Анастасия Туманова

Цыганочка, ваш выход!

Автор выражает глубокую признательность Владимиру ЧЕБОТАРЁВУ

(кишинёвцу из вицы милионешти) за этнографические консультации

– Маша! Машенька, милая, золотая моя, открой глаза! Машенька, посмотри на меня! Девочка моя, посмотри… Дэвла[1], Танька, когда это началось-то?! Ей же утром совсем хорошо было! – Молодая цыганка в строгом чёрном «служащем» костюме стояла на коленях возле кровати и лихорадочно ощупывала лежащую в развороченной постели девочку лет четырёх. Малышка не шевелилась, хрипло, тяжело дышала, на её смуглом лбу блестели капельки пота. Мать со страхом смотрела на неё, машинально отводя от лица недлинные, вьющиеся волосы. В её чёрных, широко раскрытых глазах стояло отчаяние. Сгрудившиеся вокруг цыгане подавленно молчали. Маленькая комната была едва освещена лишь оплывшим свечным огарком: керосин зимой 1921 года в Москве был ещё дорог. За окном мело.

– Дэвлалэ… Дэвлалэ, неужели тиф?! Ох, да что же делать?! Ночь на дворе! Танька, дура, почему за мной не послали?! Я бы тогда, я бы… О-о-о, дуры проклятые!!!

– Да ты же работала!

– Ну и что?! Плевать на этот «Нарстрой», я бы прямо с заседания убежала! Машенька, бедная моя, да что же это… – Цыганка расплакалась навзрыд, схватив худую, горячую руку дочери. – Дэвла, надо же в больницу… Если тиф, то надо побыстрей… Я же это видела, я знаю…

– Нинка, да были мы уже в больнице. Рядом тут. На Садовой, – мрачно сказал молодой цыган с некрасивым лицом и длинным, острым, как у птицы, носом. – Нам там поначалу и не открывал никто. Уж стучали-стучали, кричали-кричали – никого! Потом уж сторож высунулся и говорит: никого врачей нет, утром приходите!

– А вы, собачьи дети, сказали, что дитё помирает?! – хрипло вскричала Нина.

– Говорили, да что толку… «Приходите утром» – и всё!

– О-о, чтоб вам подохну-уть… – схватилась за голову Нина. Цыгане столпились вокруг неё, растерянно переглядываясь. В тишине явственно слышалось хриплое дыхание девочки. Её старшая сестрёнка стояла, прижавшись к двери, и со страхом смотрела на мать.

Нина вдруг резко выпрямилась.

– Танька, а ну неси одеяло тёплое, валенки для Маши! – решительно сказала она. – Возьми мой платок пуховой, укутай как следует! Скворечико, беги на Садовую, найди извозчика!

– Да где ж я его среди ночи найду?!

– Где хочешь!!! Чтоб был мне через минуту! Ступай, или придушу!

– Смотри ты, как чужим мужем раскомандовалась… – проворчала, поднимаясь с табуретки, чёрная и глазастая Танька. Но Нина посмотрела на неё так, что она осеклась и, бурча под нос что-то сердитое, ушла за одеялом. Мишка Скворечико торопливо вышел вон.

Через четверть часа Нина вышла из дома. Завёрнутая в лоскутное одеяло Машенька была в беспамятстве. Нина, придерживая голову дочери, торопливо взобралась в экипаж-коробку, вместе с ней вскочил и Мишка.

– Только ради бога, дядя Сидор, отвези поскорей!

– Не бойсь, Нинка… – прогудел немолодой извозчик, разбирая верёвочные вожжи. Он был занесён снегом с ног до головы. – Старушка вихрем домчит! Тебе куда – в больницу?!

– Да пропади она!.. Вези на Лубянку!

– Охти… – Дядя Сидор даже перекрестился и, наполовину развернувшись с козел, недоверчиво посмотрел в бледное, полное решимости лицо молодой цыганки. – Там что, возле Чеки новая больничка завелась?

– Не твоё дело, поезжай! – оскалилась ему в лицо Нина. – И ежели Маша у меня на руках… я тебе горло перерву!!!

Больше извозчик не решался задавать вопросы и до самой Лубянки ожесточённо нахлёстывал свою савраску. Нина молчала, крепко прижимая к себе дочь и глядя неподвижными глазами на пустые, тёмные улицы. Ничего не говорил и Мишка.

Дом на Лубянке, с недавних пор хорошо известный москвичам, горел всеми окнами.

– Ишь ты, и по ночам им не спится… – пробурчал дядя Сидор, останавливая савраску в переулке. – Нинка, как хочешь, а прямо к дверям не поеду я! Могу туточки тебя обождать!

– Как хочешь. – Нина бережно передала дочь Мишке. – Скворечико, осторожно держи! Я сейчас…

– Нинка, зря ты это, – помедлив, сказал Мишка. – Его и вовсе тут не быть может. Вы с ним когда последний раз виделись? Полгода прошло, коли не больше!

– Может быть… – прошептала Нина, тщательно вытирая слёзы. – Но… но куда же тогда ещё, боже мой?! Молись, Мишка, чтоб он здесь оказался, молись! К кому мне ещё кидаться, скажи?! От вас всех толку – что?!

Мишка не успел ничего ответить – а она уже скрылась в темноте, лишь цепочка следов темнела на снегу. Скворечико тихо выругался, избегая вопросительного взгляда извозчика, склонился к Машеньке, потрогал её лоб, вздохнул.

– Откройте! Откройте! Откройте!!! – Нине казалось, что она уже целый час долбит в промёрзшую дверь, а ей всё никто не отпирал. «Но ведь свет горит! Значит, кто-то есть! Чем они там, черти их раздери, занимаются?!» Нина из последних сил яростно ударила кулаком – и дверь внезапно распахнулась, явив заспанного молодого парня в сдвинутой на затылок фуражке и распахнутом кожухе.

– Чего дербаните, гражданка? Кого надобно?

– Мне нужен товарищ Наганов, Максим Егорович, следователь Чрезвычайной Комиссии! – отчеканила Нина, надеясь, что голос её звучит спокойно и ровно. Но её растрёпанный вид и заплаканное лицо явно не внушили солдату доверия.

– А на что он вам? Как доложить? Пошто в такой час-то?

– Доложите – Баулова Антонина Яковлевна! Цыганка Нина с Живодёрки! Он знает! Пожалуйста, поскорей!!!

– Вон как? Ну, обождите… – Парень снова смерил её недоверчивым взглядом, но внутрь впустил и, показав на щелястую лавку возле бюро пропусков, куда-то ушёл. Нина принялась шагами мерить тесную, холодную приёмную, отчаянно жалея, что забыла дома папиросы. Потом застыла у окна, стараясь сквозь ледяную корку рассмотреть пустую улицу. Почему-то казалось, что ждать придётся очень долго, и Нина вздрогнула от неожиданности, услышав за спиной знакомый голос.

– Доброй ночи, Нина. Что у вас случилось?

Она стремительно развернулась.

Наганов совсем не изменился за те полгода, что они не виделись. На нём, казалось, был даже тот же самый вылинявший френч, и серые холодные глаза так же пристально и внимательно, без всякого удивления смотрели на Нину.

– Хорошо, что я оказался на месте. Уже собирался уходить… Что случилось? Нина, вы плачете, в чём дело?!

– Максим Егорович, мне нужна… – Нина запнулась. Слёзы потекли из глаз, и она едва смогла выговорить: – Максим Егорович, Машенька умирает… Тиф… Это снова тиф…

Минуту спустя по пустым, заснеженным московским улицам летела чёрная машина. За рулём был молодой чекист, который во время дороги то и дело поглядывал через плечо на неподвижно сидящую на заднем сиденье Нину с ребёнком на руках. Рядом с ней сидел Наганов и советовал шофёру:

– Фёдор, в Староконюшенный лучше через Воздвиженку и Арбат. На Остоженке завал, дом старый рухнул… Не волнуйтесь, Нина, мы успеем, всё будет хорошо.

Нина не отвечала, крепко стиснув зубы. Её трясло. Она не могла даже следить, куда они едут, и не узнала тёмной улицы, на которой, подняв снежную пыль, остановилась машина. В глубине двора виднелся огромный каменный дом. Наганов взял ребёнка из рук Нины, пошёл к подъезду. Выпрыгнув из машины, Нина побежала за ним.

На широкой площадке второго этажа, возле высокой двери с медной табличкой «Профессор П.О.Мережин» их встретил высокий седой человек в старомодном шлафроке, с трудом пристраивающий на носу пенсне. Нина поклонилась ему; седой человек ответил тем же, взглянув вопросительно. Женщина растерянно повернулась к Наганову.

– Здравствуйте, профессор. Простите, что в такой час обеспокоили, – вежливо, но твёрдо сказал Наганов. – Право, если бы не крайняя необходимость… Умирает ребёнок, а в больнице не принимают. Вот его мать говорит, что это тиф.

– Проходите, – коротко сказал профессор. – Извините, товарищ Наганов, но в смотровую в обуви нельзя.

– Разумеется. Нина, я подожду вас здесь.

Она кивнула, кое-как сбрасывая промёрзшие валенки, взяла у Наганова Машу и, едва держась на ногах от внезапно подступившей слабости, пошла вслед за профессором по длинному тёмному коридору большой квартиры.

– С чего вы взяли, что это – тиф? – четверть часа спустя недовольно спросил профессор Мережин, моя руки под струёй тёплой воды. Вода лилась из кувшина, который держала Нина. На металлическом столе горела керосиновая лампа, в её свете видно было спокойное лицо спящей Машеньки.

– Но как же, профессор… Эта сыпь… И сильный жар… – Нина изо всех сил старалась говорить спокойно, но голос срывался, руки постыдно тряслись, и струя воды то и дело лилась мимо белого эмалированного таза. – Утром она жаловалась, что ноют ноги и спина… Она уже болела этим, и всё начиналось так же.

– А если болела, то вы должны были знать, что вторично сыпной тиф случается крайне редко.

– Но что же это тогда, Павел Осипович?!

– Скарлатина, надо полагать. Тоже ничего хорошего, правда… Посмотрите вот сюда. – Мережин подошёл к кушетке, на которой лежала Машенька, принялся осторожно разгибать ручки девочки. – Видите?.. Вот здесь, в складках, сыпь гораздо заметнее. Под коленями так же… И она совсем другого рисунка, нежели при тифе…

– О-о, слава богу… Но… что же мне теперь делать?

– Лучше всего оставить её пока у меня. Я могу, разумеется, распорядиться, чтобы её положили в больницу, но…

– О нет, нет, пожалуйста! – всполошилась Нина. – В больницах только умирать! Или, чтобы вас не беспокоить, я лучше заберу её домой!

– Ни в коем случае! – ворчливо сказал профессор. – Ей и так не на пользу эти ночные разъезды по морозу! Я сделал укол, до завтра проспит спокойно, а наутро начнём серьёзное лечение.

– Она не умрёт, профессор?.. – жалобно спросила Нина.

– Не думаю. По крайней мере сделаю всё возможное… из уважения к товарищу Наганову.

– Позвольте расплатиться с вами… – робко сказала Нина, сунув руку в ридикюль. – Это настоящие бриллианты, кольцо моей матери…

– Вздор, перестаньте! – сердито перебил её Мережин, и Нина испуганно умолкла, сжав в ладони тяжёлый бриллиантовый перстень. Профессор вытер руки полотенцем, внимательно взглянул на неё.

– А вы ведь… кажется, Нина Молдаванская? Певица? Не вас ли я слушал в Петербурге до войны? «Глядя на луч пурпурного заката»? «Пара чёрных цыганских глаз»?

– Меня, – вымученно улыбнувшись, подтвердила Нина. – Но моя мама лучше всё это пела.

– Не сказал бы, – возразил Мережин, с интересом поглядывая на Нину. – Хотя и Дарью Ильиничну помню хорошо, ещё по осетровскому ресторану. Где она сейчас?

– Умерла. Уже скоро год. И отец тоже.

– Мои соболезнования, – помолчав, коротко сказал Мережин. Подошёл к кушетке, снова взглянул на девочку. – Что ж, Антонина Яковлевна… Можете ехать домой. Не беспокойтесь за дочку, моя Полина за ней присмотрит хорошо. А утром милости просим, приходите, побудьте с ней. Я, правда, уеду в университет, но Митрия внизу предупрежу, вас пропустят. И, уверяю вас, ничего страшного не произойдёт. Видите, температура уже упала, девочка спокойно спит.

– Спасибо… благодарю вас, Павел Осипович! – Нине отчаянно хотелось остаться здесь, рядом с Машенькой, чтобы дочка не испугалась, проснувшись в чужой квартире. Но попросить об этом ей казалось уже запредельной наглостью. В последний раз пощупав потный, уже едва тёплый лобик дочери, Нина покорно пошла к выходу.

Наганов ждал её на тёмной лестнице, ещё из прихожей Нина увидела огонёк его папиросы. Заметив её, он потушил окурок о стену и быстро подошёл.

– Ну, что же там?

– Это скарлатина… Скарлатина, а не тиф.

– Но ведь это лучше?.. – не очень уверенно предположил Наганов.

– Конечно! Намного! Профессор обещает, что всё будет хорошо, завтра я приеду к ней сюда…

– Что ж, я рад. Пойдёмте. Отвезу вас на Живодёрку.

– Максим Егорович, я вам так благодарна… Извините, что я вот так ворвалась к вам на службу, я не знаю как… – сбивчиво начала было Нина и умолкла, наткнувшись на сдержанную улыбку Наганова.

– Бросьте, Нина. Рад был помочь. – Он подержал мокрую от растаявшего снега шубу, помогая Нине попасть в рукава. – Идёмте, скоро уже утро.

К дому на Живодёрке машина подъехала, когда небо над Грузинами уже зеленело и на нём чётко обозначились очертания покосившихся домишек. Нина всю дорогу готовилась хотя бы при прощании поблагодарить Наганова по-человечески, но он лишь пожал ей руку, вскочил в машину, и та поползла прочь.

Когда-то имя Нины Молдаванской, знаменитой цыганской певицы, гремело по всему Петербургу, и фотография её хранилась в кармане чуть не каждого офицера на фронтах германской войны. Но всё это сгинуло без следа, «чистая» публика исчезла и из Петербурга, и из Москвы (в которой осталось всего пара ресторанов, где подавали самогон и варёные свиные мослы). Хоровые цыгане перебивались случайными концертами в казармах, толкотнёй на Конном рынке. Женщины даже вспомнили гадание. Кто мог – пошёл работать на новую власть. Нина, оставшись после революции вдовой с двумя дочерьми, рассчитывала в Москве пристроиться на службу. Но, приехав в родной город, она сразу же попала под следствие, которое вёл Максим Наганов. В доме на Живодёрке был убит её отец. Мать и младшая сестра пропали бесследно. Нина знать ничего не знала об этом, в чём и попыталась уверить следователя. Наганов отпустил её, предупредив, впрочем, что пока ей нельзя уезжать из Москвы. И после целое лето приезжал с визитами в цыганский дом на Живодёрку.

Цыгане радовались, справедливо полагая, что такое знакомство в нынешние времена весьма полезно, и осторожно спрашивали Нину – не нравится ли ей товарищ чекист? Нина огрызалась, молчала. Этот сероглазый, молчаливый человек пугал её до дрожи, и она честно признавалась Мишке Скворечико, что уже готова бежать прочь из Москвы к таборным родственникам, лишь бы избавиться от этих посещений.

«А ты, пхэнори[2], выходи за меня замуж», – по-деловому предложил ей тогда Мишка. – К мужней цыганке товарищ чекист, глядишь, и не полезет! Давай вот завтра прямо с утра до ЗАГСа на Садовой добежим и распишемся по новым правилам!»

Как она тогда обрадовалась, дура набитая… Ведь Наганов действительно не мог знать, что для цыган регистрация в ЗАГСе не значила ровным счётом ничего. Нина могла расписаться таким образом хоть с собственным братом, оказавшись замужней лишь «по бумагам» и только для гаджен[3]. Этот фиктивный брак, скорее всего, и был бы заключён на следующее утро, если бы ночью за Ниной не пришла машина и два конвоира не отвезли её, перепуганную насмерть, на квартиру к следователю.

Вспомнив сейчас ту жуткую ночь, когда она ехала по тёмной, пустой Москве, сидя между двумя красноармейцами, Нина невольно передёрнула плечами. Она чуть не умерла тогда от страха, хотя и не знала за собой никакой вины. Наганов ждал её. И объяснился ей в любви коротко и немногословно.

Нина тогда, кое-как собравшись с силами, отказалась от нагановского предложения руки и сердца и без особой надежды попросила оставить её в покое. Наганов обещал ей это и сдержал своё обещание: визиты чекиста на Живодёрку прекратились. Таким образом, фиктивный брак был уже не нужен, Нина вздохнула с облегчением и была очень удивлена, когда Мишка Скворечико напомнил ей о задуманной авантюре.

Это случилось в тёплый и ясный сентябрьский вечер. За окном цыганского дома старая ветла роняла в палисадник пожелтевшие листья, негромко, словно задумавшись, шелестела; знаменитая лужа под ней величиной с небольшой пруд вся была облеплена палой листвой. В гостиной Большого дома собралось много молодёжи, все шумели, дурачились, распевали под гитару и безнадёжно расстроенный рояль. Кто-то притащил сипатый граммофон и старые, чудом уцелевшие пластинки. Нина, перебрав их, вытащила Вертинского, и вскоре по комнате поплыл знакомый надтреснутый, картавый голос:

Мадам, уже падают листья,

И осень в смертельном бреду,

Уже виноградные кисти

Желтеют в забытом саду,

Я жду вас, как сна голубого,

Я гибну в любовном огне!

Когда же вы скажете слово,

Когда вы придёте ко мне?

Мишка Скворечико с улыбкой пригласил её танцевать, и они под весёлые вопли цыган пошли по паркету в ритме танго.

– Вот сейчас я тебя опрокину назад и поцелую! – угрожающе пообещал Мишка.

– А я тебе нос откушу! – парировала Нина. – Как раз поубавлю малость, а то ж с избытком… И между прочим, в танго есть такой примерчик – «отказ от поцелуя»! Специально для нахалов вроде тебя придумано. Ну-ка, разверни меня!

Нина с блеском продемонстрировала «отказ от поцелуя», скользнув под Мишкиной рукой, сделала несколько изящных «восьмёрочек» и пропустила Мишкин вопрос.

– Что ты говоришь?

– Я спрашиваю: мадам, когда вы придёте ко мне? – передразнил Вертинского Мишка. И, уже не улыбаясь, глядя прямо ей в лицо посерьёзневшими глазами, чуть слышно спросил: – Когда ты замуж за меня выйдешь, Нинка? Обещала ведь. Долго мне ещё дожидаться?

Шутка показалась Нине настолько глупой, что она даже не нашлась что ответить, лишь недоумённо улыбнувшись в ответ.

– Мишка, да ты пьян, что ли?

– Конечно, – по-прежнему не сводя с неё взгляда, со странной улыбкой подтвердил Скворечико. – Как свинья. Не видно разве, сестрёнка?

Танго кончилось, пластинка, зашипев, смолкла, цыгане поставили другую, по комнате поплыла ария Ленского «Куда, куда вы удалились…». Кто-то из музыкантов тут же вздумал подобрать к ней аккорды, и Мишку, как лучшего гитариста, позвали слушать. А Нина, выбежав из гостиной, ещё долго сидела одна на пустой кухне и глядела на пляску жёлтых листьев за окном до тех пор, пока не стемнело. Мыслей было только две: какая же она дура и что теперь делать…

Нина знала Скворечико всю жизнь, с раннего детства. Мишка был из известной хоровой семьи, мать его когда-то была гремящей на всю Москву красавицей плясуньей, по которой «убивалось» и дворянство, и купечество. Трижды Прасковья уходила из хора к своим поклонникам, трижды возвращалась в бриллиантах и умопомрачительных туалетах, на завистливое шипение цыганок не обращала никакого внимания и только к сорока годам, уже родив троих детей, вышла наконец замуж за своего гитариста. Мишка был её первенцем, рождённым от обедневшего графа, который для выкупа красавицы из цыганского хора продал свою последнюю деревеньку, а после того как душа-Пашенька его бросила, навсегда исчез из Москвы. Поговаривали, что он не то застрелился, не то спился, не то был убит в кабацкой драке.

От отца-графа Мишка унаследовал высокую нескладную фигуру и длинный острый нос, за который он и получил своё прозвище; от матери – огромные чёрные глаза, улыбку – широкую, ясную, открывающую прекрасные зубы, – и неунывающий характер. Сутуловатый, глазастый, длинноносый мальчишка командовал ватагой цыганских детей, был неистощим на выдумки, очень любил рассказывать истории из прочитанных книг – а читал он много, – и возле него всегда крутились благодарные слушатели. Рассказывал Мишка и в самом деле здорово, на разные голоса. Хрипло басил, изображая пушкинского Попа, пищал противным голосом мачехи из сказок, скрипел лесной корягой в роли Бабы-яги и утробно, жутко гудел Вием: «Подымите мне веки! Не вижу!» Впечатлительной Нине после этого не удавалось заснуть до полуночи, и она, боясь лечь в постель, сидела на кухне под лампой – в компании того же Мишки, забавлявшего её «театром теней». У Скворечико были пальцы прирождённого гитариста – длинные, худые, подвижные. Он изображал на кухонной стене такие жуткие рожи, что Нина жмурилась:

– Ну тебя, Мишка, напугал ещё больше! Покажи теперь смешное, дворника нашего покажи!

