может быть никаких прав?

— Приходи, тебе всегда рады, — сказала бывшая жена. — Но давай не злоупотреблять своей удачей.

Томас позвонил Виктории и попросил разрешения взять Мэри с собой в бассейн. Виктория сказала, что малышка не умеет плавать, а Томас пообещал, что научит.

Затем последовал зоопарк, планетарий, поездка на лодке по реке в Гринвич.

А Виктория думала: «У меня двое детей, как же Диксон?» Так несправедливо. Да, сын еще крошка, ему всего три, но он понимал, что сестру балуют больше, чем его.

Джесси как-то сказала, что если детей двое, неправильно давать одному больше, чем другому.

— Даже и не думай об этом, мама, — сразу же отреагировал Эдвард.

— Может, иногда нам стоит брать и его вместе с Мэри?

— Нет, одной хватит. Извини, но есть же какие-то пределы!

Мэри пошла в первый класс, там ей было плохо. Виктория вспомнила, как страдала и сама, хотя она нашла для себя выход — быть тихой, держаться от греха подальше, и — если уж говорить начистоту — подхалимничать перед старшими мальчишками и девчонками. Она велела и Мэри делать то же самое, а сама переживала, поскольку знала, что дочка плачет по ночам.

Она все недоумевала, как Стэйвни могли по собственной воле отдать своих драгоценных сыновей в эту ужасную школу, где все были так жестоки друг к другу. Виктория искренне верила, что в хорошей школе, куда ходят богатые дети, ничего подобного нет. В своих самых сокровенных мечтах, которыми она не делилась даже с Бесси, Виктория уповала на то, что Стэйвни отправят Мэри в привилегированную школу, где она сможет учиться и потом стать кем-нибудь значительным.

Через некоторое время позвонила Джесси и спросила: не захочет ли Мэри сходить в театр на дневной сеанс? Виктории снова вспомнились «Отверженные», она сказала, что Мэри будет просто счастлива. Виктория отвела дочь в дом Стэйвни, и Джесси с Мэри поехали оттуда на такси, которое должно было привезти малышку обратно в муниципальный район. Мэри восторженно бормотала что-то бессвязное. Виктория так и не смогла понять, на каком спектакле побывала дочь. Но когда ее занесло в этот другой мир, дом Стэйвни, в очередной раз, Мэри спросила у Томаса: нельзя ли снова пойти в «Дневной Семанс»? «Куда?» Оказалось, что она подумала, будто «Семанс» — это название театра. Джесси снова взяла ее «на дневной семанс», а вскоре они пошли в зоопарк с Эдвардом, его женой и их трехлетним малышом. Потом Мэри выпросила еще один поход в театр, на спектакль, где играл Лайонел. Вернувшись, она объявила, что дедушка очень смешной, но все равно ей нравится. «И он меня любит, мам», — сказала она Виктории по секрету.

Всякий раз при упоминании деда вся эта болезненная тема, про дедов, всплывала в голове у Виктории. Она вспоминала, что и у нее тоже должен был быть дед, но он попросту исчез. Она таковым считала дедушку Филлис, он, этот старик с вонючим мочесборником, был собирательным образом предка. Но Лайонел Стэйвни действительно был дедом ее малышки — с этим уж не поспоришь, — и когда Мэри заявила, что «она сказала мне, раз уж я ее внучка, я должна звать ее бабушкой», у Виктории земля под ногами задрожала. Когда она призналась в этом Бесси, подруга ответила разумным вопросом: «А ты чего ожидала, когда открылась им?»

Да, чего ожидала Виктория? Да ничего подобного. Столь полное признание Мэри было… Это было слишком! Бесси назвала ее неблагодарной, напомнила, что дареному коню в зубы не смотрят… Виктория наконец сформулировала свою мысль:

— Я не думала, что они так обрадуются черной внучке.

— Она не черная, она больше как карамелька. Будь она цветом как я, они бы так не радовались.

Приблизительно через год после первого звонка Томасу пришло письмо от Джесси, в котором говорилось, что они снимают на один летний месяц дом в Дорсете, там будет много гостей проездом. Не отпустит ли Виктория и Мэри вместе с ними? Саманта, дочь Эдварда, будет жить там весь месяц. Саму Викторию не звали, она понимала, что это из-за Диксона. Мэри была сладкой и милой, послушной и общительной, но Диксон, которому скоро уже исполнится четыре, совсем другой.

Цвет кожи — нет, на это нельзя было не обратить внимания. Виктории можно было простить ее мнение, что Стэйвни, кроме, конечно же, Томаса, не понимают, что он может быть решающим фактором, зачастую довольно упрямым, и считают, что прошлое — хоть и достойное сожаления — теперь уже не влияет на отношения между людьми.

Диксон был черным, как вакса, как клавиши пианино. Еще много поколений назад гены его семейного древа приспособили его к жизни под солнцем африканских тропиков. Диксон легко потел. Иногда пот капал с него, как слюна с языка перегревшегося пса. Он рычал и дрался; в группе он доставлял много неприятностей няне, буянил, доводил других детей до слез. Мэри очаровывала его и могла успокоить, но это не удавалось никому другому, в особенности самой Виктории, которая зачастую после очередного скандала Диксона с покусами плакала от усталости. Бесси его обожала, звала его своим адским чертенком, своим ангелком из ада, и иногда мальчишка сидел у нее на руках, но нечасто. К этому времени Диксон уже знал, что он слишком буйный, невозможный, что от него у всех болит голова, но от этого он стал только хуже, ужаснее, поскольку научился бросать вызов: «Это почему я невозможный?! Почему от меня болит голова? Почемупочемупочему? Нет, я не такой, не такой», — и колотил при этом руками и ногами, а потом с рыданиями падал на пол.

Так что мало какая семья, черная или белая, обрадовалась бы такому гостю. Стэйвни его практически не видели. Похоже, они спрашивали у Мэри, хочет ли она взять с собой и Диксона, но она отвечала, серьезно и со всей своей ответственностью, что Диксон со всеми переругается, а Саманту поцарапает и покусает. «Я сказала ей, Джесси, что это у него пройдет с возрастом», — сообщила Мэри Виктории. Виктория процитировала дочь Бесси. «Не переживай, Виктория. Это у него пройдет с возрастом».

Но сейчас ситуация была совершенно иная. Одно дело сходить куда-нибудь — в театр, попить чаю, — но увезти ее на месяц, без матери — они хотят забрать ребенка на целый месяц? Да, хотят. Мать, настоящий политик, каким она и должна быть (а еще экономистом), сказала, что Мэри приглашают ради Саманты. Девочка хорошо ладила с малышами. И няня об этом часто говорила. Виктория подумала — не без досады, — что Мэри будет нянькой Саманте. Обижалась Виктория несправедливо, и она это понимала. Мэри любила Саманту. Необоснованная обида, готовая превратиться в подозрение, поднялась так близко к поверхности, что показалась Виктории опасной — и она ее задавила. Разве не такой жизни она хотела для дочери? Малышке очень повезло, Виктория должна быть благодарна судьбе за такое благословение Господне. Так это называла Бесси, которая увлеклась религией. «Виктория, это благословение Господне. Эта семья — это Бог благословил Мэри».

Встал вопрос с одеждой. Саманту одевали иначе, и Мэри точно знала, что ей нужно. Викторию повели в магазин, повела ее маленькая дочь, и показывала, что покупать. Значит, в этом ходила Саманта? Модные одежки великолепных оттенков — и все такое дорогое. Но в банк пришли деньги на то, чтобы одеть Мэри, их перечислил Томас, и теперь Виктория была обязана их потратить.

Она думала о том, что Стэйвни отвоевывают у нее дочь. Ей удавалось размышлять об этом, не теряя спокойствия духа. Она не верила, что Мэри начнет презирать собственную мать: Виктория полагалась на доброе сердце своего ребенка. Она порой удивлялась, как бывает и со многими матерями: как так получилось, что из одного и того же чрева появились два столь разных ребенка? Ангелочек — как называла Мэри нянька — и дьяволенок. «Не переживай, — говорила Бесси. — Они оба изменятся с возрастом». Виктория заметила, что думает о своей дочке так же, как о ней самой думала раньше Филлис. Ужасные опасности, поджидающие девочек… Ловушки, западни, дьявольские приманки, на которые девушки попадаются, ведомые своими лучшими побуждениями… Бесси только недавно сделала аборт. Она мечтала о ребенке, но хотела растить его с отцом, и хотя формально квартира у нее была, домашнего очага не было.

Мэри уехала со Стэйвни в диком восторге. Она почти каждый день звонила матери, поскольку Виктория на этом настояла, и все время твердила, что «тут так здорово, мам, так здорово». А потом и саму Викторию пригласили на выходные. Она пристроила Диксона няне, села на поезд, дорога длилась два часа, и приехала в зеленую английскую пастораль. Раньше Виктория практически не выезжала из Лондона. Ей казалось, что она тонет в зелени, в мокрой зелени: только что прошел дождь.

Она вышла на платформу с новым чемоданом в руке — Виктория взяла с собой свою самую лучшую одежду — и стояла — ждала появления Лайонела, который принес на плечах Мэри. Малышка соскользнула вниз, чтобы поцеловаться с Викторией, и они пошли, держась все втроем за руки, к старой машине. У Лайонела в гриве запутался листок, а новые ярко-фиолетовые брючки Виктории были заляпаны грязью. Она пополнела и светилась от счастья.

Виктория села вперед рядом с Лайонелом, а Мэри — к ней на коленки. От ребенка пахло мылом и шоколадом. Лайонел вел шутливую беседу с девочкой, напевал ей детские стишки, обрывками говорил о чем-то, чего Виктория не знала, Мэри хихикала, она сидела у матери на коленках, но смотрела этому огромному мужчине в рот, из которого слова лились, как заклинания. «Непослушная Мэри послушные волосы завязала в пучок, а напротив нее уселся ужасный страшный паучок…» — «Нет, не так, не так, — верещала девочка. — Ты все спутал». — «Но Мэри хвостатая вовсе не струсила, а съела его с лучком и капустою». — «Я не хвостатая, не хвостатая», — возражала она, чуть не задыхаясь от смеха.

«Мэри, блестящая, как шелка, напилась молока, не оставив ничего для мангуста своего, а потом она…»

Он все сочинял и сочинял, а Мэри корчилась от смеха на руках у матери, которая с нетерпением ожидала, когда же все это кончится. Они быстро мчались по проселочным дорожкам, над которыми арками росли деревья с густой зеленой листвой и орошали машину пойманными каплями дождя. Виктории казалось, что она задыхается. Скоро, скоро они уже доедут, она ждала, что это будет нечто вроде того дворца, в котором Стэйвни жили в городе, но машина остановилась у маленького домика, стоявшего в отдалении от остальных среди деревьев, в буйных зарослях сада, одно большое дерево нависло над газоном. На траве их ждали стол и стулья. Домишко показался Виктории неприятным, недостойным такой семьи, как Стэйвни. Зачем они сюда приехали?! Но Мэри уже вышла из машины и тянула маму за руку. Казалось, что тут никого нет.

Виктория хотела лишь прилечь. Лайонел велел ей устраиваться: через полчаса будут пить чай. Мэри затащила Викторию вверх по крошечной скользкой лестнице в темную комнатушку с мозаикой окошек, которые пропускали лишь скудный свет. Там стояла большая высокая кровать с белым покрывалом, Мэри уже прыгала на ней. «Ой, какая красивая кровать».

Викторию начало мутить. Мэри показала ей ванную, крошечную, из ее окна была видна соломенная крыша, и там все летало. «Мама, смотри, пчелки, смотри». Викторию вырвало, она убрала за собой, чтобы никто не заметил, а потом вернулась в свою комнату.

— А ты где спишь? — поинтересовалась она, упав на большую белую кровать.

— С Самантой. У нас с ней своя комната.

Виктория сказала, что ей нехорошо — болит голова, Мэри поцеловала ее и убежала.

Она легла на спину и увидела трещину в потолке. А в углу что, паутина? Правда? И Виктория тут же заснула, хотя, нет, скорее — отрубилась. Она была шокирована до боли, до самой глубины души. Как Стэйвни могли?.. Проснувшись, она увидела Джесси, та ставила чашку чая на столик возле кровати.

— Так жаль, что тебе нехорошо, — сказала она. — Спускайся, когда станет получше.

И ушла, этой высокой крупной женщине приходилось пригибаться, чтобы пройти в дверь.

Виктория лежала, наблюдая, как сумерки заливают комнатушку. Значит, уже вечер. Надо спуститься, да? Она осторожно поднялась с кровати, стараясь не наступить на… на что? Что-нибудь неприятно мягкое и кусачее. Она встала у окна, стараясь ничего не трогать, и посмотрела вниз. Под огромным деревом, в ветвях которого шумели птицы, собрались какие-то люди, там были не только Стэйвни. Они пили.

Придется спускаться по лестнице, искать выход, общаться с этими людьми, а для начала знакомиться с ними. Она увидела Мэри на коленях у деда.

Только Виктория набралась смелости, как все поднялись и начали разбредаться. Некоторые пошли в сторону машин, стоящих у дороги. Потом Стэйвни вернулись в дом, их голоса доносились снизу. По дому разлеталось эхо. Он был гулкий. И в этот момент Виктория увидела у окна большого паука, и он полз, несомненно, в ее сторону. Она завизжала. Тут же появился Томас, выяснил, в чем проблема, взял со стула предназначавшееся для нее полотенце, схватил им это чудовище и вытряхнул за окно. Но оно же вернется!

«Гм… Виктория, как дела, отлично выглядишь…» Как он мог это разглядеть? В комнате стоял мрак. «Тебе получше?» Томас поцеловал ее в щеку и засмеялся, отдавая дань прошлому. «Спускайся ужинать».

Виктория хотела сказать, что предпочла бы лечь, зарыться с головой под этим прекрасным белым покрывалом и провести там все время до отъезда. Но вместо этого она открыла чемодан и принялась выбирать, во что переодеться.

— Об этом можешь не беспокоиться, — сказал Томас. — Тут все ходят как попало.

Он ушел, топая по лестнице.

Виктория последовала за ним. Почти всю небольшую комнатку занимал огромный стол. За ним во главе, с разных сторон, уже сидели Джесси с Лайонелом, Томас, напротив которого поставили стул для Виктории, а также Эдвард и наблюдательная молодая женщина, наверное, его жена. Рядом с Лайонелом был стул с горой подушек — для внучки.

На столе стояли бутылки с вином, тарелки с холодным мясом и салатом. Вечер пятницы, как ей объяснили: сегодня на пикнике все покупное, но завтра ее угостят чем-нибудь получше…

Джесси жила тут почти весь месяц, который уже близился к концу, а Лайонел приезжал каждые выходные.

— Я не могу без твоей дочурки, — заявил он. — Она моя любимица.

Томас бывал тут несколько раз. Эдвард вообще не приезжал (сегодня впервые), поскольку у него было слишком много дел. Элис навещала Саманту, которую уже уложили — для такой малышки время уже позднее.

Элис пристально рассматривала Викторию, ей показалось, что критически. Хотя сама Элис считала, что это она оказалась в невыгодном положении. Она выросла в семье провинциального адвоката и была уверена, что Стэйвни ею недовольны. Они же много путешествовали, были людьми светскими, либеральными, щедрыми, зачастую даже повергали Элис в шок. Ее мнение о Стэйвни ухудшилось, когда они позволили чернокожей девчонке называть Джесси с Лайонелом бабушкой и дедушкой. Элис считала, что ее чувства неправильные, но ничего не могла с ними поделать. Когда Мэри попыталась назвать Эдварда дядей, он сказал: «Нет, зови меня Эдвардом», и она послушалась; отца она уже тоже звала Томасом. Если Эдвард ей дядя, значит, Элис — тетя, но малышка почувствовала, что Элис это не понравится.

Виктория к Элис не ревновала. Ее Эдвард, добрый мальчик, которого она встретила много лет назад, так и жил в ее мыслях, не изменившись, а нынешний Эдвард ей особо не нравился. Вообще-то, теперь она находила Томаса более приятным, чем старший брат.

Ужин был вялый и сонный. Джесси все зевала и извинялась, так что и Виктория с легкостью призналась, что устала.

— Обычно, — сообщил ей Томас, — по вечерам мы играем во что-нибудь, но сегодня не будем.

Виктория пошла вместе с Мэри в ее комнату, где Саманта уже уютно спала в своей маленькой кроватке. А у Мэри была большая кровать, как у самой Виктории. Мэри протянула к матери руки, поцеловала ее, улыбнулась и заснула.

Виктория пошла в свою комнату, проверила, приполз ли паук обратно, но не увидела его, нырнула в постель и натянула белое покрывало. Тут она в безопасности.

Вечер пятницы. Еще целых две ночи — она не хочет, не может, ей тут противно. Слышно было, как ухает сова. Это разве не предвестник смерти? Она сидела на том большом дереве. Этот сад такой ужасный. За ужином Лайонел сказал Мэри, чтобы не забыла вынести крошки жабе.

— Там темно, — сказала Мэри, успокоив мать своим разумным возражением.

— А жаба видит в темноте, — ответил Лайонел.

— Ненормальная жаба, — заметила Джесси, — не думаю, что они обычно питаются крошками цельнозернового хлеба, почему они пришлись им так по душе, я понятия не имею.

— Накопаем им завтра червей, — пообещал Лайонел.

Виктория наконец все же заснула, а когда рано утром открыла глаза, заметила, что ночью к ней пришла дочь и легла рядом, поверх покрывала. Приподнявшись на локте, Виктория очень долго наблюдала за спящей дочкой, словно она могла уплыть за горизонт, как кораблик, как будто Виктория хоть раз видела море по-настоящему, а не в телевизоре. За крепко закрытыми веками ее ребенка уже жил незнакомый Виктории мир.

Она постаралась отыскать в своем чемодане что-нибудь под стать старому свитеру Лайонела с дырой на рукаве, слаксам или затрапезной серой юбке Джесси. Подходящей обуви у нее тоже не было. Говорили что-то о прогулке, о том, чтобы Мэри с Самантой и какими-то еще девочками покатались на пони.

Виктория остановилась перед входной дверью, ей казалось, что за ней — джунгли. Все, что она знала о них, как и все мы, она почерпнула из телепередач: там опасно, полно диких зверей, крокодилов, змей и насекомых. Здешние джунгли были совершенно иные, хотя тем не менее все равно полные враждебно настроенных обитателей. Если бы только можно было уехать, уехать прямо сейчас — но она не хотела, чтобы Мэри пришлось ее стыдиться…

Когда закончился затянутый завтрак — выпив чаю, ей пришлось выслушать рассказ Джесси о важности правильного завтрака, — все собрались и пошли гулять в лес неподалеку, где было очень сыро. Виктория сказала, что останется и посидит под деревом, но там наверняка полно всякой живности, которая будет на нее сыпаться, так что в итоге она попыталась найти пристанище в комнате, которую называли гостиной. Она забралась с ногами в огромное кресло, чтобы на нее никто не заполз.

После обеда все набились в машины и поехали в какое-то известное кафе за несколько километров, выйдя из машин, все снова пошли гулять, за исключением Виктории и Мэри, которая захотела остаться с мамой.

— Бедная моя мамочка, — пронзительно сказала Мэри, и ее глаза налились слезами. — Но я тебя все равно люблю.

За ужином было все так же. Но в этот раз Джесси потушила мясо, Виктории это понравилось, а еще они привезли из кафе большой фруктовый тарт.

Вечер субботы. Еще одна ночь. Виктория уже чувствовала себя преступницей. Все поняли, что ей тут не по душе, хотя вряд ли догадались, насколько ей на самом деле противно, страшно. Паук снова заполз на стену, она ударила по ней ногой, и он сбежал в щель и там выжидал. Виктория решила не сводить с него глаз, но в комнату налетели мотыльки — она не закрыла вовремя окно. Огромная ночная бабочка села на стену, отбросив громадную тень. Последний раз похожую ужасную треугольную тень на стене она видела в фильме про Дракулу.

На следующее утро Виктория спустилась рано — с чемоданом. Она не представляла, как именно доберется до станции, но знала, что непременно доберется. Элис уже встала и пила чай.

— Тебе тут не нравится? — спросила она.

— Да.

— Жаль.

— А тебе разве нравится?

— Да, я хотела бы жить тут вечно, никуда отсюда не уезжала бы.

— Ничего себе, — вяло сказала Виктория.

— Да, это так. Эдвард пока не может уехать из Лондона, но мы через некоторое время купим дом в деревне и будем там жить.

— Типа этого? — с недоверием спросила Виктория.

— Нет, побольше. И более комфортный, — она добродушно посмотрела на Викторию и мягко добавила: — Ты не обращай на них внимания. Иногда они бывают чрезмерны.

— Дело не в них, — ответила Виктория, — а в самом месте.

Полное непонимание: Элис нахмурила лоб, смутилась. Виктория была готова заплакать.

— Мне хочется домой, — взмолилась она, как ребенок. А потом добавила по-взрослому: — Я бы и уехала, но не хочу, чтобы Мэри меня стыдилась.

— Не будет. Она хорошая девочка, если такие вообще существуют. Саманта ее просто обожает. Вот что! Я отвезу тебя на станцию, а им скажу, что тебе стало плохо.

— Это даже не ложь, — ответила Виктория.

Итак, Виктория села в машину Эдварда и Элис, и ее отвезли через утреннюю деревушку на станцию.

Виктория сама никогда не садилась за руль, ей не приходилось, и мастерство и скорость, с которой Элис вела машину, удручали ее. Она утешала сама себя: «Я тоже кое-что умею».

Когда они доехали до станции, Элис взяла свою сумку, пошла в кассу и купила билет. «Поезд через час».

Они стояли и ждали. Виктория понимала, что эта женщина хоть и внушала ей страх, но желала добра, хотя… имеет ли это значение? Важным было лишь то, что ей нравится Мэри.

— Я себя такой дурочкой чувствую, — робко сказала она. — И не знаю, что подумают Стэйвни. Я должна быть благодарна им, но… на этом все.

— Бедная. Мне очень жаль. Я им объясню, — когда подошел поезд, она даже поцеловала Викторию, и, кажется, от души. — Всякое бывает, — добавила она, довольная своей попыткой дать всему определение. — Не думаю, что они поймут, что тебе просто на природе не нравится.

— Ужасно, просто ужасно не нравится, — с чувством подхватила Виктория и села в поезд, который унесет ее навсегда — если бы только все могло быть так, как ей хочется.

Через несколько дней домой вернулась и Мэри. Виктория заметила, каким унылым взглядом дочка окинула их квартирку: ее не радовал дом, в который Виктория вернулась с таким облегчением, — все только самое необходимое, и все строго расставлено по местам. Мэри подошла к окну, посмотрела вниз, на залитую бетоном землю, Виктории даже спрашивать не пришлось, по чему она тоскует.

Мэри все повторяла, обнимая маму:

— Ты моя мамочка, и я всегда буду тебя любить.

Бесси с Викторией обменялись мрачными улыбками, и скоро Мэри забыла об этом.

Томас дважды водил ее на концерты африканской музыки, но для нее там было слишком шумно. Она, как и мать, любила тишину и порядок.

Спустя некоторое время Викторию пригласили к Стэйвни на ужин, «желательно без Мэри — все равно ей в такое время уже пора спать, да?». И это говорили люди, которые в Дорсете позволяли ей не ложиться, пока не захочется. Вот «без Диксона» можно было бы понимать исключительно буквально. Виктория надела свой лучший наряд, за столом сидела в сборе вся семья Стэйвни. Виктория иногда понимала подтекст разговора между Джесси, Лайонелом, Эдвардом, Элис и Томасом, иногда нет. Лайонел заявил сразу же:

— Что ты скажешь на наше предложение перевести Мэри в другую школу?

Тот самый Лайонел, который настоял, чтобы оба его сына прошли через муки той ужасной школы, «Беовульфа».

Его Виктория не опасалась — зато опасалась Джесси, так что она спросила:

— Значит, твое мнение насчет обучения поменялось?

Услышав это, Джесси фыркнула в адрес бывшего супруга так, чтобы это заметили, как на собрании, когда ты поднимаешь руку, голосуя против.

— Можно сказать, что да, отец передумал, — ответил Томас.

— Да, можно так сказать, — добавил Эдвард.

— Я не говорю, что насчет вас двоих ошибся, — объявил Лайонел и тряхнул серебристой гривой, аккуратно разравнивая на тарелке жареную картошку.

— Ты этого никогда не признаешь, — возразила Джесси, и ее ноздри раздулись от острого гнева, скопившегося за долгие годы споров на эту тему. — Ты вообще хоть раз в жизни признавал, что в чем-то был не прав?

— Не поздновато ли уже ссориться из-за этого? — спросил Эдвард.

— Хорошо ли, плохо ли, — вставил Томас, — но птенцы твои не могут с тобой согласиться.

— Плохо это, плохо, — немедленно откликнулась Джесси, — конечно же, плохо. — Но по тому, как она посмотрела на Томаса, стало ясно, что ее больше всего печалит отсутствие у сына амбиций: он не мечтал ни о чем, кроме как стать менеджером поп-группы. — Но что касается согласия, нет, его в этом вопросе у нас никогда не было, никогда, никогда.

— Ладно, — ответил Томас, — я принимаю твой вердикт. Я — хуже, Эдвард — лучше.

— По крайней мере, разрыв между вами был таким большим, что вы хоть не ссорились — это бы реально могло стать последней каплей.

Препирательства на эту тему закончились, поскольку Эдвард попробовал налить Виктории вино, которое она особо не любила. Она накрыла бокал рукой, но несколько капель все же упало, и она облизнула руку.

— Ну вот, — заметил Лайонел, — тебе все же нравится.

— Тебе следовало бы выпить, это пойдет тебе на пользу, — добавила Джесси. — Викторианцы знали, что делают. Как только кто-то начинал чахнуть, подхватывал менингит или какую другую гадость, сразу же доставали кларет.

— Портвейн, — поправил Лайонел.

— Лучшее бургундское, — сказал Эдвард. — Вроде этого. Лучшее и есть лучшее. Если бы меня кто спросил — ведь мне никакого выбора не предложили, да, отец? — я бы отказался. У меня не осталось никаких приятных воспоминаний об этой школе. Я знаю, Виктория, что ты там училась…

Поняв, что Эдвард даже не помнил события, которое в ее мыслях осталось таким ярким и реальным, Виктория чуть не заплакала.

Овладев голосом, она ответила:

— Да, это плохое место. С тех пор, как я там училась, стало даже хуже. С тех пор, как мы там учились, — обратилась она к Томасу.

— На прошлой неделе там кого-то ножом пырнули, — сообщила Джесси, намереваясь уколоть своего бывшего мужа.

— Что снова возвращает нас к заданному мной вопросу, — напомнил Лайонел, обращаясь к Виктории. — Если мы пошлем Мэри в хорошую школу? Я должен сказать, что в наших рядах не полное согласие…

— А когда оно у нас было? — спросила Джесси.

— Некоторые из нас — я, например, — считают, что Мэри могла бы учиться в пансионе.

— В пансионе? — Это повергло Викторию в шок. Хотя она знала, что семьи вроде Стэйвни отправляют порой детей в пансионы в совсем раннем возрасте. Но сама считала это бессердечным.

— Я же тебе говорил, — сказал Томас, — естественно, Виктория на пансион не согласится.

— Действительно, — смело подтвердила она, глядя на Томаса с благодарной улыбкой, — на пансион я не согласна.

И на миг их обоих накрыла большая сладостная волна, и они вспомнили то лето, когда чувствовали себя так, словно они вдвоем против всего остального мира.

Вмешалась Элис:

— Я училась в пансионе, мне безумно нравилось.

— Да, но тебе тогда было тринадцать, — напомнил Эдвард.

Итак, кто из Стэйвни был согласен отправить Мэри в эту холодную ссылку? Элис и Лайонел.

— Ну хорошо, — продолжил Эдвард. — Значит, никакого пансиона. По крайней мере, пока. Но есть хорошая школа для девочек, недалеко, несколько остановок на метро и чуть-чуть пройти пешком.

Виктория задумалась о том, какие дочку ждут трудности. Там учатся девчонки, у которых есть деньги и разные вещи, как у Стэйвни, а у нее дома… для доброго сердечка Мэри это будет нелегко: два мира, и ей придется приспосабливаться к ним обоим.

Виктория заговорила с Лайонелом, который все это задумал, по сути, намереваясь осуществить ее мечту о будущем Мэри:

— Я бы не смогла отказаться, как же? Для Мэри это очень важно, — она наконец осмелилась обратиться к Томасу, напоминая, что он все-таки отец ребенка. — Томас, что ты скажешь? Это должно быть и твое решение.

— Да, да. Это точно. — По воинственному взгляду, которым он посмотрел на отца, на брата, все поняли, что Томас чувствовал себя — как и всегда — приниженным. — Да, я тоже должен решать. И я считаю, что последнее слово за Викторией. Главное, что не в «Беовульфе».

— Если я скажу «нет», я никогда себе этого не прощу. Но я хотела бы еще поговорить и со своей… ну, она мне не сестра, но я именно так к ней отношусь, — сказала Виктория.

Бесси слушала ее, кивая и улыбаясь — «я же говорила».

— Они отберут у тебя Мэри, хотя сами они видят это иначе, — сказала подруга.

Главный вопрос оставался открытым, даже невысказанным, со всеми потенциальными потерями и выгодами. Мэри провела со Стэйвни месяц, который особенно подчеркнул необходимость спасать ее от такой жизни и отправлять в хорошую школу.

— Ну, — рассуждала Бесси, — зато она получит образование. Чего о «Беовульфе» не скажешь.

— Но ты училась там и довольно неплохо устроилась, — возразила Виктория.

— Ты знаешь, о чем я.

И опять они вернулись к невысказанному. Например, Мэри разговаривала совсем не так, как Стэйвни. Томас мог говорить просто, с поддельным американским акцентом или на кокни, как он это называл, но она сама ни разу не слышала, чтобы кокни так разговаривали — а какие они в привычной обстановке? Стэйвни дома почти всегда говорили… возвышенно, что ли, и Томас в том числе. У Мэри по сравнению с ними просто противный голос.

— Ей будет трудно, — сказала Бесси, — какой смысл это отрицать.

— Знаю, — согласилась Виктория, задумавшись о том, что ей самой очень долго приходилось трудно, но ничего, пережила. Бесси было полегче, с такой-то матерью, как Филлис, зато тяжело теперь, но она тоже переживет.

Она написала Томасу письмо, подчеркнув его права: «Томас, я принимаю ваше великодушное предложение. Прошу тебя поблагодарить от моего имени своих родителей. Мэри будет нелегко, но я ей объясню».

Что именно «объясню»? И как?

У Мэри, наверное, уже достаточно мыслей, которыми ей, вероятно, не хочется делиться с матерью. У нее доброе сердце — это самое лучшее ее качество — она хорошая девочка. И неглупая. Виктория хорошо помнила себя в этом же возрасте. Дети понимают куда больше, чем думают взрослые, хотя иногда и неправильно понимают.

А Виктория больше, чем Стэйвни, знала о будущем.

Мэри пойдет в школу, где почти все девчонки белые. Ей предстоит частенько отстаивать свои права, но не так, как было бы в жестоком «Беовульфе». Опираться Мэри будет в основном на Стэйвни. Вероятно, когда ей исполнится лет тринадцать, они снова обратятся к Виктории с предложением перевести ее в пансион. И ни им, ни Мэри не придется говорить открыто о том, почему так лучше, а потому, что ей больше не надо будет ежедневно жить на два мира. Виктория согласится, и точка.

Бесси напомнила и еще об одном. Виктория — привлекательная женщина, ей еще нет тридцати. Теперь она каждое воскресенье ходит в церковь, за компанию с Бесси, и с удовольствием там поет. На нее обратили внимание. Иногда она исполняла главную партию, она уже не одна из многих в приходе. Ею заинтересовался его преподобие Эймос Джонсон. С ушедшим Сэмом, чей образ с каждым годом все больше становился лишь идеализированным воспоминанием, Эймоса сравнивать было нельзя — он на двадцать лет старше Виктории. Но именно благодаря непревзойденному блеску Сэма она могла рассматривать кандидатуру Эймоса. Виктория побывала у него дома, вся его семья была очень набожной и серьезной, но ей, хоть она и не особо верила в Бога, пришлась по нраву эта атмосфера. Виктория всегда была умницей — как и Мэри теперь.

Если она выйдет за Эймоса, у нее появятся еще дети. Маленький Диксон, исчадие ада, как его зовут все в районе, успокоится, когда у него появятся младшие братья и сестры. А Мэри? Сравнивать мир Стэйвни с миром Эймоса Джонсона — они с Бесси даже смеялись от отчаяния…

Но если Виктория за него выйдет, ей придется как-то объединить эти два мира в своей жизни, даже если она постарается, чтобы они сильно не сближались.

А Мэри, бедолага Мэри останется посерединке.

Да, думала Виктория, дочь рада будет избежать такой участи и переехать в пансион: ей захочется быть Стэйвни.

И мне надо смотреть правде в глаза.

Именно так оно и будет.

Глава 3. Почему так

Вчера мы похоронили Одиннадцатого, и теперь из Двенадцати остался только я. На нашем кладбище между Одиннадцатым и Первым пустует место, для меня, Двенадцатого. Уже все ушли, один за одним. Я был с Одиннадцатым в ночь его смерти. Он сказал: «Мы, Двенадцать, умираем, и вместе с нами умирает правда. Когда за нами последуешь и ты, никто уже не расскажет миру нашу историю». Он из последних сил схватил меня за руку: «Сделай это ты. Созови все Города и расскажи. Тогда она поселится у них в головах и уже не сможет исчезнуть». И, сказав это, он ушел в Темноту и Тишину.

Одиннадцатый утратил рассудок, иначе он просто не мог бы сказать: «Созови все Города». Это уже давно за пределами возможного. Но все равно основная идея его послания загорелась в моей душе. Не то чтобы мысль эта была нова. Только об этом мы, Двенадцать, и говорили все эти годы, все уменьшаясь и уменьшаясь в числе. И как давно в последний раз можно было сказать: «Давайте созовем все Города»? Да как минимум полжизни назад. Моей жизни.

Попрощавшись с Одиннадцатым, я вернулся домой, сюда, сел, вдыхая ароматы теплой звездной ночи, прислушиваясь к ее звукам, летевшим из садов в брызгах воды, и попытался побороть собственную лень. Я всегда знал, что она — мой главный враг. Ее можно было бы назвать куда более лестными именами — я так и делал, — предусмотрительностью, осторожностью, рассудительностью, основанной на опыте, даже Мудростью, которой я был (некогда) знаменит: меня называли — когда-то — Двенадцатый Мудрец. Но правда заключается в том, что мне трудно действовать, собраться с силами, направить их на единственную цель и просто сделать то, что нужно. В каждой ситуации я вижу множество различных аспектов. На каждое «да» найдется свое «нет», поэтому все эти долгие годы, когда один за одним уходили Двенадцать, я думал: «Пора?» Что «пора»?! Я не знал, мы все, Двенадцать, не знали. В итоге, мы всегда посылали ДеРоду, нашему Правителю, очередное сообщение. Я помню, что, когда это только начало входить в правило, мы в шутку дали ему прозвище Милосердный Кнут. Все наши длительные размышления и волнения всегда кончались одним и тем же: очередным посланием. Это было правильно: согласно протоколу, никто не мог после этого критиковать нас, меня. Поначалу мы получали небрежные, почти оскорбительно небрежные ответы. А потом последовало молчание. ДеРод уже несколько лет не отвечал ни мне, который приходился ему, в конце концов, родственником, ни Двенадцати.

Хоть он и Правитель, но у него есть Совет, и, теоретически, ответственность мы несем коллективно. Но очень многое из того, что должно было стать реальностью, оставалось лишь в проектах. Зачастую наши осторожные шаги в сторону ДеРода казались мне проявлением трусости, но и это не все: чтобы иметь уверенность, необходимую для свершения благих дел, нужна вера в их эффективность, в то, что за твоими стараниями последуют достойные результаты. Параллельно настойчивому молчанию ДеРода, дела наши обстояли все хуже и хуже, надежда, надежды каждого из нас, угасали, и я втайне сопоставлял это с помрачением рассудков в Городах. Паралич Воли — так, я помню, мы назвали это на одном из своих собраний. Мы продолжали встречаться по два-три человека, кто с кем больше дружил, и все вместе, встречи эти были регулярными — в конце концов, мы знали друг друга с самого рождения — и обсуждали мы всегда этот самый вопрос, иногда мы просто говорили: «Эту Ситуацию». Постепенно мы стали видеть, что нас травят. Что было постоянной темой наших разговоров, размышлений? Мы не понимали, что происходило. Почему? Я полагаю, что именно этим словом можно подвести итог наших затянувшихся на несколько лет, даже на несколько десятков лет, волнений. Почему? Какова причина? Почему мы никогда не могли понять ничего по сути дела, выяснить факты, узнать причины? Тому, что происходило, легко дать характеристики. Все ухудшалось, и мы видели, что это делается специально, согласно определенному плану.

Вот это слово — «анализировать»… Одно из наших (Двенадцати) прозвищ было «Анализаторы». Поэтому мы уже несколько лет не осмеливаемся его употреблять, опасаясь издевок. И я (до недавних пор можно было бы говорить «мы») уже настолько этим проникся, что, признаюсь, и мне это слово уже кажется смехотворным.

Но чем мы все это время занимались, если не пытались проанализировать, понять? И коль скоро я написал все вышесказанное, именно это я и делал, и, как всегда, — с нулевым результатом. Инстинктивно мне захотелось снова отправить сообщение ДеРоду. Но какой толк?

Надо что-то сделать. И именно мне…

Последними словами Куна, или Одиннадцатого, были: «Вскоре уже некому будет рассказать нашу историю». Именно так он видел ситуацию перед смертью. У истории есть конец. Для него она уже закончилась. История, наша история, которая рассказывалась и пересказывалась — пока мы еще ее рассказывали. И теперь, когда меня охватывает знакомое нежелание что-либо делать, я задумываюсь: не является ли это лишь симптомом отравления, о котором я говорил. Яд? Это лишь одно из слов, которые мы использовали. Так что же, вся наша история ни к чему не привела? Превосходство? Высокие стандарты? Исходное положение, некогда разделяемое всеми жителями Городов и заключавшееся в том, что наша цель — все самое лучшее?

Со смерти Одиннадцатого прошло уже семь дней. Любой вздох может стать последним и для меня. Вот все, что я могу: записать нашу историю, хотя бы в общих чертах.

Шесть жизней назад нас завоевали роддиты, пришедшие с востока. Нас. Но эти «мы» изменились. Кем были мы до нашествия Роддитов? Несколько разбросанных вдоль берега деревень, бедных поселений, каждое из которых считало себя городом. Но они не могли даже похвастаться нормальной канализационной системой, улицы были немощены, люди не знали ничего из того, что мы (мы после захвата Роддитами) считали само собой разумеющимся. Тогда все промышляли рыбной ловлей, рыбы было полно, и многие завидовали нашему плодородному побережью. Роддиты пришли из пустыни — сильные, выносливые, дисциплинированные, их тела напоминали кнуты, а их лошадей боялись почти так же, как и самих всадников. Кони были приучены топтать копытами и выдирать зубами плоть из любого врага. Их ржание, рев и крики были громче солдатских воплей, громче горнов. Конные Роддиты с легкостью промчались по всем береговым деревушкам, и вскоре вся рыба, побережье и лодки перешли в их владение.

Мы звали их предводителя Родом, но лишь потому, что их система наименований была для нас такой путаной, что мы не могли ее понять. На самом деле просто Родов, Ренов, Блоков и Марров у них не бывало, к основному имени добавлялись многочисленные суффиксы и префиксы: к Роду, от Рода, у Рода, с Родом; а «Род» со всякими добавками в начале и в конце могло означать «Род, третий сын такого-то и такой-то, только что прибывший и всесильный, повелевает…» Полное имя Рода со всей его историей, текущим статусом и почестями можно было зачитывать целый день — так шутили в те времена. При всем при том, Род был гениальным стратегом. Одной силы и намерения — а также лошадей — не хватило бы, чтобы в два счета расправиться с мелкими неразвитыми городишками, но он после своих побед объединил их все в одно целое и назвал Городами. И эта лесть окупилась. Род превратил своих лихих грабителей из пустыни в армию, и ее боялись во всех землях, о которых нам было известно, да и во многих местах, о которых мы даже не слышали, так что если ранее мы зависели от милости любых налетчиков или шайки воров, то Города были в безопасности. Этот Род оказался не просто завоевателем. Он создал систему законов, жестких, но адекватных. В духе «зуб за зуб, глаз за глаз». Роддиты переняли у покоренных ими врагов навык ловить рыбу, готовить ее и есть, а Города, у которых раньше было лишь несколько коз, научились разводить и использовать для собственных нужд таких животных, как овцы, коровы, ослы и лошади.

Итак, Род был первым из династии Роддитов, а его место впоследствии занял его сын ЭнРод. В отличие от отца, он не обладал столь необузданной энергией. Сын консолидировал, сохранял, искал потенциал для развития и реализовывал его. Он не отменил ни одного из отцовских законов, но внес в них жизненно важные коррективы. Закон стал мягче, женщины получили такие же имущественные права, как и мужчины. Города, еще так недавно грубые и примитивные, по сути — просто кучка деревень, теперь разрастались, объединялись, и к тому времени их уместнее было бы называть одним Городом. Уничтожить их индивидуальность, которой они так гордились, было ошибкой, как считал ЭнРод. Старые названия сохранились, как и идея множественности городов. Выяснилось, что ближайший находившийся за горами город, о котором мы слышали всякие рассказы от путешественников, по площади был меньше нашего города с названием Города. Правили им как единым целым. Можно было идти пешком полдня, пересекая улицы с табличками «Здесь начинается Огон». Или Астрнат. Или Кетазос. В зависимости от того, как называлась раньше стоявшая на этом месте деревня.

Новые законы ЭнРода оказались благотворными. Люди уже говорили: «Мой отец, мой дед поселились тут во время вторжения Роддитов».

Сына ЭнРода в простонародье почти сразу назвали Кнутом, и это прозвище характеризовало его в самую точку. Он был человеком жестоким, самовольным, чуть что — впадал в ярость, готов был уничтожить все, созданное отцом и дедом. Города спасла его невеста, прибывшая с востока, из племени, родственного Роддитам, красавица, судя по слухам, не желавшая оставлять своих лошадей и пустыню и песнопения, которыми славился ее народ. Но, похоже, ей внушили, что ее долг — выйти за дикаря, за этого Кнута, и воспитать его. Нет, с этой задачей она бы не справилась. Кнут был просто безумен. Он умер. Какая счастливая случайность! На самом деле — она его отравила. Жители пустыни славились своими познаниями в области ядов и медицины, да и до сих пор это так. Народ ликовал. Конечно, были люди, которые выражали недовольство и угрожали, но все же, когда пошел слух о том, что эта улыбчивая нежная красавица — убийца, люди аплодировали. Все прекрасно понимали, от чего она их спасла. Некоторыми другими городами на полуострове правили тираны, мы слышали, что там происходит. Благодаря введенному ЭнРодом закону, после смерти Кнута его жена имела право взойти на трон, и она это сделала. Вскоре память о нем осталась лишь в легендах и песнях. Годы правления Рода отразились в эпосе, в громоподобных стихах, мощных, как топот копыт, полных смелых и доблестных деяний. Правление его сына, оказавшееся таким благотворным, мирным, полезным для народа и для прогресса, возносилось меньше. К сожалению, неагрессивное и уверенное ведение дел оказывается не столь интересной темой для легенд и песен, как захваты и героические сражения. Рассказы, слагавшиеся о Кнуте, внушали некоторую тревогу, поскольку в те более мудрые времена было известно, что сказания и песни могут оказывать воздействие на умы и сердца.

