Натан Файлер

Шок от падения

Посвящается Эмили

Девочка с куклой

Честно признаюсь, я не слишком хороший человек. Иногда я стараюсь быть хорошим, но очень редко. Поэтому, когда пришла моя очередь закрыть глаза и считать до ста, я сжульничал.

Я стоял там, где обычно стоит водящий, то есть у мусорных баков, рядом с магазином, торгующим одноразовыми грилями для барбекю и колышками для палаток. Там еще неподалеку, за водопроводной колонкой, небольшой газон с нестриженой травой.

Кроме этого, я ничего не запомнил. Почти совсем ничего. Обычно ведь не запоминаешь все до мельчайших деталей, правда? Теперь трудно сказать, стоял я рядом с баками или чуть дальше, ближе к душевым кабинкам, и где там на самом деле колонка.

Сейчас я уже не слышу безумных криков чаек, не чувствую в воздухе соленого запаха моря и жа́ра полуденного солнца, от которого потеет кожа под чистой белой повязкой на колене. Не помню, как чешутся трещинки на старых болячках, куда попал крем от солнца, и смутного чувства одиночества. И, честно говоря, совсем не помню того момента, когда решил сжульничать и открыл глаза.

Она была примерно одних со мной лет, рыженькая, веснушчатая, в покрытом пылью кремовом платье. Она прижимала к груди маленькую тряпичную куклу с перепачканным розовым лицом. У куклы были шерстяные каштановые волосы и глаза из блестящих бусин.

Первым делом она устроила куклу рядом с собой, аккуратно уложив ее в высокой траве. Похоже, кукле было удобно: руки висели по бокам, голова немного запрокинута. Я про себя подумал, что ей все равно удобно, в любом положении.

Мы стояли так близко, что когда она начала ковырять сухую землю палкой, я отчетливо услышал скрип. Однако она меня не замечала, хотя отброшенная ею палка приземлилась у самых кончиков моих пальцев, торчащих из дурацких пластиковых шлепанцев. Я бы надел кеды, но надо знать мою маму. Кеды в такую чудесную погоду? Не выдумывай. Она всегда так.

Вокруг моей головы с жужжанием кружилась оса. Обычно я сразу начинаю отмахиваться, но на этот раз сдержался. Я стоял совершенно неподвижно, чтобы не помешать. Или чтобы девочка меня не заметила, не знаю. Теперь она копала пальцами, выгребая землю голыми руками, пока не вырыла ямку нужной глубины. Затем, как могла, отряхнула с пальцев грязь, снова взяла куклу в руки и дважды ее поцеловала.

Я отчетливо помню два поцелуя, один в лоб, другой в щеку.

Забыл сказать, что кукла была одета в ярко-желтое пальто с черной пластмассовой пряжкой спереди. Это важно, потому что в следующую секунду девочка расстегнула пряжку, быстро-быстро сняла с куклы пальто и засунула его себе в карман.

Иногда — вот как сейчас — я вспоминаю эти два поцелуя так, словно чувствую их.

Один в лоб.

Другой в щеку.

То, что произошло потом, я помню не так отчетливо, потому что это слилось с другими воспоминаниями, столько раз прокручивавшимися у меня в голове, что я уже не могу разобрать, где правда, а где воображение, и есть ли между ними разница. Я не помню точно, она начала плакать тогда или еще раньше. Не знаю, сомневалась ли она, прежде чем бросить последнюю горсть земли. Но я помню, что, засыпав куклу и разровняв над ней землю, она сидела, скрючившись, прижимая к груди желтое пальто и давясь слезами.

Когда тебе девять лет, трудно утешить девочку. Особенно если видишь ее в первый раз и даже не знаешь, что случилось.

Я хотел положить руку ей на плечо, как папа клал руку на плечо маме, когда мы гуляли всей семьей, но на мгновение замешкался, не зная, опуститься ли рядом с ней на колени или остаться стоять. Неловко зависнув между этими двумя вариантами, я потерял равновесие и начал падать вперед, как в замедленной съемке. И прежде чем плачущая девочка узнала о моем присутствии, я обрушился на нее всем весом и повалил лицом в свежевырытую могилу. Я до сих пор не знаю, что мне нужно было тогда сказать, хоть я много об этом думал. Мы лежали с ней рядом, почти соприкасаясь кончиками носов, и я все же попытался:

— Меня зовут Мэтью. А тебя?

Она ответила не сразу. Сначала повернула голову, чтобы получше меня рассмотреть, и при этом ее длинный локон скользнул по моему языку к уголку рта.

— Аннабель, — ответила она.

Ее звали Аннабель.

Рыжую девочку с веснушчатым лицом зовут Аннабель. Постарайся не забыть. Помни об этом ближайшие восемь или девять лет. Пронеси это через все, что случится в твоей жизни, через все события, которые могут заставить тебя забыть, — запрячь в какой-нибудь укромный уголок сознания. Я почему-то знал, что мы еще встретимся.

Я поднялся на ноги. Повязка у меня на колене теперь была грязно-коричневого цвета. Я начал объяснять, что мы играем в прятки, и, если хочет, она может играть с нами. Но она перебила. Она говорила спокойно, не похоже, чтобы она рассердилась или расстроилась. Она сказала:

— Больше не приходи сюда, Мэтью.

— Что?

Не оборачиваясь в мою сторону, она встала на четвереньки и, сосредоточенно глядя на маленькую кучку рыхлой земли, похлопала по ней еще раз, окончательно разровняв.

— Это кемпинг моего отца. Я здесь живу. Больше никогда не приходи сюда.

— Но…

— Исчезни!

Аннабель мгновенно выпрямилась и бросилась на меня, выпятив грудь, как маленький зверек, который хочет казаться больше. Она снова повторила:

— Исчезни, я сказала. И чтоб тебя здесь больше не было.

Чайки насмешливо хохотали, и она крикнула мне вслед:

— Ты все испортил.

Было поздно что-то объяснять. Уже на дорожке я обернулся и увидел, что она вновь стоит на коленях, прижимая к груди желтое кукольное пальто.

Другие дети кричали, требуя, чтобы я их искал. Но я не обращал на крики никакого внимания. Мимо душевых кабинок, мимо магазина, срезая путь через парк, я бежал со всех ног, мои шлепанцы громко хлопали по горячей резине дорожки. Я не останавливался и даже не замедлял ход, пока не оказался рядом с нашим вагончиком и не увидел маму, сидящую в шезлонге. Она была в соломенной шляпе от солнца и смотрела в сторону моря. Мама улыбнулась и помахала мне рукой, но я знал, что она все еще сердится на меня. На прошлой неделе мы вроде как поссорились. Это глупо, потому что ногу ободрал как раз я и болячки уже почти зажили, но мои родители иногда ругаются из-за ерунды.

Особенно мама, она долго не может простить.

Я, наверное, тоже.

Я расскажу вам, как это случилось, потому что это хороший способ познакомить вас с моим братом. Его зовут Саймон. Думаю, он вам понравится. Но через пару страниц он умрет. И с того момента будет не похож на себя прежнего.

Когда мы, усталые с дороги, приехали в кемпинг «Оушн Коув», нам не терпелось поскорее отправиться на разведку. Нам разрешили ходить куда угодно в пределах кемпинга, но только не на берег, потому что спуск там крутой и обрывистый, и, чтобы добраться до него, надо пройти по автомобильной дороге. Родители о нас заботились, но я все равно хотел побывать на берегу. Я часто делал то, что запрещали, а мой брат следовал за мной. Если бы я не решил назвать эту часть истории «девочка с куклой», я бы мог назвать ее «шок от падения и кровь на коленке», потому что это тоже важно.

За падением последовал шок и кровь на разбитом колене. Я всегда плохо переносил боль. Ничего не поделаешь, я ужасный плакса. Когда Саймон догнал меня за поворотом тропинки, там, где торчащие корни подкарауливают доверчивые лодыжки, — я ревел, как младенец.

Он испугался до смешного. У него было круглое, вечно улыбающееся лицо, напоминавшее луну. Но тут он до смерти перепугался.

И что же он сделал? Взял меня на руки и понес вверх по дорожке, а потом еще четверть мили или около того к нашему вагончику. Он сделал это ради меня.

Мне кажется, двое взрослых пытались помочь, но надо сказать, что Саймон был не такой, как все. Он ходил в специальную школу, где их учили не разговаривать с незнакомыми людьми и тому подобному. Поэтому, когда Саймон чувствовал себя неуверенно или ударялся в панику, он следовал всем этим правилам. Ему так было спокойней.

Брат донес меня в одиночку. Он не был сильным. У него была какая-то болезнь — названия ее я не помню, но могу посмотреть, — при которой мышцы ослабевают. Эта история его чуть не убила. После того как мы добрались до нашего вагончика, весь остаток дня он провалялся в кровати.

Вот три вещи, которые я отчетливо запомнил:

1) Когда Саймон нес меня, мой подбородок стукался о его плечо. Я боялся, что делаю ему больно, но был слишком погружен в свои страдания, чтобы попробовать что-то исправить.

2) Поэтому я поцеловал его в плечо, как целуют малышей, и те верят, что это поможет. Думаю, он не заметил, потому что мой подбородок стукался о его плечо при каждом шаге, а когда я поцеловал его, то вместо подбородка я стукнулся об него зубами, что, наверное, даже больнее.

3) Тише, тише. Потерпи, скоро пройдет. Он сказал это, опуская меня рядом с вагончиком, перед тем как бежать за мамой. Наверное, я плохо объяснил, но Саймон был действительно слабый. Ему ни разу в жизни не было так тяжело, и все равно он пытался меня утешить. Тише, тише. Сейчас все пройдет. Он говорил как взрослый, нежно и уверенно. Впервые в жизни я почувствовал, что у меня есть старший брат. В те короткие мгновения, пока я нянчился со своим коленом, глядя на прилипшую к коже грязь и гравий, уверенный, что вижу кость. В эти несколько мгновений я чувствовал себя в полной безопасности.

Мама промыла и забинтовала рану, а потом накричала на меня за то, что я поставил Саймона в ужасное положение. Отец тоже кричал. Они стали кричать вместе, и я даже не знал, на кого смотреть. Так всегда. Хотя брат на три года старше, за все отвечал я. Я часто на него за это злился. Но не в этот раз. В этот раз он был моим героем.

Эта история дает представление о Саймоне. И также объясняет, почему мама еще сердилась на меня, когда я, задыхаясь, примчался к нашему вагончику, пытаясь понять, что случилось с маленькой девочкой и ее тряпичной куклой.

— Милый, ты очень бледный.

Мама всегда говорит, что я бледный. Теперь она говорит мне это постоянно. Но я забыл, что тогда она тоже это сказала. Я совсем забыл, что она всегда называет меня бледным.

— Мам, мне очень жаль, что так вышло.

И мне действительно было жаль. Я много об этом думал. Как Саймон меня нес и как он беспокоился обо мне.

— Все нормально, милый. Не переживай. Мы приехали отдыхать. Папа и Саймон пошли на пляж и взяли с собой воздушного змея. Хочешь, пойдем к ним?

— Не, я побуду в вагончике. На улице жарко. Я посмотрю телик.

— В такой прекрасный день? Не выдумывай, Мэтью. Ну что нам с тобой делать?

Она говорила ласковым тоном, и было ясно, что на самом деле она не думала, что со мной надо что-то делать. Мама иногда бывала доброй. Да, очень-очень доброй.

— Не знаю, мам. Мне жаль, что так получилось. Это я во всем виноват.

— Все забыто, милый.

— Честно?

— Честно. Пойдем запускать змея?

— Что-то не хочется.

— Я все равно не разрешу тебе смотреть телевизор, Мэт.

— Я играю в прятки.

— Ты прячешься?

— Нет, я вожу. Мне надо идти.

Но другим детям надоело ждать, пока я начну их искать, они разбились на маленькие группки и нашли себе другие занятия. Мне все равно не хотелось играть. Я немного побродил вокруг и снова оказался у того места, где встретил девочку. Ее там уже не было. Остался лишь маленький холмик, теперь любовно украшенный парочкой ромашек и лютиков, и две палочки, составленные крест-накрест, чтобы отметить место.

Мне стало ужасно грустно. Мне грустно даже сейчас, когда я об этом думаю. Но все равно, мне пора идти. Честно, кроме шуток. Мне нужно идти.

Семейные портреты

Следующее, что я помню, — это как мама делает радио громче, чтобы я не слышал ее всхлипываний.

Это глупо, потому что я все равно слышу. Я сижу рядом с ней, и она плачет очень громко. И отец ведет себя точно так же. Он плачет, когда ведет машину. Если честно, я не помню, плакал я или нет. Наверное, плакал. Я не мог не плакать. Но когда я прикоснулся к своим щекам, оказалось, что они совсем сухие. Слез не было.

Должно быть, это и называется «оцепенеть». Я просто оцепенел и даже плакать не мог, как говорят иногда по телевизору. В дневных ток-шоу, например. Я ничего не чувствовал, просто оцепенел. И люди в зале понимающе кивают, как будто они все через это прошли и точно знают, каково это. Наверное, со мной тогда случилось что-то подобное, но в тот момент мне было очень стыдно. Я закрыл лицо руками на случай, если мама или папа вдруг обернутся. Пусть они думают, что я плачу вместе с ними.

Но они не обернулись. Я не почувствовал ободряющего пожатия руки у себя на колене, никто не сказал, что все будет хорошо, не прошептал успокаивающе: тише, тише.

И тогда я понял, что остался совсем один.

Это было очень странное ощущение.

По радио диджей неестественно бодрым голосом представлял новую песню, как будто бы это самая лучшая песня на свете и для него самое большое счастье — познакомить с ней слушателей. Просто у меня не укладывалось в голове, как он может радоваться после того, что случилось. Это была моя первая отчетливая мысль. Первое, что я подумал, когда вроде как проснулся. Это самое точное описание того, что было, хотя на самом деле я не спал.

Воспоминания исчезают, как сон, едва мы открываем глаза. Очень похоже. В памяти остались только обрывки: ночь, я куда-то бегу, где-то поблизости полиция.

И Саймон мертв.

Мой брат мертв.

Я не могу задержать это в памяти. Пройдет еще много времени, прежде чем я смогу к этому вернуться.

Моя бабушка (мамина мама, которую мы зовем бабушка Ну) читает книги Дэниэлы Стил и Кэтрин Круксон, и, едва взяв в руки новую книгу, она открывает ее на последней странице и смотрит, чем все закончится.

Она всегда так делает.

Первое время я жил у нее. Где-то с неделю. Это была очень грустная неделя и, вероятно, самая одинокая в моей жизни. Мне кажется, невозможно чувствовать себя более одиноким, даже если ты совсем один, а не с дедом и бабушкой.

Мой дедушка просто помешан на садоводстве, это все знают. Только сада у него нет. Если подумать, это немного смешно. Но не слишком, потому что он арендует небольшой участок земли недалеко от их квартиры, где выращивает овощи и какие-то травы, типа розмарина и прочих, названия которых я все время забываю.

И всю ту неделю мы провели в саду. Иногда я помогал деду с прополкой, а иногда просто сидел на краю участка и играл на своем «Геймбое» в «Данки Конг», правда, звук приходилось выключать. Но в основном я просто бродил по окрестностям и переворачивал камни в поисках насекомых. Больше всего я любил муравьев. В своем саду мы с Саймоном постоянно искали муравейники. Они ему ужасно нравились, и он упрашивал маму разрешить ему устроить в своей комнате муравьиную ферму. Обычно он добивался своего. Но на этот раз у него ничего не вышло.

Дедушка помогал мне поднимать большие плитки, чтобы я мог посмотреть на муравейник. Муравьи сразу же начинали бегать, как сумасшедшие. Они явно передавали друг другу секретные сообщения и в спешке перетаскивали в безопасные подземные туннели желтые и белые яйца.

Через пару минут на поверхности уже не оставалось никого, за исключением, может быть, мокрицы, неловко ползущей по пустому месту и гадающей, что тут случилось. Иногда я тыкал в одно из маленьких отверстий прутиком, и в ту же секунду не меньше дюжины муравьев-солдат выскакивало, чтобы отразить нападение и, если понадобится, отдать свои жизни ради спасения колонии. Я их не трогал. Мне просто хотелось посмотреть.

Когда дедушка заканчивал прополку или посадку, или сбор урожая, мы аккуратно опускали плитку на место и собирались домой ужинать. Я не помню, чтобы мы о чем-то разговаривали. Конечно, мы должны были о чем-то говорить, но эти разговоры значили так мало, что они полностью выветрились у меня из памяти, исчезли, как муравьи в подземном туннеле.

Бабушка Ну очень вкусно готовит. Она из тех, кто начнет вас кормить с той минуты, как вы переступите порог ее дома, и не остановится, пока вы не уедете. Бабушка еще соорудит вам с собой в дорогу бутерброд с ветчиной.

Вообще, это здорово. В людях, которым не жалко еды, есть чуткость и доброта. Но все дело в том, что в ту неделю, когда я у них жил, у меня совсем не было аппетита. Меня все время подташнивало, а пару раз даже вырвало. Бабушке Ну приходилось очень трудно, потому что, если она не могла уладить дело тарелкой супа, жареной курицей или куском кекса с марципаном, она чувствовала себя беспомощной. Однажды я видел, как она стояла на кухне, ссутулившись над нетронутыми тарелками, и тихо всхлипывала.

Хуже всего было вечером, когда наступало время ложиться спать. Меня поселили в свободной комнате, где было холодно и слишком светло по ночам: сквозь тонкие занавески туда проникал свет уличного фонаря. Я мог часами лежать без сна, таращась в полумрак, стараясь разобраться в том, что произошло. Мне очень хотелось снова оказаться дома, и я не знал, случится ли это когда-нибудь.

Но теперь я вижу тут и смешную сторону. Нет, не так чтобы живот надорвать от смеха, но забавно. И это поможет мне сказать то, что я собираюсь сказать. Я подумал: если бы бабушка Ну читала мою историю, она бы, наверное, пролистнула эти страницы, чтобы сразу добраться до объяснения того, что случилось с Саймоном.

Она так делает по той же причине, по которой сначала читает последнюю страницу: ей хочется убедиться, что будет не слишком грустно. И ей не нравится, когда нагнетают напряжение.

Поэтому я хочу сказать, что я вовсе не тяну время. Честно. Вы меня еще не знаете, но можете поверить, вовсе я не собираюсь нагнетать напряжение — это не в моем характере.

И если я пока не сказал, как все произошло, то лишь потому, что мне кажется: эта история произведет на вас большее впечатление, если разворачивать ее так, как она разворачивалась сама, со всеми складками. Но когда я лежал в постели, глядя в полумрак и пытаясь осознать происшедшее, мне хотелось лишь одного — вернуться домой, а все, что случилось, словно стерлось из памяти.

Когда я наконец вернулся домой, мы остались втроем: папа, мама и я. В первый вечер мы, как всегда, все вместе уселись на большой зеленый диван. Саймон обычно предпочитал сидеть на ковре прямо перед телевизором, скрестив ноги по-турецки.

Это было что-то вроде нашего семейного портрета. Никогда бы не подумал, что мне будет не хватать подобных вещей. Ты просто не замечаешь, как тысячу раз сидишь между мамой и папой на большом зеленом диване, а твой старший брат загораживает телевизор.

Зато ты сразу замечаешь, когда что-то меняется. Замечаешь места, где его нет, и слова, которые он не говорит.

Я все время их слышу.

Мама включила телевизор — начались «Истэндерс». Для нас это ритуал. Мы даже записывали очередную серию на видео, если не могли посмотреть ее вовремя. Самое смешное, что Саймон был неравнодушен к Бьянке. Мы дразнили его, говоря, что Рики задаст ему трепку. Он громко хохотал и катался по ковру. У него был заразительный смех. Когда он смеялся, всем делалось немного веселее.

Не знаю, смотрите ли вы «Истэндерс». А даже если смотрите, помните ли вы серию, которую показывали сто лет назад. Но я не забуду ее никогда. Сидя на диване, я наблюдал, как открылся обман насчет того, что Бьянка спит с бойфрендом своей матери, и все пришло к развязке. Это та серия, в которой Бьянка уезжает из Уолфорда.

Мы потом долго молчали. Просто сидели и не двигались. Начались другие программы и закончились уже поздно ночью. Это был наш новый семейный портрет: мы втроем сидим на диване и смотрим на то место, где раньше был Саймон.

ПОЖАЛУЙСТА, ПЕРЕСТАНЬ ЧИТАТЬЧЕРЕЗ МОЕ ПЛЕЧО

Она все время читает через мое плечо. Тут и без того трудно сосредоточиться, а она еще читает через плечо.

Пришлось написать большими буквами, чтобы до нее дошло. Сработало, но теперь мне самому неловко. Там была одна студентка-практикантка, будущий социальный работник, которая заглядывала мне через плечо. Молоденькая, с мятным дыханием и большими золотыми сережками. Очень симпатичная.

А теперь она с довольным и самоуверенным видом умчалась по коридору. Я понимаю, что смутил ее. Люди не станут ни с того ни с сего сбегать с довольным видом, если не испытывают смущения. Если все в порядке, то можно просто уйти.

Хорошо, что я могу пользоваться компьютером. Со мной занимался врач-трудотерапевт. Его зовут Стив, и полагаю, в этой истории он больше не появится. Но он был доволен, что я не пытался съесть клавиатуру и не выкинул еще чего-нибудь такого, чего они обычно боятся. Поэтому он разрешил мне пользоваться компьютером. Только он не дал мне пароль, и я должен каждый раз у него спрашивать. И мне положены лишь сорок минут. Здесь все так: сорок минут на то и десять минут на это. Жаль, что я обидел практикантку. Честно. Я очень этого не люблю.

Крики и вопли

Я не имел права присутствовать на похоронах брата. Но присутствовал. На мне была белая синтетическая рубашка, от которой ужасно чесалась шея под воротником, и черный пристегивающийся галстук. Стоило кому-нибудь кашлянуть, по всей церкви разносилось эхо. А потом подали булочки с кремом и вареньем. И это все, что я помню.

Теперь я должен немного притормозить. А то обычно, когда нервничаю, я начинаю спешить. Тараторить и проглатывать слова. Считается, что манера быстро говорить свойственна взвинченным, нервным коротышкам. А во мне около шести футов росту, и, наверное, я еще расту. Хотя, может, и нет — ведь мне уже девятнадцать. Но в ширину-то я точно расту. Уже сейчас я гораздо толще, чем положено в моем возрасте. Это все из-за лекарств — известный побочный эффект.

Но все равно, я говорю слишком быстро. Я тороплюсь поскорее сказать то, что мне неприятно произносить, и именно этим я сейчас и занимаюсь.

Я должен замедлиться, чтобы объяснить, как замедлился мой мир. У человеческой жизни есть форма и размер, и ее можно запихнуть во что-то маленькое — вроде дома.

Вначале я хочу сказать, как вокруг стало тихо. Это первое, что я заметил. Как будто кто-то подошел и выключил звук, и теперь все должны разговаривать чуть ли не шепотом. Не только мама с папой, но и люди, которые приходили к нам в гости. Как будто в углу комнаты дремало что-то страшное, и никто не решался его разбудить.

Я говорю здесь о своих родственниках: о бабушках с дедушками и тетях. Про моих родителей не скажешь, что они имели много друзей. У меня были друзья, но они все остались в школе. Боюсь, что я снова забегаю вперед, но я просто быстренько расскажу вам, как вышло, что я перестал ходить в школу, потому что это важно и потому что это настоящее происшествие. Большую часть жизни с нами ничего не происходит — мы просто проводим время, и значительную его часть — во сне.

Когда я накачан лекарствами, то сплю по восемнадцать часов в день. В такие периоды меня больше интересуют сны, чем реальность, потому что они занимают гораздо более существенную часть моего времени. Если мне снится что-то приятное, жизнь кажется вполне сносной. Если лекарство не действует или я решаю его не принимать, то провожу больше времени бодрствуя. Но тогда мои сны преследуют меня.

У каждого человека есть что-то вроде стены, отделяющей сны от реальности, но в моей возникли трещины. И сны могут в них просачиваться и протискиваться, и в результате уже трудно понять, где что.

Иногда стена рушится полностью.

И тогда появляются эти кошмары.

Но я отвлекся.

Я все время отвлекаюсь. Мне надо сосредоточиться, потому что я о многом хотел написать. Опять же о школе. Лето прошло. Уже кончался сентябрь, а я все еще не вернулся в школу. Нужно было что-то решать.

Позвонил директор, и я со своего наблюдательного пункта на лестнице слышал мамину часть разговора. Разговором это можно было назвать только с натяжкой. Она просто без конца повторяла «спасибо». А потом позвала меня к телефону.

Это было странно, потому что я никогда не разговаривал с директором школы, только с учителями. Я не припомню, чтобы я хоть раз говорил с директором, а теперь он на том конце провода обращается ко мне:

— Привет, Мэтью, это мистер Роджерс.

— Здравствуйте, сэр, — выдавил я. Мой голос внезапно сел. Я ждал, что он продолжит, и мама сжала мое плечо.

— Я разговаривал с твоей мамой, но мне бы хотелось поговорить и с тобой. Ты не против?

— Не против.

— Я знаю, что тебе очень плохо и грустно. Я могу только представить, как трудно тебе пришлось.

Я ничего не ответил, потому что не знал, что можно на это сказать, поэтому повисло долгое молчание. Потом я начал соглашаться, что да, это было трудно, но мистер Робертс заговорил одновременно со мной, повторяя, что это печально. Потом мы оба замолчали, чтобы дать друг другу высказаться, и никто из нас так ничего и не произнес. Мама потерла мне спину. Я никогда не умел разговаривать по телефону.

— Мэтью, я не буду тебя задерживать, потому что понимаю, что тебе сейчас непросто. Но я хотел тебе сказать, что мы все о тебе помним и скучаем. И сколько бы времени тебе ни понадобилось, мы будем рады тебя видеть. Поэтому ты не должен бояться.

Странно, что он это сказал, потому что до того момента я совсем не боялся. У меня были разные чувства — я сам не мог в них толком разобраться, — но я совсем не боялся. А когда он так сказал, я вдруг понял, что боюсь. Поэтому я только несколько раз поблагодарил, и мама улыбнулась мне слабой улыбкой, одними губами.

— Дать вам маму?

— Не надо, мы с ней уже все обсудили, — ответил мистер Роджерс. — Я хотел немного пообщаться с тобой. Надеюсь, скоро увидимся.

Я опустил трубку, и она с глухим стуком упала на рычаг.

Мы так и не увиделись. Я еще долго не ходил в школу, а потом пошел совсем в другую. Не знаю, почему так получилось. Когда тебе девять лет, с тобой никто не советуется. Тебя просто без объяснений забирают из школы и не говорят почему. Никто не должен перед тобой отчитываться. Мне кажется, главная причина почти всех наших поступков — это страх. Мама очень боялась меня потерять. Думаю, все дело в этом. Но я не хочу, чтобы у вас возникло предубеждение.

Если вы родитель, то в вашей власти забрать ребенка из школы и усадить его за кухонный стол с учебником. Для этого достаточно написать письмо директору. Даже необязательно быть учительницей, хотя мама как раз учительница. Ну, или типа того. Наверное, надо рассказать вам о маме, потому что вы скорей всего с ней незнакомы.

Она высокая и худая, с холодными пальцами. У нее широкий подбородок, которого она очень стесняется. Она нюхает молоко перед тем, как его выпить. Она любит меня. А кроме того, она сумасшедшая. Для начала этого хватит.

Я сказал, что она что-то вроде учительницы, потому что когда-то хотела ею стать. Она пыталась забеременеть, но у нее долго не получалось, и доктора сказали ей, что, скорее всего, она никогда не сможет иметь детей. Я все это знаю, хотя не помню, чтобы мне кто-нибудь когда-нибудь об этом говорил. Мне кажется, она решила стать учительницей, чтобы придать своей жизни какой-то смысл, ну или хотя бы отвлечься. В общем-то, это одно и то же.

Она поступила в университет и начала учиться. А потом она забеременела Саймоном, и в ее жизни появился кричащий и вопящий смысл.

Каждый день, по будням, когда папа уходил на работу, мы принимались за учебу. Сначала мы убирали со стола тарелки, оставшиеся после завтрака, и складывали их в раковину: пока мама мыла посуду, я делал упражнения из рабочих тетрадей и проверял их по ключам. Я был тогда способным ребенком. Думаю, для мамы это стало сюрпризом.

Когда Саймон был жив, он оттягивал на себя все внимание. Это получалось у него ненарочно, само собой: если человеку нужен какой-то специальный уход, все начинает крутиться вокруг него. Меня просто не замечали. Но теперь, за кухонным столом, мама меня заметила. Возможно, ей было бы легче, окажись я тупым. Я никогда об этом не задумывался, но, наверное, так оно и есть. В рабочих тетрадях по естественным наукам, математике и французскому в конце каждой главы были упражнения, и если я все делал правильно, мама надолго замолкала. Но стоило мне допустить хотя бы маленькую ошибку, она ободряюще и ласково подсказывала, как ее исправить. Это было удивительно. Я стал нарочно делать ошибки.

Мы никогда не ходили гулять и не говорили ни о чем, кроме учебы. Это тоже было странно, потому что мама не строила из себя учительницу. Иногда она целовала меня в лоб или ерошила мне волосы, или делала еще что-нибудь такое же. Но мы никогда не говорили ни о чем, кроме того, что было в книгах. И так проходил день за днем, хотя я не могу сказать, сколько недель или месяцев это продолжалось. Все слилось в одну бесконечно растянувшуюся сцену: я сижу за кухонным столом и решаю задачки, а мама разъясняет мне мои намеренные ошибки.

Именно это я и имею в виду, когда говорю, что мир замедлялся, но понять это трудно, потому что на бумаге описание нашей жизни занимает не больше двух страниц. А сама жизнь тянется очень долго.

Когда уроки были сделаны, я смотрел мультики или играл в Нинтендо. Иногда я поднимался наверх, прижимался ухом к двери комнаты Саймона и слушал. Это могло продолжаться довольно долго. Но мы никогда об этом не говорили. Мама заваривала чай и ждала, когда вернется с работы отец. Наверное, надо рассказать вам о моем отце, потому что вы, скорей всего, с ним незнакомы.

Он высокий, широкоплечий и немного сутулится. Он носит кожаную куртку, потому что раньше ездил на мотоцикле. Он зовет меня mon ami. И он любит меня. Для начала этого хватит.

Я сказал, что мама сумасшедшая. Да, сказал. Возможно, вам так не покажется, и вы не увидите в моем рассказе ничего особенного. Но есть разные виды безумия. Некоторые из них поначалу выглядят невинно; они тихонько стучат в дверь и, когда вы пускаете их в дом, они садятся в углу — и начинают расти.

И однажды, возможно, спустя много месяцев после того, как вы решили забрать сына из школы и запереть его дома, безумие пошевелится в своем кресле и скажет ему:

— Ты выглядишь бледным.

— Что?

— Ты выглядишь бледным. Милый, ты не заболел? Как ты себя чувствуешь?

— Да нормально. Только горло немного побаливает.

— Дай-ка я тебя пощупаю. — Они прижала ладонь к моему лбу. — Лоб горячий. Зайка, да у тебя жар.

— Правда? Я ничего не чувствую.

— Ты уже несколько дней бледный. Ты мало бываешь на воздухе.

— Мы никогда не выходим из дома! — воскликнул я сердито. Я не хотел, но так получилось. И это было неправдой, поскольку мы иногда выходили, и меня вовсе не держали взаперти.

Хотя выходили мы нечасто. И только вместе с папой. Именно это я имел в виду, когда говорил, что жизнь сжалась до размеров дома. Наверное, я неблагодарный. Думаю, мама обиделась, потому что она посмотрела на меня так, словно я в нее плюнул. Но потом очень ласково спросила:

— Пойдем погуляем? Мы можем по дороге заскочить к доктору Марлоу, он посмотрит твое горло.

Было тепло, но она сняла с вешалки мою оранжевую зимнюю куртку, застегнула ее до самого верха и надела на меня капюшон. После этого мы вышли на улицу.

Чтобы добраться от нашего дома до приемной врача, надо пройти мимо моей школы. То есть моей бывшей школы. Когда мы переходили через дорогу, мама держала меня за руку, и, завернув за угол, я услышал отдаленные крики и смех, доносившиеся со школьной площадки. Мне следовало бы сдержаться. Я сделал это не нарочно, а потому, что, когда мы подошли ближе, мамина рука на моем запястье сжалась крепче, и она потащила меня в другую сторону.

— Мам, давай вернемся домой.

Но она не слушала. Мы прошли прямо к школе, а потом вдоль забора, и все это время она просто тащила меня, и дурацкий капюшон падал мне на глаза.

— Мэтью, это ты? Здравствуйте, миссис Хомс. Привет, Мэтью!

Я сейчас уже не помню, как ее звали. Джемма или вроде того. Да это и не важно.

— Это Мэтью!

Дело в том, что в школе меня любили. Дети сбежались к забору, потому что обрадовались, увидев меня. Там были мои одноклассники, их потрясло и то, что случилось, и мое внезапное исчезновение из их жизни. Но я не стал с ними разговаривать. Даже не знаю почему… Просто смотрел прямо перед собой из глубины капюшона, а мама сказала:

— Мэтью плохо себя чувствует. Идите, играйте.

Доктор Марлоу попросил меня открыть пошире рот. Он заглянул мне в горло, обдав меня своим теплым дыханием, пахнущим кофе. Моему горлу не потребовалось никакого особого лечения, кроме леденцов от кашля и Лемсипа.[1] Вроде бы на этом все и кончилось. Но только это не так.

Это было лишь начало.

Гипотония сущ. — состояние пониженногомышечного тонуса

Сначала был шок от падения и кровь на колене, а потом Саймон в одиночку, без всякой посторонней помощи, отнес меня на руках к нашему вагончику, хотя это его чуть не убило. Но он все равно не бросил меня. Потому что он меня любил.

Я уже говорил вам об этом.

Я еще сказал, что для слабых мускулов есть какое-то научное слово и что посмотрю его в словаре, если у меня будет возможность. Вы, вероятно, уже забыли об этом. А я — нет. Я не забыл.

В кабинете на втором этаже я заметил на столе «Словарь медицинских терминов». Я туда зашел, чтобы попросить разрешения сесть за компьютер, и увидел словарь.

Смешно, но девушка (молоденькая, с мятным дыханием и большими золотыми сережками, которая все время пытается читать через мое плечо) ужасно испугалась, когда я ее об этом спросил. Кроме нее, в кабинете никого не было, и она просто оцепенела, как будто в «Словаре медицинских терминов» написано что-то такое, чего пациентам никак не положено знать. Серьезно, она даже рта не могла открыть.

Но самое смешное случилось потом. Вы помните Стива? Я уже однажды упоминал его. Это он учил меня пользоваться компьютером. Я еще сказал, что он больше не появится в моем рассказе. Так вот, в следующую минуту он зашел в кабинет, и девушка повернулась к нему и очень неуверенно спросила, можно ли пациентам пользоваться словарем. И важно, как она это сказала:

— Стивен, а пациентам разрешается брать словарь?

Вы ни за что не угадаете, что он сделал. Он взял словарь и одной рукой перебросил его мне, как мяч в регби. И в то же время спросил:

— О чем разговор? — Прямо так и сказал. — О чем разговор?

А потом повернулся ко мне и подмигнул. И даже не просто подмигнул, а прищелкнул языком, как бы говоря: мы с тобой заодно, чувак.

Вы поняли, что я хотел сказать? Не знаю, получилось ли у меня это объяснить. Но вы сами видите, что вышло смешно. Смешно, что девушка не знала, можно ли мне хоть раз заглянуть в словарь. И уж совсем смешно, что Стив выставил ее полной идиоткой, когда не придал этому никакого значения.

Но самое смешное — я просто валяюсь от хохота, — что Стив прищелкнул языком и подмигнул мне, как бы показывая, что он на моей стороне. Но ты же не на моей стороне, Стив? Потому что, если бы ты был на моей стороне, ты бы просто протянул мне словарь, как взрослый. А то, как ты это обставил, Стив, это превращается в грандиозное событие. И так всегда, со Стивом и со всеми остальными. Любую мелочь они раздувают до небес. И никому это не надо, кроме них самих.

У Саймона была гипотония. А также микрогения, макроглоссия, эпикантус, дефект межпредсердной перегородки и улыбчивое, похожее на полную луну лицо. Я ненавижу это место.

Открой рот

Мама откинула лоскутное одеяло, закрывавшее вход, и заглянула внутрь.

— Я снова забыла пароль.

— Тогда ты не можешь войти.

— Скажи мне еще раз, пожалуйста.

— Нет.

Крепко зажав одеяло в кулаке, я заткнул его за батарею.

— Так нечестно.

— Честно. Я ведь тебе уже один раз сказал.

— Супер-Марио.

— Близко.

— Хм. А как звали его подружку?

— Принцесса Пич.

— Да, верно. Тоже нет?

— Не-а. Вообще-то, в этой игре она не Принцесса Пич. Но уже теплее. Вроде того.

— Зашифрованные намеки.

— Что значит «зашифрованные»?

— Это значит, что если ты не скажешь мне пароль, я заплачу.

Я чуть приоткрыл одеяло и смотрел, как она притворяется печальной и как у нее дрожит нижняя губа. Было очень трудно удержаться от смеха.

— Прелестно. Я выплакала все глаза, а мой собственный сын и наследник глядит и ухмыляется.

— Я не ухмыляюсь.

— А что же ты делаешь?

Я и не заметил, как она потихоньку просунула руку в отверстие и, сложив пальцы клювиком, клевала мою руку, пока не добралась до лица и не раздвинула уголки моего рта.

— Ха-ха. Я так и знала!

В детстве бывает приятно немного поболеть.

Лучше, конечно, при этом ходить в нормальную школу, потому что тогда это превращается в маленький праздник. Но если ты учишься дома, то ничего не меняется. Разве только тебе разрешат устроить себе «логово».

— Ладно, — сказал я. — Я дам тебе подсказку.

— Хорошо.

— Я играю в нее прямо сейчас.

Я распахнул одеяло и быстро взял в руки «Геймбой». Мама наклонила голову и скосила глаза на картридж. — Донки Конг!

— Можешь войти.

«Логово» было просто свободным пространством между стеной и спинкой кровати, но я натянул сверху лоскутное одеяло, заткнув его конец за батарею. Мне нравилось там прятаться. Можно было играть в игрушки или смотреть телевизор через щель между занавесками.

Мама опустилась на четвереньки и заползла внутрь.

— Покажи мне, как в нее играть.

— Зачем тебе?

— Что, думаешь, это не для мам?

Места было маловато, но, в каком-то смысле, получилось даже лучше. Уютней.

— Держи большие пальцы на клавишах. Видишь человечка внизу?

— Угу.

— Это Марио. Твоя задача — подняться по лестницам до самого верха, и чтобы тебя не сбило бочкой.

— А что наверху?

— Его подружка.

— Не принцесса?

— Это другая игра. Она уже началась, сосредоточься.

Когда первая бочка сшибла ее, она сказала, что это нечестно, потому что она уже почти добралась до вершины.

— У тебя еще есть две жизни. Подсказывать тебе, когда надо прыгать?

Она не ответила.

— Мама, говорить тебе, когда надо прыгать?

Она поцеловала меня в щеку.

— Да, пожалуйста.

Я не умею читать мысли. Я не могу сказать, что мама при этом подумала. Иногда мне кажется, что люди могут помещать мысли мне в голову или, наоборот, забирать. Но с мамой ничего такого нет.

— У тебя лучше получается, чем у папы.

— Правда?

— Он так и не сумел дойти до второго уровня.

Моя мама сделана из острых углов и торчащих костей, ее особо не пообнимаешь. Но она пристроила на колени подушку, чтобы я мог положить на нее голову, и мне было удобно.

На обед она приготовила тушеные овощи.

Обычно мы едим за столом. Но в этот раз мы отнесли наши тарелки в «логово». Я вдруг почувствовал вялость и безразличие.

— Поешь хоть немного, милый.

— Глотать больно.

Мама посмотрела мое горло и сказала, что миндалины по-прежнему опухшие и что, когда поедим, она заварит мне еще Лемсипа, а потом взяла мою ложку и стала кормить меня, как маленького, подбирая кусочки еды с подбородка. И вдруг она сказала:

— Почему больше одной жизни?

— Что?

— В компьютерных играх. Какой смысл в дополнительных жизнях? Никакого.

— Просто такие правила.

Она покачала головой.

— Но ведь это глупо, правда? Может, поиграем в Лилу?[2]

Я открыл было рот, и она запихнула в него еще одну ложку. Не какую-нибудь пластиковую ложечку, и не детскую. Обычную ложку.

Mon ami[3]

Он врывался в мою комнату и ждал, стоя у изножья моей кровати, широко раскрыв глаза и почти не моргая. Иногда, когда у меня не было настроения, я отсылал его. Сейчас жалею.

Но чаще, заразившись его энтузиазмом, я, еще не до конца проснувшись, вставал с постели и загружал N64. Мы сидели в креслах-мешках, играли в Марио 64 и спорили о том, как можно разблокировать Луиджи. Без четверти семь к нам обычно заходил отец и говорил, что сегодня мы должны прилежно учиться, а он идет зарабатывать нам на хлеб. Мой отец всегда так выражается. Зарабатывать на хлеб. Мне нравится.

Но вообще-то, он заходил в мою спальню не для этого, а чтобы мы с Саймоном могли проделать ставший уже привычным трюк. Мы обычно слышали, как он поднимается по лестнице к двери моей спальни. Его шаги было трудно не услышать, потому что он носил тяжелые ботинки со стальным носком, и еще он хотел, чтобы мы его слышали. Он нарочно тяжело ступал и обычно говорил маме что-то громкое и недвусмысленное, типа:

— Пока, дорогая. Я только зайду попрощаюсь с мальчишками.

Услышав это, мы с Саймоном быстро прятались за дверью, так что, заглядывая в комнату, отец не мог нас видеть. Он заходил, притворяясь удивленным, бормоча:

— Куда подевались эти мальчишки?

Это было глупо, потому что к тому моменту Саймон не мог сдерживаться и громко хихикал. Да и все равно мы знали, что это понарошку. Для забавы. И самая большая забава начиналась, когда мы с Саймоном выпрыгивали из-за двери и валили отца на пол.

Мы так играли, когда Саймон был жив, но потом, когда его не стало, я всегда вставал позже отца. Без четверти семь он заходил в мою комнату и видел, что я уже проснулся и лежу с открытыми глазами. Отец не знал, с чего начать. Ему, наверное, было очень трудно.

Но он все равно заходил ко мне каждое утро, чтобы просто посидеть рядом со мной пару минут.

— Привет, mon ami. Как дела?

Он ерошил мои волосы, а потом мы разыгрывали наше фирменное рукопожатие. — Ты ведь не будешь сегодня сачковать на занятиях с мамой?

Я кивал в знак согласия.

— Молодчина. Учись прилежно, а когда вырастешь, устроишься на хорошую работу и будешь заботиться о своем стареньком отце.

— Я постараюсь, mon ami.

Это началось во Франции, когда мне было пять лет. Поездку за границу мама выиграла в конкурсе рассказов журнала «Тру Лайвз» — не более восьмисот слов о том, что делает вашу семью непохожей на других. Она писала о радостях и горестях родителей, воспитывающих детей с синдромом Дауна. Думаю, я там даже не был упомянут. Судьям понравилось.