Мишка послушно складывал пальцы – и на стене появлялась кряжистая, взъерошенная, шатающаяся фигура в сбитом на затылок картузе: «Ой, конец мой пришёл, помираю… Ой, цыган, дай полтинника на похмель, не губи душу христьянскую… У-у-у, да где ж я этак вчера отдохнул знатно, у-у…»

Нина закатывалась беззвучным смехом, хватаясь за голову, Мишка ухмылялся и тянул из-за лампы растрёпанный том.

– Всё, Нинка, хорошего понемножку, иди спать. Мне до завтра ещё вот это дочитать надо.

– Уроки? Из словесности?

– Какое! Густав Эмар! Завтра вернуть обещал, у нас эта книга в классе нарасхват!

Второй Мишкиной страстью после чтения была гитара, которую цыгане видели в его руках чуть не с рождения. По словам хоровых музыкантов, Мишка играл даже лучше своего отчима и мог перебирать струны и брать аккорды часами, так что дом на Живодёрке всегда наполняли звуки «венгерки», «Малярки» или задорных плясовых. Мог Мишка запросто сочинить полтора десятка вариаций к какой-нибудь всем известной простенькой песенке, легко подбирал на семиструнке любую пьесу – от «Светит месяц» до арии Татьяны из «Евгения Онегина». Когда двенадцатилетней Нине вздумалось научиться играть на гитаре, Мишка показал ей три аккорда «венгерки», предупредив при этом:

– Только ногти свои режь к чертям, иначе ничего сыграть не сможешь.

– Да у меня же и так короткие!

– А надо, чтоб совсем не было, – безжалостно сказал Мишка, поглядывая на небольшие розовые Нинины ноготки. – Иначе никакого толку не будет.

Нина, подумав, послушалась и через месяц уже играла «венгерку», слегка морщась от боли в кончиках пальцев: мозоли были ещё нежные, до непробиваемых, твердокаменных бляшек вроде Мишкиных было пока очень далеко. Впрочем, Скворечико не настаивал:

– Не мучайся, Нинка, гитара всё равно дело мужское. Три часа в хоре тебе с ней не выстоять. Так, перед кавалером поломаться…

– Дураки – и ты, и кавалеры твои! – злилась Нина. Мишка смеялся.

Они часто разговаривали, часто спорили, часто ругались на смех цыганам: «Во, разучённые наши дают – одни и те же книжки читают да ещё и цапаются!» В спорах о прочитанном всегда побеждал Мишка. Нина взахлёб зачитывалась Вербицкой, повестями Брюсова. Но не умела отстоять своих кумиров, когда противный Мишка, посмеиваясь, называл «Ключи счастья» институтской истерикой, а «Огненного ангела» – пошлой жутью. Стихи Мирры Лохвицкой и вовсе были для него «припадком барыни на вате».

– Ты ничего, совсем ничего не понимаешь! – плача от досады и замахиваясь кулаком, кричала Нина. – Ты идол непробиваемый, тебе только надписи похабные на заборах читать! Ты стихов не чувствуешь, тебе даже Блок не угодил, смеёшься над ним! Над Блоком!!!

– Чего же не смеяться, когда смешно? – Мишка был непоколебимо серьёзен, и только в уголках чёрных сощуренных глаз, доводя Нину до исступления, прыгала усмешка. – Суди сама, сестрёнка:

И перья страуса склонённые

В моём качаются мозгу,

И очи синие бездонные

Цветут на дальнем берегу…

Это же как есть белая горячка у твоего Блока, Нинка! Представляешь себе, выйдешь ты, к примеру, на Москву-реку, а на другом берегу, в камыше, – ОЧИ СИНИЕ! Бездонные! Прямо среди песка – луп-луп на тебя! Цветут! Тьфу, пронеси господи… А в мозгу у тебя… правильно, перья страуса! Прямо вот так, знаешь ли, пучком воткнуты, как петрушка, – и качаются на ветерке! Нинка, от такого ж засыпать страшно!

– Болван!!! – взрывалась Нина, запуская в него томиком обожаемого Блока и в слезах выбегая из комнаты. Цыгане переглядывались и пожимали плечами:

– Видали вы, до чего ученье-то людей доводит? Простыми словами уже и говорить не могут! Ну ладно – Мишка, но зачем Якову взбрело своих девок в гимназии учить?.. Кто их замуж теперь возьмёт?

Впрочем, беспокоилась родня зря: Нину сосватала семья питерских цыган, когда ей едва исполнилось шестнадцать. После свадьбы она уехала к мужу и ни разу за восемь лет семейной жизни не пожалела об этом: Ромка её любил. Потом грянула война, революция, снова война, голод, холод, тиф… От тифа умерли и муж, и старший сын. Сама Нина чудом выжила в тифозном бараке, чудом вытянула дочерей и весной двадцатого года вернулась в Москву, в опустевший родительский дом – чтобы узнать, что теперь она сирота.

Той же весной вернулся с фронта и Мишка, которому было уже под тридцать. На войну он ушёл в четырнадцатом году по призыву, побывал в немецком плену, сбежал, оказался в Первой Конной, с которой и воевал до двадцатого года. Нине он показался постаревшим, каким-то усталым, чёрную смоль густых волос заплели белые нити, но улыбка Мишкина была прежней – широкой и ясной.

Вернувшись, Скворечико сразу наполнил жизнь бывшего осетровского хора кипучей деятельностью. Он организовывал для цыган какие-то концерты в военных частях Москвы, пользуясь своим положением красноармейца и грамотностью, выбивал пайки, ордера на дрова и мануфактуру. В конце двадцатого года он каким-то чудом узнал о грядущем уплотнении на Живодёрке. По его совету хоровые цыгане пригласили к себе пожить всю родню, какая уцелела в Москве. Нагрянули ещё и таборные с их голыми младенцами и оборванными босыми гадалками. Явившаяся жилкомиссия обнаружила в доме четыре десятка голодных и грязных цыган, которые грустно сидели в невыносимо задымлённых комнатах. Дым организовали, затопив на кухне, по совету Скворечико, четыре пустых самовара.

Разумеется, ни о каком уплотнении речи не пошло, и цыгане Большого дома вздохнули спокойно: «Молодец Скворечико! Хоть какая-то польза от его учения вышла!»

Нина искренне рада была встретиться со старым другом, уцелевшим на войне. Был рад, казалось, и Мишка. Они жили теперь в одном доме (дом Мишкиной матери, что стоял когда-то по соседству, сгорел во время уличных беспорядков в семнадцатом году), виделись каждый день. Нине и в голову не могло прийти, что Скворечико, с которым они детьми играли вместе, которого она считала почти братом, может посвататься к ней… «Мы же столько лет с ним не виделись! – в отчаянии думала Нина. – Что это ему в голову взбрело? Нет, мне показалось, показалось… Дурака он валял сегодня, как всегда, вот и всё! Может, и вправду выпил… С какого перепугу ему на мне жениться?» К полуночи она почти успокоила себя этими мыслями и заснула крепко, без сновидений.

Мишка больше не сказал ей ни слова о женитьбе, и, когда месяц спустя среди цыган пронеслась новость о том, что Скворечико женится на Таньке Трофимовой, Нина окончательно уверилась, что тот разговор во время танго был просто неудачной шуткой. Танька бегала счастливая. С её хитрого личика, за которое она и получила своё прозвище Лиска, не сходила улыбка. Танькин отец, дядя Петя, с головой влез в долги, но клялся цыганам, что свадьба будет царской.

Время пошло дальше. Осень сменилась зимой, замёрзла лужа посреди Живодёрки, между старенькими домишками замелькали белые мухи. Мишка с женой жили, казалось, неплохо: во всяком случае, шумных скандалов с привлечением родственников и соседей не устраивали. Танька, прежде первая на Живодёрке скандалистка и крикунья, стала, по дружным уверениям цыган, даже поспокойней, а после Рождества стала заметна и её беременность. Нина порадовалась за Мишку, но долго об этом всём не думала. Голову занимали куда более насущные мысли о том, как пережить зиму, где достать дров, керосина, как бы устроиться на службу… Редкие концерты в рабочих клубах почти не приносили дохода, и Нина работала теперь машинисткой при строительной конторе на Таганке. Должность была грошовая, но зарплату выдавали крупой и мукой, а иногда и солониной. Светка, её старшая дочь, пошла в школу и училась неплохо. От насмешек цыганок, уверенных, что учить девчонок только портить, Нина решительно отмахивалась: «Дуры вы, дуры! Ослепли, не видите, что никому песни наши не нужны теперь? В хорах уже не прокормиться, так пусть хоть дети выучатся!»

…Наутро, едва проснувшись, Нина сразу же помчалась по сугробам в Староконюшенный переулок. Профессора не оказалось дома, и Нину впустила немолодая горничная с хмурым лицом. Машенька встретила мать радостным щебетом, ей было гораздо лучше, и, посидев с ней немного, успокоенная Нина отправилась домой. Настроение поднялось настолько, что, вернувшись, она сразу же расстелила на круглом столе в гостиной своё старое бархатное платье, из которого давным-давно собиралась сделать жакет.

Нина уже заканчивала отпарывать лиф от юбки, когда из верхней комнаты к ней, кутаясь в потёртую шаль, спустилась жена Скворечико. Танькино лицо было бледным, измученным.

– Ты что, не выспалась совсем? – взглянув на неё и откладывая ножницы, удивилась Нина. – А я тебе говорила, нечего было вчера меня дожидаться! Коль устала – так иди ложись… Да что с тобой такое?

– Я тебя всё спросить хочу. Ты только ничего плохого не подумай, спаси бог… – Танька сидела прямо, словно скалку проглотила, смотрела за окно. – Только вот наши говорят, что ты в Питер обратно собираешься…

– Кто это такие глупости говорит? – нахмурившись, пожала плечами Нина. – К кому я туда поеду? У меня там ни родни, ни дома… Здесь хоть жить есть где. Нет, я отсюда не поеду… А почему ты спрашиваешь?

– Жалко, – без улыбки сказала Танька, и Нина вдруг заметила, что та смотрит на неё в упор со странным выражением не то ненависти, не то горечи.

– Нинка, я ведь тебя на пять лет моложе, так?

– На три, – машинально поправила Нина, с изумлением глядя на неё.

– И вроде б я тебя ничем не хуже? Не урод, не дура?

С последним Нина могла бы поспорить, но сейчас, глядя в бледное, решительное Танькино лицо, согласно кивнула.

– Ну, и чего же он, скотина, тогда?.. – Танька не закончила, тихо и тоскливо выругалась, снова отвернулась к окну.

– Он… Мишка… Тебе сказал что-то? – медленно спросила Нина. Помолчав, уточнила: – Спьяну, что ли, чего сболтнул?

– Нет… – вяло отмахнулась Танька. – Он не скажет. Не такой он, сама знаешь. Только я же не слепая, я всё и так вижу. Вижу, как он на тебя глядит. И всю жизнь глядел.

– Боже мой! – жёстко усмехнулась Нина. – Все всё видят, опять одна я не вижу ничего… Ну, так что же ты от меня хочешь? Я тебе могу дочерьми своими забожиться, что у меня с твоим мужиком не было ничего. Никогда в жизни не было.

Танька невесело усмехнулась.

– Да коли б было, милая моя, я бы с тобой тут разговорчиков не вела. Горло бы тебе, проклятой, перегрызла, и всех дел… Ещё при первом муже выучилась. Помнишь, каким Серёжка кобелём был? Я от него затяжелеть не могла, так он, собачий сын, на каждую юбку лез, лишь бы все кругом видели, что это я пустоцвет…

Усмехнулась и Нина.

– Помню. Да прости ты его, дурака, помер ведь давно, что уж теперь… Да и Мишка не из таких. Что ты себе, глупая, голову забиваешь? Глядит не глядит… Чепуха какая-то. Ты же от него в тяжести. Женился-то он на тебе.

– Женился… – скривилась Танька. – Тебе назло женился.

– Да с чего ты взяла-то?! – вскинулась Нина.

Танька молчала. Чуть погодя глухо сказала:

– Не поверишь, я ему уже все мозги прогрызла: поедем да поедем отсюда. У меня в Туле родни полно, две тётки кровные, сестра замужняя. Голодуха и там, конечно, но всё ж не хужей, чем здесь. В деревнях харчами ещё разжиться можно. Едем, говорю, горя знать не будем, а он… молчит только. Плакать пробовала, в петлю, говорю, влезу…

– Тьфу, стоеросина! – с сердцем сплюнула Нина. – Ничего умнее не выдумала?!

– Вот на тебя бы я посмотрела, милая моя, – с горечью сказала Танька, поворачивая к Нине бледное лицо. – Коли б твой мужик другую любил, а с тобой иногда неделями и слова бы не сказал! С тобой-то по два часа языком чесать может! И такие слова говорить, что я и во сне не увижу!

– Чушь какая! – взвилась Нина, с ужасом вспоминая, что пару дней назад за общим столом они с Мишкой действительно сцепились по поводу стихов Есенина, которые Нина очень любила, а Скворечико называл пьяными бабьими соплями. – Да мало ли с кем я языком чешу, ты всех их ко мне в полюбовники запишешь? Вот так и дала бы тебе в морду, кабы ты тяжёлая не была!

– И я б тебе дала, коли б польза оказалась, – с ненавистью сообщила Танька. – Вот чего ты за него не пошла, скажи мне, холера, что?! – заголосила она вдруг так, что Нина машинально оглянулась: не слышит ли кто. – Чем он тебе негоден был?! Где ты лучше нашла б, лахудра стриженая?! И какого такого царя небесного ты ждёшь? Уж так я надеялась, что ты за чекиста выпрыгнешь, ведь всем хорошо бы оказалось, – нет!!! Не гож нашей богородице оказался! Мишка от тебя ошалел – ты и ему оглобли завернула! Кого хочешь-то, скажи мне, брильянтовая моя?! Я тебе его на верёвке приведу и своими руками в стойло поставлю!!!

Нина невольно усмехнулась, но подавила смешок, взглянув в искажённое отчаянием лицо Таньки. Вздохнув, искренне сказала:

– Дура ты, дура… Никого я не хочу. Ещё года нет, как мой Ромка помер, а ты уж хочешь меня снова замуж засунуть. Да пропади они все пропадом, мужики эти, мне и без них хорошо. Девок бы вот только на ноги поднять, и больше ни о чём Бога не прошу. Вот тебе крест истинный.

Танька с сердцем сплюнула, отвернулась. Молчала и Нина. За окном совсем стемнело, начал падать снег. Нужно было зажечь лампу, но обе цыганки сидели неподвижно, глядя, как сквозят за окном вечерние тени.

– Уедешь, может? – безнадёжно, тихо спросила Танька. – Прости, что говорю так… Дом-то этот твой, отца твоего, и деда, и прадеда… Мы-то с Мишкой здесь Христа ради обитаем.

– Что за глу… – начала было Нина, но Танька только отмахнулась.

– Да замолчи ты… Мне и так мало радости перед тобой позориться. Но чего уж тут, коли сама виновата… Я ведь знала, видела, что Мишка за тобой пропадает. Знала, что он и на мне только со злости женится… Послать его надо было к чёртовой матери, а я, дурища… Подумала – ну чем я тебя-то хужей? Учёности, конечно, твоей у меня в помине нету, ну так бабам от грамоты неприятность одна. И солистка была познаменитее, чем ты, и господа у меня в ногах лежали, и фигура имелась… И люблю его! Всегда любила! Ещё за кобелём своим Серёжкой замужем была, а на Скворечико смотрела и думала: вот коль был бы этот цыган мой – каждый день богу свечку бы ставила! И пусть хоть пьёт, хоть бьёт, хоть гуляет! Как он меня замуж позвал – от радости глаза застило… Понадеялась, что я его так любить буду, что он о тебе думать забудет! Дура несчастная… – Танька низко опустила голову. Нина осторожно обняла её за плечи. Та, глубоко, горько вздохнув, не отстранилась.

– Танька, но куда мне ехать? – растерянно спросила Нина. – Видит бог, я тебе с Мишкой только счастья хочу… Я же не виновата, что вот так всё… Только куда же я поеду?

Танька только пожала плечами. Через минуту она поднялась и, взглянув прямо на Нину заплаканными, но уже сухими глазами, хрипло сказала:

– Забудь, пхэнори. И в самом деле… Что тут сделаешь? Будем уж жить, как жили… Только если я, спаси бог, увижу, что ты с моим мужиком… – Узкие глаза Лиски холодно, зло блеснули. – Клянусь, я тебя убью. Своими руками напополам разорву. И пусть потом твой чекист хоть расстреливает.

Нина ничего не сказала. Танька уже ушла, её шаги давно стихли на скрипучей лестнице, а Нина всё сидела за столом и, не замечая бегущих по лицу слёз, думала о том, куда ей теперь деваться. Отца с матерью больше нет, младшая сестра – за морем… Уехать к дяде в Смоленск?.. Нина знала, что там, в огромной семье, её примут с радостью и без лишних вопросов. В конце концов, вся таборная родня неизменно приезжала к дяде Григорию зимовать.

«Вот-вот, там же сейчас яблоку негде упасть… – горестно размышляла Нина. – Таборным, конечно, всё равно, они перин с подушками на пол накидают, разлягутся сверху и Богу спасибо скажут, что не на улице зимуют! А я куда денусь с девочками? Светка учиться пошла, ей читать нравится, гимнастикой заниматься ходит – где я ей там это всё возьму? Да и дяде сейчас тяжело… Лошадей ещё в войну отобрали, торговать давно нечем. Тётя Ира с невестками гадать ходит, тем и кормятся, а если ещё я им на шею свалюсь?.. Нет, в Смоленск только в самом крайнем случае, там и без нас ртов полно, как дядя нас всех потянет?..» Но, думая так, Нина лукавила. Ей попросту не хотелось жить бок о бок с таборной роднёй, к которой артистка Молдаванская относилась со смесью жалости и презрения. С малых лет перед глазами у Нины были пёстрые, запылённые лохмотья кочевых цыганок – их прокопчённые весёлые лица, золотые серьги и чёрные ноги с окаменевшими подошвами. Она знала, что таборные девчонки со спутанными косами могут целый день идти под палящим солнцем или проливным дождём. Она знала, что особым шиком было у них попрошайничать зимой босыми. Ей самой было зябко от одной мысли, что цыганята бегают голышом весь год напролёт.

Чем же так хороша для этих людей бродячая жизнь? Нина не понимала.

Зачем таборные цыганки – неграмотные, дикие – безропотно терпят кнут мужа? Почему с детских лет и до смерти таскаются по деревням с картами? Нину коробило от того, что кому-то не стыдно тянуть за подаянием руку, унизанную тяжёлыми золотыми кольцами. Позорище какое! И поехать сейчас туда, к ним?.. Толкаться на кухне с цыганками, слушать их бесконечные разговоры о родне, чужих свадьбах и крестинах, о том, где что можно добыть… «Они всю жизнь так живут, им другого не надо, им хорошо так – а я?.. Говорить мне с ними не о чем, они будут обижаться, считать, что я задираю нос… И ведь правы будут! А девочкам моим как там жить? Это здесь, в Москве, цыгане учатся – а там их только на смех будут поднимать, всю охоту отобьют. А куда сейчас без учёбы? Кабы я пять лет в гимназии не отсидела, где бы я сейчас службу нашла? Как все наши, торчала бы дома голодная да по прежним золотым денёчкам вздыхала… Нет, в Смоленск нельзя. Может, просто переехать куда-нибудь? Но как? И к кому? Разговоры пойдут, ещё цыгане подумают что-нибудь, ведь просто так из собственного дома не бегут… Господи, что же мне делать?! Тьфу, Мишка, поганец, наломал дров, выкручивай теперь мозги из-за него! Думай, куда из собственного дома сбежать! Вздумал жениться невесть зачем, и кому теперь хорошо?!» И, мучаясь этими мыслями, Нина знала: ничего не попишешь, всё равно придётся уезжать.

Цыгане с Живодёрки, узнав о том, что Нина собирается перебираться в Смоленск, к родне, ничуть не удивились: «Понятно, при дядьке кровном лучше! Поди-ка поживи в доме, где отца убили! Правильно, Нинка, решила – поезжай! Коли счастливая – и в Смоленске хлеб найдёшь!» Нина не знала, то ли смеяться ей, то ли плакать: никто не собирался удерживать её в доме, где она выросла и в котором никто больше её не ждал. Мишка тоже не сказал ей ни слова, хотя Нина то и дело ловила на себе его взгляд: тревожный, напряжённый. Но стоило Нине встретиться с ним глазами, как Скворечико отворачивался, и ни одного слова между ними так и не было сказано.

До её отъезда оставались считаные дни, когда Нину пригласили на крестины цыгане с Таганки. Пригласили, разумеется, не одну, а со всей Живодёркой, но Нина в последнее время сильно уставала от шума, громких разговоров, смеха и музыки. И, когда веселье было в самом разгаре, она потихоньку отыскала в сенях свою шубу и выскользнула за дверь.