А за годы короткого правления Кнута появился целый отдельный жанр рассказов и песен о жестокости ради жестокости, о пытках, о криках людей, брошенных в глубокие ямы, о воплях лошадей и других животных, о демонах, призванных мучить людей, о ведьмах и колдовстве.

Новым правителем стала Дестра, и именно она первая попыталась запретить эти полные насилия и извращений сказания и песни, поскольку они привели к зарождению в народе культа, участники которого оправдывали таким образом свои злодеяния. Я об этом слышал, мне об этом рассказывали: когда я родился, Дестра была уже стара. Но я готов подтвердить силу сказаний: в моем воображении она всегда была исключительно юной красавицей, доброй принцессой из пустыни, и все — благодаря рассказам о ее молодости. Она довольно быстро поправила все, что испортил ее муж. Вернула силу законам ЭнРода. Управление армией, усиленной Кнутом, Дестра менять не стала. Но позволила солдатам уходить в длительный отпуск, в очень длительный, как она говорила — на благо их семей. Вопрос армии продолжал ее беспокоить. Она для государства необходима. Ведь города-конкуренты процветали, войны продолжались, а Города были манящей добычей. Но за время правления Рода, ЭнРода, Кнута, а потом и Дестры, войн не было. Марши, маневры, митинги, различные парады и демонстрации силы — да, но не настоящие бои. Даже ходили шутки, что, если на нашу землю вторгнутся, солдаты едва ли будут знать, что делать.

Дестра организовала Колледж Рассказчиков и Колледж Певцов.

Рассказы и песни и так уже сочинялись, но она поставила конкретную цель — создать историю народа, с тех самых времен, когда мы объединились под началом первого Рода, Рода-прародителя. Как вы понимаете, материала и возможностей для сочинения разнообразнейших историй, легенд и песен было предостаточно. Многие, объективно говоря, носили чисто информационный характер. Дестра хотела, чтобы народ, по ее выражению, был образован, так что большая часть песен и сказаний создавалась для этих целей. Время правления ЭнРода, не особо вдохновляющее, стало теперь источником, из которого черпались всякие образовательные материалы об искусствах мирного времени. Например, о скотоводстве и строительстве, либо же о новых способах севооборота, об управлении реками, ручьями и водой в целом. Из правителя, менее всех популярного среди сказителей и бардов, он стал самым востребованным. Имя ЭнРода стало синонимом успешного правления, а Кнут был заклеймен.

В своем кратком рассказе о том, как Дестра поддерживала искусство, я не могу передать всей роскоши и сложности нашей сокровищницы песен и сказаний, но надеюсь успеть пополнить ее до смерти.

Уже в старости Дестра созвала нас, Попечителей народа. Таково было наше самое первое и основное звание, это уже потом мы стали Анализаторами, Смотрителями, Писарями и так далее. Я оказался в их числе, поскольку моя мать дружила с Дестрой и родилась в одной из тех семей, из которых выбирались администрация, правление, генералы. Таких семей насчитывалось около двенадцати. Теперь-то кто знает? Тогда еще было легко определить: «Вот эти — из правящего круга», а сейчас? Семьи, ранее известные своей неподкупностью и здравомыслием, стали теперь распутными, а их потомки — выродки. На самом деле Двенадцать поначалу были Тринадцатью, поскольку один из нас должен был стать преемником Дестры. Разумеется, среди этих тринадцати был ДеРод, сын Дестры. Мы в шутку звали его Милосердным Кнутом, потому что когда он впадал в дурное настроение, то становился упрямым и раздражительным. Но клички были у каждого из нас. Смеясь, товарищи называли меня Мудрецом.

Но я забегаю вперед. Я рассказываю все так, будто это просто сказка, не более, и мне от этого как-то не по себе, словно я комкаю все в шар и выбрасываю его. Все. Готово. Я хочу оставить письменный след. Я должен это сделать.

Как быстро все меняется. Любой подумал бы, что Закон Дестры останется на века: он казался таким основательным, эффективным, его удобно было дополнять и расширять. Все шло так легко и хорошо. Например, тогда достаточно было лишь сказать кому-то из талантливых рассказчиков: «Сочини хорошую песнь о пугающих лошадях первого Рода», и вскоре она уже звучала в тавернах, караульнях, в общественных садах и на фестивалях. Либо же Дестра говорила: «Путешественники привезли нам вот это зерно на продажу, поскольку знают, что мы такое не выращиваем. Отнесите садовникам, пусть попробуют высадить. Нам тоже такое нужно».

Потом этого не стало. Чего «этого»? Во-первых, такой простоты. Когда-то — тогда — все было легко и хорошо. А теперь все не так. Хоть я и не знаю почему, но могу хотя бы констатировать: это произошло.

О событиях, описанных мной ранее, некогда знали все жители Городов. Каждому ребенку рассказывали главную историю, на которую наращивались второстепенные, потом он повторял все это сам и создавал свою собственную версию, например: «Чудовищные лошади» или «Мудрый правитель, превративший мстительные законы в добрые». Дестра умерла уже почти столько же лет назад, сколько я прожил, а я прожил столько же, сколько и она. И за это время, две долгие жизни, подход Дестры к составлению сказаний и песен, как текстов для обучения и обогащения, которые возвышали все наше население до несравненных высот культуры, положил начало чудесной схеме образования, которая развивалась, достигнув совершенства, какое-то время продержалась на высшем уровне, а потом…

Но я не знаю, что произошло потом. Никто из Двенадцати не знал. Просто приемный сын Дестры, ДеРод, все уничтожил. Почему он это сделал? Как часто все мы — то есть Двенадцать — пытались понять это… и не понимали. А спросить своего старого друга и товарища по играм мы не могли, поскольку он начал нас игнорировать.

В языке племен пустыни имя ДеРод означает нечто прекрасное, но мы стали звать его Милосом, сокращенно от Милосердного Кнута. Мы вскоре, кажется, забыли, откуда это пошло. Он был одним из нас, избранных еще младенцами, которых должна была обучать сама Дестра. Она прекрасно умела это делать. Она научила нас хорошо себя вести, принимать решения, думать, ставить на первое место благополучие Городов. И все это через сказания и песни. Она выбрала учителей для освоения искусства чисел, мер и веса. Занимались с нами в ее доме — в Большом Доме, как называли его в народе. Он был больше всех больших домов, хотя и не намного. Жестокий Кнут собирался увеличить его вдвое, но Дестра вовремя его остановила. Если это она сделала.

В этом доме есть большая комната: с одной стороны там открытая стена, но ее можно загородить тростниковой ширмой, если начнется дождь или пыльный ветер, там нас и обучали. Нас было Тринадцать, и мы всегда знали, что станем Советом Двенадцати. ДеРод занимался вместе с нами. Мы были равны. Никогда не возникало ни единого намека на то, что ему будут оказываться какие-то преимущества на том основании, что он — ребенок Дестры. Была еще и девочка, приемная сестра ДеРода, Шуша, впоследствии ставшая моей женой, которая, в случае если бы ДеРод умер или был убит, осталась бы единственным потомком Дестры, и воспитывалась она так, как если бы была настоящей ее дочерью. Кажется, все мы и забыли, что эти дети ей не родные! И никто никогда не думал, что ДеРод возьмет на себя бразды правления после матери. Наоборот, Дестра с самого начала подчеркивала, что новый правитель будет выбираться из всей нашей группы, а остальные Двенадцать станут советниками.

И так, день за днем, шло это счастливое время, и я уверен, что мои воспоминания не приукрашены, поскольку со мной соглашались все Двенадцать: мы частенько обсуждали это, говоря, что именно такое образование нужно давать каждому ребенку. Тем не менее у наших детей не было уже ничего подобного. Возможно, для такой системы образования необходим человек, вроде Дестры.

Когда нам всем было по пятнадцать или около того, Дестра заболела, и ее вынесли в комнату, где мы занимались: там, как и обычно, свет солнца разбивался тенями от огромных деревьев, которые росли вокруг Большого Дома. Дестра объявила нам, что скоро умрет и что пришло время выбрать ее преемника. Под спину ей положили подушки, и она сидела, крошечная старушка, чье лицо обрамляли седые волосы, но глаза горели от напряжения — которое сжигает и меня сейчас — и от лихорадки. Мы одновременно и удивились и нет. Все мы знали, знали всегда, что этот день должен настать. Знали, что Дестра очень стара, что она больна. Тем не менее, ситуация застала нас врасплох, мы испугались, забеспокоились о будущем…

Помню, как мы стояли в той комнате, которая уже стала нам вторым родным домом. Мы переглядывались, нам совершенно не нравилось, что нам придется делать выбор.

По обе стороны от Дестры стояли женщины, все три смотрели на нас и ждали. А мы все молчали.

Тогда заговорила она:

— Не стоит избирать ДеРода лишь на том основании, что он мой сын. Так же, как и Шушу. Выбирайте лучшего, которого лучшим сочтете вы все. Вы наверняка уже сделали выбор. Наверняка уже обсуждали все это.

Но нет, мы особо не обсуждали. В этом и заключалась проблема. Или, может, в том, что мы обсуждали этот вопрос слишком долго, ожидая этого дня. Мы знали и обо всех достоинствах, и обо всех недостатках каждого из группы. Чьи-то кандидатуры на эту роль даже не рассматривались. В том числе — Шушина. Не потому, что она девочка — их среди нас было пятеро. Она сама говорила, что это не для нее. Она была улыбчивая, скромная, аккуратная девочка, ей нравилось ухаживать за домашними животными и возиться с растениями. Позднее она взяла на себя ответственность за сельское хозяйство и благополучие детей. Некоторые другие тоже давно заявили, что на эту должность не подходят, так что их кандидатуры мы тоже не рассматривали. Остальных обсуждали, в том числе — ДеРода. Мы говорили ему, что если он сможет избавиться от приступов плохого настроения и раздражительности, то из него получится хороший правитель. Думаю, что все мы были немного влюблены в ДеРода. В нем вообще не было ничего такого, что могло не нравиться. Возможно, он чересчур старался угождать, стремился со всеми соглашаться. Он был таким прекрасным ребенком, а потом и прекрасным юношей! Высокий, тонкий, с очаровательными задумчивыми глазами, темными, но светящимися. И мы говорили в шутку, что это наследие племен из пустыни, ведь у Дестры глаза были такие же. Обсуждая его кандидатуру как возможного правителя, мы всегда говорили, что все будет хорошо, если мы будем за ним присматривать. Сейчас я мог бы сказать, что из пяти-шести из нас вышел бы хороший правитель. Знаю, что некоторые к таковым причисляли и меня. В те времена, когда я был молод и заносчив, я бы с ними согласился — но теперь-то мне лучше видно. Ну да, некоторые из нужных качеств у меня были. Я легко мог разработать стратегию правления, я мог видеть Города как единое целое; я умел руководить людьми, пробуждая в них самое лучшее, никогда никого не унижая. Я лучше всех знал Историю нашего народа: поэтому позднее меня назначили Главным ответственным за Память. Но меня не выбрали. Ни меня, ни кого другого из достойных — а, поверьте мне, я частенько воображал себе кого-либо из них на месте ДеРода и все думал…

Но мы выбрали его. Вопрос, наверное, был предрешен. Это я теперь, оглядываясь в прошлое, стал понимать. Все-таки он был наследником Дестры, продолжал линию Рода, ЭнРода, Жестокого Кнута и Дестры. Решение вписывалось в общую схему, рисунок, словно мы следили за соблюдением какого-то внутреннего порядка. Мы избрали его, хотя и видели, что Дестра искренне просила нас выбрать лучшего. Но мы точно знали, что, по ее мнению, означает «лучший»: все эти годы она говорила нам об этом. Дестра часто рассказывала сказки о племенах и народах, которые, когда умирал их правитель, выбирали следующего голосованием, иногда бразды правления переходили к старшему сыну, время от времени — и к дочери (когда сыновей не было). Нет, мы не могли винить Дестру в том, что выбрали ДеРода. На самом деле он даже сам удивился, и мы поняли, что он не ждал, что мы остановимся на нем. И так этому обрадовался! А мы радовались его радости. Когда мы все почти единодушно сказали: «ДеРод», он весь засиял и как будто вырос, он развел руки в стороны, словно птица, расправляющая крылья перед взлетом. Потом он сделал несколько танцевальных движений, сначала потому, что это требовалось этикетом, потом уже как бы в шутку, он смеялся над самим собой, над своим восторгом. К его глазам подступили слезы. ДеРод обнял всех нас по очереди, а потом всех сразу вместе. Мы несколько секунд постояли, сбившись в кучу, обхватив друг друга руками, обнимаясь и смеясь, а в середине торжествующе вопил ДеРод. Потом он протолкнулся через круг и побежал, быстро и, как всегда, поразительно грациозно, к матери и поцеловал ее руку. Тут и мы вспомнили о Дестре, о том, что она ждала нашего выбора. Мы бы тоже хотели поцеловать ее руку, но было уже поздно. Ее уносили. Она тяжело дышала, резко и с пугающими звуками. Она не подала нам никакого знака, хотя мы ждали…

Помню, как мы все стояли и ждали, чувствуя ужасное разочарование. Хотя, может, еще и страх, что отказ Дестры признать наш выбор говорил о том, что она разочарована или даже зла. ДеРод в конце концов захлопал, запрыгал, как он любил делать, будто был младше, чем на самом деле, и сказал, что может распорядиться банкетом. Мы подумали: как это смешно, совсем не в стиле Дестры. И он закатил действительно большой праздник, на котором его объявили преемником Дестры. Мы пили вино, виноград для него к тому времени мы уже сами выращивали в Городах, все захмелели — и были, как никогда, счастливы! Я бы с радостью сказал, что чувствовал какую-то тяжесть на душе или дурные предзнаменования. Но если они и возникли на самом начальном этапе, я их подавил. ДеРод был так обходителен с нами в день празднования, так простодушен и, как мы все видели, благодарен! Этот день ознаменовал окончание нашего обучения: пятнадцать лет мы слушали, вникали и запоминали, готовились. А теперь, когда Дестра умрет, мы начнем на деле применять все то, что мы выучили.

Я сейчас вынужден оторваться от тех приятных воспоминаний и принять решение, что же делать. Я, по крайней мере, начал записывать — очень просто, коротко, но все же записывать — начало истории Двенадцати. Позднее, если время позволит, я дополню… хотя, может, и не успею: я не ожидал, что Кун, или Одиннадцатый, умрет. Но почему? Он был так же стар, как и я. Мне хотелось бы запечатлеть все роскошество сказок и историй, которое, похоже, будет утрачено. Как это получилось? Я прожил уже почти сто лет. И, по крайней мере, половину этого времени эти сказания и песни были на устах у всех. Но теперь их помнят только старики — к которым можно причислить уже и моего сына.

Что мне делать? Когда меня охватывали сомнения в прошлом, я шел домой к кому-нибудь из Двенадцати, либо приглашал их к себе. Я решил сходить на могилу, где лишь несколько дней назад мы похоронили Одиннадцатого. «Мы?» Присутствующие на похоронах не знали его, не знали нас, это были плакальщики, причитающие по умершему за деньги.

Я долго стоял на краю большого Водопада, где вообще-то бывал очень часто, поскольку мне нравилось смотреть, как вода спрыгивала, соскальзывала или весело скакала сверху вниз, все ужимки этого Водопада были замерены и упорядочены нашим умным Девятым — водным инженером. Удовольствие приносил и процесс принятия решения: следует ли взобраться против течения на самую вершину, где вода с шумом хлестала по природным камням, а затем падала с горы и неслась мимо домов и площадей, на которых кипела общественная жизнь, или спуститься вниз, где вода текла по каналам ирригационной системы и огородам? Водопад появился в начале правления Дестры, его направили по ступеням, напоминающим гигантскую лестницу, так что когда я родился, все уже знали об этом чуде, и путешественники порой приезжали к нам специально, чтобы посмотреть на него. Намного позже мы, Двенадцать, достроили у самого подножия огромный бассейн, в который вода спадала довольно бурно, но потом растекалась во всю ширь водоема. Из-за Водопада водоем находился в постоянном движении, но он был настолько неглубоким, что там могли плескаться даже самые маленькие детишки. На его создание нас вдохновила Шуша, она задумала его для малышей до шести лет; и никогда еще у детворы не было более прекрасного места для игр. Нежная рябь, создаваемая водопадом, казалась им волнами, земля вокруг бассейна орошалась брызгами, и там зеленел низкий кустарник, который дети тоже любили. Свежий ветерок, едва ощутимый на руках и лицах взрослых, приводил малышей в полный восторг — ведь он часто менял направление, сбивая их с ног и окуная в воду, они визжали от удовольствия. Это было одно из моих самых любимых мест.

Было.

Сегодня утром я стоял тут долго, припоминая, что именно в этом месте встретил ДеРода во второй раз после его избрания и праздничного банкета по этому поводу. Первая встреча была на моей свадьбе с его сестрой Шушей (Седьмой). После смерти Дестры прошло очень мало времени, так что церемония была простой, но нас обоих это устраивало. ДеРод нас удивил. Я думал, что он еще скорбит, но, возможно… он вел себя предельно вежливо, провел службу формально, был очень добр и обаятелен, но как-то отстранен. Наш друг ДеРод, которого мы знали всю жизнь. И я, и Шуша придумали что-то в его оправдание. Но признались друг другу, что не помним особенной близости между ним и матерью, которая могла бы лучше объяснить серьезную боль потери. И хотя он все повторял «мы с матерью…», «мы», подразумевая себя и Дестру, «я с Дестрой…» Нет. Вообще-то, как сказала Шуша, сформулировав то, что я до этого ощущал лишь на уровне чувств, ДеРод не был человеком любящим. Да, он был ласков, но в довольно игривой манере, которая шла ему, пока он был ребенком. Помню, Шуша тогда заявила: «Брат меня никогда не любил». — «Что? В каком смысле?» — «Мне кажется, что у него холодное сердце». — Ее объяснение меня расстроило, но, помню, я списал это на конкуренцию между братом и сестрой.

Каким же дураком я был!

Дестра умерла только через год после того, как мы избрали ДеРода. В течение всего этого времени мы его не видели. А потом, года четыре спустя после его восхождения на престол, я внезапно застал его возле Водопада, он стоял и смотрел на воду. После избрания ДеРод не посещал встреч Двенадцати, он был приветлив, когда мы встречались на улице, но всегда куда-то спешил, никогда не принимал даже обычных приглашений на ужин или семейные встречи. Когда мы все-таки встречались, общение было фамильярным, ведь мы знали друг друга с детства, и именно поэтому все Двенадцать были в настоящем смятении и задавались такими вопросами, как «почему?» и «что это такое?».

Что ДеРод делал? Мы получали отчеты о происходящем в Большом Доме в основном от слуг. Он часами играл на цитре. Проводил время с девушкой из города — не из наших и не из одного из главных семейств. Подолгу участвовал в армейских тренировках.

Мы же попросту делали свое дело, то есть в меру сил своих трудились на пользу для Городов. Те, первые годы после смерти Дестры, когда мы продолжали строительство на заложенном ею фундаменте, были такими же успешными, как и вся остальная наша история. Но это делал не ДеРод. Он с нами просто не общался.

И я помню, как заметил его в тот день, у Водопада, и меня захлестнула волна былой любви к этому человеку. Это же был он, наш старый ДеРод, красавец, как и раньше. Как много значит, оказывается, привлекательная внешность! Думаю, я даже не рассматривал это как слабость — до тех пор, пока не был вынужден задуматься о том, какое воздействие имел на нас ДеРод. И как только я увидел его, мрачного, задумчивого, погруженного в размышления, я тут же забыл, что все те четыре года любая мысль о нем ранила меня — нас всех.

Благодаря былой легкости в наших отношениях я смог подойти и обнять его, и он, после короткого потрясения, повернулся ко мне и тоже обнял.

— ДеРод, — сокрушался я, — почему же мы совсем не видимся?

Когда мы стояли так близко, я рассмотрел его получше. Это был уже не мальчишка, а мужчина.

Он кивнул:

— Но, насколько я знаю, вы и без меня прекрасно справляетесь.

Какая-то странная фальшь прозвучала в этом, нет?

— ДеРод, звучит это так, будто ты — не один из нас, — ответил я.

Он сделал резкий жест, нахмурился:

— У меня дела…

Время от времени он бросал взгляды вверх, на тропинку, видимо, ожидал кого-то.

Этот разговор все больше казался мне… странным. Я не понимал его.

— ДеРод, мы же по тебе скучаем. Мы говорим о тебе. Гадаем, почему ты никогда…

На этом он отвернулся от меня, от нас — бесцеремонно, грубо, он и сам это понял — и, уже отойдя на несколько шагов, остановился, повернулся ко мне вполоборота и сказал: «Увидимся. Да… скоро». Выше на тропинке появилась женщина. Видимо, та его девушка из деревни. О ней мне почти нечего сказать: довольно красивая. Она ждала его, а на меня совсем не смотрела. ДеРод поспешил к ней, рядом с Водопадом было так шумно, что звать его я не видел смысла…

И после этого мы не получали от него никаких вестей. Целых несколько лет. Потом ДеРод стал ужасать нас своими сообщениями. И это общение, если это можно так назвать, всегда было каким-то внезапным, фальшивым. Мы ничего не понимали. Что он делал? Он страшно увлекся армией. Раньше мы рассматривали ее как способ занять молодежь, чтобы парни не хулиганили, и как защиту от жадных людей, которые могли бы покуситься на богатства Городов, но теперь она стала основной частью нашей экономики. Армия блистала и процветала, солдаты маршировали и тренировались до потери сознания — они даже жаловались. РеРод разработал для них новое одеяние экстравагантно ярких цветов — розовый с голубым и золото. Можно было взойти на любой из наших невысоких холмов и смотреть, как на равнине тренируются солдаты — вот это было зрелище! И ради чего? ДеРод не воевал, никому не угрожал, не пытался даже поднять свой престиж за счет армии. Номинально он стал Главнокомандующим — насколько мы знали, раньше у нас такого титула не было, — хотя в боевую подготовку и маневры он не вмешивался. И так шел год за годом. Год за годом. Нас начинал беспокоить тот факт, что все деньги утекали в армию. А потом произошла такая перемена, которую мы вообще считали невозможной.

Но я хотел рассказать, как сходил на кладбище, а все еще стою на краю Водопада и предаюсь воспоминаниям. Я отправился вниз по тропинке, готовясь к тому, что мне предстояло увидеть. Бассейн для малышей превратился в игровую площадку для молодежи. Они взяли моду собираться здесь и днем, и ночью, они сидели на краю бассейна или валялись в неглубоком водоеме, ели, пили, курили и… не только. Детей не водят сюда уже давно, дольше, чем прожили на свете некоторые из этих ребят. Теперь это собственность Молодых Соколов. Так они сами себя называют.

Я подошел и встал на небольшом расстоянии, потому что шум был просто ужасный, и мне вспомнился счастливый крик и визг играющих детишек. Соколы не обратили на меня внимания. Для них я был древним стариком в коричневом одеянии Двенадцати. Про которых они уже забыли, как и их родители. Неподалеку от меня на краю бассейна сидели мальчишки и девчонки, разбрасывающие вокруг себя, как обычно, объедки, а ведь мы примерно в этом же возрасте стали Смотрителями. Одна из девушек закричала мне: «Эй, старик, что это на тебе за наряд?» Подойдя чуть ближе, я ответил: «Так одеваются Двенадцать». Как я и предполагал, ответ был: «Двенадцать? Что это такое?» К разговору присоединилась еще одна девчонка: «Эй, дай-ка посмотреть. А мне бы пошло, как думаете?» Потом она засмеялась: «Я шучу, не беспокойся». — «Ты и сама могла бы такое сшить», — ответил я, понимая, что никто из них не умеет пользоваться швейными принадлежностями. Она похвасталась: «Да я даже не вижу разницы между двумя концами иголки!» Ее друзья засмеялись, захлопали. Она, видимо, была у них главной.

— Берешь ткань, — начал я, — прорезаешь отверстие для головы. Сшиваешь по бокам, оставляя место для рук. В жару можно носить просто так, как я сейчас, а когда похолодает — надевать поверх другой одежды.

Она напряженно слушала, стараясь вникнуть. Теперь они ничего не умеют делать руками. И зависят от Варваров. Но поскольку девочка заинтересовалась, я продолжил:

— Когда Дестра выбрала нас, Двенадцать, было решено, что нам лучше всего одеваться в самое простое платье. Хлопковое.

Я не стал говорить, что отчасти такое решение было принято для того, чтобы стимулировать людей носить хлопок, производство которого только начинало развиваться.

— А кто такая эта Дестра? — сострила она, решив развлечь товарищей за мой счет. — И кто такие Двенадцать? Я думала, вы давно все умерли.

Значит, про нас она хотя бы слышала, если уж не про Дестру.

Девчонка на ходу сочинила песенку: «Двенадцать стариков жутко скромно одетых, а на ногах у них старые штиблеты…»

— У нас были и женщины.

Но она лишь состроила симпатичную гримаску и принялась брызгать водой на сидевшего рядом мальчишку.

Я обратился к одному парню:

— Ты знал, что раньше это был бассейн для маленьких детей?

Он сделал недовольное лицо:

— Правда? Какой ужас! — и принялся паясничать: — Молодые Соколы захватили детский бассейн!

Все начали хохотать и отпускать грубые шутки. Скучающая молодежь, ждущая повода развлечься, как они сами говорили. Насилия в Городах становилось все больше, и я вовсе не хотел стать его жертвой.

Подростки считали себя Соколами, и это меня ранило. Да, они все были довольно миловидные, но изнеженные, с лишним весом.

«До свидания», — попрощался я и пошел, задумавшись о том, что та девчонка все же довольно легко сочиняла и пела: не все наследие Дестры потеряно…

Я пошел вниз, вдоль оросительных каналов, выходивших из бассейна, они проходили вдоль полей с овощами. В огородах работали и мужчины и женщины, Варвары. Наша молодежь такую работу презирает — гнуть спину, копаться в земле, пачкать руки.

Чем же они тогда занимаются? Хороший вопрос. Особо ничем. Делают друг другу прически, косметические процедуры, экспериментируют с пищей, одеждой. Народ наш пока еще богат, но в основном за счет того, что мы обираем других. Мы богаты, потому что не воюем. Но грабим тех, кто нас боится, нападаем на тех, кто не даст нам сдачи. Люди, живущие по ту сторону горы, которая служит барьером между нами и другим концом полуострова, воюют, и они бедны. Интересно, называет ли их молодежь себя Молодыми Орлами? Или, может, Пантерами? Горными Львами?

Эти грустные мысли занимали меня какое-то время, пока я шел в гору, на кладбище. Добравшись до больших деревьев, высаженных еще давно, в моей юности, я пошел осторожнее: на кладбище тоже собиралась молодежь.

Там красиво, могилы окружены тройным кольцом деревьев, в основном дубов. От пустого круга в центре расходятся лучи могил, которые представляют собой продолговатые желтые холмики с плитами из темно-серого камня, характерного для нашей местности. На могиле Одиннадцатого, похороненного несколько дней назад, камня еще нет. Внутри кольца деревьев на желтоземе растет редкая трава, как бы накрывая землю ковром и не давая ветру ее унести. В деревьях всегда живут птицы. В течение дня, пока солнце движется по небу, тени от деревьев перемещаются, набухают, сбиваются в кучу, потом редеют. Возле дерева лобзалась молодая парочка. Парень копал землю на кургане Одиннадцатого. Я встал в том месте, где похоронят меня, и обратился к нему:

— Минуточку, молодой человек, проявите уважение.

Он был полный, непривлекательный, наряд его смотрелся на нем нелепо.

Юнец посмотрел на меня:

— Чо?

— Здесь похоронен мой старый друг.

У него за поясом висел нож, рука потянулась к нему. Но парень наморщил лоб, видимо, пытаясь думать: я напомнил себе, что в наше время до них не сразу все доходит.

Так что я повторил:

— Здесь несколько дней назад похоронили моего друга.

Он посмотрел на уже поврежденную насыпь. Видимо, представил себе, что у него под ногами… и отскочил, отряхнул руки.

— Тогда ладно.

— Зачем тебе земля?

— У меня дом протекает. А из этой получается хорошая глина, если к ней подмешать немного меловой пыли, которую можно найти недалеко от побережья.

— Почему же ты не построил дом из камня?

— Да и этот нормальный, его просто нужно залатать.

Он зевнул, потянулся, сел на могилу. Девятого. Того инженера, который создал Водопад. Юноша достал из кармана кусок сушеного мяса и принялся есть. За деревьями совокуплялись. Теперь этим занимаются где приспичит. Парень, что сидел на могиле, увидев их, закричал: «Давай-давай!», и рассмеялся. А увидев мое лицо, помрачнел: «Да ладно, они просто развлекаются».

Я вспомнил, что мне напоминало его одеяние. Во времена правления первого Рода пришедшее из пустыни племя носило поверх свободных брюк подпоясанные туники из ткани песчаного цвета, теперь такой же наряд вошел в моду. Наверное, на проворных и гибких людях это смотрелось хорошо, но не на таком пузатом увальне.

— Ты, значит, из воинов Рода? — подшутил над ним я.

— Что?

Я пояснил. Парень заинтересовался:

— Елки зеленые, ты знал этого Рода?

— Он жил четыреста лет назад.

Он опять не понял и нахмурился. Тряхнул головой, словно стараясь выбросить из нее все услышанное, и поднялся. Барахтавшаяся в кустах парочка закончила свое дело и подошла к нам, они были растрепаны, но не переживали из-за этого.

— Набрал земли? — спросила молодая женщина.

— Да бери, — сказал я, — когда принесут плиту, все равно разровняют.

— Нет, нет… вообще-то мы пришли сюда просто поразвлечься, а потом я увидел кучу.

Все трое развернулись и принялись спускаться с холма.

Я сказал им вслед:

— Когда-то и меня положат сюда, где я сейчас стою.

Они забеспокоились.

— Это какое-то особенное место? — спросил юноша, обнимавший девушку.

— Думаю, можно и так сказать, — ответил я.

— Елки зеленые, — сказала девушка.

Я так понял, «елки зеленые» — это новое модное выражение.

Парни в шутку отдали мне честь, а девчонка так же в шутку сделала реверанс, и они побежали под гору.

Я сел на камень, который накрывал Шушу, и по очереди осмотрел могилы, вспоминая своих любимых друзей. Потом я перевел взгляд на живое кружево зеленой травы, затягивающее желтую почву. Затем — на круг огромных деревьев. Вот вся моя жизнь. Все мои друзья и жена уже под землей.

Я бы тоже предпочел уже лечь на свое место и покончить со всем этим. Вставать мне не хотелось, сейчас я делал это с большим трудом и скрипом, потом ведь придется потихоньку спускаться, таща за собой груз сомнений, страхов и печалей. Плоды всех моих трудов исчезли. В моей жизни было чудесное, восхитительное время, но сейчас оно уже больше напоминало сон, такой далекий и давно закончившийся. А о будущем мне вообще и думать не хотелось.

Я лег на свое место, на жесткую траву, сложил руки так, как их вскоре сложат за меня. Сквозь деревья пробивались лучи уже опустившегося солнца, и черные узкие длинные тени разрезали траву и могилы. А прямо над головой сияло голубое небо. Я закрыл глаза и замечтался.

Двенадцать молодых людей танцевали в кругу, напоминавшем это кольцо деревьев и уже почти полное кольцо могил. Они плясали и пели, они были полны сил и надежд, как и свойственно молодости. Мы, Двенадцать, тогда были всего лишь дети, когда умерла Дестра. Среди них и я. Солнце блестело в волосах, грело наши обнаженные загорелые руки и ноги, наши счастливые вскрики и песни летели в небо, словно птицы. Я был одновременно и с ними, и тут, на траве, лежал, опираясь на землю всем своим древним весом. Я хотел крикнуть что-то себе молодому, но не мог. А потом как будто потемнело, закрылось солнце, мои молодые друзья стали один за одним поворачиваться и улыбаться мне через плечо, и искрами или светлячками улетали за деревья. Все до единого, короткая вспышка улыбки — манящей, дразнящей, ласковой, — и уносятся прочь, в том числе и Шуша, и сам я. Двенадцатый. Но где же ДеРод? А, вон он, бежит возле ближних деревьев, хотя он не мальчик, и даже не юноша, он взрослый мужчина, как в тот день, когда мы с ним встретились много лет назад возле Водопада. Он не смотрел по сторонам, а думал о чем-то своем. Либо же был растерян — да: словно не понимал, где находится. Он остановился и помочился возле одной из могил. Сделал он это так небрежно, почти не задумываясь. Его мысли были заняты чем-то другим. Он уже пошел вниз, и тут брызги мочи долетели до моего лица. Я проснулся; начала выпадать роса, уже надвигалась ночь. Над нашей большой поляной нависла синеватая сумеречная тьма.

Я встал, пытаясь размять конечности, они уже затекли, ведь я довольно долго пролежал без движения. Мне ужасно хотелось плакать. Горло, стиснутое удушающими слезами, болело. Как все же гениален Сновидец, живущий в каждом из нас, как остроумен, как хорошо умеет использовать в собственных целях события дня. Как он ловко обрисовал мою жизненную ситуацию. Стоя в полутьме, я как будто бы снова увидел всех своих товарищей и самого себя молодым, они поворачивались ко мне и бросали мимолетную прощальную улыбку, в которой мне виделась некая усмешка, а потом уносились прочь. А еще — ДеРод. Что-то в этом сне говорило мне: обрати на него внимание! Я хочу тебе кое-что сказать. Он мочился на могилу старого друга, демонстрируя не презрение, а, скорее, беспечность. Или, точнее, равнодушие. Ему было все равно, вот что главное. Вот что. Насколько это контрастирует с тем, как относились к нему мы, как разговаривали о нем, размышляли, строили предположения: своим поведением, манерой держаться, ДеРод стал напоминать нам прославленного Кнута, знаменитого своей жестокостью. Мы все больше и больше начинали говорить о нем как о тиране, жестоком правителе, который намеренно разрушал все хорошее. Но в моем сне ДеРод был не таким, а вполне обычным человеком, на такого второй раз и не взглянешь. Приятный парень. Я сравнил его со своими многолетними фантазиями — со всеми нашими сложными, порой натянутыми объяснениями, которые мы давали его поступкам — мы даже сами над собой смеялись. Они почти всегда основывались на высокомерии, на искажении восприятия, которое проистекало из одиночества, сопутствующего власти. Но что-то всегда выбивалось из наших представлений о нем. Мы знали, что живет ДеРод так же просто, как и его мать, что дети его не получают никаких привилегий по сравнению с остальными, что он занимается… вот именно это мне сейчас и следует записать.

Когда я наконец перестал испытывать скованность в движениях, я заметил, что одежда моя чересчур влажна, и вообразил, что она намокла от слез. Хотя я не плакал, а напряженно думал о ДеРоде. Я все еще видел его: равнодушного, беспечного; а теперь к моим воспоминаниям о сне добавилось что-то еще: как он улыбнулся мне, прежде чем уйти, почти что со смущением и раздражением, которое испытывают к чрезмерно докучливому и требовательному человеку. Этот сон оказался очень болезненным, хотя говорил о многом, как и мои о нем размышления…

Я прошел по посадке, спустился с пригорка и оказался в городе с редкими огнями, который обрывался на берегу темного океана. Я миновал бассейн, где было все так же много молодежи. По его периметру горели факелы, которые мы, Двенадцать, приказали жечь там и днем, и ночью. Мы представляли себе, что дети и женщины лягут спать, а отражения факелов будут плясать, сверкая, отражаясь на поверхности воды, находящейся в непрерывном движении. Ветреными ночами пламя будет так струиться, что будет неясно, из какого вещества эти небольшие волны в бассейне — из воды или огня. Теперь тут было шумно и много пьяных, пройти незамеченным в полутьме можно было довольно просто. Девушка, которая прежде интересовалась моим нарядом, лежала, наполовину погруженная в воду, в куче сношающихся друг с другом подростков, похожей на клубок змей по весне.

На другой стороне бассейна какой-то юноша тоже пытался схватить девчонку: она была такой молодой, еще совсем ребенок! Он кричал ей, напевая: «Молодая девчонка в бассейне боится толчков и пинков, иди же ко мне, я подарю тебе любовь…» В этой пошлой переделке я узнал нашу песню:

Молодой ягненок на холме

Боится снега и грома,

Надо отвести его вниз и обогреть,

Залатать сарай,

Ягненок не может без мамы,

А мама не может без малыша,

Им нужно тепло и еда…

Когда сейчас дует холодный ветер, никто уже не сводит с гор ягнят и овечек, чтобы спасти их, теперь их белые тушки остаются лежать на траве, как островки снега весной или как разбросанные то здесь то там белые цветы…

Вернулся к себе домой я уже затемно и сидел один, не зажигая света, в темноте. К себе домой? Я уже давно перестал считать этот разрастающийся дом своим. В середине моей жизни, полвека назад — приблизительно, — мой сын Бора явился ко мне и объявил, что ему с его женой и тремя детьми нужно жилье побольше, чем крошечный домишко в одном из старых городов, где они жили и который оказался теперь в неблагополучном районе. И дело тут было не просто в практичности. Я не сказал бы, что мы с ним стали чужими друг другу, но очень долгое время нам не о чем было говорить. Мой дом — бедная Шуша уже умерла — находится в той части Городов, где живет элита. Я говорю об этом так просто, без экивоков и привычных оправданий, потому что я для всего этого уже стар. Я, Двенадцатый, был членом правящей элиты, хотя это давно уже не так. Люди, вроде моего сына, начали поносить нас, даже когда в Городах все еще шло хорошо. «Мощный круг правящих олигархов». И в таком же духе… Но громогласная молодежь в итоге оказывается на том же месте, где и их предки, которых они очерняли. Переезд моего сына сюда, в этот дом, был в своем роде демонстрацией, и мы оба это понимали. К дому пристроили крыло из четырех комнат, и я перебрался туда, а слуги легко приспособились к тому, чтобы удовлетворять и мои скромные потребности, и его семьи. Отношения у нас были довольно теплые. Иногда мы не пересекались неделями. А потом вдруг у Боры появилась невестка, заявившая, что ему столько места ни к чему. Он пристроил еще одно крыло — с противоположной стороны, куда въехал мой внук с женой и детьми. Это были важные люди в кругах ДеРода, и я бы с радостью посмеялся с кем-нибудь над этой новой элитой — но мне к тому времени уже не с кем было обмениваться шутками.

А теперь я должен зафиксировать худшее, что с нами случилось, самое неожиданное и до сих пор — самое загадочное.

От ДеРода пришло сообщение, что он решил закрыть Колледжи Рассказчиков и Певцов. В мысли, что это просто ошибка, мы утешения не находили. Доверенные ДеРода предъявили требования на оба здания. Это произошло незадолго до того, как умерла Шуша и ко мне переехал наш сын. Шуша была вне себя. Она отвечала за образование молодежи и рассчитывала на оба колледжа. Какое-то время мы сидели вместе, как часто бывало после получения очередного приказа ДеРода: пытались понять ход его мыслей, причины, стоявшие за его поступками.

Довольно долгое время после смерти Дестры и восхождения на престол ДеРода Города находились на пике великолепия. Золотой век! Наши фестивали легенд, песен, а также увеселения следовали друг за другом и за движением солнца, начиная с того дня, когда морозы достигали апогея. Но мы ведь знали, что скоро непременно станет теплее, до того пика лета, когда солнечный жар наиболее щедр, после чего тоже идет на убыль, и тогда организовывался очередной большой фестиваль — Среднесвет. Собирался народ с самых разных городов всего полуострова. Они и до сих пор приезжают, но это уже другие люди, они приносят с собой раздоры и волнения, а радость выражают грубым глумливым хохотом, которого в наши времена слышно не было.

ДеРод в этих празднованиях участия не принимал, ну или почти…

Он мог появиться, как всегда дружелюбный и услужливый, но казалось, что само биение пульса нашей общественной жизни его не затрагивало, было ему чуждо. Его больше интересовала армия. ДеРод даже песню для солдат сочинил — заразительную, полную патриотического задора, которого ранее никто не испытывал по поводу Городов. И она пользовалась популярностью не только у солдат. Насколько эта армейская песня была далека по духу от нашей традиционной музыки, стало очевидно на конкурсе певцов, когда ее спел молодой исполнитель. Слушатели рассмеялись — над самой песней, а не над тем, кто ее исполнял; в те дни смеяться над человеком считалось некрасивым поступком.

Эти фестивали проводились в различных общественных местах: тогда мы еще старались следить за тем, чтобы былое соперничество не поощрялось. В это время в течение нескольких дней нельзя было пройтись по улице или парку, чтобы не стать участником хорового пения, танцев или постановки, например о слиянии древних поселений во времена зарождения Городов или о краткосрочном правлении Жестокого Кнута. Но мы не приветствовали музыку, которую привносил ДеРод, с ее грубостью и насилием, хотя и не могли отрицать, что ей удается привлекать внимание толпы. А из крошечных семян могут вырасти большие деревья. Мы часто говорим это, хотя о сути этой поговорки, возможно, задумываемся недостаточно. Течения, возникшие при Жестоком Кнуте, которые пыталась сдержать Дестра и вслед за ней — мы, разлились отвратительным ядовитым потоком.

Сообщение от ДеРода, которому суждено было положить конец нашему процветанию — хотя тогда мы еще не представляли, как быстро настигнет нас полный крах, — мы получили прямо на самом пике развития нашей радостной фестивальной культуры.

Шуша сказала, что хочет встретиться с ним, и немедленно пошла. Ведь ее брат, которого она едва видела в последние годы, жил совсем неподалеку. Вернулась она как побитая. Шуша всегда была очень чувствительной, может быть даже чересчур, и страдала от этого, она и сама об этом знала, и я ей говорил. И когда она наконец смогла все рассказать, даже не сразу, стало понятно, почему она так переживает. Поначалу ДеРод ее не узнал, потом извинился, сказав, что она давно не заходила. Свое возмущение ей пришлось проглотить: ведь Шуша не раз предпринимала все возможные попытки встретиться с ним! Но он, похоже, не заметил, как она взбешена. Она пришла во время какого-то семейного сбора, в комнате было полно народу. У его детей, как и у нашего сына, уже появились собственные семьи. Шуша знала по именам только его сыновей и дочерей, и у них было много детей. Длинный стол был заставлен яствами. Накрыт он был богато, как сказала она, но не особенно изящно. Вот как Шуша характеризовала увиденное в целом: она была удивлена, озадачена. По ее словам, у брата собрались простые люди, лишенные утонченности, — даже не подумаешь, что они чем-то отличаются от сброда, который можно застать в таверне или пивнушке низкого пошиба. «Я все думала: вот это сын Дестры, она его воспитала», — сказала она печально и с недоумением, которое сопровождало все наши разговоры о ДеРоде. Кому-то ее представили как тетю, они говорили, что рады познакомиться, кому-то — как двоюродную бабушку. Шушу пригласили к столу, но она сказала ДеРоду, что хочет с ним поговорить, хотя бы всего минуту. «Ну говори», — ответил он, словно ему и в голову не пришло, будто у нее может быть для этого особая причина. «Насчет фестивалей, — начала она. — Почему ты решил их отменить?» На нее все так посмотрели, что она почувствовала себя дурой. «С чего ты взяла, что я что-то отменяю?» — с раздражением просил ДеРод. «Ты отобрал у колледжей их здания». — «Правда? — спросил он, но не по-хамски, а словно впервые об этом слышал. — Ну и ладно, не сомневаюсь, что вы как-нибудь с этими фестивалями разберетесь».

Шуша вскоре попрощалась и вернулась домой в слезах.