Есть люди, которые помнят, что с ними было в раннем детстве. Я даже встречал людей, которые говорили, что помнят свое рождение.

Самое раннее мое воспоминание: я стою в луже воды, оставшейся после отлива в каменном блюдце. Отец держит меня за руку, чтобы я не упал, а в другой руке у меня новая сетка, которой мы ловим рыбу. Я помню не все, только фрагментами: холодная вода, доходящая мне почти до колен, чайки, лодка вдалеке и все такое. Но отец помнит больше. Он помнит, о чем мы разговаривали. Пятилетний мальчик и его отец говорили обо всем на свете, начиная с того, есть ли у моря берега, и кончая тем, куда прячется на ночь солнце. Стоя в той луже, я мог болтать что угодно, отец все равно любил бы меня. Вот и все. Мы стали друзьями. А поскольку дело происходило во Франции, мы стали amis. Думаю, все это не имеет большого значения, просто вспомнилось.

— Пока. Пошел зарабатывать на хлеб.

— Тебе правда надо уходить, пап?

— Да, пока мы не выиграли в лотерею.

Потом подмигнул мне, и мы снова обменялись нашим фирменным рукопожатием. — Смотри, учись хорошо.

На маме была ночная рубашка и дурацкие тапочки в форме зверушек, которые Саймон выбрал ей в подарок на день рождения.

— Доброе утро, малыш.

— Расскажи мне еще про Францию, мам.

Она вошла в комнату, раздвинула занавески и на мгновение превратилась в безликий силуэт, стоящий на фоне окна. Потом повернулась ко мне и снова, в точности как раньше, сказала:

— Милый, ты очень бледный.

Утренняя пробежка

Я представляю, как мама снова застегивает молнию на моей оранжевой зимней куртке и натягивает на меня капюшон, так что серая меховая подкладка липнет к моему вспотевшему лбу и щекочет уши. Все происходит именно так, как я себе представлял. Выпитый залпом горячий мед с лимоном из кружки, которую я ей когда-то подарил, — теперь из нее пьют все подряд — и горькое известковое послевкусие толченого парацетамола у меня во рту.

— Прости меня за прошлый раз, милый.

— За что, мама?

— За то, что тащила тебя мимо школы на глазах у твоих одноклассников.

— Ты меня наказывала?

— Не знаю. Может быть. Не уверена.

— Нам надо снова туда идти?

— Думаю, да. Ты уже в куртке.

— Это ты надела ее на меня. И застегнула на молнию.

— Правда?

— Да.

— Тогда пошли.

— Я не хочу.

— Я знаю, Мэтью. Но ты болен, и, боюсь, тебе уже пора принимать антибиотики. Мы должны показать тебя врачу. Я правда застегнула твою куртку?

— Но почему прямо сейчас? Нельзя подождать, когда кончится прогулка?

— Не знаю, я об этом не думала.

Я передаю ей пустую кружку с надписью «Самая лучшая мама». Стоит об этом подумать — и я снова там. Она открывает дверь, протягивает руку. Я беру ее, и все повторяется.

— Нет!

— Мэтью, не спорь. Надо идти. Надо показать тебя врачу.

— Нет. Я хочу с папой.

— Не глупи, он на работе. Ты выстудишь весь дом. Перестань. Пойдем.

Она крепко держит мою руку, но я сильнее, чем она думает. Я тяну изо всех сил и случайно цепляюсь пальцем за ее браслет с брелоками.

— Смотри, что ты наделал! Ты его сломал.

Мама нагибается, чтобы поднять с пола цепочку, поблескивающую крохотными серебряными брелоками. Я протискиваюсь мимо нее и при этом довольно сильно ее толкаю. Она теряет равновесие и, перед тем как упасть, машет руками, как голубь крыльями.

— Мэтью! Подожди! В чем дело?

В несколько прыжков я выбегаю за ограду, захлопывая за собой калитку. Бегу изо всех сил, но мама нагоняет. Нога соскальзывает с тротуара, я слышу тревожный гудок проезжающей машины.

— Погоди, малыш. Ну, пожалуйста.

— Нет.

Я бросаюсь через дорогу, срезая себе путь между машин, одной даже приходится вильнуть в сторону. Мама вынуждена ждать. Я поворачиваю за угол, потом за другой, и вот я уже у школы.

— Это снова ты, Мэтью? Смотрите, это Мэтью. Его мама гонится за ним. Смотрите! Она за ним гонится.

Я бегу вперед, а мама — следом. Она кричит мне, чтобы я остановился. Она зовет меня своим малышом. Своим маленьким мальчиком. Я останавливаюсь. Поворачиваюсь. И падаю ей на руки.

— Смотрите! Смотрите на них! Позовите учителя.

Мама поднимает меня, целует в лоб и говорит, что все будет хорошо. Она несет меня, и сквозь дурацкий капюшон я чувствую, как бьется ее сердце.

— Прости меня, мам. Прости.

— Ничего, ничего, малыш.

— Я так по нему скучаю, мам.

— Я знаю, мой маленький. Конечно, скучаешь.

Она несет меня, и сквозь дурацкий капюшон я чувствую, как бьется ее сердце.

Никогда не оставляйте детей без присмотра

В Бристоле есть знаменитый мост, который называется Клифтонский подвесной мост. Он очень популярен у самоубийц. На нем даже висит табличка с номером «Самаритян».[4]

Когда моя мама в первый раз бросила школу, еще до того как познакомилась с отцом, она занималась какой-то канцелярской работой в компании «Роллс-Ройс».

Ей там не нравилось, потому что у нее был ужасный начальник, который все время выставлял ее никчемной дурой. Она хотела уволиться, но боялась сказать об этом деду. Он согласился на ее уход из школы только при условии, что она найдет работу.

Однажды вечером она возвращалась домой на мопеде, но, доехав до своих дверей, не остановилась.

— Я поехала дальше, — сказала она мне.

Мама присела на краешек моей кровати в ночной рубашке, разбудив меня среди ночи, чтобы лечь рядом со мной. Она часто так делала.

— Я сама не знала, зачем живу, — прошептала она.

— Мам, ты не заболела?

Она не знала, что едет к подвесному мосту, но на самом деле ей нужно было попасть именно туда. Она поняла это, только когда не смогла найти дорогу.

— Я потерялась.

— Сходить за папой?

— Нет, давай спать.

— Ты сегодня спишь здесь?

— А что, нельзя?

— Конечно, можно.

— Я потерялась, — прошептала она в подушку. — Даже это у меня не получилось.

У мертвых есть дни рождения

Ночью, накануне того дня, когда моему умершему брату должно было бы исполниться тринадцать, я проснулся оттого, что услышал, как он играет в своей спальне.

Мне все лучше удавалось его представлять. Поэтому я лежал с закрытыми глазами и смотрел, как он достает из-под кровати раскрашенную картонную коробку.

Саймон хранил в ней свои сувениры, но для таких, как он, мир полон удивительных вещей, и сувениром может стать все, что угодно. Там были бесконечные пластмассовые игрушки из рождественских хлопушек и макдоналдсовских «Хэппи Мил», стикеры от зубного с надписью «Я не боялся» и от логопеда с надписью «Молодец» и «Суперзвезда!». Если на открытках от дедушки и бабушки стояло его имя, они тоже отправлялись в коробку. Еще там были значки «Учись плавать», грамоты, какая-то окаменелость с Чесил-Бич, красивые камушки, рисунки, картинки, открытки, сломанные часы — словом, такая куча разного мусора, что крышка едва закрывалась.

Саймон хранил память о каждом дне своей жизни.

Как ни странно, все осталось на своем месте. Иногда мне даже не верилось, что его комната по-прежнему здесь. Помню, вернувшись домой из «Оушн Коув», мы трое остановились в дверях, прислушиваясь к пощелкиванию остывающего мотора и неотрывно глядя внутрь. Комната Саймона никуда не делась; на окнах по-прежнему висели желтые занавески с покемонами. У нее не хватило деликатности тихонько собраться и уйти. Она встретила нас там, где мы ее оставили: вверх по лестнице, дверь рядом с моей спальней.

Прижимая подушку к груди и не открывая глаз, я вижу, как он роется в своих воспоминаниях, чтобы найти самое важное — лоскуток желтой ткани. Это клочок самого первого одеяла, в которое его завернули живым комочком счастья и страха, и он не желал с ним расставаться. В семь, восемь, девять лет — оно всегда было с ним, он везде таскал его за собой. Пока я не сказал ему, что он ведет себя как маленький. Я сказал, что он носится с этим одеялом, как ребенок, и если бы он не был таким тупицей, он бы и сам это понял. После чего оно исчезло, и все с гордостью признали, что Саймон перерос этот этап.

Я лежал, прислушиваясь к его возне. Когда он, судя по скрипу одноразовых наволочек, улегся в постель, на меня снова навалился сон. Затем послышался еще один тихий, еле различимый сквозь сон звук: мама пела ему колыбельную.

Весеннее солнце нарисовало на ковре в моей комнате длинные белые полосы.

Это было воскресенье, а значит, мы завтракали за большим столом. Я надел халат, но не стал сразу спускаться вниз. Сначала мне нужно было кое-что проверить.

Я уже бывал в его комнате раньше.

Папа хотел, чтобы я не боялся и не придумывал всяких ужасов, поэтому после того, как я вернулся от бабушки Ну, мы зашли туда вместе. Мы неловко топтались на середине, и папа сказал что-то насчет того, что Саймон не обиделся бы, если бы я иногда брал его игрушки.

Все всегда знают, что мертвым понравилось бы, а что — нет. И это ровно то, что нравится или не нравится им самим. Когда у нас в школе умер от менингита один хулиганистый мальчишка, Эшли Стоун, в память о нем устроили собрание, на которое пришла его мама, и мистер Роджерс произнес речь о том, каким веселым и жизнерадостным мальчиком был Эшли, и что мы всегда будем с любовью вспоминать о нем. А потом он сказал, что Эшли хотел бы, чтобы мы росли храбрыми и трудолюбивыми. Вообще-то, мне кажется, Эшли совсем этого не хотел, хотя, возможно, все дело в том, что я сам этого не хочу. Ну, вы понимаете, к чему я клоню? Хотя, наверное, папа все же был прав. Саймон не обиделся бы, если бы я брал его игрушки, потому что он был нежадный. Но я все равно их не брал по одной простой причине. Я чувствовал себя виноватым. А значит, так оно и было.

Модели самолетов слегка покачивались на веревочках, и батарея стонала и поскрипывала. Я подошел к кровати и взял с подушки обрывок желтого одеяла.

— Привет, Сай, — прошептал я. — С днем рождения.

Потом я положил одеяло обратно в коробку и закрыл крышку.

Дети легко верят в то, во что им хочется верить.

Наверное, и взрослые тоже.

В кухне папа готовил завтрак, подкладывая на шипящую сковородку кусочки бекона.

— Привет, mon ami.

— Где мама?

— Она плохо спала сегодня, солнышко. Будешь сэндвич с беконом?

— Нет, лучше апельсинового джема.

Я открыл буфет, достал банку и попытался отвинтить крышку, потом передал ее отцу.

— Открой, пожалуйста.

Он поднял ломтик бекона, внимательно осмотрел его и уронил обратно на сковородку.

— Точно не хочешь бекона? Я буду бекон.

— Мы все время ходим к доктору, пап.

— Ох! Черт!

Он укоризненно посмотрел на покрасневшую кожу на костяшке пальца.

— Сильно обжегся, пап?

— Да нет, не очень.

Он подошел к раковине, отвернул кран холодной воды, сунул руку под струю и сказал что-то о том, как зарос сад. Я выскреб из банки четыре больших ложки — все, что там оставалось.

— Можно я возьму ее себе?

— Банку? Зачем?

— Вы можете говорить потише? — Дверь резко распахнулась, стукнув по столу. — Я совсем не выспалась. Дайте же наконец поспать!

Она сказала это не сердито, скорее умоляюще. Потом закрыла дверь, на этот раз аккуратно, и я услышал, как она поднимается по лестнице. В животе у меня возникла жуткая пустота, которую не заполнишь никакой едой.

— Не волнуйся, солнышко, — сказал папа с принужденной улыбкой. — Ты ни в чем не виноват. Просто сегодня трудный день. Может, ты пока доешь завтрак, а я с ней поговорю?

Он вроде как спрашивал, но на самом деле это был не вопрос. Он хотел сказать, что мне ничего не остается, кроме как сидеть здесь, пока он поднимется к ней наверх. Но мне совсем не нравилось сидеть в одиночестве за столом и прислушиваться к приглушенным голосам, доносящимся из-за стены. Мне хотелось чем-нибудь заняться. Я взял банку из-под апельсинового джема и вышел через заднюю дверь в сад.

В голове у меня крутились разные воспоминания. Саймон мечтал о муравьиной ферме, а у мертвых тоже бывают дни рождения.

Присев на корточки рядом с будкой, где хранится садовый инвентарь, я, как учил меня дедушка, приподнял несколько плоских камней. Но было еще холодно, поэтому даже под самыми большими камнями я не мог найти ничего, кроме червяков и жуков. Я попытался заглянуть поглубже и принялся рыть землю пальцами. Когда первые капли дождя упали мне на халат, я был далеко: Кругом темно, уже ночь, воздух пахнет солью, и Саймон рядом со мной стирает капли дождя со щек и скулит, что ему это не нравится, совсем не нравится, и что он хочет вернуться. Я говорю, чтобы он перестал канючить, как маленький, и держал фонарь ровно, и он держит его дрожащими руками, и вот наконец из темноты проступает блеск ее пуговичных глаз.

— Мэтью, милый! — Мама стояла у окна и звала меня. — Дождь идет!

Открывая заднюю дверь, я услышал, как хлопает входная.

Я взбежал наверх.

— Милый, ну что нам с тобой делать?

Она взяла мой мокрый халат и вытерла меня полотенцем.

— А куда папа пошел?

— Погулять.

— Там же ливень.

— Он скоро вернется.

— Я думал, мы позавтракаем все вместе.

— Мэтью, я устала.

Мы так и сидели рядом на кровати, глядя на дождь за окном.

Другая история

Сегодня только пятнадцать минут, а потом — на укол. У меня проблемы с таблетками, и поэтому меня ждет длинная, острая игла.

Каждую неделю стороны чередуются.

Но сейчас я не хочу об этом думать. Лучше не думать до тех самых пор, пока тебя не поведут на укол.

Я хочу рассказать историю.

Когда Стив, которого я теперь зову Клик-Клик, первый раз пустил меня за компьютер, он сказал, что я могу пользоваться принтером.

— Будешь нам показывать, что у тебя получается. Или заберешь домой, когда выпишешься.

Но вчера принтер не работал. Я думал про то, как мы пошли к доктору Марлоу, но его не было, и мы попали к другому врачу. Я точно не помню, какую очередную болезнь нашла у меня мама и почему доктора Марлоу не оказалось на месте. Поэтому я сочинил что-то насчет родимого пятна рядом с соском и доктора Марлоу в отпуске. Возможно, все именно так и было, но это не важно. Важно, что новый врач предложила маме поговорить с ней наедине и этот разговор стал началом совершенно новой главы в нашей жизни. Но когда я попробовал это распечатать, принтер выдал ошибку, и листки с текстом не появились.

На том все и кончилось.

Но сегодня утром на занятиях группы арт-терапии Джанетт раздала нам баночки с гуашью, клей, исписанные старые фломастеры и жатую бумагу и, как обычно, тихим голосом предложила выразить себя. Я сидел рядом с Патрицией, которой, должно быть, лет шестьдесят, а может, и больше, но она носит длинный светлый парик и притворяется, что ей двадцать. Она в черных очках, губы накрашены ярко-розовой помадой в тон ярко-розовому латексному комбинезону. Обычно она рисует пастелью цветные узоры, и Джанет говорит, что у нее получается очень красиво. Но сегодня утром она занялась чем-то другим: сосредоточенно вырезала тупыми ножницами прямоугольники из листов бумаги, а потом аккуратно раскладывала их на картонке.

Думаю, принтер в конце концов выплюнул мои страницы, и их выбросили в корзину. У меня было странное чувство: в первый момент мне хотелось закричать, но я сдержался, потому что Патриция очень хороший человек и, если бы она знала, что это мои бумаги, она бы не стала их брать. Она покачала головой и отвернулась от меня. ПОЖАЛУЙСТА, ПЕРЕСТАНЬ ЧИТАТЬ ЧЕРЕЗ МОЕ ПЛЕЧО.

Вы понимаете, что это все меняет. Но я не хотел ее огорчать, поэтому продолжал делать наброски, пока она перетасовывала мою жизнь и клеила ее на картонку.

Я подождал до конца занятия, когда происходит совместное обсуждение работ, но я знал, что Вероника не будет принимать в нем участия: несмотря на свои наряды, она на самом деле очень застенчива.

— Я помою кисти, — предложил я.

— А что, уже пора? — спросила Джанетт.

Я хочу рассказать еще одну историю, историю другого человека. Она не такая, как моя, и хотя она в чем-то грустная, в чем-то и счастливая, потому что все кончается красивыми цветными узорами и женщиной с длинными светлыми волосами, которая навсегда осталась двадцатилетней.

Я двинулся вокруг стола, собирая кисти, и заглянул ей через плечо. Теперь мы знаем историю Патриции: она

что-то удерживало две фотографии в рамках

с полузакрытыми глазами стесняясь своего тела

казаться старыми и конец

Консультация

Она провела кончиком пальца по родинке рядом с соском, и я почувствовал, что краснею.

— Чешется?

— Нет.

— Она выросла или поменяла цвет?

— Кажется, нет.

— Мы обычно ходим к доктору Марлоу, — вмешалась мама в третий раз.

Я натянул футболку и сжался на стуле, стесняясь своего меняющегося тела: оно вдруг начало растягиваться, вонять, зарастать волосами, с каждым днем я все меньше узнавал себя прежнего.

— Сколько тебе лет, Мэтью?

— Десять, — ответила за меня мама.

— Почти одиннадцать, — сказал я.

Она отвернулась к экрану компьютера, просматривая историю наших предыдущих визитов. Я рассеянно разглядывал две фотографии в рамках. На них были дочери доктора Марлоу: младшая — верхом на лошади, а ее старшая сестра в мантии и академической шапочке, улыбающаяся, с полузакрытыми глазами. Я подумал, что, когда у нового доктора будет собственный кабинет, она расставит там фотографии своей семьи, и примерно раз в две недели я буду разглядывать их, пока наконец они не начнут казаться старыми знакомыми.

— Как успехи в школе?

— Что?

Она смотрела прямо на меня, не на рецепт или клавиатуру, а прямо на меня, чуть подавшись вперед.

Мама кашлянула и сказала, что ей кажется, моя родинка чуть выросла, но может, и нет.

— Ведь после каникул ты должен пойти в шестой класс?

Я хотел было повернуться к маме за поддержкой, но врач так наклонилась ко мне, что я остался на месте. Я не хочу сказать, что испугался. Просто меня что-то удерживало.

— Я не хожу в школу.

— Не ходишь?

— Мы занимаемся дома, — сказала мама. — Я раньше была учительницей.

Но врач продолжала смотреть на меня. Она поставила свой стул рядом с моим, и я вдруг тоже подался вперед. Это трудно объяснить, но я чувствовал, что могу сказать все, что хочу.

Но я ничего не сказал.

Врач кивнула.

— Думаю, по поводу родинки не стоит волноваться. А ты как считаешь, Мэтью?

Я покачал головой.

Мама уже вскочила на ноги и потянула меня к двери, на ходу произнося слова благодарности, когда врач сказала:

— Можем мы поговорить наедине?

Мама еще крепче сжала мою руку, переводя глаза с меня на врача и обратно:

— Но я его мать.

— Ах, извините, Сьюзен. Я не так выразилась. Можем ли мы с вами поговорить наедине? — Потом повернулась ко мне и сказала: — Тебе не о чем беспокоиться, Мэтью.

Секретарша на приеме говорила какой-то женщине в инвалидной коляске, что доктор Марлоу в отпуске до конца месяца, но его замещает молодая женщина-врач, очень знающая, и они надеются, что она останется. Я сел на резиновый коврик в углу, где лежали детские игрушки. Думаю, я уже слишком большой, и поэтому, немного посмотрев на меня и повздыхав, женщина спросила, не дам ли я поиграть ее ребенку.

— Можно мне поиграть с ним?

— Конечно.

Ее малыш протянул ручку, и я дал ему кубик из конструктора, который он уронил на пол, и засмеялся так, как будто в жизни не видел ничего смешнее. Я поднял кубик и снова дал ему. На этот раз его мама тоже засмеялась и сказала:

— Он чокнутый. Честно, совсем чокнутый.

— У меня есть брат.

— Правда?

— Он меня старше. Мы с ним хорошо ладили. Но теперь он мертвый и все такое.

— Понимаю. Очень жаль.

Прозвенел звонок, и на табло высветилась фамилия.

— Это наша очередь. Идем, мой хороший. — Она подхватила своего малыша, и он сразу же начал канючить, протягивая руки ко мне.

— Кое-кто завел нового друга, — сказала она, быстро удаляясь по коридору.

— У меня есть брат, — сказал я, ни к кому конкретно не обращаясь. — Но я уже не думаю о нем так много.

Я отложил конструктор.

Мама вышла из кабинета, засовывая в сумочку листок с рецептом.

— Все в порядке, мам?

— Пойдем есть мороженое.

Погода была не для прогулок — холодно и ветрено. Но мы все равно пошли в парк. У фургончика мама купила нам по мороженому, и мы уселись на качелях напротив друг друга.

— Кажется, я плохая мать.

— Это доктор сказала?

— Я беспокоюсь, Мэтью, я все время беспокоюсь.

— Тебе надо принимать лекарство?

— Наверное.

— Вы с отцом собрались разводиться?

— Милый, с чего ты это взял?

— Не знаю. Это правда?

— Конечно нет. — Она доела мороженое, встала и принялась меня раскачивать.

— Мам, я уже немаленький.

— Я знаю, извини. Я знаю. Иногда мне кажется, что ты взрослее меня.

— Неправда.

— Честно. И ты уже слишком умный для меня. Ты делаешь упражнения быстрее, чем я проверяю.

— Тебе кажется.

— Нет, милый. Учителя даже не представляют, с чем им предстоит столкнуться, когда ты вернешься в школу.

— Честно?

— Честно.

— А можно?

— А тебе самому хочется?

Все случилось не так быстро, как я пишу, мы не сразу затронули эту тему. Наверное, мы пробыли в парке очень долго, замолкая и снова начиная говорить, каждый из нас пытался сформулировать мысль и не решался ее высказать. Разговор был долгим и непростым. Но он произошел. В тот день. В парке.

— Не думай, что мне не нравится, как ты учишь…

— Я понимаю. Все в порядке. Я понимаю.

— Мы можем заниматься по вечерам.

— Я буду помогать тебе с домашним заданием.

— А ты будешь помогать мне печатать мои рассказы?

— Если ты не возражаешь. Я бы очень этого хотела.

Когда разговариваешь с человеком, который стоит рядом с тобой, можно сделать вид, что не замечаешь его слез, и не особенно задумываться, почему он плачет. Лучше просто сосредоточиться на том, как ему помочь.

— Ты можешь покачать меня, если хочешь, мам.

— О, ты разрешаешь?

— Если ты хочешь.

Она хотела. Качели взлетали все выше и выше, и когда наконец серые облака разошлись и выглянуло солнце, у меня было такое чувство, что оно светит только для нас.

Совсем новая глава

— Что? Привет, mon ami.

— Пап, помоги мне завязать галстук.

— А который час?

Мама перевернулась и стянула с глаз повязку:

— Мэтью, уже ночь.

— Я не умею его завязывать. Можно я включу свет?

Я нажал на клавишу, и они оба застонали, а потом папа, зевая, сказал:

— Обычно сначала надевают рубашку.

— Я хочу потренироваться.

— Потренируемся утром. Перед уходом на работу. — Он перевернулся на другой бок и натянул на голову одеяло. — Ночь на дворе — иди спать.

Я выключил свет и вернулся в свою комнату сражаться с узлом — уснуть в таком взвинченном состоянии все равно бы не получилось. Но скоро мама пришла посидеть со мной. Я знал, что так будет. Что если я их разбужу, она придет ко мне.

— Милый, тебе надо поспать.

— А если никто не захочет со мной дружить?

Не знаю, кто больше волновался из-за моего возвращения в школу: она или я. Однако она пила маленькие желтые таблетки, и это немного притупляло эмоции.

— Конечно, захотят. — Она пригладила мне волосы за ухом, как маленькому. — Я нисколько не сомневаюсь.

— А вдруг не захотят?

Она рассказала мне историю о том, как она первый раз пошла в старшую школу, а во время летних каникул сломала руку, поэтому рука у нее была в гипсе. Она сказала, что почти никого не знала, но все они были в одинаковой ситуации. К обеду ее гипс был почти весь исписан приветствиями от новых друзей.

— А что было потом?

— У тебя тут холодно, пусти меня под одеяло.

Я подвинулся, чтобы она могла лечь рядом со мной.

— Сейчас будет самое интересное, — сказала она, устраиваясь на подушке. — Одна из воспитательниц заметила мой исписанный гипс и решила, что я заслуживаю наказания за неподобающий внешний вид. Так что в первый же день я отправилась в кабинет к директрисе, которая поблагодарила воспитательницу за бдительность, а потом посмотрела на мой гипс, взяла ручку и написала: «Добро пожаловать в среднюю школу Фэйрфилд».

Хорошая история, как мне кажется.

Если, конечно, это правда.

К ЧЕРТУ

Последние несколько дней я как-то неважно себя чувствую.

Задача оказалась гораздо труднее, чем я предполагал. Думать о прошлом — все равно что раскапывать могилы.

Время от времени мы хороним воспоминания, в которых уже не нуждаемся. В летнем кемпинге «Оушн Коув» мы находим небольшой клочок травы за мусорными баками или дальше по дорожке, рядом с душевыми кабинками, отбираем те воспоминания, которые нам нужны, и хороним остальное.

Но приходить сюда три раза в неделю, по понедельникам, средам и пятницам, и проводить полжизни с ПСИХАМИ вроде Вероники, или того азиатского вида парня из комнаты отдыха, который рассовывает по карманам кусочки пазлов и раскачивается вперед и назад, как маятник, или той тощей СУКИ, которая скачет по коридору, распевая: «Господь, спаситель мой», когда я хочу сосредоточиться, но не могу, потому что от той дряни, которую мне здесь колют, я начинаю дергаться и капать слюной на гребаную клавиатуру… Просто это оказалось труднее, чем я думал.

— Но, вообще-то, мам, это ведь не то же самое…

— Ну, в каком-то смысле…

— Нет. Совсем не то же самое. Начать с того, что бабушка Ну не забирала тебя из школы и ты не просидела целый год дома, нарочно делая ошибки в тетрадях и гадая, потащат…

— Нет, Мэтью. Я не…

— Гадая, потащат ли тебя в очередной раз к врачу на глазах у всей школы и будут ли на тебя показывать пальцем…

— Мэтью, пожалуйста…

— Показывать пальцем…

— Все было не так.

— Все было именно так. И это ты во всем виновата. И теперь я должен снова туда идти. Мне плевать на тех, кто меня не знает. И меня не волнует, напишут на этом дурацком гипсе что-нибудь или нет. Я не…

— Мэтью, пожалуйста, послушай меня.

Она попыталась обнять меня, но я вырвался.

— Нет, я не желаю тебя слушать. И никогда больше не буду тебя слушать. Мне плевать, что ты думаешь.

— Тебе надо поспать, Мэтт.

Она стояла, чуть покачиваясь, и вдруг посмотрела на меня, как смотрят вниз с обрыва.

Оставалось сказать еще одну вещь, но мне хотелось произнести это спокойно, без крика. Каждое слово прозвучало туго натянутым шепотом:

— Я тебя ненавижу.

Мама тихо закрыла за собой дверь комнаты.

Рукопожатие

Я еще не описал нашего с папой фирменного рукопожатия.

Когда мы стали amis, то придумали этот жест. По-моему, я его уже упоминал, но не говорил, в чем он заключается. Это фирменное рукопожатие, а не тайное, поэтому я могу вам о нем рассказать.

Мы сплетаем пальцы левых рук и соприкасаемся кончиками больших пальцев. Наверное, мы проделывали это сто тысяч раз.

Я не считал.

Каждое такое рукопожатие длится секунду, но, если бы они шли подряд, одно за другим, они бы тянулись часами.

Если бы кто-нибудь фотографировал нас в тот самый момент, когда наши большие пальцы соприкасаются, а потом сложил бы все фотографии вместе и пролистывал их, как кинеограф, получился бы замедленный фильм — вроде съемок дикой природы, на которых видно, как растут цветы, как лианы ползут по деревьям.

Фильм бы начинался с пятилетнего мальчика, поехавшего с родителями во Францию. Ему не хочется спать, и он тянет время, расспрашивая отца про рака-отшельника, которого они поймали сегодня в луже, оставшейся после отлива в каменном блюдце. Рукопожатие придумал отец. Их большие пальцы соприкасаются, и фотоаппарат щелкает. На заднем плане с балкона за ними наблюдают мама мальчика и его старший брат. Они гордятся и немного завидуют.

Мелькают дни и ночи, меняются времена года, тучи расходятся, свечи оплывают воском, вянут венки. Мальчик и его отец несутся сквозь время, большие пальцы прижаты друг к другу.

Мальчик растет, как трава.

В каждом мгновении — невидимый мир, выше балконов, вне пределов памяти, за гранью понимания.

Я могу писать лишь о том, что знаю. Но я стараюсь и, честное слово, буду стараться дальше. На том и порешим.

Продрома сущ. — ранняя стадия болезни, на которой появляются ее первые признаки.

Есть погода и есть климат.

Если за окном идет дождь или вы раз за разом тыкаете одноклассника в плечо иголкой от циркуля, пока его белая форменная рубашка не превратится в марлю, это погода.

Если там, где вы живете, часто идет дождь или действительность в вашем восприятии искажается так сильно, что вы начинаете бояться и подозревать самых близких вам людей, — это климат.

Так учат в школе.

Я болен, и мой недуг похож на длинную, шипящую змею. Когда я узнаю что-то новое, он тоже это узнает.

Если у вас ВИЧ, или рак, или микоз стопы, вы ничему их не можете научить. Когда Эшли Стоун умирал от менингита, он, возможно, знал, что умирает, но его менингит — нет. Менингит ничего не знает. Но моя болезнь знает все, что знаю я. Это было трудно осмыслить, но в ту же секунду, как я это понял, моя болезнь тоже это поняла.

Это то, о чем мы узнали.

Мы узнали про атомы.

Моя болезнь и я.

Мне было тринадцать.

— ПРЕКРАТИ НЕМЕДЛЕННО!

Его лицо покраснело и на шее вздулись вены. Мистер Филипс старался сделать уроки интересными. Его нелегко было вывести из себя.

Но Джейкобу Гринингу это удалось. Я не помню, что именно он сделал. Это случилось на уроке естественных наук, поэтому, вероятнее всего, было как-то связано с газовыми кранами. В кабинете естественных наук на столах установлены краны, к которым подключают бунзеновские горелки. Может, Джейкоб засунул кран в рот и всасывал газ, чтобы посмотреть, что будет. Наверное, это его лицо покраснело, а на шее вздулись вены. Скорее всего, он собирался дунуть на огонек зажигалки, чтобы выдохнуть пламя.

Джейкоб тоже хотел сделать уроки интересными.

Мы познакомились в первый же день.

Вот как это случилось.

Папа научил меня завязывать галстук, как и обещал. Джейкоб пришел в школу без галстука. На перекличке он стал что-то шептать мне в ухо, как давнему знакомому. Он говорил, что ему надо зайти к директору по очень важному и секретному делу. Я не особо вслушивался. Мои мысли были заняты ночным разговором с мамой, когда я сказал, что ненавижу ее. В школу мы ехали в полном молчании. Я прижался лицом к холодному стеклу, а она переключала радиостанции. Я ее обидел и теперь пытался разобраться, насколько для меня это важно. Джейкоб все еще говорил, и только теперь я осознал, что он встревожен. Он захлебывался словами. Ему надо было идти к директору, но у него не было галстука. Из-за этого он так разволновался.

— Если хочешь, возьми мой.

— Правда?

Я отдал ему галстук, он обернул его вокруг воротника, а потом беспомощно посмотрел на меня. Тогда я завязал ему галстук, опустил воротник и засунул кончик внутрь. Мне кажется, после этого мы подружились. Он сидел рядом со мной на уроках, но на переменах уходил, выскакивая из школьных ворот в развевающейся по ветру куртке с закинутым за спину рюкзаком. У него было особое разрешение не сидеть на переменах в школе, а идти домой. Мы с ним это не обсуждали.

Мистер Филипс стукнул кулаком по нашему столу:

— Это что за безобразие, Джейкоб? Немедленно прекрати эти глупые выходки…

— Прошу прощения, сэр.

Но когда он это сказал, по его прыщавому лицу пробежала улыбка. Удивительно, как быстро мы меняемся: отсутствие школьного галстука его теперь ни капли не волновало.

— Выйди вон из класса. Сейчас же!

Он стал медленно собираться.

— Сумку можешь оставить. Возьмешь ее после звонка.

— Но…

— Вон! Немедленно!

Сидеть рядом с Джейкобом не очень удобно; поскольку он постоянно привлекает к себе внимание, все смотрят и на меня тоже. Тогда я на него сильно рассердился. Вот вопрос:

Что у нас общего с Альбертом Эйнштейном?

1) Мы сделаны из одного набора атомов

2) Мы сделаны из одинаковых атомов

3) Мы сделаны из ОДНИХ И ТЕХ ЖЕ атомов

Джейкоб Грининг с шумом захлопнул дверь, и мистер Филипс сказал, чтобы мы расселись по местам и посмотрели на белую доску. Хороший вопрос, мне кажется.

— Скажите мне, какой ответ, по-вашему, верен, и запишите его номер у себя в тетради.

— Сэр?

— Да, Салли.

— А что, если мы не знаем, сэр?

— А я и не жду, что вы знаете. Мы будем разбираться вместе. Позвольте мне задать вам еще один вопрос. Сколько, по-вашему, я вешу?

— Что?

Салли пожала плечами, и я представил, как целую ее в шею и трогаю ее груди.

— Попробуйте угадать.

— Около двенадцати стоунов?

— Близко.

Салли улыбнулась, а потом заметила, как я на нее пялюсь. «Придурок», — показала она мне одними губами. Я отвернулся и взял у Джейкоба карандаш. Странный он все-таки парень — рисует члены на своем собственном пенале.

Никогда такого не понимал.

Мистер Филипс стоял рядом с белой доской.

— Я вешу около одиннадцати с половиной стоунов, или семьдесят четыре килограмма, а это значит, в моем теле примерно 7,4 x10^27 атомов.

Так сокращают очень большие числа. Полная запись выглядит вот так:

7 400 000 000 000 000 000 000 000 000

Джейкоб в коридоре пинал ногой стены. Салли копировала в тетрадь нули. Кто-то смотрел в окно. Кто-то раздумывал о том, кем станет, когда вырастет. У кого-то начинала болеть голова. Кто-то хотел в туалет. Кто-то пытался следить за уроком. Кому-то было скучно и противно. Кто-то еще был где-то далеко, и мистер Филипс сказал:

— Это больше, чем песчинок на пляже.

Это Больше, чем ЗВЕЗД во всей ВСЕЛЕННОЙ

Это то, что мы узнали.

Моя болезнь и я.

— Миллиарды лет назад расширяющееся вещество вселенной наполнило пространство атомами, и с тех пор мы, на Земле, их используем. Если не считать случайных комет, метеоритов и межзвездной пыли, с момента образования Земли мы используем одни и те же атомы. В данный момент мы обмениваемся атомами между собой, а также с другими животными, растениями, грибами, почвой…

Мистер Филипс посмотрел на часы, до перемены оставалось совсем чуть-чуть, и все уже начали собираться и разговаривать.

— Потише, пожалуйста. Мы еще не закончили. Так что же у нас общего с Эйнштейном? Первое. Мы сделаны из одного набора атомов? Да! Если не считать незначительных различий, большинство людей сделаны из одних и тех же основных элементов: кислород (65 %), углерод (18 %), водород (10 %) и т. д. Второе утверждение тоже верно, но вот как насчет номера три? Может быть, в ком-нибудь из нас есть частица величайшего физика в истории человечества?

Он огляделся, сделав паузу для большего эффекта.

— К сожалению, очень-очень малая. Но для тех, кто интересуется, я должен сказать, что ответ тоже «да». И не один или два атома, а гораздо больше тех атомов, что когда-то составляли Альберта Эйнштейна, теперь являются частью вашего тела. И не только Эйнштейна, но и Юлия Цезаря, Гитлера, пещерного человека, динозавров…

Прозвеневший звонок оборвал его на полуслове.

Правда, я кое-кого добавил.

Джейкоб ворвался в класс, схватил свой рюкзак и умчался, не обращая внимания на мистера Филипса, который приказал ему остаться. Я не знаю, почему именно в тот день я решил пойти за ним. А может, и не в тот. Может, это был другой день.

Кажется, я ждал под дождем, прячась рядом с домиком для велосипедов — на самом деле это не совсем домик, это больше походило на клетки с навесами, — и когда он выскочил за ворота, хватая ртом воздух, я побежал за ним. Это было недалеко, за несколько улиц от школы, за кварталом с одноэтажными коттеджами и аккуратно подстриженным зеленым газоном.

Думаю, я хотел лишь посмотреть, где он живет. Наверное, я собирался развернуться и пойти обратно, как только он войдет в дом.

— Джейкоб!

Но только я не развернулся.

Я окликнул его.

Тогда это началось: стоило мне только подумать, что я собираюсь что-то сделать, как я уже не мог остановиться. Он поднялся на крыльцо.

— Джейкоб!

Мой голос утонул в ветре. Он закрыл за собой дверь, а я стоял на газоне перед домом, переводя дыхание.

Дождь усилился. Я натянул капюшон и двинулся в обход коттеджа. Дом был маленький, как кукольный. Я не хочу сказать, что он был плох. Я совсем не это имел в виду. И вообще, не надо во всем видеть намеки.

Я аккуратно переступил через пустые цветочные горшки и садового гнома с удочкой. Я не подсматривал. Это нельзя назвать подсматриванием, ведь я пытался привлечь его внимание.

Я его окликнул.

Мне кажется.

Обойдя дом, я увидел большое окно, закрытое жалюзи. Я присел на корточки, вцепившись пальцами в мокрый подоконник.

В первый момент я увидел электрическую кресло-коляску, но в ней никого не было. Женщина лежала в кровати, и Джейкоб склонился над ней, присоединяя зажимы к какому-то подъемному приспособлению. Потом он отошел в сторону и взял пульт управления. Ее тело, подвешенное на огромной петле, стало медленно приподниматься над матрасом. Уверенными и точными движениями Джейкоб двумя руками свернул верхнюю часть подъемника в сторону, вытащил грязные простыни и положил на их место чистые. Я уже не смотрел на него, потому что не мог отвести глаз от лица женщины. Когда он ее повернул, она оказалась подвешена лицом к окну. Ее распухшие руки хлопали по бокам, тусклые глаза смотрели в одну точку.

Темно, ночь, воздух пахнет солью, и Саймон ноет, умоляя меня не копать, говоря, что ему страшно. Но я не слушаю. Я протягиваю ему мокрую, грязную куклу. Ее руки хлопают по бокам. Я держу ее в воздухе. Дождь льет, и Саймон отступает назад, обхватив себя руками. Она хочет поиграть с тобой, Саймон. Она хочет поиграть в салки.

Я кинулся прочь, споткнулся о каменный горшок, снова поднялся на ноги и, не оборачиваясь, понесся через газон, на другую сторону, в ворота, на школьный двор… Внутри меня сталкивались миллиарды атомов, и многие, многие из них были атомами Саймона. На игровой площадке я рухнул на колени. Меня вырвало.

Мне кажется, следующим уроком была география. А может, и нет. Может, это было в другой день.

Учитель поставила нам видео о погоде и климате. Помните разницу? Свет потушили, чтобы экран было лучше видно, поэтому Джейкоб не заметил, как я взял его пенал и достал оттуда циркуль. Я уже говорил, что случилось потом. Прости, Джейкоб.

Наблюдательный пункт

— Боже мой, да ты себя послушай! Ты говоришь в точности как твой отец. И это ты предлагаешь? Чего ты этим добьешься, Ричард? Вправишь ему мозги?

— Думаешь, нет?

— Чему это его научит?

— Что он, черт возьми, не может…

— Продолжай.

— О, господи, Сьюзен. Но нельзя же вообще ничего не делать.

— Разве я это предлагаю?

Они сидят в круге света от торшера и держатся за руки, по-прежнему держатся за руки, хотя и спорят, что им делать с таким сыном, как я. Мамина голова лежит у отца на плече, вторая бутылка вина почти допита.

— А что тогда?

— Он знает, что так нельзя…

— Это его не останавливает.

— Мы пойдем в школу…

— Да, потому что нас вызвали.

— Нет, нас пригласили. Он подросток. У него переходный возраст. Вспомни себя в его возрасте.

— Я на людей не бросался.

— Он вовсе не…

— Да ты сама себя послушай. Разве это можно назвать нормальным взрослением? И знаешь, что самое обидное?

— Ты разочарован, я понимаю. Я тоже…

— Нет, не в этом дело. Я был разочарован, когда он нагрубил твоей маме. Я был разочарован, когда он стал плохо учиться и, похоже, ему было наплевать. Я был разочарован, когда выяснилось, что он курит, и к тому же курит траву. Я не помню ни одного дня, когда бы он не разочаровывал меня по тому или иному поводу. Но это?

— Ладно, давай не будем.

— Мне стыдно.

Саймон ложился спать на час позже меня, потому что он был старшим. Я чистил зубы, и меня укладывали в кровать, но когда мама спускалась вниз, я следовал за ней.

Если сидеть на четвертой ступеньке сверху и прижать лоб к перилам, то сквозь стеклянную дверь видно большую часть дивана, половину журнального столика и уголок камина. Я смотрел до тех пор, пока темнота прихожей не смыкалась вокруг отсвета гостиной и их негромкие голоса не сливались с моим собственным дыханием, так что иногда я даже не чувствовал, как меня поднимали, и не слышал, как мама называла меня своим шалунишкой. Просто на следующее утро я просыпался в своей уютной, мягкой постели.

Однажды вечером Саймон учился читать. Это случилось вскоре после того, как я присоединился к его занятиям и мы с ним стали читать одну и ту же книгу по очереди.

— Это моя страница, Мэтью. Ты свою уже прочел.

— Я только хочу помочь.

— Я сам справлюсь.

Но у него не очень получалось. Поэтому мама занималась с ним, когда я уже ложился спать, и я смотрел, как она каждый вечер терпеливо объясняет ему одни и те же слова. Ее нежность и терпение были бесконечны. Отца отсылали на дальний конец дивана, так что я видел лишь его ноги в носках, лежащие на журнальном столике.

Саймон читал книжку с картинками «Король-лев», которую ему подарила бабушка Ну. Она стала его любимой, потому что, как только он доходил до той части, где Пумба и Тимон объясняют Симбе, что такое Акуна Матата, папа начинал петь. Самое смешное, что он не помнил слов и где-то к середине всегда оказывалось, что он поет песню короля обезьян, которая совсем даже не из «Короля-льва». Вообще-то, это надо видеть, но получалось действительно очень смешно.