Стоял тихий, морозный вечер, снег отчётливо хрустел под валенками, в чёрном небе ровно горели ледяные февральские звёзды. Деревья стояли в инее, а когда над крышами медленно всплыла луна, стало совсем светло. Нина медленно шла по пустой улице, стараясь не приближаться к чёрным норам подворотен, в которых время от времени наблюдалось подозрительное копошение. Замоскворечье она миновала без происшествий, на мосту её тоже никто не задержал. В конце Тверской, возле поворота на Садовую, светилось яркое пятно: там отогревались у огня замёрзшие беспризорники. Нина невольно замедлила шаг. Проходить мимо оборванной ватаги мальчишек было опасно. В лучшем случае вслед одинокой путнице пустили бы сальную шутку, а в худшем – сняли бы облысевший каракулевый сак. Ежась от забравшегося под шубейку холода, Нина торопливо соображала: не свернуть ли на Тверскую-Ямскую, чтобы сделать крюк и вернуться домой через Большую Грузинку.

Раздумья её прервало чихание мотора за спиной. Испуганно обернувшись, Нина увидела, что прямо за ней следует чёрный автомобиль. Когда она остановилась, автомобиль остановился тоже, и из него вышел Максим Наганов. Длинная тень, вытянувшись по снегу в лунном свете, упала прямо на валенки Нины.

– Добрый вечер… – растерянно прошептала она.

– Нина, вы с ума сошли, – не ответив на приветствие, сухо сказал он. – Почему вы идёте по городу одна в такой час?

– Потому что я возвращаюсь из гостей, – пожала плечами Нина. Первое, что пришло ей в голову, – какое счастье, что теперь можно спокойно пройти мимо костра беспризорников…

– Вас некому было проводить? – нахмурился он. – Ваши цыгане не понимают, что в Москве по ночам неспокойно?

– Я вовсе не хотела, чтобы меня провожали, – резко ответила Нина, обиженная этим «ваши цыгане». – Люди ещё веселятся, а у меня разболелась голова, и я ушла незаметно. Вот и всё.

– Как ваша Маша себя чувствует?

– Спасибо… замечательно. Совсем здорова. Профессор Мережин – гений… Я вам очень благодарна. А вы здесь по службе?

Наганов, не ответив, пошёл рядом с ней. Осторожно скосив глаза, Нина заметила, что машина, скрипнув колёсами по снегу, тронулась следом.

Некоторое время они шли молча. Наганов, казалось, не собирался начинать разговор и даже не поворачивался к Нине, поглядывая вперёд, на пятно приближающегося огня. Через несколько шагов он даже достал папиросы. Нина, которая тоже была бы не прочь сейчас закурить и немного согреться, всё же не рискнула попросить одну. Как возобновить светскую беседу, она не знала. Впрочем, Наганов заговорил первым:

– Нина, не подумайте, что я хочу лезть не в своё дело… – Он умолк, затягиваясь папиросой, и красный огонёк на миг осветил его лицо. – Но Москва ведь слухами полнится. Вы хотите уехать?

– Как вы могли об этом узнать? – помолчав, спросила она.

– Так вы уезжаете? – Наганов остановился, и Нина вынуждена была остановиться тоже. Серые холодные глаза посмотрели на неё в упор, и Нина почувствовала страх – тот страх, который, казалось, уже давно был забыт.

– Да. Но я не понимаю, какое…

– Почему? – Она молчала, и Наганов, бросив в снег папиросу, шагнул прямо к ней. – Нина, почему вы уезжаете из Москвы?

– Потому что мне нечего здесь делать, Максим Егорович. – Нина невольно сделала шаг назад, и он, заметив это, сразу же остановился. – Здесь у меня никого не осталось, а в Смоленске есть дядя… другие родственники…

– Родственников, кажется, у вас достаточно и здесь. Вы же сами мне рассказывали, что вы московская цыганка.

– Да, но… – Нина в замешательстве умолкла, как и прежде, совершенно теряясь под этим внимательным взглядом. Некоторое время Наганов продолжал смотреть на неё, а она, словно околдованная, не могла произнести ни слова. А вокруг стояла синяя, морозная, полная лунного света тишина.

– Вы всё ещё боитесь меня? – наконец поинтересовался Наганов. – Я ведь, кажется, держал своё слово и возле вас уже полгода не показывался. Месяц назад вы сами меня нашли. И я понимаю почему. Вам есть в чём меня упрекнуть?

– Что вы… Нет, совсем нет… Напротив… Без вас бы Маша… – Нина смешалась.

Наганов нахмурился. Отрывисто сказал:

– Нина, скажите мне как есть, почему вы уезжаете из города, – и, клянусь, я к вам больше не подойду. Что-то семейное, личное? То, что меня не касается?

Нина беспомощно вздохнула. Казалось бы, проще всего на свете было бы сейчас сказать, что её жизнь действительно его не касается, что она не обязана ему отчётом и что до дома, спасибо, она преспокойно доберётся сама… Но заговорить подобным тоном с Нагановым ей казалось немыслимым. Впрочем, его следующий вопрос был ещё хуже:

– Что плохого я вам сделал, что вы так трясётесь при каждой нашей встрече?

– Максим Егорович, вы всё знаете сами, – кое-как взяла себя в руки Нина. – Я не понимаю, отчего вы сейчас настаиваете…

– Оттого, что, если вы уедете в Смоленск, я буду вынужден просить перевода туда же.

– Да вас начальство не отпустит! – попыталась пошутить Нина.

– Вот и я того же боюсь, – без улыбки сознался Наганов. – Потому и спрашиваю вас – что случилось? И не могу ли я сделать что-то… чтобы вы захотели остаться?

– Максим Егорович, это смешно, – закрыв глаза, глухо сказала Нина. – Кто я вам, чтобы я пользовалась вашими услугами?

– Вы хорошо знаете, КТО вы мне, – негромко заметил он.

– Положим, – тяжело вздохнула Нина. – Но тут, я думаю, вы не сможете мне помочь. Это действительно семейное дело. Я не могу больше оставаться в своём доме. Просто потому, что там убили отца. Мне тяжело каждый день проходить через эту комнату. Цыганки наши все паркетины с кровью выломали… И обои отодрали… Но я же вижу, помню… Я не могу больше жить в этом доме, вот и всё. Эта причина вас устроит, товарищ Наганов?

– Только это? И всё? – нахмурился он.

– Этого мало? – пожала плечами Нина.

– Но зачем же из города уезжать? Переезжайте в другой дом.

– Каким же образом? – ядовито поинтересовалась она. – В Москве сейчас возможно найти квартиру? Хотя бы комнату? После этих ваших… уплотнений? Даже если…

– Что, если я найду для вас комнату? – перебил её Наганов. Изумлённая Нина не сразу нашлась что возразить. Затем кое-как выговорила:

– Максим Егорович, мне бы не хотелось… Что подумают люди?..

– Пусть думают что хотят! – вдруг взорвался он. – Наплевать мне, поймите, что подумают эти ваши цыгане, если им больше нечем забить себе мозги! Я не хочу, чтобы вы уезжали из Москвы! Вам нечего делать в Смоленске! Вы… вы же артистка!

– Бросьте. Кому я сейчас нужна?

– Мне, – коротко сказал Наганов. – Нина, вы никуда не поедете.

– Но с какой же стати… – начала было Нина и умолкла, понимая, что не может больше возражать этому человеку, который каждый раз с такой лёгкостью парализовал её волю. В молчании они прошли мимо окружённого беспризорниками костра. Оборванные тени предусмотрительно отодвинулись в подворотню. Позади осталась пустая, чёрная, без единого фонаря Садовая, впереди замелькали низенькие домики Живодёрки. Возле покосившейся калитки Большого дома Нина остановилась.

– Что ж, спасибо, что проводили, Максим Егорович. Спокойной ночи. – Она хотела сказать это как можно безразличнее, но голос вдруг задрожал. Наганов, впрочем, понял её смятение по-своему.

– Чёрт знает что с головой творится, – с досадой сказал он, оборачиваясь на автомобиль. – Мне надо было просто довезти вас до дома. А так вы совсем замёрзли…

– Ничего. – Нина невольно передёрнула плечами, вспомнив, как полгода назад её везли в такой же машине ночью, в дождь, под конвоем. – Я бы всё равно никогда не села бы в неё… по доброй воле.

Наганов внимательно посмотрел на неё, ничего не сказал. Нина, подумав, протянула ему руку. Он сжал её в ладонях, и Нина удивилась: какие у него, оказывается, горячие руки…

– Вы совсем замёрзли, – повторил он. – Идите скорее домой. И прошу вас, подождите несколько дней. Я попробую что-нибудь сделать. Обещайте, что не сбежите. Я… я всё равно знаю, где вас искать.

Нина невольно улыбнулась мальчишеской интонации последней фразы. И не смогла удержаться:

– Максим Егорович, я ведь больше не подследственная. И могу уехать не только в Смоленск.

– Всё же повремените пока. Обещайте мне, что подождёте.

Деваться было некуда.

– Хорошо. Считайте, что взяли меня измором, – мрачно сказала Нина, вытянув наконец пальцы из ладони Наганова. – До свидания.

Он молча наклонил голову, повернулся и, не оглядываясь, пошёл к ожидавшему его автомобилю.

В том, что Наганов сдержит данное слово, Нина ничуть не сомневалась. Так и вышло: три дня спустя во двор въехала подвода, запряжённая рыжим битюгом. Пожилой возница молча помог Нине загрузить узлы, железную кровать и гитару в футляре. Последним она положила на подводу портрет бабки, перецеловалась с ошеломлёнными цыганками и, взяв за руки укутанных дочерей, пошла вслед за подводой со двора.

Комната, которую обещал ей Наганов, оказалась в бывшем доме купцов Петуховых на Солянке. Дом был старым, скрипучим, рассохшимся, содрогающимся каждой лестницей. После революции Петуховы бесследно пропали, и крошечные, тесные комнаты домика забили новые жильцы с детьми, старухами, граммофонами, котами, примусами, корытами, смазными сапогами и сапожными колодками. В две комнаты первого этажа, рядом с кухней, вселились Охлопкины – большая и шумная семья рабочего-кустаря, невестки которого скандалили на общей кухне со свекровью, а дети дрались и катались по полу в коридоре. Бывшую столовую занимали две студентки педагогического техникума. В узкой, как пенал, спальне жил лохматый, бровастый поэт Богоборцев, похожий больше на ломового извозчика, чем на литератора, по ночам зычно оравший свои вирши на всю квартиру. Рядом с поэтом обитала прачка Маша, самогонщица и вообще «весёлая баба», у которой часто происходили шумные застолья. А в конце коридора, в парадном зале, расположилась суровая семья бывших крестьян Бабаниных, к которым постоянно приезжали деревенские родственники, о визите коих можно было догадаться по запаху прелых лаптей и навоза. В самой дальней, маленькой комнатке, прежде принадлежавшей петуховской горничной, ютилась Ида Карловна Штюрмер – высокая старуха «из бывших» с ироническим изломом выщипанных бровей и монументальным носом. Она царственно донашивала горжетку из облезлой лисы, дымила папиросой и брезгливо говорила пьяному Охлопкину: «Беспрецедентная вы свинья, мой дорогой, опять давеча заблевали весь ватерклозет!» Охлопкины страстно ненавидели «графеню», но выселить её не могли: Штюрмер давала уроки фортепианной игры, и в её ученицах числились дочери одного из наркомов. Вся эта публика зажила бурной коммуной, ругаясь на огромной кухне, выпивая после работы, таская друг у друга дрова и антрацит, отхлёбывая по ночам из чужих кастрюль и сливая керосин из примусов, табунящихся на общей плите.

Нине в этом курятнике досталась довольно большая и светлая комната с изразцовой печью и двумя окнами, выходящими во внутренний тихий двор. Комната была ещё пуста, стены топорщились вбитыми невесть зачем гвоздями, посередине высилась гора из узлов. Последней втащили железную кровать, после чего пожилой солдат вручил Нине ордер на вселение, посоветовал сразу же спуститься с бумагами в домком, козырнул и отбыл.

Председателя домкома не было на месте, но секретарь, товарищ Бершлис, меланхоличный еврей в потёртом пальто, видимо, был предупреждён о новой жиличке. Он без всякого удивления, бегло просмотрел документы и сощурился на Нину поверх старых очков.

– Гражданка Баулова – артистка?

– Бывшая, – напомнила Нина. – Ныне – машинистка «Нарстроя».

– Ну, бросьте, это ненадолго… Я вас слушал ещё в Питере незадолго до грандиозных событий… Если это, конечно, были вы. Что-то мне говорит, что артисты Советской власти ещё понадобятся. Если не уже… Товарищи чекисты очень просили за вас, и мы постарались, хотя со свободной жилплощадью такой швах, что грустно рассказывать красивой женщине…

– Я понимаю, – сухо сказала Нина, и, усмотрев что-то в выражении её лица, Бершлис убрал с лица улыбку.

– Оставляйте ваш документ, пригодится… Идите, устраивайтесь. Народ у нас боевой, так что и вы не теряйтесь. Только без членовредительства! А то третьего дня мадам Штюрмер влепила товарищу Охлопкину поленом по голове! Он, конечно, совершенно напрасно плюнул в её рояль, мадам можно понять… Но всё равно глупо делать такие вещи при её происхождении! Ежели что – обращайтесь, всегда буду рад помочь, за вас просили такие люди, такие люди…

– Я постараюсь. Спасибо, товарищ Бершлис. – Нина поспешила уйти, тем более что в открытую форточку со стороны дома давно уже слышались какие-то подозрительные звуки.

В коридоре «петуховки» тем временем гремела очередная битва за справедливость. Выбежавшие из комнат жильцы стояли вдоль стен, возбуждённо переговариваясь. Громко ревела Машенька, сидящая у стены и сжимавшая своего мишку, из живота которого торчали серые клочья ваты, а по полу катался отчаянно визжащий клубок из младшего Охлопкина и Светки. Нина вбежала как раз в ту минуту, когда коридор содрогнулся от истошного вопля, и Володька Охлопкин кубарем откатился под ноги матери, завывая и зажимая ладонью плечо.

– Укусила, паскуда! У-у-у…

– Светка, что тут?.. – тихо спросила Нина, поднимая с пола взъерошенную дочь. Светка, содрогаясь от ярости и кидая бешеные взгляды в сторону Охлопкиных, начала рассказывать.

Оставшись одни, сёстры Бауловы вышли на разведку в общий коридор и сразу же наткнулись на десятилетнего Володьку, мастерящего из обломка железной трубки и двух подшипников паровоз. Увидев новых соседок, Володька бросил своё занятие, подошёл, цыкнул зубом и, непринуждённо взяв из рук растерявшейся Машеньки старого плюшевого медведя, рванул его за лапу и голову. Из медведя посыпалась вата, Машенька заплакала, Володька заржал – и Светка рванула в атаку.

– Пусть бога благодарит, что не убила гада… Другим разом не пожалею, – по-взрослому цедила Светка сквозь зубы, вытирая кровь в углу губ.

– Да что ж это такое, люди добрые, кого это к нам домком встромляет на поселение! – вдруг раздался пронзительный визг. Нина повернулась и встретилась взглядом с мамашей Охлопкиной, выскочившей на шум из ванной с ещё красными, мокрыми, покрытыми хлопьями пены руками.

– Полюбуйтесь, православ… граждане, что это за цаца такая к нам впёрлася, по какой такой бумаге! Втроём в огромную горницу влезла, узлами своими раскорячилась, кровать у ей железная, а у меня сын с невесткою под столом спят… Да ещё и нарушает тут! Ишь поналезла со своими оглодками, жидовка бессовестная, думает, управы на неё не будет! Дитятю она мне калечить взялась, да я тебе-е-е… – Охлопкина подскочила к Нине с кулаками… и попятилась, встретив бешеный взгляд сузившихся чёрных глаз.

– Ворота припри, яхонтовая, – очень тихо сказала Нина, шагая вплотную к Охлопкиной. – Я тебе не жидовка, промахнулась ты, черносотенка! Я цыганка кровная! И ты у меня сейчас пожалеешь, что твоя мать вычистку не сделала и на помойке тебя не оставила подыхать! И если твой сучонок ещё хоть шаг к моим девкам сде-ла-ет…

Закончить фразу Нина не успела: Охлопкина с невероятной скоростью кинулась обратно в ванную и захлопнула за собой дверь. Тут же оттуда донёсся отчаянный грохот, матерный визг, и из-под двери потекла широкая, мыльная струя воды.

– Тю… Корыто навернула! – присвистнул поэт Богоборцев, поднимая ногу в огромном валенке и пропуская под ней серый пузырчатый ручеёк, помчавшийся к дверям. – Однако лихо вы, товарищ цыганка! Знакомиться-то будем? – Он протянул ещё не остывшей Нине огромную лапищу. – Я – Иван, а это – Лида и Суламифь, они из педагогического… Володька, да не верещи ты, сам виноват! Не по-пролетарски, брат, с девчонками связываться! А вы действительно цыганка и артистка? Вам, может, помочь мебеля расставить?

– Спасибо… – Нина перевела дух. – Но мне нечего расставлять. Кроме кровати, ничего нет.

Одна из девушек-студенток, смуглая, некрасивая, с узлом иссиня-чёрных волос, неуверенно покосилась на подругу и предложила:

– У нас в комнате стоит комод старых хозяев… Нам он совсем ни к чему, только место занимает, а выбрасывать всё же жалко. Хотите, перенесём к вам? У вас, я видела, столько книг… Да, Лида? Отдаём?

– Ой, да конечно! – бодро кивнула Лида. – Избавимся наконец-то от этого шифанера! Хорошо, что не сожгли на дрова! И вообще, поможем вам! Ванька, что ты встал, иди тащи комод! Архип Пахомыч, поможете? На ноги себе только не сбросьте! Детка, ты не плачь, Сула наша хорошо шить умеет, она твоего мишку заштопает вмиг! Ванька, Ванька, что ж ты, лишенец, делаешь, кого ты на пол кладёшь, это же профессор Ушинский!!! Гражданка, вам не нужен портрет? Он у нас всё время падает, когда Ванька стихи читает и по стенке кулачищем бьёт!

Растерянная Нина и опомниться не успела, как в её комнату был втащен огромный, красного дерева, с витыми колонками и резными дверцами петуховский комод. На стене рядом с портретом бабки в вечернем платье повис профессор Ушинский. Студентка Сула, сидя с ногами на кровати, штопала суровой ниткой Машенькиного медведя. Богоборцев решительно волок в комнату портрет Маркса в самодельной, сбитой из плашек раме, а в дверях непринуждённо дымила папиросой Ида Карловна Штюрмер.

– Вот как, и вы здесь, моя дорогая… – пристально глядя на Нину, протянула она немного в нос. – Зря, значит, врали, что Нина Молдаванская с белой армией уплыла в Константинополь? Ну-ну, не пугайтесь, Ниночка, я же потихоньку… А с Охлопкиными вы всё же поосторожнее, удивительно склочные твари! А я ведь ещё помню наш общий концерт в «Вилле Родэ» прямо перед войной, да! Вы выступали с хором вашего свёкра, а я аккомпанировала тенору Свицкому… Помнится, я тогда всё думала: отчего эти цыгане совершенно не умеют аккомпанировать? Самый божественный голос можно погубить таким дворовым сопровождением!

– Да отчего же?! – вскинулась Нина. – Мне всегда мой муж покойный играл, он был самым лучшим гитаристом в Новой деревне, и…

– То-то и оно, что в деревне… Хоть и в новой! – съязвила Штюрмер. – Моя дорогая, у меня в мыслях не было оскорбить вашего супруга… Тем более покойного… Но все эти «тим-пам… тим-пам…» на гитаре годятся только для «Светит месяц» в слободском кабаке! А хороший романс и сопровождения требует хорошего… Вы пробовали петь в концертах под рояль? Нет? О, как это жаль… Впрочем, мы об этом ещё поговорим. А сейчас позвольте предложить вам помощь, и… Иван, подите вон с вашим Марксом, что вы его сюда воздвигли?! Впрочем, оставьте… Может, сойдёт за Ниночкиного кочевого родственника, это сейчас очень модно. Ниночка, как вы считаете? А это чей у вас портрет? Бабушка, говорите? Красавица, просто очаровательна! Не её ли я видела в Одессе, на концерте, в самом начале этого века?

Только поздним вечером, когда в маленьком дворике за окном совсем стемнело, Нине удалось как можно вежливей выпроводить соседей, уложить уставших дочерей и остаться наконец одной. Голова гудела, как чугунный рельс, по которому ударили палкой. Сидя у стола и сжав пальцами виски, Нина думала о том, что, конечно, в Большом доме тишины и в помине не было, но почему-то никакой усталости от цыганского шума и гама она не чувствовала. Здесь же… «Хотя, наверное, привыкну», – подумала она, стараясь не морщиться от рёва гармони из комнаты Охлопкиных, пьяных песнопений самогонщицы Маши, равномерного стука кулака о стену и богоборцевского баса: «И грянем мы во все концы – ура, народ! Народ идёт!»

– …мы молодой весны гонцы, она нас выслала вперёд! – повернувшись к стене, громко и мрачно сказала Нина. Из поэтовой комнаты послышалось смущённое кряхтение. Нина невольно улыбнулась, вздохнула и осмотрелась.