Мы, Двенадцать, писали ему всякого рода сообщения, ходили к нему домой делегациями по два-три человека. ДеРод приветствовал нас со свойственной ему любезностью, однако по его поведению было видно, что он не придавал нам особого значения; он мог предложить бокал вина, но обычно все ограничивалось обещаниями: «Я сейчас кое над чем работаю, уверен, вам понравится».

Когда я ходил к нему с Одиннадцатым и Девятым, я сказал: «Ты же разрушаешь саму нашу суть, душу Городов. А все именно ею восхищаются! Почему ты это делаешь?» Помню, как ДеРод на меня посмотрел — я никогда не забуду этого взгляда! Как часто я вспоминал его, пытаясь понять, не упустил ли я чего. Смотрел он на меня, на нас, без злобы. Без тревоги. Без стеснения, свойственного человеку, чувствующему себя недостойным. Было некоторое смущение, но не за себя — а за нас.

— Я не говорил, что хочу покончить с музыкой, — повторил он. — У нас много разных песен.

— А рассказы? А наша история? История Городов?

Он уклонился от ответа? Ну, в общем, да.

— Мы так учим детей, — продолжал я. — Это развивает их навыки. Показывает, как думать, как сравнивать. Как иначе их обучать?

Я прекрасно помню, с какой задумчивостью он на меня после этого посмотрел. Нахмурился, занервничал, взгляд его начал блуждать, потом ДеРод снова перевел его на меня, он даже наклонился ко мне, чтобы всмотреться пристальнее — мне в глаза, всем нам в глаза, а потом снова отстранился. И вздохнул. Наверняка он осознавал, что ломает: наверняка. Но, в то же время — как будто и нет.

Фестивали отменили, Города начали приходить в расстройство. Всех охватила депрессия, и вскоре это недовольство начало выливаться в публичное насилие. Мы же, Двенадцать, чувствовали себя как после удара под дых: в драке этот прием используется, чтобы лишить противника возможности двигаться. Некоторые заболели. Довольно скоро умерла Шуша. Я понимал, что ее погубил шок или горе.

Потом начались нововведения. Объявили Фестиваль, организатором которого стала армия. Людям, привычным к прежнему, там было не по себе. Фестиваль получился с военным уклоном, с маршами, маневрами, демонстрацией армейской жизни и даже с настоящими драками, хотя они были скорее абстрактными, игровыми, ассоциаций с кровью и смертью они не навевали. Самое главное, что настроение на фестивале получилось совершенно иным, старый дух куда-то пропал. Все казалось обыденным и неважным, не то что церемонии на наших фестивалях, требовавшие серьезного отношения к жизни, ответственности друг за друга и за Города. Армейский хор ДеРода прекрасно пел: все-таки многие прошли через нашу школу. Но что это были за песни! Казалось, их сочинили не самые умные ученики, которые и не представляли себе, что можно сделать лучше. Тексты были напыщенными, высокопарными или же глуповатыми и полными шуток на детском уровне. Зрители продемонстрировали разочарование. Но долго это не продлилось. Поколения сменяются быстро, и вскоре дети стали подростками, затем — взрослыми, и под словом «Фестивали» стали подразумеваться празднества ДеРода, а наши остались лишь навязчивым воспоминанием их родителей.

Стало так же плохо, как и при Жестоком Кнуте. Кое-что из новых песен я попросту не мог слушать, настолько грубыми и вульгарными они были, и в них уже звучали ноты насилия…

Мы, Двенадцать, не удивились, когда ДеРод начал угрожать вторжением ближайшему к нам городу, который располагался по ту сторону гор. Нас спасла сила и репутация Городов: жители сразу же сдались и выслали ДеРоду дань рабами.

То же самое произошло и со следующим городом, которым он решил завладеть. Вскоре половина полуострова вынуждена была выплачивать нам дань, хотя ни одного реального сражения не состоялось.

Так обстояли дела вскоре после того, как умерла Шуша, когда домой вернулся наш сын. Он работал в правлении армии, и, хотя воспитан был нами еще давно, казалось, что вся наша наука бесследно выветрилась из его головы. Меня поражало, что юноша, получивший такое воспитание, не видел в нем никакой ценности. Сын смотрел на меня, в точности как ДеРод, когда я пытался напомнить ему о лучших временах: а оказывалось, что я, мы, старомодны, не у дел. Такая же картина наблюдалась в семьях всех Двенадцати. Новый дух, овладевший Городами, стер нашим детям память.

Когда наши роскошные празднества сказок и музыки внезапно лишились голоса, популярным стало разного рода идолопоклонство, начали процветать культы новых богов. В наших сказаниях и песнях Божества не возносились, то есть не больше, чем основы взаимосвязанности между всем, что существует под Солнцем, что порождено Создателем. Теперь же возник культ Луны, появились кровавые церемонии, я даже сейчас о них почти ничего не знаю. Бора, мой сын, тоже, зато моего внука инициировали. Как сказал Бора: «Он во что-то странное впутался, говорю тебе. По ночам лучше не выходить, не то перережут горло и растянут на камне, чтобы порадовать Луну», — и рассмеялся. Казалось, что его это все возбуждает. Насилие! Вот чем он восхищался.

Песни, звучавшие в тавернах и пивнушках, напоминали вой, рев и боевые кличи, место нежных и утонченных песен нашего времени занял громкий — громче некуда! — барабанный бой, напоминающий сердцебиение преступника. Я мимо подобных заведений прохожу поспешно, поскольку все мое существо начинает дрожать от этих вибраций, полных злобы, угроз, желания убивать. Но народ теперь вечерами просиживает в таких местах, где стучит по ушам, они пьют, иногда танцуют. Трудно поверить, что кто-то из них еще может помнить другие, более спокойные времена…

Я все больше и больше скучаю по играм и песням, которые раньше слышались всюду, куда бы ты ни пошел.

Была, например, вот такая песенка, сопровождавшая детские игры:

Мы копаем ямку,

И в нее кладем мы

Черное перо

Из крыла вороны.

Бросаем зерно,

Льем воду,

Засыпаем землей

И следим за погодой.

Копаем новые ямки,

Два пера вверх,

Два пера вниз,

Два пера влево,

Два пера вправо,

Снова и снова,

Вот и поле готово.

Семя взойдет,

Корень в землю уйдет.

Но когда сильный ветер

Или дождь не выпадает —

Урожай наш погибает.

Начинай сначала.

Мы копаем ямку…

Детишки пели ее во время игр, а потом, когда взрослели, выходили в поле, уже зная, как сажать зерно. Приятно было видеть, как они радуются, видя, насколько быстро и легко они влились в ряды тружеников, работая на всеобщее благо. И таких песен были сотни, такие же простые и более сложные и глубокие — соответственно возрасту и уровню развития.

Мы, Двенадцать, часто встречались и задавались вопросом «почему». И мы находили столько затейливых причин. Придумывали всякие далеко идущие стратегии, добрые и злые. Мы наделяли ДеРода изумительным даром предвидения — но это было еще тогда, когда мы видели в нем сына Дестры. Но он ведь еще и являлся потомком Злого Кнута — может, он унаследовал качества отца? Почему, почему, почему?! Чего он добивался? Какие цели ставил? ДеРод же не планировал установить деспотичную власть над всеми городами полуострова? Зачем уничтожать нечто столь безупречное и гармоничное, как наши Города? Какова была причина, какова она вообще могла быть?..

На каком-то этапе нашего многострадального пути мы поняли, что Дестра ждала от нас иного решения. Но эта версия нам не нравилась. Получается, что мы сами выбрали это чудовище, которое принялось разрушать все, созданное его матерью. Мы виноваты… Слишком больно было думать об этом. И из-за этого мы отказывались принимать очевидное.

Я не хочу, чтобы у кого-то сложилось ощущение, будто все пошло не так с того момента, как ДеРод стал правителем. Наоборот. На какое-то время стало даже лучше, но лишь под воздействием силы инерции былого успеха. Города процветали и были воистину прекрасны. Помню, как однажды вечером я шел с побережья, оставив за спиной сверкающий закат, и мне казалось, что сейчас я попаду в роскошный сад. На самом же деле я подходил к самой густонаселенной части города: мощные и надежные дома из темно-серого камня, добываемого в наших карьерах, которые могли выстоять, когда начиналась земная дрожь, едва проглядывали среди зелени и ярких цветов. Полное ощущение, что перед тобой сад, но после хитрого поворота тропинки появлялись несколько стоящих рядом друг с другом домов. Они и до сих пор здесь, хотя за домами и садами уже не так хорошо ухаживают. Представьте — в своем воображении — что мы могли бы пролететь над Городами, как птицы: мы бы увидели густые кроны деревьев, обилие кустарников, цветов и прячущиеся среди всего этого дома…

Когда все уже пошло наперекосяк, лет пятьдесят назад, мы, Двенадцать, построили у подножия Водопада тот бассейн для детишек. Мы сажали новые огороды и леса, рыли пруды и населяли их пресноводной рыбой. Строили силосные башни, чтобы хранить зерно разных сортов, ведь мы всегда были в поисках чего-то нового: когда ДеРод отправлял куда-либо армии налетчиков, мы тихонько подходили к кому-нибудь из солдат и отдавали приказ собирать семена таких культур, которые не были нам известны. Мы запрудили реку, впадавшую неподалеку от Городов в море, и у нас получилось озеро. Поступая так, мы воображали, что Дестра смотрит на нас и хвалит. Но ДеРоду было неинтересно, чем мы занимаемся. Он ни разу ничего не прокомментировал — ни положительно, ни отрицательно.

В то время, когда мой сын уже стал править хозяйством вместо меня, мы, Двенадцать — точнее, нас тогда уже было одиннадцать, а вскоре станет десять, — поставили перед собой еще более грандиозную задачу. Мы хотели реконструировать самую старую часть Городов, располагавшуюся на месте первых прибрежных поселений. Тогда это был самый бедный район. Там осталось несколько убогих домишек — точнее, хижин из дерева и тростника. Некоторым людям, считавшим себя более возвышенно чувствующими, чем все остальные, они нравились. Но дома были запущенные — и до сих пор такими остались. Во время сильного шторма море поднималось так, что могло залить всю эту территорию. Мы планировали построить дамбу из нашего замечательного камня, годного для всякого рода задач, чтобы держать море в рамках, сделать улицы прямыми, провести хорошую канализацию, разбить новый парк. На это ушло бы несколько лет. Мы пребывали в воодушевлении и восхищении этими планами, а потом, когда наши достижения были на самом пике, когда мы отправили надсмотрщиков набирать работников, выяснилось, что все уже при деле. Свободных рабочих рук не было. Кто был в этом повинен? ДеРод. Мы послали к нему гонцов с вопросом: почему так, к тому времени мы уже не хотели общаться с ним лично, поскольку его разрушительный произвол достиг несносных для нас масштабов. Но прежде нам никогда не доводилось сталкиваться с невозможностью воплотить свои замыслы по причине нехватки рабочей силы! Ответ его был таков: «У меня есть, чем занять рабочих». Мы попросили объяснений через еще одного гонца, и ДеРод ответил, что у него свои планы. И рекомендовал нам не беспокоиться, поскольку он планировал очередной налет на города, расположенные по ту сторону гор, чтобы пригнать новых рабов. Это поставило нас в тупик. Мы просто поверить не могли в услышанное!

Города никогда не брали в плен свободных людей. Даже сам Жестокий Кнут.

Так что самым низинным поселениям все еще грозили потопы, и они продолжали прозябать, но потом до нас дошли слухи, что ДеРод взялся за дамбу. Точнее, он решил построить высокую стену от одного рукава до другого, длиной в несколько дней пешим ходом, которая отрежет Города от внешнего мира, и пройти сквозь которую можно будет только через ворота с вооруженной охраной. Запланированные налеты он уже совершил, пленников согнали в лагеря, находившиеся под надзором солдат, и они начали собирать в горах камни и дробить их для постройки дамбы. К рабочим относились неплохо. Хотя они и были пленниками, их нормально кормили и не загоняли. Поговаривали, что некоторые были даже рады попасть сюда, в самое мощное на полуострове государство, из какого-нибудь поселения, разграбляемого Городами. Пленники начали настойчиво требовать, чтобы ДеРод привел сюда и их родственников. И он к ним прислушался. Молодые женщины тоже могут работать. К тому же они могли научить нас навыкам, которых в Городах еще не знали. Задумывался ли он о том, что всех этих людей придется кормить? О том, что, если он ограничит нашу территорию стеной, у нас может возникнуть перенаселение?

Вскоре пищи действительно стало не хватать. Очень многих из тех, кто работал в полях и занимался скотом, завербовали либо в армию, либо на строительство дамбы, так что наши пищевые ресурсы пострадали. Впервые наши силосы были заполнены лишь наполовину. Мы опять принялись слать ДеРоду гонцов, он же велел, чтобы нам пригнали женщин, жен новых пленных, чтобы они растили урожай и животных. Многие ждали детей, у них у всех были семьи. ДеРод вынуждал их рожать. Эти чужаки не умели заниматься сельским хозяйством, учить их было тяжело, поскольку наши старые методики обучения через сказки и песни забылись. Больно было видеть, насколько упал уровень земледелия. Пленники были скорее Варварами, грубыми, неловкими, необразованными по сравнению с… ну, с нашим народом в прошлом. Нам приходилось признать это — хотя бы друг перед другом: по сравнению с нами, но в прошлом.

Когда ДеРод решил построить эту стену, началось время очевидных и, вероятно, необратимых перемен. С этого момента падение стало стремительным и всесторонним.

Примерно в это же время началась и конфронтация между мной и моим сыном Борой. Это помню я, а он, вероятнее всего, почти нет, либо же считает тот этап незначительным. Мы построили на реке, которая выходила из дамбы и впадала в море, парк развлечений, и я спросил его мнение о нем. Эта стариковская потребность в одобрении детей так нелепа! Я замечал ее и у своих друзей — пока они еще были живы. Бора никогда не комментировал ни наш Водопад, ни бассейн, ни силосы, ни сады — ничего из сделанного нами, а я всегда надеялся, что он скажет хоть что-нибудь…

В тот день я заметил его, когда Бора шел по тропинке, и нагнал его. И сразу же перешел к делу:

— Ты уже видел новый парк на реке?

Он лишь кивнул, но я не унимался:

— Что скажешь?

— Да у нас всегда все хорошо выходит.

Я так опешил, что даже застыл на месте, но опять догнал сына.

— Бора, пойдем ко мне, я хочу с тобой поговорить.

Он согласился. И был весьма доброжелателен. Но я в этом увидел какое-то равнодушие. Пока мы шли к моей веранде, которую я построил так, чтобы с нее открывался вид на сады и море, я все думал, что могло значить это «у нас».

Мы сели. Я хлопнул в ладоши и попросил принести нам чего-нибудь перекусить. Я смотрел на сына в поисках признаков раздражительности, и, как мне показалось, увидел их. До этого мы довольно долго не разговаривали. По-моему, несколько лет. Связано это было с тем, что когда мы все же заводили беседу, мне казалось, что я стучу в запертую дверь.

— Бора, — сказал я, — не будет больше ни садов, ни строительства, ничего. Ты, должно быть, знаешь, что нам больше не дают рабочих, только для сельского хозяйства.

Сын посмотрел на меня, как мне показалось, озадаченно. Даже голову почесал — этот придурковатый жест он явно перенял не от нас, его родителей.

— Мы же строим стену. Когда доделаем, будет красиво.

— Но не будет полей, садов, дамб. Понадобится рабочая сила, чтобы поддерживать ее в надлежащем состоянии. Силосы приходят в упадок. И дороги тоже.

— Мы об этом позаботимся.

Опять это мы.

— Бора, ДеРод никогда ничего не ремонтировал, не чинил, не посадил ни единого дерева.

Сын как будто бы снова задумался.

— Но, отец, ДеРодом все восхищаются. На Празднике Восхваления все армии пели о новом саде и о новых силосах!

Тут до меня дошло. Мои былые представления о том, что возможно, а что нет, рухнули: Бора — да и все остальные — верили, что за всеми нашими достижениями стоит ДеРод.

— А почему ты не пришел на церемонию? На это обратили внимание. Вашей старой компашки никогда не бывает!

— А нас приглашали?

Теперь сын был уже явно раздражен:

— С каких это пор старикам нужны приглашения?!

— Двенадцати, — сказал я, — Совету Двенадцати. Который заботился о Городах.

— Но вы же наша семья, — ответил он, — члены Семьи.

Этого термина я еще не слышал.

— Послушай меня, — не сдавался я. — Очень важно, чтобы ты понял.

Я перечислил все наши достижения нескольких последних циклов.

— Это сделали мы. Двенадцать. А не ДеРод. А теперь нас лишили возможности продолжать работу.

— Это все старая песня, — наконец сказал сын.

Я не знал, ни что на это ответить, ни как все ему объяснить. Вдруг перед моими глазами предстало сердце, основной источник нашей пульсирующей боли. Фестивали сказаний и песен. Их-то Бора наверняка помнит, должен помнить! Он на них воспитывался. С его женой я разговаривал нечасто, она была женщиной приличной, хотя не очень глубокой, и, заводя беседу на любую тему, не связанную с детьми или бытом, я сталкивался с непониманием. Бора тоже не встречал мои слова с полным согласием, основанным на нашем общем опыте. Но и не такими уж пустыми были его глаза, как у нее!..

— Когда ДеРод отменил старые фестивали, — начал я, прекрасно понимая, какая обида звучит в моем голосе, — он уничтожил саму душу и сердце Городов.

— Но у нас же есть фестивали, — возразил сын. — Недавно прошел большой армейский слет, там пели прекрасные песни.

На его лице появилась ухмылка, словно он смеялся вместе с каким-то невидимым мне соратником:

— У нас отличные новые песни!

— Бора, не надо. Ты должен вспомнить. Тогда все было по-другому, разве нет?

Он скривился, подался вперед, уперев руки в бедра, словно собираясь подскочить и уйти. Сын смотрел на меня, ничего не скрывая. Бора знал, о чем я говорю. Я понял, что на каком-то этапе, возможно, когда ему предложили работу в армии ДеРода, моему сыну пришлось пойти на некоторую сделку с совестью, если не с памятью.

— Не вижу в этом смысла, — сказал он. — Это было тогда. Старая команда хорошо справлялась. Этого я не отрицаю.

— Старая команда — это твоя бабушка, великая Дестра, и Совет Двенадцати.

— Но ДеРод ведь тоже был одним из вас, разве нет?

Он и не понимал, как ранит меня этим вопросом. Как часто я пытался вспомнить, насколько ДеРод действительно был одним из нас. Я помнил, как он пел. Но вот рассказывать у него склонности не было. Насколько он был одним из нас?

Бора поднялся, давая мне понять, что разговор закончен.

— Не понимаю, из-за чего ты переживаешь, — подытожил он.

Вскоре после этого он достроил еще одно крыло, куда и переехал, а хозяйством начал заведовать мой внук, его сын. Этот молодой человек опозорил нашу семью, родственную семье ДеРода, выбрав в жены девушку, которую Бора отказывался признавать. Она была из Варваров, из какого-то города по ту сторону гор. Трофей. Но в ней была свойственная им дикая развратная красота, она работала танцовщицей в таверне. Внук мой вырос просто неуправляемым, он издевался над своими отцом и матерью, а зарабатывал торговлей нежеланными детьми иммигрантов, то есть Варваров. До тех пор, пока ДеРод не прослышал о его браке и о том, что отец отказался от него. ДеРод дал ему другую работу, он стал поставщиком для армии, хотя продолжал жить на грани закона. Бора ни с сыном, ни с невесткой не общался.

Эта женщина, Ранед, добилась всего, о чем мечтает любая Варварка: вышла замуж за местного, да еще и из одной из самых важных семей. Не будь мой внук таким никудышным человеком, он мог бы метить выше, претендовать, возможно, на одну из внучек ДеРода. В ответ на прямой вопрос — мой — он начал бормотать что-то невнятное и бахвалиться своей великой любовью. Согласно моему опыту, любовь такой дешевой не бывает, хотя, должен признать, Ранед действительно красавица. Но — не более того. Она не воспитана, как мы — то есть как мы были некогда воспитаны. Она без стеснения и без задней мысли общается со всеми, ей совсем не стыдно подбежать ко мне, когда я гуляю по саду, и показать только что купленное или сшитое для детей — моих правнуков — платье или же сообщить мне своим сладким певучим голоском какую-нибудь сплетню с окраин. Я и сам бы легко мог в нее влюбиться. Я считал, что для моего внука она слишком хороша. Однажды она вошла в мое крыло, смеясь, в руках у нее был ворох веток, и она принялась расставлять их в вазы, сказав, что сейчас Фестиваль Стены.

Ранед сообщила, что слышала несколько хороших песен, но у них — то есть в ее городе — все лучше. И рассказала легенду, которую изначально сочинили у нас, в Городах. Я узнал ее, хотя она претерпела множество изменений и утратила свой дух и изящество. И гуманизм. В ней рассказывалось о прекрасной принцессе, которую захватил варварский предводитель, пожелавший жениться на ней, но она его убила, чтобы передать бразды правления своему сыну. Вот что стало с историей Дестры! Я спросил, хорошо ли правила эта принцесса, но Ранед лишь рассмеялась и сказала, что та была красавицей, разве этого не достаточно? Я сказал, в качестве комплимента ей самой, что красоты достаточно всегда. Девушка обрадовалась, хотя и не совсем поняла, что именно я хотел сказать.

Я попросил ее рассказать что-нибудь еще и услышал еще несколько наших сказок, точно так же видоизмененных и упрощенных, но узнаваемых. Жестокий Кнут превратился в волшебника, который набивал свои сундуки, торгуя волшебными баснями о силе и власти. Басни были полны зла и жестокости: Ранед рассказала мне и кое-какие из них.

Я предложил в свою очередь рассказать ей что-нибудь из нашего старого наследия, и она привела своего старшего сына послушать. Ей понравилось, и ему тоже, но мне показалось, что мотивы доброты в моем повествовании ее разочаровали. Ей была по душе жестокость сказок волшебника. К тому же Ранед не была приучена слышать что-либо за пределами самого простого и очевидного.

Она поинтересовалась, откуда я все это знаю, я ответил, что храню все в памяти, хотя кое-что есть на бумаге: к тому времени я уже начал записывать, боясь, что умру и ничего не останется.

Идея записи привела ее в восторг: Ранед не доводилось и слышать, что можно из букв складывать слова, а из них — предложения, а там — и целые истории! Она попросила показать ей, как это делается. Я с удовольствием достал тростниковые свитки, их разглаженная внутренняя поверхность была уже готова принять чернила. Потом я взял заточенный тростник для письма и чернильницу. Она смотрела как завороженная. Я еще никогда не видел в молодой женщине такого восхищения. Ей стало интересно, как я этому научился. Я рассказал, что в стародавние времена некоторых учили писать, чтобы ремесло не было утрачено, но теперь нас, таких, осталось лишь трое, я и еще двое из Двенадцати, которые тогда были еще живы.

Хочет ли она научиться? Я задал ей этот вопрос, так как мой страх, что вскоре не останется никого, кто сможет передать детям это искусство, был очень силен. ДеРод, как и все наши торговцы, пользовался лишь зарубками на палочках для счета и замеров.

Я понял, что Ранед привлекла эта идея, но она рассмеялась и сказала, что слишком глупа для этого, что она — невежественная женщина. Я ответил, что, если ей хочется влиться в наше общество, ей следует перестать видеть в женщине неполноценного человека. По ее виду я догадался, что Ранед меня не поняла или что я сам не все знаю. Женщины в Городах теперь не имеют той свободы, как прежде. Эта перемена наступила постепенно, поначалу все шло совсем незаметно. Все дело было в армии: военное государство, иерархии, ранги, служебная лестница, все это ревностно охранялось, где тут место женщинам?! И не только простые женщины, но и те, кто сочинял песни и рассказы, теперь были уже не такими независимыми, изящными и ловкими, как в былые времена, при ЭнРоде и Дестре. Они ни к чему не стремятся, не ждут уважения и восхищения…

Я предложил Ранед научить писать кого-нибудь из ее детей. «Могу и всех», — сказал я. Эта идея ей очень понравилась. Она ответила, что пока они еще совсем малы, но она об этом подумает и будет присматриваться, кто проявит к этому способности. Мне стало смешно: как понять, есть ли у малыша врожденный дар к искусству письма? Она ответила вежливым укором, мол, если кто-то из них — детей у нее к тому времени было уже трое — окажется более спокойным и внимательным, чем другие, тогда она приведет это чудо ко мне. «Ведь ты же не думаешь, что у ребенка, способного к бегу и дракам, хватит на это терпения», — сказала она. И тронула пальцем один из стилусов, как будто это была змея или ящерица, способная укусить.

Это произошло не так давно. Но теперь я уже единственный умеющий писать человек, и меня это особенно беспокоит, ведь вскоре не станет и меня. В конце концов, хоть мы и знаем, что на севере живет народ, у которого существует целый класс писцов, фиксирующих легенды, сделки и историю на тростниковых свитках, не стоит ожидать, что кто-нибудь из них забредет сюда! Такова — была — одна из наших сказок о том, как к нам из-за гор пришел голодный скиталец в лохмотьях и научил нас письменности взамен на то, что мы возьмем его под свою защиту. Он ушел из родного города, чтобы избежать наказания за какое-то преступление, о котором мы предпочитали его не расспрашивать…

Я снова попросил Ранед позволить мне обучить кого-то из ее детей. Она сказала, что двое из них могут подойти. Но сначала надо подготовить их к восприятию возможности писать как таковой. Во время правления Дестры, когда я был маленьким, теми, кто умел писать, восхищались. Когда меня выбрали для обучения, я очень радовался. Некоторые говорили, что потребности в этом новом навыке, то есть письменности, нет, потому что все наши знания, история и сказки хранятся в нашей памяти, их знает каждый ребенок. В этом свете казалось, что записывать — слишком трудно и ни к чему. Конечно же, тогда никто не смог бы поверить, что все наше культурное наследие может быть утрачено, может исчезнуть, да еще и так быстро! Теперь все эти песни и сказания помнят только старики.

Если бы это еще было в моей власти, я бы созвал все Города и попросил бы выйти стариков, кто помнит хоть что-то, и пересказать все это заинтересованной молодежи — ведь наверняка такие еще остались?

Эти переживания и тоска давят на меня тяжелым грузом.

Иногда я просто не могу понять: зачем старики продолжают жить, если это дается таким трудом? Быть старым — очень утомительное занятие. Мне так нравится наблюдать, как дети Ранед скачут и танцуют, с какой легкостью у них это получается: в первую очередь мы теряем именно это — простую радость движения…

И тем не менее я планирую усадить за стол как минимум двоих из них и лишить их движения настолько, чтобы они выучили значки, которые откроют им силу Слова.

Я отдал поручение найти человека, кто еще помнит, как сделать из тростника перо. Ко мне поднялась старая женщина, я дал ей денег, чтобы она перед смертью передала это мастерство другим. Ей было так приятно, что это ее умение еще кому-то понадобилась, что она расплакалась. Она хотя бы помнила, как мы некогда жили…

— Теперь все так плохо, — прошептала женщина, испуганно оглядываясь из опасения, что ее может услышать недруг, — это тоже что-то новенькое. — Почему все стало таким некрасивым, почему столько шума? Иногда я сижу и сама себе пою наши старые песни, я делаю это только тогда, когда молодежи рядом нет, ведь они надо мной смеются. Говорят, что старые песни — нудные…

— Прекрасно тебя понимаю, — ответил я, и мы, как свойственно старикам, предались воспоминаниям, но, когда пришли слуги, мы смолкли. Мне известно, что сын мой расспрашивает их о том, чем я занимаюсь, с кем встречаюсь. Присылает ко мне врачей, когда я чувствую себя еще довольно хорошо. Я полагаю, что намерения у него добрые, но все равно чувствую себя как в тюрьме.

И вот я достиг настоящего момента. Вчера я написал эти слова: «как в тюрьме».

Вчера Бора сказал, что ДеРод болеет, а народ размышляет о том, кто займет его место. Я был ошарашен. Понимаю, что это кажется смешным или даже нереальным, но я не представлял себе его стариком — а ведь он был мне ровесником! Уже давно его образ в моей голове стал походить на образ Жестокого Кнута, он вытеснил воспоминания об очаровательном юноше — том, при мыслях о котором хотелось улыбаться. Старик. Ну конечно, ДеРод уже должен был состариться… Я отправил к нему гонца с сообщением, что хотел бы с ним повидаться, будто за последнее время — последние полвека — ничего особенного и не произошло. Неужели — действительно?.. Ну да, примерно столько. Ответа я не получил. Я что, ждал его? Да. Потому что после смерти Одиннадцатого на меня нахлынуло столько воспоминаний обо всех нас, в основном о том, какими мы были в молодости. И я был полон теплых чувств по отношению к прошлому, ко всем нам, и к ДеРоду тоже — тому, каким он был тогда…

Я ждал. А сегодня я просто взял свою палку, которая обычно стоит в углу, и пошел. Он жил недалеко. Даже я мог дойти пешком. Сейчас появились сиденья, в которых тебя могут перевозить носильщики, но я ими ни разу не пользовался. Отчасти потому, что мне это не нужно, отчасти потому, что молодежь относится к этому как к игре: они устраивают гонки, словно носильщики — животные, и подгоняют их хлыстом. Мне это кажется позорным, но я понимаю, что в Городах теперь такие нравы, что мое мнение сейчас послужит лишь очередным примером стариковских причуд.

День выдался чудесный. Мне предстояло подняться в гору, пройдя вдоль Водопада, потом через площади и прочие общественные места, и через лес, который мы, Двенадцать, задумали и посадили. А теперь летом здесь можно укрыться в холодке под богатой кроной великолепных деревьев.

Я шел, как и всегда в последние годы, медленно и осторожно, солнце уже заметно опустилось за деревья и светило мне прямо в глаза, и вдруг раздался громкий смех и издевательские крики: это означало, что где-то рядом молодые люди. Действительно, в мою сторону побежали семеро парней; они меня заметили и кинулись ко мне, словно при виде дикого зверя. Я замер и стал смотреть на них. Они тоже остановились в нескольких шагах от меня. Лицо каждого из них кривилось в ухмылке, характерной для этих времен.

— Ну и что тут у нас? — спросил предводитель.

Я мгновенно узнал его с первого взгляда.

— Смотри-ка, старый попрошайка, — подхватил другой. — Раньше у нас их не было, а теперь полно.

— Мне нвавится его пватье, — продолжил первый.

Это у них теперь новая мода такая: картавить и жеманничать.

Сами они были одеты в стиле, перенятом у Варваров: кожаные брюки и жакеты, грудь и плечи открыты. На мне же, как и всегда, было мое коричневое одеяние.

— Отдай мне это пватье, — сказал предводитель.

Я уставился на них, не смог удержаться. Ребята почему-то казались мне знакомыми, не Варварского типа, каких сейчас много — с острыми, отточенными чертами, наглые, — нашему народу были характерны более широкие лица, открытые, честные, наши люди не казались слишком уж хитрыми, а вызывали доверие. На этом, столь миловидном лице, глумливые ухмылки казались просто нелепой маской не по размеру, резкий смех и дерзкая манера речи с их голосом тоже не гармонировали.

Кто он, этот парнишка?

Он выхватил у меня палку так, что я пошатнулся и едва не упал, затем он поднял подол моего одеяния, чтобы все могли подивиться моим древним гениталиям: их взору, как и мне каждый день в ванне, предстало нечто, скорее напоминающее сушеный мухомор. Ребята стали показывать на меня пальцами и ржать.

И тут я вспомнил: да, это лицо прекрасно мне знакомо. Оно было частью моих самых давнишних и дорогих воспоминаний, и я сказал:

— Ты сын Ролларда… внук… правнук? — поправлял я сам себя.

И его лицо, по природе своей такое милое и приятное, на краткий миг снова вернулось в это состояние, потом парень густо покраснел и выронил палку.

— Елки, — пробормотал он, — елки зеленые, он Видящий.

Ребята сбились в кучу вокруг меня и принялись глазеть, завороженно разинув рты.

— Я хорошо знал твоего прадеда, — объяснил я, мой голос задрожал, глаза увлажнились, ведь передо мной предстало дорогое сердцу лицо. Роллард был одним из Двенадцати.

Ребята развернулись и поспешили прочь, все вместе повинуясь единому импульсу, как стайка птиц или рыб. Я остался на лесной поляне один, я плакал, вспоминая Ролларда, да и всех остальных. Потом я поднял палку и осторожно пошел по падшей листве дальше, к воротам ДеРода. Два вооруженных охранника сделали шаг вперед, чтобы меня остановить. Я сказал: «Отойдите, перед вами один из Двенадцати». Из-за пережитых чувств я несколько разозлился, и незнакомые слова все же всколыхнули что-то в их памяти. Охранники расступились и принялись смотреть мне вслед, а я побрел дальше по тропинке к дому, возле которого меня ждала высокая красавица, без сомнения — Варварка, и, когда я подошел к ней, она заявила:

— Я тебя знаю.

— Передай ДеРоду, что я пришел, — сказал я, поняв, что до него мое последнее сообщение даже не дошло.

После некоторых колебаний она вошла в дом. Я последовал за ней. Женщина повернулась, собираясь меня остановить, но из другого конца комнаты меня уже усмотрел дряхлый старик — он поднял палку, показывая на меня:

— О, ну наконец-то ты пришел. Что же ты так долго?

Я сразу сдулся.

Старик — из ушей торчат пучки волос, на макушке лысина, глаза полны слез — все как у меня…

Я сел без приглашения.

— Я отправлял тебе сообщение, — сказал я.

Женщина все стояла рядом, сложив на груди руки, и наблюдала за мной.

— Я не получал, — ответил он, бросив на нее взгляд. — Видишь, как обо мне хорошо заботятся.

Он вовсе не казался слабым и уж точно не больным.

— Почему же все говорят, что ты заболел?

— Ну, мне действительно было нехорошо…

— Ему нельзя переутомляться, — вставила женщина.

Я ответил:

— Не сомневаюсь, что он сам пока в состоянии определить: устал он или нет.

Думаю, с ней давно никто так не разговаривал. Она сжалась, словно змея, готовая нанести удар, но потом снова заняла свою наблюдательную позицию.

— Я хотел бы побеседовать с ДеРодом наедине.

Рискованный шаг… пауза.

— Да, оставь нас.

Видно было, что обычно он с ней таким тоном не разговаривает. Женщина посмотрела на меня с явной неприязнью. Но все же развернулась и вышла.

Кто она такая? Я знал, что его жена, «из провинции», давно умерла.

— Это моя новая женщина, — объяснил он. — Она добра ко мне. — Он хихикнул.

Это был уже страшный ДеРод, которого все боялись; старикан, хихикающий, как шкодливый мальчишка.

— Я пришел по серьезному делу, — сказал я.

— Ну, разумеется, дружок. Вряд ли бы ты, дражайший Мудрец, пришел просто поразвлечься.

— ДеРод, по пути сюда я заметил, что Водопад обмелел. Это означает, что каналы занесло илом. В силосах огромные трещины, туда проникают крысы. Оросительными канавами надо заниматься. На дорогах — яма на яме…

Он мог бы снова захихикать, превратиться в ребенка, позвать ту женщину, но вид у него стал встревоженный, недовольный:

— Ты же знаешь, как сейчас работают. Все обленились и ничего не умеют.

— ДеРод, а чего ты ждал? Их не учат, люди давно уже ничего не делают.

— Потому мы и приводим Варваров, они хоть привычны к труду.

Мне снова показалось, что он попросту предпочел бы, чтобы я помалкивал… ушел… отстал от него. Да, именно так — чтобы ему не докучали.

Но я не сдавался:

— ДеРод, ты прекратил обучение, уничтожил образование, не стало больше рассказов и песен — ты же понимал, что итог будет именно таким?

— Ты о чем?

— Твоя мать оставила после себя систему образования, обучения… а ты разрушил ее.

Он опять уставился на меня с настоящим удивлением:

— ДеРод, ты что, не помнишь?

И в этот момент я понял.

Мою голову наводнили разнообразные озарения — поздно, но тем не менее все перед моим взором прояснилось. Дело не в том, что он забыл. И он не нарочно ломал все хорошее. Он никогда не понимал, что это хорошо. Никогда не осознавал. Казалось, он был частью той жизни, но на самом деле он, сын Дестры, изящный, очаровательный прелестный ДеРод, которым мы все восторгались, был среди нас слепцом. Из некоего соревновательного духа, свойственного всем детям, он шел с нами в ногу, но никогда ничего не понимал по-настоящему.

Да, у меня наконец открылись глаза.

Я посмотрел назад, на всю свою длинную жизнь, думая о том, что мы, Двенадцать, не замечали самого очевидного. Мы обманывали сами себя различными фантазиями, обидами, подозрениями: мы видели в этом человеке, ДеРоде, злодея, амбициозного, беспринципного, коварного негодяя. Хотя на самом деле все было иначе — он был дурак. Вот и все. А мы этого не заметили. Но ведь его мать точно… вот это мне нужно было обдумать.

Когда вернулась эта ужасная женщина, надзирательница ДеРода, я встал:

— Спасибо. Заботьтесь о нем получше, — а потом повернулся к нему:

— Ты знал, что я один остался из Двенадцати?

— Да? Нет, не знал. Мне не говорили.

— Кто эти Двенадцать? — настороженно спросила она.

— Неважно, — и ему: — Одиннадцатый умер несколько дней назад.

— Мне очень жаль, — казалось, ДеРод говорит искренне. — Нам хорошо было вместе, да? — сказал он, и на глазах у него показались слезы. — Помнишь, как мы играли?

— Да.

— Весело было.

— Верно.

Перед тем как выйти, я добавил:

— Я решил научить нескольких детей читать и писать. Своих правнуков.

— Правда? — Он был озадачен.

Я понял, что он вообще забыл про письмо. Когда ДеРод ответил, я вспомнил, что он говорил так и раньше.

— Какой в этом смысл, у нас же есть Помнящие, которые хранят память о прошлом и все прочее?

— Думаю, сейчас мало кто знает историю нашего государства. Разве что искаженную версию. — И, не удержавшись, добавил: — Твоя мать, Дестра, осталась в памяти народа некой сообразительной куртизанкой.

В разговор снова вступила женщина:

— Она работала в барах. Пела там. Что тут такого?

Так я понял, каким было ее прошлое.

— Ничего такого. Но она бы удивилась, услышав, что она якобы работала в барах. Дестра была великой женщиной, — ответил я, понимая, что этой Варварке чуждо само понятие величия. И добавил для ДеРода: — Она была великой женщиной и прекрасной правительницей, а от того, что она создала, ничего не осталось.

Я повернулся и вышел, мне не хотелось смотреть на ДеРода, хотя, думаю, на его лице никакого серьезного понимания и не промелькнуло.

Я медленно шел домой через лес, уже почти стемнело, было опасно, но я никого не видел.

Это было прошлой ночью.

Я не спал. Старики знают, как воспоминания могут меняться и приобретать иные значения. Какая-нибудь сцена из детства, к которой ты уже не раз возвращался, может вдруг сказать: «Нет, ты ошибался. Вот как все было на самом деле». Но в этом случае речь шла не о конкретной ситуации, дне, а о целой жизни, и на то, чтобы понять все это, потребуется не одна и не две бессонные ночи.

В первую очередь моим вниманием завладела Дестра. Когда она, много лет назад, только прибыла к нам, о ее народе мы знали пару-тройку редких слухов — такими далекими казались нам все поселения вне Городов! Но с тех пор, после налетов ДеРода, к нам присоединилось несколько городов полуострова, и нам стало известно очень много и о других народах, и об их родине, в том числе, и история Дестры. Ее отец был вождем мелкого племени Роддитов и имел несколько жен. Дестра не стала выходить замуж, как все ее сестры, которые перешли в кланы своих мужей в десять-одиннадцать лет. Она приехала к нам в восемнадцать, по представлениям ее собственного народа — уже старая. Дестра отказывала многим ухажерам. Она была упрямой, волевой и очень красивой женщиной. Почему же она наконец согласилась выйти замуж? Наверняка же она знала что-то о Жестоком Кнуте, но и слава о реформах ЭнРода разлетелась всюду: Дестре захотелось переехать туда, где женщина считается таким же свободным человеком, как и мужчина. Но далеко не всех радовали эти реформы! Жители нашего полуострова, да и за его пределами, там, где жили Роддиты, говорили, что если женщинам дать право поступать по-своему, они разрушат все и всех. Или, может, Дестре показалось, что Жестокий Кнут — это ее последний шанс выйти замуж? Каковы бы ни были ее ожидания, ей достался жестокий алкоголик, который ее избивал, да и кое-что похуже. Свободной она не стала. А потом — по счастливой случайности — он умер. Давайте тут не будем ничего утверждать наверняка. Я имею на этот счет собственное мнение; а Городам точно стало лучше без него.

Из непокорной девчонки родом из небольшого племени она превратилась в главу сильного государства. Я уверен, что Дестра ликовала. Она осознавала свои возможности. Она сразу же начала исправлять ошибки Жестокого Кнута, строить планы развития и процветания, нацеливаясь на движение вперед и успех. И эти планы охватывали не только время ее собственного правления, но и будущее. Тут Дестра осознала проблему, которая могла положить конец всему. У нее не было детей. Кому она доверит все, что создала? Она усыновила двоих из незаконных отпрысков Жестокого Кнута. Выбор был богатый: ДеРод казался чудесным малышом с присущим ему очарованием. А моя Шуша всегда была милой, доброй, любящей девочкой и постоянно всем улыбалась. Думаю, я в нее влюбился в самом раннем детстве. Дестра наблюдала за ними, смотрела и ждала. Не забывайте, что она сама выросла в многодетной семье и научилась уже в раннем возрасте распознавать характер, видела его с самого первого дыхания младенца. Шуша не смогла бы править, ей не хватало необходимой для этого твердости. Что же касается ДеРода… наверное, Дестра наблюдала за ним с ожиданием и надеждой — он был на редкость приятным малышом, я помню это. Он не отличался той же нежностью и теплом, что его сестра, зато природа наградила его великолепной внешностью. Год, два, три, четыре… пустое великолепие! Оставалось лишь сравнивать его с сестрой. Дестра наверняка надеялась, что если уж он не вышел таким же нежным и добрым, может, ему хотя бы достался ясный и живой ум…

Но она, кажется, рано обнаружила, каков ДеРод был на самом деле — умом его природа тоже не наделила. Я пришел к такому заключению, хотя мне больно даже думать об этом. Можно называть это разными словами, но в нашем языке они все недобрые. Он оказался дураком. Опять же — дураки бывают разные. В армии, где солдаты покорно выполняют приказы, это значения не имеет. ДеРод напоминает мне слабоумного, который бродит по улицам, красивый, улыбчивый, не сразу даже понимаешь, что в голове у него пусто. Этот несчастный часто сидит возле лужи, которая натекает из разрушающейся стены Водопада. Играет там с листвой и всяким мусором. Он насаживает листик на палочку, или протыкает палочкой листок — и у него получается целая армия человечков. Тогда этот дурачок начинает произносить перед ними речи, а они его слушают. Он и говорит, как ДеРод, то есть почти как сама Дестра, которая начинала свои выступления так: «Я объясню, что именно мы делаем…» ДеРод начинал как она (хотя люди, ни разу не слышавшие Дестру, этого и не поняли бы): «Я сейчас расскажу…» Но продолжение выходило неожиданным, например: «Вы видели новую армию? Видели новый кусок стены… говорят, там пять тысяч камней, с ума сойти, целых пять тысяч, красота. Ну да, скажу я вам, нам есть чем гордиться, на всем полуострове не найдешь такого города, который не боялся бы ДеРода…» И так далее, и тому подобное, иногда он мог балаболить так целых полдня, лишь бы его хоть кто-нибудь слушал. А люди слушают, вот что самое поразительное. Хотя в речах его не больше смысла, чем в бреднях того дурачка, что играет с листьями и палочками. «Я вам объясню, да-да, послушайте меня, с вами говорит Фенга! Я сделаю из вас армию, мы пойдем через горы и захватим рабов»…

Теперь я вижу нечто новое и в той нашей давнишней встрече возле Водопада. Как ДеРод все время смотрел вверх, как от облегчения у него расслабилось лицо, когда показалась та женщина и он побежал к ней — как ребенок бежит к маме, ища защиты…

Кто-то управлял ДеРодом, говорил ему, что делать. Та провинциалка? А после нее — другие женщины? Его нынешняя избранница — настоящая надзирательница. Вероятно, все эти годы он и не получал наших сообщений.