Но только в ту ночь они до этого не дошли, потому что, когда отец Симбы умер — погиб под копытами антилоп, — Саймон вдруг замолчал.

— В чем дело, милый?

— А если папа умрет?

Я уже сказал, что мне было почти не видно отца. И не слышно тоже. Но вы же знаете, что полагается говорить в таких случаях? Наверное, он состроил смешную рожицу, недоуменно распахнул глаза и сказал что-то вроде:

— Ну и ну! Солнышко, ты знаешь что-то такое, чего не знает твой старенький отец?

Обычно этого бывает достаточно, но не в этот раз, потому что Саймон снова сказал:

— Серьезно. А что если ты умрешь? А что если… Если вы оба умрете?

Когда он волновался, ему не хватало дыхания, и от этого становилось только хуже. До моего рождения бывало, что он не мог вздохнуть так долго, что весь синел. Мне мама сказала. И хотя, по ее словам, ему сделали небольшую операцию, чтобы это не повторялось, ее, похоже, это пугало.

— Кто тогда… Что тогда…

Он обхватил себя руками. Я, наверное, выглядел как супергерой, вбежав в комнату в халате, который развевался за моей спиной, как плащ. Вероятно, от неожиданности он отошел от испуга, и я даже не уверен, разобрал ли он мои слова:

— Я буду заботиться о тебе, Саймон. Я всегда буду заботиться о тебе.

Оставшуюся часть мы дочитали все вместе. И когда дошло до «Акуна Матата», мы все вместе запели песню короля обезьян. Я никогда не видел своих родителей такими воодушевленными.

Отец допил остатки вина и потянулся за бутылкой, чтобы налить еще. Мама накрыла его бокал рукой.

— Мы устали. Пойдем спать.

— Я стыжусь своего сына.

— Пожалуйста, не надо.

— Но это так. И не в первый раз.

— Ну и что ты хочешь этим сказать?

— Ты прекрасно знаешь, что я хочу сказать, и не притворяйся, что тебе самой не стыдно.

— Не смей. Как… Ты просто пьян.

— Пьян?

— Да, пьян. Он наш сын, в конце концов.

Отец отодвинулся на край дивана, и мне были видны только его ноги в носках, лежащие на журнальном столике.

Облако дыма

Джейкоб закрепляет прищепки с одной стороны и смотрит, как я закрепляю с другой.

— Эту на третью отметку, — говорит он.

Я уже выучил.

Но он хочет быть уверенным.

Закончив с приготовлениями, я беру пульт и нажимаю кнопку, приводя в движение механическую руку, которая медленно поднимает ее в воздух.

— Спасибо тебе за помощь, — говорит миссис Грининг.

Сегодня у нее хороший день, бывают дни, когда она не может говорить. Думаю, Джейкоб предпочел бы, чтобы она не разговаривала.

Он вылил содержимое сборника для мочи в пластиковый кувшин, пока я стелил свежие простыни и взбивал подушки.

— Сегодня я посижу в кресле, — сказала она.

Джейкоб подставил электрическое кресло-каталку. Он поддерживал ее шею и голову, а я нажал кнопку. Из кухни донеслось пиканье микроволновки, и он пробормотал:

— Я сейчас. — И пошел за чаем.

— А где поднос?

— Вон там, на столике.

Она указала рукой, но даже это движение далось ей тяжело. У нее были лучшие дни и худшие дни. В худшие она не могла делать вообще ничего.

Я вставил поднос в специальные прорези на ее кресле, и она спросила:

— А за своей мамой ты тоже так ухаживаешь?

— Что? Моя мама не…

У нее была длинная стройная шея, но крючковатый нос. Я не мог решить, кто из них красивее, она или мама. Но, думаю, это не важно.

— То есть я хочу сказать…

— Вот, ма, держи. — Джейкоб вернулся и поставил еду на поднос. — Осторожно, горячо.

Он видел меня. Конечно же, он видел меня. Как я подглядывал в окно, следил за ним, смотрел на его маму. Да какая разница? Кому не хочется разболтать свои секреты?

Меня выгнали из школы на две недели. Мама с папой и я сидели на одном конце стола, а заместитель директора — на другом.

— Такое поведение в школе, да и вообще в нашем обществе — недопустимо, — говорила она.

Наверное, мои родители кивали.

Я уткнулся взглядом в ладони: мне было стыдно поднять глаза. Мама сказала, что я очень сожалел о своем поступке и что пришел из школы домой белый, как привидение, а заместитель директора ответила, что она в этом не сомневается, поскольку и она, и другие преподаватели всегда считали меня спокойным, вдумчивым учеником.

Я так сильно сжал кулаки, что на ладони отпечатались полукруглые следы от ногтей. Я чувствовал, что она смотрит на меня, пытаясь проникнуть в мои мысли. Может быть, в семье что-то случилось? Может, меня что-то беспокоит?

Мои родители покачали головами.

Наверное.

Но это все не имело значения, поскольку, когда я вернулся в школу и занял свое место на утренней перекличке, его ухмыляющаяся физиономия появилась рядом со мной.

— Ладно, проехали. Мне было не больно.

Я думаю, ему было нелегко решиться пригласить меня к себе в гости, но тем не менее он это сделал. Он сказал:

— У меня есть «Гранд Зефт Ауто», хочешь поиграть?

Так мы начали дружить. Мы общались после школы. Хотя мне трудно сосредоточиться на играх, даже на тех, что мне раньше нравились. И то же самое с уроками. Вот вроде я слушаю, все понимаю, мне интересно, а в следующий момент голова абсолютно пустая.

Мне было легче сосредоточиться, когда я помогал ему ухаживать за миссис Грининг. Но это случилось не сразу. Сначала я ждал на кухне, пока Джейкоб не сделает все, что нужно, но со временем я стал помогать ему со всякими мелочами: заваривал чай или настраивал радио, пока он измельчал таблетки.

Но через пару месяцев я уже помогал ему во всем и даже решил, что, может быть, после школы пойду учиться на врача.

Я знаю, это глупо.

Сейчас я понимаю.

Я не прошу сочувствия. Раньше меня часто жалели, преимущественно медсестры, как молоденькие, еще не научившиеся держать себя в руках, так и сентиментальные мамаши, которые, глядя на меня, сразу представляли, что такое могло случиться с их собственными детьми. Одна медсестричка однажды сказала мне, что чуть не плакала, читая мою историю болезни. Я послал ее куда подальше. И с этим было покончено.

Прямо сейчас я смотрю на свои руки. Я смотрю на пальцы, стучащие по клавиатуре, на неотмывающиеся темно-коричневые пятна, костяшки, желтые от табака, на обкусанные ногти… Трудно поверить, что я тот же самый человек. Неужели это те же руки, которые переворачивали миссис Грининг в постели, которые аккуратно втирали мазь в ее пролежни, умывали ее и причесывали.

— Мы будем у меня в комнате, ма.

— Хорошо, милый, — сказала она, поднося ко рту ложку горячего пюре и проливая соус. — Только не очень шумите.

Стены его комнаты были увешаны афишами модных в начале 90-х рейвов, вроде «Хелтера Скелтера» и «Фантазии». Это глупо, поскольку в те времена, когда это все происходило, мы были еще детьми, но он любил распространяться, как измельчала и коммерциализировалась танцевальная музыка. Думаю, на самом деле он просто хвастался передо мной своим старшим братом, который оставил ему все это барахло после того, как ушел в армию.

Ну, мне, по крайней мере, так кажется.

Он не умничал, просто хотел поговорить о своем брате, и тогда я начинал говорить о своем. Но я это понял только сейчас, когда написал.

Я открыл гардероб и достал ведро с водой и разрезанной бутылкой из-под кока-колы, плававшей в слое пепла. Этим мы с Джейкобом Гринингом тоже занимались вместе. Он порылся в комоде, извлек оттуда все, что осталось от нашей десятифунтовой порции «вонючки», и стал складывать траву в чашечку из фольги.

Я не знаю, может, вы и курили когда-нибудь бонг, но Джейкоба этому научил его брат. Чтобы наверняка с ног валило.

— Скажи, а что ты такого сделал? — спросил он ни с того, ни с сего.

— Ты о чем?

— Ты знаешь о чем.

— О чем?

Он поджег листья, и бутылка медленно поднялась над водой, заполнив камеру густым белым дымом.

— Почему тебя отчислили из младшей школы? Говорят, что ты…

— И что же они говорят?

Он посмотрел прямо на меня. Вроде как испуганно. Потом сказал:

— Ладно, проехали. Давай, ты первый.

Я встал на колени и сделал длинный, глубокий вдох. Наконец мои губы коснулись воды, и я задержал дыхание.

Он сжал мое плечо.

А может, показалось.

Я задержал дыхание.

— Ты знаешь, о чем я, — снова сказал он, на этот раз тише. — Можешь мне рассказать, если хочешь. Честно…

Я задержал дыхание и начал пересказывать ему его разговор с мамой, который случайно подслушал, когда зашел в кухню. Они говорили о самых обычных вещах, о том, что он делал в школе и какие у нее ужасные боли, а потом она сказала кое-что. Она сказала:

— Твой брат сегодня звонил. Говорил, что тяжело ему в тюрьме, Джейки, очень тяжело…

Знакомое онемение обволокло сознание, сковав мозг. К черту! Я выдохнул, и комната заполнилась дымом.

Он не слушал. Он даже не поднял головы, так что теперь я засомневался, произнес ли я это на самом деле или просто подумал. Но ведь так не бывает, это было сказано громко, в этой комнате, так, может, он сам это сказал? Я плохо соображал, но если бы он это сказал, то его губы шевелились бы? Я уже не мог вспомнить смысл сказанного, хотя голос, наверное, был мне знаком. Я обкурился до бесчувствия и совсем перестал соображать.

— Ты слышал?

— Слышал что? — Джейкоб снова поджег траву, теперь была его очередь. — Что слышал?

— Не знаю.

— Мама звала?

— Нет. Не помню я.

— Что?

— Что ты только что сказал?

И снова все поплыло. Я сказал? Что сказал? Голова совсем не варила.

— Во что будем играть?

Джейкоб включил Плейстейшен-2 и загрузил «Обитель зла». Я сполз на пол, пялясь на экран и погружаясь в насилие. Я мысленно представлял, как стану врачом и всех вылечу — и маму Джейкоба, и свою. И что-то еще, что я не мог рассмотреть за облаком дыма.

Этот вопрос полезен?

5 — Да

4 — Скорее да

3 — Затрудняюсь ответить

2 — Скорее нет

1 — Нет

Интересно, верите вы мне или нет? Обычно мне никто не верит. Мне задавали множество вопросов. Например:

Вы слышите этот голос — его голос — в своей голове, или он исходит снаружи, и что именно он говорит, и отдает ли он вам команды или просто комментирует ваши действия, и выполняли ли вы его приказания, например, вы говорите, ваша мама принимает таблетки, для чего они, есть ли в вашей семье еще ПСИХИ, принимаете ли вы нелегальные препараты, сколько спиртного вы выпиваете в неделю, в день, и как вы сейчас себя чувствуете по шкале 1—10, а если по шкале 1–7 400 000 000 000 000 000 000 000 000, и не мучает ли вас бессонница, не страдаете ли вы отсутствием аппетита, что именно случилось в ту ночь на обрыве, расскажите своими словами, вы помните, можете вспомнить, у вас есть вопросы? И все в таком роде.

Но даже если я изо всех сил стараюсь все вспомнить и говорить только правду, никто не верит ни единому слову из того, что я сказал.

Все, что я делаю, решают за меня. Для этого существует план. Я не шучу. У меня где-то есть экземпляр. Я должен являться на встречи с докторами, медсестрами и всеми остальными, у кого есть настроение поглумиться. Так вот, я хожу на встречи. Эти встречи проводятся ради меня, поэтому все говорят обо мне.

А потом мне дают несколько скрепленных вместе листков бумаги, на которых напечатан мой план.

Там написано, что я должен делать каждый день, например, приходить на групповые занятия сюда, в группы дневного пребывания «Хоуп Роуд», какие таблетки принимать, какие уколы мне будут делать и кто должен за этим следить. А если я не придерживаюсь этого плана, тогда на сцену выходит другой. Он следует за мной, как тень. И это моя жизнь. Мне девятнадцать лет, и единственное, что я могу решать сам, — это как мне рассказывать эту историю. Поэтому тут все серьезно. Было бы здорово, если бы вы мне поверили.

Розовый слон

При правильном свете все еще можно увидеть под слоем краски просвечивающего покемона.

Спальню Саймона превратили в гостевую комнату.

Все было готово за выходные.

— Давно стоило это сделать, — сказал папа.

Он стоял на стремянке и красил стену валиком. Я работал в углах маленькой кисточкой, а мама сортировала вещи: что отдать в секонд-хенд, а что выкинуть.

Папа опустил валик.

— То есть я хотел сказать…

— Я понял, пап…

Он был прав. Если бы мы сделали это сразу, все бы растворилось в большем горе, стало бы частью прощания. Но если долго медлишь в нерешительности, как понять, когда наконец пора? Через год? Год незаметно переходит в два, а потом в три, и в мгновение ока пролетают пять лет, и слон в комнате становится самой комнатой.

На самом деле, это я предложил. Это случилось в субботу, перед тем как моему дедушке должны были оперировать второе колено. Первое ему прооперировали шестью месяцами раньше, и все закончилось благополучно, но бабушке Ну пришлось тяжело. Сначала он передвигался в инвалидном кресле, потом на костылях, поэтому его нужно было часто поднимать. За завтраком мама с папой обсуждали, какая она упрямая и как трудно было ее убедить, чтобы в следующий раз он пожил у нас. Они еще смеялись над тем, с каким облегчением дед вздохнул, когда она в конце концов согласилась. И тогда я вдруг сказал:

— А может, нам сделать в спальне ремонт?

Мы одновременно засунули в рот по ложке хлопьев, и какое-то время все молчали. Это надо было пережевать. Мама проглотила первая. Она сказала:

— Давайте сделаем это прямо сегодня.

Мне кажется, папа поперхнулся молоком. А может, и нет. Память часто меня подводит. Но он никак этого не ожидал.

— Ты серьезно, дорогая? Думаю, твой папа не обидится, если…

— Давай сделаем ему приятное, ладно?

Это как сорвать пластырь.

Нет.

Совсем не так. Это гораздо труднее. Но, как и с пластырем, решившись, надо действовать быстро. Я не даю советов, как справиться с горем. Просто рассказываю, что делали мы. Папа измерил комнату, и к полудню мы уже бродили по Би энд Кью, Алэйд Карпетсам и Икее.

— Ты не принесешь еще газет? — крикнул отец с верхней площадки стремянки. Мама не ответила.

— Как ты там, мам?

Она держалась отлично. В Би энд Кью она прямо-таки кокетничала с продавцом, чтобы нам дали скидку на валики, хотя у них и не было распродажи.

— Я схожу, — беззвучно прошептал мне отец.

Он вытер руки бумажным полотенцем и спустился с лестницы. Я остался в комнате и слушал.

— Можно поменять цвет, Ричард?

— Тебе же этот понравился?

— Я знаю. Мне и сейчас он нравится. Но давай поменяем?

Я слышал, как они обнялись, потом звук поцелуя в щеку.

— Если мы соберемся прямо сейчас, то успеем до закрытия.

Когда они выехали из гаража, отец опустил окно, помахал мне рукой и поднял вверх большой палец. Я вдохнул запах мокрой краски. Потом я намазал немного на руку и дал ей засохнуть. Я плохо разбираюсь в цветах, но, кажется, это был терракотовый, глубокий и теплый. Я сразу понял, что на этот раз они выберут белый или розоватый — цвета, в которые красят стены в залах ожидания или офисах и которые просто не замечаешь.

Когда мы делаем ремонт, мы стираем с комнаты старую индивидуальность и придаем ей новую. Мама могла смириться с потерей старых обоев, занавесок с покемонами и аэропланов на веревочках, но ей не нужна была комната, о которой можно что-то сказать. Она не хотела придавать ей индивидуальность. По крайней мере, я так думаю. Может, это не совсем нормально, но моя мама и есть ненормальная. У нас гораздо больше общего, чем мы хотим признать.

Мы избавились от вещей брата. Даже N64 отправился в магазин подержанных вещей, не говоря уже о трех больших мешках с его одеждой. В воскресенье магазин был закрыт, так что мы просто прикрепили к ним листок с надписью и оставили возле входа. У меня было странное чувство, но уж точно не стоило разводить церемонии из-за старых, ненужных вещей.

Конечно же, коробка с его «сокровищами» осталась на месте. Это даже не обсуждалось. Когда все было закончено, папа аккуратно поставил ее в новый шкаф, и мы вышли из комнаты.

Думаю, очевидно, что после операции на колене дедушка не мог подниматься по лестнице.

Наверное, мы тоже это понимали. Он пробыл у нас до тех пор, пока не начал передвигаться самостоятельно, и все это время спал на раскладном диване в гостиной. Он так и не увидел нашей новой гостевой спальни. С бледно-розовыми стенами.

Вехи

Все было видно по нашим теням. Солнце стояло низко за головой, я крутил педали, а мама бежала рядом, на три-четыре шага позади и подбадривала: «У тебя получается, милый. Получается». Глядя на землю, я видел, что ее тень медленно отстает: переднее колесо сначала пересекло ее колени, потом туловище, потом голову, а мой велосипед мчался вперед и вперед. Я ехал без всякой поддержки.

— Я готов! У меня получится.

— Что? Не слышу, — отозвалась из-за двери спальни мама. — Прошу тебя. Пора собираться.

Я прижался лицом к матрасу, так что подбородок уперся в пружину.

— Сколько времени?

— Почти полдень. Вставай, а то опоздаешь.

Я глубоко вздохнул. Простыни пахли потом и грязью.

— Никуда я не пойду.

— Не говори глупости.

— Пришлют по почте.

— Я тебя не слышу. Можно войти?

— Я сказал, пришлют по почте.

Войдя, она тихонько хлопнула дверь, а потом вздохнула и покачала головой.

— В чем дело?

— Ты даже не встал с постели, — сказала она.

— Я спать хочу.

— Мне казалось…

— Я не говорил, что пойду.

Одним движением она подняла валявшуюся на полу одежду и бросила ее в корзину со стиркой. Стоя посреди комнаты, мама, конечно, не могла не заметить маленькую трубку и коробку с «чертовым зельем» на столике рядом с кроватью, но притворилась, будто ничего такого не видела, и, быстро повернувшись к окну, раздернула занавески.

— Мэтью? Что это?

Мои занавески меня не устраивали, потому что из-под них просачивался свет, тогда я взял несколько пустых коробок из-под хлопьев, расплющил и приклеил к стеклу скотчем.

— Это еще зачем?

— Не трогай! Без них слишком светло.

— Днем должно быть светло, а у тебя тут как в пещере.

— Оставь.

Мама так и осталась стоять с рукой, протянутой, чтобы убрать картонки. Потом она снова задернула занавески, повернулась ко мне и уперла руки в бедра:

— Если у тебя кончился дезодорант, то почему ты не внесешь его в список? Я же не могу следить за всем, что нужно покупать. Для этого список и нужен.

— Слушай, о чем ты? Я разве что-нибудь говорил…

— Тут душно. Мне нетрудно купить тебе «Линкс» или еще что-нибудь, только ты должен внести его в список, потому что…

— О, господи! Я тебя сюда не приглашал.

— А если вдруг к тебе зайдет кто-то из друзей?

— Кто, например?

— Да кто угодно. Джейкоб, например. Дело не в этом. Пожалуйста, прошу, ради меня. Пожалуйста, Мэтт. Даже если тебя самого не интересуют твои отметки, для меня это по-прежнему важно.

В жизни каждого человека существуют вехи. События, которые делают какие-то дни особенными, не похожими на другие.

Вехи начинаются, когда мы еще слишком малы и не знаем об их существовании — это день, когда мы произнесли первое слово и когда сделали первые самостоятельные шаги. Когда первый раз в жизни обошлись ночью без памперса. Когда узнали, что другим людям тоже бывает больно, и когда с наших велосипедов сняли боковые колесики.

Если нам в жизни повезло — а мне повезло, я знаю — нас все время кто-то поддерживает на этом пути. Никто не проплыл за меня бассейн от бортика до бортика, но отец возил меня на плавание, хотя сам так и не научился плавать, и когда мне выдали значок с тигром Тони, в знак того что я теперь могу самостоятельно проплыть пять метров, мама аккуратно пришила его на мои плавки. Я помню множество вех из моего раннего детства: это были и их вехи.

Мама опустила руки, потом сложила их на груди, но в конце концов снова вернула их на прежнее место.

Она нервничала, вот и все.

— Даже если тебя самого не интересуют твои отметки, для меня это по-прежнему важно.

Сначала она проснулась вместе с отцом и отвезла его на работу. В машине они слушали радио. Я не могу знать наверняка, но догадываюсь. Это как раз то, что называется «обоснованное предположение». Передавали местные новости. Корреспондент вел репортаж из какой-то школы, они толком не разобрали из какой. Вполне возможно, что и из моей. Корреспондент сообщал, что средний балл выпускных работ в этом году опять вырос на миллионную долю процента, что мальчики сокращают отставание от девочек, что процент обучающихся на дому вырос, но незначительно, и мама вдруг почувствовала, что в животе у нее все перевернулось. Тут репортер обретает региональный акцент и, обращаясь к группке визжащих девчонок, приглашает одну для непременного интервью. Ну-у, четыре «A» с плюсом, пять «А» и две «B», говорит она, задыхаясь от волнения. Да, и одна «С» по математике, девчонка хихикает. Ненавижу математику.

Выйдя из машины, отец на минутку останавливается.

— Он умный мальчик. Думаю, он неплохо написал.

Мама тихо отвечает:

— Да, я знаю.

Это только догадки, но они «хорошо обоснованы».

Машины едва ползут, с неба сыпется мелкая морось — без дворников уже не обойтись, но они скрипят по стеклу — и мама позволяет себе немного помечтать об идеальном утре.

В это утро, в идеальное утро, она вернется домой и застанет меня уже вставшим с постели. Я буду ждать ее на кухне. Я сделал себе тосты, но не могу проглотить ни кусочка. Я слишком волнуюсь.

— Ты отвезешь меня, мам? Просто… Мне бы хотелось, чтобы ты была там.

— Конечно. — Она улыбается. Она сидит рядом со мной за столом и откусывает изрядный кусок от моего тоста.

— Теперь послушай, — говорит она.

Теперь послушай.

Послушай.

Послушай.

Стоя в пробке, она репетирует.

Ее голос должен звучать безупречно. Нежно и успокаивающе. Никакого занудства. Никаких «считаю до десяти и начинаю снова» с визгливыми интонациями, которые я научился передразнивать, доводя ее до исступления.

— Теперь послушай. Тебе не о чем беспокоиться. Ты много работал и сделал все, что мог. Правда, Мэтт. Это единственное, что имеет значение.

Потом появляются сомнения. Наверное, они были с самого начала, но она только сейчас обратила на них внимание. Как на крупинки дождя на ветровом стекле. Если смотреть вдаль, их сначала не видно, но как только ты их в первый раз замечаешь, от них уже невозможно избавиться. Чтобы это утро было идеальным, нужно, чтобы ему предшествовала целая череда идеальных дней, когда я действительно много работал и делал все, что мог.

А теперь — я догадываюсь, я только догадываюсь — передняя машина давно уехала, и водители, стоящие позади, сигналят без остановки. Мама паникует, и двигатель глохнет.

Добравшись до дома, она уже вся на нервах. Вместо того, чтобы будить меня и везти в школу, ей хочется самой принять желтую таблетку и улечься в постель.

— Я туда не пойду, — повторил я. Пружина матраса задребезжала под челюстью. — Результаты необязательно забирать самому. Так было написано в письме. Если ты за ними не явишься, их пришлют по почте.

— Но… Ведь так нельзя. Пожалуйста. Я тебя отвезу.

— Я не поеду.

У мамы были свои теории на этот счет. Они сгустились в темноте перед моей кроватью.

— Ты нарочно хочешь меня обидеть? — спросила она.

Я перевернулся на другой бок, давая понять, что разговор окончен.

Как она вышла, я уже не слышал.

Приподнявшись над седлом, я крутил педали все быстрее. Налегая на руль. Цель была далеко. Очень далеко, но с каждым оборотом педалей она становилась все ближе и ближе.

Я оторвался от земли и летел высоко в небе, среди стекла, кирпича, бетона.

Переднее колесо пересекло ее колени, туловище, голову. Я мчался вперед.

У меня получалось. У меня действительно получалось.

Вы сами знаете, как это бывает во сне.

Та же история

Сегодня только пятнадцать минут, а потом — на укол. У меня проблемы с таблетками, и поэтому меня ждет длинная, острая игла.

Каждую неделю стороны чередуются.

Но сейчас я не хочу об этом думать. Лучше не думать до тех самых пор, пока тебя не поведут на укол.

Все, задолбали.

Я возвращаюсь домой.

ЧУВСТВУЙТЕ СЕБЯ КАК ДОМА

Я вам еще не сказал, где я живу.

Наверное, это неважно. Но я расскажу, потому что по ходу чтения у вас в голове складываются какие-то картины. Чтение — это вроде галлюцинаций.

Представьте:

Пепельно-серое небо над многоэтажным домом, выкрашенным в зеленовато-желтый цвет. Поднимаемся. Нам на шестой. Квартира 607. Заходите. В узком, темном холле валяются старые кроссовки, бутылки из-под кока-колы, бумажные стаканчики и бесплатные газеты.

Налево — кухня, извините, что не прибрано. Чайник выдувает пар на ядовито-зеленые обои. На подоконнике стоит пепельница, и если открыть жалюзи, половина Бристоля будет у вас как на ладони.

Ну, и вы тоже будете на виду.

Туалет прямо по коридору, но задвижка плохо закрывается, придется подкладывать под дверь клинышек. На потолке — паутина с засохшим в ней пауком. Бритвенные лезвия затупились, зубная паста — кончилась.

У меня маленькая спальня, с матрасом на полу и пуховой подушкой, купленной в шикарном универмаге «Джон Льюис» почти за пятьдесят фунтов. В комнате пахнет бессонницей и марихуаной, и посреди ночи можно услышать, как соседи переругиваются прямо у тебя над головой.

В гостиной парочка половиков прикрывает дыры в ковре. Я провожу тут большую часть своего времени и поэтому стараюсь поддерживать порядок, но комнатка такая маленькая, что все равно выглядит захламленной. У меня нет ни телевизора, ни радио. На деревянном столике у окна лежит книга под названием «Жизнь с голосами» и листочки с моими набросками и прочей писаниной.

В дальнем углу, вдоль задней стены, за креслом и занавесками, — спутанная масса из пластиковых трубок, перепачканных бутылок и банок. Это все, что осталось от моего спецпроекта.

Сегодня у меня тепло, потому что я включил газовый калорифер. Обычно я этим не заморачиваюсь, но сегодня четверг, и, значит, ко мне придет бабушка Ну. Честно говоря, я бы не хотел, чтобы она приходила, потому что боюсь, как бы она не поскользнулась на льду. За последнее время у нас выпало много снега, как никогда раньше, и там, где он уже начал подтаивать, свежая белизна сменилась грязной слякотью.

У меня нет телефона, поэтому с утра я первым делом побросал в пакет всякое разное барахло для Свиньи, натянул пальто, вышел на улицу, к телефонной будке, и набрал номер бабушки Ну.

— 9598326. — Так говорит мой дед, когда снимает трубку. Он сообщает вам номер, который вы только что набрали. Довольно глупо.

— Привет, дед. Это Мэтью.

— Алло? — Дед плохо слышит, поэтому надо говорить громко.

— Это Мэтью.

— Мэтью, бабушка уже едет.

— Лучше бы она осталась дома. На улице скользко.

— Я говорил ей, что скользко, но она упрямая.

— Понятно. Пока, дед.

— Алло?

— ПОКА, ДЕД!

— Бабушка едет. Она только что вышла.

Я не стал сразу возвращаться, а зашел в ближайший магазин и купил две картошки и банку пива «Карлсберг».

Не знаю, были ли вы когда-нибудь в Бристоле, но если были, вам, возможно, знаком треугольный островок травы и битого стекла в том месте, где Джамайка-стрит выходит на Челтнем-роуд. Это рядом с приютом для бездомных и массажным салоном, где с клиентов берут плату за полноценный секс, даже если они просят лишь материнской ласки и кормления грудью. Там поблизости всегда ошивается несколько бомжей, убивающих время. Мне больше всех нравится Свин.

Нехорошее прозвище, но он сам так себя называет. Он и выглядит как свинья. Ноздри у него вывернуты наружу, наподобие рыла, и маленькие свинячьи глазки за толстыми стеклами очков. Он даже похрюкивает. Честно говоря, он немного подыгрывает.

Вообще-то, мы незнакомы, просто постоянно наталкиваемся друг на друга. Каждое утро, когда я иду в дневной центр, и каждый вечер, когда я возвращаюсь домой, он всегда здесь. Я обычно не обращаю на него особого внимания, но вчера вечером я не мог отделаться от мыслей о том, каково это — быть бездомным в такую погоду. Но если ты знаешь, что с этим надо сделать, то уснуть гораздо легче. Поэтому я решил, что утром отнесу ему парочку свитеров и термос с куриным супом из пакетика.

— Порядок, парень?

Он всегда называет меня «парень». Думаю, он просто не помнит, как меня зовут. Мы с ним не друзья, просто иногда нам случается посидеть рядом.

— Все нормально, Свин. Холодно на улице?

Я открыл банку пива. Свин — алкоголик, поэтому я чувствую себя немного виноватым, когда пью с ним. Он попытался всучить проходящей мимо женщине в меховых ботинках журнал «Биг иссью».[5] Она вежливо улыбнулась и перешла на другую сторону улицы.

На самом деле он не продает «Биг иссью». Он просто сует его прохожим, чтобы привлечь внимание, и если кто-то хочет купить, Свин спрашивает, не могли бы они просто дать ему денег. Я все время собираюсь принести ему последний выпуск. На прошлой неделе один дядька с рыжими дредами в дафлкоте прочитал ему целую лекцию о том, что так он порочит тех, кто торгует честно. Он даже остановился прямо на улице, чтобы устроить Свину выволочку. Потом протянул ему восемь пенсов медью и скрылся в баре напротив. Возможно, он в чем-то и прав. Но все равно придурок.

Я допил остатки пива. На вкус так себе, но дело не во вкусе.

— Ты забыл пакет, парень.

— Нет, это тебе.

Он открыл термос и втянул воздух, как свинья, учуявшая трюфели. Наверное, он надеялся найти там чего покрепче.

Я уже подходил к дому, когда из-за угла показалась машина бабушки Ну. Она немного испуганно помахала мне рукой, как будто не ожидала увидеть меня или боялась оторвать руку от руля. Я подождал, пока она припаркует машину, и помог ей выбраться.

— Я не хотел, чтобы ты приезжала, — сегодня скользко.

— Ерунда. Помоги мне донести сумки.

Она очень щедрая. Я вам уже говорил. Когда она ко мне приезжает, привозит еды нам на обед и еще чего-нибудь для меня, чтобы я мог поесть на неделе, и бутылку или две газировки. Это она ее так называет. Газировка.

— И этот тоже, — говорит она, указывая на кремового цвета пластиковый пакет с коричневыми ручками.

— А что там?

— Он тяжелый. Ты донесешь?

— Да. А что в нем?

— Увидишь.

Лифт не работает. Он почти все время не работает, но даже когда он в порядке, мне обычно не хочется, чтобы бабушка Ну им пользовалась. По разным причинам: то в углу нассали, то на стенке написали про меня какую-нибудь гадость. Я живу здесь уже почти два года, с тех пор как мне исполнилось семнадцать, и мне кажется, за все это время бабушка ни разу не поднималась на лифте. Я боюсь, как бы она не упала, поэтому иду следом за ней. Она говорит, что я — джентльмен.

— Ну у тебя и беспорядок!

— Извини, ба. Я все собираюсь прибраться.

В семнадцать еще рано жить одному, я знаю. И, наверное, мне бы не хватило смелости, но в самом начале я был не один. Я еще об этом расскажу.

На кухне мы ставим сумки с продуктами на стойку.

— Я купил пару картошин, — говорю я. — Думал, мы запечем их в мундире.

В голове у меня немного шумит после пива, и мне не хочется, чтобы она оставалась надолго. Иногда я бываю жутким эгоистом.

— Молодец. Но нет. Этого мало. Я сделаю макаронную запеканку.

С бабушкой Ну лучше не спорить. Она бывает ужасно упрямой. Поэтому я слонялся вокруг и помогал ей резать овощи. Что в бабушке Ну хорошо, так это то, что она не пристает к тебе с разговорами и расспросами. Но в этот раз она спросила:

— Ты маму давно видел?

Я промолчал. Бабушка Ну улыбнулась и накрыла ладонью мою руку.

— Ты хороший мальчик, Мэтью, мы просто беспокоимся о тебе.

— Кто «мы»?

— Я. И твоя мама, и твой папа. Но если бы ты виделся с ними почаще, им, наверное, было бы спокойнее.

Она сжала мои пальцы, и я подумал, что ее рука похожа на мамину: холодная, с тонкой сухой кожей.

— Как дедушка? — спросил я.

— Стареет. Мы оба стареем, Мэтью.

Надеюсь, она никогда не умрет.

Потом мы ели макаронную запеканку. Я сидел на деревянном стуле, бабушка — в кресле с обивкой в пестренький цветочек и мягкими подушками. Она провела ногтем про вспучившемуся участку на подлокотнике, куда я иногда кладу сигареты, и стала думать о том, что мне надо бы быть поаккуратнее. Потом она посмотрела на остатки моего спецпроекта, на банки и трубки, которые я никак не заставлю себя выкинуть, хотя прошло уже так много времени. Она стала думать об этом, но сказала только:

— Рада тебя видеть, Мэтью.

— Спасибо. К следующему твоему приезду я обязательно приберусь.

Она улыбнулась, потирая руки, и спросила:

— Отдать тебе твой подарок?

— Ты мне что-то купила?

Я оставил пластиковый пакет в гостиной, поэтому сходил за ним и положил на ковер перед бабушкой Ну.

— Открывай, — сказала она.

— А что там?

— Открой и увидишь. Нажми на защелки по бокам.

Думаю, в наше время такого уже никому не дарят, но бабушка нашла это в антикварном магазине и вспомнила обо мне.

— Для твоих сочинений, — сказала она мне.

Возможно, это все из-за пива, но я едва не закричал от радости.

— Это, конечно, не компьютер, — продолжала она. — Я знаю. Но мы на таких печатали, когда я была в твоем возрасте, и нас они вполне устраивали. Но к ней надо приноровиться. Если нажать две клавиши одновременно, то рычаги зажмутся. И клавиши Delete тоже нет. Но, думаю, она вполне подойдет для твоих историй.

Иногда бывает трудно найти слова, когда кто-то делает тебе такой подарок. Даже не знаешь, куда смотреть.

Мы отнесли тарелки на кухню, и я начал мыть посуду, а бабушка Ну достала из ящика припрятанную пачку сигарет с ментолом. Я единственный из всей семьи, кто знает, что она курит. И она курит только у меня. Я говорю об этом не для того, чтобы похвастаться, хвастаться тут нечем. Но почему-то это возвышает меня в собственных глазах. Не знаю, как объяснить.

Она выпустила дым в окно и сказала:

— Ужасный день, правда?

— Нет, хороший, — ответил я, отмывая испачканный в краске большой палец. — Очень хороший день.

Почти сразу после этого бабушка Ну уехала. Я держал ее под руку, когда она спускалась по лестнице. Перед тем как сесть в машину, она дважды поцеловала меня: один раз в лоб и один раз в щеку. Потом я курил, стоя рядом с большими желтыми контейнерами, и смотрел, как мой сосед пинает свою собаку.

В общем, я просто подумал, что надо бы рассказать, где я живу. Не бог весть что, конечно, но это мой дом. И еще о том, откуда у меня пишущая машинка. Я пока не собираюсь никуда переезжать.

Мэтью Хомс,

Кв. 607

Каролина Хаус

Кингсдаун

5 февраля 2010

Дорогой Мэтью!

Я зашла удостовериться, что у тебя все в порядке. В среду ты внезапно исчез из Хоуп Роуд, и сегодня тебя тоже не было.

Я дежурю до пяти, но вечером возьму домой свой рабочий мобильный, поэтому, как только сможешь, позвони мне по номеру 07967 728934. (Я кладу в конверт 50 пенсов на тот случай, если у тебя не окажется мелочи на телефон.)

С наилучшими пожеланиями,

Дениз Лавелл

Методист Центрапсихического здоровья Бранел, Бристоль

И НИ СЛОВА ПРО УКОЛЫ. Вот видите, она даже не упомянула уколы. Заглянула убедиться, что все в порядке. Так я и поверил. Открой я дверь, она бы сказала, что раз уж она все равно здесь, то сделает мне укольчик.

Нет, спасибо.

Не сегодня, Дениз Лавелл. На сегодня у меня другие планы: я намерен рассказать свою историю.

Она простояла под дверью целую вечность. Стучала, ждала, снова стучала… Наверное, минут десять прошло, прежде чем она наконец сдалась и бросила записку в ящик для писем. И все это время я ждал, не издавая ни звука.

Но надо быть осторожным. Я душевнобольной, и со мной уже случались разные неприятные вещи.

СИМПТОМЫ УХУДШЕНИЯ

1. Голос: Нет.

2. Атомы: Нет.

3. Отказ от медицинской помощи: Есть.

Два из трех — неплохо.

Так о чем это я? А вы, вообще-то, что хотите узнать? Я представляю, как вы держите в руках мою книгу. Возможно, вы читаете ее в постели, пока вам не надоест, и тогда вы кладете ее на тумбочку, засыпаете и смотрите сны о чем-то своем. Но я по-прежнему там. Смотрю, как вы спите.

Ха.

Шутка. Это я валяю дурака. Не надо относиться ко всему слишком серьезно. Я не психопат. У меня другая болезнь.

Это была идея Джейкоба Грининга — после окончания школы снять квартиру на двоих. «У нас будет своя собственная квартира», — сказал он. Это круто. Я тоже так думал. Тогда мне было легко себе представить, что мы всегда будем вместе.

Я забегаю вперед?

Для начала нам надо было найти работу, но это оказалось совсем нетрудно, потому что мы не искали ничего особенного. Сначала Джейкоб пристроился в круглосуточный кебаб-хаус. А потом я пошел на собеседование, чтобы получить работу санитара в доме престарелых. Менеджер спросил, есть ли у меня опыт ухода за больными, и я ответил, что есть. Я помогал Джейкобу и поэтому знал все про пролежни, судокрем, подъемный механизм, уход за полостью рта, гигиену лежачих больных, утку, катетеры, скользящие простыни, жидкую пищу и тому подобное. И мне это нравилось.

Менеджер улыбнулся и спросил, могу ли я работать в ночную смену.

Конечно, могу.

«Ты там свихнешься, — сказала мама. — Это все равно что разговаривать с кирпичной стеной», — сказала она. Она никак не могла успокоиться и все говорила об оценках, о колледже. О том, как хорошо я подготовлен к экзаменам, хоть я даже и не пробовал их сдать, хоть я и отказался бросить курить эту ЧЕРТОВУ ТРАВУ.

Она говорила о моем потенциале.

Я никогда не понимал, почему так важно раскрыть свой потенциал. В доме престарелых я познакомился со многими его обитателями. Я знал о них больше, чем они сами. У каждого, кто там жил, была своя папка, которая хранилось в закрытом ящике рядом с кроватью. Там спереди, на внутренней стороне обложки скотчем была приклеена короткая записка, написанная самим пациентом. То есть не в буквальном смысле, потому что большинство из них уже и не помнили, как держать в руках ручку. Но это было написано как бы от их лица, чтобы получалось не так безлико.

Ну, вот, например:

ПРИВЕТ, меня зовут Сильвия Стивенс. Но я предпочитаю, чтобы ко мне обращались «миссис Стивенс». Я работала секретарем и очень горжусь своими пятью внуками. Еду мне надо нарезать помельче, но есть я предпочитаю сама, поэтому прошу вас проявить терпение. По ночам я предпочитаю слушать Радио-4, это помогает мне уснуть.

Или:

ПРИВЕТ, меня зовут Терри Арчибальд. Можете звать меня Терри. Я был моряком торгового флота и историком. Я даже написал книгу по истории, она стоит у менеджера в кабинете. Только, пожалуйста, поосторожнее с ней, осталось всего несколько экземпляров. Я иногда забываю, где я и что со мной, а если мне почудится угроза, то могу и ударить. Поэтому, пожалуйста, говорите со мной, когда занимаетесь моей личной гигиеной, чтобы я не разволновался. Моя жена навещает меня по средам и субботам.

Или:

ПРИВЕТ, меня зовут Уильям Робертс, но все обычно обращаются ко мне просто по имени — Билл. Я совершил несколько чудовищных сексуальных преступлений в отношении несовершеннолетних, в том числе обеих своих дочерей, но к суду меня так и не привлекли. Я могу принимать только жидкую пищу. Перед сном мне позволено выпить стаканчик портера.

Или:

ПРИВЕТ, меня называют вашим потенциалом. Но вы можете называть меня недостижимой целью. Я — упущенные возможности. Я — ожидания, которые никогда не воплотятся в жизнь. Я всегда буду далеко впереди, как бы вы ни старались и как бы ни надеялись. Пожалуйста, когда будете меня мыть, припудрите мою задницу тальком и учтите, что дерьмо всегда пахнет одинаково.

Не обращайте на меня внимания. Сегодня я не в настроении. Что эта Дениз Лавелл себе думает, когда приходит ко мне домой и пытается меня подкараулить? Почему бы ей не оставить меня в покое?

Не обращать на меня внимания.

ТЫ ПРОСТО НАХОДКА ДЛЯ НАШЕЙ КОМАНДЫ, говорил менеджер.

Я всегда первым вызывался заменить кого-то из заболевших сотрудников. И никогда не жаловался, если он ставил меня на дополнительное ночное дежурство. «Не знаю, как мы без тебя справлялись», — говорил он.

В три часа ночи я мог подремать часок, перед тем как начинать готовить завтрак. Но вместо этого я садился на велосипед и ехал по пустынным улицам в парк, к нашей скамье под деревом. Иногда Джейкоб приезжал раньше и ждал меня, а иногда я добирался туда первым и смотрел, как он проскакивает в ворота, пересекает дорожку и мчится по траве с такой скоростью, что его велосипед дрожит и трясется, пока наконец не подъезжает к скамейке, где резко жмет на тормоз, взрывая влажную почву колесами.

Он обычно привозил из кебаб-хауса чизбургеры и жареную картошку, и мы вместе сидели на скамейке, глядя в ночь. За едой мы говорили о квартире, которую снимем, как только накопим достаточно денег. Эта квартира, наша квартира, наша жизнь. Казалось, все так легко.

МЫ МОГЛИ БЫ ТЕБЕ ПОМОЧЬ, говорила мама, стоя в дверях моей комнаты.

Она не спала всю ночь. Я слышал, как она рылась в чулане, разбирая всякое барахло, которое им подарили на свадьбу: фаянсовые сервизы, столовые приборы, чайник, тостер… При этом она как будто поскуливала. Наконец отец сказал:

— Ладно, милая, хватит. Ложись, уже поздно.

Вокруг нас, в аккуратно запакованных коробках, стояла первая глава моей самостоятельной жизни.