Комнату, выглядевшую теперь меньше из-за кровати, петуховского комода и круглого стола на хлипких ножках (снятого с чердака Богоборцевым), освещала зелёная лампа. Старинный шкаф с резными фавнами, пастушками и гроздьями винограда был доверху заставлен книгами и Светкиными учебниками, а на стене в ряд висели три портрета: бабушки Насти, педагога Ушинского и Карла Маркса. Ушинский понравился Нине своей интеллигентностью; от Маркса же она просто не рискнула отказаться, да и обижать поэта не хотелось. «Что ж… Надо как-то жить. Да и на службу отсюда ближе, можно добираться пешком…» Она разделась, легла рядом с дочерьми на кровать. Полежала несколько минут, улыбаясь и думая о том, что, может быть, всё теперь будет хорошо… Что не нужно уже по крайней мере трястись по утрам в обледенелом гремящем трамвае, сжатой со всех сторон как селёдка в бочке. Правда, теперь, после того как она согласилась принять от Наганова помощь, ей не отвертеться от чекиста никаким способом. Не просто так же он добыл ей эту комнату… «Ну и пусть, – обессиленно подумала Нина, обнимая тёплые плечики Маши и притягивая её к себе. – Пусть. Всё равно теперь уже… Всё равно…»

* * *

– Давай, девочка… Давай, девочка! Да гони ты его! Пяткой бей!

– Не могу… Ох, дэвла, я сейчас свалюсь!

– Держись, малость осталось… Что ж ты молчала, что верхом не умеешь?!

– Я думала, умею… Ой, сейчас упаду!

Майская ночь была душной и сухой, чёрной как сажа из-за обложивших небо туч. Весна 1921 года оказалась грозовой. Ясные, спокойные дни можно было перечесть по пальцам. Но сегодня тьма, затянувшая небо над кубанской степью, была совсем уж непроглядной, и казалось, что глухие громовые удары идут не сверху, а из-под почвы, в которую звонко били копыта летящих галопом коней.

Сзади послышался короткий вскрик, удар, и гнедой под Беркуло тотчас остановился. «Свалилась всё-таки, глупая…» Беркуло спрыгнул с коня.

– Не убилась?

– Нет… Я сейчас встану…

– Симка, девочка, поднимайся! Нам бы только до станции добраться, пока ваши не налетели… Ведь ищут тебя уже!

– Может, нет… Может, до утра не хватятся… Я, когда убегала…

– Ч-ш-ш…

Короткий звук заставил Симку замереть. Её спутник, невидимый в темноте, чуть слышно выругался, вскочил на ноги:

– Скачут вон! «До утра-а»… Как же! Вставай, садись, полетели!

Симка вскочила на спину лошади, ударила пяткой в её бок. Кобыла, испуганно всхрапнув, взяла с места в карьер. Но, нагоняя её, Беркуло уже отчётливо понимал: не уйти. Девочка еле верхом держится, вот-вот снова свалится… Не успел он подумать – а она уже и упала, покатившись прямо под копыта гнедому, которого Беркуло едва успел осадить, и по Симкиному сдавленному крику было понятно, что ударилась она на этот раз сильно. Спрыгнув на землю, Беркуло бросился к ней:

– Цела? Ноги-руки шевелятся?

– Да… О, дэвла, больно как… – Симка тихо, отрывисто всхлипывала, цепляясь за его руку и силясь подняться. Но ноги не слушались её, и, когда в новом сполохе молнии чётко обозначились фигуры вылетевших на холм всадников, она горестно застонала сквозь зубы: – Ой, дэвла, беги, Беркуло, беги…

– Ещё чего! – Резким движением Беркуло толкнул девушку себе за спину и замер, расставив ноги. Над ними снова грохотнуло, несколько бледных зигзагов одновременно вспороли небо, осветив степь как днём, и сразу раздались крики:

– Вот они, здесь! Ванька! Петро! Здесь!

– Беги-и… – в последний раз, уже безнадёжно, пробормотала Симка.

Беркуло, не отвечая, усмехнулся в темноте, сунул руку в карман. И стоял так, ощущая спиной горячую грудь прижавшейся девчонки, чувствуя, как море становится по колено, и зная – всё равно они уйдут сегодня. А эти лошадники, кем бы они ни приходились Симке, ему не помеха.

Лошадники – шестеро молодых цыган, заметных в темноте лишь по смутно блестевшим белкам глаз, – тем временем спешились и неторопливо – куда им теперь было спешить? – подошли к беглецам. «Дураки… Нет бы в кольцо взять…» – снисходительно подумал Беркуло, придвигаясь ближе к лошадям и прикрывая таким образом себе спину. Вслух же довольно дружелюбно спросил:

– Щавале[4], вам чего?

– Совесть есть? – угрюмо раздалось в ответ. – Девку дай сюда и проваливай! Симка, поганка, где ты там прячешься?

Она, не ответив, прижалась к Беркуло ещё сильнее.

– Да что разговаривать с ним, морэ?! – взорвался из темноты совсем молодой, ещё ломкий голос. – Ещё про совесть спрашивать! Откуда у этих совесть? Он к нам явился невесть откуда – его в таборе как родного приняли! Слова лишнего ни о чём не спросили! По-цыгански, как положено! А он что?! Симка, поди сюда! Отвечай – трогал он тебя?! Силой взял?!

– Не трогал! Я сама с ним пошла! – закричала Симка, и её отчаянный вопль слился с ударом грома и заполошным гомоном сорвавшейся с меловой горы стаи птиц. – Сама пошла и дальше пойду! Езжайте назад, чявалэ, ради бога прошу! Скажите деду, что не догнали!

– Дура! Да ты забыла, кто он?! Нашла с кем связаться, безголовая! – нестройно заорали сразу несколько возмущённых голосов. – Да мать твоя тебя из гроба проклянёт! Это же додуматься надо – с кишинёвцем![5] С вором! Да что разговаривать, чявалэ, бей его! И Симку вяжите, не то убежит!

Новый удар потряс небо; испуганно заржали лошади. Дымные, рваные края туч вдруг разошлись над степью, из разрыва столбом упал лунный свет, окатив неверной дымкой похитителя. А тот стоял неподвижно, широко расставив ноги и слегка наклонившись вперёд. Серебристый свет лежал на его спокойном, некрасивом лице, заросшем многодневной тёмной щетиной. Ни страха, ни замешательства не мелькало в глазах. Голубая искра блестела на стволе «нагана», направленного на цыган.

– Дэвла… – коротко, испуганно вскрикнул один из молодых. Другой, вполголоса чертыхнувшись, попятился.

– Эй, ты… Беркуло… Совсем рехнулся? Что делаешь-то?!

– А я пока ничего не делаю, – довольно добродушно ответил тот. – Вот ещё раз ко мне шагнёшь – тогда, может, и сделаю.

– Да ты не дури! Убери пистоль, что ты как гаджо? Сам виноват, да ещё железкой машет!

– Виноват был бы, если б силой Симку взял. А она со мной сама пошла. – «Наган» в руке Беркуло не опускался. – Женой мне будет. А вы не мешайте. Ступайте, парни. И в таборе скажете, что не догнали.

По кучке цыган пробежал негодующий ропот. Луна скрылась за тучу, и теперь в кромешной темноте слышалось лишь напряжённое дыхание людей и фырканье лошадей.

– Да он, поди, стращает, там и пули-то нет! – Мальчишка лет шестнадцати решительно шагнул было к беглецам. Беркуло не тронулся с места, лишь угрожающе поднял «наган», и молодой цыган, обернувшись на друзей, остановился на полушаге.

– Вы, щявале, человеческий язык понимаете? – негромко спросил Беркуло. – Пистоль мой заряженный! Шестерых не глядя уложу даже впотьмах! Отстаньте по-хорошему, не хочу будущую родню убивать! Симке грех на душу без нужды не вешайте!

– Врагам нашим такую родню… – зло, уже безнадёжно послышалось из темноты. – Что ж ты, сукин сын, совсем благодарности не знаешь?! Да ещё коней угнал!!!

– Коней ваших я бы отпустил, мне они не нужны, – усмехнулся Беркуло. – Симка говорила, что они у вас учёные, в табор бы сами вернулись. А нам с ней поскорее надо было… сами понимаете. Я благодарность помню, и вам за всё спасибо, и деду вашему Илье… А за Симку простите, так уж получилось. Теперь она не ваша.

– Уезжайте, ребята, – сдавленно сказала Симка, прижимаясь к плечу Беркуло. – Не надо крови. Я сама, добром с ним пошла, не надо…

– Чтоб ты сдохла, шваль! – яростно плюнул на землю её брат. – Он же вор, бандит! Почти в отцы тебе годится! Что ты в нём сыскала-то, лубнища?![6] Всю семью опозорила, будь ты проклята! Едем, чявалэ! Чёрт с ней, сукой! Поживёт с бандитом – взвоет, да поздно окажется! Шунэс[7], Симка? Вспомнишь мои слова!

Цыгане попрыгали на лошадей и молча метнулись в темноту. Следом за ним помчались освобождённые кони беглецов. Стук копыт ещё был слышен, а его уже заглушал нарастающий шелест: чёрные тучи разродились наконец дождём. Несколько капель упали на разгорячённое, покрытое пылью лицо Симки, мягко ударили по губам, и девушка жадно слизнула эти капли. Повернувшись, Беркуло увидел, как ярко блестят из темноты белки её глаз и светятся в улыбке зубы.

– Слыхала, что брат твой сказал? – посмеиваясь впотьмах, спросил он. – Назад тебе теперь ходу нет.

– А мне и не нужно! – Симка на миг прижалась мокрой щекой к его плечу. – Идём? До станции далеко ещё?

– Версты две будет. Эх, ведь почти удрали уже! Хорошие у твоего деда лошади! Кабы ты с них ещё кулем не валилась…

– Смеёшься всё! – обиделась Симка. – Будто ваши кишинёвки верхами ездить умеют! А у меня теперь ни одного целого бока нет! О-о-ох… А… ты бы правда выстрелил?

– Зачем? – Беркуло усмехнулся, услышав в её голосе скрытый страх.

– Ну-у… а если бы парни не послушались?

– Послушались же. – Беркуло обнял девушку за плечи, незаметно пряча в карман «наган».

Симка вывернулась. Косясь на его карман, с той же опаской спросила:

– А пуль в этой твоей штуке много?

– Семь… Не устала, девочка? – Цыган поторопился сменить тему. – Ничего, чуть-чуть осталось. На станции мы с тобой в вагон влезем – и до Ростова. А там уж наших найдём. И свадьбу сыграем.

– Твои сердиться не будут, что ты чужую цыганку за себя взял? – вдруг встревоженно спросила Симка. – Не свою, не кишинёвку?

– Я, девочка, давно сам себе хозяин. А наши не рассердятся, нет. За такую красоту кто ж сердится? И петь так, как ты, у нас никто не умеет. Все обрадуются, что я такое счастье привёз… – Беркуло вдруг взял в ладони её мокрое лицо, повернул к себе, вгляделся пристально, без улыбки. Не отводя взгляда, сказал: – Брат твой, между прочим, правду говорил. Пойдёшь за меня – полжизни будешь из тюрьмы ждать. Наши все такие, вы поэтому кишинёвцев и не любите. Хочешь такого, девочка? Коли нет – возвращайся, пока цела. Я тебя ещё не трогал, честной к деду придёшь.

– Не пойду я никуда, – мрачно сказала Симка. – Не пойду от тебя. Передумал, избавиться захотел – так и скажи!

– Дура! – рассмеялся Беркуло, целуя её в сердито сомкнувшиеся губы. – Идём! Скоро светать будет.

Дождь лил уже в полную силу, мокрый ковыль обвивал босые Симкины ноги, путался под сапогами Беркуло. Звонко чавкала раскисшая пыль, небо содрогалось от грома, вспыхивало молниями. Тревожно кричали птицы. Гроза медленно, словно нехотя, уходила за гору. Тяжёлые тучи редели, превращаясь в стаи длинных облаков, сквозь которые всё чаще проглядывала рыжая ущербная луна, освещавшая мутным светом две бредущие по дороге фигуры – мужскую и девичью.

Братья Симки были правы: кишинёвец со светлыми глазами появился в таборе русских цыган невесть откуда. В эту зиму табору Ильи Смоляко пришлось остаться в Керчи, занятой Красной армией после ухода в Турцию последних войск барона Врангеля. В Крыму, где большевики разбирались с остатками белых со всей революционной непримиримостью, творилось такое, что цыгане, едва дождавшись первых пёрышек травы, покинули Керчь со всей возможной скоростью. Ехали целыми днями напролёт, ехали даже по ночам, едва давая отдохнуть лошадям. В степи стояла весна – тёплые и ясные апрельские дни, когда до выжигающей траву жары было ещё далеко. Степь цвела. Она казалась ковром, сотканным из пушистых нитей самых разных оттенков зелёного: от тёмно-болотного стрелолиста до золотистых пушистых головок цветущего ковыля. Дикие тюльпаны островками пестрели в этом разнотравье, и цыганские девушки досадовали, что этакую красоту невозможно воткнуть в косы: жёлтые, красные, розовые лепестки мгновенно осыпались. Гусиный лук и маки держались чуть дольше, и у каждой таборной девчонки красовались в волосах мелкие лилии лука рядом с блестящими, как шёлк, маковыми лепестками.

На первую большую стоянку остановились на высоком берегу Кубани у станицы Марьянской. Здесь, казалось, было тихо. Лёгкие шатры, натянутые на жерди и словно парящие над землёй, точно заплатками покрыли степь. Загорелись костры, звонкие голоса детей наполнили воздух. Женщин, ушедших на промысел, приняли в станице как родных. Казаки хотели узнать новости из первых рук, и ни одной цыганке в этот день не пришлось даже разложить карты. Вокруг каждой и без того толпились станичники с жадными вопросами о том, что всю зиму творилось в занятом красными Крыму. Таборные горько вздыхали, крестились – рассказывали. Казаки тоже крестились, и их загорелые, суровые лица темнели ещё больше. А казачки, всхлипывая, совали цыганкам в фартуки последнюю прошлогоднюю картошку, сухой хлеб, сморщенное сало – хорошей еды было сейчас не сыскать. Но цыгане и этому были рады, и вечером – когда над Кубанью разлился закат и вода реки стала золотисто-розовой – в таборе варился роскошный кулеш. Усталые женщины отгоняли от котлов голодных детей, цыгане, лежавшие на траве возле шатров, нетерпеливо тянули носами. Красное, ленивое к вечеру солнце медленно опускалось за гору.

Тревогу подняли дети: было уже сумеречно, когда их горластая, взволнованная, полуголая стайка ворвалась в круг света у большого костра:

– Ромалэ, идёт кто-то! К нам идёт! От дороги!

По табору прокатилась встревоженная волна голосов, несколько молодых мужчин поднялись и пошли навстречу. Кое-кто предусмотрительно сунул за пояс кнут, кто-то взял от костра полуобгорелую головешку: времена стояли опасные, от случайного путника можно было ожидать чего угодно. За цыганами, переглянувшись, побежали и женщины, самая отчаянная из них, Юлька Копчёнка, даже прихватила от своей палатки обрывок ржавой цепи. Но стоило им приблизиться – и стало видно, что от неожиданного гостя никакой беды ждать нельзя. Он был без рубахи, шёл медленно, шатаясь. Рука выше локтя была обмотана коричневыми от засохшей крови тряпками. На другом плече болталась кожаная сумка. Цыгане, переглянувшись, бросились навстречу:

– Эй, золотой, откуда ты? Кто это так тебя?

– Ме сым ром, манушале… – вырвалось у незнакомца. – Агараен ман, мангав тумен…[8]

Его мягкий выговор не был похож на речь этого табора, но то, что пришедший был цыганом, не вызывало сомнения. Мужчины подхватили его:

– Потерпи, родимый, теперь уж всё… Сейчас дотащим тебя, положим, бабы посмотрят… Где это тебя угораздило-то?

Незнакомый цыган не отвечал: ему явно было не до разговоров. Дыхание его было тяжёлым, хриплым, глаза закрывались сами собой. Едва оказавшись на наспех раскатанной перине, он потерял сознание. Вокруг него сразу захлопотали цыганки, вытолкав из шатра ворчащих мужчин.

– Чего выстроились, идите отсюда! Он вам всё равно сейчас ничего не скажет! Не видите – при смерти человек! Даст бог, в чувство придёт, тогда и допросите, а сейчас – вон отсюда!

– Раскомандовались, сороки… – ворчали разочарованные цыгане, но всё же послушались и, разом вспомнив о своих пустых животах, вернулись к ужину.

Стояла уже глубокая ночь, когда старая Настя последней выбралась из палатки и тяжёлым шагом вышла к потухающему костру. Цыгане, устав ждать, давно разошлись по своим шатрам, и возле углей старуху ждал только муж, высокий старик с неласковым взглядом.

– Ну, что там? Помер?

– Нет, ничего, – осипшим от усталости голосом сказала старая цыганка, присев у огня и привычно расправляя складки цветастого фартука. – Молодой мужик-то, жизни в нём много… вытянет. Пульку Меришка из него выковыряла, рану завязала… Она ж доктор, правильно умеет.

– Ну и слава богу. – Дед Илья затянулся трубкой, выпустил в темноту клуб дыма. – Не сказал, из каких он?

– Какое, куда ему сейчас говорить… Но не из наших цыган, это верно. По разговору на котляров[9] похоже, но вроде бы тоже нет. И ещё… Глянь, Илья, что мы у него нашли.

Старая Настя придвинула к огню потёртую кожаную сумку, встряхнула её – и на примятой траве возле углей тускло заблестело золото. Это оказались царские червонцы. Монет было много, и дед Илья только щёлкнул языком:

– Красота-а… А говоришь – не котляр! Поди, ехал себе невесту брать! Надо Юльку нашу к нему послать. Она ж сама из кастрюльщиков, помнить должна.

– Я тоже сперва подумала, что котляр. Только вот гляди… – Настя снова сунула руку в сумку и, повозившись, с трудом вытащила на свет чёрный, явно тяжёлый предмет. Монеты звякнули, когда он лёг поверх них и заблестел в свете углей воронёным стволом.

– Дэвла-дэвла… – нахмурился дед Илья, взяв в руки тяжёлый «наган» и осторожно вертя его. – Да уж… Навряд ли он кастрюльщик. Лихой, видать, цыган, из рисковых. А это чего?

– Бинокль! И откуда у него?.. – Старая Настя недоуменно повертела в пальцах цейссовские окуляры. Затем, обернувшись на шатёр, неуверенно предположила: – Кишинёвец он, может? Они все такие… бандиты. Да положи ты пистолет, дурень старый, не дай бог, пальнёт!

– Не пальнёт, коль не тыкать куда не надо! – проворчал старик, держа «наган» за ствол и сердито разглядывая его. – Н-да… Опять мы с тобой беды на свою голову нажили. И ведь какое место хорошее, думали, хоть недельку спокойно постоять – а с утра съезжать придётся! Снова коней трудить!

– Да почему ж, Илья? – испуганно спросила жена. – Что ты, зачем?..

– Зачем?! Слышала, что этот бандит сказал: «Укройте!» И сама подумай, много ль он этак прошёл, с пулей-то в себе? Золотишко-то, видать, не его! И очень сильно отдавать не хотели, коль он из своего ливольверта не отстрелялся, а сам пульку поймал! Искать его станут! И угадай, дура, где?!

– Ох ты, дэвлалэ, хасиям…[10] – растерянно пробормотала старая цыганка, невольно оглядываясь на шатёр, где спал раненый.

– Сообразила наконец?! Так давай, буди цыган! Пусть запрягают, до света тронемся! Тьфу ты, господи, и когда только кончится это всё, а?! – вопросил дед Илья, задрав к безмолвным звёздам седую курчавую бороду. – Только-только из Крыма убрались от ужастей подале – так нет! И здесь несчастье догнало! И надо ж было именно у этой горки нам остановиться! И надо было вору кишинёвскому по этой дороге пойти! Насилу от нашего Мардо избавились, только я вздохнул спокойно – вот вам! Такой же! Ну, Господи, опять удружил, дальше некуда!

– Не серди бога-то, как бы хуже не вышло… – вздохнула Настя, собирая обратно в сумку монеты и понимая, что ворчит муж только от досады и не ему менять старый цыганский закон. Тот, кто искал в таборе защиты, всегда её находил.

С места тронулись до рассвета, оставив после себя лишь чёрные пятна ещё дымящихся кострищ. На всякий случай дед Илья велел сворачивать с большой дороги через степь на стёжку, тянущуюся вдоль самого берега Кубани, до знакомого ему брода, а там, перебравшись в узком месте через реку, табор выехал на другую дорогу, ведущую прямиком на Ростов. Ехали целый день, украдкой оглядываясь на пустую дорогу, но уже к обеду стало ясно: погони нет. На ночлег остановились возле небольшой речушки, растянули шатры, и старая Настя подошла к мужу.

– Там наш кишинёвец опамятовался. Иди, потолкуй с ним, коль хочешь. Парни его в палатку уже отнесли.