Представьте себе несчастного дурачка возле лужи на месте ДеРода. Он играл бы в армию, сочинял простые песенки, и все речи начинал бы словами: «А сейчас я вам расскажу»…

Когда до нас начали доходить сведения о других городах полуострова, мы, Двенадцать, очень интересовались, как правят там. В большинстве случаев можно было сказать: некомпетентно. Мы же сравнивали всех с Дестрой, мы знали, что такое хороший правитель! Некоторые главы соседних городов сразу казались идиотами, настолько неразумные решения они принимали. Если дурак, тупой человек, получивший в руки власть, привлекателен внешне, он («она» была только в Городах, нигде более, по закону, женщины не имели равноправия с мужчинами) может ослепить народ, заставить их радоваться, и люди не сразу заметят, каков правитель на самом деле. И ДеРод всегда был именно таким. Им достаточно было просто любоваться, малышом, мальчиком, подростком, он был крайне привлекателен, он ловко пользовался своими нескончаемыми чарами, он завораживал нас — и понимал это. Но на его мать это не действовало, нет!

Дурак, играющий возле лужи, тоже красив, и многие как будто не замечают его придурковатости. «Он такой необычный, согласитесь».

Дестра, наверное, с ума сходила от отчаяния. Снова выходить замуж она не хотела, ей хватило и первого раза. Еще бы! Может, она рассматривала вариант усыновить кого-нибудь еще, поумнее. Но ясно, насколько это могло быть рискованно. И она тихонько разработала новый план: Совет Двенадцати. Дестра решила выбрать детей из приближенных к власти семей, которые могли бы свергнуть ее, в случае, если она даст слабину. А так — она их обезоружила, с самого начала объявив, что эти дети будут руководить Городами, а один из них, не обязательно ее дочь или сын, унаследует престол. Дестра внедрила такое слово и понятие, как Демократия, продолжая традиции своего свекра. Она собиралась самостоятельно воспитать и обучить тринадцать детей у себя дома, а они, в свое время, сами должны были избрать того, кто лучше всех подходит на роль Правителя. Кто же сможет сделать более разумный выбор, как не те, кто знает друг друга всю жизнь?! Она наверняка думала, что в этом плане ошибки быть не может, но, оказалось, что в этом-то и просчиталась. Я вспоминаю прошлое, дом Дестры, всех нас в этом доме. Какими же прекрасными детьми мы были! Среди нас — и сын с дочерью Дестры, оба такие хорошенькие. Вспоминаю ДеРода, немного хвастливого, но при этом настолько обаятельного и услужливого, ему так хотелось всем нравиться: да, даже тогда разница между ним с сестрой бросалась в глаза. И мы, конечно, их сравнивали. Но на самом-то деле ДеРодом мы были ослеплены. Красота — страшная сила. Если к ней прилагается прекрасный характер и ум, разумеется, перед ней следует преклоняться, молитвенно складывая руки. Но чары этого красивого мальчишки, пустого и самодовольного, оказались ядовитыми. Дестра наверняка ночами не спала, опасаясь как за него, так и за нас. Но мы ДеРода поддерживали и не видели, что он пустышка. Я помню, как мы расстраивались, если ему не давалось что-то на уроках: все сразу же кидались ему помогать, объясняли, подтягивали. Хорошо помню эту его улыбку, он смотрел на нас с интересом и некоторым смущением, взгляд у него всегда был жаждущий, он пытался понять, учиться так же хорошо, как и остальные. Так оно и шло, наше зачарованное детство, под руководством нашей любимой Дестры. Ее мы воспринимали исключительно как Солнце, щедро дарующее нам свет и тепло. Ее лучезарность была для нас чем-то само собой разумеющимся, мы никогда не ставили ничего под сомнение, не оценивали ничего сами. В некотором смысле мы были продолжением Дестры: ведь человек превращается в того, кем восхищается.

Ходят слухи, что в некоторых городах полуострова превозносят некую богиню; имена ей дают разные. Мы, жители Городов, всегда смеялись над подобной отсталостью, над тем, что люди поклоняются кому-то, как мы Солнцу, нашему прародителю. Мы знаем, что наше видение мира — истинное. Но при такой безусловной любви к Дестре сильно ли мы отличались от них?

Красота — страшная сила: но так же опасно рассматривать человека, как сумму его или ее достоинств. Надо оценить и остальное, скрытое в тени. Тут встает вполне уместный вопрос: если бы Дестра оказалась слишком хороша и благородна, чтобы избавить нас от Жестокого Кнута, нашего истязателя, то в итоге и она, и мы продолжали бы страдать, пока он рушил бы Города! Но они все равно оказались разрушены — уже ее бестолковым сыном. Тем не менее у нас был стопятидесятилетний период процветания, отличавшийся высоким моральным и культурным уровнем. Разумеется, многие довольны и современной грубостью, шумом и насилием, поскольку народ — большинство — хорошо питается и с удовольствием грабит города Варваров. Они же делают за нас всю грязную работу. Это тоже хорошие времена, люди частенько говорят: «Чудесно живем».

Какого же выбора ждала от нас Дестра? Когда я смотрю в прошлое теперь, ответ очевиден. Она постоянно мягко и тактично привлекала внимание к одному из нас, подчеркивая его достоинства, но так деликатно, что мы по сравнению с ним казались не хуже. Теперь-то мне все ясно: в детстве мы оказались ослеплены безусловной любовью, и глаза наши были закрыты! Она сама выбрала бы нашего инженера водных сооружений. Девятого. И была бы права: он стал бы прекрасным правителем. Почему же Дестра ни разу не сказала, что именно таков ее выбор? Но она говорила — настолько открыто, насколько могла себе это позволить! Если бы она заявила прямо, что хочет видеть его на своем месте, в семьях других детей возникло бы недовольство, они могли бы сговориться против нее. А потом передрались бы друг с другом, пытаясь продвинуть собственного отпрыска. Началась бы гражданская война, вот что было бы. Дестра передала право выбора нам, а это значит, наша ответственность распространяется и на наши семьи. Я уже не помню, что говорилось у меня дома: если честно, мои воспоминания, связанные с семьей, тусклее, по сравнению с тем, что происходило дома у Дестры, на ее уроках. Я не сомневаюсь, что мои родственники были прекрасными людьми, но особой роли они для меня не играли. Моей матерью стала Дестра. Мы все считали ее своей мамой.

Интересно, беспокоила ли ее наша любовь к ее сыну, то, как мы постоянно помогали и поддерживали его? Такое поведение было естественным, мы были добры; это она привила нам доброту.

Как же Дестра, должно быть, страдала в тот день, когда ее, больную, принесли к нам и она поставила нас перед выбором!

Я помню ее лицо, хотя теперь я воспринимаю все случившееся не так, как тогда. В тот день я видел в ней лишь больную женщину. Но сердце ее терзало еще и беспокойство. Она сидела на подушках, а мы на ее глазах бездумно и весело выбрали ее глупого сына, очаровательного, восхитительного, но глупого мальчика — и я, как сейчас, вижу ее лицо, старое, мрачное, напряженное.

Дестра уже знала, что нас ждет.

Теперь ясно, почему мы, Двенадцать, никогда не называли вещи своими именами. Мы жаловались на ДеРода, боялись его, гадали, почему так, но ни разу не признали: «Это мы, Двенадцать, виноваты во всем случившемся, потому что мы его выбрали, а делать этого не следовало». Любой из нас справился бы лучше, чем ДеРод. Ни в ком из нас не было злобы, все мы почитали Дестру и правили бы так, как она хотела. Даже я, вялый и нерешительный, руководил бы лучше!

Мы ее подвели. Мы виноваты. Ответственность лежит на нас. Знаменитые Двенадцать, так старавшиеся ради Городов, гордые своими достижениями, именно мы, и не кто иной, стали причиной падения государства.

И, вероятно, именно из-за нас Дестра так страдала перед смертью.

Прежде чем запечатать свиток, я должен записать кое-что еще, нечто странное. Из-за гор до нас долетели слухи, будто земля трясется так сильно, что рушатся целые города. Мы уже знаем, что молва всегда все преувеличивает, так что ждем подтверждения. В то же время пришли новости, что рабочие, занятые строительством стены, обнаружили руины мертвого города. Еще не ясно, насколько большим он был. Они лежат на глубине, равной длине двух ручек обычных кирок. Конструкция домов отличается от нашей, посложнее, также жители древнего города мостили дороги, выкладывали пол и потолок более мелкими камнями разных цветов. Мы так не умеем. Как говорят, ДеРод крайне обрадовался и приказал всем остальным остановить свою работу и перейти на раскопки города. «Выкапывайте все. Люди будут приезжать, чтобы посмотреть на эту диковину». У народа же дурные предчувствия. Они помнят, что в рассказах о древних поселениях, из которых формировались Города, говорилось о рвоте земли, когда реки поглощают горы и меняют русло, а море выходит из берегов. Так странно наблюдать, как старые сказки, презираемые падкими на сенсации людьми, которым интересно только все новое и волнующее, снова обретают популярность — лишь потому, что на горизонте появилась опасность!

«Некогда здесь находился прекрасный город, прямо под нами, — говорят они. — И как же помешать этому повториться опять? Посмотрите, что происходит за горами».

Примечание к опубликованному манускрипту от Археолога

История места, где ведутся раскопки, без сомнения насчитывает не менее семи тысяч лет. Город укрыт слоем пемзы и пепла. Ничего подобного нам видеть еще не доводилось, цивилизация подобного типа обнаружена впервые. Данный манускрипт обладает непередаваемой ценностью и поможет нам восстановить быт тех времен. Под городом, раскопанным пока лишь частично, находится еще один. Со временем мы доберемся и до него.

Свиток был найден в углублении частично опрокинутой толстой стены. Тип письма был нам неизвестен, пока группа экспертов не обнаружила аналогии с клинописью, и этого было достаточно, чтобы расшифровать все остальное. Чтобы облегчить чтение, сделан перевод текста. Под такими словами, как «время» подразумевается «то, что идет и несет нас от рождения к смерти на лучах солнца». Год: «цикл перемен в цвете растительности, соответствующий движению солнца от горячего к холодному». Глупость: «То, чего не хватает в самых благородных частях разума».

Наши слова менее красочны, но обеспечивают по меньшей мере более высокую скорость восприятия.

Раскопки ведутся уже четыре года. Работать приходится с камнем, твердым и серым, это некая разновидность гранита. Камень встречается как обработанный, так и нет. Но автор манускрипта описывает сады, деревья, водоемы и, самое главное, Водопад — вода текла по огромным каменным блокам. А поначалу, до обнаружения манускрипта, мы приняли это сооружение за большую церемониальную лестницу, которая вела, как мы предполагали, к храму или чему-то подобному.

Глава 4. Дитя любви

В Рединге с поезда сошел юноша. На вагонной ступеньке он так неуклюже качнул чемоданом, что едва не задел парня на перроне. Тот резко повернулся, для пущего эффекта приложив руку к щеке, однако рассерженная гримаса немедленно сменилась изумленным восклицанием: «Джеймс Рейд!.. Подумать только, Джимми Рейд!» Молодые люди пожали руки и радостно похлопали друг друга по плечам. Локомотив пронзительно загудел и выпустил огромный клуб пара.

Два года назад они были одноклассниками. После школы Джеймс поступил на курсы управления и бухгалтерского учета, а Дональд «решил заняться политикой», на что его приятель дружелюбно заметил: «Гм, неплохо… Дело прибыльное». Впрочем, у Дональда и без того хватало возможностей побаловать себя, а Джеймс всегда был стеснен в средствах.

Фраза «мы стеснены в средствах» часто звучала в семействе Рейд — Джеймс считал, что слишком часто и без особого повода.

Дональд блистал в школьном театре, слыл прекрасным оратором в дискуссионном клубе и участвовал в издании журнала «Новая социалистическая мысль», а Джеймс понятия не имел, какую карьеру избрать, знал только, что не желает сидеть в конторе с девяти до пяти. «Получи корочки, милый, пригодится», — посоветовала мать. Отец наставительно сообщил: «Нет смысла тратить время на университет, школа жизни научит большему». Вдобавок, денег на университет не было.

— Ты куда сейчас? — спросил Дональд.

— Домой.

— А что так хмуро? Случилось что?

Дружелюбная улыбка на круглом лице Дональда вызывала на откровенность, практически гарантируя понимание, и Джеймс внезапно признался в том, о чем никому никогда раньше даже не намекал:

— Не хочется…

Дональд звонко рассмеялся и тут же заявил:

— Пошли со мной. Я тут на конференцию социалистической молодежи собрался.

— Но меня дома ждут…

— Так позвони им. Ну же, пойдем! — настойчиво воскликнул Дональд, направляясь к кафе, где был телефон.

Дональд, уверенный в том, что все в жизни легко и просто, никогда не испытывал сложностей. Джеймс, прежде чем позвонить домой и сказать, чтобы его не ждали на выходные, должен был тщательно подготовиться к разговору, обдумать и взвесить все «за» и «против». Однако же вот он у телефона… Официантка ласково улыбнулась молодым людям, Дональд поощрительно кивнул другу.

— Мам, не возражаешь, если я приеду в понедельник вечером? — спросил Джеймс.

— Нет, конечно.

Мать считала, что сыну следует больше времени проводить с друзьями. Дональд для этого прекрасно подходил. Молодые люди сели в вагон и отправились туда, откуда только что приехал Джеймс — только теперь поезд вез их навстречу приключениям, а не в скучный мирок конторы.

Так началось чудесное лето 1938 года, изменившее жизнь Джеймса. Дональд воспользовался своими связями и без проблем записал друга на конференцию, хотя мест уже не было. На конференции горячо обсуждали войну в Испании, о которой Джеймс знал не больше, чем об условиях труда на оловянных копях Южной Америки (предмете еще одной оживленной дискуссии). Юношу ошеломили новые идеи, новые лица. Все участники конференции ночевали в общежитии колледжа и ели в столовой. Всевозможные направления либеральной мысли развивались в жизнеутверждающей атмосфере напряженных споров. Как оказалось, долгом каждого здравомыслящего человека было точно определить свою позицию по любому вопросу — от войны в Испании до вегетарианства. В следующие выходные на конференцию собрались пацифисты, и Дональд выступил оппонентом в дискуссии, заявив при этом, что сам он — коммунист. «Но не активист, — уточнил он. — Хотя в душе с ними». Он вменил себе в обязанность бороться с неверным образом мышления и считал политику своим призванием, хотя истинное наслаждение получал от литературы, особенно от поэзии. Вместе с Дональдом Джеймс посетил лекции «Роль поэзии в освободительной борьбе», «Современная поэзия» и «Романтические поэты — предвестники революции», а также побывал на выступлениях Стивена Спендера в Лондоне и Челтенхаме.

Лето шло своим чередом: «Коммунистическая партия за свободу!», «Американская литература» (знакомство с творчеством Дос Пассоса, Стейнбека, Лилиан Хеллман, с пьесой Клиффорда Одетса «Ожидание Левши» и трилогией Джеймса Т. Фаррела о Стадсе Лонигане), «Куда идет Британская империя?», «Право Индии на самоопределение»… Джеймс стал проводить с Дональдом не только выходные. По вечерам, после занятий в колледже, друзья отправлялись на вечерние лекции, дискуссии или посещали либеральные кружки. Джеймс приходил домой, принимал ванну, переодевался и рассказывал матери о том, где побывал. Она заинтересованно выслушивала и подробно расспрашивала сына. Год назад Джеймс с плохо скрытым раздражением уклонился бы от ответов, но сейчас, осознав скудость эмоциональной жизни матери, терпеливо объяснял происходящее. Отец прислушивался к рассказам сына, однако отделывался лишь невнятными восклицаниями и небрежными возражениями.

На фоне своих новых знакомцев (исключительно ярких личностей) Джеймс казался самому себе робким и невзрачным. Особенно волновали его девушки — разговорчивые, уверенные в себе и своих взглядах, насмехавшиеся над его нерешительностью и щедро дарившие поцелуи. Впрочем, щедрость распространялась исключительно на поцелуи, что несколько ободрило Джеймса, который совершенно не верил в свободную любовь (предмет одной из дискуссий). Похоже, сбывались не только его давние мечты о дружбе и товарищеских отношениях, менялось и его восприятие самого себя: в своем характере Джеймс обнаруживал такие черты, о которых прежде совершенно не подозревал. Иногда случайные замечания, мимоходом услышанные на лекции «Фашистская угроза Европе» или произнесенные за обсуждением условий труда шахтеров, задевали за живое, будто зажигательные речи предназначались лично для него.

В выходные, проведенные на встрече пацифистов, перед Джеймсом четко и ясно предстали детские годы. «Солдаты, вернувшиеся с войны, либо безостановочно вспоминают о ней, словно помешанные… („Как мой отец“, — раздалось из зала)… либо вовсе не говорят о ней» («Как мой отец», — добавил другой голос из зала).

Отец Джеймса, раненный на Сомме и уцелевший в окопах Первой мировой, никогда не рассказывал о пережитом. Впрочем, он по натуре был неразговорчив. Грузный, широкоплечий, с сильными руками, он вовсе не походил на инженера конструкторского бюро, а за семейной трапезой мог просидеть, не произнеся ни слова. По вечерам он уходил в паб, на встречу с приятелями: старые солдаты собирались у камина и безмолвно глядели в огонь. Джеймс рос, окруженный молчанием. Когда молчал отец, матери разговаривать было не положено. Однажды, приехав домой на выходные, Джеймс застал мать на вечеринке в честь летнего праздника: оживленная, разрумянившаяся женщина благосклонно принимала бокал хереса из рук мистера Батлера, местного ветеринара, и, кажется… заигрывала с ним? Неужели она флиртует? Нет, конечно. Джеймс и не подозревал, что его мать умеет живо поддерживать беседу и звонко смеяться. «Ах, похоже, я навеселе», — небрежно заметила она, вернувшись домой, и тут же растеряла всю свою недавнюю бойкость.

В детстве Джеймса всегда смущало оживленное поведение матери на людях, разительно отличавшееся от привычной домашней сдержанности, но сейчас он все чаще думал: «Господи, как она переносит замужество? Должно быть, тяжело жить с человеком, если он никогда не заговаривает первым, разве что на вопрос ответит, да и то редко. Они же совсем разные! Она такая веселая, задорная…» Тут внезапный прилив отчаянной жалости поглотил невесть откуда взявшиеся предательские мысли, каким не приличествует место в рассуждениях о матери.

Наверняка она страдала все эти годы; однако исстрадался и сам Джеймс, молчаливое дитя того, кто, пережив ужасы фронтовых окопов, находил утешение лишь в обществе бывших соратников.

Подобная оценка себя и своей семьи несколько смущала Джеймса, но дело на этом не кончилось. Из лекции об английской классовой системе он узнал, что Дональд — типичный представитель среднего класса, а сам Джеймс, хотя и относится к среднему классу, происходит из его низов. Как же они с Дональдом оказались в одной школе? Джеймса туда зачислили как стипендиата, однако он никогда прежде не задумывался почему. О стипендии хлопотала его мать, писала прошения, а потом, надев свой лучший наряд, обивала пороги приемных. Вкус у нее был отменный: элегантные темные платья, украшенные скромной ниткой жемчуга, выглядели куда лучше ярких пышных туалетов и обилия безвкусных драгоценностей. Несомненно, ей удалось объяснить — интересно, кому? — что ее сын достоин обучения в хорошей школе. Джеймс наконец-то осознал, что заслуги матери намного превосходят отцовские достоинства. Выходит, Дональд ненароком открыл ему на это глаза.

В очередные выходные Джеймс отправился в гости к Дональду. В огромный особняк съехались знакомые и родственники: два старших брата и две младших сестры, все шумные весельчаки. Отец и мать Дональда спорили — «ругались», как сказали бы в семье Джеймса, — по любому поводу и обо всем на свете. Отец был членом лейбористской партии, мать — сторонницей пацифистов, дети мнили себя коммунистами. Стол ломился от угощения, трапезы были долгими и бурными. Мать Джеймса готовила экономно, традиционный воскресный ростбиф — скромных размеров, ведь расточительство грешно — считался верхом роскоши. В столовой у Дональда на буфете всегда стоял громадный окорок, фруктовый пирог, хлеб, кусок сыра и здоровенный брусок масла. Домашние неустанно подшучивали над сестрами Дональда из-за череды поклонников; Джеймс поначалу решил, что шутки заходят слишком далеко, но по мере изменения своих взглядов на жизнь счел возможным расширить границы приемлемой респектабельности.

— Славно, что ты дома, — заметил отец за воскресным обедом (несколько ломтиков ростбифа, две картофелины и ложка зеленого горошка) в один из приездов Джеймса.

Сын и мать обменялись удивленными взглядами: что это на старика нашло? (Отцу не было и пятидесяти.)

— Политикой решил заняться?

— Ну, в основном я пока прислушиваюсь.

Отец — грузный, краснолицый, с жесткой щеточкой усов (предметом ежедневного заботливого ухода) и короткими седыми волосами (раз в неделю его стригла жена), расчесанными на аккуратный пробор, — с пристальным вниманием поглядел на сына большими голубыми глазами, как будто забыв скрыть свои чувства за привычной маской рассеянности.

— Политика — занятие для дураков. Чем скорей ты это поймешь, тем лучше, — заявил он и сосредоточенно занялся поглощением ростбифа.

— Милый, Джеймс хочет сам во всем разобраться, — заметила миссис Рейд, по обыкновению примирительно, будто втайне боялась, что в один прекрасный день скрытый мужнин гнев вырвется на свободу и сокрушит всех и вся на своем пути.

— Вот я и говорю, — злобно воскликнул мистер Рейд с перекошенной от ярости физиономией, переводя горящий взгляд с жены на сына, словно ожидая удара, — все кругом сволочи, воры и лжецы!

Джеймс никогда прежде не слышал, чтобы отец высказывался таким тоном, и недоуменно посмотрел на мать. Миссис Рейд потупилась, дрожащими пальцами разминая на скатерти хлебные крошки.

«Вот оно что, — подумал Джеймс. — И как я раньше не замечал!..» В этот раз из родного гнезда он уезжал, исполненный не только страсти к дивному новому миру политики и литературы, но и горькой муки.

Дональд охотно снабжал его книгами, и Джеймс глотал их с жадностью, пытаясь утолить голод знаний. Стопка книг высилась на столике в прихожей. Джеймс по одной уносил их к себе в спальню, прочитывал, а затем спускался за новым томиком. Однажды он увидел, как мать осторожно раскрыла одну из книг: Спендер.

— Я постоянно думаю о великих людях, — признался ей Джеймс, впервые объятый желанием поделиться с матерью новообретенным богатством.

— Это прекрасно, — кивнула она с улыбкой.

В доме стояла этажерка с книгами, но мать их никогда не читала. Книги были о войне — тема не привлекала Джеймса, — вдобавок, они принадлежали отцу, а потому их окружал ореол неприкасаемости.

— В тени ветвей у синих вод нарциссы водят хоровод…[13] — задумчиво промолвила миссис Рейд. — Мы в школе это учили.

— Мне снилось: поле боя я покинул…[14] — сказал Джеймс, понизив голос (в соседней комнате сидел отец).

— Нет, не стоит, лучше не надо… — прошептала мать и, оглянувшись, быстро вышла из прихожей.

Когда отец ушел в паб, Джеймс присел у этажерки и стал неторопливо перебирать книги на полках: «На Западном фронте без перемен», «Тихий Дон», «Простимся со всем этим», «Битва на Сомме», «Пашендейль», «Воспоминания старого солдата», «Если мы умрем…», «Если нас спросят…».

Весной 1939 года Джеймса, как и всех двадцатилетних парней, призвали в армию.

— Вот и правильно, молодым это в самый раз, — сказал отец, резко поднялся с кресла и ушел в паб.

Дональд тоже получил повестку. Джеймс приехал к нему в гости. В доме, и без того шумном, разгорелись отчаянные споры. Старшие братья ожидали призыва со дня на день. Сестры безутешно рыдали, потому что их поклонники были сверстниками Дональда и Джеймса.

— Нет, войны не будет, это слишком ужасно, — утверждала мать-пацифистка. С ней соглашалась одна из дочерей.

— Гитлера надо остановить! — восклицал отец, убеждения которого разделяли сыновья и вторая дочь.

Об этом говорили по радио и писали в газетах: «Современное вооружение делает войну бессмысленной…»

Приятели, в радужном настроении ожидавшие дня призыва, отправились в соседний городок на дискуссию «Можно ли остановить войну?». Дональд произнес зажигательную речь о том, что Гитлера необходимо остановить, иначе он всех поработит. Одна из слушательниц поднялась и заявила, что ее жених и братья погибли в Первой мировой, и если бы молодежь представляла себе ужасы войны, то все были бы пацифистами. Ее сосед, по виду — сверстник, то есть окончивший школу в военные годы, саркастически осведомился, понравилось бы ее жениху и братьям находиться под пятой Гитлера. «Да! — возмущенно ответила она. — Жизнь лучше смерти». Какая-то старушка возразила, что малодушие позорно: в годы предыдущих войн трусам вручали белое перо. Дискуссия переросла в ожесточенный спор, попытки утихомирить присутствующих оказались напрасны, а одного юношу пришлось даже вывести из зала — он вырывался и кричал, что старую каргу надо застрелить, а белые перья запретить.

— Ничего, армия тебя воспитает, — заявил сыну мистер Рейд. — Сделает из тебя настоящего мужчину. С твоим образованием ты наверняка получишь офицерский чин. Легче будет.

Джеймс и Дональд вместе явились на призывной пункт в Рединге. В школе Джеймс играл в футбол и в крикет, слыл отличным бегуном и находился в прекрасной форме, что и подтвердил медицинский осмотр, хотя врач посоветовал не перенапрягать разорванную коленную связку — результат старой футбольной травмы, о которой напоминал только тонкий белый шрам. Дональду сказали, что он полноват, но это не страшно — в армии похудеет.

Призывников собрали в огромном зале: сотни потных, вонючих тел — у многих в домах не было ванных комнат. Оглядев толпу сверстников, Дональд беззлобно пошутил, что они готовы для забоя, будто ягнята или телята. Многие юноши были тщедушны и невысоки ростом. По сравнению с ними Дональд и Джеймс выглядели упитанными здоровяками. Приятели, внимательно изучившие сведения о жизни представителей различных социальных слоев Великобритании, знали, что английские рабочие питаются в основном бутербродами со смальцем или с маргарином и сахаром, а запивают все это крепким сладким чаем. Нездоровая диета приводила к тому, что дети вырастали бледные и чахлые. Некоторых призывников отбраковывали при медосмотре из-за рахита, многих отправляли к дантисту лечить гнилые зубы.

Джеймс собирался еще раз навестить Дональда, но тут пришло письмо с требованием явиться на призывный пункт. Пацифисты по-прежнему говорили о мире, хотя война уже взбудоражила умы — о ней беспрестанно упоминали в выпусках новостей и вели ожесточенные дебаты в парламенте — и выплеснула Джеймса с Дональдом из мирной жизни в армейский гарнизон.

Джеймс разложил на кровати военную форму, приложил к себе гимнастерку. Аккуратно прибранную спальню усеивали предметы солдатской экипировки. Высокий и стройный юноша отличался живой четкостью движений и резвостью гибкого ума. Тонкий нос, красивые, напряженно сомкнутые губы, ярко-голубые прозрачные глаза, густые русые волосы, изогнутые, четко очерченные брови — все в Джеймсе напоминало о холеном породистом коне. Армейская форма сделала его неуклюжим, лишила былого лоска. Молодой человек поглядел на себя в зеркало и вспомнил, как на конференции социалистической молодежи одна из девушек сказала ему: «Ты такой красивый, прямо как кинозвезда!» Сейчас он выглядел совершенно непримечательным. Джеймс спустился в гостиную, где у включенного торшера сидела мать, рассеянно перелистывая журнал. По радио играла танцевальная музыка. Миссис Рейд взглянула на сына, ошеломленно ахнула, поднеся ладонь к губам, и виновато поднялась.

— Нет-нет, ты прекрасно выглядишь, мой мальчик. Я просто не ожидала… — произнесла она, заключая его в объятия. Грубая ткань солдатской гимнастерки поглотила нежность прикосновения.

Воротничок сдавливал шею, сапоги были слишком велики и оттягивали ноги. Мать попробовала размягчить заскорузлую кожу, согрела голенища над паром из чайника, принялась натирать жиром. Джеймс стоял в одних носках, неловко вывернув узкие ступни, будто страшась предстоящей им участи. Через час он снова примерил сапоги и сказал матери, что стало гораздо лучше. Слишком узкая стопа, вот в чем проблема…

На следующий день он надел форму, теперь уже «на все время проведения военных действий» — выражение быстро приобрело популярность, потому что звучало мужественно и со сдержанным достоинством.

— Может быть, войны не будет, — сказала мать.

— Ну, тогда все обойдется.

Отец попрощался с Джеймсом и настоятельно посоветовал не верить обещаниям командования о том, что «все закончится к Рождеству».

— Они все там дураки, — мрачно заметил мистер Рейд. Непонятно, кого он имел в виду: военных министров? правительство? В глазах отца застыла боль прошлой войны.

— До свиданья, папа, — мягко сказал Джеймс, подошел к калитке и обернулся.

Родители бок о бок стояли на ступеньках крыльца, ладонь матери нежно поглаживала руку старого солдата. «Как на открытке, — подумал Джеймс, борясь с нахлынувшей тоской. — А теперь повоюем». В последнее время, под наплывом новых идей и чувств, он часто размышлял, не лучше ли было бы, если бы отец погиб в окопах. Он прожил такую несчастливую жизнь… он и сам наверняка об этом знает. С другой стороны, он женился на матери… Считается, что ей повезло, ведь вокруг столько незамужних женщин. А если бы они не сыграли свадьбу, то и сын у них не родился бы… Нет, это невозможно представить. Если бы отец погиб на фронте, то Джеймс не шагал бы сейчас по мостовой в тяжелых сапогах. В сознании мелькнуло насмешливое замечание: «Пушечное мясо!»; никогда прежде ему не случалось задумываться о его смысле.

На вокзале он встретился с Дональдом. Вагон был полон молодых парней в новехоньком обмундировании. Потом они пересели в автобус, где ехали и гражданские. На лицах пассажиров отражались непонятные чувства: страх? неприязнь? жалость? Во взглядах некоторых сквозило то же, что и в глазах Джеймсова отца — наверное, эти люди тоже пережили Первую мировую войну… Двадцать лет прошло! Автобус подъехал к воротам гарнизона. Новобранцев встречали два капрала. Молодые люди один за другим подходили к штабу, называли свои имена, получали номера и шли к ниссеновским баракам, расставленным аккуратными рядами, точно фигуры на шахматной доске. Приятелей распределили по разным казармам. Джеймс огорчился, а Дональд, нимало не смутясь, отправился к месту назначения с группой новобранцев, беседуя с ними как со старыми друзьями. Оказалось, что новичков распределяют в алфавитном порядке, и Джеймс натужно пошутил: «Р и Э — и с мест они не сойдут».[15] Он пришел в казарму, где размещались двадцать человек: по десять коек с каждой стороны и закуток капрала — прямо как в школьном общежитии. Новобранцы оглядывались с любопытством и напряжением, словно звери на новом месте, пытаясь сообразить, откуда ждать угрозы. Капрал Джонс дал им время осмотреться и объяснил, где сложить вещи и как застилать койки. Тут явился сержант и, как полагается, громовым голосом начал отдавать отрывистые распоряжения. Ужинали в огромном бараке, больше похожем на сарай. В первую смену за столы сели двести молодых людей, по большей части взвинченных и не чувствующих голода или просто непривычных к армейской еде — почти все осталось на тарелках. Сержант, стоя в торце длинного стола, громогласно объявил, что лично займется улучшением аппетита вверенного ему личного состава.

Вернувшись с ужина, двадцать юношей изо всех сил старались унять беспокойство, вызванное незнакомой обстановкой. Капрал, заметив беспорядок в казарме и вещи, небрежно раскиданные по углам, пригрозил вызвать сержанта.

Молодые люди начали жаловаться, что не привыкли рано ложиться спать. Явился сержант и строго отчитал их: в первый день такое поведение прощается, но со следующего новичкам не поздоровится, а если кто заикнется о бессоннице, то пусть не беспокоится — крепкий сон ему будет обеспечен.

Новобранцы ожидали подобной отповеди: почти в каждой семье был ветеран Первой мировой, и об армейских порядках они знали — «лает, да не кусает».

Капрал удалился к себе, а парни стали укладываться, недовольно бурча о неудобных койках и жестких подушках. «Суровая школа жизни» Джеймса не страшила: годы, проведенные в школе-интернате, пошли ему на пользу. Рядовой Дженкинс пошутил, что армейская жизнь — сказка по сравнению с жизнью в школе. «Вот и еще один кандидат в офицеры», — сообразил Джеймс, оценивающе разглядывая соседа. Молодые люди обменялись небрежными фразами и умолкли. Как выяснилось, мирок казармы мог служить прекрасной иллюстрацией для лекции по классовой структуре общества. Большинство новобранцев не представляли себе, что такое школа-интернат. «Неплохо вы там устроились», — беззлобно заметил Пол Брайант. С Дженкинсом у Джеймса оказалось мало общего, а вот с Брайантом он сдружился, хотя отец Пола был простым разносчиком угля в Шеффилде.

На следующий день обитателей пяти казарм — сто человек — отправили в здание бывшего сельского клуба, где проводили инструктаж по пользованию оружием. Из окон клуба гарнизон выглядел собранным на скорую руку, несмотря на стройные ряды казарм. Внезапно хлынул дождь; сверкающие струи ударяли о землю с такой силой, что пенящиеся фонтанчики подскакивали чуть ли не до колен — мимо клуба маршевым шагом проходил отряд пехотинцев. Инструктаж проходил весь день. Под конец дня Джеймс признался, что сапоги натерли ему ноги, и терпеливо снес град презрительных замечаний сержанта о новобранцах хреновых, которые не могут найти себе обувку по размеру. Каптенармус сжалился над ним и долго подбирал сапоги, приговаривая: «За ногами следить надо, с обезноженного солдата никакого толку…» Все сапоги были широки на узких ступнях Джеймса, пришлось поддевать две пары носков. Он чувствовал себя как пингвин, увиденный когда-то в зоопарке, — птица неуклюже вышагивала по бортику бассейна, широко расставив лапы, словно ей натирало в паху. Грубая ткань армейского обмундирования безжалостно царапала тонкую юношескую кожу.

Потом начались повзводные учения. Всех новобранцев объединили неимоверная усталость и злоба на сержанта; саднящая кожа и стертые в кровь ноги Джеймса влились в общие страдания. Юношу поддерживало только чувство неимоверной гордости — он, как и все, терпеливо сносил лишения.

Через десять недель взводные учения сменились ротными. Джеймс вместе со всеми колол штыком соломенные чучела. Винтовка стала его лучшим другом, как и обещал сержант. Все это время Джеймсу постоянно приходили в голову забавные наблюдения и насмешливые замечания, но поделиться ими он ни с кем не мог — полученное образование мешало найти слова, понятные его невежественным соратникам, безграмотное косноязычие которых щедро сдабривала отборная солдатская брань.

Дважды он получал взыскания: за плохо вычищенные сапоги Джеймса отправили на кухню чистить картошку, а за недостаточно поспешное приветствие старшего по званию — поставили в ночной караул.

К концу учений дало о себе знать поврежденное в школьные годы колено. Сержант Бакстер приказал перебинтовать его потуже: растянутая связка — не помеха стойкому бойцу. Наконец сотни новобранцев в учебном лагере превратились в настоящих мужчин, сплоченных неделями изнурительной муштры. Новоиспеченных солдат отправили в гарнизон на западе, а в учебный лагерь прибыли новички. Соратники Джеймса глядели на них с насмешливым сожалением. «Бедолаги и знать не знают, что их ждет», — снисходительно говорили они, отправляясь к автобусам.

Перед отправкой всем дали увольнительную на выходные. Джеймс вернулся домой с великой неохотой, понимая, что его возвращение наверняка расстроит родителей. Он попытался представить себе, каково провожать любимого сына на войну, — и не мог. Подобные рассуждения разительно отличались от затаенных насмешек и глумливых замечаний в адрес властей, ставших привычными за время, проведенное в учебном лагере, — солдату трудно исполнять приказы без внутреннего протеста. Думать о жизни матери не хотелось. Он представлял, как она сидит вечерами у торшера и под тихую музыку, доносящуюся из радиоприемника, вяжет свитер. Для любимого сына. Она всегда вязала, не отрывая взгляда от мелькающих в руках спиц, хотя многие женщины совмещают это занятие с разговорами или даже с чтением. Наверное, мать прятала глаза, чтобы никто не догадался, о чем она думает. Интересно, о чем она все-таки думает? Сидит одна-одинешенька, такая беззащитная и хрупкая, терпеливо ждет, пока муж вернется из паба. Джеймса все это очень злило… непонятно почему. Совсем другое дело — злиться на своего сержанта. Двадцать лет мать проводила вечера в одиночестве, с вязанием в руках. Отец возвращался из паба, пахнущий пивом, умывался и чистил зубы, потому что миссис Рейд не выносила запаха алкоголя, а потом родители ложились спать. На отца Джеймс зла не держал, но ему очень хотелось проткнуть кого-нибудь штыком. Вот только кого? Не терпелось выйти на улицу и заорать во все горло: «Нет! Не смей!»

Вместо этого он поцеловал мать на прощание, по-сыновни похлопал отца по несгибаемой спине и уехал на запад Англии.

Сотни молодых людей продолжили там обучение воинским премудростям. Дело пошло легче, хотя все изнывали от скуки. В перерывах между муштрой и учениями Джеймс лежал на койке и читал стихи. Пол Брайант, бросивший школу в четырнадцать лет, теперь следовал примеру Джеймса с тем же упорством, с каким Джеймс когда-то во всем подражал Дональду. Полу было гораздо труднее: длинные слова давались ему нелегко. Джеймс одолжил Полу томик стихов и вспомнил, как сам упивался поэзией. Пол Брайант с жаром поблагодарил приятеля и забормотал, перелистывая страницы:

— Ох, как здорово… И вот это тоже!

Сыну угольщика, в жизни не выезжавшему из города, нравились стихотворения о природе и сельской жизни.

Под цветом вишня по весне

Согнулась…[16]

Или, например:

Я вышел в мглистый лес ночной.

Чтоб лоб горящий остудить…[17]

— А еще есть что-нибудь похожее? — смущенно спрашивал он, как совсем недавно Джеймс спрашивал Дональда.

Джеймс с Полом и несколько других юношей счастливо избегли всеобъемлющей тоски. Всем остро недоставало развлечений: девушек в округе было мало, а пиво в пабах заканчивалось, как только выдавали увольнительные. Сотни молодых людей в бесконечном ожидании войны томились от безделья и скуки. Потом началась битва за Францию, новобранцы отправились туда и закончили свой путь на побережье Дюнкерка. Джеймс все это пропустил — старая травма дала себя знать, связки воспалились, колено распухло, и он попал в госпиталь.

Из его взвода погибли пятеро, двоих ранило. В связи с большими потерями два взвода пришлось объединить. Джеймс потерял свою боевую семью. Его приятель Пол с тяжелым ранением головы лежал в госпитале. Дональда ранило в ходе эвакуации из Дюнкерка. Джеймс получил увольнительную и поехал повидать друга. Дональд, с перебинтованными головой и рукой, выглядел ужасно, но все медсестры в отделении наперебой твердили, что он — душа и сердце госпиталя. В палате Дональда постоянно звучал смех и шутки, посетители приходили один за другим. Какой-то паренек сидел у койки Дональда и не спускал с него восхищенных глаз. Джеймс вспомнил свои юношеские восторги: похоже, Дональду нужны были преданные ученики, искренние последователи и почитатели.

Джеймс провел с раненым целый день, пока не подошли к концу часы, отведенные для посетителей. Он питал безграничную признательность к Дональду (сознавая, однако, что тот, возможно, и не вспоминал о своем давнем приятеле) и с благодарностью принял врученную им стопку книг и брошюр.

Началась битва за Британию, Черчилль произносил зажигательные речи, но в гарнизонах мало что изменилось. Сражения шли в воздухе, вдали от сонного запада Англии. Джеймс мог бы попасть в военно-воздушные силы. Что ему помешало? Его отец был пехотинцем, поэтому Джеймсу и в голову не пришло избрать иной род войск. Британскими истребителями управляли ровесники Джеймса: он мог бы быть среди них, мог бы погибнуть — или стремительно нестись навстречу своей гибели. Его могли подбить над морем (и он бы «упился до смерти водами Дуврского пролива») или протаранить над сушей (и он бы «сгорел на пВогребальном костре „Спитфайра“»). Жаргон военных летчиков стали употреблять повсеместно, будто воздавая дань уважения погибшим героям.

Джеймс пошел в пехоту, потому что его отец был пехотинцем. Он отказался идти на курсы подготовки офицерских чинов в Андовере, потому что отец не дослужился до офицера. Джеймс не хотел оставлять свой взвод, своих приятелей и особенно Пола. О глубине своего одиночества он задумался только тогда, когда почувствовал, что взвод заменил ему семью.

Со времен Дюнкерка поменялся состав роты, в которой служил Джеймс. Поползли слухи, что их пошлют на фронт. Увольнительные объявили — и тут же отменили. Вместо Северной Африки — впрочем, бойцы и не догадывались, что сражения ведутся именно там — роту перебросили в Нортумберленд. Проблема заключалась в том, что мобилизованных было слишком много — власти перестарались, плохо представляя себе возможное развитие военной кампании. В гарнизонах бездействовали сотни тысяч солдат, жаждущих принять участие в боях. Сержанты и капралы утверждали, что зеленая молодежь своего счастья не понимает: их могли послать в шахты, уголь добывать. Что, не хочется в забой? Тогда не жалуйся на скуку. От безделья многие заболевали: бессмысленное ожидание изматывало душу, изнуряло разум, сводило с ума. На этой благодатной почве бурным цветом прорастали совершенно фантастические слухи.

Для поддержания и укрепления боевого духа личного состава стали приглашать артистов эстрады. В казарменных радиоприемниках звучал чарующий голос Веры Линн. Офицеры службы армейского просвещения организовывали лекции по самым разным предметам, и их посещали все, потому что делать было больше нечего. Изредка солдат отпускали в увольнительную, но городок по соседству с гарнизоном особых развлечений предложить не мог. Пива в пабах катастрофически не хватало. В закусочных подавали сомнительного вкуса сосиски и омлет из американского яичного порошка. Радовали только овощи и фрукты из окрестных деревень. Полу Брайанту здесь понравилось бы, да только его перевели в другую роту. Поговаривали, что все мясо и свежие яйца увозят в лондонские рестораны, где прожигают жизнь богачи и нормирование продуктов никого не волнует. А еще были девушки. Джеймс впервые в жизни познал физическую близость в обществе девицы из Земледельческой армии — стоя у каменной ограды в темном переулке. Юноша с гадливым омерзением отнесся и к самому процессу, и к его непосредственным участникам, однако это не отвратило его от мечтаний о светлом возвышенном чувстве, о чистой деве, которая ждет его одного. Внутренний голос попытался высмеять наивные мечты о любви и нежности, но Джеймс заставил его умолкнуть, не желая представлять себе отношения, похожие либо на терпеливое молчание его родителей, либо на задиристый, шумный союз родителей Дональда. Нет, возлюбленная Джеймса — как, впрочем, и любого из его соратников — будет совсем иной…

Прежде Джеймс изредка выпивал пинту пива с отцом или рюмку хереса с матерью; теперь он пил для того, чтобы опьянеть — и относился к этому с тем же гадливым омерзением. Армейские приятели надирались в доску и лапали развратных девиц, а внутренний голос Джеймса насмешливо замечал: «Не каждому дано быть настоящим бойцом».