— Отец приедет через пару часов, — сказала она. — Мы можем отвезти несколько ящиков. Пожалуйста, позволь нам помочь.

— Все будет в порядке. Мы уже обо всем договорились.

Джейкоб подружился с одним парнем в этом кебаб-хаусе. Хамедом. Кажется, так его звали. Сыном хозяина или вроде того. Хамед, который был старше нас на пару лет, уже владел собственным грузовым фургоном с низкой подвеской и затонированными стеклами. Половину кузова занимала мощная стереосистема, от звука которой, когда он подъехал к нашему дому, задрожала земля.

Он выкинул в урну сигаретный окурок и через открытое окно протянул руку моей матери.

— Так, значит, ваш повзрослевший птенчик вылетает из гнездышка?

Она уставилась на него.

Хамед потер затылок и, прищурившись, посмотрел на небо:

— Самый подходящий день для такого дела.

Сейчас я понимаю, что у Джейкоба осталось множество вещей, которые он даже не удосужился упаковать. Ну, типа постеров, зимней одежды и тому подобного.

Миссис Грининг с самого начала поддерживала его решение.

— У тебя должна быть своя жизнь, Джейки, — сказала она. — Я горжусь вами, мальчики.

Но ее голос слегка дрожал. Было ясно, что она боится. Теперь к ним ходили люди из социальной службы, но очень многое по-прежнему делал Джейкоб.

У нее был специальный пластиковый зажим, который она надевала на ручки и карандаши, чтобы их легче было держать. Наверное, миссис Грининг рисовала эту открытку целую вечность. Она изобразила домик, как его рисуют дети, с дымом, идущим из трубы, пушистыми облаками и солнышком с большой кривоватой улыбкой на лице. Она немного стеснялась этой картинки, потому что знала, что я хорошо рисую. Это она сказала, когда дарила ее нам. И еще она извинилась за то, что у нее нет даже конверта, и добавила, что нам не стоит выставлять открытку на видное место.

— Очень красиво, — сказал я.

Я и вправду так думал. Она напомнила мне что-то такое, в чем я не мог до конца разобраться, но мне было радостно и грустно одновременно.

Уже в квартире Джейкоб прилепил ее на холодильник магнитом. ПОЗДРАВЛЯЮ С НОВОСЕЛЬЕМ. А до тех пор она была вставлена в щель на приборной панели фургона, и он смотрел на нее, не говоря ни слова. Он тоже боялся.

Думаю, мама боролась с желанием забраться в картонную коробку, надеясь, что я аккуратно заклею ее с другого конца.

— Нет ничего стыдного в том, чтобы вернуться домой, если из этого ничего не получится.

Мама произнесла это не своим обычным голосом. Она старалась говорить как можно громче, чтобы и Джейкоб услышал, несмотря на грохот музыки.

— Все получится, — огрызнулся я, сердито глядя на нее.

Я послал ей воздушный поцелуй, типа: «Пока и счастливо оставаться». С моей стороны это было нехорошо, но мама не умеет читать между строк. Она сделала жест, как будто его ловит и прижимает к сердцу.

Такие минуты запоминаются до мельчайших подробностей, а все остальные просто заполняют пустое место.

Мы просигналили и отчаянно рванули с места.

Откуда ни возьмись на дорогу выбежал маленький мальчик и кинулся наперерез машине.

Он был одет в оранжевую куртку, и я не смог разглядеть его лица, потому что его закрывал капюшон. Но мне кажется, мне кажется: это был я. Я пытался убежать, но мама поймала меня на глазах у всей школы. Она несла меня к врачу, и сквозь дурацкий капюшон я слышал биение ее сердца.

Глядя в зеркало, я думал, что увижу, как она бежит следом.

Детка, подожди. Пожалуйста.

Нет.

Моя мать не двинулась с места. Она стояла, не шевелясь и прижав к груди мой поцелуй. Она так и будет стоять до тех пор, пока отец не придет с работы. Тогда он отведет ее в дом и даст таблетку.

Пока и

счастливо оставаться.

В ПЕРВЫЙ ВЕЧЕР у нас обоих был выходной.

У нас не было нормальной мебели, поэтому мы кинули на пол в спальне свои матрасы и уселись на них сверху. От предыдущих жильцов осталась одна-единственная лампочка — в прихожей. Пришлось вывернуть ее оттуда. На кухне, чтобы можно было готовить, я включил свою старую настольную лампу.

Мы поужинали жареной картошкой и фасолью, обильно полив их кетчупом, и запили трехлитровой бутылкой сидра на двоих.

В моем пересказе это выглядит убого. Но на самом деле было здорово.

Во второй вечер мы оба работали.

Поэтому в три часа ночи мы приехали на велосипедах к нашей скамье под деревом и смотрели, как потихоньку начинает светлеть.

Джейкоб говорил о сумеречных животных. Он недавно узнал это слово и теперь выпендривался. Он говорил, что мы с ним — сумеречные животные, потому что наиболее активны на рассвете. Его волновали самые неожиданные вещи. Людей это немного пугает. Джейкоб из тех, о ком за спиной перешептываются. Говорят: «Похоже, у него не все дома». А им отвечают: «Да, какой-то он странный».

— Ты мой лучший друг, Джейкоб.

— Хотелось бы верить.

Я почувствовал, как его рука скользнула по моей. Нет, не то чтобы мы взялись за руки. Не совсем. Мы оба крепко сжимали в руках планки скамейки.

В третий вечер я был дома один.

Перед тем как лечь, я принял душ. Вытираясь, я мельком глянул на себя в запотевшее зеркало.

Ха.

Вы не знаете, как я выгляжу.

Я только сейчас сообразил. Я ведь не говорил, как выгляжу. Лишь однажды упомянул, что я высокого роста и толстею. Это все, что я сказал, но вы, возможно, не запомнили. Толстею я, потому что это побочный эффект лекарств.

Дениз Лавелл однажды дала мне листок, где все они были перечислены микроскопическими буквами, чтобы я ознакомился.

ПОБОЧНЫЕ ЭФФЕКТЫ, и дальше перечислялись:

— треваожность;

— сонливость;

— проблемы со зрением;

— дрожь или термор;

— потоотделение;

— тошнота;

— головокружение;

— депрессия;

— головная боль;

— рвота;

— повышенное слюновыделение;

— нарушение — аппетита;

— беспокойство;

— помутнение создания;

— сыпь;

— боль в желудке;

— боль в месте укола;

— усталость;

— бессоница;

— набор веса.

Приятно, ничего не скажешь. А хотите знать, что бывает в редких случаях?

Пожалуйста:

Тяжелые аллергические реакции; перебои сердечного ритма; недержание мочи; панические состояния; судороги; тремор; мысли о самоубийстве; невозможность сосредоточиться; непроизвольные сокращения мышц, снова убийство брата.

Но я забегаю вперед.

Тогда меня еще не пичкали лекарствами. В зеркале в ванной промелькнуло смутное очертание здорового молодого человека, у которого была новая работа, новый дом и целая жизнь впереди. Стоило бы протереть запотевшее зеркало и рассмотреть его получше.

Жалко, что я этого не сделал.

Но теперь уж ничего не изменишь.

Мэтью Хомс,

Кв. 607

Каролина Хаус

Кингсдаун

8 февраля 2010

Дорогой Мэтью!

Я начинаю немного беспокоиться. Я надеялась, что ты проявишься в выходные, но от тебя ничего не было слышно. А сегодня ты опять не пришел в дневной центр.

Я знаю, ты не хочешь, чтобы мы подняли шум, и я тебя понимаю, но для этого нам нужно, чтобы ты поддерживал с нами контакт. Также очень важно, чтобы ты получал инъекции замедленного всасывания. Ты сам дал на это согласие, когда поступил в наш центр. Мы можем это обсудить.

Пожалуйста, позвони мне по телефону 07967 728934 или в офис по номеру 01173 334763 как можно скорее. Надеюсь, ты хорошо провел эти выходные?

С наилучшими пожеланиями,

Дениз Лавелл

Методист Центрапсихического здоровья Бранел

P. S. Я заполнила свою часть новых анкет на пособие по нетрудоспособности, и теперь нам надо будет просмотреть их вместе. Думаю, ты станешь получать немного больше.

ТУК ТУК ТУК ТУК тук тук тук тук тук. Она снова простояла под дверью не меньше десяти минут, приоткрыв почтовый ящик, заглядывая внутрь. Тук тук тук. Привет, Мэтт. Ты дома? Тук ТУК ТУК.

Я чувствовал ее дыхание.

Она меня не видела, потому что я сидел, прижавшись спиной к двери, внимательно прислушиваясь. Ну и если уж вас, Дениз Лавелл, это так интересует, могу ответить, что выходные я провел не слишком хорошо. Дело в том, что у меня случился приступ жалости к себе.

Бабушка Ну меня за это ругает. Она говорит, что пользы от этого никакой. Надо быть благодарным за самые простые вещи: за вкусную еду или прогулку на свежем воздухе. Она, конечно, права, я знаю. Но гораздо легче радоваться вкусной еде, если есть кого попросить передать тебе кетчуп. Несмотря на все наши планы Джейкоб прожил со мной очень недолго. Месяца четыре или пять.

Мы не встретили вместе Рождество и не отпраздновали наши восемнадцатые дни рождения. Я знаю, глупо придавать значение таким вещам. Я сам во всем виноват.

Я должен написать, почему он съехал.

Но у правды есть много разновидностей. Если мы встречаем человека на улице, отводим взгляд, а потом снова смотрим на него, он может выглядеть точно так же, чувствовать то же, думать о том же, но субатомные частицы, составляющие наши тела, уже разлетелись прочь со скоростью света. Теперь это совсем другой человек. Все постоянно меняется.

Правда меняется.

Вот три разных правды.

Тук

ТУКТУКТУК

Правда № 1

У меня тогда не было кресла. Без него гостиная казалась просторней, а Джейкоб, скрючившийся на ковре в пыльном свете под окном, наоборот, выглядел очень маленьким. Он зарылся лицом в ладони. Не могу сказать, как долго он так просидел, но мне кажется, что довольно долго.

Я отсыпался после ночной смены и все еще прижимал к себе свою подушку. Это был подарок бабушки Ну и деда, они купили ее в дорогом магазине «Джон Льюис». Она помогала от плохих снов, которые стали преследовать меня наяву, так что иногда мне приходилось специально отрезать кусочек кожи ножом или совать руку в пламя зажигалки, чтобы убедиться, что все происходит в реальности.

Я не могу говорить за Джейкоба, но когда я вспоминаю это сейчас, мне кажется, дело было не только в его маме. Ему стало трудно со мной.

Мы не разговаривали. Был слышен только проникавший в окно шум уличного движения. Обычно его замечаешь лишь тогда, когда в комнате висит молчание, которое надо чем-то заполнить.

Казалось, он меня не замечает, но через какое-то время он сказал:

— Ее снова усадили так высоко, что она не смогла держать голову.

— Надо попробовать с ними поговорить.

— Да не в этом дело.

Каждый раз к ней присылали разных людей, и из-за этого возникали проблемы. Никто из них не знал миссис Грининг и как за ней ухаживать.

— А хуже всего — волосы, — сказал он.

Я прокручивал разговор в голове много раз. Я представлял, что ответил как-то по-другому, и тогда его слова тоже менялись. Я перемещал память по квартире, как мебель или картину в раме.

— Как называются эти штучки, как у маленьких девочек?

— Что?

— Ну, прическа такая.

— Не знаю. Косички?

— Да, точно.

Обычно волосы миссис Грининг расчесывал я, а в это время Джейкоб заваривал чай или готовил лекарство. И мыл ей голову обычно тоже я. У нее была для этого специальная подставка, как в парикмахерских, но с мягкой обивкой по краям. Она почти не ощущала руки и ноги, но голове было очень приятно, когда я втирал шампунь. Это она так говорила. И еще она говорила, что я лучше Джейкоба, потому что он трет слишком сильно, но чтобы я ему не передавал, потому что мы оба — ее ангелы.

— Чему ты ухмыляешься?

— Я вовсе не ухмыляюсь.

— Тут нет ничего смешного, Мэтт…

— Я улыбался совсем по другому поводу…

— Ты всегда такой. Думаю, в своем доме для престарелых ты тоже обращаешься с пациентами, как с детьми.

Он сказал это ненарочно, но мне до сих пор обидно.

— Нет, неправда. Ты сам знаешь, я бы не…

— Тогда прекрати ухмыляться. Она все утро пыталась их распутать. Но чем больше она нервничает, тем хуже ее руки. И вот теперь три пальца…

Его голос пресекся. Он не плакал. Я никогда не видел, чтобы он плакал. Но, думаю, он был на грани.

— Три пальца почти совсем не работают.

Я уронил подушку на ковер и сел с ним рядом. Пока мы учились в школе, все лицо его было в прыщах, но теперь оно почти очистилось. У него начала расти борода, только по бокам оставались два неровных островка розовой кожи.

Он пах так же, как всегда: дезодорантом Lynx и кулинарным жиром из кебаб-хауса.

— Я даже не знаю, что сказать, Джейкоб.

Он засопел и вытер нос рукавом.

— Ты не понимаешь, — сказал он негромко. — Она там одна-одинешенька.

Это был странный момент. Не из-за того, что он сказал, а из-за того, как он на меня посмотрел. Я уже видел у него этот взгляд раньше. С тех пор прошло много времени, но взгляд был точно такой же. Я знал, что нужно делать, но мне не хотелось. Поэтому я снова прокручу это воспоминание. Теперь по-другому.

Правда № 2

Я помещаю нас на кухню и, поскольку не хочу говорить ничего, что может ухудшить дело, я споласкиваю наши грязные кружки, чтобы заварить чай. Неприятности легче переносить за чашкой чая, так считает бабушка Ну.

Я заметил, что открытка «Поздравляю с новосельем», которую подарила нам миссис Грининг, все еще висящая на дверце холодильника, засалилась от жира. Когда она нам ее подарила, я не совсем понимал, какие чувства она у меня вызывает.

Но сейчас мне стало понятно.

На десятый день рождения моего брата наша мама устроила большую вечеринку. Наше местное кафе «Бобровая хатка» было украшено воздушными шариками и перетяжками с надписями. На длинном столе стояли блюда с картофельными чипсами, печеньем и бутербродами с колбасой на шпажках. Были еще ананасы с сыром, тоже на шпажках, но кто-то из Саймоновых друзей почти сразу до них добрался и обкусал все ананасы, так что остался только сыр.

Пришло много народу, потому что Саймону разрешили позвать всех своих школьных друзей и даже мне разрешили позвать моих.

Были бабушка Ну с дедом и тетя Мел, которая специально приехала из Манчестера с дядей Брайаном и их тремя детьми, и другая тетя, Жаклин, которая живет гораздо ближе, но видим мы ее нечасто, потому что они с мамой не ладят. Тетя Жаклин одевается во все черное и постоянно говорит о магии и духах, и еще постоянно курит, даже на детских праздниках.

Мы играли в игру, когда надо надеть шапку и шарф и толстые шерстяные перчатки, а потом попытаться съесть плитку молочного шоколада с помощью ножа и вилки. Но самое замечательное было в конце: мы бегали по залу и наступали на воздушные шарики, а они с шумом лопались.

Саймон назвал это своим лучшим днем рождения.

Я подарил ему открытку, но не забывайте, что я тогда был совсем маленький. Я нарисовал домик с улыбающимся солнышком наверху, в точности такой же, как у миссис Грининг, но самое главное — я провел диагональные линии, так что картинка получилась объемной. Никто меня этому не учил, я сам придумал.

Это была одна из нескольких сотен открыток, которые ему тогда подарили. Мама разрешила их сохранить, и они еще долго потом валялись в гостиной, загромождая каминную полку и журнальный столик. Я даже не знал, понравился ли ему мой подарок или он его не заметил. До того самого дня, когда мама сказала, что открытки нужно выкинуть.

Она была в плохом настроении и отругала меня за беспорядок в моей комнате, заявив, что я ей все нервы вымотал и что она ждет не дождется, когда же наконец каникулы закончатся и я отправлюсь в школу и перестану путаться у нее под ногами.

Наверное, я зря принял это так близко к сердцу, мамы иногда теряют терпение, особенно во время летних каникул, когда парочка мальчишек переворачивает весь дом вверх дном. Это нормально. Она не била нас, не оставляла без ужина, поэтому я напрасно так переживал. Но к тому времени, как ее внимание переключилось на открытки и наступила очередь Саймона, я уже рыдал, как младенец.

Саймон решительно направился к подоконнику и взял мою открытку. Он так старался сосредоточиться, что даже сморщился и прикусил язык. Потом он заявил мне, что я должен стать профессионалом. Только он не мог выговорить это слово. Оно у него получилось с пятой или шестой попытки. Саймон попросил меня показать, как я это сделал, и весь вечер мы вместе просидели за обеденным столом в кухне, рисуя картинки. Я сказал ему, что он тоже должен стать профессионалом.

Он покачал головой и отвел глаза.

Моя открытка, единственная из всех, перекочевала в его дурацкую сокровищницу, и когда после его смерти я нашел ее там, и когда я думаю об этом сейчас, мне грустно и радостно одновременно.

Джейкоб облокотился на прилавок. Возможно, он чувствовал то же, что и я, но по своим собственным причинам. Но наружу прорвался только гнев. Я бросил пакетики в кружки и налил воды в чайник. Он не ждал от меня никаких слов. Он мог сердиться и без этого.

— Она даже не хочет об этом говорить. Она попросила меня больше не обсуждать эту тему.

Я достал из холодильника молоко и налил немного в чашки. Джейкоб — один из тех, кто предпочитает сначала наливать молоко и класть сахар. Когда чайник закипел, он тоже раскипятился.

— Кто так делает? Кому пришло в голову сделать взрослому человеку такую прическу? Она им не девочка. И не кукла.

Мои мысли были уже далеко.

Меня отвлекают связи. Я нахожу их повсюду, потому что мы все сделаны из одного теста, одной и той же звездной пыли, маленькая девочка и кукла, соль в воздухе, дождь, пропитывающий мою одежду. Он умоляет меня: хватит, перестань. Перестань. Его руки, держащие факел, дрожат. Он пытается убежать, как обычно, по-дурацки наклонившись вперед и широко разведя ноги в стороны. Она хочет поиграть с тобой, Саймон. Она хочет поиграть в салки.

Джейкоб саданул кулаком по столу так, что задребезжали груды грязных тарелок и ножи с вилками попадали на грязный линолеум.

— Ты даже не слушаешь. Ты никогда не слушаешь.

— Я просто…

— Да что с тобой такое?

— Ничего.

— Тогда выслушай меня.

— Извини…

— Она им ничего не сказала, потому что ей было неловко, и она боялась, что им тоже будет неловко. А им вообще плевать. Она сидит, уставившись в стену или в окно, а в это время они делают все, что им вздумается.

Он вдруг резко замолчал.

Я хотел хорошенько его встряхнуть. Хотел ему напомнить, что когда-то он все равно должен будет ее оставить, что это была его идея — снять квартиру на двоих. Он не может бросить меня сейчас.

Но я этого не сделал. Я слушал, как кипит чайник. Наблюдал, как пар конденсируется на обоях и стекает по стене. Я чувствовал на себе взгляд Джейкоба. Однажды он уже смотрел на меня так.

Правда № 3

Мы почти не разговаривали.

Он не из тех, кто говорит о таких вещах, как мать или брат, или о всяких там душевных переживаниях. Он не станет сидеть, сгорбившись, за пишущей машинкой, марая бумагу своими семейными секретами.

Мы сидели в моей спальне. Мы поставили какой-то диск, и я не помню, что мы слушали, а только то, что его все время заедало, и наконец Джейкоб его выключил. Мы были укурены, я помню.

Джейкоб добывал у Хамеда отличную траву, и мы использовали уже не самодельную бутылку, а высокий стеклянный бонг, который купили на рынке Сент-Никс на новоселье.

Теперь я почти не курю, но в то время у меня уходило примерно пол-унции в неделю. Дениз Лавелл считает, что это многое объясняет. Когда я рассказал ей о картинках, которые тогда рисовал, и как я при этом чувствовал, что мои руки движутся сами по себе, она сказала, что, скорее всего, я уже тогда был психом, просто в то время этого никто не знал.

Джейкоб бубнил что-то неразборчивое. Что-то про свою мать и про то, как ее причесали.

Он держал мою подушку, прижимая ее к себе.

Передо мной лежал блокнот, и я смотрел, как карандаш движется по бумаге.

Я даже не знал, что конкретно я рисую, просто рисунок появлялся у меня на глазах. В середине была коробка, но не плоская, а трехмерная, как на той открытке, которую я нарисовал для Саймона много лет назад.

— Прекрати.

Из нее тянулись трубы, похожие на щупальца, которые соединяли ее с другими коробками, поменьше. Скорее не коробками, а цилиндрами.

— Что ты делаешь, ты можешь сказать?

Они образовывали кольцо вокруг центра. Другие трубы, в свою очередь, соединяли их со вторым кольцом цилиндров, а потом с третьим.

Он вырвал у меня блокнот.

— Это идиотизм! Хватит уже!

Это был не единственный такой рисунок. Я рисовал эту картину раз за разом. Наверное, я целыми днями этим занимался.

Джейкоб уничтожал их, разрывая каждый листок на мелкие кусочки.

— Это мое, — сказал я.

— Чувак, ты уже не соображаешь, что делаешь.

— Это был мой блокнот.

— Давай займемся чем-нибудь еще. Поиграем в приставку, к примеру.

Я встал и пошел к дальней стене. Я не водил ручкой, я просто следил, как она движется.

— Мы потеряем залог, — напомнил он.

— Я не собираюсь никуда уезжать.

— Пожалуйста…

— Ну что тебе от меня нужно? Не видишь, я занят? Занят!

Я сорвался на крик. Не нарочно, просто так получилось. Он, похоже, испугался, и тогда мне стало стыдно. Я отвернулся к стене и смотрел, как передо мной материализуется очередной цилиндр.

— Извини. Просто я занят. Мне надо кое-что доделать.

Сквозь открытое окно долетал шум уличного движения и еще какой-то звук, которого я не мог разобрать. Джейкоб выкурил две сигареты, прежде чем снова заговорил.

— Помнишь школу? — спросил он наконец. Он говорил так тихо, словно боялся, что память его подслушает и сбежит. — Первый день, когда ты одолжил мне свой галстук?

Ручка выскользнула у меня из пальцев и упала на ковер.

— Это было очень давно.

— Да, но я никогда не забуду.

Я дал ему галстук, и он обернул его вокруг воротника, а потом беспомощно посмотрел на меня.

Даже не глядя на него, я знал, что он сейчас смотрит на меня точно так же. Я передвигаю память, как мебель, но все равно прихожу к одному и тому же. Ему был нужен не только галстук. Ему был нужен я, чтобы его завязать.

Мы с моей болезнью эгоистичны. Мы думаем только о себе. Мы преобразуем мир вокруг нас в сообщения, в тайные послания, звучащие только для нас.

В последний раз я позаботился о ком-то кроме себя.

— Все нормально, — сказал я. — Ничего не поделаешь.

Джейкоб не мог остаться, было бы нечестно, если бы я стал на него давить.

— Прости, Мэтт.

Я не плакал. Он никогда не видел моих слез. Но я был на грани.

— Тебе надо заботиться о маме, — сказал я. — Ей без тебя плохо.

Я связал нас с Джейкобом в аккуратный узел. Разрешил ему съехать. Он сказал, что будет заходить.

Думаю, теперь мы с ним друзья.

Тук

ТУКТУКТУК

МЕРТВАЯ ПТИЦА. Она валяется на земле у желтых помойных ящиков, и от этого мне немного не по себе.

Я сначала ее не заметил, потому что озирался по сторонам на случай, если Дениз в своей машине прячется за углом и мне придется убегать. У меня кончились сигареты, и я курил ментоловые, из бабушкиной заначки. Поэтому я заметил мертвую птицу, только когда выкинул на землю окурок и собирался на него наступить.

Это был птенец. Не знаю чей, но очень маленький и еще совсем без перьев и даже без глаз. Он лежал на грязном талом снегу, и я подумал, что надо бы бросить его в бак. Плохо оставлять его лежать на холоде. Но я не мог себя заставить. Сегодня я вообще ни на что не способен.

КОГДА ДЖЕЙКОБ СЪЕХАЛ, я решил, что тоже вернусь домой.

Я принял решение, когда он скрылся в фургоне Хамеда, а я стоял на мостовой и, как идиот, махал ему рукой. Поднявшись по лестнице, я был совершенно без сил. Мне совсем не улыбалось жить тут одному. Я даже думал позвонить маме и спросить у нее разрешения вернуться. Но я знал, что в этом нет нужды. У меня остался ключ. Я бы мог войти через заднюю дверь, и она бы бегом спустилась по лестнице.

— Ты была права, — сказал бы я. — У меня ничего не получилось. Я еще маленький. Мне надо жить с родителями.

Она бы улыбнулась, закатила глаза и разразилась истеричным смехом.

— Проходи, проходи.

Она обхватывает меня руками. Я зарываюсь лицом в ее халат.

— Извини, мам.

— Ах, малыш, малыш.

— Я очень старался.

— И что нам с тобой делать?

— Наверное, поступать в колледж уже поздно, как думаешь?

Она целует меня, и я чувствую, что изо рта у нее исходит слабый запах разложения. Я пытаюсь отодвинуться, но она держит слишком крепко.

— Мне немного больно.

— Тише, тише.

— Правда. Пусти.

— Что нам с тобой делать?

— Перестань так говорить. — Запах становится сильнее, заполняет всю комнату. Это не у нее изо рта. Что-то лежит на кухонном столе. Я вижу поверх ее плеча.

— Что это там? Мам, не надо.

— Тише, помолчи.

— Не надо. Ты меня пугаешь.

— Что нам с тобой делать?

— Да что же это такое?

Кукла вся голая, вымазанная липкой грязью. Ее бледные руки вытянуты на скатерти, а личико наклонено в нашу сторону. Глаза-пуговки смотрят прямо на меня.

Ха.

Это все фантазии и больше ничего.

После отъезда Джейкоба я представил, как возвращаюсь домой. Но на самом деле я даже не пытался. У меня было другое занятие — я сходил с ума.

У этой болезни есть рабочая этика.

— Ты просто находка для нашей команды, — сказал менеджер. Он откинулся в кресле и похлопал по своему галстуку с оленем Рудольфом. Я отработал всю рождественскую неделю и теперь интересовался, нельзя ли поработать в Новый год. — Продолжай в том же духе, и мы выдадим тебе свидетельство о профессиональной квалификации. Ты можешь улыбнуться, Мэтт. Я сделал тебе комплимент.

— Могу я работать в ночную смену?

— Я ведь уже сказал, что ты можешь работать в ночную смену.

— И сверхурочно?

Он сморщился, как будто тужится, и уткнулся в график дежурств.

— Надо только следить, чтобы у тебя не было переработки. Закон запрещает…

— Мне нужны деньги.

Он всегда отдавал мне свободные смены. Я работал столько, сколько мог, чтобы заплатить за квартиру, и еще потому что не хотел оставаться дома. Если честно, я тогда чувствовал себя очень одиноко. И когда я не был занят в доме для престарелых, я работал над своим специальным проектом.

Можете мне поверить, эта болезнь не знает отдыха.

Мэтью Хомс,

Кв. 607

Каролина Хаус

Кингсдаун

10 февраля 2010

Дорогой Мэтью!

Пожалуйста, как можно скорее свяжись со мной (07967 728934) или с кем-нибудь из персонала «Хоуп Роуд» (01173 334763).

Надеюсь, у тебя все в порядке.

Дениз Лавелл

Методист Центра психического здоровья

Бранел, Бристоль

настырная, зараза

здоров

я здоров

отвяжись

отвяжись

отвяжись

Я УЖЕ ПРОВОДИЛ ДЛЯ ВАС ЭКСКУРСИЮ.

Вы заметили какой-то странный хлам, валяющийся в углу и тянущийся вдоль дальней стены, но из вежливости не стали задавать вопросы. Разбросанные трубки и грязные банки.

Странно ведь?

Сначала я не знал, что это такое, потому что я не сам рисовал наброски. Он водил моей рукой, двигал ручкой по блокноту и стене спальни.

Его межзвездная пыль.

Его атомы.

Я просыпался в своей гостиной, одетый во вчерашнюю одежду: серые брюки и мятый белый халат, весь пропахший потом. Во рту у меня было сухо, спина и шея болели. А вокруг валялись новые материалы. И так повторялось изо дня в день: я заваливал комнату все новым и новым барахлом. Однажды, сунув руку в рюкзак, я поранился осколком стекла. Боль прорезала туман: я рылся в мусорном контейнере. Мне нужно было ядро, банка из-под мороженого. Стеклянные банки и бутылки для движущихся по орбитам электронов. Я набрал в полиэтиленовые пакеты сырой земли, просыпав на ковер. Еще были пластиковые трубки, которые я украл с работы. Трубки для отсасывания воздуха из резервуара и отвода влаги в баллон.

И скотч. И пластилин.

Может получиться прикольно.

Когда острая боль сменилась монотонной пульсацией, я почувствовал, как руки начинают двигаться. Я мог работать часами без перерыва на еду и питье. По шесть, семь, восемь часов я протыкал швейцарским ножом измазанные джемом крышки банок, засовывал в дыры трубки и аккуратно запечатывал щели.

— Ты дома?

Я не слышал, как она стучала. До меня донесся только ее голос. Почтовый ящик захлопнулся.

Бабушка Ну стояла в коридоре, в синем свете лампы, и держала в каждой руке по пакету из «Теско». Она улыбалась.

— Мне показалось, что в квартире кто-то есть. Я тебе не помешала? Просто проходила мимо…

— Я не могу тебя впустить.

— У меня тут кое-какие продукты, я думала, мы…

— Я не могу тебя впустить, ба.

— Но…

— Я опаздываю на работу.

— Уже поздно, пора обедать.

— Я работаю в ночную смену.

— Тогда давай я тебя подвезу. Мы можем быстренько засунуть продукты в холодильник, на это у нас уйдет всего пара минут.

Она потянула за дверь, чтобы войти. Но я преградил дорогу.

— Что случилось?

— Ничего.

— Мэтью, милый. У тебя все штаны в грязи.

— Где?

— Сверху. Вот здесь.

— Я порезал палец.

— Дай я посмотрю.

— Мне надо идти, ба. Я опаздываю.

— Ты даже пластырем не залепил. — Она поставила на землю пакеты и начала рыться в сумочке. — У меня здесь где-то был. Никогда не знаешь…

— Пожалуйста, не суетись.

— Я не суечусь. Вот, нашла. Дай…

Она потянулась за моей рукой, я отпрянул.

— Я серьезно. У меня дела. Я не могу тебя впустить по первому требованию. У меня дела.

— Да. Конечно. Конечно, дорогой. Извини.

Кажется, бабушка Ну немного обиделась. Она положила пластырь обратно в сумочку и защелкнула застежку. Она начала что-то говорить, но я захлопнул дверь.

Я подсматривал за ней в замочную скважину.

Мне показалось, что бабушка огорчилась и расстроилась, но она не стала стучать еще раз. Она даже руку подняла, но не постучала. Просто взяла пакеты из «Теско» и исчезла. Бабушка Ну никому не станет себя навязывать, как бы ей этого ни хотелось.

Ха.

Она как вампир. Вы должны сами пригласить ее в дом.

Я скажу ей это, когда увижу в следующий раз. Ей понравится. Она приезжает раз в две недели, по четвергам, но сегодня не мой день. Придется приберечь шутку про вампира до следующей недели. Я нечасто придумываю шутки, ей должно понравиться.

А вот что ей определенно НЕ ПОНРАВИТСЯ, так это мое нынешнее поведение. Что я отлыниваю от дневного центра, не отвечаю на письма Дениз Лавелл и не принимаю лекарство. И честно говоря, из-за этого я чувствую себя немного виноватым. Если бы не бабушка Ну, я бы на все наплевал, но когда кто-то беспокоится о тебе так сильно, как она, то нехорошо заставлять их волноваться. Она будет огорчена и расстроена, в точности как тогда.

Это называется генограмма.

Врачи обычно рисуют фамильное дерево. Так им легче понять, какая из ветвей приносит гнилые плоды.

В рамочке — это я, машу вам рукой. Я мужского пола, поэтому я нарисован в квадратике. И поскольку это моя генограмма, мой квадратик обведен жирной чертой. Саймон рядом со мной, и он тоже в квадратике, но перечеркнут крестом: это значит, что он уже умер.

Выше на этой ветви, слева от меня, — мой отец.

Привет, пап.

Рядом с папой — дядя Стью, он умер от рака поджелудочной железы, когда ему было 38 лет. Все говорят, очень жаль. Все говорят, такой молодой. Все говорят, такова наша жизнь. Еще выше располагаются папины родители — два креста. У папы в роду все умерли.

Мама в кружочке, и с ее стороны чуть больше жизни. Рядом с ней тетя Жаклин, потом тетя Мел, которая замужем — обозначено горизонтальной чертой — за дядей Брайаном. У них трое сыновей — моих двоюродных братьев: Сэм, Питер и Аарон. Продолжаем взбираться вверх. Но осторожнее. Питер однажды упал с дерева. Он так расшибся, что почти неделю лежал в реанимации, и все боялись, что он умрет. Но он не умер.

Видите, он не зачеркнут.

Выше бабушка Ну и дедушка. А на самом верху прабабушка и прадедушка. Они умерли один за другим в течение месяца, когда я был еще совсем маленький. Где-то есть фотография, на которой они держат меня на руках и дедушка состроил смешную гримасу, потому что я наложил в штаны.

Если вы уже освоились на дереве, теперь можно оглядеться по сторонам. Это дерево похоже на миллионы других, но мы пока так и не нашли гнилой плод, поэтому спускаться рано.

— Это газировка?

Я заглянул в один из пластиковых пакетов, которые бабушка Ну оставила у моей двери. Она уже дошла почти до самого конца коридора и поворачивала на лестницу. Бабушка остановилась и обернулась ко мне.

— Там всего понемножку, — сказала она. — Обязательно съешь овощи.

Я припал к бутылке с кока-колой: с самого утра у меня во рту не было ни капли.

— Не буду мешать тебе, милый.

— Помнишь, я жил у вас с дедушкой? Ну, еще когда был маленький. После того как… Как Саймон…

— Конечно, помню. А почему ты спрашиваешь?

— Дедушка брал меня на свой участок, чтобы я не путался у тебя под ногами. Ты помнишь?

Она снова вернулась к двери, но я по-прежнему не приглашал ее войти.

— Мэтью, да от тебя остались одни глаза. Ты выглядишь очень усталым.

— Дедушка помогал мне поднимать тяжелые бетонные плитки, чтобы я мог посмотреть на муравьев.

Бабушка улыбнулась.

— Он говорил, тебе это нравилось. И еще играть в компьютерные игры.

— Да, правда.

— Может быть, выпьем чашечку…

— Мне это нравилось, потому что напоминало о том, как мы играли вместе с Саймоном. У нас дома, я хочу сказать. В нашем саду. Я думал о том, как мы с ним хотели устроить муравьиную ферму. Ты это знала, ба?

— Нет, милый. Память у меня…

— Не важно. Мама нам не разрешила. Но это, конечно, ерунда, и даже если Саймон расстроился, то через секунду он об этом уже забыл. То есть я хочу сказать, он никогда не дулся из-за такой ерунды.

Бабушка снова улыбнулась, но улыбка вышла печальной.

— Да, правда. Он был хороший мальчик.

— Он был лучшим! — рявкнул я.

Она немного удивилась: раньше я никогда не повышал на нее голоса. Я не сердился, не в этом дело. Если уж на то пошло, я испугался: адреналин может захватывать слова, и тогда они вылетают громче и быстрее, сбиваются в кучу.

— Он был самым лучшим, ба. Поэтому я решил сделать ему муравьиную ферму. К его дню рождения. Когда он… потому что у мертвых ведь бывают дни рождения?

Бабушка не ответила, лишь погладила меня по голове.

— Но только я так и не сделал. Собирался, отнес в сад пустую банку из-под мармелада, но что-то помешало. Когда я искал муравьев, когда рыл землю. Трудно объяснить. Я чувствовал, что он словно бы рядом со мной. Потом такое тоже случалось, но тогда это был первый раз, и я много об этом думал и о том, что я так и не сделал ему муравьиную ферму.

Я почувствовал бабушкину руку у себя на щеке, она дрожала.

— Ты знаешь, из чего мы сделаны, ба?

Она не знала что сказать и начала говорить какие-то глупости, чтобы сменить тему.

— Из слизняков, улиток, маленьких щеночков и…

— Я серьезно.

— Ты выглядишь очень усталым.

— Мы сделаны из крошечных атомов. Нас этому учили в школе, а потом я сам про них читал. Типа самообразования. Какие бывают атомы и тому подобное.

— Я в этом не разбираюсь, мой ангел.

— В этом никто толком не разбирается. Правда. Это знаю только я один. Как ты думаешь, воспоминания тоже сделаны из атомов?

— Честно говоря, я не…

— Конечно, из атомов. Как и все остальное. Поэтому ты можешь построить их сама, если у тебя будут все нужные ингредиенты. Ну, нужные атомы и тому подобное.

— Может, пойдем подышим свежим воздухом?

— Хочешь, я покажу тебе, что я делаю?

Наверное, для нее это оказалось слишком трудно, и, кроме того, я плохо объяснил. Это все равно что пересказывать сны: они вполне осмысленны, но только до тех пор, пока не сталкиваются с реальностью, а потом вдруг расползаются на клочки.

— Можешь помогать мне, если хочешь.

Бабушка не ответила. Она жутко побледнела и немного нетвердо стояла на ногах.

Бабушка Ну приезжает ко мне раз в две недели по четвергам. А в следующий четверг она навещает Эрнеста. Я никогда его не видел и ничего не знал о его существовании до тех пор, пока тетя Мел и дядя Брайан со своими тремя сыновьями не приехали к нам погостить во время школьных каникул. Мне было семь или, может, восемь.

Взрослые болтали, попивая вино и закусывая сыром, а детям разрешили допоздна не ложиться спать и есть всякие сладости, которые прислали нам дедушка с бабушкой Ну. К тому же оказалось, что наши кузены умеют драться и сквернословить гораздо лучше, чем мы. И хотя Сэм и Питер были одного с нами возраста, я смотрел на них с восхищением. Аарон старший. Это он предложил соорудить в спальне Саймона «логово», чтобы можно было залезать туда с фонариком и поедать там шербет и печенье. Он старался запугать нас историями о старшей школе, о том, что, если ты не впишешься в коллектив или придешь не в тех кроссовках, старшие ребята окунут тебя головой в унитаз.

— Откуда ты знаешь? — спросил Питер. — Ты ведь пойдешь туда только со следующего семестра.

— Это все знают, — настаивал Аарон.

— Ну, тогда ты и бойся. Ведь тебя это касается в первую очередь.

— Заткнись.

— Точно, — сказал Сэм, обрадовавшись возможности поквитаться со старшим братом. — С тобой это первым случится.

— Нет, неправда.

— Правда, правда!

Аарон со всей силы ущипнул Сэма за руку.

— Заткнись. Со мной не случится, потому что, если кто-нибудь попробует подойти ко мне, я натравлю на них дядю Эрнеста. А если вы не заткнетесь, то я натравлю его и на вас.

Двое младших замолчали. Саймон зачерпнул пальцем еще щербета.

— А кто такой дядя Эрнест?

— Что? Вы не знаете про дядю Эрнеста?

Мы оба покачали головами.

Аарон улыбнулся, и Сэм возбужденно прошептал:

— Расскажи им, Аарон. Как ты нам рассказывал, с фонарем.

Аарон велел нам выключить фонарики. А потом пристроил свой себе под подбородок, чтобы мы видели только его лицо, окруженное темнотой, как будто собирался рассказать историю с привидениями. Он заставил нас поклясться, что мы никому не скажем.

— Клянемся.

— Честное-пречестное?

Я торжественно кивнул.

— Дядя Эрнест — бабушкин брат, — объяснил он. — Но мы его никогда не видели, потому что…

— Подожди! — взвизгнул Сэм. — Надо им устроить этот фокус с топором!

— Заткнись, придурок. Ты все испортишь.

— Да, заткнись, — сказал Питер. — Пусть Аарон рассказывает.

Аарон закинул в рот ириску и пристроил фонарь поудобнее.

— Мы его никогда не видим, потому что его держат в сумасшедшем доме: в темном сыром подвале.

— Где-где?

— Вы что, вообще ничего не знаете?

— Это что-то вроде тюрьмы, — пришел на помощь Питер. — Где держат психов.

Саймон с шумом втянул воздух. Я не мог толком разглядеть его лица, но до сих пор очень живо его представляю.

Когда умирает кто-нибудь, кого любишь, особенно если тебе самому еще мало лет, боишься, что со временем забудешь, как этот человек выглядел. Или его голос сольется с другими голосами, и ты уже не сможешь его отличить.

Со мной такого не случится никогда.

Голос Саймона был полон озорства и возбуждения, когда он, подавшись вперед, прошептал:

— А дядя Эрнест — псих?

— Настоящий псих? Скажи честно, Аарон.

Аарон вытер со щеки шарик Саймоновой слюны.

— Когда он был маленький, он был нормальный, как мы.

— Саймон не нормальный, — пробормотал Сэм.

Но Саймон его не услышал, а если и услышал, то промолчал. И не увидел, как я наступил Сэму на пальцы, так, что тот взвыл.

Аарон выключил свой фонарь.

— Ладно, проехали.

— Нет, расскажи, расскажи! Ну, пожалуйста!

— Все, последний раз.

Надо сказать, что история, которую рассказал нам Аарон, была по большей части неправдой. Бабушкин брат никогда ни на кого с топором не нападал. Аарон, конечно, что-то слышал, но не это.

Эту историю он придумал, чтобы напугать Питера и Сэма, а теперь еще и нас с Саймоном за компанию. Я его не виню, он был еще совсем мальчишка. Вот только бабушка Ну очень расстроилась: она как раз поднялась к нам и случайно все это услышала.

— Он был нормальным до тех пор, пока не пошел в старшую школу, где другие дети над ним издевались.

— И макали его головой в унитаз?

— Точно, — сказал Аарон. — И даже хуже.

— И из-за этого он стал психом? — спросил я.

— Нет, психом он стал из-за того, что они сделали с бабушкой.

Я почувствовал, как Саймон взял меня за руку.

— И что же они сделали?

— Если вы помолчите, я вам расскажу. Она училась в другой школе, для девочек. Но домой они возвращались вместе с дядей Эрнестом. А поскольку они жили в деревне, то ходили между полей, где растут всякие высокие растения, в них легко укрыться. И в тот день трое или четверо хулиганов вместе со своими старшими братьями спрятались в поле, поджидая бабушку и дядю Эрнеста. И потом неожиданно выскочили. Они держали дядю Эрнеста.

Аарон остановился для пущего эффекта.

— Расскажи им про топор, — взвизгнул Сэм.

Аарон не мог сказать, что случилось с бабушкой Ну, потому что он сам этого не понял. В разговоре взрослых, который он давным-давно подслушал, эти подробности были спрятаны за незнакомыми словами. Я пытаюсь представить, как тетя Мел рассказывала о семейной трагедии, сделав из нее забавную историю, которой можно поделиться с друзьями. Возможно, она тоже останавливалась, для драматического эффекта, или рассказ бы прерван появлением десерта. Я часто думаю о том, что со временем все события начинают казаться почти что вымышленными.