Незнакомец лежал в глубине шатра, у тележного колеса, опершись на самую большую Настину подушку – синюю в красных бубликах. Когда дед Илья вошёл в шатёр и сел рядом, он привстал было – и тут же сморщился от боли. На вид ему было лет тридцать. Спутанные, сильно отросшие чёрные волосы падали на влажный от испарины лоб. Светлые, цвета гречишного мёда глаза из-под сдвинутых бровей смотрели на старика прямо, чуть насторожённо.

– Лежи уже, чяво[11], куда взвился… – буркнул Илья. – Растрясло тебя в пути-то?

– Ничего, – хрипловато ответил молодой цыган. – Спасибо вам.

– Не на чем. Как тебя звать, чей ты? Откуда будешь?

– Из кишинёвцев. – Парень не сводил со старика внимательных светлых глаз. Взгляд его был спокойным и даже добродушным, но старому цыгану на мгновение стало не по себе. – Из мунзулешти. Беркуло меня зовут.

– Золотишко вот твоё. И ливольверт. И бинокля. – Илья положил рядом с кишинёвцем кожаную сумку, обвязанную ремнём.

Посмотрел вопросительно, но Беркуло лишь коротко кивнул и не спеша положил на свою сумку ладонь.

– Что ж, лежи. – Старый цыган поднялся. – Коли чего надо, внучку покличь или невестку, тут их много крутится. Скоро ужинать будем. Дай бог тебе здоровья, ты молодой, скоро на ноги поднимешься.

Он уже выходил из шатра, когда его догнал хрипловатый, медленный голос:

– Ты не бойся, пхурором[12], я уйду. Завтра уйду. Я всё понимаю.

Илья повернулся. Неприязненно глядя на Беркуло, сказал:

– Дурак. Из тебя, поди, ведро кровищи вытекло, насилу в себя пришёл, а туда же: «завтра»… Покуда крепко на ноги не станешь – и думать забудь! Иль ты такая знатная птица, что гаджэ тебя по всей степи до зимы искать будут? Много народу ты, что ли, у них пострелял?

– Искать не станут, дед, – серьёзно сказал Беркуло, на второй вопрос, впрочем, не ответив.

– Ну и слава тогда богу, – скрывая облегчение, отозвался Илья. – Отдыхай, – и, спиной чувствуя пристальный взгляд кишинёвца, вышел из палатки.

Беркуло не соврал старику: он в самом деле собирался уйти отсюда как можно быстрее. Он знал, что русские цыгане не привыкли к лихим кишинёвским делам. Но они спасли его, и Беркуло был по-настоящему им благодарен: глупо было умирать от случайной пули после того ада, из которого вырвался. Вспомнив об этом, он невольно передёрнул плечами и подумал о том, что теперь, наверное, никогда в жизни ничего не испугается. Даже смерти – если придёт она быстро.

Четверо их было – трое братьев и отец. Матери Беркуло почти не помнил: она умерла, родив его младшего брата. Отец в это время сидел, и Беркуло с братьями воспитывали тётки. Тёток было четыре, и у трёх мужья тоже сидели в тюрьмах. Но что было поделать, если ничем, кроме воровства, мужчины табора кишинёвцев не занимались? Кишинёвцы не лудят посуду, как котляры, не зарабатывают меной и продажей лошадей, как русские цыгане, не водят медведей на забаву базарам, не режут ложек… Кишинёвцы – лихие люди. Их дело – промышлять по купеческим карманам на постоялых дворах, залезать по ночам в богатые дома. А если проснётся хозяин – глушить по башке дубинкой. И не держать это за грех. Потому что ничего хорошего от богатеев кишинёвцы не видели ещё со времён своей подневольной жизни в Бессарабии.

Когда-то прапрадед Беркуло, Мунзул, сильный и ловкий цыган, не захотел, чтобы с его женой проводил ночи молдавский боярин. Мария была кочевой цыганкой, взятой в боярские хоромы за несказанную красоту. Ни она, ни Мунзул не могли спорить: своей воли у бессарабских цыган не было. У каждого бродячего табора имелся тогда хозяин, который мог сделать со своими цыганами что угодно. Любой боярский двор был полон цыган-рабов, которые выполняли всю тяжёлую работу. Цыганки служили утехой и для хозяина, и для его управляющих. Непокорных быстро усмиряли кандалами и плетьми. Непокорной оказалась и Мария, которая кусалась и отбивалась до последнего и даже связанной ругалась и плевала в лицо боярину так, что взбесила его. Мунзул в это время рычал, как бешеная собака, в погребе боярского дома. Он слышал, как кричала Мария, слышал, как её били кнутом по босым пяткам, как после отволокли в сарай. Он знал: утром боярин снова придёт к ней. Этот христопродавец сделал правильно, связав Мунзула кожаными ремнями перед тем, как вдоволь наиздеваться над его женой. Но то ли ремни были гнилыми, то ли у Мунзула от отчаяния утроилась его знаменитая сила, он разорвал эти путы ночью. И голыми руками вырвал проржавевшую решётку из окна погреба.

На тёмном дворе никто не остановил его – а кому было останавливать, если сторожами были такие же цыгане, ничего хорошего не видавшие от своего господина? Мария, лежавшая в углу сарая, не могла даже плакать от боли – и Мунзул покинул боярский двор с женой, висящей через его плечо, как перемётная сума. Ушёл в темноту – и никто его больше не видел. И его не смогли найти ни господин, ни полиция. Мунзул ушёл из Бессарабии в незнакомую, чужую русскую землю.

Было это давным-давно, и Беркуло не знал: много ли выдумки было в этом рассказе о лихом прапрадеде – «гайдуке Мунзуле», по имени которого звался весь их род мунзулешти. Но отец эту историю любил и мог рассказывать её сыновьям хоть каждый вечер, неизменно утверждая в конце: «Прав был Мунзул, господ жалеть нечего! Они – собаки, а у сукина сына воровать не грех!» Маленькому Беркуло и в голову не приходило усомниться в этих словах. Тем более что в таборе кишинёвцев, колесящем по Украине, отца все уважали – за его силу, за смелость, за удачные кражи, за то, что щедро делился добычей. Воровал отец вместе со своими братьями – они «чистили» по ночам богатые купеческие дома, и долгое-долгое время удача была с ними. Но в конце концов счастье их кончилось. В Киеве, в доме богатого купца, троих братьев накрыли с поличным. Всех отправили на каторгу. Двое вернулись, а отец Беркуло так и сгинул в холодных краях.

На свою первую кражу Беркуло пошёл, когда ему едва исполнилось двенадцать лет. Толку, конечно, от него тогда было мало: старший брат Мирча просто поставил его у высоких, без единого просвета ворот и велел свистеть «если что». Взрослые цыгане, сжимая верные дубинки, бесшумно просочились на двор. И до сих пор Беркуло вспоминал ту душную, безлунную ночь – пахнущую жасмином из чужого сада, полную невнятных шорохов, каждый из которых мог нести в себе опасность. Беркуло помнил смутные блики на распахнутом настежь окне дома, помнил, как растворился в этой ночи, как сам стал и темнотой, и душным воздухом, и запахом цветов, как всё это проходило сквозь него жгучими и острыми волнами. И этого странного, пьянящего, ни на что не похожего чувства опасности, сильнее которого он в жизни своей не испытывал, Беркуло уже не мог забыть. Позже он понял, что приходит оно только ночью, только возле чужого дома, в который ты с минуты на минуту войдёшь – и бог знает, выйдешь ли, потому что счастье долго не пляшет.

Та, первая кража прошла удачно, цыгане покинули тёмный дом с тяжёлыми узлами, той же ночью табор снялся с места и быстро ехал по пустой дороге до рассвета. Добытое разделили на всех. Мальчишка Беркуло получил свою долю наравне со взрослыми, выпил с ними вина и, с непривычки быстро захмелев, попытался рассказать о тех странных, острых ощущениях, которые охватили его ночью у ворот. Рассказал, должно быть, спьяну плохо, потому что цыгане заржали. Но брат Мирча, сердито рявкнув на остальных, усмехнулся и хлопнул Беркуло по спине: «Всё верно, парень! Так и быть должно, ночное дело всегда хмельное! Настоящим гайдуком будешь!» А Кежа, его жена, втихомолку заплакала и, чтобы никто не увидел её слёз, взяла ведро и пошла к реке. Беркуло едва удержался, чтобы не обернуться ей вслед.

Такой красавицы, как жена Мирчи, ни Беркуло, ни другие цыгане его маленького табора не видели. Беркуло – была бы его воля – вовсе никогда бы не отворачивался от её смуглого, строгого лица (улыбалась Кежа редко), от зелёных громадных, как у речной русалки, глаз, от вьющихся волос, пушистыми прядями выбивающихся из-под платка. Мирча любил жену, не жалел денег ей на подарки. Пальцы Кежи всегда были унизаны кольцами, многоярусные серьги свисали до плеч на зависть другим цыганкам. Но подарки, казалось, не радовали её. «Всё бы выбросила и нового бы не попросила, лишь бы ты в тюрьму больше не сел», – говорила она мужу. Но Мирча только отмахивался от бабьих глупостей и раз за разом отправлялся на опасные дела. Беркуло шёл за ним не задумываясь. Их младший брат тогда ещё бегал голышом по табору, но обещал, что, когда вырастет, будет таким же лихим гайдуком.

Первый раз Беркуло сел в тюрьму в шестнадцать лет. Отсидел два года, а выйдя, сразу же женился, надеясь хотя бы так избавиться от неотвязных мыслей о Кеже. Будущую жену он увидел на ярмарке в Харькове – маленькую девчонку лет пятнадцати, черноглазую, с широкой улыбкой, с блестящими белыми зубами – а много ли ему надо было тогда? Ему, только вышедшему из тюремных стен? Они с той девчонкой переглянулись только – а ночью она уже ушла в его табор. Когда поутру её разгневанные родственники прибежали к палаткам, рубашка молодой жены с цветущей «розой» уже висела у входа в шатёр. Родне оставалось только вздохнуть, перекреститься и сесть за свадебные скатерти.

Они прожили вместе два года, Галда успела родить ему сына, а потом Беркуло снова попался, снова сел, а жена… ушла. Он узнал об этом в тюрьме. Перед самой высылкой по этапу к нему пришла на свидание Кежа.

– С чего ж она ушла? – спросил Беркуло, сам удивляясь тому, что, кроме лёгкой досады, не испытывает ничего. – Обижал её, что ли, кто?

– Бог с тобой, никто не обижал! – Заплаканная Кежа только отмахнулась. – Сука твоя Галда, только и всего! Три дня рядом с нами чужой табор стоял… С ними она и ушла. Верно, кто-то из цыган ихних ей, паскудине, глянулся… Ты не мучайся, щяворо, не стоит она мучений твоих! Сына, слава богу, оставила – и скатертью ей дорожка!

– Так Ибриш у тебя остался?

– А как же! Она его с собой не взяла, зачем ей?.. Тьфу, чтоб ей, заразе, подохнуть! И хорошо, и слава богу, что ушла! – убеждённо сказала Кежа, ударяя кулаком по расстеленному на коленях цветастому фартуку. – Тебе ж лучше, щяворо. Выйдешь – другую себе возьмёшь, во сто раз лучше!

– Не возьму, – с напускным безразличием зевнул Беркуло. – Все вы одинаковые, бабы-то… гадюки. Какой с вас прибыток? Горе одно.

Кежа не ответила. Когда же молчание начало затягиваться и Беркуло с удивлением поднял на неё глаза, он увидел, что по смуглым впалым Кежиным щекам ползут слёзы.

– Ты чего? – немного растерялся он.

– Собачьи вы дети, все до одного, вот что, – сдавленно сказала Кежа, не вытирая слёз. – Мы вас ждём, а вы нас – гадюками… Я Мирчу третий раз в тюрьму провожаю… В третий! И сколько лет теперь без него… – Она захлебнулась рыданием, прижала кулак ко рту, зажмурилась. – Ах вы, мужики, мужики… Кабы вы хоть минуту в жизни своей про нас подумали, про слёзы наши…

– Да что про вас думать-то?.. – усмехнулся Беркуло. Но всё же он был смущён и, помедлив, взял холодную, мокрую от слёз руку Кежи, прижался к ней лбом. – Прости. Злился на Галду, а обидел вот тебя…

Она отрывисто вздохнула, погладила его по щеке.

– Глупый ты ещё… молодой. Что из тебя тюрьма сделает?..

– Хуже, чем есть, не будет, – через силу улыбнувшись, пообещал он. – Ступай. Тебе с Мирчей дадут свиданку?

– Не знаю. Пойду сейчас начальника просить. – Разжав кулак, Кежа показала золотое кольцо. – Моё, свадебное. Может быть, возьмёт да даст повидаться. А ты будь спокойным, сына твоего выращу.

Это был первый серьёзный срок для Беркуло: его отправляли в Нерчинск, и выйти на свободу он должен был только в двадцать восемь лет.

Про Кежу он думал часто, гораздо чаще, чем про сбежавшую жену, черты которой вскоре стёрлись из памяти настолько, что, встреть Беркуло её случайно на улице, пожалуй, и не узнал бы. А тёмное худое лицо Кежи вставало перед глазами каждый день. Ничего плохого он поначалу и в мыслях не имел: Кежа была женой его брата, и Беркуло скорее руку бы себе отрубил, чем попробовал бы… Тьфу, и думать-то о таком паскудно! Но в одиночестве каторжных дней мысли вели себя как хотели, распоясались до полного бесчинства, и Кежа стояла и стояла перед глазами со своим погасшим взглядом, тихим, чуть хрипловатым голосом, тёплой ладонью, которой она тогда, на последнем свидании, коснулась его лица… Она была всего на шесть лет старше его, и в конце концов Беркуло додумался до того, что чем чёрт не шутит. Брат-то может с каторги и не вернуться, а там уж… Потом спохватывался, ругался страшными словами, гнал от себя грешные мысли. Иногда помогало.

Амнистия семнадцатого года неожиданно принесла волю. Но бывшую империю трясло и колотило, дороги были полны беженцами, вся Россия, казалось, превратилась в большой и бестолковый табор, и Беркуло тоже вдоволь помотало по стране. Осенью двадцатого года он в поисках родни добрался до Феодосии. Но ни одного кишинёвца на городском базаре Беркуло не обнаружил. С голодухи подводило живот. От отчаяния, наудачу он попытался было залезть в пояс какому-то греку, важно бродившему по полупустым рядам, но вышла незадача: грек почувствовал чужую руку и поднял страшный шум. Беркуло махнул было через ряды, но его быстро догнали, повалили, отметелили всем базаром и отволокли снова в тюрьму. На этот раз удача не улыбнулась ему, даже не повела плечом. Отвернулась и ушла, как чужая.

Суда, впрочем, Беркуло так и не дождался: той осенью врангелевцам было не до уголовного элемента, сидящего в тюрьме. На Перекопе шли последние бои, красные рвались в Крым, белые с отчаянностью обречённых удерживали свои последние позиции. Из порта каждый день отваливали суда, переполненные беженцами. По ночам в тюрьме слушали глухие орудийные удары, крутили головами и строили планы.

– От кабы в тюрьму ударило, урки, а? – мечтательно улыбался молодой одесский вор Зяма Глоссик, ловя по швам грязной тельняшки вшей. – Вы ото ж вообразите себе картинку: стены разваляются, а посерёдке – мы как на тарелочке… Тю, красота!

– Не примите за оскорбление, но вы болван, Глоссик, – презрительно перебивал его «интеллигентный» марвихер[13] Крассовский. – Ежели ударит в тюрьму, то от вашей наглой личности останутся одни воспоминания для вашей мамы… И от нас всех, к сожалению, тоже. Молитесь, чтоб ударило рядом и желательно в комендатуру. Эти золотопогонники ничего не понимают в порядочных людях! Где это видано, чтоб уважаемого урку сажали без суда и следствия, за одну репутацию?!

– Ай, Крассовский, не принимайте позу! Господа вам оказали такое уважение, а вы не цените… От большевиков вы такого навряд ли дождётесь, у них все равны!

– Скоро к чертям собачьим перестреляют усих, и амба… – сипел с нар старый карманник Жмых, чёрный и скрюченный, как забытый на грядке перец. – Сёма Жареный у Харькови сидев, когда Деникин оттуда отходив… Щоб не думать долго, усих повыводилы – и урок, и политических – и с пулемёту покосилы, як ту травку… Никого живого не выбралось, усих беляки в овраг свалилы – и потиклы сами до Крыму… Куда им с арестантами возиться, колы краснюки на хвосте?

– Жмых, не гадьте людям на последнюю надежду, – лениво осаживал его Крассовский. – В ваши годы так брехать просто невоспитанно. Слыхал я за этот шухер в Харькове… Коли там всех покосили, то откуда вы-то за это дознались? На сеансе спиритизма? Нет, пусть господа офицеры стреляют своих идейных противников! Вон вся соседняя камера ими напихана! Давеча я стучал им и вежливо просил: граждане, прекратите завывать «Интернационал» среди ночи, уважаемые люди не могут спать! А они что? Грянули «Марсельезу»! Да ещё дурными голосами! А у меня консерваторский слух, я не могу этого выносить!

Жмых кряхтел, поглядывал на Крассовского злобно, подозревая в мудрёном слове «спиритизм» оскорбление для своего воровского достоинства, но провоцировать драку не решался.

Беркуло в разговор русских воров не вмешивался, хотя Глоссик ему нравился. Иногда, чтобы убить время, они часами резались в очко потёртыми картами. Иногда Глоссик ностальгически вспоминал «за Одессу», найдя в лице молчаливого желтоглазого цыгана отличного слушателя. Иногда жалобно просил:

– Спел бы, мора, а? Путёвое что-нибудь, со слезой! Спасу нет уже тот «Интернационал» из-за стены слухать!

– Кабы мог – спел бы! – с усмешкой отмахивался Беркуло. Петь он в самом деле не умел.

Казалось, про них действительно забыли. Однажды целых три дня не приносили баланду: и воры, и политические отбили кулаки, молотя в запертые двери камер и требуя еды, новостей или хотя бы вынести парашу. Но тюремный коридор безмолвствовал, а за стенами то и дело слышалась перестрелка и даже один раз грохнул разрыв снаряда.

На рассвете четвёртого дня снаружи зазвенели ключи, лязгнул, открываясь, замок на двери. В воровской камере никто не спал, арестанты молча, быстро попрыгали с нар. Дверь с визгом открылась, впустив клин серого света.

– Выходьте по одному, шантрапа! Руки тяните!

Воры переглянулись. Зяма Глоссик пожал плечами, засвистел сквозь зубы похабную песню и пошёл из камеры первым.

Беркуло не понимал, для чего каждому выходящему связывают руки, и попытался даже спросить об этом сумрачного казака, крутящего ему запястья лохматой верёвкой. Но вопрос замер у него в горле, потому что в это время с тюремного двора послышалось нестройное пение. Политические пели свой любимый «Интернационал».

– Паскудство, а не репертуар, – поморщился Крассовский, стоящий у стены вместе с другими. – И что за…

Договорить он не успел: грянул залп. «Интернационал» оборвался. Воры у стены молча уставились друг на друга. Тишину нарушил всё тот же Крассовский.

– Жмых, я вынужден перед вами извиниться, – негромко сказал он. – Кажется, вы были правы за шухер в Харькове.

– Бог простит, – просипел Жмых, сплёвывая себе под ноги. – Глоссика с цыганом жалко – молодые…

Их вывели на двор – и Беркуло сразу сообразил, для чего арестованным связали руки: в толстой тюремной стене зиял довольно внушительный проём, по обе стороны которого высились кучи камней и рыжей кирпичной пыли. У самого проёма, загораживая его, стоял взвод солдат, перезаряжающих винтовки. У тюремной стены лежал с десяток тел, серые камни были покрыты багровыми потёками.

– Тю… Это кто ж так лихо управился? – удивился Глоссик, поглядывая на пролом в ограде. Скулы его были белыми, плоское лицо – неестественно спокойным, и Беркуло невольно восхитился этим спокойствием. Сам он тоже не собирался перед смертью выть, как баба, но так непринуждённо заговорить не смог бы. – Кажись, политические до своих рвались, да не вышло?

– Замолчать, – коротко приказал высокий офицер с бледным лицом невыспавшегося человека, в испачканной кирпичной пылью черкеске. Рядом с ним стоял второй, в форме казацкого урядника, сосредоточенно разглядывающий ствол своего «нагана». У самого проёма виднелись две гнедые осёдланные лошади.

– Кто верующий – молитесь, – продолжил белогвардеец. – Петренко, ставьте их к стене, у нас мало времени. «Апостол» отходит через два часа, мне хотелось бы на него успеть.

Воры негромко загудели.

– Пан офицер, может быть, не знает, – вкрадчиво начал Крассовский. – Здесь никого большевиков не имеется, а только порядочные воры, которые всегда уважали барона Врангеля. Конечно, святых тут нет, но и стрелять без суда блатной народ тоже как-то некрасиво, согласитесь… Прежде так не делалось! И чести русскому офицерству это не добавит!

– Кто это тут учит меня чести? – устало и даже не подняв на Крассовского взгляда, спросил офицер. – Становитесь, ворьё… Если желаете тоже что-то спеть – прошу, пока взвод перезаряжается.