Скуку развеивали только посещения близлежащих ферм: желающим разрешалось отлучаться на полевые работы и на уборку урожая. Джеймсу это очень нравилось. Он начал задумываться, не заняться ли ему сельским хозяйством, и даже приударил за хорошенькой дочкой фермера, но она отвечала на его ухаживания вздохами и с раскаянием объяснила, что ее жених воюет в Северной Африке. «А я его так люблю!» Урожай собрали. Германия напала на СССР, а Япония — на США. «Перелом близок», — твердили политические обозреватели, однако все понимали, что ситуация складывалась критическая.

«Похоже, вас приберегли на горячее», — подшучивали сержанты, заметно подобревшие со скуки. В свободное время Джеймс валялся на койке и читал. Он прочел все книги, которые ему передал Дональд — поэтические сборники, романы и политические брошюры. Памфлеты с названиями «Открыть Второй фронт!» и «Свободу Индии!» его не заинтересовали. Он лениво пролистал их, зевая от скуки, зато оживился, прочитав строки Уильяма Генри Дэвиса: «Когда наши души покинут земную юдоль, если ты не вынесешь разлуки, ищи меня в полях Элизия…».

Прекрасный, суровый Нортумберленд… наверное, здесь они и сгинут навеки, забытые всеми, даже Министерством обороны. Да и зачем отсюда уезжать, если до сих пор никуда не уехали? Так мыслят люди, доведенные до безумия бесконечным ожиданием.

Внезапно ожидание закончилось. Все решили, что их перевозят в новый гарнизон, следуя неизбывному закону «как сложилось, так и продолжится». Об их подразделении просто-напросто забыли. «Кто-то дал маху», — с понимающими ухмылками замечали солдаты.

Выяснилось, что их отправляют в Индию. Нет, в открытую им об этом не объявили, «болтун — находка для шпиона» и все такое, они сами догадались. Япошки подбирались к Индии, индийская армия готовилась к обороне. Солдатам было все равно, куда их пошлют, — лишь бы выбраться отсюда, лишь бы прекратилось изматывающее ожидание.

Джеймс уложил в вещмешок нехитрые солдатские пожитки и драгоценные томики стихов. В последние месяцы — нет, в последние годы! — его дух поддерживала только поэзия. Без нее он уже давно бы отчаялся. Ах, как он благодарен Дональду — и за это, и за все остальное. Джеймс жил лишь воспоминаниями о безмятежном предвоенном лете и светлыми мечтами о будущем, о любви и о мире. «После войны все так и будет», — думал он, вспоминая счастливую пору конференций, бурных дискуссий и горячих споров, откровенный обмен мнениями, надежду, восторг и упоение жизнью. Войны ведут для того, чтобы создать мир, полный искренней дружбы, товарищества и обожания девушек, среди которых найдется она — единственная и неповторимая.

Он приехал домой попрощаться с родителями. На вопрос отца об офицерских курсах Джеймс ответил, что ему это неинтересно.

— Ну и дурак, — буркнул мистер Рейд.

Мать разрыдалась и попросила сына беречь себя.

* * *

Громадный крейсер в маскировочной окраске издалека казался размытым пятном, тучей над океанским простором, призрачной стайкой летучих рыб или смутным, дрожащим маревом. Вблизи мрачная махина угрюмо и зловеще нависала над портом. Недавно это был роскошный пассажирский лайнер «Бристоль касл», принадлежавший пароходной компании «Юнион касл», но теперь он изменился до неузнаваемости.

В ожидании посадки пять тысяч солдат столпились в порту и запрудили близлежащие улочки. Многие молодые люди никогда в жизни не видели моря (в то время отдых для простого люда ограничивался редким выходом в парк) и ничего не понимали ни в кораблях, ни в плавании. О морских путешествиях знали по газетным заметкам и репортажам в кинотеатрах на сеансах новостей: «Сегодня утром в порт Нью-Йорка прибыл трансатлантический лайнер „Куин Мэри“. На борту корабля и на причале играли оркестры, приветствуя герцога… кинозвезду… оперную певицу… боксера…»

Пяти тысячам солдат и офицеров предстояло разместиться на корабле, предназначенном для семисот восьмидесяти пассажиров, и проделать сначала семь тысяч миль до Кейптауна, а затем еще несколько тысяч миль до Индии.

По законам военного времени лайнер «Бристоль касл» лишили имени; впрочем, место назначения тоже оставалось безымянным.

Исполинская громадина военного транспорта высилась у причала символом общества, которое были призваны защищать солдаты. Две верхние палубы отвели офицерам и командному составу экипажа, а помещения третьего класса и трюмы — худшие места на корабле — заполнили солдаты. Банальное отражение классового строя в миниатюре.

Бойцы устремились к мосткам. Сержанты и капралы, стоя на палубе, громогласно отдавали приказы о размещении, в соответствии с указаниями капитана корабля и членов экипажа, потому что никто из армейских чинов понятия не имел об устройстве судна.

Взвод Джеймса Рейда одним из последних погружался на борт. Капрал Кларк по прозвищу Нобби (в армии всех бойцов по фамилии Кларк зовут Нобби), коренастый, приземистый мужчина, покрывшись по́том от беспокойства, подгонял своих подопечных. Командовать личным составом он не любил, опасаясь ответственности, и сейчас старался изо всех сил. За долгие месяцы ожидания бойцы привыкли к его безалаберности и смирились с ней. Рядом с Джеймсом стоял Руперт Фитч, сын кентского фермера. Гибкий худощавый блондин с четкими чертами веснушчатого лица и ранними залысинами над высоким лбом был прекрасным наездником и любил лошадей. Время от времени Джеймс, вспоминая о своем мимолетном желании стать фермером (но как, как?), восхищенно завидовал Руперту — с такой же смутной тоской и восторгом смотрел на Джеймса Пол Брайант, а три года назад сам Джеймс так взирал на Дональда. Руперту никогда не надо было объяснять, что и зачем следует делать: казалось, армия стала для него продолжением жизни, проведенной за возделыванием земли и сбором урожая. «Разрешите обратиться!» — Руперт с легкостью и на равных заговаривал с капралами и сержантами, предлагал чуть изменить отданное распоряжение, проложить несколько иной курс, перейти на использование другой марки обувной смазки. Ему прочили офицерские курсы, однако он, как и Джеймс, упорно отказывался. «Не по мне», — говорил Руперт. На ферме он с удовольствием трудился наравне с работниками.

Гарольд Муррей постоянно сжимал кулаки, словно ожидая нападения. Этот высокий сутулый юнец с горящими глазами когда-то прислуживал в лавке, где его отец торговал дешевой одеждой. Джонни Пейн до войны помогал отцу продавать овощи с лотка в Бермондси и теперь брал уроки счетоводства у Джеймса — в мирное время пригодится. Эти пятеро солдат хорошо знали друг друга. Еще пять бойцов взвода «Б» были новенькими — их прислали во время очередной перегруппировки личного состава, причины которой остались неизвестными.

Наконец капрал Кларк отдал приказ двигаться. Взвод промаршировал на борт, и солдаты начали спускаться в темную глубь судна, на палубу «Е» над самой ватерлинией. Оттуда снова вниз по трапу, в отведенное им помещение, где к переборкам крепились подвесные койки, а между переборками втиснули столик и посудный шкафчик. На свободном пространстве десять человек умещались с великим трудом — стоя или лежа в парусиновых койках. У переборки свалили вещмешки и прочую экипировку.

Прозвучал приказ «Выйти на палубу!». Бойцы взвода «Б» вместе с сотнями и тысячами бойцов смотрели, как проплывает за бортом Англия, белые утесы и все прочее. Вокруг корабля с криками носились чайки. Смеркалось. Далекий закат пятнал алым бурое небо. На палубе «Е» вспыхнул слабый отблеск фонаря, освещая трап. Бойцы спустились в душную темноту, где пахло краской и свежей древесиной. В мирное время лайнер рассекал океанские воды в сияющем ореоле огней, заливая волны серебристым светом. Поначалу трансатлантическое путешествие занимало месяц, затем — три недели, а еще позже океан можно было пересечь и за две недели, но зачем спешить? Почему бы не насладиться морской прогулкой на роскошном корабле? Теперь же на судне не было ни огонька. Светомаскировка, затемнение, как дома, в Англии. В распоряжении взвода «Б» была одна-единственная тусклая лампочка.

Кормили их по рационам военного времени — хуже, чем в гарнизоне: хлеб и тушенка с картошкой (сплошная картошка). В кружках плескался крепкий чай. Кружки скользили и ездили по столешнице, не удерживаясь в специальных креплениях. Всех напугал приступ морской болезни, которую прежде никто из бойцов не испытывал. Джонни Пейн согнулся пополам.

— Тебя мутит, делов-то, — сказал капрал Кларк, борясь с подступившей тошнотой. — Давайте, вяжите койки!

Первые попытки закрепить подвесные парусиновые койки обычно сопровождаются беззлобным подшучиванием, но корабль уже качало. В гальюны выстроились очереди. Приказ капрала Кларка устраиваться на ночлег остался невыполненным: бойцы выбежали на палубы и свесились через леера. Через минуту капрал Кларк присоединился к своему взводу. С борта гигантского военного транспорта беспомощно блевали сотни солдат.

На палубе, под ветерком, бойцы почувствовали себя лучше. Слышался неустанный плеск волн, невидимых в кромешной тьме. Все осознавали грозившую им опасность. Войсковой океанский конвой не движется со скоростью медленного суденышка. Громадный военный транспорт, перевозящий личный состав, — излюбленная мишень противника. Судно следовало во главе корабельной группы, в которую входили два эскортных эсминца, предназначенных для отражения атак подлодок противника. До Кейптауна путь лежал неблизкий, предстояла остановка во Фритауне — на дозаправку и пополнение продовольственных запасов. Подлодки рыскали в гаванях обоих портов, шныряли по Атлантическому океану, топили военные суда. Бойцы об этом знали, хотя их никто не предупреждал. Они столпились у планшира, на темной палубе, глядя в бескрайнюю ночную мглу. Нет, лучше спуститься в тесный трюм, в самое чрево исполинской громадины, туда, где существует иллюзия безопасности, где защищают стены корабля.

В этих тревожных размышлениях прошла первая ночь плавания.

Спать в парусиновой койке непросто, приходится привыкать. На столе расставили миски для завтрака. От качки постоянно тошнило, миски пришлись кстати. Бойцы вываливались на пол, чертыхались, падали, набивая синяки и шишки, и снова забирались в койки.

Холодным пасмурным утром корабль вошел в Бискайский залив. Капрал Кларк, по-прежнему страдая от морской болезни, встревоженно отдал распоряжение приступить к завтраку, хотя понятия не имел, правильно ли это. Многие сержанты, расквартированные на верхних палубах, поближе к лейтенантам, с коек вставать не собирались.

Джеймс и Руперт запихнули в себя пару ложек овсянки и тут же пожалели об этом.

Поступил приказ строиться на палубе. Капрал Кларк поднялся к сержантам. Выяснилось, что морская болезнь подкосила почти всех. На ногах был лишь сержант Перкинс. Он спустился к бойцам и пришел к выводу, что построение лучше отменить.

Бискайский залив штормило. От качки страдали все; от трюмов до кают корабль пропитался едким запахом блевотины.

Подвесные койки, стукаясь боками друг о друга, раскачивались вместе с кораблем. На палубе, среди кипящих свинцовых валов, было еще хуже. К вечеру транспортное судно превратилось в громадный лазарет. Некоторые бойцы оказались неподверженными морской болезни и вызвались помогать на кухне, надеясь поживиться лишним пайком. Вместо этого их заставили убирать рвотные массы в каютах и на палубах.

Взвод «Б» считал, что их разместили в чертовой дыре, в самой глубине корабля, но под ними располагался еще один уровень — вместительные трюмы, куда провели вентиляцию при переоснастке корабля. До войны там находились багажное отделение и продуктовый отсек, а теперь они были битком набиты военнослужащими, которые задыхались от духоты и жуткой вони. На третьи сутки бойцов на палубе «Е» разбудили громкие крики откуда-то снизу. Солдаты поняли, что их соратникам выпали муки пострашнее — клаустрофобия. Впрочем, клаустрофобией теперь страдали почти все: внутри смыкались и давили стены корабля, снаружи душила тяжелая мгла — не было видно ни линии горизонта, ни звезд, ни луны, ни туч. Всеобъемлющая, всепроникающая тьма.

На четвертую ночь взвод «Б» в полном составе — даже капрал Кларк не стал протестовать — выбрался на палубу. Бойцы растянулись у бортов и смежили веки. Один Руперт Фитч чувствовал себя прекрасно. Он оперся спиной в бортик, склонил голову на колени и вполголоса замурлыкал какую-то мелодию. Исполинский корабль, ритмично раскачиваясь на волнах, гордо и упрямо двигался вперед, в темноту. Утро не принесло изменений. На палубу высыпали люди из трюмов. Капрал Кларк, командир взвода «Б», лежал у бортика ничком, обхватив голову руками и раскачиваясь вместе с кораблем.

По трапу сбежал сержант Перкинс по кличке Рыжик — коренастый коротышка с ежиком морковно-рыжих волос. За время службы он выработал в себе агрессивную воинственность, приличествующую сержанту. Морской болезни он избежал, однако, проведя трое суток бок о бок со страдающими бойцами, подавил в себе желание заорать: «Собраться и встать в строй!» Несчастные лежали на палубе в лужах блевотины. Вдобавок, у многих начался понос.

О суровом нраве сержанта Перкинса было известно всем. Он старался быть «строг, но справедлив», как говорили солдаты, но сегодня в этом не было нужды. Сержант направился в расположение взвода «Б». Пол, залитый рвотными массами, усеивали осколки битой посуды. Вонь стояла жуткая. Сержант Перкинс задумался. Его подопечные находились на палубе «Е», солдатами в трюмах он не распоряжался. Но до палубы «Д», где разместили сержантский состав, уже дошли слухи о положении в трюмах: капралы сообщили, что необходимо принять какие-то меры. Перкинс решил провести проверку. Он спустился по трапам в трюм — громадное сумрачное пространство, где гулко раздавались стоны несчастных солдат, лежавших в подвесных койках. Те, кто мог ходить, нарушили приказ и отправились на палубу «Д». Преступное нарушение приказа командования! Подобные беспорядки необходимо пресечь раз и навсегда. Сержант Перкинс понял, что ему надо подняться на палубу «В», доложить офицерам о необходимости изменить приказ и разрешить бедолагам из трюма выходить на палубы.

Сержант Перкинс вернулся на палубу «Е», к своему личному составу — сотне бойцов. Непонятно, кто из несчастных, усеявших палубу, входил в его роту. Солдаты лежали ничком, скорчившись, обхватив голову руками. Сержант подошел к планширу и устремил взгляд в суровую океанскую даль. В детстве он плескался на каменистом пляже, а однажды поймал краба и принес его домой, но отец строго отчитал сына и заставил выпустить добычу в море. Этим и ограничивалось знакомство Перкинса с водной стихией: ласковый пенный прибой набегает на берег, лижет пятки босоногого мальчугана, играющего у воды. Сейчас перед ним простирался безбрежный, величественный океанский простор. Где-то там, в невообразимой, пугающей дали, небо смыкалось с водой, а в глубине рыскали вражеские подлодки. Впервые в жизни сержант Перкинс поежился от подступившего страха.

Он мысленно возблагодарил крепость своего желудка, обернулся к подопечным и во всеуслышание объявил, что погода улучшается — по мнению одного из офицеров с палубы «В». Сержант Перкинс, с присущим ему трезвомыслием истинного кокни, и сам считал, что так долго продолжаться не может. Командным голосом он обратился к Кларку:

— Капрал, как оправитесь, доложите мне!

Ответа не последовало. Откуда-то донеслись стоны: «Господи, боже мой!»

«Бог здесь ни при чем», — подумал сержант Перкинс, резво взбежал по трапу на палубу «В» и доложил одному из офицеров о положении дел в трюмах.

— В таких условиях скотину держать грешно, — закончил он свой рассказ.

Страдающие морской болезнью часто предпочитают смерть нескончаемым мукам: уж лучше нападение вражеской подлодки, чем еще десять минут жуткой тошноты, рези в желудке и головокружения. Внезапно, как и обещал сержант Перкинс, на море воцарился штиль. Бойцы постепенно приходили в себя, поднимались на ноги, цепляясь за леера и ошеломленно озирались: вокруг сизым шелком расстилалась тихая водная гладь, только белели кое-где барашки пены. В высоком синем небе курчавились пушистые облака.

Капрал Кларк сел, прислонившись к фальшборту. Появился сержант Перкинс; отрядили специальную команду для наведения порядка на корабле, и солдаты принялись ожесточенно поливать из шлангов палубы. Если кто и попал под струю воды, так ничего страшного, не размокнут.

Помывка никому не помешала. Бойцы стаскивали с себя испачканную одежду и нагишом выстраивались в очередь для получения особого мыла, которое пенилось в морской воде. После помывки всех переодели в обмундирование, предназначенное для жаркого климата, а грязные вещи сложили в высоченные кучи, для последующей стирки.

На палубы вышли цирюльники, расставили стулья: бойцам предстояли стрижка и бритье.

Умытые и причесанные солдаты выстроились на палубе, и сержанты приступили к ежедневной муштре, хотя все еще не совсем оправились от морской болезни. Впрочем, сержантам было легче: отведенное им помещение лучше проветривалось. Судно вычистили сверху донизу, повсюду пахло мылом и карболкой. Принесли обед. Расстроенные желудки не принимали бутербродов с маргарином, тушенки с картошкой и сладкой рисовой каши. Джеймс через силу впихнул в себя несколько ложек, Руперт поел чуть больше. У изнуренных солдат аппетита не было.

На верхних палубах происходило почти то же самое. Сержант Перкинс рассказал своим подопечным, что на самой верхней палубе офицеры мылись в бассейне — в соленой воде — по двадцать человек за раз. Капитан корабля и старшие чины ложились спать в форме, сняв только сапоги. Сержанты и младшие лейтенанты размещались в двуспальных каютах, переоборудованных под восемь спальных мест, по четыре койки с каждой стороны. Некоторые из старшего командного состава занимали двуспальные каюты первого класса — по четыре или по шесть человек в каждой. Но каюты первого класса были просторными.

— Я вам вот что скажу, — закончил Перкинс. — Жизнь, конечно, не сахар. Но мы ж не в круиз отправлялись, верно? Вот и славно. А теперь в колонну по четыре становись!

Бискайский залив остался позади. Военный транспорт шел во Фритаун, древний порт, где когда-то процветала работорговля; теперь корабли заходили сюда на дозаправку и для пополнения съестных припасов. Однако Руперт Фитч объяснил Джеймсу, что плывут они не на юг, а на запад. «Посмотри на солнце», — растолковывали солдатам-горожанам бойцы родом из сел.

Всех охватила смутная тревога: куда плывет корабль? Куда еще, если не в Кейптаун?

А потом настала жара. Солдаты, привыкшие к теплому английскому лету, плохо переносили тропический зной, истекали по́том и заболевали. На палубе «Е» тени не было, сотни бойцов изнывали от жары, участились случаи тепловых ударов. Сержант Перкинс под палящим солнцем обгорел как рак, воспаленная кожа покрылась волдырями и шелушилась.

— Муштры не будет, ребята. Отдыхайте. И экономьте питьевую воду — запасы на исходе, — предупредил он.

Пресная вода заканчивалась, но за бортом плескался целый океан. Многие решили наполнить фляги морской водой и, не слушая приказов капрала Кларка, с жадностью напились. От соленой воды тошнило. В некогда роскошном салоне первого класса устроили лазарет, однако места не хватало, и офицерам на палубе «Б» пришлось потесниться.

После стирки в морской воде обмундирование заскорузло и натирало обожженную кожу.

Руперт Фитч поглядел на солнечную дорожку в сверкающих волнах и объявил, что корабль держит курс на юго-запад.

От жары не хотелось есть. Все страдали от жажды, но бойцам строго-настрого приказали экономить воду.

— Не волнуйтесь, ребята, — сказал сержант Перкинс. — Во Фритауне отопьетесь. А еще там полно фруктов. Заживем по-королевски, а?

Радости это не прибавило.

На палубе «Е» установили навесы. Обгорелые до красноты солдаты сидели и лежали в жаркой, душной тени, мечтая о свежей воде — о бурных потоках и прудах, о широких реках и водопадах. Бойцы щурились, прикрывали ладонями глаза, не привыкшие к чересчур яркому свету солнца, глядели на океан, приглаженный яростными лучами. В волнах кувыркались дельфины, но до них дела никому не было. Слишком жарко. Где-то рыскали подлодки. Летучие рыбы выскакивали из воды, ударялись о борта корабля и шлепались обратно в океан. Изредка странные твари долетали до палубы, откуда их равнодушно сбрасывали за борт.

Гарольд Муррей встал и неуверенно направился к трапу, не обращая внимания на строгие оклики капрала Кларка. Муррей карабкался все выше и выше, пока не добрался до палубы «Б». Там он отдал честь ошарашенному коммандеру Бирчу и вежливо произнес:

— Мне надоело, сэр. Не могу больше. Я домой пойду.

После чего Гарольда увели в лазарет.

Бойцам ежедневно полагался душ. Обливание соленой водой раздражало и без того воспаленную кожу. Щеки отчаянно щипало после бритья.

Желудки отказывались принимать тяжелую пищу: тушенку с картошкой, растворимый суп, омлет из яичного порошка, каши на сгущенном молоке.

Джеймс и Руперт Фитч сидели у фальшборта и глядели на волны. Каждый дельфин казался им подлодкой. О подводной угрозе знали все. В наши дни подлодки без труда проплывают под водой вокруг света, а в те времена им приходилось часто всплывать на поверхность, пополняя запасы воздуха.

На корабле то и дело раздавались крики:

— Эй, смотрите, перископ!

— Да нет, это рыба!

В океан выбрасывали мусор и остатки пищи, и за кораблем следовали громадные косяки всевозможных рыб. Над волнами с криком кружили птичьи стаи, жадно набрасываясь на щедрую поживу. Невиданное зрелище завораживало. На кормовых палубах собирались матросы, с любопытством следили за проделками диковинных птиц и рыб. К морякам, неподвластным ни морской болезни, ни палящему солнцу, солдаты относились с подозрением и неясной обидой.

Юркие эсминцы сновали вокруг, ни на минуту не прекращая кружения, заходили то с носа, то с кормы, то с боков. Жерла орудий грозно целились в воду, прожекторы стояли наготове. На верхней палубе военного транспорта тоже установили торпедный аппарат, зенитные орудия и прожектора.

Руперт Фитч объявил, что корабль держит курс на восток, по направлению к Фритауну, где у самой гавани рыскали вражеские подлодки. Джеймс сидел, закрыв глаза, и воображал, как под водой скользят смертоносные тени. «Если нас потопят, если я погибну, то никогда не встречу свою любовь. Свою единственную, настоящую любовь…» Он вспомнил дочь нортумберлендского фермера и попытался убедить себя, что испытывал к ней головокружительную страсть… Может быть, девушка вспоминает о нем. Но если корабль потопят и все погибнут, то любовь исчезнет, растворится в небытие. Его любовь.

— У тебя подружка есть? — спросил он Руперта.

Фитч сказал, что у него есть невеста и после войны они собираются обвенчаться. Он с гордостью показал Джеймсу ее фотографию.

— Она меня обязательно дождется!

Корабль, покрытый пузырящейся от зноя маскировочной краской, направлялся к гавани Фритауна. Все на борту с замиранием сердца ожидали удара торпеды, однако до порта военный транспорт добрался в целости. Солдатам увольнительных не дали, а офицеров отпустили в город. Босоногие негры-носильщики в живописных лохмотьях волокли на борт ящики продовольствия и цистерны с водой. Вода! Наконец-то! Бойцы напились вволю, обливались свежей водой, смывая морскую соль и пот с обгорелой, саднящей кожи — особенно страдала взопревшая, нежная кожа в паху. В порту Фритауна корабль простоял двое суток. Питание улучшилось: курятина, рыба, фрукты. Солдаты и не подозревали, что существует такое множество разнообразных, прежде неведомых лакомств — папайи, ананасы, дыни, бананы и манго. Ни одного яблока, ни одной груши. От обжорства у многих возникло расстройство желудка.

Вскоре им предстояло еще одно испытание: многие тысячи миль перехода от Фритауна в Кейптаун.

Обшарпанный военный транспорт в сопровождении эскортных эсминцев выскользнул из гавани. На палубе у орудий собрались морские офицеры в белоснежной форме.

— У моряков такой обычай, — перешептывались солдаты.

Загремели выстрелы прощального салюта, печально завыл гудок. Эсминцы пристроились по бокам корабля, и конвой направился на запад, чтобы сбить с толку вражеские подлодки, поджидавшие на южном направлении.

— А если фрицы догадаются? — любопытствовали многие. — Наверняка их подлодки прячутся на всех морских путях.

До самой Южной Америки — бескрайние сизые просторы, мерно катящиеся серо-зеленые валы, побережье Африки исчезает на горизонте… Как представить себе дорогу в океане? мореходный путь? маршрут? коридор?

Изобилие Фритауна подбодрило бойцов, они почувствовали себя в относительной безопасности, к ним вернулось хорошее настроение. Однако изнурительный зной вскоре взял свое. Под навесами на палубах расстелили тростниковые циновки, купленные во Фритауне, но от палящих лучей солнца не спасало ничего. Ждали наступления ночи — лунной или беззвездной, неважно. Главное, что по ночам становилось прохладнее: не холодно, но чуть прохладнее по сравнению с невыносимой дневной жарой. Корабль двигался на запад. Бойцам хотелось, чтобы курс лежал на юг, к цели их путешествия. На западе ждали неведомые земли — Рио-де-Жанейро, Буэнос-Айрес… Внезапно штиль сменился волнением на море, и это положило конец шутливым догадкам. Океан вздымал громадные валы, окатывал палубы потоками бурлящей воды. Руперт Фитч не выдержал нового испытания и слег. Его лихорадило, веснушчатая кожа покрылась волдырями. Бедолагу отправили в лазарет. «Все, больше не свидимся», — обреченно подумал Джеймс, остро ощущая свое одиночество.

Солдат больше не заставляли ночевать в трюмах. Бойцы спали на палубе. Сержант Перкинс с остальными сержантами отправились на верхнюю палубу и доложили своим командирам о необходимости перемен. Офицеры спустились на нижние палубы с очередной проверкой и обнаружили, что там некуда ступить из-за скопления тел. Было решено перевести несколько сотен солдат на палубу выше, где разместились сержанты и младший офицерский состав. Взводу Джеймса повезло — они оказались среди перемещенных бойцов. В тесных сержантских каютах — с жесткими койками и иллюминаторами — солдаты почувствовали себя лучше.

Для поддержания должного порядка и соблюдения уставной иерархии правый борт отвели сержантам и младшим офицерам, а левый — нижним чинам. С утра солнце жарило левый борт, а после обеда — правый, но особой разницы это не представляло. Курс все так же лежал на запад. Эсминцы все так же кружили за бортом. Потом налетел шторм, хотя никто из солдат так и не понял, в чем отличие между бурным волнением и штормовой погодой.

— От погодных условий еще ни один лайнер не пострадал, — успокоил их сержант Перкинс.

Оставалась угроза подводных лодок.

На палубах лежали сотни бойцов. Их постоянно лихорадило и мутило, есть они не могли. По утрам их заставляли подняться и стоять у планшира, пока команда уборщиков не смоет ночную грязь с палубы. Как только едкая морская вода стекала за борт, измученные солдаты в изнеможении падали на палубу.

Запасы пресной воды снова подходили к концу. Из этого все быстро сделали вывод, что затянувшийся вояж на запад — попытка уйти от преследования одной или даже нескольких подлодок противника. Бойцы страдали от жажды. Несмотря на жару, многих била дрожь — последствия теплового удара. Пострадавших отправляли в лазарет.

Для того чтобы вынести невыносимое, необходимо цепляться за время: час за часом, минута за минутой… нет, я больше не могу, не хочу, не буду, так больше невозможно, этого не выдержит никто… боль раскалывает голову, сжимает виски, дробно стучит в затылке, перекатывается внутри черепа тяжелым шаром мутной воды… тошнит… ломит кости… саднит ободранная кожа. Многие покрылись кровоточащими язвами, возникшими на месте волдырей, ссадин и царапин. Пострадавших отправляли в лазарет. Дважды в день группы санитаров обходили палубы в поисках особо тяжелых больных. Качка мешала держаться на ногах, санитары пробирались между бессильных тел, устилавших палубу, хватались за планшир и высматривали пострадавших.

И так день за днем, ночь за ночью. А потом кто-то заметил, что курс сменился на юго-восток — и новость моментально облетела весь корабль. Однако же страдания и боль длились так долго, что стали привычной, безнадежной мукой, которая никогда не закончится. На восток повернули? Ну и что? Скоро опять повернут на запад. Добрым вестям не верил никто.

Солнце умерило палящий жар. Штормить прекратило, но качка не уменьшалась. В один из бесконечных дней бойцам приказали строиться, хотя они еле держались на ногах. Муштровать их никто не собирался, однако в Кейптаун следовало явиться в чистом обмундировании, аккуратно выбритыми и подстриженными. На нижних палубах снова появились табуреты цирюльников и ведра пресной воды: брили всех желающих. Многие отказывались, потому что обгоревшая до волдырей кожа щек не переносила бритвы.

Выдачу пресной воды больше не ограничивали: по-видимому, воду экономили из предусмотрительности, на случай долгих блужданий в Атлантическом океане. Впервые за долгие недели известие обрадовало бойцов. Впрочем, это касалось только питьевой воды; для помывки и стирки по-прежнему употребляли морскую.

Солдаты облачились в чистое обмундирование, заскорузлое от соленой воды. На палубах снова высились горы грязной одежды, пропитавшейся по́том, гноем и мочой.

В очередном приказе говорилось, что в связи с наступлением штиля — штиля? эту безумную качку называют штилем? — всем желающим предлагается легкий ужин. Свежие яйца из Фритауна не вынесли первого же шторма, но оставались куры и хлеб.

В последнюю ночь на палубы высыпали все, кроме больных в лазарете и напичканных опиумом безумцев, запертых в бывшем салоне второго класса. Как древние мореходы после изматывающего затяжного путешествия, бойцы напряженно вглядывались в горизонт, нетерпеливо ждали, когда же появится берег, далекий и желанный мыс Доброй Надежды.

Все знали, что самое опасное место — фарватер гавани, где наверняка поджидает вражеская подлодка. Эсминцы неутомимо шныряли вокруг военного транспорта, неожиданно возникали то впереди, то сзади, то слева, то справа. С рассветом волнение на море поутихло, громадные валы уже не грозили захлестнуть корабль. Бойцам приказали явиться на завтрак.

— Налетай, ребята! — велел сержант Перкинс, который чудесным образом остался в хорошей физической форме, в отличие от своих истощенных подопечных. Однако расстроенные, съежившиеся желудки отказывались принимать чай и хлеб с джемом.

Над горизонтом появились низкие облака: первый признак земли. Столовая гора. Похоже, изнурительный вояж подходил к концу… но нет, поползли слухи, что поблизости заметили подлодку.

Сержант Перкинс объявил своей роте — сотне бойцов и капралам:

— Ну что, ребята, приплыли. Как говорят, «бегут часы и в злейшее ненастье».[18] Правильно говорят, я считаю.

Лишь двое или трое солдат распознали цитату в речи сержанта, но на всех лицах отразилось молчаливое согласие — слова точно описывали пережитое. В дни своей бурной юности сержант Перкинс прочел их на листке отрывного календаря и с тех пор с большим удовольствием применял запавшую в душу философическую фразу в подходящих ситуациях.

После этого лирического отступления он набрал в грудь побольше воздуха и рявкнул командным голосом:

— Так, все, закончили прохлаждаться! Рядовой Пейн, поправь ремень! Уроды! Увальни! Равняйсь! За взводом А к высадке на берег готовьсь!

* * *

На веранде особняка, выстроенного на склоне Столовой горы, в шезлонгах сидели две молодые женщины. С веранды открывался вид на гавань, куда вот-вот должен был прибыть конвой. Корабли, появляющиеся в морской дали, поначалу выглядели соринкой в глазу, всплывшим на поверхность китом или парящей над волнами птицей. Женщины узнали о предстоящем прибытии военного транспорта от своих мужей, служивших на военной базе в Саймонстауне. Им не были известны ни название корабля, ни конечный пункт назначения. Впрочем, о самом прибытии они тоже не распространялись, хотя прислуга и садовники наверняка заметили, что их хозяева неожиданно заказали огромное количество съестных припасов, пива и вина.

Обе женщины, известные в кейптаунском светском обществе как хозяйки элегантных салонов, славились изысканными вечеринками и радушным приемом гостей. Сейчас они в очередной раз готовились к встрече военного транспорта — далеко не первого, но и не последнего. Корабль пополнял запасы продовольствия, топлива и воды, солдаты получали увольнительные на берег и наслаждались всем, что мог предоставить Кейптаун: еду, выпивку и, по возможности, женщин. Нет, не мулаток или негритянок — впрочем, местные жители закрывали глаза на отдельные нарушения неписаных правил приличия.

Дафна Райт и Бетти Стаббс жили в предвкушении праздника: как минимум два дня, наполненные развлечениями, а если повезет, то и все четыре. Или пять.

В саду под деревом няня пыталась успокоить раскапризничавшуюся полуторагодовалую малютку.

— Ох, давай ее мне, — вздохнула Бетти.

Няня, пухленькая мулатка в розовом платье и белом переднике, принесла девочку матери. Малышка прильнула к материнской груди и уснула. Няня вернулась под дерево и взялась за отложенное вязание.

Щурясь на солнце, Дафна завистливо взглянула на подругу.

— Бетти, я места себе не нахожу. — Она погладила плоский живот и поудобнее устроилась на шезлонге. Золотистые локоны, снежно-белая блузка и алая юбка делали ее похожей на девушку с рекламного плаката.

— Да ну, полтора года — не срок. Слушай, давай подгадаем так, чтобы одновременно? За компанию?

— Джо говорит, что лучше дождаться конца войны.

— Так это когда еще будет!

— Его послушать, так я овдовею и стану матерью-одиночкой. А я никак не могу ему объяснить, что должна же памятка остаться…

Мужья периодически уезжали в какие-то загадочные поездки по Африке, и обе женщины каждый раз волновались, дожидаясь их возвращения.

— Берти проговорился, что Генри недавно пришлось сделать вынужденную посадку в пустыне. Чуть авария какая-то не случилась. Хорошо, что обошлось, — вздохнула Бетти. Генри был ее мужем.

— А Генри тебе ничего не сказал? — удивилась Дафна. Ее муж упоминал о происшествии, но она не хотела напрасно волновать подругу.

— В том-то и дело, что нет! — воскликнула Бетти. — А когда он вот так молчит, я не знаю, что и думать.

— Да, они нам мало что рассказывают.

Бетти погладила дочурку по спине.

— Я все равно места себе не нахожу, — повторила Дафна. — Вот нарочно забеременею, а там посмотрим, как ему это понравится.

— Понравится, конечно, — кивнула Бетти, и подруги снова уставились в безбрежный океанский простор — с виду такой мирный… Где-то в глубине таились вражеские подлодки. На безмятежной лазурной глади не было и следа приближающегося военного транспорта.

— Если простоят в порту трое суток, то мы месяц в себя приходить будем, — улыбнулась Бетти.

— А за четыре дня точно съедят и выпьют все подчистую.

— Может, съездить на фермы? Продуктов докупить?

— У тебя есть бензин?

— Я запасливая, — пробормотала Бетти и задремала, бессильно уронив загорелые руки. Темные кудри рассыпались по плечам. Малышка довольно посапывала, прижавшись к материнской груди.

Дафна приподнялась на локте и мечтательно поглядела на мать и дитя. К глазам подступили слезы. Она очень хотела ребенка, но, к несчастью, беременность закончилась выкидышем, и с тех пор месячные с раздражающей регулярностью напоминали о несбывшейся мечте. Джо упрямо принимал меры предосторожности, хотя ребенка хотели оба.

Бетти была единственной близкой подругой Дафны среди широкого круга приятелей и знакомых. Они знали все друг о друге с тех самых пор, как Дафна приехала в Кейптаун и вышла замуж за Джо.

Дафна, девушка из провинциального английского городка, познакомилась с будущим мужем в 1937-м. Обаятельный Джо Райт приехал из южноафриканского Саймонстауна в гости к школьному другу. На летнем городском балу он встретил Дафну, протанцевал с ней всю ночь и вскружил ей голову. «Он вскружил тебе голову», — говорили все. Да, вскружил. «Выходи за меня замуж», — сказал, нет, приказал он, и она отправилась в Кейптаун на пассажирском лайнере пароходства «Юнион касл». Корабль назывался «Стирлинг касл». (А вдруг именно этот лайнер и прибудет на днях?) Потом была роскошная свадьба — Джо происходил из влиятельной семьи первых поселенцев, основателей Кейптауна. Впрочем, Дафну это не впечатлило и не испугало: в Англии на борт корабля ступила наивная провинциалка, а в Кейптауне на берег сошла совсем другая девушка. В плавании она познакомилась с компанией сверстниц, возвращавшихся домой — в Южную Африку — из увеселительной поездки по европейским странам. Новые знакомые сначала шокировали Дафну, а потом она стала им завидовать. Они были совсем не похожи на английских девушек: шумные, непринужденные, несколько развязные, напористые. Их яркие одеяния выглядели вызывающими, бросались в глаза. Дафна случайно услышала, как одна из девушек мимоходом заметила подруге: «Ой, она такая англичанка… вечно в голубом, прям как малышка мисс Маффет». Дафна с ужасом сообразила, что говорили о ней. Голубоглазая блондинка с нежным румянцем на бледных щеках, она и впрямь всегда носила голубые крепдешиновые платьица («Ах, голубой тебе так идет!») с белыми кружевными воротничками и перламутровыми пуговицами, скромные шляпки в тон и белые перчатки («Истинная леди никуда не выходит без перчаток»). Непринужденные девицы правы: она выглядит неэлегантно, скучно и слишком неприметно.

По прибытии в Кейптаун Дафна немедленно избавилась от привезенных с собой нарядов и накупила ярких платьев. Золотистые кудри она укладывала в высокий шиньон, голос звучал напористо и уверенно, от прежней застенчивости не осталось и следа. Дафна превратилась в местную знаменитость, о ее вечеринках писали в колонках светской хроники. Все считали, что Джо очень повезло с женой.

А что об этом думал сам Джо? Он полюбил ее за непохожесть на южноафриканских девушек, за все то, от чего она с таким упорством избавлялась: золотистые кудри, бледная кожа, нежные лепестки губ. Дафна во всем перещеголяла своих случайных попутчиц. Джо следил за стремительным преображением жены и время от времени пытался протестовать, интересовался, не слишком ли она усердствует.

Тосковал ли он по утраченной застенчивой невесте-скромнице? Джо всегда и всем говорил, что они с Дафной прекрасно ладят. Он гордился женой, ценил ее искрометное веселье, настойчивый характер, неподражаемый стиль и открытое дружелюбие.

Южноафриканка Бетти, жена капитана Генри Стаббса, жила в соседнем доме. Ей, как и Дафне, было двадцать четыре года. Их мужья, офицеры одного ранга, давно приятельствовали. Все «саймонстаунские жены» были знакомы между собой, но Дафна и Бетти стали настоящими подругами. Близкими подругами. Лучшими подругами.

Дафна, опираясь на локоть, с нежностью поглядела на дремлющую красавицу Бетти Стаббс и малышку, прикорнувшую на материнской груди. Внезапно закралась пугающая мысль: у Дафны есть Джо и Бетти, но больше не на кого положиться на пугающем громадном континенте. Без мужа и подруги она останется в одиночестве, затеряется на чужбине, вдали от родины… где идет война. «Идет война…» — звучало отовсюду. «Помни, что идет война», — неустанно повторяли все, словно о войне можно забыть.

«Если бы у меня был ребенок…» — с неизбывной тоской мечтала она, вспоминая, как отдалась во власть стремительного порыва, который подхватил и увлек ее от родных английских берегов в далекий чужой Кейптаун. Типичная застенчивая англичанка, Дафна научилась держаться вызывающе и привыкла шокировать окружающих — в меру. Всегда в меру.

«Я себя накручиваю», — подумала она, откинулась на шезлонг и повернула голову так, чтобы видеть лица Бетти и девочки. Дафна всегда поддавалась настроению. Когда с ней впервые случилась истерика, с рыданиями, всхлипами и дрожью, Бетти утешала подругу, объясняла, что это просто ностальгия, а горничная услужливо подала крепкий кофе, приговаривая: «Мэм, вы тоскуете вдали от дома, бедняжка». Впрочем, Дафна ежедневно благодарила судьбу за то, что живет не в Англии. Там все было очень плохо. Да, конечно, она скучала и по родителям, и по младшему брату, но южноафриканская Дафна совершенно не походила на послушную дочь и заботливую старшую сестру. В юности один из поклонников назвал Дафну нежным цветком. Тогда она рассмеялась, однако сегодня ей было не до смеха. Да уж, нежный цветок!

«Ах, как же хочется ребенка! Надо поговорить с Джо», — вздохнула она. Слезинка скользнула из глаза к виску и затерялась в густых золотистых волосах. Дафна задремала.

Подруг разбудил громкий плач малышки. Подошла няня, взяла ребенка на руки и сообщила, что к берегу приближается большой корабль.

— Корабль приплыл, мэм, — повторила она. — Будем веселиться до утра.

Лайнер в обшарпанной маскировочной раскраске пришвартовался к причалу. По улицам, бегущим с горы, в порт уже спешили потоки автомашин: по случаю прибытия военного транспорта владельцам выдали дополнительную норму бензина, ведь поднимать настроение бравым защитникам отечества важнее, чем экономить горючее. Дафна сидела за рулем своего автомобиля, Бетти ехала следом. Обе женщины принимали активное участие в работе Комитета по встрече воинов и славились радушным гостеприимством. Достойных кандидатур катастрофически не хватало для приема сотен и тысяч солдат, поэтому в день прибытия военного транспортного судна хозяйки знаменитых кейптаунских салонов рады были и тем женщинам, которых обычно не удостаивали вниманием. Где-то на пристани играл духовой оркестр, но шум порта заглушал бравурные марши.

— Слушай, вояж был ужасный, — по телефону предупредил Дафну муж. — Их чуть не потопила подлодка. Впрочем, они об этом не догадываются. Передай Бетти, что Генри задерживается, Комитет по встрече собирает экстренное совещание. Вдобавок, придется человек двести отправить в больницу, может, за четыре дня их подлатают.

— Четыре дня, говоришь?

— Только никому ни слова. И постарайся не болеть, больницы будут переполнены. Да, и вы с Бетти сегодня домой нас не ждите.