Аарон шпионил за ними со своего собственного наблюдательного пункта на лестнице, его клонило в сон, а потом услышал какие-то непонятные слова. Такие, как чувство вины, стыд и кошмары — кошмары, которые вырывают тебя из сна, и ты тянешься за чем-то, чего уже нет.

— Он отказывался выйти из комнаты. Так и сидел там целый год.

Аарон произнес слово «год» врастяжку, он был хороший рассказчик. Захваченные историей, мы не услышали шагов на лестнице.

— Когда к нему кто-то входил, он начинал кричать и кричал до тех пор, пока его не оставляли одного. Ночью из его комнаты доносились разговоры и смех, как будто он был там не один. Но как-то утром он вышел к столу в школьной форме, аккуратно причесанный, и спокойно позавтракал с прабабушкой, прадедушкой и бабушкой Ну, как будто ничего не случилось. Он сказал, что ему приснился ужасный сон и что он очень рад, что это неправда. Дядя Эрнест очистил свою тарелку и, поцеловав бабушку в щеку, сказал, что, как обычно, встретит ее по дороге домой из школы, но не сможет проводить ее, поскольку сначала ему нужно сделать одно важное дело. В то же утро прадедушка возился в саду и заметил, что дверь сарая распахнута и хлопает на ветру. И когда он услышал первые…

Аарон остановился, как будто он что-то услышал. Он нагнал на себя такого же страху, как и на нас. Саймон крепче сжал мою руку. Аарон искал нужные слова, чтобы закончить свою историю.

Он был хорошим рассказчиком. Теперь он работает в банке, и каждое Рождество я получаю от него и его невесты, которую зовут, кажется, Дженни или Джемма, открытку. Там всегда написано одно и то же: что неплохо было бы встретиться, и если мне случится быть в Лондоне, надо бы вместе сходить выпить пива. По доброте душевной они делают вид, что считают меня человеком, который может когда-нибудь оказаться в Лондоне. Но даже если бы я был таким человеком, я бы ни за что не стал напоминать Аарону, каким он был хорошим рассказчиком, поскольку, я полагаю, он предпочел бы об этом забыть.

Он медленно обвел нас взглядом, заставляя томиться ожиданием.

— Когда прадедушка услышал первые испуганные вопли, доносившиеся с поля, он заглянул в сарай и обнаружил, что его топор…

Крыша «логова» внезапно взвилась вверх, бабушка Ну стояла и смотрела на нас сверху вниз.

— Ты маленький… Маленький…

Теперь вы уже знаете бабушку Ну, даже если никогда с ней не встречались. Вы знаете, что она добрая, и щедрая, и заботливая, и терпеливая, и что никто никогда не слышал от нее плохого слова.

— Ты маленький засранец.

Аарон пытался извиниться, но бабушка уже тащила его через всю комнату. Он так испугался, что даже не кричал, когда она положила его себе на колени и сняла тапочек. В следующую минуту в дверях появились мама и тетя Мел с разинутыми от удивления ртами.

— Ты можешь мне помочь, — повторил я. — Я покажу тебе, как это должно работать, Ба. Вместе мы закончим быстрее.

Бабушка оглядела гостиную. Она сильно побледнела. Наверное, ей хотелось присесть, но все горизонтальные поверхности: пол, стулья, стол — были заставлены. Я наполнил сотни бутылок и банок землей, соединив их между собой пластиковыми трубками. Атомы водорода были уже в рабочей готовности, их легче всего собрать: один протон и один электрон. Я уже сделал десяток атомов, потому что мы на 10 % состоим из водорода. С кислородом сложнее: два электрона расположены на внутренней оболочке и шесть электронов — на внешней. Но мне надо было сцепить их между собой, столкнув электроны обоих атомов, чтобы создать ковалентную связь. От этого стекло постоянно билось, и большая часть муравьев разбежалась. Ковер просто кишел ими.

Бабушка прижала к губам платок.

— Тебе срочно нужна помощь.

— В каком смысле? Я совершенно здоров. Ты не понимаешь, ба. Я верну его.

— Мэтью, прошу тебя.

— Не говори со мною так.

— Как?

— Как мама, как все вы. Не надо учить меня жизни.

— Я не…

— Нет, учила. Не надо было тебя впускать. Я знал, что тебе нельзя верить. Ты такая же, как все.

— Пожалуйста, я же о тебе беспокоюсь.

— Тогда иди домой. Оставь меня в покое.

— Я так не могу. Постарайся это понять.

— Я опаздываю на работу.

— Мэтью, нельзя же…

— Прекрати. Не надо мне рассказывать, что можно, а что нельзя. Я должен это сделать. Ты просто не понимаешь. Я не хотел тебя огорчать. Извини. Мне не надо было тебя впускать.

Бабушка Ну приезжает ко мне раз в две недели по четвергам. А на следующий четверг она навещает Эрнеста. Иногда она рассказывает о нем. Он хорош собой и с возрастом стал выглядеть еще лучше. Он всегда бреется и причесывается перед ее визитами, и она помогает ему ухаживать за маленьким садиком в больнице для душевнобольных, где он прожил большую часть своей жизни. Иногда с ним бывает трудно, но это обычное дело в любой семье. Так говорит бабушка Ну.

Ей за него совсем не стыдно.

— Мне пора. Я должен идти на работу.

Я не знаю, как долго она еще пробыла. Одна в кухне, когда за окном совсем стемнело. Она убрала все, что могла, чистила грязь, пока не стерла пальцы и пока силы не оставили ее окончательно. Ее брат болен, и его недуг похож на длинную, шипящую змею. Она разлеглась на ветвях нашего семейного древа. Наверное, бабушке Ну было ужасно тяжело, когда она узнала, что я буду следующим.

ПОТОМ НОЧНАЯ СМЕНА. ОКОЛО 3 ЧАСОВ НОЧИ.

Когда я не спал, когда работал без перерыва, потому что работников не хватало, а перерывы не оплачивались, я получал лишние $7,40, чтобы заплатить за квартиру.

Я только что уложил в постель нового пациента: наткнулся на него, когда он неуверенной походкой ковылял по темному коридору и пижамные штаны сползали с его костлявых бедер. Мне захотелось узнать о нем побольше, чтобы при случае я мог сказать ему что-то ободряющее, например, когда придет его жена или дети. Я включил лампу на ночном столике, открыл ящик и достал папку. Во внутреннем кармашке лежала записка, прикрепленная клейкой лентой. Она выглядела не так, как остальные, почерк был другой. Это первое, что я заметил. Обычно эти записки пишет Барбара, старшая медсестра, и она даже гордится тем, как аккуратно у нее получается. Но эту записку нельзя было назвать аккуратной. Буквы, написанные тупым карандашом со слишком сильным нажимом, валились во все стороны. Я представил себе, как он это пишет, и его лицо, перекошенное от усилий. Я прочел:

ПРИВЕТ, меня зовут Саймон Хомс. Можешь звать меня своим братом. Я боюсь, ты меня забудешь. Такое тут случается почти со всеми. Нас забывают. Это очень грустно. Ты помнишь, что мы делали по утрам? Мы прятались за дверью и ждали папу, а когда он заходил, набрасывались на него и валили на пол. Было весело. Мы жили весело. Думаю, ты никогда не забудешь. В «Оушн Коув» я отнес тебя наверх, на вершину утеса. Было тяжело, но я справился, и ты мной гордился. Я не дам тебе забыть меня, Мэтью. Я никогда не дам тебе забыть меня. Приходи, поиграем.

У меня в голове мозаика, составленная из триллионов, и триллионов, и триллионов различных атомов. Поэтому мне нужно время. Старик крепко держал рукав моего белого халата, его ломкие ногти цеплялись за кнопки. Он подтянул меня так близко, что кончик моего носа терся о его щетину.

— Это ты, Саймон? — прошептал я. — Это ты там?

Он уставился на меня водянистыми глазами. Его голос звучал как бы издалека: так бывает, когда не люди владеют своими словами, а слова владеют ими.

— Я заблудился, я заблудился, — повторял он.

Я вырвал у него свой рукав.

— Я заблудился! Я заблудился!

Вторая медсестра стояла во внутреннем дворике, под ярким лучом прожектора, и курила.

— Господи Иисусе, Мэтт, — сказала она. — Что с тобой? Ты словно привидение увидел.

Ее лицо надвигалось на меня, меняя форму. Я оттолкнул ее. Когда я выбегал из ворот, она кричала мне, чтобы я вернулся, что смена не закончилась, что она не сможет одна поднять всех пациентов.

Я заблудился! Я заблудился!

Из переулка вывалилась компания подростков.

— Чего вытаращился?

Их лица были закрыты капюшонами и бейсбольными кепками. Мне пришлось подойти поближе, чтобы я мог разглядеть в их лицах его лицо. Приходи, поиграем.

— Это ты, Саймон?

— Ты чего? Да он явно не в себе. Что надо, чудик?

— Извините. Показалось…

— Эй, приятель, пятерку не одолжишь?

— Что?

— Мы тебе вернем.

— Да. Вот…

Я заблудился. Я заблудился. Я заблудился.

Я ковылял в новое, размытое по краям утро. Улицы под пасмурным небом мало-помалу наполнялись жизнью. Люди указывали на меня пальцами или быстро отворачивались. Внутри каждого из них был он, много, много его атомов, и у каждого было его лицо, его прекрасное, улыбающееся лицо.

Это было совсем не страшно, ни капельки.

Это было великолепно.

Потом все стало гораздо хуже.

ВМЕСТО БОТИНОК у меня на ногах были желтые пенополиуретановые шлепанцы. Мне стоит только подумать об этом — и мысленно я уже там. Есть воспоминания, которые невозможно ограничить временем или пространством. Они преследуют нас, открывают замочные скважины металлическим крючком и подсматривают в дырочку любопытными глазами. Я там. Передо мной огромная металлическая дверь, выкрашенная синей краской, местами уже облупившейся. С этой стороны нет никакой ручки. С этой стороны ее никогда не открывают. Мои карманы пусты, а брюки спадают, потому что из них вынут ремень. Я понятия не имею, где я нахожусь. Закрытая проволочной сеткой белая флуоресцентная лампа над моей головой мерцает тусклым светом. Голые стены, выложенные белой кафельной плиткой. В дальнем углу — блестящий стальной унитаз без сиденья и крышки. Пахнет хлоркой. Тело словно не мое, оно растянуто в окружающем пространстве, и непонятно, где кончаюсь я и начинается остальной мир. Я делаю шаг по направлению к двери, теряю равновесие, валюсь прямо на металлический унитаз. Красные капли падают с моих губ в чашу унитаза и вместе с ними — блестящая белая крупинка зубной эмали. Она медленно исчезает из виду, невесомая в темной воде. Скважина закрывается. Есть воспоминания, которые невозможно ограничить временем и пространством. Они всегда с вами. Кто-то говорит мне, что я не сделал ничего плохого, что меня заперли в камеру для моей же собственной безопасности, потому что я болен, потерял ориентацию, у меня помрачение рассудка, я заблудился. Я все еще там. Во рту у меня вкус ваты, и тот же человек говорит, что мне вкололи снотворное, что я ударился о металлический унитаз. «Ты едва не потерял сознание», — говорят они. Мне делают обезболивающий укол и объясняют, что нужно какое-то время на то, чтобы найти мне место в больнице. Меня положат в ПСИХИАТРИЧЕСКУЮ КЛИНИКУ. Надо ли кому-нибудь позвонить, будет ли кто-нибудь обо мне волноваться? Я с трудом проталкиваю язык через мокрую вату, и мой рот наполняет железистый вкус крови. Не надо никому звонить. Не сейчас. Сейчас я с братом. Он вернулся.

Эйвон и Уилтшир(NHS — национальная служба здравоохранения)

Партнерство во имя поддержания психического здоровья

Мэтью Хомс, Центр психического здоровья Бранел

Кв. 607 Группы дневного пребывания «Хоуп Роуд»

Каролина Хаус Клифтон

Кингсдаун Бристоль

Бристоль, BS23JZ BS8 1UU

11.2.2010

Добровольное согласие на психиатрическую помощь

Уважаемый мистер Мэтью Хомс!

Напоминаю Вам о взятых Вами ранее обязательствах в рамках Акта о добровольном согласии на оказание психиатрической помощи. В этом документе Вы выразили готовность пройти полный курс терапевтических мероприятий в группах дневного пребывания «Хоуп Роуд», включая медикаментозное лечение препаратом рисердал конста (25 мг) в форме инъекций пролонгированного действия.

Поскольку в настоящее время Вы уклоняетесь от выполнения взятых на себя обязательств, нам необходимо встретиться и обсудить создавшуюся ситуацию. Прошу вас прийти ко мне на прием в «Хоуп Роуд» в понедельник, 15 февраля, к 10 часам утра, и мы поговорим о Вашем дальнейшем лечении. Если по каким-либо причинам Вы не можете явиться к указанной дате, пожалуйста, поставьте нас в известность заранее, позвонив по телефону. В противном случае я буду вынужден выписать ордер на принудительную госпитализацию.

В соответствии с подписанными ранее договоренностями копия этого письма будет направлена указанному Вами контактному лицу — миссис Сьюзен Хомс.

С наилучшими пожеланиями,

Др. Эдвард Клемент

Врач-психиатр,

Центр психического здоровья

Бристоль

ТУК ТУК ТУК

Тук тук тук ТУК ТУК Они стоят у меня под дверью, заглядывают в щель газетного ящика, слушают, как я печатаю.

Они знают, что я здесь.

Бабушка Ну будет держать маму под руку и говорить ей, чтобы она не волновалась, что со мной все в порядке, я печатаю свои истории.

Отец будет мерить шагами лестничную площадку, пиная ногами мусор и сердясь, сам не зная на кого. Но мама будет стучать, стучать и СТУЧАТЬ дрожащими костяшками пальцев, пока я не открою дверь. Я открою дверь. Я всегда открываю.

Бабушка Ну кинется меня обнять, но я сначала повернусь к маме. Я знаю, как она волнуется.

— Ты хочешь зайти? — спрошу я.

— Да, если можно.

— У меня кончился чай.

— Не страшно.

— Я давно не ходил в магазин.

— Это не важно.

Я перешагну через пишущую машинку, через груду писем, на которые я не отвечал. Родители и бабушка войдут следом. Мы сядем в гостиной, и только отец останется стоять, повернувшись к нам спиной и глядя в окно, словно изучая город.

— Мы получили письмо от доктора Клемента, — скажет мама.

— Я так и думал.

— Он сказал…

— Я знаю, что он сказал.

— Ты не можешь так себя вести, милый.

— Почему?

— Тебе станет хуже, и тебя положат в больницу.

Я посмотрю на бабушку Ну, но она промолчит. Она не станет принимать ничью сторону.

— А ты что думаешь, пап?

Он не повернется. Он будет по-прежнему смотреть в окно.

— Ты сам знаешь, что я думаю.

ТУКТУКТУК Тук Тук Тук тук тук ТУк Тук

Я впущу их в дом. Я всегда их впускаю.

И я пойду в центр дневного пребывания, буду участвовать в групповых занятиях и делать, что мне говорят.

Я буду ходить на уколы.

Что мы можем для тебя сделать

Здесь не так уж плохо.

Я отсиживаюсь в комнате отдыха. Это, в общем-то, обычная комната, в ней валяется несколько бескаркасных кресел и стоит музыкальный центр, на котором можно слушать музыку для релаксации. Здесь ничем не хуже, чем в любом другом месте, если у вас нет вариантов получше.

У меня в голове крутится одна история. Я надеялся, что, если я ее расскажу, мне самому будет легче в ней разобраться. Это трудно объяснить, но я лучше запоминаю, если могу все записать на листке бумаги, занять чем-нибудь руки… Ну, не знаю. Ерунда, наверное. Я же говорю, что это трудно объяснить.

В комнате отдыха я решил попробовать собрать какой-нибудь пазл. Ими тут набит целый ящик, и несколько штук расставлено по полкам. Я засмотрелся на набор из тысячи элементов. Картинка на коробке изображала морское побережье: крутые обрывы, нависшие над галечным пляжем. По обрыву вилась тропинка, вдоль которой были разбросаны маленькие деревянные домики разных цветов, а выше, у самого края, выстроились десятки жилых автоприцепов, как ровный ряд белых зубов.

Мне это сильно напомнило «Оушн Коув», и, наверное, присмотревшись получше, можно было бы заметить двух мальчиков, бегущих по дорожке или сидящих на берегу и кидающих камушки в воду — кто дальше. Если наклониться поближе, то, наверное, я услышу, как они смеются. Или учатся произносить новые ругательства и обещают ничего не говорить маме. Но это только фантазии. На картинке никого нет. И в коробке тысяча кусочков пустоты, и некоторых еще и не хватает.

— Эй, парень, как ты себя чувствуешь?

Не знаю, как долго Клик-Клик простоял в дверях. Я его не заметил.

— Все нормально. Спасибо, Стив.

Я отвернулся, засунув в магнитофон кассету с флейтой Пана или пением китов и сделал звук погромче.

— Вот, музыку решил послушать.

— Хочешь поговорить?

— Нет.

Я не сказал, что предпочел бы, чтобы меня оставили в покое, но, кажется, он и так понял. Но он ушел не сразу. Он сказал:

— Я искал тебя, чтобы отдать вот это.

Он не размахивал руками, не пел и не танцевал. Он не кликал по клавишам и не подмигивал. Просто передал мне листок и вышел из комнаты.

Имя пользователя:

МэттХомс

Пароль:

Писатель_с_проживанием

Я бываю так погружен в себя, что не замечаю доброты окружающих меня людей. Он не обязан был этого делать. Тут не так уж плохо. Прямо сейчас я сижу за компьютером, залогинившись как Писатель _с_проживанием, и собираюсь рассказать наконец свою историю.

Хроника событий

В больницу меня везли без мигалок и сирены: полицейский за рулем и женщина — социальный работник рядом со мной на заднем сиденье. Держа на коленях мои документы, она рассеянно крутила скрепку. Рот у меня по-прежнему был забит ватой с того момента, как я упал в камере, и я чувствовал языком острый край отколотого переднего зуба. Сквозь помехи в полицейской рации пробивался голос моего брата.

Я хотел поговорить о разнице между жизнью и существованием, и каково это — находиться в психиатрической клинике день за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем за днем

День 13, например

7.00

Меня будит стук в дверь — и медсестра зовет принимать лекарства. У меня во рту металлический вкус — побочный эффект снотворного.

7.01

Сон.

7.20

Снова стучат. На этот раз дверь открывается, входит медсестра и раздвигает шторы. Она стоит у изножья моей кровати, пока я не поднимаюсь на ноги. Мимоходом она замечает, какой сегодня прекрасный день. Этот день совсем не прекрасный.

7.22

Я иду по коридору в больничном халате. Жду в очереди за таблетками, которые я не хочу принимать. Стараюсь не смотреть на остальных пациентов. Они делают то же самое.

7.28

Получаю таблетки — смесь всевозможных форм и размеров в пластиковой чашке. Спрашиваю медсестру, от чего они.

— Желтая, чтобы помочь тебе расслабиться, а эти две белые — чтобы избавиться от тревожных мыслей. А две другие белые — против побочных эффектов. Ты и так все знаешь, Мэтт.

— Я просто хочу удостовериться.

— Каждый раз?

— Да. Извините.

— Можешь нам доверять.

— Не думаю.

Они следят, чтобы я проглотил все таблетки. Я всегда их глотаю. Они всегда следят.

7.30

На завтрак брикеты «Витабикс» с сахаром и батончик Марс, который принесла мама. Кофе без кофеина. Кружки — подарок клинике от представителей фармацевтических компаний. На них нанесены логотипы лекарств, которые мы ненавидим.

7.45

Сижу в саду за высоким забором. Тут место для курения. Рядом со мною сидят другие пациенты. Некоторые из них разговаривают. Это те, у кого маниакальный синдром. Но их речь — сплошной бред. Большинство предпочитает помалкивать.

Те, у кого нет сигарет, стреляют у тех, у кого есть, обещая, что вернут, когда им принесут передачу.

Мы курим бесконечно долго. Здесь больше нечего делать. Совершенно нечего. У некоторых пациентов желтые пальцы. У одного пациента коричневые пальцы. Мы все много кашляем. Здесь буквально нечего делать.

8.30

Медбрат высовывает голову из-за двери. Он сообщает, что прикреплен ко мне на сегодня. Спрашивает, хочу ли, чтобы он поговорил со мной индивидуально. Он не из тех, с кем я люблю разговаривать, поэтому я отвечаю «нет». Он, кажется, обрадован.

8.31

Иду пописать.

8.34

Продолжаю курить.

9.30

Докуриваю последнюю сигарету. Чувствую приступ паники. Пытаюсь делать дыхательные упражнения, которым научил меня врач-трудотерапевт. Рядом со мной сидит дама, страдающая маниакальным синдромом. Она тушит окурок и начинает играть в медсестру: говорит, что ей тоже помогают дыхательные упражнения и что я обязательно поправлюсь. Потом она спрашивает, не желаю ли я чашечку чая, но отвлекается и начинает говорить с кем-то еще о том, какие сорта чая ей нравится. Она даже не замечает, как я ухожу.

9.40

Наполняю ванну. К ней прилипли чьи-то лобковые волосы, и я должен сначала их смыть. У меня в груди стоит комок. Руки трясутся. Паника нарастает, становится тяжело дышать. Черт с ней, с ванной. Ухожу.

9.45

Стучу в дверь сестринской. Там собрался весь персонал. Они пьют чай с тортом, который остался от ночной смены, и болтают.

Мне неудобно им мешать.

— Мне нужно ПРН, — говорю я медсестре.

ПРН — это сокращение от латинского pro ren nata, то есть «по мере необходимости». Их выдают, когда попросишь. Все пациенты это знают.

— Мне нужно что-нибудь успокаивающее, — говорю я.

— Диазепам? Ты уже принял свою дозу утром, Мэтт. Подожди, пока подействует. После обеда получишь еще одну. Может, попробуешь пока обойтись дыхательными упражнениями?

— Я уже пробовал.

— Ну, займись чем-нибудь. Оденься, например.

Это они тут называют интересным занятием. Очень увлекательно. Одеться.

9.50

Я надеваю брюки с широкими штанинами и зеленую футболку. Зашнуровываю ботинки. Сворачиваюсь калачиком в постели. Сплю.

12.20

Просыпаюсь от стука в дверь. Приехал обед. Встаю. Иду пописать.

12.25

Сижу в столовой вместе с другими пациентами и ем больничную еду. Ничего, есть можно. Беру добавку бисквитного кекса.

12.32

В столовую заходит медсестра и дает мне мою таблетку диазепама. Она не ждет, пока я ее проглочу. Она знает, что я сам просил.

12.33

Предлагают три сигареты в обмен на диазепам.

12.45

Курю первую сигарету.

12.53

Курю вторую сигарету.

13.15

Женщина, которую я никогда раньше не видел, подходит ко мне в саду для курения и спрашивает, не Мэтт ли я.

— Да.

— Привет, я на сегодня замещаю вашу медсестру, и мне бы хотелось немного поговорить с тобой, узнать, как у тебя дела.

— Я вас в первый раз вижу.

— Мы можем познакомиться.

— Вы появитесь здесь еще раз?

— Не знаю. Надеюсь.

— Можете вы вывести меня погулять?

— Не уверена. Надо проверить, можно ли тебе покидать больницу с сопровождающим.

— Можно.

— Мне надо проверить. Я скоро вернусь.

Женщина, которую я никогда раньше не видел, уходит.

13.35

Курю последнюю сигарету.

13.45

Женщина (которую я один раз уже видел) возвращается.

— Извини, что так долго. Я нигде не могла найти твою историю болезни.

— Ничего страшного.

— Раньше они стояли в шкафу для документов.

— Ничего страшного.

— У тебя записана прогулка в сопровождении, но дежурная медсестра говорит, что сегодня у них мало народу из-за болезни. Поэтому сегодня вечером выйти не получится. Ты уже гулял утром?

— Нет.

— Понятно. Мне очень жаль, Марк.

— Я Мэтт.

— Извини. Дежурная медсестра говорит, что твоя мама приходит в районе четырех часов. Ты сможешь погулять с ней. Договорились?

— Да.

— Ужасно, что тут не хватает персонала. Извини, Марк.

14.00

В холле у телевизора. Слушаю спор двух пациентов о том, что они хотят посмотреть. Раздумываю, не перерезать ли себе горло. Слушаю Саймона. Думаю, может ли телевизор быть связан с Саймоном. Думаю, может ли Саймон передавать мысли через телевизор. Думаю, чем можно себя порезать. Думаю, можно ли разбить кофейную кружку. Слушаю Саймона. Сижу на своих руках. Слушаю спор двух пациентов. Думаю о тряпичных куклах. Слушаю Саймона. Думаю об атомах. Слушаю Саймона. Смотрю на кофейную кружку на журнальном столике. Слушаю Саймона. Саймону одиноко. Думаю. Думаю. Думаю.

16.00

— Привет, милый.

— Я хочу домой, мам.

— Детка!

— Не зови меня так!

Смотрю, что она принесла. Батончики «Марс», пачку табаку «Голден Вирджиния», фруктовый сок, газировку, новый блокнот, ручки и камуфляжную куртку из армейского магазина на Саутмид-Роуд. Говорю спасибо, стараюсь улыбаться.

— Мэтью, милый, я просто смотреть не могу на твой зуб. Попроси медсестер сводить тебя к зубному. Пожалуйста, ради меня. Или давай я тебя свожу. Врач сказал…

— Мне не больно. Так сойдет.

— Хочу снова увидеть мою милую улыбку.

— Это не твоя улыбка.

16.10

Гуляем по территории больницы. Говорю маме, что мне уже лучше. Говорю, что меня ничего не беспокоит. Спрашиваю ее, могут ли мертвые передавать мысли через телевизор. Пытаюсь поверить в ее доводы. Стараюсь помнить, что она на моей стороне. Говорю ей, что мне лучше. Спрашиваю ее, стало ли мне лучше.

17.30

Мама уезжает. Время ужина. Ем.

17.50

Сижу в саду рядом с другими пациентами. Некоторые из них разговаривают. Это те, у кого маниакальный синдром. Но их речь — сплошной бред. Большинство предпочитает помалкивать. Те, у кого нет сигарет, стреляют у меня, обещая, что вернут, когда им принесут передачу. Здесь буквально нечего делать.

18.30

Сру, потом иду в ванную и пытаюсь мастурбировать. Не получается.

18.45

Возвращаюсь в сад. Холодает.

19.05

Хожу взад и вперед по больничному коридору. Кроме меня тут ходит еще один пациент, черный мужчина с седеющими дредами в расстегнутой на груди рубашке. Мы все время встречаемся с ним посередине. Мы улыбаемся друг другу. Это забавно. Взад и вперед по коридору, улыбаясь при каждой встрече. Мы говорим «привет» и «пока». Мы ускоряем шаг, чтобы встретиться раньше. Мы переходим на бег. Мы смеемся каждый раз, когда встречаемся, и неловко хлопаем друг друга по рукам. Из сестринской выходит медсестра и велит нам успокоиться.

19.18

Снова в саду. Это не совсем сад. Это замкнутая со всех сторон площадка с несколькими стульями. На бетонном полу валяются окурки. Здесь буквально нечего делать.

19.45

Иду в кухню заварить себе чаю. Двое пациентов обнимаются. Они спрашивают, что мне нужно. Я ухожу, не дожидаясь, пока закипит чайник.

19.47

Снова в саду. Ничего нет.

21.40

Темно, уже ночь, рот и глаза у меня измазаны глиной, и дождь продолжается. Я пытаюсь нести его, но земля мокрая. Я поднимаю его и падаю, поднимаю и падаю, а он молчит. Его руки безжизненно свисают по бокам. Я умоляю его сказать хоть что-нибудь. Ну, пожалуйста! Скажи что-нибудь. Я снова падаю, я держу его, прижимаюсь лицом к его лицу, прижимаюсь так близко, что чувствую, как из него уходит тепло, и я прошу его сказать хоть что-нибудь. Пожалуйста. Пожалуйста. Говори со мной.

22.00

Зовут принимать лекарство. Жду в очереди за таблетками, которые я не хочу принимать. Стараюсь не смотреть на остальных пациентов. Они делают то же самое.

22.08

Получаю таблетки — смесь всевозможных форм и размеров в пластиковой чашке. Спрашиваю медсестру, от чего они.

— Это твои обычные таблетки, Мэтт, тебе надо их принять.

— Другие медсестры рассказывали мне, от чего они.

— Тогда ты знаешь.

— Пожалуйста, скажите.

— Хорошо. Вот эти две помогают от тревожных мыслей и голосов.

— Я не слышу голосов*.

— Ну…

— Я не слышу голосов, понятно? Это мой брат, мать вашу! Сколько раз я должен это повторять?

— Пожалуйста, не ругайся, Мэтт. Меня это пугает.

— Я не пытаюсь вас запугать.

— Хорошо, тогда, пожалуйста, перестань кричать.

— Сказать тебе, от чего другие таблетки?

— Да, пожалуйста.

— Эта — потому что у тебя есть побочные эффекты, она должна помочь от слюноотделения по ночам. А эта — снотворное. Вообще-то, можешь попробовать обойтись без нее.

— Это какая?

— Вот эта. Снотворное. Ее принимать необязательно.

— Хорошо, я попробую. От нее у меня во рту неприятный вкус.

— Металлический вкус?

— Да.

— Это часто бывает. Посмотрим, как ты сможешь обойтись без нее.

— Я не хотел пугать вас. Извините.

22.30

Ложусь спать. Жду сна.

22.36

Стук в дверь, и кто-то говорит, что меня зовут к телефону.

Ночная медсестра сидит на посту и читает журнал. Она смотрит, как я снимаю трубку.

— Алло.

— Извини, что я сегодня не смог приехать.

— Да ладно, ерунда.

— Это из-за мамы, она…

— Да ладно.

— Как твои дела?

— Это ты, Джейкоб?

— Да, дружище. Ты ведь сам знаешь.

Сестра делает вид, что читает журнал. Прижав трубку к щеке, я шепчу:

— Спасибо, что позвонил.

На другом конце молчание. Потом:

— Я не слышу тебя, Мэтт.

— Как твоя мама? — спрашиваю я.

— Нормально. Сегодня ей привезли новое кресло. Она жутко злится. Говорит, что из-за подголовника она выглядит как инвалид. Ну что за претензии? А как она хочет выглядеть?

Слышен чей-то смех. У него кто-то в гостях. Я спрашиваю, что они там задумали.

— А ты там как? — спрашивает он.

— Что вы задумали?

— Мы с Хамедом курим.

— Правда?

— Ага! Он раздобыл отличную травку. Хочешь, я принесу тебе немного в следующий раз? Я бы пришел сегодня, но, ты понимаешь, так получилось…

— Да ладно, не переживай.

Я не хочу, чтобы он курил с Хамедом. Я не знаю Хамеда. Я не хочу, чтобы мир вращался без меня точно так же, как раньше.

— Как тебе там? — спрашивает он.

— Спроси своего братца.

— Что ты сказал?

— Я сказал, что я тут заперт.

— Нет, раньше. Ты что-то сказал про моего брата.

Я ничего не отвечаю. Сестра переворачивает страницу журнала, глядя прямо на меня.

— Приходи завтра, если хочешь.

— Не знаю, как насчет завтра. У меня намечено…

— Ладно, приходи послезавтра.

Я сжимаю трубку так крепко, что больно костяшкам пальцев. Мне слышно мелодию запуска его Х-Box 360.

— Прости, чувак, мне надо идти. Мама зовет. Я тебе еще позвоню. Пока.

22.39

Слушаю автоматический голос из телефона: «Абонент прервал соединение». Абонент прервал соединение. У абонента и без вас дел по горло.

22.41

Вешаю трубку.

22.45

Лежу в постели. Завязываю узлы на простыне.

00.30

Встаю и прошу снотворное. Выкуриваю сигарету. Ложусь в постель. Жду сна.

1.00

Глазок в двери поднимается. Мне в грудь упирается луч фонарика и сразу же гаснет. Глазок опускается.

2.00

См. выше.

3.00

См. выше.

7.00

Меня будит стук в дверь, и медсестра зовет принимать лекарства. У меня во рту металлический вкус — побочный эффект снотворного.

(Повтор)

* я не слышу голосов

В саду ветер мел сухие листья по бетонному полу или бросал их на высокий проволочный забор.

Я подолгу сидел сосредоточенно и ждал, пока он проявится. Если я не отвлекался и не засыпал, он говорил со мной. Саймон предпочел быть со мной, а не с мамой или отцом, не со своими школьными приятелями. Мой брат не говорил с докторами и медсестрами, поэтому они не понимали.

Ночью, когда не мог уснуть, я наполнял раковину в своей палате холодной водой, чтобы умыться, и если вода вырывалась из крана с шипением и свистом, это Саймон говорил, что ему одиноко. Если, когда я открывал банку «Доктора Пеппера», пена вылезала за край крышки, это он приглашал с ним поиграть. Брат подавал мне знаки с помощью зуда, чиханья, послевкусия таблеток или того, как сахар падал с ложки.

Он был всюду и везде. Мельчайшие его частицы: электроны, протоны, нейтроны.

Будь я чуть восприимчивей, не будь мои чувства столь притуплены таблетками, я бы мог лучше расшифровать, что он пытается сказать с помощью движения листьев или косых взглядов пациентов, бесконечно тянущих свои сигареты рядом со мной.

Зацикленность на рисовании

Рисование — это способ быть в другом месте.

Мама принесла мне новый блокнот, и правильные карандаши, и перьевые ручки. Поэтому, когда я не курил и не пытался уснуть, я рисовал по памяти всякие наброски.

Я неплохо рисую. Маме даже кажется, что я рисую прекрасно. Дома у нее полный ящик моих картин и историй. Она хранит их с той поры, когда я был еще маленьким.

На ее юбилей — пятьдесят лет — я хотел сделать для нее что-нибудь особенное. Мне было пятнадцать, и я осознавал, что такой сын, как я, совсем не подарок. Мне хотелось сказать ей, что я ее люблю, и тогда для меня это было важно. Я решил нарисовать ее портрет, но когда я поделился этой идеей с папой, он сказал:

— Мне кажется, она бы предпочла наш семейный портрет.

Я знал, что он прав, и стал думать, как это сделать. Моя идея была — изобразить всех нас сидящими вместе на диване, но мне хотелось устроить сюрприз, поэтому я стал заходить в гостиную, когда она там смотрела телевизор или читала, и делать наброски, чтобы запомнить детали: как она держит голову, слегка наклонив ее на одну сторону, как скрещивает ноги, подложив ступню под лодыжку.

Мне кажется, личность скрывается именно за этими деталями, и если их точно ухватить, вы увидите самого человека.

После смерти Саймона прошло уже много времени, и не то чтобы мы каждый день его вспоминали. Ну, может, мама и вспоминала, а я, конечно же, нет. Совсем не так, как сейчас. Но я решил, что на семейном портрете он тоже должен присутствовать.

В конце концов я придумал штуку, которой очень горжусь, а со мной это бывает редко. Я взял одну из стоявших на камине фотографий Саймона, ту, на которой он гордо улыбается в своей новой школьной форме, и нарисовал ее на маленьком столике у дивана, куда мы кладем газеты. Маму я посадил рядом с ним, а себя — между ней и папой. Мамины скрещенные ноги получились у меня просто отлично, а папу я нарисовал прикусившим нижнюю губу, как он делает, когда старается сосредоточиться. Автопортрет — это самое трудное, надо ухватить свой собственный характер или хотя бы иметь о нем представление. Я долго думал и решил изобразить себя с блокнотом на коленях, рисующим какую-то картину. Если вы внимательно присмотритесь, то увидите верхний край картины — это как раз наш семейный портрет.

Мне кажется, именно этим я сейчас и занимаюсь: вписываю себя в свою собственную историю и рассказываю ее изнутри.

В больнице я сидел в саду и рисовал свою квартиру. Я представил себе кухню и изобразил ее целиком, с оббитым кафелем и вздувшимися обоями. Бабушка Ну стоит у раковины и чистит овощи, на стойке валяется пачка ее сигарет с ментолом. Когда я рисую картины по памяти, мне важно представлять себе, где бы я стоял, если бы действительно был там. Я стою в гостиной, меня не видно. Я даже изобразил с одной стороны кусочек дверного проема. Получилось неплохо, и я так ушел мыслями в свое занятие, что не заметил, что еще одна пациентка внимательно на меня смотрит.

Мне кажется, ее звали Джессика. Она сказала, что ей нравится моя картина, и не мог бы я нарисовать ее тоже?

Когда рисуешь то, что видишь перед собой, а не в воображении, ты все время чувствуешь, где находишься в этот момент. Не знаю, может, это и бессмысленно, но это правда.

У Джессики когда-то была дочка по имени Лилли, но Лилли была злом. Так сказала Джессика, когда объясняла, откуда у нее шрамы. Она пригласила меня в свою палату и задернула шторы. Я сказал, что мне будет легче рисовать ее при естественном свете, но она расстегнула блузку и сняла лифчик, и мы какое-то время сидели молча.

Я мог бы рисовать других пациентов, например, Тэмми в ее розовом халате, прижимающую к груди плюшевого медведя. И она будет в восторге от того, что ее заметили. Я мог бы нарисовать мужчину, который каждые десять минут проверяет, нет ли в его ботинках подслушивающих устройств, или запечатлеть метания Юэна, когда он бросается на стены в поисках острых ощущений. Я мог бы нарисовать Сьюзен, которая за обедом собирает солонки со всех столов, пока Алекс не начинает орать, чтобы она прекратила это делать, и они потом еще час дуются друг на друга. А еще засаленные волосы Шрины, которые она вырывала у себя клоками и разбрасывала по всем горизонтальным поверхностям. Я мог ее нарисовать, ухватив ту часть ее личности, которую она оставляла после себя.

В отделении было девятнадцать коек: новые пациенты поступали, старые выписывались, как в безумном отеле. Я мог нарисовать их всех. Но нарисовал только Джессику. Я нарисовал ее полуобнаженной в полумраке ее палаты. Я нарисовал ее шрамы. Она выкормила дьявола грудью, а потом отрезала боль.

— Здорово! Спасибо, Мэтт.

— На здоровье.

— Мне очень нравится.

— Я рад.

Мне не хотелось помнить, где я нахожусь, чувствовать, что я здесь. Я не стал рисовать никого из пациентов, не стал рисовать кабинет дежурной медсестры и ее саму с моим рисунком в руках, неодобрительно качающую головой.

— Она сказала, что ей понравилось, — слабо запротестовал я.

— Не в этом дело, Мэтью.

— Она сама попросила.

— Она испытывала давление. Она нездорова.

— Это полная херня.

— Я бы попросила тебя выбирать выражения.

— Но это все равно херня. Я даже не хотел рисовать эту суку.

— Хватит, Мэтью. Никто тебе не предъявляет претензий. Речь идет о допустимых пределах. Здесь все проходят лечение, включая тебя. Я прошу тебя больше не заходить в палаты к другим больным, даже если тебя пригласят.

— Она пригласила.

— И я прошу тебя не рисовать портреты других пациентов. Между нами говоря, я вижу, что ты талантлив.

— Вот только этого не надо, пожалуйста.

— Ну…

— Не надо. Как-нибудь обойдусь. И не хочу я больше никого тут рисовать. Я сам так решил. Мне и в тот раз не хотелось.

— Хорошо. Будем считать, что мы договорились. И Мэтт, я вовсе не собиралась тебя отчитывать.

— Я могу идти?

— Конечно.

Я нарисовал бабушку Ну на моей кухне и скамейку в саду, где мы сидели с Джейкобом, когда прогуливали школу. Я рисовал мир за стенами больницы. Если вы придете в гости к моим родителям, то увидите наш семейный портрет над камином. Маме он понравился. Рисование — это способ перенестись в другое место.

Зацикленность на письме

Томас не то бежал, не то ковылял. На нем были заляпанные кетчупом тренировочные штаны и футболка с надписью «Бристоль-сити».

Сигнализация гудела яростно и тревожно.

Он успел добежать до неработающего фонтана на дальнем конце склона, прежде чем его поймали медсестры Эта и Та, а еще медсестра Другая, которая в тот момент как раз пришла на работу, и на лодыжке у нее все еще был желтый люминесцентный браслет — такие надевают, чтобы штанина не попадала в велосипедную цепь. Я открыл окно в своей палате как можно шире, но, к сожалению, очень широко оно не открывается. В общем крике было почти невозможно разобрать, что говорит медсестра Та.

Томас орал не на нее. Он орал на Бога, тыча бесплатной Библией в сторону небес и выкрикивая ругательства.

Из всех здешних обитателей он ближе всего подходил под определение друга. Мы нечасто с ним разговаривали, но с того самого вечера, когда мы бегали по коридору и хлопали друг друга по рукам, он всегда садился рядом со мной за обедом, и я делился с ним табаком, когда у него кончался свой. У него было всего две темы для разговора: Бог и футбольный клуб «Бристоль-сити». Это две его большие любови, но, глядя на него сейчас, я подозреваю, что с одной из них он рассорился.

Медсестра Та положила руку ему на спину, под копну седеющих дредов. Я из своей комнаты не слышал, что она говорила, но думаю, что-то вроде:

— Успокойся, Томас. Все будет хорошо. Пожалуйста. Вернись в палату.

В принципе, было бы гуманней запирать входную дверь на замок, но если в отделении не было буйных, они предпочитали этого не делать, чтобы добровольные пациенты не чувствовали себя, как за решеткой. Теперь дверь, конечно, закроют. Уж Томас об этом позаботился.

Вокруг него уже собрались санитары, они обменивались многозначительными взглядами и менялись местами.

Я решил прочесть молитву и попросить Бога проявить капельку милосердия или чего-то такого. Я не силен в молитвах, поэтому бросился на поиски бесплатной Библии. Они тут в каждой палате. Как в гостинице. Я подумал, там отыщутся какие-то подсказки.

Книга нашлась в ящике рядом с кроватью, под моей «Нинтендо» и памяткой для пациентов, где разъясняется «Закон об оказании психиатрической помощи».

Но я опоздал. Они передвигались очень быстро. Если я не путаю, санитар Какой-то еще держал голову Томаса. Он был черный, как и Томас, с выступающими «кирпичиками» пресса, какие бывают лишь у тех, кто часами торчит в качалке, а еще с кривыми желтыми зубами, которые, казалось, выскакивали изо рта каждый раз, когда он улыбался.

Но сейчас никто не улыбался.

Санитар Тот так крепко держал руку Томаса, что у него побелели костяшки пальцев. Это был тощий парень с почти такой же бледной, как у меня, кожей и постоянно склоненной на сторону головой. С его лица не сходило жалостное выражение, он как бы говорил: «Хм, ну и как ты себя чувствуешь?» Но на самом деле он тоже держал Томаса довольно крепко. Томас сопротивлялся, но безуспешно.

Подоспевший на шум санитар Еще Один шел по другую сторону. Он был средних лет, лысый, толстый и потный.

Думаете, я злобствую?

У меня нет привычки смеяться над чужой внешностью. Обычно я на это вообще не обращаю внимания. Но тогда я жутко разозлился. Мне часто бывает противно, когда я вспоминаю о том, что видел в больнице. Я злюсь сейчас и злился тогда, когда смотрел, как Томас изо всех сил старается вырваться, так что даже не замечает, что его любимая футболка с надписью «Бристоль-сити» зацепилась за перила и в ней образовалась огромная дыра.