Урядник, стоявший рядом, усмехнулся краем обветренных губ, опустил револьвер. И Беркуло вдруг отчётливо понял, что это в самом деле конец, что через минуту он вместе с русскими ворами будет лежать в пыли у этой серой стены, с которой на него станет капать его же собственная кровь. В голове вдруг сделалось пусто и ясно, зазвенело в ушах, и этот звон сильно мешал, когда он обратился к офицеру:

– Господин, за что же меня стрелять? Я ведь и не вор даже… Я цыган!

– Цыган – и не вор? – Офицер поднял на него глаза, которые напугали Беркуло ещё больше, чем расстрельный взвод у проломленной стены, – пустые, блёклые, без всякого выражения, даже без злости. – Да и какой ты, к чёрту, цыган, врёшь… Где твои очи чёрные?

– Не у всех цыган, господин, очи чёрные. По-всякому бывает.

– В самом деле? А петь умеешь? – с внезапным интересом спросил офицер. – Можешь, например, спеть «Пару гнедых»?

– Соглашайся, босяк… – чуть слышно бормотнул сзади Глоссик. – Авось смилостивится, гад…

Беркуло молчал, потому что названной офицером песни не знал. Вздохнув, он с тоской посмотрел на неподвижные тела у стены, на кучи кирпичей, на лошадей возле них, мельком подумал: «Вот они – пара гнедых»… и вдруг в голове словно взорвалось что-то. Звон в ушах сразу же смолк. Пропала отвратительная дрожь в животе, он снова почувствовал свои ноги и услышал свой голос.

– Спою, конечно. Только сперва прикажи развязать. Цыгане – люди вольные, связанными не поют.

Офицер, пристально глядя на него, казалось, колебался. Но у Беркуло уже пропал страх, осталось только звенящее отчаяние, которое вдруг появляется у тех, кому нечего терять, и он улыбнулся в лицо офицеру.

– Прикажи, господин! Последний раз в жизни на своей земле цыганскую песню услышишь! Будешь до смерти вспоминать!

– Но какова, однако, наглость… – проворчал стоящий рядом урядник. – Поручик, я бы на вашем месте…

– Развяжите, Петренко, – помедлив, сказал офицер. – Этот нахал, согласитесь, прав. А две минуты дела не решат. Что ж, цыган, я слушаю тебя.

Пока урядник развязывал ему руки, Беркуло неотрывно смотрел на стоящего рядом Зяму Глоссика. Сощуренные глаза молодого вора не выражали, казалось, ничего. Но, когда Беркуло тряхнул освобождёнными кистями, широко улыбнулся и вздохнул всей грудью, Глоссик молча и изо всей силы ударил связанными руками урядника.

– Бежи, цыган!..

Почти сразу грянул выстрел. Вор мешком повалился на землю, но Беркуло дёрнул из рук казака дымящийся «наган» и кинулся к лошадям, стоящим у стены. Он ни минуты не надеялся вырваться отсюда живым, ведь перед ним был целый взвод с винтовками. Вот сейчас… сейчас обожжёт спину пулей – и он упадёт так же, как Глоссик, и ткнётся лицом в битые кирпичи… Но это будет сразу, мгновенно, и ему не придется стоять со связанными руками у стены в ожидании залпа. Что ещё нужно человеку, чтобы достойно умереть?

И выстрелы грянули – один, другой, третий, послышались крики, ругань… Одна из лошадей, раненная, болезненно заржала. Беркуло, уже ничего не соображая от страха, взлетел на спину второй гнедушки и истошно заорал:

– Пошла, родная, выноси!!!

Гнедая, испуганная выстрелами и криком, взвилась на дыбы и бросилась в стенной пролом прямо сквозь солдатский строй. Гремели выстрелы, кирпичная пыль сыпалась на голову и плечи, Беркуло уже не знал, цел он или ранен, жив или мёртв и кто орёт, погоняя гнедую, если у него сухо и горько в горле, а в глазах – темнота… Вскоре лошадь под ним рухнула с почти человеческим всхлипом, поймав пулю в ногу, – и Беркуло, свалившись с её спины, помчался так, как не бегал никогда в жизни. Он махнул через высокий забор в чей-то сад, пересёк его, снова прыгнул через ограду, скатился по короткой лестнице с разбитыми ступенями, нашёл дыру в стене из ноздреватого жёлтого песчаника, оказался в зарослях одичавших акаций, прорвался сквозь них, выбрался на пустую узкую улочку, слетел по ней к морю и уже там, оказавшись среди выщербленных ветром, поросших сухой полынью утёсов, понял, что за ним больше никто не гонится.

До ночи Беркуло просидел среди камней, бездумно глядя на то, как отходят корабли от порта. Он находился в каком-то странном, непонятном оцепенении, ещё не веря до конца, что жив, что вырвался… Удача сплясала так, как ещё ни разу в его жизни, если бы не она… и не Глоссик, которому, наверное, тоже не захотелось мучительно ждать выстрела, стоя у стены. Беркуло подумал, что нужно как-то добраться до Одессы и разыскать мать этого русского вора, а заодно и поставить свечу за упокой – и его, и остальных. Эта первая за день обычная, здравая мысль неожиданно привела его в чувство. Беркуло внезапно ощутил страшный голод. Вспомнил о том, что ничего не ел четыре дня, и, поднявшись, запрыгал по уже сумеречным утёсам вниз, к дороге.

Свечи он так и не поставил, вовремя спохватившись, что Глоссик был еврей, а у них это, должно быть, делается как-то по-другому. Выяснять, как надо благодарить бога по-еврейски, Беркуло оказалось уже некогда. На следующий день в Феодосию ворвалась красная конница, и в начавшейся крутоверти ему едва удалось выбраться из города в степь. В Одессе он оказался только зимой, день прокрутился на Привозе, неожиданно встретил там знакомого карманника, с которым сидел под Нерчинском, и тот подробно объяснил, как найти на Молдаванке Глоссикову мамашу.

Старая, высохшая, как черносливина, еврейка выслушала его без слёз и причитаний. Долго молчала, опустив покрытую чёрным платком голову и беззвучно шевеля губами, затем подняла сухие глаза и внимательно посмотрела на Беркуло.

«Хочете остаться у меня до весны, молодой человек? Сейчас шманаться по дорогам опасно, во второй раз вам может так и не свезти».

Беркуло поблагодарил – и не остался. В Одессе ему нечего было делать: никто из здешних цыган не мог ему сказать, где искать маленький табор кишинёвцев-мунзулешти. Его семья обычно зимовала на хуторе под Харьковом, туда он в конце концов и отправился.

Но и под Харьковом табора не оказалось. Дядька Питух, у которого они год за годом снимали полхаты для постоя, узнал Беркуло, подивился, что тот жив, рассказал, что да, семья его приезжала было на постой. Но их не пустили расположившиеся на дворе дядьки Питуха махновцы. Сейчас махновцев ни в хуторе, ни на селе уже не было. Но цыгане не вернулись, и дядька Питух не знал, куда они поехали.

«Хто зараз разбэрэ, усих поразносило… У мене трое сынов было – где хоть один?.. Ничого не знаю, ничого не слыхав… Хочешь, хлопче, оставайся до весны, пособишь в хозяйстве, а весной побачишь, що робыть…»

На этот раз Беркуло согласился: куда ему идти, он не знал, земля уже была покрыта снегом, стояли морозы, а у него разваливались последние сапоги. Стало быть, придётся зимовать одному.

У дядьки Питуха он прожил до тепла. Помогал по хозяйству, от которого, по словам хохла, остались «роги да ноги»: две старые кобылы, худая и злая свинья, три овцы и пяток полудохлых кур, чудом уцелевших после квартирования здесь махновцев. На взгляд Беркуло, и это было очень даже ничего, но дядька Питух всё не мог забыть времён, когда он с тремя сыновьями запахивал по сорок десятин вокруг, а скота, по его словам, было столько, «що нога у навози до колена топла». Сейчас Питух жил один, сыновья его пропадали на войне, две невестки «ещё до Врангеля» уехали с детьми навестить родителей на Полтаву да так и не вернулись, а жена минувшей осенью умерла.

«И как без бабы господарство?.. – сокрушался Питух по вечерам, когда воющая метель заметала хату выше окон. – Ты, парень, краще давай по весне женись да оставайся с жинкой у меня. Добре житы будемо!»

«Не цыганское дело хозяйствовать, дядьку, – усмехался Беркуло, в душе уверенный, что «добре житы» в ближайшее время здесь не придётся никому. – Вот пригреет – и пойду до своих. Обскучался – сил нет! А жениться… больно надо. Курвы они все».

Пригревать начало в марте. Весна оказалась дружной: как-то очень быстро, за несколько дней сошёл снег, отовсюду стрелами полезла молодая трава, проплешины чёрной земли исходили паром. В одну ночь вспух, посинел и лопнул лёд на узенькой речонке, обвивающей хутор. Раздалось и заголубело небо. Беркуло уже не мог спать в хате, которая сразу показалась ему душной, и, выпросив у дядьки Питуха старый кожух, на всю ночь уходил в конюшню. Там лежал на спине, глядя в щели рассохшейся крыши на холодноватые звёзды, думал о том, что ещё подождать недельку-другую, пока подсохнут дороги, – и в путь. Он собирался идти в Ростов.

В одну из ночей Беркуло проснулся в конюшне от лязганья железа, лошадиного ржания и пьяных голосов, доносящихся со двора. Казалось, сразу несколько человек, ругаясь, колотят в едва держащиеся на ржавых петлях ворота. В хате зажглась лучина, послышался испуганный, сиплый спросонья голос дядьки Питуха: «Зараз, зараз, хлопцы… Не долбите в ворота, вражьи диты, зараз!»

Знакомая, холодная змейка опасности скользнула по хребту. Резво выпутавшись из кожуха, Беркуло приоткрыл было двери конюшни, намереваясь осторожно выбраться наружу и дёрнуть задами в степь. Но это оказалось уже невозможно. Двор был полон всадниками, слышался смех, громкие крики:

– Хлев открывай, дядьку, выкладывай что есть!

– Нэма, ничого нэма, ироды! – орал из хаты дядька Питух. – Усё вже повзялы, усё потащилы, черти окаянные, ничого нету! Пропадите вы пропадом!

Беркуло не стал дожидаться, чем кончатся переговоры между хозяином и ночными гостями. По приставленной к стене шаткой лесенке он взобрался к крыше, вцарапался по скрипящим стропилам на самый верх и, обняв толстую балку, затаился, стараясь даже не дышать: с балки отчаянно сыпалась труха.

Он слышал, как выволокли во двор дядьку Питуха, как тот отчаянно ругался, проклиная и красных, и белых, и зелёных, как потом он замолчал, а двери хлева отчаянно заскрипели под напором нежданных гостей. Вскоре заверещала свинья, заполошно закудахтали куры. Трое в мохнатых шапках, в расхристанных шинелях вошли в конюшню, осветив её жгутом из тряпок. Довольно загомонили было, увидев лошадей, но, осмотрев их, сразу же разочарованно заругались: кобылы были старые, под седло не годились и, скорее всего, быстро пали бы и в упряжке. Тем не менее их вывели на двор. Сжавшегося среди стропил Беркуло никто не заметил, и он просидел в обнимку с балкой до утра.

На рассвете банда уехала. Беркуло на всякий случай не спускался ещё с полчаса, пока не убедился окончательно, что на хуторе тихо. Затем с трудом (руки затекли до тупой боли) отцепился от балки и спрыгнул вниз.

Конюшня была пуста, пуст и хлев, только на пороге его, вдрызг разбитом чьими-то тяжёлыми сапогами, ковырялся рыжий петух: его то ли не нашли, то ли не смогли поймать в потёмках. Жидкая грязь на дворе была вся истоптана, дверь в хату сорвана с петель. Дядька Питух лежал на пороге, откинув голову и разбросав руки. Его серая холстинная рубаха была залита кровью. Беркуло поморщился, взглянув в лицо хозяина, и шагнул через него в хату. Зашёл за печь, наклонился, приподнял маленькую, аккуратно подпиленную половицу, сунул туда руку – и усмехнулся.

Обратно на двор, уже облитый бледным светом, Беркуло вышел с потёртой кожаной сумкой в руках. В сумке – он знал – было три десятка царских червонцев и армейский бинокль, невесть откуда взявшийся у дядьки Питуха. Беркуло несколько раз наблюдал по ночам, как хозяин, думая, что его постоялец спит, украдкой пробирается к своему добру и проверяет, на месте ли всё. Кишинёвец всерьёз намеревался по весне, отправляясь в путь, прихватить Питухово золотишко с собой. Теперь же нечего было и задумываться.

– Дождался, жмот старый? – негромко спросил он у неподвижного хозяина, вытаскивая из сумки бинокль и направляя его на покрытый золотистой дымкой горизонт. – Отдал бы им монеты – может, и жив бы остался. А теперь что?

Дядька Питух молчал, глядя в занимающееся розовым светом небо широко открытыми глазами. Движением ладони Беркуло опустил ему веки, оправил покрытую уже засохшей кровью рубаху, перекинул через плечо сумку и задержался на минуту в конюшне, чтобы прихватить кожух: по ночам ещё было холодно. Потом сунул за пояс свой незаряженный «наган», вырванный на тюремном дворе у урядника, вышел на залитую талой водой, пустую дорогу и пошёл против солнца, даже не приперев за собой ворота.

Когда Беркуло добрался до донской степи, она уже цвела вовсю, колыхаясь пушистыми метёлками ковыля, раскачиваясь алыми, беззащитными венчиками маков на тонких ножках, топорщась вдоль дороги копьями остролиста. Воздух был напоён запахами, небо звенело от жаворонков, стайки насекомых колыхались над цветущей травой, кружась в облачках пыльцы. Беркуло шёл день за днём, пользуясь ясной погодой и подсыхающей на глазах дорогой. Дважды, достав «наган», он останавливал телеги «дядькив», едущих на базар, и вежливо просил «не поскупиться и не дать с голоду подохнуть». Спокойное, добродушное лицо цыгана, его светлые глаза, медленный негромкий голос, а главное – воронёный ствол «нагана» действовали на селян завораживающе, и они покорно позволяли Беркуло рыться на их возах в поисках съестного. Он понимал, что действовать так рискованно, и что рано или поздно ему может попасться мужик не робкого десятка, и что тогда он сделает – один, с незаряженным «наганом», который можно в лучшем случае использовать как кастет? Но очень уж хотелось донести червонцы до семьи в целости, а не разбазаривать их по хуторам на еду.

До Ростова уже было рукой подать, когда всё случилось так, как и боялся Беркуло. Крепкий, седоватый, с насупленными бровями казак, увидев направленный на него ствол «нагана», почему-то не испугался, а, решительно крякнув, ударил кишинёвца кулаком в лицо. Удар был сильным, Беркуло упал на дорогу и ещё успел увидеть, как дядька, победно завопив, схватил со дна телеги обрез.

– Эй, пан, что делаешь, я ж шутил! У меня и «наган» незаряженный, сам взгляни! – заорал Беркуло, резво закатываясь под телегу и выскакивая с другой стороны. Но, поднявшись на ноги, он увидел направленное ему прямо в лицо дуло, едва успел дёрнуться в сторону – и руку ниже плеча обожгло горячей болью. Беркуло бросился наутёк. Неподалёку топорщился кустами ракитника овраг. Беркуло не очень-то и рассчитывал добежать до него, потому что вслед по-прежнему гремели выстрелы, перемежаемые виртуозной руганью. Но то ли он быстро бежал, то ли дядька не был хорошим стрелком – ни одна пуля его больше не достала. Беркуло кубарем скатился по склону оврага на дно, где чуть слышно журчал крошечный ручей, забился под кусты и замер.

К счастью, казак не пошёл искать его, Беркуло услышал только последнюю яростную тираду: «Щоб ты сдох, пёсий сын, всю кровь повыпилы!!!» – и скрип отъезжающего воза. До темноты он просидел на дне оврага, кое-как замотав раненую руку разодранной на полосы рубахой и немного напугавшись тому, сколько вытекло крови. Потом смолкли птицы, на овраг навалились сумерки, в тишине отчётливо стало слышно журчание ручейка, из которого Беркуло время от времени жадно пил и мочил повязку. В изрезанном ветвями ракитника сиреневом небе появился молодой тонкий месяц, с любопытством заглянувший в овраг и заливший его склоны беловатым светом. Остро, горько запахло гусиным луком и цветущей полынью. Втягивая этот запах и машинально зажимая ладонью ещё кровоточащее плечо, Беркуло заснул.

Проснулся он уже за полдень и сразу же заметил, что повязка насквозь пропиталась кровью. Чертыхаясь, Беркуло снял её (плечо горело огнём), кое-как завязал рану остатками рубахи, долго пил из ручья. Проверил сумку с золотом и биноклем. Она была рядом, и Беркуло немного успокоился. Надо было, хочешь не хочешь, выбираться на дорогу.

Из оврага он вылезал, казалось, целую вечность. Голова шла кругом, отчаянно тошнило, плечо дёргало такой болью, что темнело в глазах. Идти оказалось и вовсе невмочь: через каждую сотню шагов приходилось присаживаться на обочину, и с каждым разом всё труднее было заставлять себя подниматься и шагать дальше. Но Беркуло почему-то был уверен, что если он сойдёт с дороги и ляжет в траву отдохнуть, то не встанет больше. Он не ощущал идущего времени, не мог заставить себя поднять голову, чтобы взглянуть на солнце, и боялся даже думать о том, что с ним будет ночью. Руки он уже не чувствовал, но ноющая, тяжкая боль разлилась по всему телу, и Беркуло знал: наутро он, скорее всего, уже не встанет из молодой травы.

Понемногу спала жара, снова спустились сумерки, потянуло свежестью, и Беркуло понял, что если ему не чудится, то рядом река. Дойти бы… дойти, напиться перед смертью холодной воды – а там уже и всё. Сквозь бухающий в виски жар ему послышались вдруг звонкие крики: «Ромалэ! Ромалэ!»

«Цыгане?..» – удивился он, теперь уже точно уверенный – бред… Он едва успел сказать им несколько слов. А потом земля, качнувшись, ушла из-под ног, вечерний свет погас, рванулся куда-то за спину месяц – и навалилась тьма.

– Дэвла, Меришка, ёв дыкхэл пэ мандэ![14] Ай!

– Кай, со ту? Ёв совэл![15]

– Да мэ тукэ ракирава – дыкхэл! Ай, мэ дарав![16]

– Дылыны, со дарэса?! Схал ёв тут? Побэш лэса, мэ акана…[17]

Голоса были молодые, девичьи. Беркуло с трудом разлепил тяжёлые веки и успел увидеть только взметнувшийся пёстрый подол: одна из цыганок выбежала из шатра. Беркуло посмотрел на оставшуюся девчонку, безуспешно стараясь улыбнуться, чтобы не напугать её ещё больше. Полотняная крыша шатра была розовой от заката, и лучи позднего солнца, светя в спину девушке, пронизывали её распущенные тяжёлые волосы. Лицо девчонки было загорелым, худым, на длинной шее, в ямке, билась жилка. Из-под мохнатых, подрагивающих, как живые, ресниц внимательно, чуть испуганно смотрели тёмные глаза.

«Как на нашу Кежу похожа, дэвла… – было первым, что пришло ему в голову. – Только глаза чёрные…» Вслух же Беркуло спросил:

– Как тебя звать?

– С-сима… – с запинкой пробормотала девушка. Смутившись от его пристального взгляда, затеребила в пальцах пушистую прядь волос, пробормотала: – Тебе больно, да? Сейчас бабушка придёт, поможет…

Беркуло молчал, чувствуя: что бы он ни сказал ей сейчас, всё будет не то. Даже улыбаться не решался, видя, что девчонка на самом деле его боится. Но она и не убегала почему-то, и Беркуло вспомнил, что та, другая, велела ей сидеть с ним. «Подольше бы они свою бабку там искали, что ли…»

Но старуха пришла быстро, начала, бурча, раскладывать на полотенце сухие пучки трав и корешков, и Симка выскочила из шатра так, словно за ней волк гнался. Беркуло понадеялся – может, потом заглянет… Но вместо Симки явился старик, который, положив рядом с Беркуло его сумку с монетами, биноклем и «наганом», принялся осторожно расспрашивать гостя о его приключениях. Беркуло по возможности говорил правду, понимая, что дед волнуется за свою семью. Старик, видимо, почувствовал это и ушёл успокоенный.

Из-за него табор съехал с прежнего места, но зато на новой стоянке оставался целую неделю. Беркуло лежал в шатре, дивясь тому, как забавно он устроен у русских цыган: растянут широко, как крылья большой птицы, полотнища не доходят до земли, словно палатка парит над травой и вот-вот взлетит в небо. Ухаживали за ним бабка Настя и её не то внучка, не то дочка Меришка, совсем молодая, с резковатым, красивым лицом, которая перевязывала его руку так ловко и небольно, словно настоящий доктор.