Солдаты сходили на берег, еле держась на ногах: изможденные, чахлые, тощие, увечные. Женщины радостно махали им из распахнутых дверей автомобилей. Бойцам пожимали руки, произносили краткие приветственные речи и рассаживали по машинам. Первыми увозили офицеров. В прошлый приход транспортного судна у Дафны квартировали офицеры, но в этот раз она сказала Джо, что совершенно неважно, кто ей достанется. Вереница солдат, сходящих с корабля, казалась бесконечной. Кто-то упал, ему помогли подняться, повели под руки. Дафна усадила на заднее сиденье четырех сержантов. Мимо неуклюже ковылял высокий худощавый солдат, неуверенно вытянув руку, словно пытаясь найти опору. Дафна распахнула переднюю дверь и пригласила его занять место рядом с собой. Бледный лоб юноши покрывала обильная испарина.

— Не слишком приятное путешествие выдалось, — сказал один из сержантов.

Дафна улыбнулась, услышав знакомый говор западной части Англии.

— Да-да, нас предупредили, — ответила она.

Тяжелый запах немытых тел заполнил салон автомобиля, и Дафну замутило. Должно быть, ее чистота и свежесть смущают бойцов. От паренька на переднем сиденье просто воняло. «Он совсем еще мальчик», — подумала Дафна.

— А у вас можно будет помыться? — спросил кто-то с заднего сиденья.

— Или, например, ванну принять? — присоединился к нему сержант-шотландец.

— Конечно, — ответила Дафна, направляя машину к дому.

На ступеньках крыльца стояли две горничные и садовник. По соседству, у дома Бетти, навстречу гостям спешила прислуга. На лицах встречающих мелькнуло сострадание: солдаты выглядели словно призраки.

Парнишка на переднем сиденье очнулся от дремы, с трудом вылез из машины, поднялся по ступенькам на крыльцо и обессиленно рухнул в шезлонг, на котором утром сидела Дафна.

— Приготовьте ванну, — распорядилась Дафна. — И полотенец побольше.

На крыльце у Бетти происходило то же самое.

— Нам не во что переодеться, — извиняющимся тоном произнес один из сержантов.

— Принесите халаты, — велела Дафна горничным и стала рыться в гардеробе Джо в поисках подходящей одежды.

Немного погодя из ванной один за другим вышли умытые солдаты в купальных и домашних халатах, а один — в цветастом розовом кимоно Дафны. Никто даже не улыбнулся при виде мосластого мужчины в дамских шелках. Обессиленный юноша в шезлонге за все это время не шевельнулся.

Вечером Дафна собиралась развлекать гостей, но, похоже, им было не до развлечений. Им не хотелось ничего делать, главное — чтобы перестала раскачиваться земля под ногами. Может быть, за четыре дня они придут в себя.

Дафна бросилась к телефону, предупредила приглашенных, что вечеринка отменяется, и подошла к измученному юноше. Тот сидел словно в забытьи. Дафна присела на корточки рядом с ним и спросила, как его зовут.

— Джеймс, — еле слышно ответил он.

— Ну что, Джеймс, ванна готова, а вашу одежду мы постираем.

Он попытался встать. Дафна приобняла его за худые плечи и ощутила тонкие кости под кожей.

— Ничего-ничего, мы вас быстро на ноги поставим… — Она помогла ему подняться и, придерживая за плечи, повела в ванную, где стало ясно, что сам он вымыться не сможет.

— Похоже, вашим приятелям повезло больше, — заметила Дафна.

— Они сержанты.

Дафна не поняла, при чем здесь чин. Она набрала воды в ванну и попросила одну из горничных, Сару, помочь бедняге искупаться. Дафна и сама помогла бы ему, но ее охватила какая-то непонятная робость.

Пока Джеймса мыли, Дафна лихорадочно соображала, где найти смену одежды для высокого худого юноши. Она позвонила в дом деверя — высокого и худощавого парня, который ушел воевать с войсками Роммеля в Северной Африке, — и вскоре служанка принесла Дафне ворох мужской одежды.

Немного погодя юноша, с помощью Сары одетый в чистое, неуверенно вышел из ванной комнаты. Одежда оказалась почти по размеру.

Грязное, вонючее обмундирование надо было выстирать. На лужайках перед домами Бетти и Дафны за дело взялись четыре служанки: они опустились на колени перед корытами с мыльной водой и на стиральных досках щетками драили грубую ткань. Повсюду разлеталась пена.

Гостям приготовили постели, подали ужин. От вина и пива бойцы отказались. Истощенный юноша, Джеймс, сидел за столом с тремя сержантами: на время увольнения с чинами решили не считаться, пояснил сержант из Девона. Они с подозрением глядели на жареную свинину с овощами.

— Ну что, ребята, попробуем, — неуверенно предложил шотландец. — Надо жирок нагуливать.

Фруктовый салат пользовался бо́льшим успехом.

Спустились сумерки. Мужчины сидели в гостиной, слушая новости по радио — над сухими, невнятными сообщениями поработала цензура. Объявили о прибытии военного транспорта, но не сказали, сколько продлится стоянка. Затем гости вежливо попросили разрешения отправиться на покой и разошлись по своим спальням. Джеймс остался сидеть в кресле.

Позвонил Джо, спросил, как идут дела, посоветовал пригласить для консультации домашнего врача.

Джеймс не спускал с Дафны глаз.

— Вы похожи на видение… — с запинкой произнес он. — Вы не представляете… там, на корабле, среди солдат, забываешь о том, что существуют прекрасные женщины.

— Тяжело вам было?

— Да, — коротко ответил он и замолчал, не в силах объяснить, что именно имеет в виду, потом протянул руку (тонкое запястье болталось в манжете голубой рубашки) и коснулся ладони Дафны. — Вы настоящая… мне не привиделось, — рассеянно произнес он, сосредоточенно разглядывая ее лицо. — Вы красавица.

Горничная ждала знака подавать кофе, но Дафна отпустила ее и подошла к Джеймсу, чтобы помочь встать из кресла. Юноша с усилием поднялся и самостоятельно дошел до веранды, где ему устроили постель. Он присел на гору одеял и спросил:

— Как вас зовут?

— Дафна.

— Ну вот, имя у вас тоже как у богини.

— Не как у богини, а как у обычной нимфы.

— Ах, умоляю вас, не превращайтесь в лавровое деревце!

Дафну это замечание очень тронуло, хотя шутки о лавровом деревце она слышала всю жизнь.

— Простите, пижамы для вас у меня нет.

Он медленно снял брюки и голубую рубашку. Трусы Джо нелепо болтались на тощих бедрах. Джеймс скользнул в постель и лежал, глядя на Дафну, как на чудо.

— Вы англичанка.

— Да. Вы ведь тоже англичанин.

— Да.

— С вами все будет в порядке.

— Я сплю и вижу сон, — пробормотал Джеймс, неожиданно сильными руками притянул к себе Дафну и обнял, уткнувшись ей в шею. — Как замечательно пахнут твои волосы…

— Пустите меня, пожалуйста.

— Зачем? — удивился он.

Дафна с неловким смехом высвободилась из объятий, но Джеймс поймал ее ладонь и поднес к своей щеке.

— Я в раю, — сказал он и заснул.

Она вернулась в дом, вся дрожа в смятении неясных чувств. Истощенный до предела юноша, пахнущий после купания свежим мужским запахом… Сердце Дафны трепетало. Она посидела в гостиной, выкурила несколько сигарет одну за другой и позвонила Бетти.

— Мои все заснули, — сказал она.

— Мои тоже, — ответила Бетти. — Видно, измучились.

— Ничего, мы поставим их на ноги.

— Вот только потом им снова на корабль возвращаться.

— А как насчет завтрашней вечеринки?

— Отменять ничего не будем. Если захотят, то присоединятся к гостям.

На следующее утро Дафна проснулась по обыкновению рано и в пеньюаре прошлась по дому. Солдаты еще спали. Мысленно она назвала их «Том, Дик и Гарри» — простые, заурядные имена для простых людей. Имен тех, кто останавливался в доме во время прибытия прошлого транспорта, она тоже не помнила. В саду полным ходом шли приготовления к вечеринке, на деревьях развешивали гирлянды и фонарики. Вечером все будет нарядно и празднично. Дафна позвонила мужу на военную базу, предупредила, что вечеринка пройдет сегодня и на следующий день тоже.

— На меня не рассчитывай, — ответил Джо. — У нас тут… в общем, расскажу, как увидимся.

Позавтракав в одиночестве — фрукты и кофе, — Дафна пошла на кухню и обсудила со служанками меню предстоящего ужина. Они принимали уже третий военный транспорт и привычно занялись делом.

Ближе к полудню сержанты Том, Дик и Гарри — на самом деле их звали Джерри, Тед и Джон — проснулись. Дафна составила им компанию за поздним завтраком: яичница, бекон, жареные помидоры. Похоже, к бойцам понемногу возвращался аппетит. Дафна заметила у всех участки обожженной кожи, покрытой волдырями, — сержанты неохотно обнажили воспаленные торсы, продемонстрировали гнойные язвы на бедрах и голенях.

— Я пригласила нашего врача, он вас осмотрит.

Джеймс все еще спал на веранде. Дафна подошла к нему. Он вскрикнул и проснулся, затем с улыбкой приподнялся на локте. Дафна присела на шезлонге поодаль.

— Как ваша кожа? — спросила она. — Скоро придет врач.

Воспаленные участки кожи покрылись сыпью, как при кори или потнице. Вспухшее колено рассекала белая нить старого шрама. Ступни тоже воспалились и распухли.

— Мы слишком долго не снимали сапог. — Джеймс взял Дафну за руку, приложил ладонь к своей щеке и закрыл глаза. Его губы дрожали.

— Джеймс, я замужем, — сказала она.

— Глупости, — ответил он серьезно и рассудительно.

— Надо, чтобы вас осмотрел врач.

Джеймс поцеловал ее ладонь и отпустил.

Домашний врач осмотрел солдат и заявил, что им необходим отдых и частые обтирания холодной пресной водой. Одного сержанта мучил кашель, у другого обнаружились опухшие железы, все находились в крайней степени истощения и страдали от стертых запревших ступней и синяков, полученных при качке. Врач сказал, что всем придется явиться в местную клинику для лечения.

Приехала Бетти и, взглянув на подругу, озабоченно спросила:

— Что с тобой стряслось?

— Ничего особенного. А в чем дело?

— Ты на себя не похожа.

— Да, я сама не своя, — вздохнула Дафна.

Ее признание прервал крик служанки из кухни:

— Мэри, где куры?

— Какие куры? — воскликнула Мэри. — Их еще не привезли.

— Слушай, еды же не хватит! — взволнованно вспомнила Дафна.

Подруги уселись в машину Бетти и отправились на близлежащую ферму за продуктами. Впрочем, та же мысль пришла в голову многим жителям Кейптауна, и в окрестных лавках было пусто. Наконец в одной из деревень обнаружилась пекарня с запасами хлеба; у мясника нашлась баранья туша. Бетти и Дафна привезли добычу домой. Все десять солдат устроились на циновках в саду у дома Бетти. Служанки кормили гостей салатом, жареной курятиной и ветчиной.

— Хотите, поедем в город? — спросила Бетти.

— Или поднимемся на Столовую гору? — предложила Дафна.

Бойцы ответили, что лучше всего сидеть здесь, на склоне, и любоваться океаном, раскинувшимся у подножия, словно павлиний хвост. Водная гладь казалась спокойной и безмятежной, совершенно непохожей на бушующую бездну, где таились вражеские подлодки.

Подруги сидели на траве, играя с малышкой. Целомудренные материнские улыбки ограждали женщин от возможных посягательств. Впрочем, гости с военного транспорта, измученные плаванием, не представляли ни малейшей угрозы. Только Джеймс не отрывал от Дафны жадного, восхищенного взора. Она взглянула на подругу: Бетти, конечно же, заметит внимание юноши. Солдаты быстро шли на поправку и ели с аппетитом, поглощая горы винограда. Воздух пропитался запахом лекарств и мазей, повязки и бинты прикрывали раны, волдыри и язвы, но бойцы больше не походили на жуткие скелеты, недавно сошедшие с борта корабля.

От еды на свежем воздухе всех разморило, и солдаты отправились спать. В садах расставляли раскладные столы, раздавалось звяканье посуды, из кухонь плыли ароматы готовящихся блюд. К празднеству готовился весь город. Солдаты в чистом обмундировании бродили по улицам, надеясь получить приглашение на одну из вечеринок.

Комитет по встречам — организация, ответственная за прием военных транспортов, — попросил местных жителей организовать отдельные вечеринки, куда гостей приглашали по своеобразной лотерее. Каждой из хозяек вручали сотни билетиков с именами: капитан Э. Р. Бейкер, сержант Рэй Смит, капрал Бернерс, рядовой Барри, рядовой Джоунс… Том, Дик и Гарри, обычные имена обычных людей — бойцов, которых вскоре отправят по назначению… куда? В Индию, конечно.

И Бетти, и Дафна устраивали вечеринки из расчета на четыреста гостей каждая, зная, что те, кто остался без приглашения, все равно придут, и выгонять их никто не собирался.

К пяти часам вечера солдаты проснулись. Дневной сон пошел им на пользу. Выстиранное обмундирование отгладили, бойцы побрились и оделись в чистое.

В шесть Бетти ушла переодеваться для вечеринки, а Дафна поднялась к себе, чтобы выбрать наряд. В ее гардеробе было много вечерних туалетов: в начале семейной жизни с Джо Дафна часто выезжала в свет и на балы.

Она достала наряд, который считала своим лучшим: простое белое платье из блестящего шелкового пике. Впрочем, оно совсем не походило на хлипкие шифоновые туалеты с розовой вышивкой, так любимые англичанками. В журнале мод этот наряд называли «образцом классической элегантности». Дафна с ног до головы оглядела себя в зеркало: сияющая фигура в белом облачении, блестящие золотистые волосы, тронутые загаром плечи, сверкающие глаза. Она надела бабушкино колье и браслеты из черного гагата — траурные украшения прекрасно подчеркивали изящество платья. Распущенные волосы рассыпались по плечам. Она еще раз посмотрела в зеркало, где отразилось юное лицо, обрамленное золотым сиянием волос.

— Нет, нет! — сказала она дрожа. — Кажется, я сошла с ума, — пожаловалась она зеркалу, словно своей подруге Бетти. — Точно.

Она торопливо заколола пряди в высокий шиньон и, постарев на десять лет, превратилась в юную матрону. Никакой Джинджер Роджерс (говорили, что с распущенными волосами она очень похожа на Джинджер Роджерс). Она — хозяйка вечеринки. Рядом с ней дрожал невидимый призрак скромной англичанки в белом шифоне, ее второе «я», заброшенный кокон, из которого вылетела яркая тропическая бабочка.

Мечтательная улыбка скользнула по нежным розовым губам. Дафна яростно накрасила их алой помадой, словно опустив забрало защитного шлема, и вышла встречать Бетти. Вдвоем они выглядели очень эффектно и прекрасно об этом знали. «Ах, как вы хорошо смотритесь вместе, блондинка и брюнетка!» Бетти надела платье коричневого шелка. Подруги шили свои вечерние платья сами — по выкройкам из журнала «Вог» на швейных машинках «Зингер» — и очень гордились своими творениями. «Диор, посторонись! — восклицали подруги, вертясь перед зеркалом. — Норман Хартнелл умрет от зависти!» К платью Бетти они поначалу не могли подобрать подходящих украшений — стразы и крупные яркие броши делали наряд вульгарным. Дафна вспомнила, что привезла с собой из Англии неброское ожерелье и браслеты в виде венка из маргариток, и нежное серебряное плетение смягчило суровость формального вечернего платья. На радостях подруги расхохотались.

Обе молодые женщины рано покинули родительский дом. Мужья баловали их, прислуга заботилась о повседневных хозяйственных делах, а сами женщины наслаждались обустройством своих «семейных гнездышек». У них не было недостатка ни во времени, ни в средствах, и обе горели желанием добиться наилучших результатов. Подруги придирчиво выбирали обстановку дома и цветовую палитру, заставляли садовников менять планировку сада и чувствовали себя первооткрывателями, но больше всего им нравилось заниматься шитьем нарядов. С помощью швейных машинок подруги преображались в королев бала. Выбор фасонов и примерка сопровождались бурными взрывами смеха и приступами неудержимого веселья.

— Ой, хорошо, что нас никто не видит! — восклицала Дафна.

— Ага, а то решат, что мы спятили, — соглашалась Бетти.

— Может, и спятили… — кивала Дафна, и подруги снова разражались хохотом.

Их наивный восторженный энтузиазм несколько поугас после того, как у Дафны случился выкидыш, а Бетти родила дочь. Жизнерадостность сменилась трезвым взглядом на жизнь, веселые юные девушки стали серьезными дамами. На швейных машинках теперь строчили рубашки для мужей и детскую одежду, но в шкафах остались висеть плоды былых увлечений. Подруги часто вспоминали, как появилось на свет то или иное вечернее платье.

— Мы все утро с ним возились, помнишь?

— Да, и как здорово получилось!

Бетти и Дафна одобрительно оглядели друг друга и приступили к серьезным обязанностям хозяек вечеринки. К домам то и дело подъезжали автомобили, подвозя солдат. Многие шли пешком, сжимая в кулаке записки с адресом. Садовник выставил на веранду граммофон и стопку пластинок. Из окрестных домов уже раздавались звуки танцевальных мелодий и громкие голоса.

Мебель в гостиной сдвинули к стенам. Служанки непрерывно разносили напитки. Бетти вернулась к себе. Дафна стояла на крыльце, приветствуя гостей. Женщины были на вес золота — хотя бы в качестве партнерш для танцев. «Приходите и приводите с собой подруг», — убеждала Дафна каждую из приглашенных.

Джеймс приобнял ее за талию, прижался щекой к щеке и закружил по веранде в танце.

— Нет-нет, что вы! — воскликнула Дафна, стараясь высвободиться.

— Да-да-да, — прошептал он в такт музыке и притянул ее к себе.

Они танцевали до тех пор, пока Дафну не отвлекли обязанности хозяйки дома, а потом Джеймс вновь увлек ее танцевать. Танцевали все — все, у кого нашлись партнеры.

Садовник возился с граммофоном: с веранды открывался вид на веранду дома Бетти. Там граммофоном заведовала служанка Бетти, Линда. Садовник Дафны давно и безуспешно ухаживал за Линдой и теперь пытался выразить свои чувства с помощью песни «Ночь нежна, а ты прекрасна». Надеясь добиться взаимности, он снова и снова ставил одну и ту же пластинку. Когда гости начинали жаловаться, он неохотно менял мелодию, но при первой возможности возвращался к «Ночь нежна…». Линда не верила в его искренность («Ты за всеми так ухаживаешь», — фыркала она) и в насмешку ставила «Мои глаза полны горючих слез…», на что садовник отвечал песней «Моя красавица, сжалься надо мной…», однако с веранды Бетти по-прежнему доносилось «…Ты бросил меня у алтаря!».

Заигрывание продолжалось весь вечер.

Вечеринка удалась на славу. В смежных садах и на улице собралось не меньше тысячи человек. К середине вечера еда закончилась, но напитков хватало. К двум часам ночи солдат стали развозить по квартирам, огни машин замелькали на дороге, вьющейся по склону. Восторженные восклицания затихали вдалеке.

В доме Райтов солдаты укладывались спать, и Дафна поднялась к себе. «Белое платье сослужило хорошую службу, — подумала она тщеславно, радуясь воображаемой победе. — Ничуть не хуже доспехов». Она сняла ожерелье и браслеты и сбросила с плеч наряд: пышная юбка белым облаком упала к ногам. В постель Дафна легла обнаженной, и немного погодя (как она и предполагала, хотя весь вечер пыталась убедить себя в обратном) к ней присоединился Джеймс.

Рано утром она настояла, чтобы он ушел спать на веранду.

— Нет, — ответил он. — Я не могу.

— Скоро горничная придет.

Он неохотно ушел и улегся на веранде, когда солнце уже согревало разбросанные по лужайке пустые бутылки. Его разбудил звон стекла и шуршанье метлы — служанки убирали мусор со двора.

В саду, под деревом, стояли Бетти и Дафна в ярких пеньюарах. Джеймс никогда прежде не видел таких красавиц. После ужасов военного транспорта любая женщина казалась ангелом, но для Джеймса это не имело значения. Бетти и Дафна предстали перед ним райским виде́нием, чарующей мечтой. Он не сводил с них восхищенного взгляда, стараясь запомнить мельчайшие подробности прелестной картины, чтобы потом воссоздать ее в памяти.

— Слушай, веди себя поосторожнее, — сказала Бетти подруге.

— А что, так бросается в глаза?

— Конечно. Многие заметили.

— Ох, я ничего не могу с собой поделать.

— Дафна, ты же…

— Да знаю я!

— И что?

— Сегодня еще одна вечеринка…

— И завтра тоже. Четыре дня подряд.

— Да, Джо говорил.

Они посмотрели в сторону гавани, где стоял исполинский корабль.

— А ты не хочешь уехать с ним на дачу?

— Вот и я об этом подумала…

— Вам надо бы куда-нибудь подальше от посторонних глаз.

— Да, конечно.

«Дачей» называли ветхий дом — старую хижину на побережье, в нескольких часах езды от Кейптауна. Дафна с мужем иногда проводили там выходные, ездили туда и Бетти с Генри.

— Вот только бензин негде взять, — вздохнула Дафна.

— У меня остался.

— А гостям своим я что скажу? Вечеринка же…

— Ничего, я объясню, что у тебя кто-то из знакомых заболел. Все обойдется, не волнуйся.

— Ладно, я пойду. Разбужу Джеймса.

— Ах, вот как его зовут! — с горечью воскликнула Бетти. — Откуда ни возьмись, явился Джеймс. Кто он? Что за Джеймс? А если Джо узнает? Ему ведь обязательно доложат.

— Ничего не могу с собой поделать, — расстроенно повторила Дафна.

— Значит, скажем, что Джеймса отправили в больницу на пару дней. Он очень плохо выглядит, краше в гроб кладут. Надеюсь, нам поверят.

В садах кипели приготовления к очередной вечеринке: служанки вытирали раскладные столы, перемывали посуду, садовники развешивали по ветвям деревьев бумажные фонарики.

Сержанты еще спали. Бетти подошла к Джеймсу, который сидел в шезлонге на веранде, и сказала:

— Переодевайся в гражданское и пойдем со мной. Прямо сейчас, пока никто не проснулся.

Он послушно надел вещи брата Джо. Дафна сменила пеньюар на легкие брюки с блузкой и вызывающе распустила волосы — впрочем, к кому относился безмолвный вызов, сказать она не могла. В кухне они наскоро выпили кофе. Не обращая внимания на служанок, Дафна быстро собралась и вскоре уже вела машину к прибрежному шоссе. Джеймс молча сидел рядом.

Бетти, обуреваемая смятением, наблюдала за ними из окна. «Дафну как молнией сразило, — думала она. — Черной молнией».

Ухоженные улицы пригородов закончились, за городом начиналось прибрежное шоссе. Справа простирался океан, слева тянулись поля, виноградники и дубовые рощи. Кое-где на лугах паслись стада овец. Джеймс не отрывал от Дафны глаз.

— Прекрати, мне неловко, — сказала она, шутливо касаясь его щеки.

— Ничего не могу с собой поделать, — пробормотал он, ненароком повторяя слова, сказанные ею ранее.

Дафна улыбнулась.

— А мне не смешно, — горько заметил Джеймс. — Останови машину, пожалуйста! Останови же!

Дафна свернула к бухте, где среди низких черных валунов плескали волны. Джеймс обнял Дафну за талию. Он дрожал, а его лицо… Дафне стало страшно. Вдали на шоссе показался автомобиль.

— Джеймс, послушай, давай сначала доедем до места.

— А где это?

— Увидишь.

Они снова выехали на дорогу. Джеймс все с тем же странным выражением лица глядел на лазурную гладь океана. Чайки с криком летали над волнами, по воде бежала солнечная дорожка. Горизонт был чист.

— Ненавижу море, — прошептал Джеймс. — Ненавижу. Оно нас погубит. Обязательно погубит.

— Отвернись, — попросила Дафна.

Он перевел взгляд на ее лицо, но за ней открывался вид на сияющий океан.

Они съехали с прибрежного шоссе на узкую проселочную дорогу, к забору с поломанной калиткой. За забором начинались заросли низкого кустарника, посреди которых стояла заброшенная хижина.

Дафна остановила машину, достала корзинку с едой, оставшейся с вечеринки, и эмалированный бидон с водой — Джеймс тут же его забрал. К хижине вела еле заметная тропка, петляя меж колючих кустов. Дафна отперла дверь большим ключом и распахнула оконные ставни. Солнечный свет ворвался в сумрачную комнатку с высокой кроватью, заваленной покрывалами. У бревенчатой стены стоял посудный шкаф, а посередине — деревянный стол и два стула.

— Вот, добро пожаловать на нашу дачу. Как тебе? — спросила Дафна.

Джеймсу показалось, что сейчас вся его жизнь проходит в казармах, сараях и лачугах. Дача, хижина? Что значит имя?[19] Дача, хижина, заброшенный сказочный домик в лесной чаще… Только они были не в лесу, а в низких зарослях кустарника, пахнущих солью.

Издалека слышалось шумное дыхание моря, плеск волн, бьющихся о скалы. Джеймс и Дафна переглянулись. Лихорадочное напряжение, охватившее их с первого мига встречи, не отпускало ни на секунду. Они опустились на стулья, крепко держась за руки, и молча глядели друг на друга — серьезно, задумчиво и с какой-то горькой укоризной, словно проклиная судьбу, войну, да что угодно, только не себя. Дафна дотронулась до его щеки тонкими пальцами с нежно-розовыми перламутровыми ногтями. «Если бы она и вправду жила здесь, в этой лачуге, то маникюр бы недолго продержался», — подумал Джеймс рассеянно. Эта изнеженная женщина играет здесь… во что она играет? с кем? с ним?

— Сотри эту дрянную помаду!

Дафна открыла сумочку, нашла носовой платок. Джеймс взял его и осторожно, но тщательно вытер порочно алеющие губы.

— Вот, так лучше.

— Пойдем к морю, — сказала она. — На волны поглядим.

— Зачем?

— Не знаю.

Он сосредоточенно взял ее за руку и отвел к постели. Из открытого окна пахло едким соленым запахом океана и опаленного солнцем кустарника. Тишину нарушал только шепот моря. Они припали друг к другу жадно и лихорадочно, объятые жаром трагической страсти.

Дафну разбудил пронзительный крик.

— Что это? — испуганно спросил Джеймс, обхватив голову руками.

— Прилив начался.

Прибой накатил на берег с такой силой, что казалось, очередной гигантский вал вот-вот обрушится на хижину и утащит ее в океан. Стены хижины тряслись, земля дрожала, волны тяжело громыхали о скалы и с глухим рокотом откатывались. Джеймсу почудилось, что он погребен в морской пучине.

Он приник к Дафне и разразился сдавленными рыданиями, судорожно прижимая ее к себе, будто пытаясь удержаться на плаву.

— В прилив здесь всегда так, — объяснила она негромко. — Не надо было нам сюда приезжать. Я не сообразила…

— Но мы же вместе, — прошептал Джеймс.

Волны с тяжелым грохотом ударяли в берег.

— Пойдем посмотрим, — предложила Дафна. — Не волнуйся, до моря метров пятьдесят, не меньше.

— Нет!

— Ладно, тогда давай ужинать.

— Я не хочу есть. Не хочу тратить время впустую.

Она соскользнула с кровати, встала перед ним нагая и едва заметно улыбнулась. С самого начала в их отношениях сквозила суровая обреченность, а сейчас к ней добавилась меланхолическая, тоскливая нотка. Впрочем, этого следовало ожидать, но отчего же им так горько?

— В чем дело? — подозрительно спросил Джеймс.

— Не знаю, — уныло призналась Дафна и отвернулась к столу, чтобы нарезать хлеб и окорок. — Не знаю. Мне как-то странно… смешно.

— Ты надо мной смеешься?

— Нет, что ты! — воскликнула она. — Два дня. Всего два дня, а я…

— Ну скажи же мне, скажи. Мне нужно знать… скольких солдат ты сюда привозила?

— Если ты так думаешь, то нам лучше уехать. — Она расплакалась.

Джеймс хотел встать и подойти к ней, но внезапно рядом прогрохотала волна, и он испуганно скорчился, закрыв уши ладонями.

— Почему, почему ты выбрала меня? А, мне все равно! Ты прекрасна, и этого достаточно! — воскликнул он.

Стены хижины вздрогнули от громового раската.

— Мне не все равно, — ответила она, уронила голову на руки и зарыдала.

Он поднялся с постели, сел за стол и нежно погладил Дафну по золотистым кудрям. Потом встал и решительно взял ее за руку.

— Глупости все это… — Он повел Дафну к кровати и лег рядом. — Знаешь, я не уйду отсюда, с этой твоей дачи. Не вернусь на корабль. Спрячусь здесь, а ты будешь ко мне приезжать.

Когда Дафна Брент вышла замуж за Джо Райта, молодожены провели медовый месяц — точнее, неделю — в фешенебельном отеле, а потом муж привез юную жену в этот домик. Она догадывалась, что он наверняка приводил сюда знакомых девушек, но это не вызвало в ней ревности, напротив, привлекала мысль об укромном уголке, о тайном приюте любовников. В этой ветхой лачуге они с Джо провели много счастливых жарких ночей, наслаждаясь рокотом прибоя. А сейчас Дафна приехала сюда с Джеймсом — и словно попала в иное измерение. Джо обитал в разумном, здравом мире, а она сейчас пребывала как будто во сне — в кошмаре? — и боялась раствориться в нем, точно порождение потусторонних сил. В этом юноше и в ней самой скрывалась невыносимая мука, и Дафна не понимала, откуда в ней взялась эта боль. Никогда раньше она не ведала страданий, не представляла себе, что может быть несчастлива. Сейчас рядом с ней был незнакомец, совершенно чужой человек, и его чувства были для нее странными и чуждыми. Им предстояла скорая разлука; от неизбывного горя Дафне хотелось бить себя в грудь, рвать на себе волосы и выть в голос.

Джо покоился в ее объятиях… Покоился ли? Его сотрясали судороги, трясла непрерывная дрожь. Дафна, закрыв глаза, прижала его к себе и погрузилась в воспоминания.

Когда она только приехала в Южную Африку, Джо и Генри решили повезти своих жен в горы. Лагерь разбили на утесе, облюбованном бабуинами: обезьяны сидели в пещерах и злобно визжали, отгоняя непрошеных гостей. Люди не обращали на них внимания. Неподалеку от утеса, посреди каменистого плато одиноко торчал белесый скелет высохшего дерева. Раскаленный воздух мелко дрожал вокруг сухих ветвей, словно рябь на воде. Женщины приготовили угощение: хлеб, вино, фрукты, мясо для барбекю. Мужчины решили поджечь дерево и поджарить мясо на импровизированном костре. Дерево вспыхнуло, бабуины испуганно заверещали. Из бледного, почти белого пламени дождем сыпались серебристые искры. Дафна застыла на месте, завороженная неистовым жаром, пока Джо не оттащил ее подальше.

Этот жар опалял ее и сейчас.

— Слишком близко, — прошептала она, не открывая глаз. — Слишком близко.

На рассвете прибой все так же рычал у берега. Джеймс и Дафна, обнявшись, вслушивались в шум и рокот. Чуть позже Дафна сказала:

— Пойдем поглядим…

— Я не хочу смотреть на океан.

— Я помню. Ну же, пойдем.

Солнце стояло высоко в небе. Начался отлив. Дафна провела Джеймса меж колючих кустов к песчаной отмели, обрамленной высокими черными скалами. На море было неспокойно, волны бились об утесы, облепленные водорослями.

— Здесь можно плавать? — спросил он.

— За скалами есть бухточка. В отлив там безопасно, — ответила Дафна и вовремя вспомнила, что лучше не предлагать Джеймсу купаться.

Они стояли обнявшись и слушали мерный, завораживающий шум прибоя. Джеймс поежился.

— Это просто море, — сказала Дафна, догадываясь, что плеск волн вызывает у него отвращение. — Не бойся, нас оно не достанет, — прошептала она и тут же пожалела о сказанном, вспомнив, что Джеймсу надо возвращаться на корабль.

— Вот война закончится, я и близко к воде не подойду.

По щекам Дафны покатились слезы. Внезапно, непонятно почему, она почувствовала себя жалкой, одинокой и отвергнутой. Ее бросало из крайности в крайность: она металась между восторгом и унынием, страстью и печалью, словно рыба, выброшенная из родной стихии на берег. Дафна не могла смириться с мыслью, что Джеймс ненавидит море. Она любила океанский простор, всегда считала его свадебным подарком Джо и говорила об этом мужу.

— Я не вернусь на корабль, — сказал Джеймс. — Не вернусь.

— Господи, ты меня не любишь, — всхлипнула она.

— Что? — недоуменно воскликнул он.

Почему она это сказала? Зачем? Она чувствовала себя беспомощной и расстроенной, глупой и жестокой — и не могла совладать с собой. Дафна обхватила Джеймса за плечи; он поморщился. Она отстранилась и заметила кровавые пятна на его рубахе.

— Боже мой! — выдохнула она.

— Брызгами окатило, кожу саднит, — сказал он.

Не надо было его сюда приводить! Как же она раньше не сообразила… а теперь все пошло наперекосяк.

— Пойдем отсюда, — сказала она.

Начинался прилив, волны с грохотом ударяли о скалы. Дафна ощутила, как Джеймс отдаляется от нее. Джеймс чувствовал, что предает ее.

Она взяла его за руку и повела к дому. У калитки дожидался негритенок, Дафна помнила его по прошлым приездам сюда. Он служил в местной лавке, где был телефон. Мальчик принес записку, в которой говорилось: «Дафна, он должен вернуться на корабль завтра в полдень. Бетти».

Дафна поблагодарила мальчишку и дала ему денег. Негритенок странно взглянул на нее — похоже, решил, что от него откупаются.

— Вас отправляют завтра в полдень, — сказала она Джеймсу.

— Я не вернусь.

— У нас еще целые сутки…

— У нас еще целая жизнь.

Опустошенность внезапно исчезла, сменилась наплывом чувств.

— Я вернусь за тобой, — сказал он.

Она обняла его, прижалась к обветренному плечу.

— Не веришь? — спросил он нежно. — Я обязательно вернусь.

Прошел день, прошла ночь. Прилив бушевал над хижиной, сменялся отливом, снова наступал. Утром Дафна встала и начала собирать вещи, боясь, что Джеймс не двинется с места.

— Надо бы поесть, — сказала она.

— Ладно, — ответил он и поднялся с постели.

Они ели хлеб с вареньем, не отводя глаз друг от друга.

— Вот так я тебя и буду вспоминать: растрепанная, чумазая девчушка.

Джеймс и Дафна вернулись к машине у калитки. Клочья белой пены, подхваченные холодным ветром, повисли на кустах.

Дафна сосредоточенно вела автомобиль. Джеймс неотрывно глядел на ее профиль, и ей казалось, что он взглядом обнимает ее.

К веранде подбежала Бетти.

— Наши гости уже на корабле, — сказала она, запыхавшись. — Я их всех отвезла.

Служанки и садовники стояли на ступеньках крыльца. Дафна осталась у машины. Джеймс вошел в дом, переоделся в солдатскую форму и вышел.

— Я отвезу вас, — заявила Бетти, поглядев на подругу.

Дафна дрожала и еле держалась на ногах, не в состоянии сесть за руль.

Бетти подкатила автомобиль к крыльцу.

Дафна и солдат стояли молча, глядя друг на друга. Бетти нажала клаксон. Солдат вздрогнул и подбежал к машине. У него за спиной нелепо подпрыгивал вещмешок. Из окна автомобиля солдат взглянул на Дафну и отдал ей честь. Бетти погнала машину в город.

Дафна медленно поднялась на веранду и присела на краешек плетеного кресла. Служанки и садовники разошлись по своим делам.

Гигантский военный транспорт стоял в гавани. Белые барашки волн облаком окружали серую громадину. С веранды заметна была муравьиная суета в порту.

Дафна не двигалась. Одна из служанок, Сара, вынесла на веранду поднос с чаем. Дафна не обратила на нее внимания. Сара налила чашку и поднесла ее хозяйке.

— Ваш чай, мэм, — настойчиво сказала она.

Дафна покачала головой.

Сара вложила чашку в безвольную руку Дафны.

— Пожалуйста, выпейте чаю, мэм.

Дафна, не сводя глаз с гавани, рассеянно сделала глоток.

— Вот и славно, мэм, — похвалила служанка и вернулась в дом.

Ближе к вечеру вернулась Бетти.

— Еле успели, — сказала она.

Дафна жестом попросила ее уйти. Расстояние между кораблем и причалом увеличивалось.

— Джо звонил. Я сказала ему, что ты себя плохо чувствуешь.

Дафна не произнесла ни слова.

— Джо говорит, корабль должен выйти из гавани засветло, чтобы на подлодку не наткнуться, — продолжала Бетти.

Дафна вскрикнула и испуганно прикрыла рот рукой.

— Знаешь, я дурная женщина, — всхлипнула она. — Я не люблю Джо. Никогда не любила. Вышла замуж по расчету. Это очень, очень мерзко.

— Тебе надо отдохнуть, — сказала Бетти.

Дафна разрыдалась в голос. Она глядела на военный транспорт и нервно теребила спутанные золотистые пряди волос. Кейптаунские знакомые не узнали бы ее: лицо, лишенное привычной косметики, светилось наивностью юной девушки, в которую когда-то влюбился Джо. Она рыдала взахлеб, по-детски.

— Прими что-нибудь успокоительное, — посоветовала ей Бетти.

Дафна не ответила.

— Помоги мне уложить миссис Райт в постель, — велела Бетти служанке, маячащей на пороге кухни. — Я съезжу в аптеку за лекарством.

Они вдвоем попытались увести Дафну в дом; та сопротивлялась, не хотела уходить, пока корабль не исчез за горизонтом. Наконец ее уложили в постель. Бетти помчалась в аптеку, купила таблетки и вернулась.

Дафна неподвижно лежала в кровати, уставившись в потолок недвижным взглядом. Бетти приподняла подругу и заставила ее проглотить лекарство. Дафна бессильно откинулась на подушки и закрыла глаза.

Бетти и Сара безмолвно переглянулись.

Бетти, уроженка Южной Африки, привыкла не замечать слуг, и поначалу Дафна всегда ее за это укоряла. Однажды, не обращая ни малейшего внимания на садовника, который стриг кусты под окнами, Бетти нагишом вышла из ванной и начала причесываться перед зеркалом в спальне. Только после замечания подруги Бетти поняла, что воспринимает прислугу как мебель. Кейптаун славился либеральным отношением к чернокожим: им платили лучше, чем в Йоханнесбурге, хорошо кормили, заботились о здоровье, не изнуряли непосильным трудом, давали выходные. Однако потомки буров не считали негров за людей. Дружба с Дафной вынудила Бетти изменить свои взгляды и стать более осмотрительной в присутствии слуг. Сейчас положение было безвыходным: горничные и садовники Дафны дружили со слугами Бетти и прочей прислугой в окрестных особняках. Очень скоро о Дафне и солдате станет известно всем соседям… и Джо.

— Миссис Райт нездоровится, — умоляюще произнесла Бетти, прекрасно понимая, что в эту ложь никто не поверит.

— Да, мэм, — с сочувственным презрением заметила Сара.

Что ж, следовало ожидать.

Бетти охватило внезапное желание рвать на себе волосы. Она устало провела рукой по глазам, словно пытаясь избавиться от наваждения, нервно рассмеялась и прикрыла рот ладонью.

— Да, мэм, — вздохнула Сара и вышла из комнаты.

— Господи! — воскликнула Бетти и с отчаянием поглядела на неподвижную фигуру подруги. Где-то за горизонтом военный транспорт уносил солдата на север, в Индийский океан.

Бетти вернулась домой, села на ступеньки темной веранды и задумалась о несчастной подруге.

— Нет-нет, я не хочу такого! — воскликнула она, закрыв лицо руками. — Ни за что, никогда!

К дому Дафны подъехала машина Джо. Бетти бросилась ему навстречу.

— Гарри просил передать, что сегодня остается на базе, — взволнованно сказал Джо. — Там такое происходит, ты себе не представляешь. Вся эта погрузка, снабжение продовольствием… в общем, пока отправили… — Он взбежал на крыльцо и продолжал громко, словно не замечая ее: — Судно затонуло, «Королева Ливерпуля»… нет, я тебе не говорил, забудь. Пятьсот погибших. Пятьсот человек, представляешь?! Подлодка, что гонялась за… ну, за военным транспортом, который только что ушел. Так вот, прежде чем затонуть, они ее подорвали. Пятьсот человек… — Он заметался по веранде, размахивая руками, не в силах остановить поток слов. — А с транспорта двадцать пять раненых осталось в больнице. Они очень плохи. Обезумели от напряжения, от клаустрофобии в трюмах. Страшно, конечно. В общем, они все в больнице. Совсем рассудок потеряли, Генри видел. Знаешь, ему тоже несладко пришлось. Пятьсот человек… в мыслях не укладывается. Генри четыре дня глаз не сомкнул.

— Господи…

— Ты с ним поосторожнее, он сам не свой. Ему несладко пришлось. Да и мне тоже, — сказал он и направился в дом.

— Дафне нездоровится, — предупредила Бетти. — Она успокоительное приняла.

— Мне тоже не помешает, — ответил Джо и пошел в спальню.

Бетти бросилась следом.

Увидев жену, Джо остановился.

— Боже мой, что с ней?

— Простыла, наверное. Не волнуйся, все будет в порядке.

— Боже мой, — повторил он беспомощно.

Бетти протянула ему лекарство и стакан с водой. Джо проглотил две таблетки и тяжело опустился на край постели.

— Пятьсот человек… — прошептал он. — Подумать только…

Он стянул с ног сапоги — они гулко стукнули об половицы, лег рядом с женой и моментально уснул.

Бетти предупредила горничных, что ужина не будет, велела им идти домой и вернулась в спальню.

Дафна лежала неподвижно.

Джо тревожно разметался в постели рядом с женой. За последние дни он, всегда жизнерадостный и общительный, изменился до неузнаваемости. Забывшись тяжелым сном, он болезненно морщился и скрипел зубами.

Бетти выключила свет, вышла в темный сад, направилась к себе и долго сидела на темной веранде. Четыре дня. Всего четыре дня — веселье, гомон, телефонные звонки, рев автомобильных моторов, громкие голоса английских солдат, топот армейских сапог, танцевальная музыка из граммофона… Шум постепенно стихал, и в наступившей тишине стал слышен негромкий голос, который неумолчно вещал об утратах и стойкости. Четыре дня военный транспорт стоял в гавани, а на противоположном краю бездонной пропасти манила недостижимая мирная жизнь, привычная своей обыкновенностью.

* * *

Они спускались по трапам, между орудий, грозно ощетинившихся жерлами, которые защищали их весь долгий путь из Кейптауна. Сотни бойцов выстроились в шеренги — повзводно, поротно, побатальонно. Плечом к плечу со своими соратниками стоял Джеймс на гудящих от боли ногах. Впрочем, ноги болели у всех: под палящими лучами солнца солдаты ждали приказа отправляться уже больше часа. Трехнедельное плавание из Кейптауна было не таким мучительным, как месячный вояж по Атлантическому океану. На мысе Доброй Надежды корабль пополнил запасы продовольствия: овощи, фрукты — особенно фрукты. Юноши, которые никогда в жизни не пробовали винограда, теперь поглощали его в огромных количествах. За три недели в Индийском океане только раз был шторм, сравнимый по силе с бурями Атлантики. Джеймс, щурясь на ярком солнце, изо всех сил старался удержаться на ногах и с ненавистью смотрел на серую громаду корабля, словно желая потопить его взглядом.