— Все будет хорошо, Томас. Все будет хорошо, — говорил санитар Тот.

Когда они потащили его вверх по склону, я отложил Библию в сторону. Полпачки «Голден Вирджинии», а потом обед — и то, что в этом заведении называют «нормальной жизнью», возобновилось.

Томаса на обеде не было. Я пошел на кухню, заварил две чашки чаю, положил в каждую по три кусочка сахара и потом, удостоверившись, что никто не смотрит, постучал в дверь его палаты.

— Томас, ты там?

Он не ответил.

— Я принес тебе чаю.

Я чуть приподнял глазок. Томас лежал в кровати, свернувшись калачиком, и сосал палец. Между колен у него была зажата подушка. Рядом на стуле висела разорванная футболка, аккуратно расправленная, а сверху лежала Библия.

Я никогда раньше не видел, чтобы взрослый человек так спал. С виду он казался спокойным. И очень отстраненным. Резинка его тренировочных штанов наполовину прикрывала два круглых кусочка лейкопластыря.

Сам я спал плохо.

Мне стало завидно.

В тот вечер я спросил, может ли кто-нибудь съездить со мной ко мне домой. Я не был дома уже больше месяца, и мне нужно проверить почту. Ну, так, по крайней мере, я сказал им.

Медсестра с велосипедным браслетом отперла главную дверь. Я придержал ее, пропуская вперед медсестру Эту, потому что бабушка Ну называет меня джентльменом.

— Знаешь, Мэтт, достали эти таксисты. Звонят, что уже на месте, а выходишь — никого нет. И так каждый раз.

Если вы знаете Бристоль, то, вероятно, больница «Саутмид» вам тоже знакома. Это не психушка и не сумасшедший дом, или как вы там такое называете. Это обычная больница, но в ней есть психиатрическое отделение. До того как я сюда попал, я не знал, что так бывает. Мы прошли по туннелю, соединяющему желтый дом с остальной частью, и теперь перемещались мимо родильного отделения, где останавливаются такси.

Было холодно, и небо заволокли низкие серые тучи. Но все равно приятно было оказаться снаружи. Медсестра Эта натянула шарф на самый подбородок. Она поеживалась.

— Прости, не знаю, почему я на тебя сорвалась. Ты ведь не виноват.

— Трудное выдалось утро, — подсказал я.

— В каком смысле?

— Ну, не знаю, наверное, из-за Томаса.

Она покачала головой.

— Извини, что так получилось. Наверное, неприятно смотреть на подобные…

— Как он?

— С ним все в порядке, Мэтт.

Мимо нас торопливым шагом прошел мужчина с букетом цветов и огромным плюшевым медведем под мышкой.

— Вы дали ему успокоительное? Или как это называется?

— Э… Я не могу обсуждать пациентов. Я не хочу показаться невежливой, но тебя я тоже ни с кем не стану обсуждать.

Больше говорить было не о чем, но молчание получилось слишком напряженным. Я почувствовал себя неловко, поэтому предпринял еще одну попытку:

— Я здесь появился на свет. Ведь это то здание, где рождаются дети?

— Угу.

— Тогда я родился здесь. И сейчас в первый раз с тех пор попал в больницу.

— Правда? И никаких сломанных рук и ног?

— Нет, ни разу.

Я мог бы рассказать ей, что я часто бывал в таких местах с Саймоном: по субботам мы с ездили в больницу «Френчей», куда он ходил с мамой на занятия по развитию речи, а мы с отцом оставались сидеть в машине и играли в слова.

Обычно я замечал, как они выходили на улицу и шли через парк, а Саймон в это время повторял гласные звуки. Папа притворялся, что ничего не замечает, и тогда я говорил:

— Я вижу кое-что, что начинается на М и на С.

Он нарочно отвечал неправильно: «Э-э, Маркса и Спенсера?» Или: «Дай подумать. Мартышку и слона?» Это было даже не смешно, но у него получалось смешно, или мне так казалось. Я заливался смехом.

Я бы мог рассказать об этом медсестре, но подъехало такси.

— Ну вот, давай проверим твою почту, — произнесла она, берясь за ручку двери.

Я защелкнул ремень, все еще удерживая в памяти воспоминания о том, как мама с Саймоном забиралась на заднее сиденье. Она целовала папу в щеку и спрашивала:

— Ты когда-нибудь расскажешь нам, над чем вы так смеетесь?

По субботам, после занятий по развитию речи мы ездили в гости к бабушке. Папиной маме. Она была старше, чем бабушка Ну. Она давным-давно умерла. Мне кажется, я уже про это рассказывал.

Я не могу вспомнить ее лица.

В дальнем конце ее дома располагалась маленькая комната без окон, которую бабушка называла библиотекой. Одну стену занимали дверь и торшер, зато три других стены были до потолка заставлены сотнями и сотнями книг. Я старался туда не заходить, из-за клаустрофобии и вообще. Там было холодно и страшно, и почти не слышно голосов взрослых, сидевших в гостиной. Но однажды я все-таки забрался туда, потому что Саймон надоедал мне со своими гласными, и мне хотелось побыть одному. Я помню, как водил пальцем по корешкам книг, в тусклом свете торшера читал имена авторов и играл в выдуманную мною игру. Я решил, что на корешке написано не имя автора, а имя того человека, для которого эта книга написана. Я подумал, что у каждого человека есть такая книга, с его именем на корешке, и, если поискать как следует, то обязательно найдется моя.

Я, конечно же, знал, что это выдумка, но, сидя за кухонным столом и уплетая коврижку, я рассказал об этом взрослым так, словно бы твердо в это верил.

Бабушка воскликнула:

— Какая прелесть!

А папа сказал:

— Солнышко, если ты хочешь, чтобы на книге было твое имя, тебе придется написать ее самому.

Медсестра Эта стояла на страже у моей двери, а я копался в груде валявшихся на ковре предложений кредитов и флаеров «Домино-пиццы». Никакой важной почты не было, да я ее и не ждал. На самом деле я приехал вовсе не для того, чтобы проверить почту.

Я прошел по полутемному прохладному холлу, мимо кухни. Вымытые банки от моего спецпроекта стояли на сушилке. В гостиной тоже были банки, аккуратно составленные вдоль стены. Как договорились, без моего разрешения ничего не выкинули.

Ковер был вычищен, и в воздухе стоял слабый запах свежей краски.

Я взял с деревянного столика тетрадь формата А4 в линейку. Пролистав ее, я выдрал исписанные страницы — у меня не было желания их перечитывать. Я боялся, что меня снова засосет. Примерно четверть оставалась чистой, и этого должно было хватить. Мама принесла мне блокноты для рисования, но переводить хорошую бумагу на писанину не хотелось. Понимаете, я решил начать записывать то, что вижу. Просто наблюдения: как выглядят медсестры и санитары, нет ли у них кривых желтых зубов, вылезающих изо рта, и все такое. На случай, если я когда-нибудь захочу написать об этом по-настоящему. Хотя в психбольнице надо быть с этим делом поосторожнее, как сказал мне Свин. Это от него я узнал про зацикленность на письме, но в то время мы с ним еще не были знакомы.

Надо сказать, что я пришел и не за тетрадью.

То, что мне было нужно, осталось в спальне. Ну, я, по крайней мере, на это надеялся. Запах краски здесь ощущался сильнее. Мне не очень приятно думать о том, что чувствовал мой отец. Один в моей комнате, молча закрашивающий безумие, которым я исписал все стены. Мама, конечно, предложила поехать с ним и помочь, но он отказался. Наверное, он сказал, что все не так страшно. Просто мазнуть в паре мест — вот и все. А она пусть лучше съездит повидается с родителями. Он сам справится.

Через маленькое окошко в комнату почти не проникал дневной свет. Я щелкнул выключателем. И тут я увидел, что он сам тоже кое-что написал. Не могу утверждать наверняка, но готов спорить на любые деньги, что это был первый и единственный раз, когда мой отец написал что-то на стене. Вы его не знаете, но, наверное, много раз встречали таких людей. Есть люди, которые пишут на стенах, и есть такие, которые не пишут. Даже в общественном туалете или на телефонной будке. Мой отец из тех, которые не пишут.

Но рядом с выключателем была надпись. Она предназначалась не для меня. Я уверен, потому что он ее закрасил, когда пришел в следующий раз положить второй слой. И он не мог знать, что меня отвезут домой, чтобы проверить почту. Я пробежал пальцами по словам, написанным шариковой ручкой. Там было:

Мы справимся, mon ami, мы справимся с этим вместе

Я плохо соображал из-за успокаивающих таблеток, но все равно сердце у меня сжалось. Я чувствовал его боль. И боялся, что он ошибается.

Я торопливо обшарил ящики комода. Надо было убираться отсюда как можно скорее.

— Все в порядке? — спросила медсестра Эта.

Я практически сбил ее с ног, так быстро я выскочил из комнаты.

— Я готов. Извините. Мы можем идти?

Она посмотрела на один-единственный пластиковый пакет, который я прижимал к груди.

— Это все, что ты берешь с собой?

— Да. Спасибо, что съездили со мной. Идем?

— Конечно. Но может быть, стоит…

— Пожалуйста. Это все, что мне нужно.

— Хорошо. Такси все еще ждет. Мы можем ехать прямо сейчас.

На стук в дверь Томас не ответил. Я как можно тише вошел в палату, хотя, мне кажется, его бы не разбудил и стук барабанов.

Я достал футболку из пакета. Вообще-то, футболом я не интересуюсь. Даже не помню, откуда у меня футболка «Бристоль-сити». Она с незапамятных времен валялась у меня в ящике комода. Должно быть, ждала этого момента. Наверное, она устарела сто сезонов назад. Зато на ней не было огромной дыры.

Я аккуратно обернул ее вокруг его плеч.

— Это тебе, приятель.

Он даже не пошевелился.

Пустой полый бух

Сегодня только пятнадцать минут, а потом — на укол. У меня проблемы с таблетками, и поэтому меня ждет длинная, острая игла.

Каждую неделю стороны чередуются.

Но сейчас я не хочу об этом думать. Лучше не думать до тех самых пор, пока тебя не поведут на укол.

Повторяюсь?

Просто моя жизнь — сплошной копипаст.

Сегодня здесь странный воздух. Словами это не объяснить. Как сказала бы бабушка Ну, его можно резать ножом. Сотрудники постоянно убегают в комнату для персонала и там мрачно перешептываются. Нельзя сказать, что они от нас прячутся, их видно через окно в стене. С нами они веселы и приветливы, как будто все у них тип-топ. Но выглядят они отвратно. То есть я не хочу сказать про них гадость. Просто они выглядят усталыми. Или подавленными. Мне, вообще-то, их жалко. Прямо сейчас Джанетт, которая ведет группу арт-терапии, разговаривает с Вероникой со своим обычным восторженным придыханием, но видно, что это показное, она делает это на автомате.

А может, мне это все мерещится. Я вчера поздно лег: пил со Свином. А сегодня утром мы еще добавили. Свин — это не имя. Свин — это ярлык.

Но вот о чем я подумал.

Это ярлык, который он прилепил на себя сам, чтобы закрыть ярлыки, которые прилепили на него другие. Такие, как БЕЗДОМНЫЙ и АЛКОГОЛИК. Он жутко умный. Он говорит немного невнятно и часто отвлекается, но, если вникнуть, у него не голова — а хранилище фактов. Это Свин объяснил мне насчет зацикленности на письме. Он в первый раз сказал про это, когда мы с ним вместе пили, и я расслабился и начал ему выкладывать про Дениз, и Клик-Клика, и доктора Клемента, и остальных больших шишек, которым платят за то, чтобы они контролировали мою жизнь.

Но, наверное, он и вчера вечером это говорил. Он все время повторяется, когда пьяный, а пьяный он довольно часто. Наверное, в его жизни тоже сплошной копипаст.

Он сделал большой глоток пива.

— Это было в семидесятых. Тебя, парень, тогда еще на свете не было. Но ты не думай. Ничего не меняется.

Вот как было дело

В семидесятых группа исследователей симулировала симптомы болезни, чтобы стать пациентами нескольких психиатрических клиник в пяти различных американских штатах. Они говорили, что слышат голоса, произносящие три слова: пустой, полый, бух. Сразу же после госпитализации они бросали притворяться и больше не упоминали про голоса.

А вот и безумие

Врачи не верили, что они поправились, и все равно держали их в больнице — некоторые из этих исследователей в результате провели там несколько месяцев. Их отказывались выпускать, пока они не признают наличие у себя психического заболевания и не согласятся принимать лекарства. Так действуют ярлыки. Они приклеиваются.

Если люди считают тебя СУМАСШЕДШИМ то, что бы ты ни делал — все будет нести на себе штамп «СУМАСШЕСТВИЕ».

Один из исследователей вел дневник — он записывал, как с ним обращались, чем кормили и все такое. Когда эксперимент был закончен, он смог прочесть, что писали о нем доктора и медсестры. Они видели, что он что-то царапает в своей тетради, и фиксировали это так: пациент проявляет зацикленность на письме.

И что это вообще значит?

Я не придуриваюсь. Я честно не понимаю, что это значит. Это то, что я делаю? Я проявляю зацикленность на письме? Я еще и рисую. Это зацикленность на рисовании? Между нами, я время от времени хожу посрать. На этом я тоже зациклен?

Ну что тут скажешь? У Свина есть на этот счет хорошая поговорка, и мы повторяем ее, как мантру, как особое рукопожатие. Мы открываем новую банку пива, и когда оно плюется нам на руки, Свин фыркает:

— Всех мудаков не переделаешь.

Потом мы чокаемся банками и орем изо всех сил, стараясь перекричать шум улицы:

— Но к этому надо стремиться!

Я знаю, это глупо, но вроде как помогает.

Вообще-то, мне надо идти.

Дениз только что появилась в конце коридора.

— Приходи, когда будешь готов, Мэтт.

Обычно я заставляю ее ждать. Вроде как стою на своем. Но она сегодня какая-то расстроенная, и мне, честно говоря, ее жалко. Серьезно, кажется, воздух можно резать ножом. Да что ножом, тупыми ножницами, которые выдают в группе арт-терапии. Явно что-то случилось.

Распахнуть

Мы смотрели «Истэндерс», сидя на большом зеленом диване.

Я, мама и папа сидели на диване, а Саймон обычно устраивался на ковре, скрестив ноги по-турецки.

Это была серия, в которой Бьянка уезжает из Уолфорда, но с тех пор прошло уже сто лет. Я ее помню только потому, что Саймон был неравнодушен к Бьянке. Мне горько думать об этом. Или просто грустно. Невероятно грустно. Теперь это наш новый семейный портрет: мы втроем сидим на диване и смотрим на то место, где раньше был Саймон.

Я вам уже об этом говорил.

Я сказал, что «Истэндерс» был нашим ритуалом, что мы даже записывали серии, которые не могли посмотреть. Я больше не упоминал о нем, поскольку серия, в которой Бьянка уехала, стала для нас последней. Мы больше не смотрели «Истэндерс» всей семьей, и с тех пор я не видел ни одной серии от начала до конца. Прошло почти десять лет. Я докурил свой табак. Принял последнюю таблетку снотворного. Мне ничего не оставалось, кроме как сидеть в продавленном кресле в холле перед телевизором и пытаться не обращать внимания на тошноту, головную боль, голод, оцепенение и истощение — последствия двух белых таблеток в день.

В холле толклась куча народу. Из столовой принесли дополнительные стулья, и парочка медсестер зависла в дверях. Все хотели посмотреть эту серию.

Он показался где-то в начале музыкальной заставки. Я заметил его на карте Лондона, когда камера поворачивает и отдаляется.

Иногда весь мир становится похож на крошечный шрифт внизу рекламного объявления, и кажется, что во всяких мелочах, вроде улыбки или рукопожатия, прячутся тайные знаки. Это была не улыбка или рукопожатие, это была серия «Истэндерс», в которой после почти десятилетнего отсутствия Бьянка наконец возвращается. Я снова увидел ее рыжие волосы и веснушки.

Можно убеждать себя, что это просто совпадение, что всякое бывает. Все меня спрашивают, как я это докажу, призывают подумать, возможно ли такое в принципе. Можно, конечно, было бы стиснуть кулаки посильнее, прижать их костяшками к вискам и постараться найти рациональное объяснение.

Но пользы от этого не было бы никакой, потому что даже сейчас я отказываюсь поверить, что он не пытался мне что-то сказать.

В ту ночь я не мог уснуть.

Я, наверное, сто раз прошел коридор из конца в конец, так что мои босые ноги замерзли на холодном полу. Каждый раз я проходил мимо санитара со связкой ключей и облупленным красным планшетом для бумаг. Иногда он сидел за столом в ярком свете настольной лампы, а иногда рыскал в полутьме, заглядывая через глазки в палаты. Время от времени он кривил бровь в мою сторону и просматривал список пациентов в поисках моей фамилии.

Персонал наблюдает за пациентами по очереди, обходя отделение каждые пятнадцать минут, чтобы убедиться, что никто не сбежал или того хуже. Я знаю, потому что я за ними слежу. Они следят за мной. А я за ними.

Когда старший брат зовет, надо идти и играть с ним, если ты хочешь выйти из психиатрической больницы, первое, что нужно сделать, — это наблюдать.

На следующее утро я стоял, потея в халате, пока медсестра собирала мне таблетки, снимала с них фольгу и складывала в пластмассовую чашечку.

— Держи, Мэтт.

— А скажите, для чего они?

— Может, ты мне скажешь?

— Я не помню.

— Думаю, ты вспомнишь, если постараешься.

Я уже хорошо знал эту сестру. Ее звали Клэр, или, может, Энна.

— Попробуй, — сказала она. — Это ведь твои лекарства, не мои.

— Вы смотрели «Истэндерс?»

— Резкая смена темы…

— Так смотрели?

— Когда?

— Вчера. Смотрели?

— Я не слежу за ними. И что, хорошая была серия?

— Не знаю, что сказать.

Она отдала мне одну чашечку с таблетками, а в другую налила воды из кувшина.

В психиатрических больницах медсестры не похожи на медсестер. Они не носят белых халатов, как мы в доме престарелых, и не расхаживают по отделениям со смирительными рубашками в руках. Клэр или, может, Энна была одета в джинсы и кардиган, в губе — кольцо, а в волосах — красные прядки. Думаю, она была лишь немного старше меня.

— Ты должен говорить, — сказала она наконец. — Если ты будешь молчать, как мы сможем тебе помочь?

Они всегда так говорят. Обычно я на это не реагирую, но на этот раз ответил:

— У меня зуб болит. Там, где кусочек откололся. Мама все время пристает ко мне. Говорит, что ей не хватает моей улыбки. Если вы не слишком заняты…

— Хочешь сходить к зубному?

— Да, если можно.

Я обычно ни о чем не прошу, и она была явно рада этой просьбе. Они называют это прогрессом и пишут об этом в своих заметках. Я знаю, потому что следил за ними. Они следят за мной. А я за ними.

— Конечно, можно. Легко. Ты записан в какой-нибудь клинике?

Я покачал головой и отвернулся. Мне не хотелось врать вслух, она могла догадаться.

— Не беда, — сказала она. — Рядом с железнодорожной станцией есть стоматологическая неотложка. Можем заскочить туда. Знаешь, Мэтт, полицейский, который тебя привез, так переживал, что ты расшибся в его дежурство, что хотел сам тебя отвести к врачу.

— А чего тогда не отвел?

У меня получилось грубо. Я не хотел, просто так вышло. Я не умею долго разговаривать. Я весь покрываюсь потом, мне кажется, что даже халат у меня на спине промокает.

Возможно, Клэр-или-Энна тоже потела, разговаривая со мной.

— Ну, как… Нельзя же… Ты был совершенно дезориентирован, тебе надо было сначала оказать помощь. Но он хотел удостовериться, что мы отведем тебя к зубному, как только сможем. И слушай, иди одевайся, а я постараюсь поскорее со всем тут управиться.

Я стоял над раковиной, глядя на себя в зеркало.

Я засунул палец под язык и выковырял беловатый ком таблеток, отчего меня едва не вырвало. Затем смыл улику в водопровод.

Утро обещало быть солнечным. Тонкие занавески в моей палате немного не доставали до подоконника. Я держал пепельницу на подоконнике. Нам не разрешали курить в палатах, но я все равно курил, и они не очень придирались. Я выменял пепельницу у другого пациента в обмен на пару пакетов фруктового сока. Она была сделана из тяжелого хрусталя, раньше такие стояли в пабах, и отбрасывала на мою кровать радужный отсвет.

Я снял халат и голый лег на кровать, чтобы радуга оказалась на моей коже. Бессонная ночь давала о себе знать. Я плыл в цветах, размышляя о том, как они прекрасны, когда услышал что-то вроде рычания.

— Привет, кто там? — Рычание повторилось. Оно доносилось из-под кровати. — Кто там? Перестань. Ответь мне.

Когда под кроватью прыснули от смеха, я уже знал, кто это. Я не стал подниматься, просто перегнулся через край и медленно приподнял свисающую простыню. Смех превратился в вопль восторга.

— Я знал, что это ты.

Его лицо было разрисовано оранжевыми и черными полосками, на кончике носа — черное пятно с линиями усиков.

— Я тигр, — с радостной ухмылкой заявил он. — Похож я на тигра?

— Самый лучший тигр из всех, что я видел, — улыбнулся я.

Он снова зарычал. Потом лег на живот и стал извиваться:

— Я похож на тигра, но ползаю, как змея.

Ему всегда было трудно выговаривать букву З, и большая часть занятий по развитию речи посвящалась этой букве. Он отлично справился с «ползаю как змея», и я знал, что ему приятно будет это услышать.

— Очень хорошо, — сказал я. — У тебя хорошо получается, Саймон.

Он просиял от счастья, а потом прыгнул на меня и обхватил руками за шею. Я не стал сопротивляться и повалился под его весом. Было так приятно обнимать его, я с трудом дышал.

Его физиономия сморщилась.

— А что ты делал у раковины, Мэтью?

— Ты за мной следил?

Он старательно закивал, сгибаясь чуть ли не до пояса и хихикая.

— Я тебя видел, я тебя видел!

— Тогда ты сам знаешь, что я делал.

Теперь он наклонился над раковиной, пристально глядя в сливное отверстие. Он мог перенестись куда угодно в мгновение ока, мог перемещаться во времени.

— Зачем ты выплюнул лекарство? Ты хочешь болеть?

— А ты хочешь, чтобы мы играли вместе?

Он посмотрел на меня. Я никогда не видел его таким серьезным.

— Всегда, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты играл со мною всегда.

Его серьезность немного испугала меня. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок, и укрылся одеялом.

— Мне восемь, — сказал он из ниоткуда. Он считал по пальцам в воздухе. Высунув язык от напряжения, он загнул два. — Значит, тебе шесть.

— Нет, мне уже не шесть.

Саймон стоял, глядя в недоумении на свои пальцы. Мне стало стыдно, что я теперь старший, что оставил его позади, и я не знал что сказать. Потом мне в голову пришла одна мысль. Я залез в ящик тумбочки у кровати, вытащил свой бумажник и аккуратно достал оттуда фотографию.

— Смотри, — сказал я. — Помнишь?

Саймон уселся на кровать рядом со мной, его носки не доставали до пола. Он задрыгал ногами от возбуждения. — В зоопарке! В зоопарке!

— Точно. Видишь? Я тоже тигр.

Когда мне исполнилось шесть лет, мы пошли отпраздновать это событие в бристольский зоопарк, и там нам раскрасили лица под тигров. Бабушка Ну сфотографировала нас щекой к щеке, и мы оба рычали в камеру. Она хранила этот снимок в своей сумочке много лет, но когда я однажды сказал, что это моя любимая фотография, она отдала ее мне. Я стал отказываться, но спорить с ней бесполезно.

— В бумажнике у меня лежало еще кое-что, но я не хотел ему показывать, чтобы не обнадеживать раньше времени. Это был сложенный листок бумаги, засунутый за платежную карту. Ресепшионистка в отделении распечатала мне его из Интернета пару дней назад. Симпатичная тетка, она постоянно жевала жвачку и болтала с уборщицами о своей дочери, о том, что она заканчивает последний класс музыкальной школы, а еще занимается чечеткой, и там ее тоже очень хвалят.

Я дожидался паузы в их разговоре, но ее не последовало. Даже не переведя дыхания, она повернулась ко мне и спросила:

— Ты хочешь что-то спросить, дорогуша?

— Мне нужно узнать адрес, — сказал я. — Можете посмотреть на своем компьютере?

— Угу.

— Э-э… Это база отдыха. Кемпинг. Я точно не помню, где он расположен. Кажется…

— Как он называется, дорогуша?

— Прошу прощения. Конечно. Он называется «Оушн Коув». Вернее, раньше так назывался… Думаю…

Ее длинные красные ногти уже барабанили по клавишам с пулеметной быстротой.

— «Оушн Коув» — кемпинг в Портленде, Дорсет. Это тот?

Папа сидел за рулем «Форда Мондео», а мама подкармливала его чипсами и кусочками яблок.

Саймон спал рядом с Трансформером, обнимающим его колени. Я играл в «Геймбой», пока не сели батарейки. Потом мы спорили, кто первый увидит море. Родители дали мне выиграть. Мама послала мне воздушный поцелуй в зеркало дальнего вида.

Папа открыл люк в крыше и еще сказал, как ему приятно вдохнуть свежий морской воздух. Когда мы, перевалив через «лежачего полицейского», въехали в ворота кемпинга, Саймон от сотрясения проснулся. Его глаза расширились, он захлопал в ладоши, не в силах найти слова.

— Это тот, дорогуша?

— Да, тот. Это там, где…

Она щелкнула мышкой, и Гугл выплюнул адрес вместе с маленькой картой.

Если бы она спросила, зачем мне это нужно, я бы, наверное, сказал ей правду. Там я оставил своего брата, и там я ему нужен больше всего.

Может, тогда бы она очнулась от своего транса, сочувственно кивнула головой и сказала:

— Послушай, дорогуша, посиди тут минутку, а я сбегаю к медсестрам, поищу кого-нибудь, кто может с тобой поговорить по душам.

Но она этого не сделала.

Но она не спросила потому что

так сошлись для меня ЗВЕЗДЫ

во всей ВСЕЛЕННОЙ

и потому что, когда я засунул сложенный листок в бумажник, она начала рассказывать уборщицам, что ее дочь серьезно подумывает о том, чтобы заняться балетом, но в неделе всего семь дней.

Я резко вскочил на ноги. Радуги пропали, а с ними вместе и Саймон. Клэр-или-Энна стояла в дверном проеме.

— Я заказала такси, — сказала она. — Машина приедет через двадцать минут.

Я потер лицо ладонями. На подушке осталось большое мокрое пятно.

— Кажется, кое-кто снова завалился спать, — сказала Клэр-или-Энна. — Одевайся. Погода прекрасная, похоже, весна наконец начинается. Я тебя позову, когда подъедет такси.

Я плеснул в лицо холодной воды и, порывшись в груде шмоток на полу, выбрал широкие штаны и камуфляжную куртку. Я вовсе не мечтал стать военным, ничего подобного. Просто в тот период я носил камуфляж, чтобы чувствовать себя смелым.

Я сел на кровать, чтобы зашнуровать ботинки.

— Я знаю, ты еще там, Сай.

Он никогда не умел вести себя тихо. Даже когда прятался за дверью перед папиным приходом. Как только я закрыл дверь, из палаты донеслось радостное хихиканье.

Клэр-или-Энна поблагодарила водителя и сказала, что ему позвонят из отделения, когда надо будет нас забирать. В холле появилась врач в туго натянутой на подбородок хирургической маске.

— Мэтью Хомс, — вызвала она.

Я повернулся к Клэр-или-Энне:

— Можно, я пойду один?

Она на секунду задумалась:

— Ладно. Хорошо. Я подожду здесь.

Я сказал зубному, что сейчас вернусь. Только сбегаю по-быстрому в туалет.

— Вдоль по коридору, вторая дверь направо, — объяснила она. — Подходи, когда сделаешь дела.

В зубных клиниках нет охраны, никто не запирает двери, никто не шляется по коридору со связками ключей и красными планшетами для бумаг. Вообще-то, у меня есть свой зубной врач, но «неотложка» гораздо ближе к железнодорожному вокзалу.

Когда твой брат зовет, когда пришло время идти и играть, а тебе надо сбежать из психиатрической клиники, первое, что нужно делать, — это наблюдать. Тогда все остальное несложно. Тогда всю трудную работу сделают за тебя. Можете восхищаться. Я пациент психушки, но не идиот.

Потерпи чуть-чуть

Дениз была недовольна, когда на следующее утро я пришел на укол немытый и воняющий перегаром.

— От тебя пахнет пивом, Мэтт.

— Ну и что? Имею право.

Она покачала головой и устало вздохнула.

— Конечно, имеешь.

Мы прошли в небольшой кабинет в конце коридора, где обычно происходят разговоры по душам. Там всегда пахнет дезинфицирующим средством. Это мешает. Мне бывает трудно справиться с приступами паники перед уколом, а тут еще запах дезинфицирующего средства.

Дениз открыла свой набор хитростей, и я спросил, можно ли мне попить водички. Она махнула рукой в сторону раковины.

— Пожалуйста.

Я взял кувшин с напечатанным на боку длинным названием лекарства и девизом: «Помогаем сегодня ради завтра». Такие кувшины приносят представители фармацевтических компаний. Когда я последний раз заходил в офис одолжить «Словарь медработника», то насчитал три кувшина, коврик для мыши, связку ручек, две пачки стикеров и настенные часы. На всех красовались названия лекарств. Это все равно что показывать заключенным рекламу замков и решеток. Надо было так сразу и сказать им, потому что это точно подмечено, я считаю, но хорошая мысль всегда приходит в голову только потом.

Я залпом осушил кувшин и налил себе второй. Дениз внимательно меня разглядывала.

— Мы пили со Свином, — пояснил я. Как будто желание выпить два кувшина воды нуждается в объяснениях. — А сегодня утром добавили еще пару банок.

— Знаешь, Мэтт, ты сам себе худший враг.

Странно говорить такое человеку с серьезным психическим заболеванием. Конечно, я сам себе худший враг. В этом-то все и дело. Но я не сказал ей этого. Не потому что она выглядела усталой. Она к тому же выглядела очень расстроенной. И обычно она устраивает мне небольшую лекцию, но в этот раз не стала. Не стала читать мне лекций. Я догадался, потому что она еще раз вздохнула. Этот вздох говорил: «Не сегодня. Сегодня мы просто сделаем все по-быстрому».

— Боюсь, что у меня плохие новости, — сказала она.

Я же говорил, что сегодня тут странная атмосфера. Я еще сказал, воздух такой, что его можно резать ножом. И даже уродскими тупыми ножницами, которые выдают в группе арт-терапии.

Дениз — женщина, а это значит, что она может делать несколько дел одновременно. Ну, по крайней мере, я такое слышал. Люди часто обсуждают подобную ерунду.

— «Хоуп-роуд» сокращают финансирование, — сказала она. — Нам придется уменьшить количество групп, а может, и вовсе закрыть их.

— Понятно.

— Мы надеялись, что этого удастся избежать. Но сокращения идут по всей системе психиатрической помощи. Да и вообще по всей службе здравоохранения. И исключений, похоже, ни для кого не делают.

Надо было как-то реагировать, и я спросил:

— Вы потеряете работу?

Она улыбнулась, но по-прежнему выглядела опечаленной.

— Очень мило с твоей стороны. Думаю, работу я не потеряю, но у нас будут сокращения. Все это застало нас врасплох, если честно. На эту неделю запланированы кое-какие консультации, но боюсь… Поэтому мы решили, что надо поставить в известность получателей услуг, чтобы это не стало для них неожиданностью.

— Кого?

— Получателей услуг. Э-э… Пациентов.

— А-а… Понятно.

Вечно они придумывают для нас клички. Получатели услуг, судя по всему, последняя. Наверное, есть люди, которым платят, чтобы они придумывали эту фигню.

Я вспомнил о Стиве. Он явно из тех, кто скажет «получатели услуг». Он разговаривает так, словно рассчитывает заслужить рыцарское звание за чуткость и тактичность. Но когда я представил, что он лишится работы… Честно говоря, меня это тоже застало врасплох. Я не испытываю ненависти к этим людям. Мне просто не нравится зависеть от них.

— А как насчет Стива?..

— Знаешь, я не хочу сейчас во все это вникать. Это не мое дело. Я просто должна предупредить тебя насчет…

Она замолчала на полуслове, и я не мог понять, то ли это она от расстройства, то ли просто пытается сосредоточиться. Наверное, пытается сосредоточиться, чтобы справиться с расстройством.

— Вы плачете? — спросил я. — Хотите водички?

— Нет, нет. Все нормально. Просто это такой удар для всех нас.

Она глубоко вдохнула и медленно, плавно выдохнула. Видимо, она тоже пользуется дыхательными упражнениями, которым они нас учат. Врачу, исцелися сам, что называется. А потом она произнесла речь. Наверное, она уже несколько раз ее повторяла. Что, чем бы дело ни кончилось, она будет со мной работать. Будет приходить ко мне домой, помогать заполнять анкеты и все такое. И мы по-прежнему сможем встречаться в кафе, в котором мы иногда встречаемся. Или вместе ходить в магазин. И что я вполне способен сам за себя отвечать и она в меня верит. Я не хочу сказать, что это была плохая речь, просто говорю, что она повторяла заученный текст.

Но потом, мне кажется, ее понесло. Потому что за все то время, что мы с ней знакомы, я ни разу не слышал от нее ни одного бранного слова. Она очень спокойный человек. Думаю, иначе она бы тут не работала. Я ни разу не видел, чтобы она вышла из себя или потеряла самообладание, но когда она наполняла шприц, ее руки немного тряслись, и она пробормотала себе под нос:

— Гребаное правительство.

Именно так она и сказала. «Гребаное». Никогда в жизни не слышал, чтобы люди действительно так говорили. И из-за этого стало совсем грустно. Было очень неприятно видеть ее в таком состоянии. Мне не нравится, когда кто-нибудь рядом со мной сильно расстроен. Я не умею утешать людей. Я подумал, не погладить ли ее по руке, но что если она отстранится? Конечно, можно сказать, что все будет хорошо, но откуда я мог знать наверняка?

Вообще-то, мы по разные стороны. Поэтому, обернувшись и увидев у меня на лице улыбку, она решила, что я издеваюсь. Я улыбался от неловкости, но невозможно узнать, что означает та или иная улыбка, если она не на твоем собственном лице. Все остальные видят в этой улыбке то, что ожидают увидеть.

— Послушай, — сердито сказала она, — я знаю, тебе тут не нравится.

— Мне все равно.

— Нет, тебе не все равно. И это понятно. Но это очень нужное учреждение, здесь помогают множеству людей.

Это было нечестно с ее стороны. Делать из меня врага. На чьей бы стороне я, по ее мнению, ни находился, не я угрожаю закрыть это заведение. Странно, что в этом вопросе никто не советуется с получателями услуг.

— Ладно, — сказала она, успокаиваясь. — Я просто хотела, чтобы ты знал. Это еще не окончательно, но все может произойти в один момент. Теперь все решают деньги. От нас мало что зависит.

Я посмотрел на шприц, на блестящую иглу.

— А сколько стоит один укол?

— Это другое дело, Мэтт. Без этого ты снова окажешься в больнице.

— Не желаете ли взглянуть на мою задницу, Дениз?

Она хмыкнула. Это сразу разрядило обстановку. Иногда мы можем отлично ладить. Она с притворным жеманством взяла листок бумаги и стала обмахиваться им, как веером, изображая дам из исторических сериалов.

— Ах, мистер Хомс! Какая девушка устоит перед таким предложением?

Я расстегнул ремень, спустил штаны и оттянул вниз резинку от трусов, а она присела на корточки рядом со мной. Мне кажется, в кино такое не показывают. У меня проблемы с таблетками, и поэтому меня ждет длинная, острая игла. Каждую неделю стороны чередуются. Я же говорю, они используют меня, как гребаную подушку для иголок.

— Ладно. Потерпи чуть-чуть.

Мне пришлось взяться за край стола и постоянно сглатывать, чтобы не блевануть.

— Почти все, — сказала она.

Она прижала к месту укола ватку и залепила пластырем.

Трудно сказать, что надо говорить в такой ситуации. Но на этот раз у меня был вопрос.

— А мне можно будет пользоваться компьютером?

Дениз выкинула использованную иголку в специальное пластиковое ведро и защелкнула крышку.

— Честно говоря, не знаю, Мэтт. Пока все в подвешенном состоянии. Последнее, что я слышала, — что половину здания сдадут в аренду какой-то компании, которая занимается графическим дизайном. А ты часто им пользуешься?

— Чем?

— Компьютером.

— Нет, только когда он никому не нужен.

— Я не упрекаю. Хорошо, что ты научился на нем работать. Будет приятно почитать, что у тебя получится, если ты, конечно, позволишь…

— Можно, я возьму?

— Ты о чем?

Я указывал на листок бумаги, которым она обмахивалась, как веером.

— Э-э… Конечно, возьми. Это инструкция для медсестер. Могу дать тебе листок с информацией для пациентов, если хочешь.

— Пациентов? Я думал, мы — получатели услуг.

— Ну… Да.

— Так графическим дизайном, говорите?

Она пожала плечами.

— Вроде бы. Ничего определенного. Надо провести еще кое-какие консультации. Как только что-нибудь станет известно наверняка, я тебе скажу. Но главное, пациентам по-прежнему будут оказывать помощь. Не волнуйся.

Уходя, я развернул лист бумаги и показал на картинки:

— Но мне кажется, графические дизайнеры тоже нужны.

Дениз в притворном возмущении закатила глаза. Иногда мы можем отлично ладить.

— Это как посмотреть, — сказала она. — А теперь иди домой отдыхать.

ШИЗОФРЕНИЯ сущ. — серьезное психическое расстройство, характеризующееся распадом процессов мышления и восприятия, а также эмоциональных реакций.

Этимология: от др. — греч. «шизо» — раскалываю + «френ» — рассудок.

Когда я смотрю на фотографию, на которой мы с Саймоном сняты в бристольском зоопарке с раскрашенными под тигров лицами, я смотрю на себя, но себя там не вижу.

Я знаю, что он — это я, но не помню, чтобы мне когда-то было шесть лет, я ходил в зоопарк и там мое лицо раскрасили под тигра, а потом я улыбался в объектив. Я не помню, чтобы щека моего брата прижималась к моей и черные полоски на наших лицах залезали на оранжевые.

Если я вглядываюсь повнимательней, то вижу, что глаза у нас одного цвета, не у меня и Саймона, а у меня и мальчика, который тоже я и которого я теперь не узнаю, с которым у меня нет ни единой общей мысли, тревоги или надежды.

Мы один и тот же человек, единственное, что разделяет нас, — промежуток времени. Между нами есть неразрывная связь, но я его больше не знаю.

Я — это я. Я сижу на стуле в своей квартире с волдырями на руках. В зубах у меня сигарета, а на коленях лежит пишущая машинка. Тяжелая. Я чувствую ее вес, и это неприятно, скоро я сменю позу или поставлю машинку на стол и пересяду на деревянную табуретку. Это я, это то, что происходит прямо сейчас, но в том месте в голове, где формируется изображение, я вижу другого себя.

Солнечный день, начало весны. Сойдя с поезда, я почувствовал себя в большей безопасности. Не то чтобы ребенок очень громко кричал, но когда дети плачут, остальные пассажиры начинают переглядываться. Слишком много намеков. Большую часть поездки я простоял в тамбуре между вагонами, изредка отлучаясь в туалет покурить.

— Молодой человек, вы, случайно, не заблудились?

Я шел по указателям, но на последнем круговом перекрестке в дальнем конце бухты указатель отсутствовал. Там шли дорожные работы, суетились люди в касках и желтых жилетах, грохот отбойного молотка мешал сосредоточиться. Я не заметил седую старушку, которая терпеливо дожидалась, когда зажжется зеленый, чтобы перейти улицу. От нее пахло душистым мылом. Этот запах пробивался даже сквозь маслянистую вонь свежего гудрона.

Я смотрел в карту-схему, которую распечатала для меня секретарь в отделении, пытаясь разобраться в ней. Я постарался придать своему голосу спокойствие и уверенность.

— Да, немного. Мне нужно в Портленд. Вы не покажете дорогу?

Она опиралась на палку, утыканную серебряными бляхами из таких мест, как Лендс-Энд и Лейк-Дистрикт. Она наклонилась ко мне, и палка задрожала.

— Говорите погромче, пожалуйста.

— Неважно, — ответил я. — Не беспокойтесь. Я не заблудился.

— Чудесный день, не правда ли?

Было еще холодно ходить без свитера, но небо сияло голубизной, отражая воду залива. Однако она выразилась именно так. Рыбаки стояли вдоль причала, как статуи, в грязных пластмассовых коробочках у их ног извивалась наживка.

— Вы сказали, Портленд? — вдруг спросила старушка, как делают люди, когда внезапно понимают, о чем их спрашивали.

Я кивнул.

Я всегда сочинял истории, даже совсем еще маленьким. Первые попытки были ужасны. Но когда, став чуть постарше, я оказался заперт дома, за кухонным столом, заваленным рабочими тетрадями по английскому языку, рядом с электрической печатной машинкой и сумасшедшей матерью, они стали выходить у меня гораздо лучше. Я сочинял про магов и чудовищ, про таинственные земли, где происходят приключения.

Я сочинял всегда.

Старушка задумалась. Есть тропинка, идущая вдоль побережья из Уэймута в Портленд, объяснила она. Вдоль Родвелл-трейл. Это заброшенная железная дорога. Рельсы сняли много лет назад, но платформы остались и заросли травой и колючими кустами. Размахивая палкой, она объяснила мне, что я должен выйти на тропинку прямо рядом с автозаправкой.

— Там очень красивые виды, — сказала она. — И Портленд ну просто очарователен. Могу я спросить, куда вы направляетесь?

— Нет. Спасибо, что показали.

Виды действительно оказались очень красивыми. На заправке я купил сэндвич с ветчиной и сыром, пакетик «Скиттлс» и съел все это, сидя на берегу.

Я вспомнил, что у Саймона была коробка с «сокровищами», на дне которой побрякивали камушки, привезенные с моря. Он собирал в мелких лужах цветную гальку и кусочки отполированного морем стекла. Папа говорил, что лучше их оставить, что, высохшие, они совсем не смотрятся, а Саймон не мог устоять.

Я порылся в карманах и скатал сигарету. У меня не получается выдувать кольца, но я умею кое-что получше. Глубоко-глубоко затянувшись и набрав полные легкие дыма, я медленно выдохнул и увидел, как проступает его лицо.

— Здорово, Сай.

— Привет, Мэтью.

На этот раз он не был тигром. Он выглядел старше, с аккуратно причесанными волосами, как на школьной фотографии. Таким он был примерно тогда, когда я дразнил его из-за его любимого одеяла. Он притворялся, что до сих пор сердится.

— Перестань, Саймон. Я скоро приду к тебе.

— Это ты, Мэтт? Ты придешь поиграть со мной?

Я подобрал камушек и запустил его в море. Облако дыма исчезло.

— Да, приду. Мы будем играть до скончания века.

Побережье изгибается дугой от Дорсета до западной части Портленда. Кемпинг «Оушн Коув» расположен с восточной стороны. Идти было еще довольно далеко, но мой брат нес меня.