Заняться было совершенно нечем. Беркуло даже заскучал, но подниматься и трогаться в путь бабка с Меришкой ему запретили напрочь, уверяя, что затянувшаяся было рана сразу же откроется. Рисковать Беркуло не хотелось, и он послушался. Подолгу спал в шатре, зарываясь лицом в мягкие, пахнущие степной травой подушки и получая острое наслаждение от безопасности. Слушал, как перекликаются в весеннем небе птицы, как галдят дети, как переговариваются цыганки на едва понятном ему языке, как они поют незнакомые, протяжные песни, каких никто не пел у них в таборе. И каждую минуту готов был притвориться спящим. Потому что та девчонка с длиннющими ресницами входила в шатёр, только убедившись в том, что глаза у гостя закрыты.

Поначалу-то в палатку совали носы все, кому не лень: дети, молодые девчонки, цыганки постарше, даже взрослые мужики. Беркуло усмехался про себя: ишь как всполошились, лошадники, – настоящего рискового цыгана, поди, никогда в жизни не видали. Он знал, что другие цыгане не любят и боятся их, кишинёвцев, за их опасные дела, за то, что они не знают никакого занятия, кроме краж. Но вскоре любопытство спало, таборные перестали заглядывать в шатёр, и только Симка прибегала то и дело: что-то взять, что-то положить, убрать, передвинуть… Но, если он пытался заговорить с ней, девчонка отвечала сквозь зубы и выскакивала из шатра, схватив первую попавшуюся тряпку. Вскоре Беркуло понял, что разумнее всего будет изображать глубокий сон, и теперь при каждом появлении Симки спал изо всех сил. И преспокойно смотрел из-под полусомкнутых век, едва удерживаясь от улыбки, как девчонка кружит по шатру, осторожно посматривая на храпящего гостя, и подолгу смотрит на него своими чёрными глазищами. Как же на Кежу похожа, в который раз думал Беркуло, и озадаченный, и польщённый, и немного растерянный от этих девичьих взглядов, которых никогда прежде не было в его жизни. Совсем Кежа, только моложе… Да и красивее, чего уж там. И ничья пока ещё. Забрать её, что ли, с собой? Но, подумав так, Беркуло только усмехался: пойдёт она, как же! Зачем ей связываться с кишинёвцем? Чтобы всю жизнь дожидаться его из тюрьмы? Кишинёвки могут, они другого не знают, а русские цыганки привыкли, что мужья-барышники всегда при них. Если Симка с ним пойдёт – только мучиться всю жизнь будет. А мучений этой девочке с тёмными большими глазами, с тонкими руками и тяжёлой копной волос Беркуло не хотел.

Всё-таки он не выдержал. И однажды, тёплым и сырым вечером, когда степь дышала недавно прошедшим дождём, Беркуло встретил Симку, сидя на перине со своим биноклем в руках. Он слышал, конечно, как подкрадывалась к палатке девчонка, но прикинулся напрочь оглохшим, с озабоченным видом вертя в пальцах чёрный блестящий прибор. Расчёт Беркуло полностью оправдался: Симка ахнула от любопытства и впилась в бинокль взглядом:

– Что это у тебя?!

– А-а, девочка… – Он поднял глаза. – Это, знаешь… такая штука для войны.

– Она стреляет? – испуганно спросила Симка.

– Нет, для другого. Чтобы видеть далеко.

– Врёшь… Как это можно? – недоверчиво сощурилась она, чуя подвох и держась на всякий случай поближе к выходу из шатра.

Беркуло усмехнулся:

– Хочешь, дам посмотреть?

Девушка колебалась, поглядывая то на бинокль, то на выход из палатки, то на абсолютно невинное лицо Беркуло, который жестом пригласил её сесть рядом. На его счастье, около палатки сейчас не крутилось никого из цыган: все столпились у соседнего шатра, где готовилась на костре еда. Симка глубоко вздохнула и осторожно – готовая в любой момент подхватиться и вылететь из шатра – присела рядом.

– Куда надо смотреть? Ты не врёшь? Побожись, что она не выстрелит!

– Да умереть мне… Держи.

Он показал, куда нужно заглядывать, и направил бинокль на большую дыру в полотнище шатра. Сквозь прореху розовело вечернее небо, которое пересекала лёгкая вереница журавлей. Симка посмотрела на них и ахнула, чуть не выронив бинокль:

– Дэвлалэ! Ой, божечки, как же это, ой!!! Ой, вот же они… журавли… Ах, как красиво!

Она жадно припала к биноклю, ведя его за улетающими птицами… А Беркуло вдруг почувствовал, как темнеет в глазах оттого, что Симка внезапно оказалась так близко, что широкий, продранный на локте рукав её красной кофты лёг на его руку. Горьковатый, свежий запах её ещё влажных от недавнего дождя волос ударил в голову так, что на миг остановилось дыхание. Уже ничего не соображая, Беркуло потянулся к Симке, тронул мягкие чёрные пряди, коснулся их губами и…

– Ай! Да чтоб тебя!!!

Сильный толчок в грудь отбросил его на перину, немедленно отдался в едва зажившую руку, и Беркуло взвыл от боли. Бинокль упал на подушку возле него, а Симки уж и след простыл: только грязные пятки мелькнули да ветром метнулась ему в лицо песня, которую пели у костра цыгане. Беркуло закрыл глаза, зажмурился. С тоской подумал, что теперь Симка больше не придёт. Не придёт совсем – а ему со дня на день нужно уходить отсюда. И куда он коней погнал, зачем полез её целовать, дурак… Забыл, что она цыганка, что так нельзя? Расскажи она обо всём своим братьям или деду – его в лучшем случае выкинут из табора. Про худший даже и думать не хотелось – с подбитой-то рукой и незаряженным «наганом»… Эти цыгане, конечно, раненого убивать не станут… Но всё равно ничего хорошего не получится. В глубине души Беркуло понимал, что Симка никому ничего не скажет, чтоб не пришлось самой объяснять, что она делала в шатре наедине с чужим взрослым цыганом. Никому не скажет, глупая… Но и не придёт больше.

Так и вышло. День шёл за днём, рука заживала. Беркуло уже начал выбираться из палатки, вечерами сидел вместе со всеми. Слушал песни, досадуя про себя на то, что не сможет запомнить ни одной, чтобы научить своих петь такое же. Пару раз у костра он видел и Симку, но она не замечала его в упор. Беркуло догадывался, что именно из-за него она каждый вечер отказывалась выходить плясать, как ни упрашивали её подруги – видимо, она была хорошей плясуньей. Но Симка сидела молчаливая, хмурая, обхватив руками колени и уронив ресницы. Иногда, правда, соглашалась спеть, и Беркуло удивлялся её сильному, низкому, совсем как у взрослой женщины голосу. Весёлых песен Симка ни разу не пела при нём, а заводила всё одну, долгую и грустную, как зимняя ночь:

– Ах, на дворе мороз, мороз большой…

Щемило сердце, ком стоял в горле. Ну, что Беркуло мог поделать? Надо было просто поскорее уходить…

А над степью уже начали проноситься первые грозы. Порывы внезапного ветра уносили пыльцу с цветущей травы, клонили до земли молодой ковыль, рвали последние лепестки с отцветающих тюльпанов. Молнии с весёлым треском полосовали вспухшее сизыми тучами небо, по нему сухим горохом катался гром – и наконец прозрачной стеной шёл из-за меловых холмов тёплый дождь.

Но в тот день до дождя ещё было далеко. Только-только перестали жужжать над травой насекомые, пропали птицы, только начала вставать над холмами тёмно-синяя громада. Беркуло лежал в шатре, где дышать было нечем от густого, вязкого воздуха. Пытался дремать, вяло раздумывая о том, когда лучше трогаться в путь – завтра наутро одному или всё же доехать с этими цыганами до Ростова. Жарко было так, что рубаха липла к груди. Беркуло старался вообще не шевелиться и понемногу засыпал.

Внезапно дрогнул, поехал в сторону рваный лоскут, загораживающий вход, вытянулась к самой перине длинная тень: кто-то неслышно вошёл в шатёр. Беркуло закрыл глаза, прикидываясь спящим. Он уже знал, кто это осторожно, на цыпочках подкрадывается к нему. И изо всех сил старался не шевельнуться.

Симка подошла, присела рядом: Беркуло услышал, как прошуршала её юбка. Долгое время девушка сидела не двигаясь, Беркуло успел насчитать шесть ударов грома над шатром, каждый – всё ближе. Между раскатами он слышал Симкино лёгкое дыхание. А потом вдруг что-то коснулось его лба, и он чуть не подскочил от неожиданности.

Слава богу, удержался. И лежал, как оглушённый обухом, совершенно потерянный, ничего не понимая, почти не дыша, пока маленькая, тёплая ладонь гладила его по голове, а на лоб ему падали такие же тёплые слёзы. И отчётливо понимал: хоть весь мир сейчас обвались и полети в ад – он не откроет глаз и не двинется с места. И чёрту душу продаст, лишь бы Симка не убрала руки. Ведь никто прежде не обращался так с ним. Никто не плакал из-за него так тихо и горько, капая ему на лоб слезами, никто не гладил его по голове – ни разу за все его двадцать восемь лет. Почему же эта девочка, почему – сейчас, почему – из-за него, дэвла?..

– Перестань, змей, прикидываться. Насквозь вижу, – вдруг тяжёлым от слёз голосом сказала Симка, и ладонь её остановилась. – Давай-давай, открывай глаза.

Что было делать? Он открыл. И без улыбки взглянул в её мокрое лицо, в глаза, которые из-за стоящих в них слёз казались ещё огромнее.

– Как же нам быть теперь? – шёпотом спросила она. – Ты мужчина… Говори, решай.

– Тебе сколько лет? – помолчав, спросил Беркуло.

– Шестнадцать.

– О, господи… Поедешь со мной?

– Конечно, – пожав плечами, спокойно, даже чуть раздражённо сказала она. – Когда хочешь ехать?

– Сегодня. Ночью на дороге тебя ждать буду.

– Мишто[18], – коротко сказала Симка. Встала и, не глядя на него, быстро вышла из шатра. Почти сразу же, словно дожидаясь этого, яростно бухнул гром, и на палатку обрушился ливень. Беркуло торчком сел на смятой перине, обхватил руками колени, чувствуя, как что-то горячее и озорное распирает его изнутри, и понимая, что не так-то просто будет сегодня дожить до вечера.

…К крошечному полустанку в степи Беркуло и Симка подошли ранним утром, когда гроза, отгремев, уползла за Дон, а очистившееся небо залилось прозрачно-розовой зарёй. Напоённый дождём воздух был свежим, влажным, вкусным, как родниковая вода. Шагая по дорожным лужам, Беркуло искоса поглядывал на идущую рядом девочку, беспокоясь про себя: не устала ли. Какое там!.. Симка шла как плясала, упруго ступая босыми, измазанными рыжей грязью ногами. Она на ходу встряхивала ладонью мокрые волосы, и они, понемногу высыхая под ранним солнцем, пышно кудрявились над её головой. Никогда в жизни он такой гривы не видел! Беркуло невольно передёрнул плечами, замедлил ход, чувствуя, как сладкий туман кружит голову. С ним теперь эта девочка! Навсегда… до сих пор не верится. Прибавив шагу, он догнал её, обнял сзади, потянув на себя. Симка ахнула от неожиданности, споткнулась. И со смущённой улыбкой, мягко, но настойчиво отвела его руки.

– Что ты? – удивился он.

– Не надо… Не надо пока, хорошо? – прошептала она. – Давай доедем до твоих, как собирались! Пусть твоя семья знает, что я честная… И так, верно, не рады будут, что чужую взял. А если ещё и рубашки моей не увидят!..

Она была права, и Беркуло, вздохнув, отстранился. Чуть помедлив, попросил:

– Посмотри на меня.

Ой, как же он это любил! Раз за разом не уставал любоваться, как вздрагивают, начинают шевелиться, словно живые, длиннющие Симкины ресницы, как они медленно поднимаются, словно крылья какой-то сказочной птицы, как начинают сумрачно светиться из-под них чёрные глаза, – и как, наконец, ресницы распахиваются совсем, и эта чернота плещет тебе в лицо, останавливая дыхание, лишая разума… Ведра золота не жаль за такие глаза. Глупая… Боится, что его родня бурчать будет. Да родня, когда эти глаза увидит да этот голос услышит, ума лишится! Братья обзавидуются! Нет… Он, Беркуло, умирать будет – не пожалеет, что украл для себя эту девочку!

Вдали показался окутанный чёрным облаком дыма паровоз. Беркуло сощурился против солнца, дёрнул Симку за руку:

– Ну-ка, быстрей! Если помедленней пойдёт, в вагон попросимся, до Ростова с ними доедем. А там до наших рукой подать.

– А пустят? – опасливо спросила Симка. – Верно, денег дать нужно?

– Кому – солдатам?.. – рассмеялся Беркуло. – Да ты им спой, спляши – и они тебе сами накидают! Учить тебя, цыганка?!

Симка заливисто расхохоталась, откинув голову, блестя влажной подковой зубов. И впереди него кинулась к составу из вагонов-теплушек, который в самом деле замедлял ход. Беркуло удержал Симку за руку и сунул ей тяжёлый узелок с монетами из своей сумки. Увидев изумлённо округлившиеся глаза девчонки, пояснил:

– Ежели чего – тебя-то обыскивать не будут.

Поезд притормозил перед подъёмом, но останавливаться не собирался, и Симка, на бегу спрятав узелок в кофту, обернулась к Беркуло:

– Прыгаем?

– А сможешь? – усомнился он. Она засмеялась и вдруг припустила, мелькая коричневыми ногами, так, что вмиг поравнялась с теплушкой, из которой скалились весёлые рожи красноармейцев.

– Солдатики, родненькие, словите, за ради бога! – заголосила Симка. Вагон взорвался хохотом, и сразу несколько рук потянулись ей навстречу.

– Гей, товарищи, цыганку лови! Эка несётся, чичас паровоз обгонит!

– Спёрла, поди, чего на хуторах? Во ногами-то мельтешит, гляньте!

– Давай, чернявая, чепляйся! Руку тяни!

– А мужа-то, а мужа-то моего!!! – заверещала Симка, уже возносимая в вагон крепкими мужскими руками. – Ой, разбрильянтовые, а мужа-то моего поймайте!

– Га-а-а! – затряслись от гогота стены теплушки. – Красавица, а он нам на что, мужик-то твой? У нас тут гарных много, зараз нового выберешь!

Симка задохнулась от ужаса… Но тут же растерянно улыбнулась, поняв, что солдаты шутят. К тому же Беркуло уже и сам стоял в вагоне, взлетев в него без всякой помощи. Симка сразу же бросилась к нему и, не пряча облегчённого вздоха, спряталась за его плечо.

– Далеко едете, цыгане? – спросил немолодой красноармеец с морщинистым лицом.

– Куда получится, – пожал плечами Беркуло, усаживаясь на затоптанный пол вагона. – Если повезёт, так до Ростова.

– А с чего так бежали? Не украли ль чего?

– Вот её украл, – кивнул Беркуло на улыбающуюся Симку.

– Вон куда! – Дядька блеснул крепкими желтоватыми зубами и с усмешкой взглянул на молодых солдат. – Видали, пентюхи, как надо? Это вам не за солдатками, как за курями, по сараям бегать!

– А какая, дядя Митяй, разница? – усмехнулся рябой парень с нагловатой физиономией. – Под подолом-то у них одинаково, поди, всё налажено…

– Всё, да не всё. Женишься – узнаешь… Может, Сеньку добудимся? Пущай на них поглядит!

– Да он от коней не ворочался… Вот станет паровоз – сбегаем за ним.

– Это кто? – настороженно спросил Беркуло, на всякий случай косясь в сторону неприкрытых дверей теплушки. – Старшой ваш?

– Да не… Цыган у нас тут один имеется, Семёном звать. Только он здесь не едет, а завсегда в лошадином вагоне. Так и говорит: «На чёрта вы мне, дурачьё, когда кони есть?» И то сказать – больной до них! Он с ними говорит – а они его понимают!

– Из каких он, Сенька ваш?

– Да кто ж вас разберёт? – искренне удивился дядя Митяй. – Цыган и цыган… Морда, как у тебя, копчёная, глазастый… Смоляков фамилие. Знаешь?

– Нет, я здешних цыган не знаю. Она вот, может… – Беркуло скосил глаза на Симку и увидел, что она уже спит, откинув голову на щелястую стену вагона и по-детски приоткрыв розовые губы.

– Устала красавица твоя! – Рябой парень, смеясь, хлопнул Беркуло по плечу. – И ты бы спал, цыган, дорога ещё долгая. Поснедать не хочешь? Таранька есть, сухари…

– Спасибо. Не голодный.

– Тады ложись туда к стенке и девку туда ж откати, вам там потише будет, – распорядился дядя Митяй. – Как остановимся водички набрать, я за Смоляковым схожу. Авось вам и родня отыщется.

Беркуло поднял неподвижную, обвисшую в его руках Симку на плечо, отнёс в темноту, к стене, сам повалился рядом, чувствуя, как страшная, чугунная усталость давит на голову, не давая даже вдохнуть ещё раз Симкин запах, коснуться её шеи, руки… «Девочка… моя теперь…» – подумалось в последний раз. И Беркуло провалился в сон, как в колодец.

Через полтора часа состав с шипением и грохотом, исходя паром, остановился у крошечной станции, и рябой красноармеец немедленно унёсся куда-то вдоль перрона. Вскоре в вагон бесшумно, как дикое животное, впрыгнул молодой красноармеец в сбитой на затылок будёновке, из-под которой буйно лохматились иссиня-чёрные волосы. С загорелого лица, из-под сросшихся бровей смотрели огромные, сумрачные глаза.

– Здорово! Где тут у вас цыгане?

– А, Смоляков, залазь! Надолго тебя кони-то отпустили? Вороной увольнительную с печатью выписал? – заржали парни, но Семён отмахнулся от них, как от мух, и шагнул к тёмной стене вагона, где спали неожиданные пассажиры.

– Вот ведь дрыхнут цыгане-то! – с уважением сказал дядя Митяй. – Девчонка прямо сразу заснула, как в вагон влезла, да и мужик её тоже… – Он осёкся, увидев, как с пола смотрят на него светлые спокойные глаза Беркуло.

– Гляди, проснулся! Ну, вставай, цыган, узнавай родню!

– Он мне не родня, – негромко сказал Беркуло, усаживаясь и пристально разглядывая тёмную физиономию Семёна. – Чей ты, брат?

Тот ответил не сразу, внимательно разглядывая лежащую у стены Симку. Беркуло проследил за его взглядом и сразу подобрался весь, но Семён уже повернулся к нему и, улыбнувшись, сказал:

– Русско ром[19].

– А я из кишинёвцев, – глядя на него в упор, улыбнулся Беркуло. Он знал, как пугает людей его улыбка, но на тёмном, неподвижном лице парня, напротив, не отразилось ничего. Он задал ещё несколько коротких вопросов, Беркуло ответил ещё короче: да, едет к своим в Ростов. Да, вот взял девочку из русских цыган. Да, согласилась убежать с ним. Да, вот этой ночью и рванули из её табора, помолясь… А ты почему спрашиваешь? Родня ты ей, что ли? Разбудить её, брат, поговорить хочешь?

Разбудить Симку и в самом деле стоило, хотя бы для того, чтобы в случае чего сигануть вместе с ней из вагона – и плевать, что под откос. Чем вежливее и сдержаннее вёл себя этот молодой цыган с громадными чёрными глазами, тем сильнее росла тревога Беркуло. Он никак не мог понять, отчего ему так беспокойно, ведь парень вёл себя так, как любой цыган, встретивший на своей дороге другого цыгана. И вопросы были знакомыми, и ничего лишнего он не спрашивал, но… Но горячая игла вертелась в сердце, и Беркуло никак не мог унять её.

К счастью, Семён быстро выяснил, что людей из его табора Беркуло не встречал, и, сразу утратив интерес к кишинёвцу, вернулся к своим лошадям. Беркуло тут же успокоился. Объяснил недоумевающим красноармейцам, что они с этим Смоляковым знать друг друга не знают и родни общей у них не имеется, съел предложенную тараньку и снова заснул.

– Вона как… А мы-то думали, что все цыгане промеж себя родня! – удивлённо толковали красноармейцы. – Когда в Харькове стояли, так Смоляков на базаре каку-то цыганку отловил и битый час из неё душу мотал – всё про родню свою добивался. Она, бедная, аж охрипла рассказывать… А с этим двумя словами перебросились – и разбежались! Вот и поди их разбери!

– У них черти в родне, вот нашему брату их и не понять, – степенно пояснил дядя Митяй, глядя на то, как состав набирает ход и мимо всё быстрее начинает мелькать отцветающая степь. – Это нам Совецкая власть чертей отменила, а им-то, отсталому элементу, кто запретит?.. Пущай их…

Ночью в дверь теплушки заглядывала рыжая тревожная луна. По временам её заволакивали полосы облаков, которые становились всё плотней и гуще, а за курганами уже глухо погромыхивала новая гроза. Красноармейцы спали. Вагон был наполнен ровным густым храпом, пахло перекисшими портянками, потом, табаком.

На полу вагона лежала полоса лунного света. Внезапно её пересекла чёрная тень: кто-то ловко и быстро, соскользнув с крыши вагона, вскочил в теплушку, метнулся в сторону, к темноте. Некоторое время оттуда насторожённо поблёскивали белки глаз. Но ни один из спящих в теплушке мужчин не пошевелился, и, выждав для верности ещё минуту, Семён выпрямился и, осторожно ступая, направился к дальней стене, где спали цыгане. Старые, рассохшиеся доски ни разу не скрипнули, когда он подошёл и, наклонившись над спящей Симкой, некоторое время смотрел в её лицо. Затем присел рядом на корточки и стал ждать.