В удушливом воздухе повисла влажная жара. Худые темнокожие туземцы в набедренных повязках сновали по порту, исполняя приказы темнокожих солдат, которые, в свою очередь, выполняли распоряжения английских офицеров. Морем больше не пахло, воняло бензином и выхлопными газами. С корабля на берег сходили все новые и новые солдаты. Наконец построение закончилось. Колонна начала движение повзводно, сержанты громко выкрикивали команды, и это успокаивало, напоминало о привычном порядке. Рота Джеймса промаршировала к казармам. Солдат накормили и отправили на помывку, избавиться от соляного налета, по-прежнему разъедавшего кожу у многих. Сотни бойцов все еще были покрыты синяками и язвами, но в целом личный состав находился в гораздо лучшей форме, чем в Кейптауне. Завтра их посадят в поезд и отправят к месту назначения. Куда — неизвестно. На самом деле странное, чуждое название было у всех на устах. О нем шептались как о райском уголке, где можно забыть о качке и о тяготах морского путешествия. Вышел приказ называть это место «гарнизон Икс». В казармах стояла тяжелая, невыносимая вонь.

На пути из Кейптауна командование решило закрыть глаза на солдат, спящих на палубах: все слишком хорошо помнили жуткое состояние бойцов, сошедших на берег после вояжа по Атлантике — в кейптаунском госпитале оставили двадцать пять умалишенных. Вопреки требованиям устава, помывку соленой водой тоже прекратили. Тем не менее жаркий климат тропиков давал о себе знать. Участились случаи дизентерии, офицерам пришлось потесниться, чтобы освободить помещения для больных. Корабельные врачи сбивались с ног. Очереди в гальюн казались бесконечными: злоупотребление алкоголем в Кейптауне и обилие непривычных фруктов вызывали расстройства желудка. Возникла угроза эпидемии. Пять тысяч солдат, ослабленных тяготами длительного путешествия, мучил хронический кашель. Корабельное командование испытало облегчение только при виде порта.

Ночью в казармах солдаты лежали на койках поверх одеял, исходя по́том, и проклинали невыносимую жару. Измученные капралы и сержанты сипло выкрикивали: «Потерпите, ребята, не растаете!»

Джеймс не задумывался о двух этапах плавания: Англия — Кейптаун, Кейптаун — Бомбей. Для него это было бесконечное мучение, истощившее душу и тело. Краткий четырехдневный перерыв представлялся проблеском рая.

Весь трехнедельный вояж по Индийскому океану Джеймс сидел, прислонившись к переборке, и мечтал о Столовой горе, окруженной невесомыми облаками, о светлых особняках посреди зеленых садов, о женщинах в ярких одеяниях… о ночах, проведенных с Дафной. Он вспоминал, как в свете фонарей сияла ее кожа, блестели золотистые локоны на белых плечах, Дафна протягивала к нему руку… потом они танцевали щека к щеке… а море грохотало над ними и в бессилии отступало…

Он навечно запечатлел в памяти мечту о счастье и решил, что будет думать только об этом — до тех пор, пока не кончится проклятая война.

Пятьдесят человек в казарме, все ворочаются, чешутся, чертыхаются и вскрикивают во сне — в забытьи? — а утром всех строем отвели на вокзал и посадили в поезд, который увез их в гарнизон Икс. Путешествие заняло двое суток — с теми же неудобствами, что и на корабле, с единственной разницей: вагоны не качает. Джеймс с ненавистью смотрел на проносящийся за окном пейзаж. Мыс Доброй Надежды с его виноградниками, дубовыми рощами и фруктовыми садами напоминал Англию, здесь же все было странным и чуждым.

Наконец их привезли в гарнизон Икс, затерянный в глубинах Индийского полуострова, и поротно вывели на плац — майдан. Половину территории гарнизона занимали новехонькие блестящие ниссеновские бараки. На второй половине стояли белые палатки. Все знали, что до начала муссона — сезона дождей — необходимо собрать оставшиеся бараки. Тонкая темная пыль скрипела под ногами, фонтанами вздымалась из-под сапог. Остро пахло дымом костров и чем-то пряным и жгучим — чужеродный, странный аромат. Солдаты настороженно принюхивались; пыль забивала ноздри, а медно-рыжее солнце поливало всех раскаленным жаром.

Солдат отправили на медосмотр: сыпь и стертые в кровь ноги, конъюнктивит, расстройство желудка, надрывный кашель и гноящиеся язвы… Бойцов следовало отправить в госпиталь, а не на войну. Колено Джеймса вздулось, словно комок теста, ступни распухли.

Сотни человек отправили в местные больницы, а остальным дали две недели отпуска. Ехать им было некуда, поэтому бойцам, оставшимся в гарнизоне, дали возможность отдохнуть. Нижним чинам разрешили посещать бары и клубы в близлежащем городе. Состояние Джеймса не требовало немедленной госпитализации, но он еще не мог нести строевую службу и оказался в числе приглашенных к некоему полковнику Гранту — поправить здоровье. Десятерых бойцов отвезли в просторное бунгало, стоявшее посреди сада. На высоких раскидистых деревьях с темно-зеленой листвой цвели белые, розовые и алые цветы. Воздух полнился незнакомыми ароматами — сладкими и пряными, непохожими на привычные запахи. Повсюду слышались пронзительные крики неведомых птиц. Чернокожий садовник в тюрбане и длинной белой рубахе подстригал кусты. Его странное одеяние разительно отличалось от обычной одежды кейптаунских садовников.

Грант, отставной полковник Британской индийской армии, приятель одного из полковых офицеров Джеймса, дожидался окончания войны, чтобы вернуться на родину, в Англию, и старался внести свою лепту в помощь фронту, принимая на постой выздоравливающих бойцов. Солдаты не были знакомы между собой, несмотря на долгие недели плавания. В этот раз полковник Грант решил пригласить к себе нижние чины, хотя обычно приглашал офицеров. Джеймс, который вот уже два года служил в нижнем чине, не обращал внимания на то, что его манера разговора отличается от речи соратников. Сержанты поначалу пытались подшучивать над ним, но Джеймс издевки словно не замечал, и шуточки прекратились. Он со всей серьезностью относился к приказам и распоряжениям и беспрекословно исполнял свой долг. Полковник Грант и его жена сразу отметили необычного рядового среди остальных бойцов: в вещмешке Джеймса было много книг. Ужин сервировали за роскошным обеденным столом, еду подали привычную, английскую.

Миссис Грант, дородная краснолицая матрона, любезно старалась никого не обделить своим благосклонным вниманием. Она плохо переносила жару, обильно потела и держалась поближе к вентиляторам, разгонявшим по комнате тяжелый теплый воздух. При разговоре натянутая улыбка не сходила с ее лица.

— А откуда вы родом?

— Из Бристоля, — ответил один из солдат. — Я водопроводчиком был.

— Как славно! Очень полезное занятие. А вы… ах, простите, я не знаю, как вас зовут…

Джеймс, занятый своими мыслями, сидел отрешенно и не принимал участия в беседе. На его лице играла вежливая улыбка.

— А вы, молодой человек… простите, не запомнила вашего имени… Откуда вы? — любезно обратилась к нему миссис Грант.

— Из-под Рединга. Когда началась война, я учился в колледже.

— О, как любопытно. И что же вы изучали?

— Делопроизводство и бухгалтерский учет.

Полковник Грант и его жена переглянулись: Джеймс говорил учтиво, с интонацией и произношением образованного человека.

— Ну что ж, завтра у вас будет много дел. Приедут врачи, проведут медосмотр… Мы здесь встаем рано, из-за жары… — сказал полковник.

— Здесь с самого раннего утра жара, — перебила его жена.

— В общем, я предлагаю лечь спать пораньше, а завтра посмотрим, как сложится, — заключил Грант.

— Не желаете ли кофе? — радушно предложила миссис Грант.

Солдаты смущенно переглянулись.

— С удовольствием, — ответил Джеймс.

— Если вам хочется чаю, не стесняйтесь. Как придете к себе, похлопайте в ладоши и попросите чай, вам тут же все принесут.

Солдат разместили в хижинах, разбросанных по саду. Джеймс с удивлением обнаружил, что ему отвели спальню в хозяйском особняке. Впрочем, по здравом размышлении, объяснение этому напрашивалось само собой. Джеймсу стало неловко. Электрик из Бермондси, которого тоже пригласили остаться в доме, заявил, что лучше попьет чаю, и вместе с сослуживцами отправился в хижины. Джеймс остался с хозяевами. Ему предложили чувствовать себя как дома и предоставили в распоряжение библиотеку — и граммофон.

Джеймс лег в постель и уставился в окно. В темном саду тенями носились летучие мыши. Ночь дышала загадочными ароматами. В Кейптауне так не пахло… Джеймс вспомнил запах кожи и волос Дафны и уснул.

Утром приехали две сестры добровольной медицинской службы. Джеймсу перевязали больное колено, распухшие ступни намазали вонючей мазью и забинтовали. Остальным солдатам тоже сделали перевязки и обработали раны. Теперь оставалось только выздоравливать.

Девять бойцов сходили с ума от безделья и скуки: в полковничьем доме им следовало вести себя примерно, хотя больше всего хотелось развлечься, точнее — напиться.

Впрочем, полковник Грант это учел. В городе, недалеко от особняка Грантов, был клуб, где солдатам предложили провести вечер.

Джеймс мечтал остаться наедине со своими мыслями, не желая ни общества сержантов, ни прочих развлечений. Он сидел на веранде, смотрел на экзотических птиц и думал о Кейптауне. О Дафне и не только о ней. «Нас могли бы оставить там, а вместо этого мы попали сюда». Склонившись над раскрытой книгой, он погрузился в размышления — о воле случая, о предначертанной судьбе, о роке, о предназначении — и не заметил, как к нему подошел полковник Грант.

— Простите, я вам не помешаю? — осведомился полковник, опустившись в кресло рядом с Джеймсом.

— Нет, нисколько.

Перед Джеймсом лежал сборник стихов Киплинга. В предвоенный год, проведенный в обществе Дональда, о Киплинге никто не вспоминал. Интересно, что сказал бы теперь Дональд?

На полках в библиотеке полковника Гранта стояло много томов в красном сафьяне с золотым тиснением. Похоже, Киплинг был одним из его любимейших авторов.

Полковник взглянул на заглавие сборника, откинулся на спинку кресла и произнес:

— Киплинг — отличный писатель. Жаль, сейчас он не в моде.

— Я его прежде не читал.

— Вот и поделитесь со мной впечатлениями. Ваше поколение… — Полковник замялся и продолжил: — У вас совсем другой взгляд на вещи.

Вдали, на пыльной дороге, вьющейся мимо сада, шли индийцы в ярких одеяниях.

— Сэр, вы не знаете, что это за птицы кричат? — спросил Джеймс.

— А, это местные воро́ны. На наших совсем не похожи, правда?

— Да, они какие-то осипшие. Почти как я.

Полковник с облегчением рассмеялся, будто серьезная сосредоточенность Джеймса пугала его.

— Не волнуйтесь, это из-за пыли. Тут вообще очень грязно. Со временем привыкаешь.

— Как вы думаете, к жаре можно привыкнуть?

Повязки прикрывали язвы на теле Джеймса, шею обметала воспаленная сыпь. Полковник с сожалением посмотрел на него и сказал:

— Боюсь, к этому привычки не вырабатывается. Моя жена до сих пор жару плохо переносит. Обычно она уезжает в горы… Сейчас вот осталась, хочет помогать фронту, хотя чувствует себя неважно. Вы наверняка заметили…

— Да, конечно.

— А где ваши приятели?

— Отправились в город.

— Бедняги, им нечем заняться.

— Мы просто рады стоять на твердой земле, сэр.

— Да, я слышал, вам несладко пришлось, — кивнул полковник и ушел в дом.

После этого он часто приходил на веранду и беседовал с Джеймсом на самые разные темы.

— Вам не предлагали записаться на офицерские курсы?

— Предлагали, но я отказался. Сам не знаю почему.

— Чин пошел бы вам на пользу.

— Да, в плавании я об этом пожалел.

— Разумеется…

В другой раз, глядя на красный томик, лежавший перед Джеймсом, полковник процитировал:

Вражде и смуте есть конец,

Вожди уходят и князья…[20]

— Не похоже, что уходят, сэр, — сказал Джеймс.

— Индийцы хотят, чтобы мы ушли. Очень хотят. Да вы и сами наверняка заметили.

За неделю пребывания в Индии Джеймс успел ознакомиться с заголовками в газетах: «Восстания», «Свободу Индии!», «Индия для индийцев», «Британская тирания»… Он вспомнил полузабытые призывы социалистов: «Свободу Индии!» «Что ж, Индия для индийцев… в этом есть какой-то смысл», — рассеянно подумал он.

— Полк, который квартировал здесь до вас, отправили в Бирму.

— Да, мы слышали.

— Они участвовали в подавлении восстания неподалеку отсюда. Очень неприятное дельце было. А вы что об этом думаете?

Джеймс считал, что солдатам следует беспрекословно исполнять приказы командования.

— Мне судить не положено, сэр.

— Мудро замечено, — рассмеялся полковник.

— Нас тоже в Бирму пошлют? — осторожно спросил Джеймс.

— Не знаю. Нет, правда, не знаю.

— А если бы и знали, все равно бы не сказали.

— Да, распространяться об этом не положено. Вы же понимаете, японцы готовят вторжение в Индию, якобы чтобы освободить страну от британской тирании. Похоже, они не шутят.

— Да, похоже на то.

— Судя по всему, на случай вторжения здесь оставят контингент британских войск.

— Ясно.

— Да, к этому все и идет.

Дни сменялись с монотонной однообразностью, без особых событий. Однажды, ближе к концу пребывания Джеймса в доме Грантов, полковник вышел на веранду, громко стуча сапогами по половицам. Джеймс сидел, погрузившись в глубокую задумчивость. Полковник кашлянул. Джеймс очнулся и с улыбкой вскочил, приветствуя старого вояку. Полковник Грант с усилием опустился в кресло.

— Знаете, для некоторых Индия — очень непростая страна. А некоторые приживаются. Таких немного, конечно. Вообще-то здесь трудно жить… — Полковник замялся, вытянул длинные ноги в отглаженных льняных брюках, тонкой загорелой рукой потер подбородок и задумчиво посмотрел в сад. — Позвольте узнать, вы хорошо спите?

— Нет, сэр. Слишком жарко.

— Да-да. Ничего, скоро начнется муссон, будет полегче.

— Все с таким нетерпением ждут муссона, словно это чудо какое-то.

— Конечно, чудо. Сами увидите. Джеймс, послушайте… вы уж простите, если я не в свое дело лезу. Видите ли… не стоит слишком углубляться в переживания. Это бессмысленное занятие, особенно здесь. Понимаете, Индия давит на психику… Надо взять себя в руки, иначе… Я здесь сорок лет прожил, многое повидал. Если бы не война, давно бы вернулся на родину.

Джеймс бесстрастно сидел, не глядя на полковника.

— Прошу вас, прислушайтесь к моему совету, — продолжал Грант. — Не принимайте все так близко к сердцу.

— Да-да, сэр, конечно. Вы правы. Это все из-за плавания. Вы не представляете, как… — Джеймс запнулся. Не стоит говорить пожилому человеку, что он себе чего-то не представляет. — Простите, сэр. Я не хотел… Я имел в виду… — Внезапно его охватила безудержная ярость. Он побледнел и сжал кулаки. — Это было ужасно, сэр…

Книга упала на пол. Полковник поднял ее и задумчиво пролистал страницы.

— Я часто вспоминаю эти строки:

Городу, роду и племени

Жизнь отмеряет века,

Для бесконечного Времени

Век у них, что у цветка.

Но раскрывается снова

Цвет, лишь сойдут холода:

Так на руинах, из праха земного,

Вновь растут города...[21]

— Конечно, сэр.

— Вдобавок, все забывается, Джеймс. Все забывается…

— Нет, сэр, я никогда не забуду. Никогда.

— Да, жаль… — вздохнул полковник и вернулся в дом.

Наконец за солдатами, гостившими у Грантов, прислали машины. Поднявшийся ветер взметал клубы пыли, срывал с деревьев листву, ломал ветви. Люди прятались в домах, лавочники торопливо опускали ставни в магазинчиках, чтобы нехитрый товар не унесло вихрем. В горле пересохло, едкая пыль жгла глаза.

Машины обогнали солдат, маршировавших по дороге в направлении гарнизона, — похоже, бойцы возвращались из увольнения. Они шли, угрюмо сощурившись и сурово сжав губы. Солдатские сапоги вздымали высокие фонтанчики пыли. Проходящие мимо автомобили обдавали взвод удушающими бурыми клубами.

Солдаты, вернувшиеся из увольнения, отрапортовали о возвращении. Джеймсу объявили, что поступило предложение направить его на офицерские курсы и перевести в административно-хозяйственную часть. От кого поступило предложение? Наверняка от полковника Гранта, знакомца полковника Чейза. «С девяти до пяти, — мрачно подумал Джеймс. — Что ж, видно, так суждено».

— Пройдете медосмотр и доложитесь, — приказал ему дежурный.

Джеймс жил в казарме на двадцать человек — в таком же бараке он три года назад начинал свою службу в армии. Знакомых по прежним гарнизонам здесь не было, но многих он знал по военному транспорту. Солдаты сидели на койках, прислушиваясь к завыванию ветра и шороху пыли на крыше.

— Проклятая страна! — вздохнул кто-то.

Возражений не последовало.

Бойцы обменивались недовольными замечаниями о двухнедельном отпуске. Особых развлечений не было: пару клубов, куда допускали нижние чины; азиатские шлюхи, с которыми лучше не связываться; пива не хватало. А самое страшное — жара.

— Говорят, мы скоро будем вам честь отдавать, сэр, — с издевкой сказал Джеймсу один из солдат.

Раньше Джеймсу доводилось выслушивать жалобы рядовых на офицеров, но теперь он понял, что нижние чины больше не считают его своим.

— Похоже на то, — миролюбиво заметил он.

Солдат карикатурно отдал ему честь.

— Отставить шуточки! — рявкнул капрал.

— Есть отставить шуточки.

— Административно-хозяйственная часть. Чернильная работа, — пояснил Джеймс.

— Все лучше, чем плац топтать.

— Ну, не знаю…

— Как тебе жилось у полковника?

— Вон у Теда спроси, он расскажет, — ответил Джеймс. Тед тоже был в числе солдат, гостивших у Грантов.

— Что там рассказывать?! Тоска ужасная, — сказал Тед. — А миссис так вообще… — Он выразительно покрутил пальцем у виска.

— А мне понравилось, — возразил Джеймс, раздраженный неблагодарностью приятеля. — Лучше, чем на корабле. Тихо, спокойно…

— Слишком спокойно, — фыркнул Тед. — Мне б развлечений побольше.

— Может, нас куда отправят, — вздохнул кто-то.

— А может, и нет, — заметил Джеймс и пояснил, что, по словам полковника Гранта, некоторые воинские части оставят в Индии, на случай вторжения японской армии.

Все дружно застонали.

— Эх, скорее бы мир!

Ночью задул муссон, ливень молотил по крыше, мешая спать. Утром бурая пыль превратилась в коричневые лужи грязи. За завтраком — жара и ливень, на медосмотре — ливень и жара.

— Как колено?

— Лучше, — ответил Джеймс. — Воспаление прошло.

— В крикет играешь? Это хорошо. Возьмем тебя в команду, — заметил врач и продолжил осмотр. — Ноги покажи.

Джеймс стянул сапоги. Вонючая мазь помогла, стертые в кровь ступни зажили.

— А горло как?

О горле Джеймс упоминал только полковнику Гранту.

— Побаливает иногда.

— Ну-ка, поглядим. М-да. Это от пыли. Ничего, сейчас пойдут дожди, все придет в норму.

Откуда он знал? Да и знал ли? Весь личный состав, от командира полка и до рядовых, никогда прежде не был в Индии. Никому здесь не нравилось.

— Ничего, акклиматизируешься, — заявил врач (он читал об этом в учебнике).

Дождь прекратился. На чистом небе ярко сияло солнце.

Сотни бойцов маршировали на плацу. Пот лил с них градом. «Не расслабляться! Собраться! Живей! Быстрей!» — выкрикивали сержанты.

Джеймса отправили в каптерку, где ему выдали обмундирование младшего лейтенанта и новые сапоги. Жить ему теперь предстояло с неким Джеком Ривзом, тоже младшим лейтенантом. При виде Ривза, аккуратно расставляющего книги на полке, Джеймс решил, что ему повезло. Он признался новому соседу, что понятия не имеет, как должен вести себя офицер.

— Не волнуйся, — ответил Ривз. — Я нашему капралу то же самое сказал, а он посоветовал мне припасть к груди сержант-майора, и все будет хорошо.

— Будем надеяться, что у него широкая грудь, — заметил Джеймс.

В штате административно-хозяйственной части числились пятнадцать человек под командованием капитана Харгрейвза, который в мирное время разводил кур на ферме в Сомерсете. Война спасла его от банкротства. Он обладал громовым голосом и взрывным характером, но был грамотным офицером и знал свое дело. Утром капитан прибывал в расположение части и ставил перед каждым подчиненным конкретную задачу, словно карты сдавал. Им приходилось заниматься поставками продовольствия, обмундирования, лекарств и медицинского оборудования, следить за передвижением личного состава и распоряжаться транспортными перевозками. Бойцам административно-хозяйственной части было известно все о жизни гарнизона, что давало удивительное ощущение власти и участия в общем и полезном деле. Однако Джеймса это не интересовало: он жил в ожидании письма от Дафны. Перед самым отъездом он шепнул ей: «Обещай, что будешь мне писать».

Впрочем, он ведь не сообщил ей ни номера своей части, ни своей фамилии. Дафна всегда звала его по имени: Джеймс.

Он настолько оторвался от действительности, что лишь через несколько недель сообразил, что не знает ни фамилии, ни адреса Дафны. Писать ей он не мог, но она наверняка найдет способ с ним связаться. Джеймс свято верил в это. Плавание от Кейптауна до Бомбея заняло три недели, плюс пара недель задержки… наверняка вот-вот придет весточка от Дафны.

Письма не было.

Значит, ему самому надо с ней связаться. Он помнил только, как сошел с корабля на берег и упал в объятья Дафны, а потом — четыре дня райского блаженства. Особняк на склоне горы. Прекрасный сад. Веранда, где он всю ночь танцевал с Дафной. С веранды открывался вид на проклятый океан. Хижина в бухте, заросшей колючим кустарником. Грохот прибоя.

Адреса не было. Ни номера дома, ни названия улицы. Когда прибывал военный транспорт, солдат не распределяли поименно, а развозили по домам, исходя из числа приглашенных той или иной хозяйкой. Как узнать фамилию Дафны? Написать на военную базу в Саймонстауне с просьбой сообщить имена тех, кто оказал радушное гостеприимство солдатам с военного транспорта, который пришел в порт… Нет, болтун — находка для шпиона. Цензура не пропустит такое письмо.

Что же делать? Ничего страшного, Дафна обязательно напишет ему и сообщит свой адрес. Живя в постоянном ожидании, Джеймс писал ей длинные письма и аккуратно датировал их.

Он с болезненным напряжением беспрестанно мечтал о Дафне. Воспоминания о Кейптауне представали ярче, чем повседневная жизнь в гарнизоне, и с каждым днем становились все отчетливее. Скучающие бойцы не знали, чем себя занять, и возмущались тем, что казармы до сих пор не построили. Многим приходилось жить в палатках — некогда белых, а теперь заляпанных бурой грязью. Истощенные индийские работники в набедренных повязках таскали кирпичи и листы жести. В гарнизоне царил дух временности и незавершенности. Продовольствие, питьевую воду и лекарства приходилось доставлять поездом из Дели.

Солдаты были недовольны едой: к карри они не привыкли, просили традиционный английский ростбиф. Говядину закупали у мусульман, потому что индусы считают корову священным животным и не едят ее мяса. Хуже всего дела обстояли с водой: ее надо было кипятить или обрабатывать специальными обеззараживающими средствами, но бойцы об этом забывали. В гарнизоне началась эпидемия дизентерии.

В перерывах между ливнями грязь высыхала, превращалась в тонкую пыль, нежную, словно пудра. Джеймс набрал ее в горсть, потер между пальцами: «Прах земной…» Вот откуда Киплинг взял этот образ — из истощенной, бесплодной индийской почвы, на которой не росли даже сорняки.

Он проводил время в офицерском клубе, общался с сослуживцами, не желая, чтобы его считали странным, однако часто погружался в забытье и не слышал, когда к нему обращались. Больше всего он любил проводить время с Джеком Ривзом, за чтением или за разговорами об Англии. Джек скучал по дому и не стеснялся говорить об этом. Джеймс скучал по Дафне, но говорить об этом не хотел. Он терзался любовью и знал, что никто этого не поймет.

Писем от Дафны не было. Приходили письма от матери и от отца, исчерканные цензурой; Дафна молчала.

Однажды Джеймс узнал, что из Кейптауна прибывает очередной военный транспорт с пополнением для гарнизонов Игрек и Зет, но пятьдесят бойцов прибудут в гарнизон Икс для возмещения потерь, понесенных личным составом в Кейптауне и здесь, в расположении. В гарнизоне уже не раз звучала печальная песнь горна на похоронах солдат, погибших от болезней и увечий. Инвалиды, которых признали негодными к несению службы, тоже оставались в гарнизоне до конца войны. Как говорил полковник Грант, «Индия давила на психику».

Многие тосковали по дому и страстно желали чудом перенестись на родину, безо всяких кораблей или самолетов. Впрочем, самолеты полагались только верховному командованию. Как утверждал Джек, эти невинные фантазии некоторое время поддерживали дух бойцов.

Как выяснилось, солдаты с очередного корабля провели в Кейптауне три дня. Джеймс осторожно расспросил их. Один за другим они рассказывали о вечеринках, где им довелось побывать, но описания не совпадали с местом, которое так хорошо запомнил Джеймс. Наконец ему повезло: одного из бойцов пригласили на вечеринку в дом на склоне горы, с садом и…

— Как звали хозяйку?

— Кажется, Бетти. Да, точно, Бетти! Там было такое угощение…

— А ее подругу ты видел? Блондинку?

— Да ну, всех девушек не упомнишь!

— Ее звали Дафна.

— Верно, была Дафна. Блондинка такая, на сносях. Уж разродилась, наверное.

Больше Джеймсу ничего разузнать не удалось.

Дафна беременна? Сколько времени прошло? Девять месяцев. Все сходится. Это его ребенок. Совершенно точно. Странно, ему и в голову не приходило, что у Дафны может быть ребенок. Вот дурак! А откуда же еще дети берутся? Он никогда не думал, что любовь приносит… такие весомые плоды. Теперь он ни о чем другом и не помышлял. Там, за океаном, в далеком городе на холмах стоит дом, где живет его любовь — и его дитя.

— Ты помнишь, где именно была вечеринка? Адрес, название улицы? — выспрашивал он у солдата.

— Понятия не имею.

— А блондинку как звали?

— Ты же сам сказал — Дафна.

— А фамилию знаешь?

— Не-а.

— Ну, хотя бы фамилию хозяйки помнишь? Бетти, брюнетка?

— М-м… кажется, Стаббс.

— Адреса точно не сохранилось?

— Да не помню я. Ты же знаешь, нас туда привезли, а потом увезли в порт.

— Она тебе напишет?

— Кто?

— Бетти, Бетти Стаббс. Ты от нее писем не ждешь?

— С чего это вдруг? Там нас человек сто было, если не больше. Делать ей больше нечего, только всем нам письма писать! Ну ты даешь!

Так Джеймс узнал имя подруги Дафны: Бетти Стаббс. Ее муж, капитан Стаббс, служил на военной базе в Саймонстауне и дружил с мужем Дафны.

Джеймс спустился с небес на землю, в окружающую его реальную действительность («И это называют реальной действительностью?» — с горечью думал он, понимая, что его душевные терзания засмеют при первой возможности) и решил, что не стоит писать мужу Бетти с просьбой «передать вложенную записку Дафне, подруге вашей жены». Вдобавок Дафна замужем. Она сама об этом сказала. Ну и что? Пусть у нее будет сколько угодно мужей, они не станут помехой тайне, которую так бережно хранит Джеймс. И Дафна ее тоже хранит. Не может не хранить. Они провели вместе четыре волшебных дня, которые навсегда изменили их жизнь. Нет, он не допустит, чтобы она страдала.

Наконец он сочинил короткое послание:

«Уважаемый капитан Стаббс! Несколько месяцев назад мне выпала честь быть приглашенным на вечеринку, которую устраивала Дафна, ваша соседка, для военнослужащих, прибывших в Кейптаун с военным транспортом. Я был бы чрезвычайно признателен, если бы вы сообщили мне ее адрес. С уважением, младший лейтенант Джеймс Рейд».

Совершенно невинное письмо, придраться не к чему. Он отправил его по обычным каналам, через руки цензора и надеялся получить ответ через месяц — в лучшем случае. Может быть, через шесть недель.

Прошло шесть недель.

Джеймс, погруженный в восторженные мечты, не заметил, как ливни прекратились, земля высохла и растрескалась, а жара вновь стала невыносимой. Манговая косточка, оброненная кем-то у порога казармы, проросла: стройный зеленый побег вытянулся в ладонь — по-видимому, земля Индии не была бесплодным «прахом земным».

Джеймс послал еще одно письмо в Саймонстаун — на всякий случай. Почта терялась, корабли топили, первое послание было бумажным самолетиком, пущенным наугад в темноту.

Прошли месяцы. Наконец он получил ответ из Кейптауна.

«Дорогой Джеймс! Дафна попросила меня связаться с вами и передать, чтобы вы больше ей не писали. С ней все в порядке, она очень счастлива. Она ждет второго ребенка — он родится к тому времени, как вы получите это письмо. Так что теперь у нее двое детей. Джо назвали в честь отца, а если родится девочка — Дафна в этом уверена, — то ей дадут имя Джилл.

Дафна передает вам привет. С наилучшими пожеланиями, Бетти Стаббс, Дафна Райт».

Она передает ему привет? Привет?! Джеймсу не нужны были приветы. Она не это имела в виду, не это хотела сказать.

К воспоминаниям об улыбающейся Дафне и о двух красавицах в ярких нарядах посреди сада теперь добавилось изображение Дафны с младенцем на руках, с милым золотоволосым мальчуганом, так непохожим на темнокожих малышей с золотыми браслетами на пухлых запястьях… Индианки носили своих детей на бедре; в последнее время Джеймс замечал их повсюду — в лавках, на улицах, на порогах лачуг. Когда война закончится, он поедет в Кейптаун, к Дафне — и к своему сыну. Миловидные индийские ребятишки не представляли для Джеймса никакого интереса — их мать не Дафна.

Война — это не постоянные сражения, а длительные периоды бездействия и скуки, изредка прерываемые пароксизмами энергичной, деятельной активности: бои, опасность, смерть, — а потом снова скука и бездействие. Новости всегда поступали с фронтов. «Ну и как там было, на войне?» — «Господи, самое страшное — это скука. Хуже не придумаешь…» — «Не может быть! Ты ведь был в Дюнкерке… в Бородино… на Крите… в Бирме… участвовал в осаде Мафекинга…» — «Да, да, но в перерывах между боями такая скука… тоска страшная, врагу не пожелаю». В гарнизоне Икс скука стала вялотекущим заболеванием, подтачивала силы, как вирус, медленно, но верно подрывающий иммунитет. Единственным средством развеять скуку были слухи.

Слухи военного времени — это отдельная тема. Воображение будоражили досужие домыслы и предсказания. Они рождались в умах бойцов из страхов, одиночества и безумных надежд, а потом вырастали и начинали жить своей жизнью, выплескиваясь наружу беспечной болтовней в казармах. Неосторожные слова наполнялись глубоким смыслом и достоверностью и за день облетали гарнизон: «Нас отправляют в гарнизон Игрек… нет, в гарнизон Зет, поближе к месту нападения япошек…» — «Вторжение начнется на следующей неделе, туда уже отправили Девятый пехотный полк…» — «Сержанту Бентону начальник штаба сказал, что нас в Бирму посылают…» — «Гарнизон под карантин попадет, здесь обстановка нездоровая, нас в горы переправят…» — «Эпидемия холеры бушует, только об этом молчат, чтобы панику не разводить…» — «Нас пичкают бромом, чтобы не бунтовали…»

Скука и слухи…

Японская армия наступала по всей территории Юго-Восточной Азии, но полк Джеймса в бой не посылали. Полк Джеймса вообще никуда не посылали из гарнизона Икс. Джеймс по-прежнему жил в своих мечтах. Однообразно тянулись дни, дули жаркие ветра, тонкая пыль набивалась в рот и щипала глаза, потом пришли муссонные ливни… в третий раз. 1943 год. Индийцы выбегали из хижин и лавок, вскидывали руки к небу, кружились и причитали под струями дождя. Солдаты никуда не выбегали: им следовало вести себя прилично, подавать должный пример, соблюдать дисциплину.

Полковник Грант и миссис Грант иногда приглашали Джеймса в гости на выходные. Молодой человек был интересен полковнику, но сам Джеймс по скромности считал, что Гранту просто хочется поговорить о Киплинге.

В один прекрасный день миссис Грант заявила мужу:

— Все, нижние чины больше не приглашаем. Они не умеют себя вести. Напиваются вдрызг, убирай потом за ними!

— Дорогая, ты преувеличиваешь.

— Отнюдь. И потом, они не нашего круга люди, им с нами не по себе.

Полковник Грант и сам подозревал, что это правда.

— Послушай, им здесь и так несладко приходится. Потерпи, все образумится.

— Нет уж, я больше терпеть не намерена. Приглашаем только офицеров, и точка!

Они жили в глубинке, вдали от побережья. Давным-давно полковник Грант, смышленый подросток из бедной семьи, удостоился редкой возможности поступить в военную академию Сандхерст, выслужился и сделал достойную армейскую карьеру. Он женился на Милдред, девушке из зажиточной семьи, но никогда не забывал о своем скромном происхождении, а потому приглашал на постой нижние чины. Однако теперь миссис Грант настояла на своем: только офицеры.

— А этого милого юношу, как его… Джеймса, да. Вот его приглашай. Он из приличных.

— Он уже офицер.

— Ну вот видишь!

В следующие выходные Джеймс и девять его соратников приехали в гости к полковнику. Все вели себя достойно, хотя, как и прежние гости, с удовольствием посещали офицерский клуб в близлежащем городке.

Все, кроме Джеймса.

Они с полковником Грантом сидели на веранде и пили чай.

— Скажите, а что в гарнизоне говорят?

— Про то, что мы сидим здесь без дела? — с горечью спросил Джеймс.

— Да, и про это тоже.

Полковнику наверняка было известно, что говорят в гарнизоне: его приятель, полковник Чейз, сам все слышал в офицерском клубе. Неужели Грант забыл, что Джеймс больше не общается с нижними чинами?

— Солдаты недовольны, сэр. Им не нравится бездействовать. Но вы же знаете, они всегда и всем недовольны. Видите ли, сэр, по-моему, рядовые просто не любят офицеров. Впрочем, вас, наверное, не это интересует…

Полковник понимающе кивнул. Они с Чейзом неоднократно обсуждали настроения среди личного состава и причины разочарования в армейской службе и всякий раз приходили к выводу, что отстали от времени.

— А среди офицеров наблюдаются… м-м, опасные настроения? Подрывные разговоры?

Судя по всему, полковник Чейз слышал что-то в этом роде. Проблема заключалась в том, как он это истолковал.

— Я политику не люблю, сэр. Мне неинтересно, — признался Джеймс.

Он однажды осмелился произнести это среди офицеров в клубе. Сказал об этом тем же тоном, как если бы объяснял, что не любит сладкого чая. Он мог бы заявить, что поддерживает консерваторов или — из дерзости, — что намерен голосовать за лейбористов. Утверждение, что к политике он равнодушен, звучало нелепо. Так во времена Мартина Лютера прозвучало бы заявление о том, что кому-то безразлична религия. Отсутствие интереса к проблемам политики было равносильно отсутствию интереса к судьбам человечества. Поэтому весь вечер десяток молодых офицеров наставляли его на путь истинный, решив, что он просто недостаточно информирован. Джеймсу пришлось терпеливо выслушать их и продемонстрировать вежливую заинтересованность.

Пристальное внимание окружающих к отсутствию у него «должного чувства» напомнило Джеймсу беспечные дни 1938 года. Напряженный интерес к проблемам политики — особенно левого толка — не характерен для британцев, однако в 1938 году его подогревали Гражданская война в Испании, Депрессия, нищета и военная угроза. В то время Джеймс прислушивался к дискуссиям, хотя больше увлекался поэзией.

Молодые офицеры гарнизона в основном придерживались либеральных взглядов, но больше всего обсуждались проблемы Индии. Говорила в основном молодежь, офицеры старшего поколения помалкивали. Повсюду велись зажигательные разговоры об освобождении Индии из-под колонизаторского ига, и главной задачей гарнизона Икс было их подавление.

О чем полковник Чейз говорил полковнику Гранту? Наверное, о большевиках, о коммунистах, о пятой колонне, об агитаторах и подрывной деятельности. Возможно, даже о военном трибунале.

— Джеймс, политику можно не любить, но избежать ее нельзя.

— Я никогда о ней не думаю, сэр, — честно ответил Джеймс.

— Неужели вам безразлично, что происходит с нами в Индии? — удрученно осведомился полковник. — Мы построили железные дороги, поддерживали порядок… — Он умолк. От порядка не осталось и следа: Индийский национальный конгресс, мятежники и агитаторы организуют протесты, людей бросают в тюрьмы… — Джеймс, неужели вам безразлична судьба Британской империи?

— По-моему, вождям и князьям придется уйти, сэр.

— Понятно… значит, вам все равно.

В объятиях Дафны Джеймс не заметил бы исчезновения Британской империи.

— Видите ли, я считаю, что от нашего мнения ничего не зависит, сэр, — неуверенно ответил он.

Джеймс не любил думать о политике, потому что это наводило его на мысли об ужасах войны, о тяготах и лишениях, об убийствах и бессмысленных смертях. Все его существо протестовало против военных действий.

Полковник Грант внимательно посмотрел на своего собеседника. Во взгляде Джеймса светилось неподдельное, глубокое чувство — истинное страдание.

С наступлением жары Гранты пригласили четырех офицеров (включая Джеймса и Джека Ривза) провести неделю в горах: у полковника там был коттедж, окруженный садом, где миссис Грант разводила английские цветы. В горах дул прохладный ветерок. Дома в округе носили названия — Ясеневая дача, виллы «Глициния» и «Мальвы», Кентский коттедж. Миссис Грант больше не страдала от жары и показала себя радушной, гостеприимной хозяйкой. Она с несколько виноватой улыбкой ухаживала за гостями и окружала их чрезмерной заботой.

— Джеймс, берегите себя, вы еще покашливаете, — щебетала она. — Да и вы что-то охрипли, Джек, примите-ка лекарство.

Полковник, обрадованный изменившимся поведением жены, глядел на нее с признательностью и уважением. Может быть, даже с любовью. Молодежь всегда смотрит на стариков с вежливым интересом, втайне давая себе слово никогда не вступать в брачный союз — и, уж конечно, не жениться на старых уродинах.

Офицеры развлекались пешими прогулками и верховой ездой. Джеймс, непривычный к седлу, просто сидел, глубоко вдыхая чистый горный воздух. Скоро этому удовольствию наступит конец, придется возвращаться на равнину, в гарнизон Икс, где стояла невыносимая жара и в воздухе витала тонкая, всепроникающая пыль.

Джеймс проводил все время на веранде. Иногда к нему присоединялся полковник. В нем сквозило сожаление, которое Джеймс с детства замечал и у отца.

— Как грустно всю жизнь заниматься полезным и важным делом, — не раз повторял полковник Грант, — а потом обнаружить, что тебя никто не ценит.

Джеймс с удивлением осознал, что полковник страдает от одиночества. У него ведь есть жена. И приятели должны быть, как же без приятелей? Однако… Джеймс снова вспомнил об отце и понял, что он тоже тяготился одиночеством, хотя у него были знакомцы — старые солдаты в пабе — и жена. С которой он не разговаривал. Интересно, если бы полковнику Гранту было с кем поделиться, что бы он сказал? Возможно, ему просто надо было пожаловаться кому-то, поворчать по-стариковски? Нет, похоже, дело в другом. Джеймс знал, что следует ответить — мысленно, во всяком случае. Сам он тоже ни с кем не мог поделиться своими истинными чувствами и размышлениями. Вот так же, наверное, и в молчании отца скрывались его подлинные мысли.

По соседству, в бунгало под названием «Домик дворецкого», жила семья англичан: молодая пара с ребенком. Мальчуган только начал ходить и под присмотром няни-индианки забавно ковылял по лужайке перед домом. Малыш с любопытством наблюдал за соседями, и однажды няня принесла его познакомиться с Джеймсом. Мальчуган с удовольствием ползал по веранде и карабкался на плетеные кресла. Джеймс подобрал под себя длинные ноги, чтобы не помешать малышу, и следил, чтобы тот не упал и не набил себе синяков. Мальчик не любил сидеть на коленях у взрослых; он стоял, покачиваясь на пухлых ножках, а потом с размаху садился на попку, заливался смехом и требовал, чтобы его подняли. Полковник и миссис Грант удивленно смотрели на Джеймса — обычно молодые люди не проявляют интереса к младенцам.

— У вас есть братья или сестры? — спросил полковник.

— Нет, я единственный ребенок в семье.

— А, это многое объясняет… Малыш к вам привязался. Милдред, погляди!

Миссис Грант вышла на веранду и похвалила Джеймса. Он смущенно потупился, жалея, что привлек к себе внимание. Ему не терпелось остаться наедине с мальчуганом. Где-то в далекой Южной Африке делал свои первые шаги его собственный сын, примерно такого же возраста, как этот малыш. Няня не спускала с него глаз, а Джеймсу хотелось посадить мальчика на колени, насладиться безмятежной улыбкой, обнять его, прижать к себе теплое мягкое тельце — и мечтать о своем ребенке.

Полковник сидел в кресле, вытянув ноги. Стакан виски подрагивал в дрожащей старческой руке. Оба сына полковника служили в армии. Один сейчас воевал в Бирме. Полковник погрузился в воспоминания, с нежной улыбкой глядя на шаловливого мальчугана, который звонко смеялся и хватал Джеймса за колени, пытаясь удержаться на ногах. Джеймс счастливо улыбался.

— Вот закончится война, обзаведетесь своими, — сказал полковник.

— Разумеется, сэр, — ответил Джеймс и мысленно воскликнул: «Я уже обзавелся!»

Время проходит… Конечно, проходит, это всем известно. Но оно не проходит равномерно, а течет с разной скоростью — в три года, в тринадцать лет, в тридцать, в шестьдесят, в девяносто… Все испытывают это на себе. Оно движется с разной скоростью и в разных местах. В гарнизоне Икс оно ползло.

Джеймс осторожно попытался разузнать у полковника Гранта, не собираются ли их отправлять куда-нибудь еще.

— Всегда надо быть готовым к неприятностям, — последовал загадочный ответ.

«Неприятности» становились все более очевидными — можно было даже не читать газет и не слушать радио. Ползли слухи о массовых волнениях. Полковник все чаще упоминал «нарушителей спокойствия» и ширящееся «недовольство».

Из гарнизона Икс отправили войска для усмирения мятежников. Джеймсу тоже выпало принять в этом участие. Солдаты открыто возмущались тем, что им приходится подавлять индийских бунтовщиков, а не сражаться с врагами на поле боя. Джек Ривз, который когда-то говорил, что «симпатизирует красным», теперь заявлял, что ему открылось истинное лицо британского колониального правления в Индии.