В окне портлендской библиотеки «Топхилл» я заметил одну книгу. Она стояла в детском отделе, рядом с маленькими пластмассовыми столиками и стульчиками. «Что делать… КОГДА КТО-ТО УМИРАЕТ?»

Библиотекарша сказала мне, что они уже закрываются, а я ответил, что мне ненадолго. Усевшись на ковер с космической ракетой, я стал читать, что же такое смерть. Это когда чье-нибудь тело перестает работать и его нельзя починить, объясняла книга. Мертвые не чувствуют боли и не знают, что творится на свете. Я прочел про Уэса, который сердится на своего брата Дэнни, что бросил его одного и разбил сердце маме и папе. Там были картинки и все такое.

На книжные полки тихо легли длинные тени. Погода за окном испортилась. Моросящий дождь застучал по окнам. Должно быть, я слишком засиделся. Вошла библиотекарша и, поднеся ладонь к губам, два раза вежливо кашлянула. Я спросил, далеко ли отсюда до «Оушн Коув».

— Минут двадцать, — ответила она. — Ну, может, двадцать пять. Тут не заблудитесь, идите прямо вдоль побережья. Жалко, что дождь пошел. Вы хотите взять эту книгу?

— Она детская, — ответил я.

— Мы закрываемся, — сказала она.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ

В КЕМПИНГ «ОУШН КОУВ» — гласила вывеска.

Палатки отсутствовали вообще, а вагончики стояли пустые, ожидая первых отдыхающих. Вокруг было пугающе тихо и безжизненно. Лишь в одном из вагончиков, в дальнем конце территории, виднелись признаки жизни — за закрытыми занавесками горел свет.

Я почувствовал, что меня словно что-то тянет туда, и тихо двинулся в ту сторону вдоль края тропинки, откуда меня не было видно.

Подойдя поближе, я услышал доносящийся изнутри шум голосов. Тогда я начал представлять разные вещи. Все происходило в моем воображении, но в каком-то смысле это больше походило на сон: я не мог им управлять или прекратить по собственному желанию. Это был вагончик, в котором мы жили, и я слышал разговор между моей матерью и отцом. Мы по-прежнему здесь отдыхали, как будто время остановилось. Остальной мир продолжал движение вперед, но нас это не коснулось. Прошлое повторяло себя в теплом свете из окна, в звуке голосов.

Саймон и я уже лежали в постелях, и мама с папой могли наконец побыть вдвоем. Папа читал определения слов из кроссворда, потом они оба замолкали, раздумывая, пока мама не отвлеклась и не сказала:

— Мэтью сегодня какой-то странный.

— Да?

— Вечером он был белый, как простыня.

— Я ничего такого не заметил.

— Тебя здесь не было. Ты запускал змея с Саймоном. Я пыталась уговорить его пойти к вам, но он отказался. И он сказал, что играл в прятки…

Сердце сжалось у меня в груди. Это та ночь, когда все случилось, наша последняя ночь. Папа складывает газету и ставит бокал с вином на стол. Мама наклоняется к нему, обхватывает рукой за плечи. Кто-то из них говорит:

— Думаешь, мы зря его так сильно ругали?

— Когда?

— Позавчера. Он сильно расшибся. Думаю, на колене останется шрам. Не надо было устраивать ему такую выволочку.

— Он должен был соображать…

— Ну, это же мальчишки. Им ведь полагается иногда пошалить? Они оба знали, что им нельзя спускаться вниз. Мы не можем винить во всем одного только Мэтью.

Это не было воспоминание, я никогда не слышал такого разговора. Просто мне хотелось услышать что-то подобное.

— Он по-прежнему переживает, что Саймону пришлось его нести, — сказала мама. — Он и сегодня про это говорил. Ты же знаешь, каким бывает Мэтью, когда винит себя в чем-то. Он постоянно об этом думает. У меня просто сердце разрывается.

— Давай устроим им завтра хороший отдых. Пусть Мэтт сам решает, что ему делать дальше. Я поговорю с ним, узнаю, что у него на уме.

— Пожалуйста, Ричард. Он был белый, как мел.

Я промок до нитки. Уже темнело. Я двинулся вокруг вагончика, в сторону нашей спальни.

Я постучал в окно.

— Ты слышал?

— Что?

Теперь это были другие голоса, гораздо более отчетливые.

— Я слышал стук.

Занавеска поднялась, и я быстро отпрянул. Это были не мама с папой. Это были не мы. Я пробежал мимо душевых кабин, мусорных баков и водопроводной колонки.

Все вокруг было знакомо.

Засунув руки в карманы, я двинулся к боковой калитке, потом прошел немного вдоль автотрассы и стал спускаться по извилистой тропинке над обрывом. Ветер все усиливался, становилось холоднее. Ветви шумели у меня над головой. Я посмотрел вверх и едва не поскользнулся на прошлогодних листьях. Думаю, это было важно, это заставляло его держаться ближе ко мне.

Я чувствовал, с каждым осторожным шагом он все ближе. Все было точно так, как в моей памяти, пока я не повернул за угол, где это случилось. И там кое-что поменялось. Проржавевшие перила, вылинявший плакат. Вот его завет:

НИКОГДА не оставляйте детей без присмотра

Перила были холодными на ощупь. Я подлез под них и стал карабкаться по крутому грязному склону, сквозь заросли сырой крапивы. Еще несколько неуверенных шагов, и я оказался на самом краю обрыва.

На краю моего мира.

Где-то далеко вечернее солнце уже почти полностью погрузилось в море. Но не здесь. На востоке закатов не бывает. Никаких драматических финалов, пылающих яркими красками. На востоке день просто затухает, погружаясь в заурядную темноту. И так и надо. Он слишком долго был один. Я закрыл глаза и собрался с духом для последнего шага.

Но в том месте сознания, где формируются образы, я видел другого себя, девятилетнего мальчишку, открывшего глаза. Он проснулся среди ночи с мыслями, тревогами и надеждами, которых я уже не разделял.

Возможно, я девятилетний мог вспомнить меня шестилетнего, возможно, он еще не забыл, как пахли тигриные полоски, и улыбающееся лицо бабушки Ну, наполовину закрытое фотоаппаратом.

У меня нет расщепления сознания. Я не множественная личность. Я — это я, тот же, кем и был, личность, которую я не могу изменить. Я сижу в своей гостиной, тяну за нить времени, и вот уже я стою на краю обрыва и тяну за нить времени, и вот уже я просыпаюсь в нашем вагончике, мои мысли крутятся вокруг девочки с тряпичной куклой — как она кричала, что я все испортил, хотя я только хотел помочь.

— Просыпайся, Саймон. Просыпайся. — Я говорил шепотом, чтобы не разбудить родителей, спящих за тонкой стеной. — Давай просыпайся.

Я дотянулся рукой до кровати Саймона и принялся его расталкивать, тыкаясь пальцами в мягкий живот. Он два раза моргнул, а потом широко раскрыл глаза.

— Что такое, Мэтт? Уже утро?

— Нет.

— А почему тогда ты не спишь?

— Не могу. Хочешь, я тебе кое-что покажу?

— Что?

— Хочешь увидеть труп?

— Что? Да!

— Я серьезно.

Он подвинулся к краю кровати, и его лицо оказалось совсем рядом с моим.

— Не, неправда.

— Серьезно, я говорю.

И тут он зашелся хохотом и откинулся головой на подушку.

— Потише, Сай. Ты их разбудишь. Почему ты все время шумишь?

— Извини. Я не хотел…

— Говори тише. Одевайся.

В спальне родителей кто-то кашлянул, и мы оба замерли. Саймон устроил из этого целое представление: он застыл, не шевелясь, только смеющиеся глаза двигались из стороны в сторону.

— Хватит тупить. На, одевайся.

Я бросил ему кучу одежды и его дождевик на застежках.

— Но ведь сейчас нет дождя, Мэтт.

— Нет, но может пойти. И сейчас холодно. Где фонарь?

— Он у тебя в сумке.

— Ах, да. Тише.

Мы оделись, Саймон надел плащ и начал его застегивать. Саймон всегда долго с этим возился, особенно если нервничал, но он жутко обижался, если кто-то пытался ему помочь, поэтому я просто сидел, щелкая выключателем фонарика, и смотрел, как мой брат вдевает язычки от застежек не в те дырки и в который раз начинает все сначала.

— Я не могу справиться с этими застежками, Мэтт.

— Ты хочешь, чтобы я застегнул?

— Нет, я сам. А мы правда увидим труп?

— Ага. Продень вон в ту дырку.

— Я сам знаю.

— Тс-с-с! Я знаю, я только хотел…

— Готово! — Он улыбался мне своей бесшабашной улыбкой во весь рот.

— Тогда пошли.

Я вижу свою руку, тянущуюся к ручке двери вагончика, но не узнаю ее. Я не вижу ту нить времени, которая превратила руки ребенка в мои, покрытые пятнами чернил и табака, с обкусанными до мяса ногтями.

Я открыл дверь и вышел в последние полчаса жизни Саймона. Мой брат следовал за мной, замирая от восторга.

— А куда мы идем? Где он?

— Недалеко, вон там.

— Кажется, дождь начинается.

— Надень капюшон.

Я включил фонарь, только когда мы прошли мимо вагончиков и оказались на узкой дорожке, ведущей к тому месту, где надо было стоять, когда наступала твоя очередь закрыть глаза и считать до ста.

Дождь припустил в полную силу.

Теперь Саймон уныло плелся за мной, оглядываясь через плечо.

— Мэтью, мы должны вернуться. Я устал. Ночью нельзя выходить из дома. Все спят. Давай вернемся.

— Ну что ты как маленький. Это за углом. Вот здесь. На, подержи.

Я всучил ему фонарь, и мы завернули за угол магазина, к клочку травы рядом с мусорными баками. Здесь было темнее.

Однако мне тоже стало страшно.

Наверное, потому что ночью все кажется страшнее, чем днем, а кроме того, я разозлился. Я злился из-за того, что я всегда за все отвечаю, а Саймону достается только любовь и внимание. Я упал и разбил коленку, но на меня все кричали, а еще эта девчонка с ее дурацкой куклой решила, что она тоже может на меня кричать.

Я злился на Саймона за то, что он не может держать фонарь ровно, за то, что он раскачивается с пятки на носок, причитая, что пора возвращаться, что он не хочет смотреть на труп. Я разгребал руками влажную почву там, где стоял деревянный крест, пока мои руки не наткнулись на что-то мягкое.

— Мне это не нравится, Мэтью. Я промок. Тут нет никакого трупа. Все, я возвращаюсь. Я иду домой.

— Подожди! Свети сюда и держи фонарь ровно.

Я отбросил комок грязи, потом еще один. Саймон рядом со мной смахивал с лица дождевые капли. Он просил меня остановиться, ему было страшно. Но я не слушал. Я протянул ему мокрую, грязную куклу. Ее руки хлопали по бокам. Я потешался над Саймоном, над его испугом: вот видишь, Саймон, это всего лишь глупая кукла. Смотри! Она хочет поиграть с тобой.

Он пятился назад, обхватив себя руками, как он делал, когда впадал в панику, когда никакие слова не могли его успокоить. Он умолял меня: хватит! Перестань! ПОЖАЛУЙСТА! Фонарь в его дрожащих руках светил прямо на куклу. Ее глаза-пуговицы блестели в его лучах.

— Она хочет поиграть с тобой, Саймон. Она хочет поиграть в салки.

Саймон попытался убежать, как обычно, по-дурацки наклонившись вперед и широко разводя ноги в стороны. Ему даже удалось протиснуться между стеной магазина и мусорными баками.

— Она хочет поиграть.

Я помчался вокруг водопроводной колонки и выскочил у него на пути, отрезая ему дорогу обратно к вагончику. Саймон замер, уронив фонарь, и тот со стуком упал на землю. Я подобрал его, все еще смеясь, и направил брату в лицо.

Теперь это было уже не смешно. Совсем не смешно. Он рыдал, свисавшие из носа сопли прилипли к мокрой губе. Теперь его лицо больше не напоминало луну. Ему было очень страшно.

Где-то далеко волны разбивались о скалы, и та девочка, которая накричала на меня и приказала мне убираться, всхлипывала во сне.

— Саймон. Я пошутил. Это была шутка.

— НЕТ! НЕТ!

Он со всей силы ударил меня в живот.

Я всегда был размазней. Мое тело обмякло, у меня перехватило дыхание.

— Это была…

Я никак не мог отдышаться.

Он повернулся и двинулся по дорожке прочь от вагончиков, от меня.

— Саймон, постой. Пожалуйста.

Но теперь он был быстрее меня. Он выбежал за калитку, потом по автомобильной дороге и вниз по тропинке на скале, в темноту.

— Саймон, подожди.

Я никак не мог его догнать.

Не мог.

Смерть Саймона Энтони Хомса была жестокой и внезапной.

Он умер от пренебрежения.

По крайней мере, так мне это сейчас представляется. Вся вселенная отвернулась, для него не нашлось в ней ни капли любви и заботы.

Он упал на том же самом месте, на повороте тропинки, где торчащие корни поджидают доверчивые лодыжки. Ударился не особенно сильно. Не сильнее, чем я пару дней назад. Тогда был шок от падения и кровь на коленке, и Саймон нес меня на руках. Он отнес меня в безопасное место, сам, без посторонней помощи, потому что любил меня.

Разница была лишь в том, что за секунду до падения он на мгновение обернулся и бросил на меня взгляд через плечо.

— Скажи хоть что-нибудь.

Все случилось так быстро, и я не мог это замедлить.

Не знаю, с чего я взял, что такое возможно. Но я почему-то надеялся. Вообще-то, я эгоист и чувствую себя обманутым, если мне не удается самому испытать то, что описывают другие, когда говорят, что от чудовищности ситуации время для них словно замедлилось.

Все было совсем не так.

— Пожалуйста, ответь.

Он обернулся ко мне, и мне хочется верить, что в этот момент он улыбался. Что он разыграл меня, а вовсе не испугался до полусмерти. Это было игрой, и он радовался, что сумел меня одурачить. Или, наоборот, в его взгляде было прощение. В последний момент он понял, что я тоже его люблю и никогда не хотел причинить ему вреда.

Но все случилось очень быстро. Мой мир по-прежнему мчался вперед. Иногда я думаю: а что если его мир замедлился? Каким он увидел меня в последний момент? Что он прочел на моем лице: утешение или только предательство?

Это случилось из-за того, что он упал с вывернутой шеей. А еще из-за слабости мускулов — симптома его болезни. Один шанс из миллиона, если верить сволочной статистике. Тут сыграло свою роль положение его тела, скорость, траектория, скользкая из-за дождя земля, точное местонахождение выступающих корней.

И еще я.

И если за несколько секунд до его падения в море зарождалась волна, то она разбилась о берег через несколько секунд после того, как он упал. Эта надменная и равнодушная вселенная продолжала жить своей жизнью, как будто ничего не случилось.

— Пожалуйста, отзовись.

Я пытаюсь поднять его и отнести домой, но сырая земля скользит под ногами. Мой рот и глаза измазаны грязью, а дождь все льет и льет. Я поднимаю его на руки и падаю, поднимаю и падаю. Он молчит. Я умоляю его сказать хоть что-нибудь. Ну, пожалуйста! И снова падаю, больно ударяюсь о камень и держу его, держу. Его лицо так близко к моему, что я чувствую, как тепло покидает его тело. Пожалуйста. Пожалуйста. Отзовись.

Прости, я не могу тебя отнести.

Маленькая матерчатая кукла валяется рядом в грязи. Кажется, она замерзла без пальто. Я осторожно, очень осторожно приподнимаю голову Саймона и подкладываю под нее куклу. Мне хочется, чтобы ему было удобно.

Я — это я. Я сейчас в своей квартире, сижу в кресле, и руки мои в волдырях. Уже поздно. Я устал, потому что весь день печатал. На предплечье у меня волдырь: я затушил об него сигарету. Я надеялся, что боль удержит меня здесь, но я не могу ухватить нить.

Время течет у меня сквозь пальцы.

В том месте моего сознания, где формируются образы, я вижу другого себя. Я сбежал из психиатрической больницы и стою над обрывом, на самом краю своего мира. Уже стемнело, но ярко светит полная луна. Это Саймон смотрит на меня. Я слышу его голос в шуме ветра. Он замерз, он не может застегнуть свой плащ. Я подаюсь вперед, и пальцы моих ног зависают над пропастью.

— Ты слушаешь?

Я представляю, каково это — умереть. Что случится с моим телом, как родители узнают? Кто скажет бабушке Ну? Кто скажет Джейкобу? Мне становится стыдно, что я об этом думаю. Надо собраться с духом для последнего шага.

— Отойдите от края.

За моей спиной кто-то есть, я слышу шаги.

— Вы меня слышите? Это опасно. Вы упадете и разобьетесь.

Но в том месте моего сознания, где формируются образы, я вижу другого меня: девятилетнего мальчика, стоящего у изножья родительской кровати. Грязная вода стекает с его одежды и превращается в лужу на линолеумном полу. Он смотрит на родителей, на то, как они обнимают друг друга во сне. Лицо матери неловко прижато к впадинке на отцовском плече, ее рот широко раскрыт, волосы из его подмышки возле ее лба, простыня сбилась у них в ногах, их лодыжки почти соприкасаются.

Мальчик знает: он должен их разбудить. Если он прислушается, он услышит мой крик: «Скорее буди их!» Скажи им. Это несчастный случай. Саймон упал. Произошло нечто ужасное.

Буди их.

Мальчик прижимается спиной к стене, тихо сползает на пол, обхватив руками колени, слыша только, как последние капли дождя ударяются о стекло и редкое бормотание родителей, обнимающих друг друга во сне.

— Мэтью, милый. Что случилось?

Мама встает на колени рядом со мной и трясет меня за плечо. Комната залита ярким солнечным светом. Я чувствую на щеке ее горячее дыхание и слабый гнилостный запах.

Через несколько минут отец выбежит наружу и будет звать брата, приказывая ему не валять дурака. Далекий звук сирен прозвучит аккомпанементом страху в мамином голосе.

— Не молчи. Ответь мне. Что ты сделал? Где Саймон?

От сидения на полу в мокрой одежде у меня затекла шея. Я начинаю дрожать, зубы неудержимо стучат.

— Мама, я замерз.

— Потом согреешься. Где Саймон?

Я не поехал с ними в больницу. Меня оставили с мистером и миссис Онслоу — пожилой парой, жившей в соседнем вагончике.

— Хочешь, поиграем в Лилу? — сказала миссис Онслоу, ставя на поднос передо мной тарелку с тыквой и крекерами. Я не ответил. Она ушла в маленькую кухоньку, чтобы заняться готовкой. Думаю, она не знала, что еще сказать.

Раздался стук в дверь, и мистер Онслоу сложил газету. Я услышал голос отца и их торопливое перешептывание, но не мог разобрать ни слова.

Отец вошел и сел на ковер рядом со мной. Он скрестил ноги по-турецки, и это было странно. Я никогда раньше не видел, чтобы он так сидел, и очень удивился. Он выглядел бледным и усталым.

— Ну что, mon ami. Как ты себя чувствуешь? — спросил он, взъерошив мои волосы.

Я пожал плечами.

— Приехала полиция… — Его голос дрогнул и замер. Он остановился, собираясь с силами. — Они не будут с тобой долго разговаривать. Просто повтори им то, что ты сказал нам.

Я уставился в пол.

— Я думал, я тебя разбудил, папа.

Мама обняла меня так крепко, что мне показалось, ребра у меня треснут. Ей нужно было убедиться, что я действительно здесь. Я стеснялся двух полицейских, которые неловко нянчили в руках чашки с чаем, поэтому, едва лишь она ослабила хватку, я отодвинулся.

Полицейские представились.

Один из них, в очках и с пушистыми темно-рыжими усами, был примерно одного возраста с отцом. Второй — явно моложе, с зализанными черными волосами. Они оба были в форме, их шлемы лежали на столе.

— Для начала мы должны сказать, что тебе ничего не будет, — начал усатый. — Никто тебя ни в чем не обвиняет, никто не говорит, что ты сделал что-то не так.

Мама сжала мою руку.

— Мы должны снять твои показания, а это значит, мы зададим тебе пару вопросов и запишем то, что ты нам расскажешь. Но если в какой-то момент ты захочешь остановиться, ты только скажи. Что надо сделать, если захочешь остановиться?

— Сказать.

— Да, правильно. Хорошо, перед тем как мы начнем, я расскажу тебе одну историю. Ты любишь истории?

— Когда как.

— Когда как. Понятно. Может, эта история и не очень интересная, но она не займет у нас много времени. Однажды жил-был мальчик примерно твоего возраста или, может, немного старше, который решил попробовать курить. Он взял у папы из пачки сигарету и начал курить у себя в комнате. Но когда он услышал, что его мама поднимается по ступенькам, он быстро загасил ее. Она вошла в его комнату и спросила, не курил ли он. И мальчик ответил, что нет. Вот и вся история. Я уже говорил тебе, что она не слишком интересная. Но скажи мне, соврал мальчик или сказал правду.

— Соврал.

— Правильно, соврал. А почему он это сделал?

— Чтобы его не наказали.

— Я тоже так думаю. Но ты помнишь, что тебя никто не собирается наказывать. Ты не сделал ничего плохого. Поэтому ты можешь рассказать нам всю правду. Понятно?

Я почувствовал, как пустота заполняет мою грудь, и мне казалось, она вот-вот проглотит меня целиком.

— Но если ты что-то забыл или не знаешь, тогда так и говори, что не знаешь. Какого цвета входная дверь у меня в квартире?

— Не знаю.

— Правильно. Не знаешь, потому что никогда ее не видел. Она желтая?

— Не знаю.

— Хорошо. А теперь напомни мне, что надо сделать, если ты захочешь остановиться?

— Сказать.

— Совершенно верно.

Он втянул воздух между зубов и кивнул зализанному брюнету, кусавшему колпачок от ручки.

— Ладно, что это все я говорю? Теперь твоя очередь. Расскажи, что случилось сегодня ночью.

Я ожидал, что на меня наденут наручники и отправят в тюрьму, но этого не произошло. Я думал, родители будут кричать и ругать меня, но этого тоже не случилось.

Просто тогда я по глупости не понимал, что бывают вещи, которые не вписываются в подобные рамки. Любое наказание — насмешка над преступлением.

Этот голос — его голос — вы слышите у себя в голове, или он исходит откуда-то снаружи, что конкретно он говорит, он приказывает вам совершить тот или иной поступок или просто комментирует ваши действия, вы когда-нибудь выполняли его приказы, какие именно, вы сказали, ваша мать принимает таблетки, от чего они, есть в вашей семье другие ГРЕБАНЫЕ ПСИХИ, употребляете ли вы запрещенные наркотические вещества, какое количество алкоголя вы выпиваете за неделю, каждый день, как вы себя чувствуете прямо сейчас по шкале 1—10, а по шкале 1–7 400 000 000 000 000 000 000 000 000, не мучает ли вас бессонница, не жалуетесь ли вы на плохой аппетит, что конкретно случилось на краю утеса, расскажите своими словами, вы помните, можете вспомнить, у вас есть вопросы?

Нет.

Вы сказали, ваш брат был на луне и вы слышали его голос в шуме ветра?

Да.

Что он говорил?

Я не помню.

Он приказывал вам прыгнуть? Просил вас убить себя?

Нет, все совсем не так, как вы говорите. Он просил, чтобы я поиграл с ним. Просто ему одиноко, вот и все.

Мы не хотим вас расстраивать, но нам нужно об этом поговорить.

Зачем?

Мы должны убедиться, что вам ничто не угрожает. Вы сказали, что собирались поиграть с ним. Но он давно мертв. Как вы могли с ним играть, Мэтт?

Да пошли вы…

Где-то в папке с моей историей болезни, которая повсюду следует за мной, есть листок под названием «Оценка риска». Это ярко-желтая бумажка, предупреждающая всех и каждого, что я очень хрупкий, ранимый и постоянно подвергаюсь опасности.

Имя: Мэтью Хомс

Дата рождения: 12.05.1990

Диагноз: скользкая змея

Медикаментозное лечение в настоящий момент: все, что только можно

Риск для себя/окружающих (пожалуйста, предоставьте не соответствующие действительности сведения, поданные как проверенные факты): Мэтью живет один и практически не получает поддержки от друзей и родственников. Он страдает императивными галлюцинациями, которые он принимает за голос мертвого брата. Это что, нормально? Проблема заключается в том, что он интерпретирует данные галлюцинации как приглашение к самоубийству.

В настоящее время он наблюдается в Центре психического здоровья Бранел и периодически посещает терапевтические группы дневного пребывания «Хоуп Роуд» (или сидит один дома и целыми днями печатает на машинке, которую подарила ему его бабушка, что само по себе немного похоже на сумасшествие).

Второго апреля 2008 года, после нескольких недель пребывания в дурке, Мэтью самовольно покинул лечебное учреждение. Он отправился на место гибели своего брата, планируя совершить самоубийство.

Попытка была предотвращена случайной свидетельницей. По всей видимости, Мэтью не представляет опасности для окружающих. Известно также, что эта свидетельница позднее звонила в больницу и справлялась о Мэтью, беспокоясь о его здоровье и желая убедиться, что тот добрался благополучно. Персоналу больницы удалось ей внушить, что она подвергалась ужасной опасности и должна радоваться, что осталась в живых.

Так что вы понимаете. Лишняя предосторожность не помешает.

И пошли вы все

на фиг.

Я стал писать лучше, когда начал понимать, что вымышленные истории имеют свои законы. В реальной жизни мы можем встретиться с человеком сто лет назад, когда-нибудь в детстве. Когда-то он был для нас важен, но потом мы переворачиваем страницу, и он исчезает из нашей жизни.

В вымышленных историях они ждут.

В вымышленных историях они обязательно появятся еще раз. Возможно, это произойдет через много страниц, но они всегда появляются снова, чтобы разобраться в себе, чтобы придать смысл. Я стал писать лучше, когда начал это понимать. И еще я понял: иногда в реальной жизни бывает то же самое.

Я ведь просил вас запомнить ее имя.

— Ты меня слышишь?

Кто-то коснулся моей руки. Я быстро повернулся, почти потеряв равновесие. Она ухватила покрепче.

— О, господи! — сказала она. — Я думала… Я думала, ты сейчас упадешь. Что ты тут делаешь?

У нее были рыжие волосы. Две прядки, выбившиеся из-под капюшона, свисали ей на лицо. В темноте я не мог разглядеть веснушки, но я знал, что они там. Ее грудь была обмотана лоскутным одеялом Саймона, да так плотно, словно без него ее сердце не могло бы биться. Я видел это совершенно отчетливо, как сон за секунду до пробуждения. В этом сне она была Бьянкой из «Истэндерс». Она принесла мне его одеяло, чтобы он не замерз. Я протянул руку, чтобы взять его, но она отодвинулась, по-прежнему глядя на меня и одновременно нащупывая перила у себя за спиной.

— Это мое, — сказала она.

— Но…

Что-то изменилось. Она подняла клочок желтой материи к подбородку, и теперь я смог разглядеть черные пластмассовые пряжки, рукав, воротник. Стало понятно: это не одеяло, а она — не Бьянка.

— А-а, это ты.

Я совсем забыл, что выгляжу пугающе. Она посмотрела на мою камуфляжную куртку и большие черные ботинки.

— Я тебя не знаю, — ответила она очень тихо. — Просто хотела убедиться, что у тебя все в порядке. Мне пора домой.

— Ты хранила его. Вы хранили его все это время.

Саймон прятался в ее волосах. Он был в желтом кукольном пальто, трепетавшем на ветру.

— Я ухожу, — сказала она.

— Я забыл, как тебя зовут?

— Ты меня не знаешь.

Она быстро повернулась, чтобы уйти, но я не мог ее отпустить. Мне надо было убедиться, что она настоящая.

— Пусти меня!

Маленькое пальто упало на землю и унеслось прочь, подхваченное сильным порывом ветра. Я бросился за ним и в самый последний момент наступил на него ногой.

— Поймал. — Я улыбнулся.

Я думал, она обрадуется. Но она казалась испуганной. Очень испуганной.

— Что тебе от меня надо? Я только хотела помочь…

Все из-за того, что я держал ее. Я обхватил ее запястье.

— Нет. Не бойся. Я тебя не трону. Не думай ничего такого.

Я отпустил ее руку как раз в тот момент, когда она попыталась ее выдернуть, и от неожиданности она упала. И тут она снова показалась мне ребенком, маленькой девочкой, ухаживающей за крохотной могилкой. Я хотел помочь, хотел как лучше, и неловко мялся, изнывая от стеснения. Хотел утешить ее, но вышло только хуже. Я не знал, что сказать.

Тогда я спросил, как ее зовут, и она ответила:

— Аннабель.

Она подняла глаза, вытирая щеку рукавом плаща. Капюшон свалился с ее головы.

— Аннабель, — сказал я. — Тебя зовут Аннабель.

Лунный свет падал на ее лицо. Теперь я видел сотни веснушек, разбросанных по ее лицу.

— Ты меня не помнишь, — сказал я. Дыхание у меня сбивалось, я с трудом мог говорить. — Это было давно. Я следил за тобой. Я видел, как ты хоронила свою куклу. Я был на похоронах. И после.

И потом.

И потом.

Из ниоткуда донесся плач.

Так мне показалось.

Но это лишь значит, что он был неожиданным. Что застал меня врасплох. На самом деле ничто не приходит ниоткуда. Этот плач жил во мне много лет. Я никогда не выпускал его наружу. Но, вообще-то, я не знаю. Никто не учит нас таким вещам. Я помню, как очень давно, полжизни тому назад, мы ехали домой из «Оушн Коув». Мама с папой тихо плакали под звуки радио, но мои глаза оставались сухими. Я просто не мог плакать. Да и потом тоже.

Слез не было, когда я закончил игру «Марио 64» в режиме одного игрока, а вторая контрольная панель валялась рядом, на свободном сиденье, замотанная проводами.

Слез не было и потом, когда мы с мамой пошли в супермаркет. Я снова позволил себе забыть и взял с полки коробку с клубничным печеньем, которое нравилось Саймону, но больше в нашей семье никто его не любил. Потом, когда я вспомнил, мне пришлось ставить коробку обратно на полку и при этом озираться по сторонам, чтобы мама не заметила. Иначе это вылилось бы в дополнительные походы по врачам и долгое молчание за кухонным столом. Плакать по этому поводу я не стал.

Были и другие моменты, когда я позволял себе забыть. Каждое утро, просыпаясь в постели, я какое-то время верил, что все в порядке, все нормально, пока, как удар в живот, не приходило осознание, что все плохо.

И еще были разговоры взрослых, которые замолкали в ту самую минуту, когда я входил в комнату. Все думали, что, если бы не я, если бы не мои дурацкие шутки, он был бы сейчас жив, и все гнали от себя эти мысли.

И это длится с тех пор, как я впервые закрыл глаза и начал считать до ста, с тех пор, как я открыл их, собираясь сжульничать.

Нет, плач пришел не из ниоткуда, но он застал меня врасплох. Слезы капали быстрее, чем я успевал вытирать их.

— Прости меня, Саймон. Пожалуйста, прости. Ну пожалуйста.

Аннабель могла оставить меня там. Я бы не обиделся. Ведь я испугал ее, а теперь она могла беспрепятственно уйти. Убежать от психа. Но она осталась.

— Тише, тише, успокойся.

Я почувствовал мягкое прикосновение ее руки и услышал шепот:

— Все будет хорошо.

— Прости меня.

Тише, тише. Все будет хорошо.

Прощание навсегда

Доктор Клемент встал, протягивая руку. Он ухватил меня за пальцы, и невозможно было ответить ему твердым пожатием.

— Рад видеть тебя, Мэтт. Ричард, Сьюзен, присаживайтесь.

— Не хотите ли чаю? — предложила Клэр-или-Энна.

— Спасибо, все хорошо, — ответила мама своим вялым тоном, так что всем сразу стало понятно, что ничего хорошего она тут не видит. Она беспокоилась из-за этого собеседования гораздо больше меня.

Мама приехала в отделение на час раньше, сжимая в руках пакет с аккуратно сложенными черными брюками, свежей белой рубашкой и начищенными до блеска школьными ботинками. Она налила мне воды в ванну и добавила туда пены. Я почистил зубы и побрился в первый раз почти за месяц. Папа приехал после работы за несколько минут до начала. Мы обменялись нашим особым рукопожатием. Он сказал, что я выгляжу очень элегантно.

— Отлично, — сказал доктор Клемент, — давайте для начала я всех представлю.

Их было до фига. Мы обходили комнату, и каждый из них называл свое имя и должность.

Я никого не запомнил.

Когда медбрат-практикант пришел за мной, он объяснил, что собралось множество народу, и персонал Центра психического здоровья тоже пригласили. Он сказал, что это очень хорошо. Они помогут подготовить меня к выписке из больницы. Он попросил у меня разрешения остаться, потому что для него это может быть очень полезно с образовательной точки зрения. Я ответил, что его образование кажется мне очень важным, но забыл добавить в голос сарказма. Он поблагодарил, добавив, что мне не стоит волноваться из-за такого количества незнакомых людей, потому что я тут самый главный. Когда настал мой черед представить себя, я сказал:

— Мэтью Хомс, э-э, пациент.

Доктор Клеменс внимательно посмотрел на меня поверх очков и только потом позволил себе хмыкнуть.

— Хорошо. Мы здесь собрались, чтобы обсудить, где и как Мэтью будет проходить лечение дальше, и наметить кое-какие перспективы на будущее. А что ты сам думаешь, Мэтт?

Поскольку я тут был самый главный, все смотрели на меня. Трудно собраться с мыслями, когда к тебе обращено столько лиц.

— Если можно, я бы выпил чашку чая. У меня во рту пересохло.

Я начал подниматься, но доктор Клемент подал мне знак, чтобы я оставался на месте, он сам все сделает. При этом он посмотрел на медбрата-практиканта, ожидая, как мне показалось, что тот предложит свои услуги. Тот сразу вызвался, и мистер Клемент сказал:

— Спасибо, Тим, надеюсь, тебя не затруднит.

— Нет, нет, все нормально. Тебе сколько сахара, Мэтт?

— Три кусочка, пожалуйста.

Мама бросила на меня неодобрительный взгляд, и я сказал:

— Или два. В общем, неважно. Я и сам могу, если…

— Нет-нет, я сейчас.

Он выскочил из комнаты.

Стоящий в углу электрический вентилятор колыхал страницы моей истории болезни. Папа ерзал на стуле, кто-то боролся с зевотой, дама у окна проверила сообщения на мобильном, а потом уронила его в сумочку с цветочным рисунком.

На низеньком столе посередине комнаты стояла коробка салфеток и какое-то растение с обвисшими листьями в горшке. Рядом лежала груда листовок с описанием различных психических заболеваний. Вероятно, я слишком долго разглядывал все эти вещи и слишком долго о них думал.

— Продолжай, — сказал доктор Клемент. В его голосе слышалось легкое раздражение. — Своими словами.

— Может, подождем…

Он сидел, балансируя на задних ножках стула и держась руками за край стола. Ему не надо было надевать школьные ботинки, чтобы выглядеть презентабельно.

— Ничего страшного. Я уверен, Тим не обидится. Давайте начнем. Так что ты сам чувствуешь?

Когда я вернулся из «Оушн Коув», меня поместили в палату интенсивной терапии, сказав, что это для моей же пользы. Так мне будет спокойнее. В палате интенсивной терапии двери постоянно заперты, медсестры сидят за ударопрочным стеклом, а есть приходится пластиковыми ножами и вилками. Мне повысили дозу лекарств, и медсестры наблюдали за тем, как я их принимаю, а потом заставляли меня рассказывать им про мои сны, настроение, погоду и климат — и так до тех пор, пока не были уверены, что таблетки полностью рассосались. Наверное, примерно в это время кто-то впервые упомянул, что можно вместо таблеток делать уколы. Вероятно, они хотели меня морально подготовить, но это прозвучало скорее как угроза.

Большую часть времени я проводил в постели или курил за решеткой в бетонной клетке, всегда в присутствии медсестры. У меня было много времени на размышления, и когда я не думал о Саймоне, я чаще всего вспоминал Аннабель.

— Чай на фоне моря?

— Что?

— Я хочу пить. Можешь выпить вместе со мной. Я ведь могу тебе доверять?

Дождь уже не лил, а висел в воздухе мелкой пылью, отливая серебром в лунном свете. Не знаю, как долго я плакал, но теперь уже перестал. Я чувствовал себя опустошенным и странно спокойным. Аннабель по-прежнему стояла рядом со мной и внимательно на меня смотрела.

Она достала из сумки металлический термос с небольшой вмятиной около донышка. Немного повозившись, отвинтила крышку. Термос крякнул, и в холодный ночной воздух вырвалась струя пара. Это было довольно странно, или, скорее, недостаточно странно. Я из тех, кто придает много значения всякой ерунде, пытаясь во всем найти скрытый смысл. Вы, вероятно, это уже поняли. Я не нарочно, просто не могу удержаться. Мне во всем мерещатся символы. Волшебство. Тайные знаки. Но какой скрытый смысл может быть в термосе? В слегка помятом термосе с довольно туго открывающейся крышкой. На свете нет ничего более заурядного.

Это происходило на самом деле.

— А хочешь, вернемся обратно в кемпинг? Поешь теплого супа. Высушим твою одежду. Ты совсем промок.

— Э-э…

— Но тогда придется познакомить тебя с моим отцом. Он, наверное, станет спрашивать, что ты делал рядом с вагончиками. Не то чтобы это было важно, но он обязательно спросит. Вообще-то, ты вторгся на чужую территорию, ты знаешь?

— Я прошу прощения. Я не хотел… Я думал…

Она слегка улыбнулась.

— За кого ты меня принимаешь? Мне не надо ничего объяснять. Я просто хочу обрисовать возможности, вот и все. Потому что я не могу уйти и оставить тебя здесь. Это не вариант. Я не дам тебе…

Она остановилась.

Я знаю, что она хотела сказать. Она покачала головой внутри капюшона.

— Извини. Нехорошо получилось. Я просто хотела… Я бы волновалась за тебя.

Доктор Клемент с громким стуком опустил свой стул на пол.

Я видел, что он изучает мое лицо. Как я себя чувствовал?

Наверное, я мог ему рассказать, каково это — встретить восемнадцатилетие в психиатрической больнице. Я стоял в кухне для пациентов, глядя на закипающий чайник и пытаясь расслышать Саймона в бульканье воды. А потом в дверях появились мама с папой. Мама держала в руках коробку, обернутую золотой и серебряной бумагой, к которой был привязан серебристый воздушный шарик.

Я вообще забыл, какой это день.

— Спасибо, мам! Спасибо, пап!

Мы прошли в мою комнату и открыли коробку. Шарик улетел под потолок и забился в угол.

— Если тебе не нравится…

— Да нет, нравится.

— Вообще-то, это Джейкоб посоветовал, — объяснил отец. — Мы столкнулись с ним на улице. Он тебе говорил?

— Мы с ним не общаемся.

— Он говорил, что собирается зайти…

— Я же сказал, мы с ним не общаемся, понятно?

Я не хотел на них орать. Они же не виноваты…

— Прошу прощения. Я не хотел…

Отец аккуратно сложил оберточную бумагу и оглянулся в поисках мусорного ведра, а потом уронил ее на мою кровать и уставился в окно. Мама сидела рядом со мной. Она погладила меня за ухом, как маленького.

— Думаю, Джейкоб сильно переживает, — сказала она наконец. — Ему очень трудно. И нам тоже. Это касается всех, кто тебя любит.

Я уставился на воздушный шарик, висевший под потолком.

— Мне тоже трудно.

— Я знаю, милый. Я знаю.

Отец быстро потер руки, как он всегда делает, когда хочет выглядеть решительным и уверенным. Когда он хочет спасти нас от нас самих.

— Может, сыграем? — спросил он.

Я постарался развеселиться. Не хотелось грустить, когда они из кожи вон лезли, чтобы поднять мне настроение.

— Это очень хороший подарок, — сказал я. — Спасибо.

Я действительно так думал. Совсем недавно больше всего на свете я мечтал получить «Плейстейшен-3» и какие-то игры к ней, но теперь даже не мог вспомнить, чего именно мне хотелось. Зато я точно помнил, что родители в этом абсолютно ничего не понимали. Было даже забавно смотреть на их попытки. Мы прошли в холл, где стоял телевизор, включили приставку и играли по очереди, сидя на продавленной кушетке или стоя на коленях на полу. Потом к нам присоединился Томас и парочка других пациентов. Юэн, мне кажется. Или, может, Алекс. Или не Алекс. Это не важно, потому что я все равно поменял все имена. Все имена в этой истории — вымышленные. Я ни за что не стал бы так подставлять людей. Даже Клэр-или-Энну на самом деле зовут каким-то другим именем, которого я не могу вспомнить. Ведь вы же не думаете, что на самом деле меня зовут Мэтью Хомс? Не думаете же вы, что я стану рассказывать всю свою жизнь незнакомым людям?

Да ни за что на свете.

Получилось смешно, потому что человек, которого я зову Юэн, не мог сидеть спокойно. Он бегал по залу, почти не глядя на экран. И все время издавал разные звуки:

— Ба-бах! Ба-бах!

Он даже сам не замечал, что орет во весь голос.

— Ба-бах!

Я вспомнил, как в детстве, когда я болел, действительно болел, мама помогла мне соорудить домик в гостиной, и мы играли в «Данки Конг» на моем цветном «Геймбое».

— Ты помнишь, мам?

Она поглядела на меня пустым взглядом. Нет, не пустым. Скорее отстраненным… словно видела сквозь меня что-то свое. И ее голос тоже прозвучал издалека:

— Нет, не помню.

Она никогда ничего не помнит. Особенно про то время. Она не помнит, какая она была… как она обращалась со мной. Она не помнит, как страдание изливалось из нее, заполняя весь дом. Как оно подчиняло ее себе.

— Ты была тогда совсем чокнутая, — сказал я.

— Ба-бах! Бум!

— Что, милый?

Но может быть, я все путаю. И вообще, какая разница? Она старалась. Думаю, все претензии к родителям имеют ограниченный срок годности.

И он истекает, когда тебе исполняется восемнадцать.

Пора в этом признаться.

— Что-что, милый? — спросил она снова.

— Ничего. Не важно.

Я наклонился к ней, положив голову на ее плечо, и слушал ее дыхание. Потом была моя очередь играть, но я уступил ее Томасу. Я примостился рядом с мамой, положив голову на ее плечо. Потом лег на подушку у нее на коленях. И прямо так и уснул. Она вся состоит из острых углов. С ней я никогда не чувствовал себя уютно, но она всегда была рядом.

— Бац-бац!

В тот вечер они оба остались в отделении на ужин. Обычно на ужин дают одни только бутерброды, но, чтобы отпраздновать мой день рождения, папа купил фиш-энд-чипс на все отделение, всем медсестрам и пациентам. Столовая шуршала оберточной бумагой. Весь дом пропах солью и уксусом.

Где-то в середине мама куда-то исчезла, а потом свет погас, и она вернулась с шоколадным тортом с восемнадцатью горящими свечами. Все запели «С днем рождения!». И Саймон присоединился к хору.

Он был в языках пламени.

Разумеется, он был в пламени.

Медсестра схватила меня за запястье и быстро потащила в амбулаторию, где сунула мои пальцы с вздувшимися на них волдырями под холодную воду. Я понятия не имел, что я сделал, я только пытался его удержать.

Мне прописали другие лекарства. Больше побочных эффектов. Больше сонливости. Со временем Саймон все сильнее отдалялся. Чтобы его увидеть, я должен был сосредоточиться. Но я не оставлял попыток. Я присматривался к дождевым облакам, опавшим листьям, косым взглядам. Я искал его в тех местах, где его можно было ожидать. В воде из-под крана. В рассыпанной соли. Я прислушивался к паузам между словами.

Сначала я думал, что он сердится или просто уже не надеется до меня достучаться. Это расстраивало. Даже не знаю, кто из нас в большей степени зависел от другого. В следующие несколько недель я лежал в постели, прислушиваясь к скрипу жалюзи и обрывкам разговоров, долетавшим из комнаты медсестер. И смотрел, как медленно умирает мой воздушный шарик.

Самое худшее в этой болезни — не то, что она заставляет меня верить в разные вещи или совершать те или иные поступки. И дело не в том, что она управляет моими действиями или позволяет другим мной управлять.

Самое худшее, что я думаю только о себе.

Психическая болезнь поворачивает человека внутрь себя. Мне так кажется. Она не позволяет нам выйти за пределы собственной душевной боли, точно так же, как сломанная нога или порезанный палец настолько завладевают нашим вниманием, что здоровая нога или палец просто перестают существовать.

Я зациклен на себе. Почти каждая моя мысль — обо мне самом. Вся эта история только обо мне: что я чувствовал, что думал, как мне было плохо. Наверное, это то, что доктор Клемент хочет услышать?

Но вслух я сказал:

— Я не сделал ничего плохого.

— Конечно. Конечно. Но все о тебе беспокоятся. Как ты думаешь, почему?

— Я не…

Врач, сидевшая рядом со мной, взяла мою историю болезни, но доктор Клемент сказал:

— Все нормально, Никола, не надо ничего записывать. Давайте просто послушаем, что скажет Мэтью.

Она положила ручку и покраснела. У врачей своя иерархия, и доктор Клемент — очень важная шишка. Он мой консультирующий психиатр. Как он скажет, так и будет.

— Я хочу домой, — сказал я.

— Где твой дом? — спросила Аннабель.

Она предложила спуститься с ней в бухту, и я не стал спорить. Невозможно отказать, когда на тебя смотрят так, как она: не то уверенно, не то умоляюще. А может, я чувствовал себя в долгу перед ней.

Дождь кончился. Ветер тоже затих. Галька шуршала под нашими ногами, когда мы подошли к полосе прибоя, где темные волны разбивались белой пеной.

— Я живу в Бристоле, — ответил я ей. — У меня своя квартира. То есть не в том смысле, что она принадлежит мне.

Море выглядело, как черный шелк. Или, может быть, бархат. Я всегда их путаю. Я просто хочу сказать, что оно выглядело красиво. Море и небо были одинакового черного цвета, и, глядя вдаль, нельзя было угадать, где кончается одно и начинается другое.

И луна была огромная. И миллиарды звезд усеивали небо.

— Как, должно быть, здорово — здесь жить.

— Я живу в занюханном вагончике, Мэтт. Вместе с отцом. Ничего хорошего.

— Это ты моей квартиры не видела.

Аннабель засмеялась. Я не собирался острить, но было приятно слышать ее смех. Она часто смеялась. Она из таких людей, которые могут сказать: «Если не смеяться, то будешь плакать».

Ну, то есть она так не говорила, но я легко мог это себе представить. Она, наверное, очень хороший человек. Я считаю, если ты не бросишь незнакомца рыдающим на обрыве, значит, ты — хороший человек. Но дело не только в этом. Еще и в том, как она себя вела. Как будто все это очень важно, но не настолько, чтобы не предложить еще одну чашку чая из термоса или не спросить, не замерз ли я, потому что тогда можно вернуться в кемпинг и одолжить у ее отца свитер. И ей правда жаль, что моя жизнь не сложилась. Но все будет хорошо. Она уверена.

Она знала, что такое горе. В этом-то все и дело. Но я только сейчас догадался, когда написал. Она знала, что такое горе, и поэтому жалела других.

— У нее не было имени, — сказала Аннабель.

Мы прошлись вдоль берега и обратно, к разбросанным по пляжу маленьким домикам. А потом сидели рядом на перевернутой деревянной лодке.

— Это была не самая любимая кукла. Я каждый раз называла ее по-новому. Но когда ты видел ее похороны, ее звали Мамуля.

Она это запомнила. Потому что их всех так звали.

Если бы я считал до ста за день до того, я бы увидел, как она хоронит в грязи Барби, а еще раньше — Малыша Ферби или плюшевого кролика. И всех их звали Мамуля.

— О, господи! — воскликнула Аннабель. Она закрыла лицо руками, хотя в темноте и не было видно, что она покраснела. — И как я выглядела со стороны?

Единственное отличие от похорон, которое я заметил, — это вещь, которую она оставила себе.

— Пальто?

— Вообще-то, это было платье.

Она достала из кармана кусочек желтой материи, но не дала мне в руки. Это странно. Ведь она не боялась сидеть со мной на берегу среди ночи. Но она как-то по-особому держала его, зажав в маленьком кулачке. Я понял, что мне не предлагают еще раз потрогать.

— Мы шили его вместе, — сказала она. — Это было платье, но мама разрешила мне сделать пару лишних швов, и получилось скорее пальто, ты прав.

Это пальто стало ее любимой игрушкой. Друзья дразнили ее, потому что она никогда с ним не расставалась. Так она сама мне сказала. Оно вытерлось в тех местах, где Аннабель теребила его руками, когда читала или смотрела телевизор. Оно грязное. Скорее коричневое, чем желтое. И даже немного пованивает. Она громко рассмеялась, когда это сказала, и добавила, что ни разу в жизни не постирала его в стиральной машине: боялась, что оно распадется на кусочки.

И после этого оно как будто стало более реальным. Ну, вроде как оно уже не могло быть лоскутным одеялом Саймона, потому что у него была своя собственная история. Потому что оно принадлежало Аннабель.

— Я бы не стала хранить его все это время, — сказала она, внезапно посерьезнев и глядя прямо на меня. — Но после того, что случилось, оно приобрело для меня особое значение. И в каком-то смысле из-за тебя.

Доктор Клемент с виноватым видом посмотрел на моего отца. Тот медленно кивнул.

— Давайте сделаем по-другому, — продолжил доктор Клемент. — Я хочу задать тебе трудный вопрос.

Инстинктивно я взял маму за руку. Не потому, что я нуждался в утешении, напротив, я хотел успокоить ее. Вот примерный план лечения: в детстве я убил родного брата и теперь должен убить его снова. Меня пичкают лекарствами, чтобы отравить его, а потом задают вопросы, чтобы удостовериться, что он мертв.

Доктор Клемент понизил голос.

— Скажи, — предложил он. — Саймон сейчас здесь, с нами, в этой комнате? Он по-прежнему разговаривает с тобой?

Дверь распахнулась, и в комнату влетел студент-практикант, расплескивая чай.

— Ох! Держи, Мэтт. Прости, что так долго.

— Спасибо.

— У нас кончился сахар. Пришлось идти в кладовку.

— Ничего страшного, Тим, — негромко произнесла Клэр-или-Энна, сделав ему знак садиться.

И тут все снова посмотрели на меня. Я, должно быть, ответил слишком тихо, потому что доктор Клемент сказал, что просит прощения, но не мог бы я говорить чуть громче.

Кто-то нажал кнопку электрического вентилятора, и жужжащие лопасти остановились.

Она имела в виду не нашу детскую ссору.

Не то что я толкнул ее в грязь, когда она устраивала кукольные похороны, пытаясь проститься навсегда.

Нет, этого она не помнила, она имела в виду совсем другое. Она забыла маленького мальчика, подсматривавшего за ней, или как она кричала на меня, что я все испортил.

И если вам трудно в это поверить, представьте себя в восемь или девять лет. Много ли у вас сохранилось воспоминаний с той поры? Или только фрагменты, отдельные картины, запахи, впечатления? Странные разговоры и места. В детстве мы не выбираем, что останется с нами. Да и потом тоже.

Этого она не запомнила. Но зато у нее сохранились воспоминания о том, что случилось до и после. Так мы собираем по кусочкам наше прошлое. Это похоже на пазл, где нескольких элементов не хватает. Но все равно можно угадать, что должно быть на пустых местах.

Аннабель помнила, как ее кукла вернулась из могилы.

— Это случилось через две недели…

Аннабель вдруг остановилась. Она сказала, что холодно сидеть на берегу. Что я промок до нитки, может, лучше пойти переодеться в сухое?

— Мне не холодно, — ответил я. — А ты замерзла?

Она покачала головой.

— Нет. Об этом трудно говорить. Я не хочу тебя расстраивать. Давай лучше поговорим о чем-нибудь еще. Может, тебе лучше вернуться домой?

Я не сказал ей, что сейчас мой дом — психиатрическая больница. Но еще до конца вечера я ей в этом признаюсь. Еще до того, как окажусь в автобусе с теплой курткой, яблоком, батончиком «Сникерс» и бутербродом с сыром. Еще раньше я расскажу ей все.

— Это произошло через две недели после несчастного случая с твоим…

Саймон ничего не сказал. Но он внимательно слушал. Он был в полосе прибоя. В мельчайшей зыби. Он заставлял гальку блестеть под луной.

— Это так называется?

— В каком смысле?

— Это был несчастный случай?

— Конечно. Что же еще? А ты винишь себя?

— Иногда. Особенно в последнее время.

— Ну, ты не один. Мой папа тоже себя винил. Он так и не прибил там планку, хотя собирался. И табличку тоже не поставил. Он был слишком поглощен своим горем. Но это не его вина, что так получилось.

Так сказал полицейский в очках с пушистыми рыжими усами, который допрашивал меня. Он принес назад куклу, положив ее в коричневый бумажный пакет. Этот полицейский был старым другом их семьи. Точнее сказать, другом ее матери. Они вместе учились в колледже. Он присутствовал на свадьбе. И на похоронах. Он знал, как тяжело отцу Аннабель, что он очень переживает и слишком много пьет. И искал разные поводы, чтобы заглядывать к ним время от времени. Отец Аннабель никогда сам не попросил бы о помощи.

В точности как я.

Поэтому, когда следствие пришло к выводу, что причиной смерти Саймона Хомса стал несчастный случай, этот друг семьи искал повод, чтобы зайти, и таким поводом стала маленькая тряпичная кукла, найденная на месте происшествия. Та самая, которую я подложил брату под голову, чтобы ему было удобнее.

Наверное, это была не самая удачная мысль. Определенно.

Полицейский не подумал, что Аннабель может зайти поздороваться. Ему не пришло в голову, что ее уже не укладывают спать в девять часов. И не заставляют принимать ванну. И не читают на ночь сказку. Он вообще ни о чем таком не думал. Но иногда все звезды во вселенной сходятся, чтобы случилось что-то хорошее.

— Я просто окаменела, — сказала Аннабель.

Она как бы заново переживала те события. Она смотрела вперед, в огромное черное море, но в том месте ее сознания, где формируются образы, она стояла в маленькой приемной. Ее отец и дядя Майк, полицейский, о чем-то разговаривали. Тихий, неловкий разговор, с длинными тяжелыми паузами. И вдруг со стойки неловко свесилась рука, наклонилась голова, и на нее посмотрела ее мертвая кукла.

— О, господи! — воскликнула она. — Зачем он ее притащил? Думал, что отец ее постирает и отдаст мне? На, держи, Белла-Бу, королева зомби! Вот твоя кукла, она вернулась. Ее принес дядя Майк. Между прочим, он нашел ее под трупом маленького мальчика! Пипец! Ладно, ты прости, Мэтт.

— Все нормально, — сказал я совершенно искренне. — Тебе не за что извиняться, Аннабель.

Мы сидели, повернувшись друг к другу, глядя прямо в глаза. Наши колени почти соприкасались. Иногда она протягивала руку и брала у меня сигарету, а потом возвращала обратно. Один раз мы даже обнялись. Но это совсем не то, о чем вы подумали. Если я сказал, что она красивая, то это вовсе не значит, что я на что-то намекаю. Честно говоря, я не уверен, что я на такое способен. Но мы смотрели друг на друга, и нас ничто не разделяло. Не было волнения или страха, не мучили мысли о том, что стоит говорить, а что — нет.

Но не думайте, что между нами было что-то такое.

Если вы хотели почитать про это, то выбрали не ту книгу.

— Нет, его здесь нет, — сказал я. — Саймон не разговаривает со мной. Он умер много лет назад.

Мама сжала в руках край скатерти, свисавший со стола.

Доктор Клемент прочистил горло.

— Мне кажется, дело идет на поправку.

— Меня отпустят домой?

— Как я уже сказал, дело идет на поправку, но нужно время. Лучше не спешить. Для начала мы попробуем отпускать тебя из больницы ненадолго. Начнем с одного вечера. Сейчас тебе рано жить одному, но…

— Он мог бы жить с нами, — вмешалась мама. — Мы за ним присмотрим.

— Это, конечно, вариант.

Я плохо помню остальное. Мне было трудно следить за их разговором. Поэтому я не помню, когда вмешалась дама из Центра психического здоровья. Они будут рады принять меня у себя в центре, но сейчас речь идет не о том, кто будет обо мне заботиться, а о том, чтобы в дальнейшем я мог жить самостоятельно.

Так она это сформулировала.

Я никогда не знаю, что отвечать, когда люди говорят такое, и чем заполнить молчание, когда от тебя ждут ответа.

— Как, простите, вы сказали, вас зовут?

Она улыбнулась.

— Дениз. Дениз Лавелл. Рада знакомству.

Я молча уставился на поникший цветок, и в конце концов доктор Клемент демонстративно посмотрел на часы и сказал, что встреча прошла очень продуктивно.

Это было немного невежливо, потому что он на полуслове оборвал человека, с энтузиазмом говорившего о группах дневного пребывания, которые я смогу посещать.

— Извини, Стив, — сказал доктор Клемент. — Время поджимает.

— Нет, нет, я уже закруглялся. Просто хотел сказать, что группа арт-терапии дает отличные результаты. Я слышал, ты хорошо рисуешь, Мэтт? И скоро у нас будет компьютер, это еще один плюс.

Он кивнул мне. И подмигнул.

Полицейский ушел, забрав куклу. Он поднес руку к лицу, изображая телефонную трубку, и одними губами показал отцу Аннабель:

— Я завтра позвоню.

Аннабель почувствовала, что пальцы ее ног отрываются от пола.

Она оказалась на коленях у отца. Если закрыть глаза и сосредоточиться, она и сейчас чувствует тепло его рук на своих залитых слезами щеках. Он прижимал ее к груди, и кромка его галстука щекотала кончик ее носа. Она до сих пор слышит тот разговор.

Они говорили не о куклах. И не о маленьком мальчике. В первый раз за три месяца, прошедшие со дня смерти ее матери, они говорили о ней.

Аннабель рассказала отцу, что мама много раз просила у нее прощения, когда объясняла про рак. Она просила прощения, будто она сама в этом виновата, но ведь это же не так, правда? И отец объяснил: мама жалела, что ее не будет рядом, когда в жизни Аннабель наступит такой момент, что ей понадобится утешение и поддержка. Потому что каждый иногда нуждается в утешении и поддержке. Но Аннабель всегда может прийти к нему, и они вместе подумают, что сказала бы мама.

— Мама хотела бы, чтобы ты читал мне на ночь книжки, — сказала Аннабель.

— Правда?

— Да.

— И она хотела бы, чтобы ты всегда доедала овощи. Даже брокколи.

— Не…

— Ты правда так думаешь?

Аннабель вжалась лицом в его рубашку и пробормотала:

— Нет, наверное, хотела бы. Но она хотела бы, чтобы ты смотрел, как я занимаюсь хореографией, а не уходил на это время в паб.

Если закрыть глаза и сосредоточиться, она и сейчас вспомнит тот разговор до мельчайших подробностей.

— Да, думаю, ты права.

Она помнит, как во время разговора прижимала к подбородку желтое кукольное платье, поглаживая его пальцем. На похоронах все было чужим и непонятным. А потом осталась одна пустота.

Аннабель сидела на коленях у отца до самого позднего вечера. Они вдвоем решили, что в тот раз, в виде исключения, ее мама не стала бы укладывать ее в постель. И они начали прощание.

— Это была поминальная церемония, — пояснила мне Аннабель, улыбаясь сквозь слезы. Она уже не плакала, но ее глаза по-прежнему оставались мокрыми и блестящими. Но она улыбалась, когда сказала:

— Это была поминальная церемония. Потом стало легче.

— Я думаю, ты очень красивая.

— Хм. Ты решил, что я — Бьянка!

— Я ведь немного сумасшедший, правда?

— Немного. Бывает хуже.

— Как ты сказала?

— Когда?

— «Поминальная церемония», правильно?

— Ну, мне так показалось.

— Наверное, это правильно.

— Конечно.

— Аннабель. Я уже могу ехать.

Солнце не садится на востоке. Но когда я увидел светло-голубую полоску на горизонте, мне показалось, что оно вот-вот взойдет.

После собрания мама с папой повели меня в буфет. Мы заказали два кофе и горячий шоколад со взбитыми сливками.

— Получается, что я могу пожить у вас? — спросил я.

— Конечно, в любое время, — сказала мама.

— Я имел в виду, когда меня будут отпускать. То есть не в больнице?

— Так доктор Клемент сказал.

— Но ведь это хорошо?

— Ну конечно.

Мы замолчали, уткнувшись в свои чашки. Женщина в сетке для волос вытирала столы. В очереди к кассе кто-то уронил поднос и стоял, уставившись на осколки, словно ожидая, что они исчезнут сами собой. По громкоговорителю что-то объявили. Люди приходили и уходили. Мы долго молчали. Потом я сказал:

— Я хочу кое-что сделать.

— И что же?

— Не сейчас. Этим летом.

— Ну, до лета еще далеко, — сказал папа.

— Я знаю. Но сейчас я слишком… Слишком болен. Сначала мне надо поправиться. Теперь я это понимаю.

Мама поставила чашку.

— Так что же это?

— Я бы не хотел говорить сейчас. Но вы должны дать мне разрешение.

— Ну…

— Нет. Я хочу, чтобы вы мне доверяли.

Папа наклонился ко мне и тихо сказал:

— Ami. Дело не в том, что мы тебе не доверяем, но мы не можем согласиться…

Странно, что все произошло именно так. От мамы я такого не ожидал. Но она поднесла палец к губам, сделав отцу знак, чтобы он прекратил расспросы.

— Мы тебе доверяем, — сказала она. — Мы согласны, что бы ты там ни планировал.

Сокровища

Я написал пригласительные письма прямо здесь.

Это было первое, что я напечатал на компьютере, еще до того как решил рассказать свою историю. Я их где-то сохранил, но мне нужен Стив, чтобы снова их найти. Он немного рассеян. Они все сегодня такие. Но надо отдать им должное — они держали двери открытыми до самого конца.

— Стив.

Даже на кухне двери открыты, и трудотерапевт вместе с кем-то еще готовит прощальный пирог.

— Стив? Ты занят?

Он снимал записки с доски объявлений.

— Привет, Мэтт. Извини. Задумался. Как дела?

— Нормально.

Немного сумбурно. Куча коробок.

— Ты сейчас занят?

— Нет, нет. А в чем дело?

Я объяснил, что мне от него нужно, и он пододвинул кресло поближе, а потом уселся на него задом наперед, небрежно сложив руки на спинке.

— Ты говоришь, это было примерно прошлым летом?

— Да. Но если это трудно…

— Ну давай хоть попробуем?

Продираясь сквозь папки и файлы, он между делом заметил, что в библиотеке тоже есть компьютеры в публичном доступе.

— Если ты еще не записан… Может быть, стоит записаться, — предложил он. — Ты бы мог продолжить…

Все мои распечатки, все машинописные страницы — все было сложено в кучу рядом с клавиатурой. Джанетт из группы арт-терапии добавила мои рисунки. Когда я пришел утром, она прибиралась в классе: снимала постеры, складывала кисточки в коробки. Но потом она перестала упаковывать вещи и подошла к большому столу, где были аккуратно сложены все рисунки и картины, оставшиеся от наших занятий.

Я стоял в дверях и смотрел, как Джанетт нежно поглаживает пальцем постер с радугой — работу Вероники. Я не хотел ей мешать, но она меня заметила и улыбнулась:

— Правда, красивые? И твои тоже. Просто великолепные. Ты обязательно должен забрать их домой и сохранить.

В первый раз я сложил все вместе. И слова, и рисунки. Стив сделал жест рукой в сторону папки, словно собирался погладить ее, как маленькую собачку.

— Я не буду записываться в библиотеку. Мне больше не нужен компьютер, — сказал я ему. — Я сегодня все закончу.

Я даже сам удивился, каким уверенным тоном я это сказал. Но я не сомневаюсь. У меня впереди еще целый час, и я наловчился печатать очень быстро. Дама в регистратуре заметила, что я печатаю даже быстрее, чем она. И в любом случае, это было очень любезно с ее стороны.

— О, вот оно, — сказал Стив. — Восемнадцатое июля. Похоже?

— Там письма.

Он кликнул мышкой, и они появились на экране. Меня словно толкнуло назад. Связь с реальностью немного ослабла, я почувствовал, что соскальзываю по нити времени.

— Это оно? — спросил Стив.

Мимо прошла Вероника в боди леопардовой расцветки и обтягивающих легинсах. В одной руке у нее была миска с чипсами, а в другой — миска с арахисом. Следом кто-то нес тарелку булочек с сосисками.

Кажется, это вернуло меня обратно.

— Это то, что ты искал, Мэтт? — снова спросил Стив.

— Да. Это оно. Спасибо, Стив.

19 июля 2009 г.

Дорогая тетя Мел!

Надеюсь, вы здоровы и наслаждаетесь теплой летней погодой. Я надеюсь, у дяди Брайана, а также Питера и Сэма тоже все в порядке. Это письмо предназначено для вас всех. Я отдельно напишу Аарону в Лондон.

Спасибо за открытки, которые вы присылали мне, когда я лежал в больнице. Я понимаю, что мог поблагодарить вас и раньше, и прошу прощения. Теперь я перехожу к делу. Знаете ли вы, что в этом году исполняется ровно десять лет со дня смерти Саймона? Несчастный случай произошел 15 августа 1999 года. Я подумал, что было бы неплохо устроить 15 августа поминальную церемонию.

Все необходимые приготовления я уже сделал. Поминальная церемония состоится в Бристоле, в кафе «Бобровая хатка», рядом с домом моих родителей. У меня была мысль устроить все это в церкви, но церковь всегда казалась Саймону ужасно скучной. В «Бобровой хатке» мы праздновали его десятый день рождения, и там было весело.

Мемориальная церемония состоится в 12 часов. Надеюсь, вы сможете прийти.

Всего наилучшего, Мэтт.

18 июля 2009 г.

Дорогие Аарон и Дженни!

Надеюсь, вы здоровы и наслаждаетесь теплой летней погодой. Бабушка Ну говорит, что в Лондоне летом еще жарче из-за большого количества машин. У нас здесь тоже жарко.

Между прочим, это Мэтт. Двоюродный брат Аарона. Вообще-то, я не очень люблю писать письма, поэтому для начала я хочу поблагодарить вас за рождественские открытки, которые вы мне посылали. Я знаю, это свинство с моей стороны, что я не отвечал на них.

Аарон, ты не забыл, что скоро исполнится десять лет со дня смерти Саймона? Я планирую устроить в его честь мемориальную церемонию в кафе «Бобровая хатка» рядом с домом моих родителей в 12 часов дня 15 августа. Я знаю, что ты очень занят на своей новой работе в банке, но это суббота, и я надеюсь, что ты сумеешь приехать. Можешь остановиться у меня, если тебе нужно где-то остановиться.

Надеюсь на скорую встречу,

Мэтт

P. S. Дженни. Я знаю, ты никогда не видела Саймона, но мне было бы очень приятно, если бы ты смогла приехать. И еще я прошу прощения, если неправильно запомнил твое имя. Часть меня думает, что ты — Джемма. Пожалуйста, прости, если я ошибся. Не в качестве оправдания, но я шизофреник.

18 июля 2009 г.

Дорогая тетя Жаклин!

Это Мэтью Хомс. Ваш племянник. Мы с вами давно не виделись, и я знаю, это потому, что вы не ладите с моей мамой. Я тоже иногда на нее сержусь, так что я вас понимаю.

Я бы хотел пригласить вас на поминальную церемонию в десятилетнюю годовщину со дня смерти моего брата Саймона. Она состоится в кафе «Бобровая хатка» рядом с домом моих родителей, 15 августа в 12 часов дня. Я уже снял зал.

Надеюсь увидеть вас там. Я знаю, что вы много курите, как и я. Так что мы можем составить друг другу компанию.

Мэтт

18 июля 2009 г.

Дорогая бабушка Ну и дедушка!

Ба, я хотел рассказать тебе об этом, когда ты навещала меня в четверг, но подумал, что ты бы предпочла получить приглашение по почте, как все остальные.

Знаешь, что я сделал? На прошлой неделе я позвонил в кафе «Бобровая хатка», рядом с домом моих родителей, и снял у них зал на 15 августа.

Я решил устроить поминальную церемонию. Я не знаю, какими они обычно бывают, но помнишь, что я говорил тебе про Аннабель? Как у них было что-то вроде поминальной церемонии по ее маме. После этого я задумался. Я думал очень много. Мне кажется, нам тоже надо устроить нечто подобное. Я давно это планировал. Если тебе нетрудно, не могла бы ты мне помочь приготовить сэндвичи и все такое? Но это не обязательно, я могу и сам. До следующего четверга. Дед, надеюсь, твой кашель прошел.

Пока, Мэтт

18 июля 2009 г.

Дорогие мама и папа!

В прошлом году, когда я лежал в больнице, я сказал, что летом хочу кое-что сделать. Я не говорил, что именно, но вы ответили, что полностью мне доверяете.

Я тогда не поблагодарил вас. Поэтому сейчас я говорю: спасибо.

15 августа состоится поминальная церемония в честь Саймона. Я пригласил всю семью. Вернее, я приглашу их, но сначала вы должны дать мне их адреса. Я уже напечатал письма, купил конверты и марки. А еще я снял кафе «Бобровая хатка» на 12 часов. Еду я принесу.

Надеюсь, вы поймете, что я хочу все сделать сам. Мне нужно что-то сделать для него, потому что вы и так сделали очень много, а я ни разу не участвовал.

Пока, Мэтью

Тук

Тук Тук

Разумеется, разумеется, она пришла помогать.

— Напрасно ты привезла продукты, ба.

— Глупости. Привезла какую-то ерунду. Ты сам все купил.

Я был очень рад ее видеть. Я плохо спал. Готовить было особенно нечего, но я все равно страшно волновался. Бабушка зашла ко мне на кухню и увидала гору криво нарезанных бутербродов с ветчиной, сложенную на стойке.

— Чудесно, — сказала она, — ты почти закончил. А ты не забыл, что тетя Джеки — вегетарианка?

— Что, правда?

Бабушка улыбнулась и движением бедра отодвинула меня в сторону.

— Ты много сделал. Теперь позволь мне закончить. Ты пока прими душ и переоденься.

Когда я вышел из душа, все бутерброды были аккуратно разложены на подносе, а она присела на корточки перед духовкой, проверяя, готовы ли сосиски в тесте.

— Вовремя ты, — сказала она. — Помоги мне подняться. У меня колени скоро совсем расклеятся, это точно. И буду я, как твой дед.

Я помог ей встать на ноги.

— Я еще купил чипсов, — сказал я. — Положить их в салатники?

— Лучше сделать это прямо там, милый. А то без пакетов они заветрятся.

— Да. Правда. Просто… Хочется, чтобы все прошло идеально.

Бабушка ответила не сразу. Она достала из секретной пачки, лежащей у меня в ящике кухонного стола, сигарету с ментолом, закурила и выдохнула дым за окно. Загасила, докурив лишь до половины, потрепала меня по щеке и поцеловала в лоб.

— Не переживай, — сказала она наконец. — Все будет как нельзя лучше.

— Спасибо, ба.

Она постучала по деревянной стойке.

— Пора уже нести все это вниз, к машине. Это придется делать тебе: я со своими коленями не могу бегать вверх и вниз по лестницам.

— Спасибо.

Но все получилось не совсем прекрасно.

Нашлось много такого, о чем я сразу не подумал. Взять, к примеру, кафе «Бобровая хатка». На самом деле оно оказалось больше, чем я представлял по памяти, а нас было совсем немного.

Когда работник кафе встретил нас с бабушкой на парковке, чтобы отдать нам ключи, он стал объяснять, что нельзя загромождать пожарные выходы, потому что их уже за это штрафовали, и что они не позволят любительскому драмтеатру репетировать в следующем сезоне, если те не прекратят пачкать пол резиновыми подошвами, и как открывать и закрывать верхние окна с помощью палки с крюком на конце, и много еще такого, к чему я не особо прислушивался. Он спросил, сколько у нас будет народу, и посмотрел на меня так, словно я ошибся.

Аарон и Дженни не смогли приехать. Они послали с тетей Мел записку, в которой говорилось, что они сожалеют, но в этот день у их друга свадьба, и Аарон должен быть шафером. Так что они никак не смогут, но мысленно они с нами и надеются скоро увидеться.

Тетя Мел приехала и привезла с собой самого младшего из моих двоюродных братьев — Сэма. Но Питер был в отъезде — участвовал в соревнованиях на приз герцога Эдинбургского.

— Если бы он не поехал, — объяснила тетя Мел шепотом, — серебряной медали ему бы точно не видать.

— Конечно, конечно, — ответила ей мама тоже шепотом. — И ведь как с погодой повезло! Для похода, наверное, даже жарковато.

— Да, такая благодать! Но по прогнозу завтра уже похолодание.

Вся наша компания собралась вокруг длинного раскладного стола, на котором мы с бабушкой Ну расставили еду и бутылки с газировкой. За нашими спинами стояло несколько стульев, а за ними, рядом со стеной — еще штук пятьдесят, сложенных один на другой.

— Я не спросил тебя, как ты добралась, Мел, — сказал папа. Но, наверное, он все же спрашивал ее об этом, потому что она сначала заехала к родителям, чтобы переодеться с дороги. Зная папу, я думаю, что это было первое, о чем он спросил.

— Вполне нормально, спасибо, Ричард. — Тетя Мел повернулась к Сэму. — Правда, дорогой?

Сэм пожал плечами — у него во рту была сосиска в тесте, — и тетя Мел продолжила:

— Хотя машин очень много, особенно когда выезжаешь на…

— М4, — подхватил отец, энергично кивая. — Это правда. Я спросил, потому что ты сказала, что у вас не было времени заехать на заправку.

— Да, да. Но все равно. Они совершенно обнаглели, правда? Я слыхала, что собираются принять новые законы, чтобы как-то с этим бороться.

— Но ведь на этом рынке нет конкуренции, — сказал отец. — Это невероятно. Пять фунтов за бутерброд с сыром.

— И все остальное, — сказала мама.

— И все остальное, — сказал отец.

— Ты будешь пирог, Мэтт?

Это была студентка-практикантка, та самая, с золотыми колечками в ушах. Она украдкой заглянула через мое плечо, проходя мимо.

Там будут всякие неловкие разговоры.

— Э-э… Сейчас подойду, — сказал я ей. — Я уже почти закончил.

— Не торопись, — ответила она.

Сегодня трудно сосредоточиться: вокруг столько всего происходит.

Никого не волновали цены на заправках. Никто не хотел об этом разговаривать.

Но трудно было с чего-то начать, потому что мы не похожи на те семьи, которых показывают в «Истэндерс», где они всегда говорят о важном и значительном. В нашей семье вообще не принято много говорить, и когда мы все-таки разговариваем, то чаще всего ни о чем.

Беседа потихоньку замерла, и было слышно лишь щелканье настенных часов, пока мама не спросила тетю Жаклин:

— А какие у вас планы на лето?

Когда я последний раз видел тетю Жаклин, она всегда носила черное и даже красила губы черной губной помадой. И во рту у нее всегда была сигарета. Но теперь на ней было спадающее свободными складками яркое платье, на голове — розовый платок, и она вообще не курила.

— Что-что? — переспросила она.

Мама откусила кусок бутерброда и долго жевала, прежде чем смогла проглотить.

— Извини. Уже решили, куда поедете в отпуск?

— Может быть, снова поедем за границу, — беззаботным тоном ответила тетя Жаклин, взяв за руку своего нового бойфренда, который не сводил глаз с чипсов.

— Чудесно, — сказала мама.

— Мы ведь еще не решили?

— Да? Нет пока.

Новый бойфренд тети Жаклин был высоким, худым и носил подрезанные выше колен обтрепанные джинсы и сандалии. У него были длинные белые волосы, собранные в хвост на затылке, и неухоженная седая борода. К тому же оказалось, что он — веган.

Бабушка Ну, наверное, рвала на себе волосы, потому что это она убедила меня сделать бутерброды с нормальным маслом вместо маргарина. Поэтому он не мог есть ничего, кроме чипсов. Но и с этим возникли проблемы, потому что новый бойфренд тети Жаклин отказался от чипсов со вкусом говядины и лука, и вместо того чтобы просто не есть их, он приглушенным голосом прочел нам лекцию о том, что испытывает «моральные неудобства» в связи с тем, что ему предлагают пищу со вкусом животных, хотя на самом деле никаких животных там нет.

Мама посмотрела на меня и закатила глаза.

— А где здесь туалет? — спросил Сэм.

— Вон там, — бабушка Ну показала рукой.

Мы все расселись по местам с бумажными тарелочками на коленях, и слушали, как Сэмова струйка с громким звуком ударяется об унитаз.

Так что получилось неидеально. Но это неважно. Дело ведь не в сэндвичах или огромном пустом пространстве вокруг нашей маленькой стайки кресел. Это потребовало времени, но бабушка Ну была права: в конце концов все вышло как нельзя лучше.

— Хороший он был мальчик, правда?

Дедушка ослабил узел галстука и расстегнул верхнюю пуговицу. На нем была нарядная белая рубашка, но под ногтями осталась грязь от работы на участке. Думаю, он не хотел говорить первым. Он человек замкнутый, не любит распространяться о своих чувствах. Но я понял одну вещь — люди всегда могут тебя удивить.

Дедушка еще не закончил:

— В комнате светлело от его присутствия.

Я ничего не придумываю. Я не пытаюсь ничего придумать. Но, кажется, это пришло в голову не одному только мне. В тот самый момент в окно хлынули яркие лучи солнечного света. Мы оставили пожарную дверь приоткрытый, чтобы был приток свежего воздуха, и когда вместе с солнечным светом в комнату проник легкий ветерок, одновременно теплый и освежающий, в воздухе вокруг нас кружились миллионы золотистых пылинок.

Мы все как один глубоко вдохнули. Бабушка Ну сжала руку тети Мел. Тетя Жаклин медленно провела ладонью перед лицом. Мама чуть не плакала.

Но дедушка ничего не замечал.

— Никакого терпения. Мог он дождаться, пока клей засохнет, перед тем как начать раскрашивать этот самолет? «Сопвич Кэмел»? Истребитель времен Первой мировой? Да ни за что!

— А я там был? — внезапно спросил Сэм. До сих пор он скучал, откинувшись на спинку стула и ковыряя прыщик у себя на шее. Но теперь подался вперед, уперев ножки своего стула в полированный пол.

— Мне кажется, был, — сказал он. — И Питер с Аароном. Я помню, ты клеил с нами модель самолета. А «Сопвич» — это такой, с двумя крыльями?

— Это называется «биплан», — сказал дедушка.

— Да, точно! Саймон хотел и мой раскрасить. Хотел пририсовать ему лицо. Как давно это было.

— Что за выражения, — одернула его тетя Мел. — Серьезно. И это мой мальчик!

На самом деле она не сердилась на него. Она взъерошила ему волосы, и было понятно, что она не сердится.

Мама повернулась к дедушке, улыбаясь так широко, что на глазах у нее выступили слезы. Она сказала:

— Пап, а помнишь, как мы ездили на озера? Когда он никому, кроме тебя, не разрешал усаживать его на горшок?

Бабушка Ну закивала головой:

— Ой, да, это было так забавно!

И тут мама сделала нечто такое, чего я никогда раньше не видел. Она изобразила Саймона:

— Мам, я хочу, чтобы деда вытирал мне попу! Не ты! Деда!

Дедушка откинулся на спинку стула и захохотал так, что было видно золотой зуб у него глубоко во рту.

— Да, это мне повезло так повезло!

Теперь «Бобровая хатка» не казалась такой огромной — она с трудом вмещала все воспоминания. Мы вспомнили каникулы и школьный рождественский спектакль — Саймон играл в нем Хозяина постоялого двора, который решил, что у него все же найдется местечко для Марии и Иосифа. Вспомнили ночь в Музее естественной истории, как мы там спали с динозаврами. Как устраивали шалаш на дереве, и Саймон оцарапался о ржавый гвоздь, а потом ему делали прививку от столбняка. Как три раза стояли в очереди на аттракцион «Поезд ужаса», и каждый раз, когда надо было идти внутрь, Саймон трусил. А еще как гуляли по желтым осенним листьям в дендрарии, и Саймон пропал на целый час. Мама с ума сходила, а он даже и не понял, что потерялся. Когда мы его нашли, он с упоением объяснял пожилой паре, как определять время, хотя, возможно, и сам нуждался в их помощи.

На самом деле я почти все время молчал. У меня не осталось никаких особых воспоминаний. Только какие-то обрывки без начала и конца. Когда мы жили вместе, я был совсем еще маленький, а мы не выбираем, что останется в нашей памяти.

На поминальной церемонии я в основном слушал.

Слушал смех и слезы и задумчивое молчание, которым все закончилось.

Тут я хочу закончить свою историю, поскольку эта часть удалась мне лучше всего.

Но это еще не конец.

У этой истории нет конца. В самом деле. Какой может быть конец, когда я все еще здесь, все еще живу? Когда я допечатаю эти последние страницы, я выключу компьютер, а потом придут люди с коробками и все отсюда вынесут. Огни центра дневного пребывания «Хоуп Роуд» погаснут для меня в последний раз. Но в какой-нибудь другой день центр вновь откроется и закроется, и там всегда будут медсестра Та и медсестра Эта, и Клик-Клик, и Клэр-или-Энна.

Я рассказал вам о том, как первый раз попал в больницу. Но с тех пор я успел побывать там еще раз. И знаю, что побываю еще. Мы двигаемся по кругу, моя болезнь и я. Мы как электроны, вращающиеся вокруг ядра.

Каждый раз все происходит по одной и той же схеме: когда меня выписывают из больницы, я пару недель живу у родителей, чтобы как-то освоиться. Мама хочет, чтобы я снова стал девятилетним. Тогда мы построили домик в гостиной и спрятались в нем от всего мира. Папа подходит к делу серьезно. Он воздерживается от секретных рукопожатий и разговаривает со мной как со взрослым. Они оба, каждый по-своему, очень мне помогают. Первые дни — самые тяжелые. Тишина пугает. В больнице я привыкаю к постоянным проверкам, скрежету дверных глазков, обрывкам разговоров, долетающим из сестринской. Я привыкаю к тому, что Саймон где-то рядом. Нужно время на то, чтобы к этому привыкнуть, и время привыкнуть, когда он уходит.

Я мог бы продолжать, но вы же меня знаете. В моей пишущей машинке высохла лента. Это место закрывается. Поневоле задумаешься, нет ли тут намека, напечатанного мелким шрифтом.

Поэтому я просто сложу эти страницы с остальными и больше не буду к ним возвращаться. Писать о прошлом — это способ прожить его заново, просмотреть, как старый альбом. Мы помещаем воспоминания на бумагу, чтобы они хранились вечно. Но эта история не «сокровище» — это попытка освободиться. Я не знаю, чем все кончится, но знаю, что будет дальше. Я пойду по коридору на звук прощальной вечеринки. Но я туда не дойду. Я поверну налево, потом направо и толкну входную дверь обеими руками.

На сегодня у меня не осталось больше никаких дел.

Это начало.

Благодарности

Этот короткий роман писался очень долго.

Я благодарен всем, кто прочел мою рукопись и поделился своими соображениями. Это совсем не мелочь. Благодаря этому роман появился на свет.

Я особенно благодарен моим родителями, а также бабушкам и дедушкам, которые появляются на этих страницах гораздо чаще, чем я первоначально планировал, и с каждым таким визитом я все больше убеждаюсь, что мне невероятно повезло.

Я хочу сказать спасибо Кеву Хокинсу и Хейзел Райдер, которые первыми прочитали мои наброски и чье одобрение поддерживало меня во время работы. А также Тане Атапатту за все, чего я даже не могу перечислить, но особенно за доброту и поддержку в трудные минуты. И Филу Бэмбриджу за щедрый вклад в научно-популярное объяснение в главе «Продрома».

Особая благодарность Эмме Андерсон за блестящую редактуру и неизменно полезные советы.

Я закончил работу над черновым вариантом романа, когда получал степень магистра искусств в Университете Бата. Должен еще раз поблагодарить своих родителей, которые оказывали мне финансовую поддержку, а также моего тогдашнего соседа по комнате.

Спасибо Саманте Баррон, которая вместе со мной прошла через все превратности обучения.

Спасибо руководителю моего диплома Триши Вастведт и другим преподавателям, а также однокурсникам, и особенно: Саманте Харви, Джону Дженнигсу и Нику Стотту.

Мне очень повезло, что литературное агентство «Тибор Джонс и партнеры» обратило внимание на мой роман.

Здесь я познакомился со своим литературным агентом, Софи Ламберт, чьи рекомендации как творческого, так и делового плана были поистине бесценны, а также со своим редактором Луизой Джойнер и другими сотрудниками «Харпер Фикшен», которые превратили мои разрозненные мысли в книгу. И дали мне коробку с «сокровищами».

И наконец, особое спасибо тебе, Эмили Паркер. За твое редакторское мастерство, которое нельзя не упомянуть. За бесконечное терпение в те моменты, когда я терял нить разговора, увлекшись мыслями о том, как лучше написать ту или иную фразу. За доброту, честность и веселье. И так до бесконечности. Эта история посвящается тебе.

Примечания

1

Лемсип — популярный в Великобритации препарат для устранения и облегчения симптомов ОРЗ и гриппа. Выпускается в виде порошка для приготовления горячего питья.

2

Лила — древняя индийская настольная игра.

3

Мой друг (фр.).

4

«Самаритяне» — телефонная служба экстренной психологической помощи людям, оказавшимся в кризисной ситуации.

5

«Биг иссью» (Big Issue) — английский благотворительный журнал; начал выходить в 1991 г. Им торгуют на улицах бездомные, которым выплачивается часть прибыли.

Content

Натан Файлер
Шок от падения

Девочка с куклой

Семейные портреты

Крики и вопли

Открой рот

Mon ami

Утренняя пробежка

Никогда не оставляйте детей без присмотра

У мертвых есть дни рождения

Другая история

Консультация

Совсем новая глава

Рукопожатие

Наблюдательный пункт

Облако дыма

Этот вопрос полезен?

Розовый слон

Вехи

Та же история

Что мы можем для тебя сделать

Хроника событий

* я не слышу голосов

Зацикленность на рисовании

Зацикленность на письме

Пустой полый бух

Распахнуть

Потерпи чуть-чуть

Прощание навсегда

Сокровища

Благодарности

Примечания