Солдаты в голос распевали песенку «Что ты делал на войне? Я индийцев усмирял…». Чтобы поднять боевой дух личного состава, в гарнизон прислали офицера по организации досуга. Этим офицером оказался Дональд Энрайт, старый приятель Джеймса. Дело усложнялось тем, что Дональд открыто придерживался коммунистических взглядов.

Сотням скучающих бойцов настоятельно требовались развлечения.

Дональд рад был встретиться с Джеймсом — но и только. В юности они приятельствовали всего год, а Дональду хватало восторженных почитателей. Напористый, общительный и дружелюбный, он привлекал к себе людей и всегда находился в центре внимания. В гарнизоне у него сразу нашлись сторонники и поклонники — как у настоящего политика.

Дональд без труда организовал концерт художественной самодеятельности: среди личного состава нашлось немало желающих. К представлению подключили и Джеймса. Ему досталась женская роль, но его не смущали ни издевки, ни насмешки. Все его мысли заполняла любовь к самой прекрасной женщине на свете и отцовская гордость. Как ни странно, он прекрасно сыграл роль застенчивой девицы. У Джека открылся талант к сочинительству, и он написал юмористические сценки и скетчи для представления. Дональд поставил спектакль по пьесе Джона Бойнтона Пристли «Они пришли в город» — в то время она прекрасно отражала идеалистические настроения публики и пылкое стремление к лучшей жизни. Затем Дональд решил взяться за шекспировскую «Двенадцатую ночь». Бойцам долго внушали, что Шекспир им понравится, и они явились на спектакль, потому что делать было все равно нечего. Представление понравилось немногим.

Пьеса Пристли стала предметом горячего обсуждения. В гарнизоне решили провести ряд дискуссий, и темой первого диспута Дональд избрал «Социализм в Британии». Вечер прошел с большим успехом. Вскоре спектакли и концерты стали регулярно перемежаться лекциями и дебатами. Дональд каким-то образом собрал библиотеку: он занимал книги у знакомых, в близлежащих городках и развешивал объявления с просьбами о добровольных пожертвованиях журналов и прочей литературы. Когда у него попросили «что-нибудь об экономике социализма», он сам написал брошюру и размножил ее в пятидесяти экземплярах, несмотря на строгую экономию бумаги.

На всех дискуссиях и лекциях присутствовал офицер политической службы: он внимательно следил за ходом дебатов и делал заметки. Лекция «Немедленно убирайтесь из Индии» (при этом «немедленно» носило весьма условный оттенок — «Вам же известно, что идет война!») стала предметом статьи в гарнизонной газете, которой теперь единолично заведовал Дональд. Многие жаловались, что он навязывает свою точку зрения, и тогда Дональд предложил недовольным организовать свой собственный печатный орган.

В конце концов высшее командование заявило, что Дональд преступает границы дозволенного. Ему запретили проводить лекции о политической ситуации в Индии.

— А лекции об истории Индии можно читать? — поинтересовался он.

— Об истории — сколько угодно, — согласилось командование.

Тут же последовало объявление о лекциях «Роберт Клайв и установление контроля над Индией», «Ост-Индийская компания» и «Британская империя — благо или зло?». Дональда вызвали в штаб командования, где он объяснил, что Британия играет значительную роль в истории Индии, а разрешение на лекции по истории было дано. Вдобавок, капитан Харгрейвз, начальник административно-хозяйственной части гарнизона, считает, что лекции по истории будут полезны личному составу, и придерживается мнения, что для поддержки демократии необходимо ознакомиться с доводами обеих сторон. Все это Дональд изложил спокойно, рассудительно и серьезно, всем своим видом выражая готовность служить высоким идеалам британской армии.

Лекции разрешили. Нижние чины демонстративно явились в полном составе. Две из трех лекций читали старшие офицеры, прекрасно разбиравшиеся в предмете. Когда настало время задавать вопросы, Дональд процитировал строку из стихотворения, недавно опубликованного в гарнизонной газете — «кто с доблестью дружен, тем довод не нужен…»,[22] — и заявил, что лучше слушать, но не выражать свои мысли вслух.

Командование не знало, как отреагировать на дерзкую выходку, замаскированную под соблюдение приказа. По гарнизону поползли слухи, что начальство планирует суровое наказание за подстрекательство к мятежу.

Среди солдат начались волнения. Пылкие выступления Дональда подстегивали смятение духа, вызванное годами скуки и невыносимой жарой. Нижние чины стали задумываться о роли британской армии и о своем собственном предназначении.

Дональд поставил еще одну шекспировскую пьесу, комедию «Как вам это понравится». В роли обаятельной Розалинды выступил Джеймс. Никто не мог поверить, что серьезный молодой офицер способен так блистать на сцене. В повседневной жизни он не отличался общительностью, пил умеренно, не был душой общества. Он неплохо играл в крикет, с готовностью исполнял обязанности гарнизонного библиотекаря и поддерживал отношения с низшими чинами. Однако же его Розалинду встречали бурными аплодисментами.

Сержанты послали ему букет цветов с запиской «Для прекрасной Розалинды» и предсказуемыми сальными шуточками. На плацу сержанты сурово муштровали рядовых, но на самом деле были добродушны, любили пошутить и покровительственно относились к своим подопечным. Впрочем, их тоже начинала тяготить солдатская жизнь в гарнизоне Икс. Молодые офицеры по-прежнему прислушивались к их советам, хотя и не считались нижними чинами, и шутливо звали сержантов «родной матерью». О шутке узнал сержант Перкинс. Он явился в казарму, где обитали Джеймс и Джек, отдал честь и заявил:

— Так, я вам как родная мать скажу: устроили здесь свинарник! Приберитесь-ка вы поскорее, пока капитан Харгрейвз с проверкой не пришел.

Старшие офицеры пребывали в замешательстве. Они знали, что Дональд пособничает распространению мятежных настроений среди нижних чинов, но в то же время понимали, что скука — гораздо большее зло. Дональд боролся со скукой. Без Дональда дела были бы совсем плохи. Требовалось срочно урегулировать ситуацию. Старшие офицеры и сами охотно посещали лекции — не для того, чтобы следить за нижними чинами, а потому, что страдали от безделья. Все с интересом слушали лекции на самые разные темы: «В чем смысл Атлантической хартии?», «Куда идет Египет?», «Прошлое и настоящее империализма».

В календаре на столе Джеймса красным кружком был обведен день рождения малютки Джимми Рейда. Джеймс высчитал, когда его сын появился на свет, и втайне от всех отмечал эту дату. Полковник Грант еще раз пригласил его погостить в горах, и Джеймс снова встретился с очаровательным малышом, теперь уже двухлетним. Он обожал этого мальчика и, прощаясь, с трудом сдерживал слезы. Со временем боль утраты притупляется; приутихла и скорбь Джеймса. Он смирился с неразделенной любовью и больше не терзался, глядя на вечернее небо, читая стихи или слушая птичьи трели, однако при расставании с ребенком с прежней остротой ощутил полузабытые чувства. Полковник Грант участливо похлопал его по плечу.

— Ну же, Джеймс, — сказал он. — Держите себя в руках.

— Ах, вы так любите детей! Это очень славно! — воскликнула миссис Грант.

Тем, кто пережил три или четыре года невзгод и тягот, хорошо знаком страх оказаться в безвыходной западне бесконечного ожидания. Война опутывает людей сетью безысходности. С этим ничего не поделаешь. В 1939 году, посреди зажигательных речей о необходимости военных действий, никто не мог предсказать, что в результате сотни тысяч молодых людей застрянут, словно мухи в меде, в разных точках планеты: в Индии, в Родезии, в Южной Африке, в Канаде, в Кении, «защищая зло от худшего зла».[23] Никто в 1939 году не написал сонета, начинавшегося строкой «Господи, слава Тебе, избравшему нас в сей час…».[24] Дональд Энрайт ухитрился прочесть лекцию «Защищая зло от худшего зла» и получил выговор от командования. Он с невинной улыбкой объяснил начальству, что лекция послужила на благо борьбы за демократию. Старшие офицеры беспокойно хмурились, не зная, что и думать об этом несносном Дональде Энрайте с его концертами, с его Шекспиром и с его проклятыми лекциями.

— Дональд, вас же предупреждали! Вы переходите всякие границы!

— Да-да, сэр, разумеется. Прошу прощения, сэр. Виноват. Видите ли, я тут задумал провести дискуссию на тему «Проблемы мира: социализм или капитализм». Надеюсь, вы не будете возражать, сэр?

Человеку штатскому, далекому от имперских пристрастий, затерянный в индийской глуши гарнизон Икс показался бы произвольным скоплением сотен молодых людей, объединенных армейскими мундирами. В глубинах коллективного бессознательного родилась нехитрая песенка-речевка:

Где-то там идет война,

Говорят, идет война.

Где война? Где война?

Где проклятая война?

Штыки блестят,

Сапоги блестят.

Встать в строй!

Смирно!

Вольно!

Разойдись!

Где-то там идет война,

Говорят, идет война,

Распроклятая война,

Где она?

Армейская дисциплина складывается из уставных норм и предписаний, долгих часов муштры, армейского обмундирования и экипировки. За долгие месяцы — нет, годы! — ожидания незыблемые границы между нижними чинами и офицерами начали разрушаться, расшатанные сугубо гражданскими мероприятиями: всевозможными концертами, спектаклями и лекциями. Однако же это нисколько не подточило армейскую дисциплину. Сначала поползли слухи, что полк отправляют на северо-восток, сражаться с проклятыми япошками. Слухи подтвердились. Гарнизон Икс охватила бурная радость, будто солдат отправляли на веселую вечеринку, а не на верную смерть. Наконец-то бойцам дали возможность проявить себя, доказать, что годы проклятого ожидания не прошли даром. Джеймс поначалу обрадовался, но вскоре с разочарованием узнал, что его оставляют в гарнизоне.

Он сидел в административно-хозяйственной части, отрешенно глядя на столы с молчащими пишущими машинками. Под потолком медленно вращались вентиляторы, разгоняя тяжелый воздух. Мрачно поджав губы, Джеймс перевел взгляд на капитана Харгрейвза, в обязанности которого входило объяснить своим подчиненным, почему их оставляют в распоряжении.

Младший лейтенант Рейд и капитан Харгрейвз уже давно перешли на «ты» и между собой звали друг друга по именам — за исключением редких случаев, вот как сейчас.

— Томми, — начал Джеймс, но Харгрейвз недовольно поморщился, и Джеймс поспешно произнес: — Сэр, это несправедливо. Нечестно! Так нельзя… сэр! — Смущение удержало его от следующей фразы: «Чем я хуже?»

— Младший лейтенант Рейд, вы прекрасно знаете, что кому-то надо следить за порядком в гарнизоне. В административно-хозяйственной части остается десять человек. Такое же предписание получили и другие подразделения.

Джеймс с трудом скрывал свое возмущение подобным произволом.

— Вы же знаете, «не меньше служит тот высокой воле, кто стоит и ждет…»,[25] — пафосно продекламировал капитан и покраснел от стыда.

— Сэр, а вас, значит, отправляют?

— Да, меня отправляют, — резко кивнул Харгрейвз и торопливо вышел из комнаты.

Джеймс пошел в офицерский клуб и по дороге столкнулся с майором Бриггсом. Майор остановил Джеймса, заметив его возбужденное состояние.

Джеймс отдал честь.

— Лейтенант, я знаю, вы возмущены, но кому-то необходимо остаться. Вы доказали, что лучше других переносите ожидание и прекрасно справляетесь с порученным вам делом. Так что, если хотите, вините самого себя.

Натянутая шутка Джеймса не успокоила. Он и сам знал, что хорошо исполняет канцелярскую работу.

— Вы, наверное, уже слышали: не меньше служит тот высокой воле, кто стоит и ждет… Впрочем, стоять и ждать вам не придется — работы больше чем достаточно, — объяснил Бриггс.

— А может быть, именно так и служат меньше?

— Ну, я бы не сказал… — протянул майор, зная, что на месте Джеймса чувствовал бы себя точно так же.

Разговор на этом завершился. Они отдали друг другу честь и разошлись.

Солдат отправили на поездах и грузовиках. Гарнизон Икс опустел. Немногие оставшиеся в нем военнослужащие бурно обсуждали свое невезение и пытались утопить возмущение в огромном количестве выпивки.

Джеймс одиноко сидел в административно-хозяйственной части, под медленно вращающимися вентиляторами.

«Возлюбленная моя, моя Дафна! Если бы ты только знала, как мне дорога. Если бы я не думал о тебе ежесекундно, то сейчас… — Далее он подробно обрисовал сложившуюся ситуацию. — Я торчу здесь, а дивизия отправилась на фронт, и с ней ушел мой полк. Я часто размышляю, в чем смысл всего этого: сначала учебный лагерь в Англии… я пропустил и кампанию в Нормандии, и Дюнкерк… в Северную Африку нас не послали… С таким же успехом я мог бы сослаться на больное колено, получить справку о непригодности к строевой службе и пойти в шахтеры. Может, так оно было бы и лучше. Но тогда мы бы не встретились… Наша встреча — это чудо… — На следующих страницах он восхищенно описал волшебное очарование своей любви, а потом перешел к рассказу о прочитанных книгах. — Мне попалась необыкновенно прекрасная поэма. Ты, наверное, ее читала: „Дейрдре“ Джеймса Стивенса. Она напоминает мне о тебе: „Среди всех красавиц на земле нет на свете женщины прекрасней…“ Дейрдре и Дафна… Ты — королева, моя королева Дафна…» — И так далее, и тому подобное, страница за страницей восторженного, бессвязного бреда. А потом настало время идти ужинать — и узнавать новости.

Полк попал в самую гущу боевых действий, участвовал в Кохимской битве, понес потери.

Через несколько недель бойцы вернулись в гарнизон. Пережитое на поле боя изменило их. Джеймс снова потерял друга: Джек Ривз получил ранение и попал в госпиталь. Сержанта Перкинса представили к медали «За отвагу». Были и убитые, но это считалось «приемлемыми потерями» в сравнении с достигнутым: «вторжение японской армии в Индию остановлено, противник разгромлен».

Война подходила к концу — во всяком случае, в Европе. Предчувствие конца всегда чревато неожиданностями: к примеру, в северных странах количество самоубийств возрастает в преддверии весны, когда дни становятся длиннее. В ожидании наступления мира солдаты гарнизона Икс кипели недовольством. В гарнизонной газете появилось стихотворение, озаглавленное «Близко и далеко»[26] с рефреном «Для них — рукой подать, но далеко для нас». Под «ними» имелись в виду офицеры высшего командного состава, в распоряжении которых имелись самолеты «Дакота», регулярно увозившие в Англию командование и высокопоставленных чиновников.

Дональд поставил очередную шекспировскую пьесу, в этот раз — «Ромео и Джульетту». Джеймсу наконец досталась мужская роль, и он блистательно сыграл Ромео. К кипе писем Дафне прибавилось еще несколько пухлых конвертов.

Джеймс прочел лекцию о современной поэзии, и Дональд с гордостью выслушал ее, вспоминая, как учил приятеля понимать и ценить литературу.

— Я так благодарен за твою помощь и поддержку, — сказал ему Джеймс.

— Великолепная лекция, просто великолепная! — воскликнул Дональд.

Война в Европе закончилась. Солдат наверняка скоро отправят домой. Скоро… но когда? Нет-нет, не сейчас, ждите своей очереди, нам еще ребят из военно-воздушных сил домой отправлять, военные транспорты переполнены. Не торопитесь, вы и так почти четыре года ждали, потерпите еще чуть-чуть…

Терпения хватало не всем. В двух гарнизонах взбунтовались военнослужащие, недовольные тем, что их оставляют в Индии для «поддержания порядка, борьбы с мятежниками и защиты Британской империи». «Мы — солдаты, наша задача — воевать с Гитлером, а не подавлять восстания», — говорили бойцы, а им отвечали: «Вы дали присягу, так что исполняйте приказ».

Пылкие речи, призывы к вооруженному мятежу, волнения в гарнизонах.

Зачинщиков — «бунтовщиков и разжигателей розни» — отдали под военный трибунал, но власти прислушались и сделали выводы. В парламенте велись ожесточенные дебаты. Наконец вышел приказ о возвращении на родину.

Перспектива морского путешествия не вдохновляла тех, кто хорошо помнил о предыдущем вояже в Индию. Впрочем, в этот раз маршрут пролегал не в обход, через мыс Доброй Надежды, а через Суэцкий канал.

Джеймс мечтал о том, чтобы их отправили через Кейптаун (разумеется, если не заставят пристать в Дурбане, все может быть). В Кейптауне он найдет Дафну и сына… Дальнейшее он представлял себе смутно. Да, у нее есть муж, но ведь любит она Джеймса… она может развестись, и тогда… Главное, что у него есть ребенок! Его сын. Дитя любви… истинное дитя любви — четырехлетний Джимми Рейд.

За четыре года, проведенные в Индии, солдаты не общались ни с бойцами из индийских подразделений, ни с обслуживающим персоналом — дворниками, прачками и горничными. Военнослужащие практически не знали жизни страны и покидали Индию без сожалений — и без ощущения, что они «повидали мир». В их представлении Индия оставалась страной грязной, неприятной и чуждой. Дорога домой всегда кажется короче, и тяготы очередного плавания больше не страшили. Да, было жарко. Да, штормило. Военный транспорт прошел через Суэцкий канал, вышел в Бискайский залив — и вот уже они приблизились к родным берегам. К белым утесам Дувра, как и обещала сладкоголосая Вера Линн.

— Как прошло плавание? — спросила мать.

— Нормально, могло быть и хуже, — ответил Джеймс.

Обшарпанный, дребезжащий поезд с лязгом провез Джеймса по стране, погруженной во мрак. В темноте, прочерченной струями дождя, лишь кое-где мерцали слабые огоньки; уличные фонари еле светили, окна были затемнены. Дома Джеймс включил лампочку на лестнице, и мать строго напомнила:

— Только ненадолго, сынок.

На стене висел выцветший плакат: «Берегите электричество, не включайте свет без надобности». Джеймс бросил вещмешок на пол в своей спальне — маленькая комнатка показалась ему убогой и запущенной. Ужинали на кухне, согретой теплом духовки. А ведь когда-то мать настаивала на том, чтобы есть только в столовой, «как в приличных семьях». Все трое уселись за кухонным столом, где стояла ваза с осенними листьями. Миссис Рейд похвасталась, что «достала» печенку у мясника, в честь возвращения сына. На блюде лежали три кусочка мяса — жесткого, как подошва, — политые луковой подливой. Картофель на гарнир. Джеймс с удивлением заметил, что его отец, еще недавно крепкий пятидесятилетний мужчина, превратился в краснолицего старика с венчиком седых волос. Мать заботливо ухаживала за сыном, все время улыбалась, но обнимала его не с материнской теплотой, а со странной неловкостью.

— Ты повзрослел, — сказала она, не переставая улыбаться и украдкой смахивая набежавшие слезы.

Отец, влажно блестя глазами, подкладывал сыну угощение, словно не находя в себе сил произнести: «Слава богу, ты дома, сынок!».

— Ты бери еще картошечки, не стесняйся, — сказала мать. — Картошки у нас достаточно.

Они сидели на полутемной кухне, напряженно улыбались и сосредоточенно поглощали ужин, изо всех сил стараясь не выказать своих чувств. Наконец Джеймс заявил, что хочет отдохнуть, и поднялся из-за стола. Все с облегчением вздохнули, и отец ушел в паб. Мать пересела в кресло у торшера, включила радио и взяла в руки вязание.

— Сейчас будет своим приятелям рассказывать, что ты домой вернулся, — вздохнула она.

Из окна спальни Джеймс смотрел на город, покрытый мраком. Индия сверкала и переливалась светом даже ночью, а в Англии повсюду царила мгла.

Его сразу взяли на службу в муниципалитет: пригодились умения, полученные за четыре года, проведенные в административно-хозяйственной части гарнизона Икс. После работы он сидел дома и читал. Мать готовила нехитрые ужины из скромных пайков — продукты все еще отпускали по карточкам. Тоскливая, мрачная послевоенная Англия… Ничего страшного, главное — он вернулся домой. Вспоминать об Индии Джеймс не любил. Впрочем, он обменялся адресами с Джеком Ривзом. А еще был Дональд, и полковник Грант, и очаровательный малыш, которого он видел два раза… Нет, вспоминать об Индии Джеймс не любил — все воспоминания исчерпывались чувством бесконечного унылого ожидания.

Он запирался в спальне и часами перечитывал свои письма к Дафне. Он сообразил, что по почте их отправлять не следует: вдруг они попадут в руки к ее мужу? Нет, Джеймс вручит их лично. Когда? Как только справятся с послевоенной разрухой, как только наладится привычная жизнь…

Джеймс изредка встречался с Дональдом, который уверенно — и успешно — строил карьеру политика. Несколько раз к Джеймсу в гости приезжал Джек Ривз. Джеймс стал посещать один из клубов и играл в крикетной команде — неплохо играл, надо признать. Он сделал предложение Хелен Гейдж, которая в войну служила в Земледельческой армии. Хелен, хорошенькая жизнерадостная девушка, не отличалась особой чувствительностью. Джеймс рассказал ей, с каким душевным трепетом он ждал конца войны. Она согласно закивала, но вряд ли поняла, что имелось в виду. Миссис Рейд обрадовалась предстоящей женитьбе сына: она втайне опасалась, что тот никогда не найдет себе спутницу жизни и превратится в угрюмого молчуна, искалеченного войной, неспособного поделиться с близкими своими переживаниями. Джеймс мало рассказывал о годах, проведенных в Индии, но оставался в меру общительным и не замыкался в себе. Ночные кошмары его не мучили.

Перед свадьбой он признался Хелен, что в Кейптауне у него есть сын от связи с замужней женщиной и что когда-нибудь он поедет их навестить. На самом деле Джеймс отправился в Лондон через неделю после возвращения домой и выяснил, что заграничные путешествия для обычных людей практически невозможны — требовались связи и знакомства. Пассажирские лайнеры все еще использовали для транспортировки войск, о перелетах не было и речи. Ждать придется не месяцы, а годы.

К ожиданию Джеймс привык, уверенный в том, что их с Дафной любовь неподвластна течению времени и никогда не угаснет. Они встретятся, и Дафна раскроет ему объятия — словно и не было долгих лет разлуки.

Хелен поинтересовалась, сколько лет мальчику, великодушно назвав его «дитя любви». Джеймс обрадованно расцеловал ее и сообщил точный — чуть ли не до минуты — возраст сына. Такая дотошность неприятно поразила Хелен: до сих пор у нее не было никаких оснований сомневаться в чувствах жениха. Она поняла, что нечаянно задела глубокую, тайную страсть Джеймса — так иногда во сне распахиваешь запертую дверь, за которой открывается яркий неведомый мир. Хелен поглядела на преобразившееся лицо Джеймса и едва не разорвала помолвку. Ей стало ясно, что он никогда не разделит с ней волшебный уголок своей души. Этот случай прояснил для Хелен ее отношение к Джеймсу, которое она не могла для себя сформулировать. «Я его заполучила, — думала она. — Я, а не та, другая. Он сказал мне, что любит меня». Сама Хелен очень тепло относилась к Джеймсу. Вдобавок, у нее тоже были интрижки (случайные связи в войну никого не удивляли), однако никто не разбил ей сердце, хотя один из ее поклонников погиб в Нормандии. Она рассказала Джеймсу о своих прежних связях и — к своему крайнему изумлению — разрыдалась, вспомнив об утраченных жизнях: ее поклонник, ее брат (утонул на переправе в Дюнкерке), ее двоюродный брат (убит при осаде Тобрука), знакомый в пожарной дружине (погиб при бомбежке Лондона).

Джеймс обнял ее, но Хелен знала, что его сердце никогда не будет полностью принадлежать ей.

— Сколько лет ребенку?

— Почти шесть… Пять лет, одиннадцать месяцев и десять дней.

Их свадьба была скромной.

Жизнь шла своим чередом. Каждое воскресенье Джеймс и Хелен приходили на обед к его родителям и проводили отпуск с родителями Хелен — те жили в Шотландии. Родилась дочка, которую назвали Дейрдре — в честь ирландской королевы, героини поэмы Джеймса Стивенса. Хелен стихи понравились, хотя она и шутила, что девочке непросто будет состязаться с такой необыкновенной красавицей. Впрочем, малютка росла прехорошенькой.

Через восемь лет после окончания войны Джеймс заявил Хелен, что собирается в Южную Африку. Он мог бы поехать туда и раньше, но не хотел плыть на корабле, пришлось дожидаться возможности отправиться самолетом. Хелен не возражала, зная, что это бесполезно. Джеймс никогда сам не упоминал о сыне, но если жена спрашивала, то тут же отвечал: «Сейчас ему семь лет, три месяца и десять дней», словно сверяясь с невидимым календарем. Она прекрасно понимала, что дело совсем не в возрасте ребенка.

Самолет приземлялся на дозаправку и долго стоял сначала в Хартуме, потом у озера Виктория, затем в Йоханнесбурге. Джеймс вспоминал свои мучения на военном транспорте и поражался легкости перелета. Наконец они сели в аэропорту Кейптауна. Джеймс поселился в скромной гостинице с видом на океан. В гавани среди бесчисленных кораблей мирно высился пассажирский лайнер, сверкая свежей краской. Джеймс достал из чемодана пухлый пакет и пошел по незнакомому городу. Наконец он попал на улицу, которую так хорошо помнил: ряд особняков, окруженных садами. На знакомой калитке почему-то красовалась фамилия Вильямс, а не Райт. В соседнем доме по-прежнему жили Стаббсы. Джеймс остановился напротив особняка Дафны и не сводил с него напряженного взгляда. Сам дом он помнил частями: веранда, его закуток, спальня Дафны. На веранду вышла пожилая женщина с книгой в руках, села в плетеное кресло, надела солнечные очки и посмотрела на океан. Джеймс перевел взгляд на особняк Бетти: за окнами кто-то шевельнулся. Горничная? Чернокожая женщина в белом тюрбане. Он перешел дорогу, толкнул калитку и встал под деревом в саду. Когда-то здесь ломились от угощения столы, толпились солдаты. Дерево в соседнем саду навечно запечатлелось в памяти Джеймса: там он увидел двух красавиц — блондинку и брюнетку — в ярких нарядах.

На веранду особняка Стаббсов вышла высокая женщина, поднесла ладонь к глазам, прищурилась и медленно направилась к Джеймсу. Она остановилась, опустила руку и подалась вперед, пристально рассматривая его. Что-то в ее позе показалось знакомым. Высокая худая женщина в коротком облегающем платье с сине-желтым геометрическим рисунком, узкий золотистый пояс, золотистые бусы… Нет, она ему незнакома. Худое загорелое лицо, короткие темные кудри, золотой браслет на тонкой руке… Браслет… Это Бетти!

— Что вы здесь делаете? — спросила она.

Он улыбнулся: что за абсурдный вопрос! Суровое выражение на лице Бетти сменилось хмурой гримасой.

— Вы Джеймс? Пожалуйста, уходите отсюда.

— Где Дафна?

Она замерла, обессиленно вздохнула и произнесла:

— Ее здесь нет.

— Где она?

Бетти подступила к нему на шаг. Он с тоской подумал, что эта мрачная, высокая и угловатая женщина когда-то была восхитительным созданием, ее чарующий образ Джеймс бережно хранил в памяти.

— Мне надо повидаться с Дафной.

— Говорю же вам, здесь ее нет.

— Где она?

— Она здесь больше не живет.

— Это я и сам знаю — на калитке другая фамилия. Она в Кейптауне?

— Нет, — с запинкой ответила Бетти.

«Врешь!» — подумал Джеймс.

— Я найду ее, — произнес он вслух, без угрозы в голосе, как будто напоминая себе, что может узнать адрес Дафны самостоятельно.

— Джеймс, — взмолилась Бетти, взволнованно прижав к груди худые загорелые руки. — Прошу вас, не делайте этого. Зачем вам? Вы хотите разбить ей жизнь? Разрушить ее семью? У нее трое детей…

— И один из них — мой.

— Вы явились сюда без предупреждения, просто взяли и приехали, так нельзя…

— Я хочу видеть сына. Ему скоро исполнится двенадцать лет… — сказал он и назвал точную дату рождения сына: год, месяц, число.

Бетти закрыла глаза. Веки ярко белели на загорелом лице. Она тяжело дышала. Он вспомнил, что глаза у нее были темно-карие, добрые, живые. И улыбчивое загорелое лицо. Он всегда думал о ней как о «смуглой деве» английских баллад. Сейчас в этих добрых глазах стояли слезы.

— Джеймс, вы хотите разбить ей жизнь?

— Нет. Я люблю ее.

— Вы ее уничтожите.

— Я хочу увидеть сына.

— Послушайте… — начала она и со вздохом умолкла. Да, она была очень испугана, но старалась защитить подругу.

— Вы с ней видитесь? — спросил Джеймс.

— Да, конечно. Она моя лучшая подруга.

Джеймс протянул ей пухлый пакет с письмами.

— Что это?

— Мои письма. Понимаете, я ей писал. Все это время. Только не отправлял. Сначала из-за цензуры, а потом… не хотел доставлять неприятностей. Вот, решил сам передать…

Бетти не шевельнулась.

Он настойчиво протягивал ей пакет. Бетти непроизвольно подняла руку и неохотно взяла письма.

— Передайте ей, пожалуйста, — попросил Джеймс.

— Хорошо, — снова вздохнула она.

— Обещайте.

Она посмотрела на него, потом отвела взгляд.

— Обещаю.

— А мой сын? Понимаете, я думаю о нем… постоянно. Может быть, он приедет погостить к нам, в Англию?

— Да вы сумасшедший! — воскликнула Бетти и прижала пакет к груди.

— Не забудьте, вы же обещали!

Она отступила от него, бросилась к дому и крикнула на бегу:

— Погодите, я сейчас.

На веранде соседнего дома старуха вздернула солнечные очки на лоб и погрузилась в чтение.

Минут через двадцать из дома Бетти вышла горничная в белом фартуке и белом тюрбане. Она подошла к нему, протянула конверт и с любопытством смотрела, как Джеймс его открывает. Из дома донесся голос Бетти:

— Эвелина, поди сюда!

Горничная в последний раз задумчиво взглянула на конверт, повернулась и медленно пошла к дому.

В конверте оказалась записка («Прошу вас, уезжайте. Не делайте ей больно. Вот ваш сын».) и фотография улыбающегося мальчика лет восьми. В детстве Джеймс выглядел примерно так же. Снимок черно-белый, не разглядишь, какого цвета глаза. Наверное, голубые, как у Джеймса. У Дафны тоже глаза голубые.

Он бережно вложил в конверт фотографию и записку, вытянулся в струнку и отдал честь Бетти, которая наверняка украдкой наблюдала за ним. Потом повернулся и неторопливо пошел по улице, стараясь держаться в тени деревьев — привычка, выработанная в жаркой Индии.

Стоял погожий летний день. Над Столовой горой скатертью стелились белоснежные сияющие облака. Рассеянно глядя на сверкающую водную гладь, Джеймс неуверенными шагами двинулся к подножию горы. Прохожие недоуменно смотрели на него. Пошатываясь, он добрел до скамьи, опустился на нее, потом пересел на соседнюю скамью, вытащил из конверта фотографию и долго ее рассматривал.

На месте ему не сиделось, и Джеймс отправился бесцельно бродить по городу. Он попал на какой-то уличный рынок, где под деревьями негритянки и мулатки торговали с лотков разнообразными сушеными фруктами и цукатами: персики, абрикосы, груши, сливы, яблоки… Золотистые, янтарные, пурпурные, лиловые, алые, багряные, оранжевые, розовые, зеленые — все цвета радуги, присыпанные снежной крошкой сахарной пудры. Настоящий рог изобилия. Он взял в руки чернослив и надкусил. Услышав сердитое восклицание торговки, он сообразил, что надо заплатить, и купил фунт цукатов. «Хелен понравится», — подумал он и отправился дальше, не замечая прохожих. Время от времени он присаживался на скамью, глядел на снимок сына — они с ним так похожи! — а потом поднимался и шел, не понимая куда.

В сумерках улицы запахли пряностями и специями: он нечаянно забрел в малайский квартал. Джеймс воображал себе Кейптаун как огромное приветливое, однородное место, а не как скопление разнообразных наций и житейских укладов. Для него город на мысе Доброй Надежды стал воплощенным олицетворением мечты. Он взял булочку с лотка негра-разносчика и начал задумчиво жевать ее под возмущенные крики торговца, который, по-видимому, требовал денег. Джеймс сообразил, что к нему обращаются на африкаанс, и протянул пачку денег. С наступлением темноты Джеймс оказался в каком-то парке, добрел до скамьи и рухнул на нее, скорчившись всем телом. Его охватил приступ жестокой боли. Он боялся вскрикнуть и привлечь внимание окружающих, поэтому страдал молча.

Он думал о Бетти в дурацком, уродливом модном наряде. Эта встреча уже ушла в прошлое. Если он решит о ней не вспоминать, то ее будто бы и не произошло, ведь она ничуть не реальнее воспоминания, которое он бережно хранил все эти годы: две красавицы под деревом в саду. Отчего же она так же ярко отпечаталась в его памяти, как и предыдущая? Потому что случилась недавно? Он помнил обе сцены до мельчайших подробностей, но настоящей для него была только одна. Он подумал о Дафне: она где-то здесь, в этом городе, может быть, в пяти минутах ходьбы отсюда… но она недосягаема и бесконечно далека. Близкими и реальными были только воспоминания о ней.

К скамье кто-то подошел. Джеймс ощутил присутствие постороннего, однако не стал шевелиться.

По дороге с работы, из гостиницы «Светлая», Аннетта Роджерс обычно присаживалась отдохнуть в парке — домой она возвращаться не любила: сложные семейные отношения, если не называть вещи своими именами. Мужчина, скорчившийся на лавке, выглядел плохо: бледный, сжатые губы побелели, глаза закрыты. «Ему, наверное, неудобно так сидеть», — подумала она и спросила:

— Простите, вам нездоровится?

Он помотал головой, не раскрывая глаз.

Она склонилась над ним и взяла его безвольную холодную руку, стараясь украдкой нащупать пульс.

— Со мной все в порядке, — прошептал мужчина еле слышно.

Аннетта умела общаться с несчастными людьми — так уж сложилась ее жизнь. Она внимательно посмотрела на незнакомца: дорогой, красивый пиджак, брюки из хорошей ткани, чистая, отглаженная рубашка — на бедняка не похож. Лицо его исказила неизбывная мука… может быть, кто-то умер? Или все-таки проблемы с деньгами? Она придвинулась чуть ближе, приподняла ему голову, обхватила его за плечи, как ребенка, и прижала к груди. «Зачем я это делаю?» — испуганно подумала она. Ревнивый муж Аннетты уж точно наградил бы ее парой оплеух, если бы увидел эту сцену.

— Послушайте, не терзайтесь вы так…

Незнакомец открыл ярко-голубые глаза.

— Понимаете, я живу не своей жизнью. Это все ненастоящее. Я должен жить иначе…

Рано или поздно все на это жалуются; все требуют от судьбы или от бога возможного и невозможного — «Ах, зачем только я на свет родился!», «Хочу быть вельможей восемнадцатого века», «Если бы не мои увечья…», — однако чаще всего говорят именно то, что произнес незнакомец. Для Аннетты эта фраза была исполнена глубокого смысла. В ее настоящей жизни не было ни жестокого мужа, ни дряхлой матери, ни двоих неуправляемых капризных детей. Аннетта по-разному представляла себе свою «настоящую» жизнь, но самой любимой мечтой был домик на берегу океана, где она тихо и мирно жила с добрым, покладистым мужем (как он выглядел, не имело значения). Они ходили на море, удили рыбу, а вокруг домика разбили сад и огород.

— Вы не представляете, как ужасно сознавать, что ты живешь не своей жизнью, — вздохнул Джеймс и разрыдался, сдавленно всхлипывая.

Она продолжала прижимать его к груди, хотя ей пора было идти домой, иначе ей достанется от мужа. Однако она не вставала со скамьи.

Аннетта, высокая и крепкая блондинка, с волосами, уложенными в узел на затылке, как у Бетти Грейбл (так муж велел), работала администратором в гостинице. Обычно она носила удобные туфли, потому что по роду занятий ей приходилось много ходить. Она с усилием приподняла незнакомца со скамьи, обхватила его за плечи и повела по ярко освещенным улицам. «Странно, что он остановился в гостинице „Морская“, — подумала Аннетта. — Мог бы позволить себе что-нибудь получше».

Пакет с цукатами остался на скамье, где его чуть позже подобрал бродяга.

Аннетта довела незнакомца до гостиницы. Он открыл входную дверь, вошел в плохо освещенный, обшарпанный холл, взял у консьержа ключ от номера и поднялся по железной лестнице, погруженный в свои тайные думы.

«Интересно, что его так мучает», — размышляла Аннетта по дороге домой. Она опаздывала на два часа.

Джеймс совершенно не представлял себе свою неведомую участливую спасительницу; все, что он помнил об Аннетте, — это теплые, умиротворяющие объятия.

Джеймс и Хелен продолжали жить спокойной размеренной жизнью. Он заведовал отделом в муниципалитете, от него зависело благосостояние горожан. Она принимала активное участие в работе благотворительных фондов. Он играл в крикет. Она организовала кружок современного танца. Дочь училась в школе. Вся семья часто ходила в долгие прогулки по окрестным холмам.

Отец Джеймса умер. Мать выключила радио, забросила вязание и макраме, сдала дом внаем и с группой бойких вдовушек отправилась путешествовать: сначала по Великобритании, потом по Европе. Они отправлялись в морские круизы или летали на экзотические острова. Отовсюду мать посылала сыну и его жене яркие открытки — у Джеймса скопилась целая коробка.

Он всегда тщательно просматривал почту (Хелен прекрасно знала, какого письма он ждет, но относилась к этому с пониманием), старался первым ответить на любой телефонный звонок и показал жене фотографию сына.

Вскоре Джеймс снова собрался в Южную Африку, и Хелен вызвалась поехать с ним. Он не возражал.

Дейрдре из послушной скромницы превратилась в неуправляемое и жестокое создание.

— Гормоны играют, — вздохнула Хелен. — Господи, когда же это кончится!

Дочь презрительно фыркнула и заявила, что не поедет ни в какой Кейптаун.

— И вообще, не лезьте в мою жизнь! — выкрикнула она фразу, ставшую лозунгом подростков 1960-х годов. — Мы с Мэри без вас прекрасно обойдемся.

Мэри была ее лучшей подругой. Джеймс и Хелен уехали в Кейптаун без дочери, надеясь, что к их возвращению бунтарский период окончится.

Теперь самолет делал только две промежуточные посадки: в Солсбери и в Йоханнесбурге.

В Кейптауне они поселились в приличной гостинице с видом на океан. Хелен была очарована городом. Они арендовали машину и проехали вдоль побережья, любовались садами и виноградниками, взобрались на Столовую гору. Джеймс попытался найти уличный рынок в малайском квартале, но его, по-видимому, закрыли, чтобы не разводить грязь.

Джеймс внимательно всматривался в лица окружающих — гостиничные постояльцы, прохожие, посетители садов, — выискивая юную копию себя. Хелен заметила это и тоже стала приглядываться, не мелькнет ли где юное лицо, знакомое ей по армейским фотографиям мужа.

Через несколько дней Джеймс сказал, что надо посетить университет, где уже шли занятия. Они обошли все здания и территорию университета, разглядывая лица студентов: может быть, вот он, Джимми, Джеймс Рейд-младший, идет навстречу в толпе друзей или за руку с девушкой. Так прошло два дня. Настало время возвращаться домой.

— Не отчаивайся, — сказала ему Хелен. — В один прекрасный день ты получишь письмо. Или он позвонит. Или просто возьмет и приедет, вот увидишь.

Он улыбнулся. Хелен не знала о пачке писем, которую он вручил Бетти в свой прошлый приезд. Бетти не могла не сдержать обещание. Дафна наверняка прочла все его выстраданные послания, которые содержали в себе его истинную сущность, его подлинное «я», его настоящую жизнь. Но если бы она рассказала о них сыну, то сейчас Джеймс уже получил бы письмо, или раздался бы тот самый телефонный звонок, или в дверь постучал бы двадцатилетний юноша… Ему уже исполнилось двадцать. Двадцать лет, столько-то месяцев и столько-то дней. Вполне взрослый, сам решает, что делать.

— Вот увидишь, — повторила Хелен. — Это обязательно случится.

Они лежали в постели. Хелен знала, о чем думает муж, потому что он молча глядел в темноту. Как обычно.

Он обнял жену и притянул к себе, в благодарность за ее доброту и верность. За ее любовь. «Если это можно назвать любовью…» — с тайным, злорадным удовлетворением подумал он.

Примечания

1

Время летит (лат.).

2

Строка из стихотворения Лорда Альфреда Дугласа «Две любви».

3

Песня Билли Холидея.

4

Культовый американский мюзикл 1957 года, сценарий к которому написал Артур Лорентс, музыку — Леонард Бернстайн, слова песен — Стивен Сондхайм, а хореографию поставил Джером Роббинс. Мюзикл является адаптацией классической пьесы Уильяма Шекспира «Ромео и Джульетта».

5

Au pair — обоюдный (фр.). Так называют молодых людей, которые живут за границей в гостевой семье и выполняют некоторую работу по дому (чаще всего связанную с заботой о детях).

6

Фрэнсис Дрейк (ок. 1540–1596) — английский мореплаватель, первый англичанин, совершивший кругосветное путешествие.

7

Мартин Фробишер (1535/1539–1594) — английский мореплаватель, капер, совершивший три экспедиции к берегам Северной Америки.

8

Уолтер Рэли (1552/1554–1618) — английский придворный, капер, фаворит королевы Елизаветы I.

9

Горацио Нельсон (1758–1805) — английский флотоводец, вице-адмирал.

10

Персонаж английского сериала «Опасный человек», 1960–1962 гг.

11

Джимми Рэй Дин (1928–2010) — американский исполнитель кантри, телеведущий, актер и бизнесмен.

12

«Отверженные» — мюзикл Клода Мишеля Шенберга и Алена Бублиля по одноименному роману Виктора Гюго. Премьера мюзикла состоялась 17 сентября 1980 года в Париже. Постановка не сходила со сцены в течение 21 года.

13

Вордсворт У., Нарциссы. (Пер. А. Ибрагимова)

14

Оуэн У., Странная встреча. (Пер. Е. Лукина)

15

Киплинг Р. Баллада о Востоке и Западе. (Пер. Е. Полонской)

16

Хаусмен А. Э. Стихотворение II из сборника «Шропширский парень».

17

Йейтс У. Б. Песня бродяги Ангуса. (Пер. Г. Кружкова)

18

Шекспир У. Макбет. Акт I, сцена 3. (Пер. В. Кюхельбекера)

19

Шекспир У. «Ромео и Джульетта». Акт II, сцена 2. (Пер. Е. Савич).

20

Киплинг Р. Отпускная молитва. (Пер. О. Юрьева)

21

Киплинг Р. Центурион Тридцатого легиона. (Из сборника «Пак с Волшебных холмов». Пер. М. Бородицкой)

22

Теннисон А. Атака легкой кавалерии. (Пер. Ю. Колкера)

23

Дэй-Льюис С. Где поэты войны?

24

Брук Р. Мир.

25

Мильтон Дж. О слепоте. (Пер. С. Маршака)

26

Парафраз строки из поэмы А. Теннисона «Памяти А.Г.Х.».

Content

Дорис Лессинг
Бабушки

Глава 1. Бабушки

Глава 2. Виктория и стэйвни

Глава 3. Почему так

Глава 4. Дитя любви

Примечания