Ждал он недолго: вскоре состав свистнул паровой струёй и замедлил ход, взбираясь на очередной холм. Холм был крутой: в какой-то миг поезд почти остановился. В ту же минуту Семён наклонился к Симке, схватил её в охапку, крепко прижав лицом к своему плечу, и вместе с ней бросился к открытой двери вагона. Девушка сонно, не открывая глаз трепыхнулась в его руках, застонала.

– Молчи, это я, молчи… – невнятно буркнул он и вместе со своей ношей вылетел из вагона. Ни один из лежащих на полу солдат даже не шевельнулся. По стене снова протянулась серебристая лунная полоса, которую больше никто не тревожил.

На ногах Семён, разумеется, не удержался и, не выпуская своей добычи из рук, кубарем покатился под насыпь, на дно неглубокого оврага, по которому чуть слышно журчала быстрая речушка. Мимо, стуча, проносился состав. Семён, вскочив на ноги, проводил глазами последний вагон, с лошадьми. Он был совершенно уверен, что видит морду своего вороного и верный друг удивлённо смотрит на него. Семён чуть слышно застонал сквозь стиснутые зубы… И в тот же миг в лицо ему сильно, разбив нос, ударил маленький, жёсткий кулак.

– Ах ты!.. Паскудник такой, что вздумал!!! – взметнулся над оврагом дикий крик, и Симка вскочила на ноги, растрёпанная, оскаленная и злая. – Ты кто такой, ты откуда права взял, чтоб от мужа меня красть?! Да он теперь тебя насмерть застрелит, рассукин ты сын, ну погоди!.. – Она, подобравшись, кинулась было бежать вверх по насыпи, но поезда уже не было видно.

– У-у-у-у… – бессильно завыла Симка, грозя кулаком вслед уходящему составу. Затем развернулась и молча кинулась на своего похитителя. Но тот был к этому готов и двумя сильными движениями заломил девушке руки за спину.

– Ту ромны лэскэ, ракирэса?[20] – спросил он, не обращая внимания на то, как Симка бьётся, осыпая его бранью. – А кай тыри гад, сыкав![21]

Яростная ругань смолкла, как отхваченная ножом – Симка с вытаращенными глазами уставилась на чёрную фигуру напротив. Затем с трудом, едва шевеля губами, выговорила:

– Нет… не жена… До его табора ехали, там хотели свадьбу играть, чтоб… чтоб по-хорошему… Дэвлалэ! Сенька! Пшало![22] Это ты?!! Ты живо-о-ой?!

– Я, сестрёнка, – коротко усмехнулся Семён. – Не рада?

Симка всплеснула руками и села где стояла, уткнувшись лицом в колени. В лунном свете было видно, как мелко трясутся её худые плечи. Семён, помедлив, присел рядом. Некоторое время в овраге было тихо. Луна ушла в чёрные тучи, угрожающе заворчал гром.

– Зачем, Сенька, зачем?! – хрипло, со стоном выговорила Симка, мотая растрёпанной головой. – Какой только чёрт тебя на нашу дорогу привёл, зачем?! Он же меня не силой взял… Я сама, понимаешь ты, сама с ним пошла! По уговору! По согласию!

– Тебя дед за него отдал? – ровно спросил Семён.

– Нет! – взвилась Симка. – Я и не спрашивала! Я просто с ним пошла, и всё!

– Ну, а теперь назад пойдёшь, – невозмутимо сказал он. – Коли вправду целая ещё.

– Да не трогал он меня, сволочь ты!!! – зашлась в крике Симка. – Он по-честному хотел, бревно ты несчастное, что ж ты влез-то?! Что ж ты с моей долей сделал, будь ты прок…

– Не проклинай, ещё благодарить будешь. – Семён невесело усмехнулся, повернулся к сестре, пристально взглянув на неё большими тёмными глазами. – Ты, дура, хоть знаешь, кто он?

– Знаю! Знаю! Он кишинёвец, его Беркуло зовут! Из мунзулештей! Он вор! И все они воры! Как наш Мардо, только ещё хуже!

– Он сам тебе сказал? – удивился Семён. И вздохнул, глядя в залитое слезами, решительное и несчастное Симкино лицо. – Дэвла… И в кого ты вовсе без ума уродилась, сестрёнка?

Симка, не ответив, схватилась за голову. Молчал и Семён. На лицо ему упала первая капля, сбежав прохладной дорожкой по разгорячённой коже. Удар грома разорвал гнетущую тишину прямо над ними, полыхнула слабым светом молния.

– Мы с тобой утра дождёмся, – наконец сказал он. – А там потихоньку до наших пойдём. Ты не бойся, целой ведь осталась – тебя этот Беркуло не пробил. Ну, покричит дед… может, даже кнутом помашет… Ну и всё. Ещё замуж выйдешь по-человечески, свадьбу сделаем.

– Будь ты проклят… – глухо, сквозь зубы выговорила Симка. – Чтоб тебя черти на тот свет за лошадиный хвост привязанным волокли… Чтоб у тебя вся жизнь почернела… Господи, зачем, зачем, зачем?! Я же всё равно от тебя сбегу! Горло тебе зубами перерву – и сбегу! К нему! Всё равно!!!

Семён без злости, изумлённо смотрел на сестру. Затем недоверчиво спросил:

– Симка, да ты рехнулась, что ли? Или оглохла? Ты хоть слышала, что я тебе говорил?! Вор он, твой Беркуло, бандит! Он людей, поди, убивал!

– И ты убивал!!! – Симка плюнула ему в лицо с такой силой, что сама закашлялась и, давясь удушьем, едва смогла договорить: – Ты сам живых людей на войне убивал, гад, а мне…

Она не договорила: удар по лицу сбил её с ног, опрокинул в невидимую воду ручья.

– Дура проклятая… – тихо сказал Семён, поднимаясь на ноги и рывком вздёргивая перед собой сестру. – Пойми ты мозгами своими курьими, он за золото… за цацки брильянтовые убивал!

– Он хоть за золото, а ты – за просто так!!! – выпалила Симка… И, поймав взгляд брата, зажмурилась от ужаса.

Семён стоял молча, неподвижно, струи дождя сбегали по его застывшему лицу. Наконец он закрыл глаза. Коротко вздохнув, негромко, очень спокойно выговорил:

– Утра дождёмся, говорю. Потом пойдём. А ещё раз гавкнешь – башку тебе скручу. Я из-за тебя, шалава чёртова, своего вороного в вагоне бросил! Насовсем бросил… понимаешь?! Он сотни таких, как ты, стоит!.. Тьфу, убил бы, паскуду… деда с бабкой жалко. – Он вытащил из кармана моток верёвки, крепко связал Симкины запястья, толкнул её на землю и, не слушая жалобного писка, сел рядом. Дождь шёл всё сильней, шлёпал по воде ручейка, шелестел в полёгшем бурьяне. Сдавленно плакала, уткнувшись лицом в землю, Симка. Мокрые волосы облепили её спину, худые, торчащие лопатки. Семён сидел не шевелясь, обхватив руками колени. Смотрел в темноту.

Красноармейский состав за неполные сутки успел уйти довольно далеко от того места, где в него вскочили Симка и Беркуло. Семён понимал, что надо спешить: в любой миг кишинёвец мог проснуться, увидеть, что Симка исчезла, вспомнить русского цыгана и кинуться в погоню. Была ещё слабая надежда на то, что Беркуло подумает, будто Симка сбежала добровольно, и не станет догонять несостоявшуюся невесту. Но Семён вспоминал загорелое, твёрдое, обманчиво добродушное лицо кишинёвца с жёстким блеском в светлых глазах и понимал, что отступится тот навряд ли. Догнать табор нужно было как можно быстрее.

Однако, прошагав со связанными за спиной руками и надменно задранным подбородком около получаса, Симка внезапно сообразила, что делает как раз то, что нужно брату, и остановилась так резко, что Семён налетел на неё.

– Ты что?!

– Шагу больше не сделаю! – процедила она, решительно плюхаясь в дорожную грязь и морщась от боли в связанных руках.

– Да ты одурела, что ли?! – заорал Семён. – Вставай! Пошли! Дура чёртова!!!

– Тьфу на тебя! Тьфу на тебя сто раз! Тыщу! Мильон!!!

– Симка, да что ж ты… Поднимайся, проклятая! Идти надо!

– Ага, чичас, разбегуся только – и рысью через степь пойду! – съязвила она сквозь зубы.

От отчаяния Семён выругался непотребным словом, в тоске покосился на горизонт, пропадающий в желтоватом жарком мареве, задумался о чём-то, нахмурив брови… и вдруг, пружинисто нагнувшись, схватил сестру на руки и перебросил через плечо.

– Пусти, собачий сын! Чтоб ты под забором в канаве кишками наружу околел! Чтоб у тебя в пузе черви завелись, чтоб тебе кровью под себя ходить!!! – брыкалась и извивалась Симка. Но Семён от души треснул её кулаком между лопатками, грубо встряхнул и, свернув с большой дороги, зашагал по степи к дальней, едва видной стёжке.

К счастью, он знал эти места: год за годом табор деда проезжал здесь, следуя привычным путём из-под Смоленска в придонские степи, и каждый холм, каждая извилина речушки, каждый курган были знакомы Семёну. И чуть заметную в ковыле стёжку он тоже выбрал не зря: сильно отклоняясь от большака, она долго петляла между разбросанными по степи хуторами, но в конце концов выводила терпеливого путника прямо к излучине Кубани, соединяясь там с большой дорогой. Семён был уверен, что кишинёвец об этой степной тропке знает навряд ли. Дело оставалось за малым: доволочить до неё Симку и как-то исхитриться заставить её идти дальше своими ногами.

Прошагав со связанной Симкой на плече полторы версты, Семён добрался наконец до знакомой, пустынной, убегающей сквозь сквозные метёлки ковыля дороги и с облегчением свалил сестру на обочину.

– Всё! Вставай, кобылища! Дальше на своих ногах у меня пойдёшь!

Не тут-то было. Эта паскуда не только не пошла, но, ехидно усмехнувшись, попросту разлеглась посреди дороги, закрыла глаза и перевернулась на живот, чтобы Семён мог полностью насладиться двумя кукишами. Их Симка прекрасно изобразила даже связанными руками.

– Ну, мишто… мишто, – негромко сказал Семён, чувствуя, как темнеет в глазах от ярости. – Хорошо, сестрёнка. Сидеть так сидеть.

Белое степное солнце зависло в выцветшем, звенящем от зноя небе. Прозрачное марево дрожало над травой бесцветными, переливающимися волнами. Неподвижно торчали стебли ковыля, монотонно цвиркали кузнечики. Высоко-высоко, почти невидимые глазу, парили над курганами ястребы. Изредка проскакивала через дорогу суетливая перепёлка с выводком шариков-птенцов. Душный день перевалил за полдень, небо на западе опять взбухало лилово-чёрной грозовой полосой. Поглядывая на неё, Семён с тоской думал о том, что через час их накроет грозой в чистом поле. Во рту давно пересохло, желудок, в котором с позавчерашнего дня не было ни крошки, скукожился от голода. Курево – и то осталось в вагоне, а при очередном воспоминании о покинутом вороном к горлу подступил ком.

– Симка, девочка, хватит тебе дурить, – сиплым от жары голосом попросил он, покосившись на запрокинутое к небу, покрытое коркой подсохшей грязи лицо сестры. Она лежала так уже четвёртый час, не шевелясь, не поднимая ресниц, и не оборачивалась, когда брат время от времени окликал её. Не обернулась она и сейчас.

– Ну скажи, холера упрямая, сколько ты этак собираешься? – мрачно спросил Семён. – Всё едино пить-жрать захочешь – встанешь. И я хоть подохну, а в табор тебя отволоку. Пусть и на своём горбу.

– Вот и волоки, – не открывая глаз, буркнула Симка.

– С голоду помереть посреди степи захотела?

– А хоть и так.

– Да стоит ли он того, бандит этот?! – вышел из себя Семён.

– Не тебе судить, чтоб ты сдох! Свалился на мою голову! Не встану! Хоть души!

Выругавшись, Семён умолк. Было очевидно, что Симке попала под хвост вожжа и теперь с неё станется пролежать так и сутки, и двое и в конце концов – назло брату – уморить себя голодом.

Снова потянулись бесконечные жаркие минуты. Сизая полоса на западе росла и ширилась, до цыган уже доносились глухие громовые раскаты. Совсем рядом послышался, приближаясь, противный скрип несмазанных колёс, из-за поворота дороги выкатила рассохшаяся телега с дедом на передке. Увидев молодого цыгана в красноармейской форме, сидящего на обочине с самым обречённым видом, а рядом с ним неподвижную женскую фигуру, дедок сочувственно спросил:

– Что, парень, жинка померла? До хутора тебя не довезть? А то ж… – Он осёкся на полуслове, заметив, что с обочины на него смотрят сразу две пары злющих цыганских глаз.

– Всё ладно, старый, проезжай, – не повышая голоса, сказал Семён. Дед озабоченно перекрестился и хлестнул лошадёнку. Та коротко, обиженно заржала – и вдруг издалека, из степи, со стороны давным-давно оставленной позади железной дороги ей ответило протяжное низкое ржание. Оно было чуть слышным, едва пробивающимся сквозь стрёкот кузнечиков, но Семён взвился на ноги, словно отпущенная пружина, сунул два пальца в рот и огласил степь долгим разбойничьим свистом. Прислушался, дождался ответного ржания, просиял сверкающей улыбкой и снова свистнул. Симка, мгновенно перевернувшись на живот, следила за ним тревожным, испуганным взглядом. По лбу её из-под слипшихся от жары волос бежали дорожки пота, но Симка не замечала их. И застонала сквозь зубы от бешенства, когда издалека, приближаясь, послышался дробный стук копыт по дороге и из-за поворота вылетел большой вороной жеребец. Семён с придушенным воплем бросился ему навстречу, рискуя попасть под копыта. Но вороной остановился как вкопанный, и цыган кинулся ему на шею, хрипло шепча:

– Воронко… Ой, ты ж мой калонько[23], да как же ты… Да как же ты, а?.. Кто ж тебя выпустил, как ты выбрался-то?! Вас, верно, в другой эшелон переводили? Да?! Ох ты ж мой умница, ни у кого такого коня нет… Ты мой серебряный… Брильянтовый мой, самый лучший, прости меня, прости… А как по-другому-то было?! Видишь эту лахудру? Видишь, вон валяется?! Из-за неё всё!!! Да ты же понимаешь, ты знаешь всё… А то б не прибежал, верно же? Дэвлалэ, да чтоб на свете все люди такими рождались, как этот конь! Давно б царство божье настало, и ни одной войны бы больше не было, клянусь!

Вороной стоял смирно, изредка прядал ушами, не мешая цыгану страстно обнимать себя, похлопывать по влажной от пота спине, целовать в морду, в ещё трепещущие после отчаянного галопа по степи ноздри. А Симка, уткнувшись лицом в пыль и содрогаясь всем телом, беззвучно плакала. И не выругалась больше ни словом, когда брат поднял её с дороги и перевалил через спину вороного.

– Ну, что ж, родимый, выноси!

Вороной коротко, согласно всхрапнул, тряхнул гривой и, мягко ступая огромными копытами, легко понёс свою ношу по дороге. Семён, улыбаясь, пошёл рядом – навстречу рокочущей дождевой туче. Налетевший ветер взъерошил его грязные волосы, первые капли дождя наотмашь хлестнули в лицо. Вокруг потемнело, и сдавленные рыдания Симки утонули в грохоте и шуме хлынувшего ливня.

Табор нагнали через четыре дня, и к концу этого путешествия Семёна уже шатало от голода и усталости. За всё это время во рту у него не было ничего, кроме горьковатых степных «просвирок»: зелёных, ещё свежих соцветий, сорванных по дороге. Несколько раз заходили на хутор напиться из колодца. Семён попытался было уговорить сестру «пройтиться по дворам» и погадать. Та на удивление быстро согласилась, но стоило брату развязать ей руки, как девчонка, даже не растерев затёкших запястий, с заячьей прытью кинулась бежать через степь. Семён догнал её верхом, вздёрнул на спину вороного и влепил такую затрещину, что голова Симки мотнулась как кукольная.

– Сука проклятая, осточертела! Ну и дохни с голоду!

В лицо ему немедленно полетел плевок и пулемётная очередь проклятий, которые Семён слушал минут пять с невольным интересом: обещая ему всевозможные варианты мучительной смерти, Симка ни разу не повторилась.

– Знатно языком метёшь, пхэнори. Хорошую добисарку[24] издаля видать, – наконец одобрил он, снова стягивая Симке руки верёвкой. – Ну, значит, с пустыми пузьями поедем. Ничего… немного осталось.

К вечеру впереди показался зелёный, тускло блестящий под низким солнцем изгиб речушки, крошечного притока Кубани, заросшего по берегу красноталом и камышом, а возле него – пёстрые, выцветшие от солнца и ветра цыганские палатки. Между ними уже виднелись дымки: цыганки вернулись с хуторов и готовили ужин. У воды бродили кони, важно фыркая, окуная морды в медленно текущую, закручивающуюся водоворотами вокруг их ног воду. В кустах звенел смех, несколько женщин в сдвинутых на затылок платках полоскали в воде выстиранное бельё, и прибрежные кусты уже были завешаны цветными рубахами, кофтами и юбками. Увидев всё это сквозь душное вечернее марево, Семён не сумел даже улыбнуться: глаза закрывались от усталости, голова, казалось, налилась жидким чугуном. Собрав последние силы, он хлопнул вороного по шее, и тот послушно прибавил шагу. Симка, висящая безжизненной тряпкой поперёк конской спины, даже не подняла головы. Её длинные волосы мели дорожную пыль.

– Добрались, – через плечо бросил Семён. Симка не ответила.

Из кустов вновь донёсся взрыв смеха. Послышались звонкие шлепки по воде, выше кустов взлетели хрустальные, искрящиеся в закатном солнце брызги, хохот сменился истошным, режущим уши визгом. Семён глубоко вздохнул. И крикнул:

– Чяялэ!!! Выджяньте![25]

В кустах мгновенно стихли и смех, и возня. Несколько загорелых, чумазых, забрызганных водой девичьих рожиц высунулись из-за ветвей и вытянулись от изумления.

– Дэвлалэ! Ой! Ой, божечки! Ой, чяялэ, ТАМ НАШ СЕНЬКА!!!

Мгновение – и Семёна чуть с ног не смело пёстрым ураганом. Целый десяток его двоюродных сестёр налетел на него, смеясь, визжа и блестя зубами, повис на шее и плечах, а ещё несколько девушек со всех ног летели к палаткам, крича так, что звенела темнеющая степь:

– Ромалэ, ромалэ, Сенька вернулся! Наш Сенька пришёл! Живо-о-ой! Пришё-ё-ёл!!!

Он едва сумел освободиться от объятий сестёр и сразу же увидел, как к нему по берегу мчится весь табор: мужчины, голые дети, босоногие женщины. А впереди всех несётся как молодой, без шапки, с взъерошенными седыми кудрями и встрёпанной бородой дед Илья. Семён сумел сделать лишь шаг навстречу – и дед налетел на него, стиснув в объятиях так, что затрещали кости: разменивая седьмой десяток, дед Илья ещё мог согнуть в пальцах подкову и удержать в поводу вскинувшегося жеребца.

– Ах ты… Сукин ты сын, где тебя носило?! Вот ведь бог дураков любит… Живой? Целый? Не ранетый? Пропади ты пропадом, вот видит бог, прокляну я тебя когда-нибудь! Окончательно прокляну! Не сидится ему в таборе… не цыган будто… на войну, как гаджа, несёт… Бабка все глаза проплакала, а он!.. Ну, попробуй только смойся ещё куда-нибудь! Убью своими руками, а не выпущу!

– Дед, дед, да что ты… да не пойду я никуда… Уж и войны нет больше… – пытался было оправдываться Семён, но тут подоспела и бабка Настя, задыхаясь и плача, обхватила внука смуглыми морщинистыми руками. Освободиться от этих объятий было невозможно, и Семён так и пошёл к табору – придерживая одной рукой висящую на нём бабку и стараясь отвечать одновременно каждому из обступившей его родни.

– Э, морэ, а кого это ты поперёк седла привёз? Жену, что ли? – неожиданно спросил со смехом кто-то из молодых цыган, и только сейчас Семён вспомнил о Симке.

– Не жену… Бабушка, да ради бога ж!.. – Он бережно, но настойчиво оторвал от себя руки бабки и вернулся к вороному. Снял Симку с седла, поставил на ноги… И в таборе мгновенно стало тихо: смолкли даже галдящие дети.

– Симка?.. Наша?.. – недоверчиво переспросил дед Илья, глядя на убитое, всё в дорожках высохших слёз лицо внучки. – Да… Где ты её взял-то? Она ж с тем бандитом пять дён назад убежала! Наши вдогон гнали не догнали, чтоб он подох! Ты где её встретил? Он что, её пробил и взять не захотел?!

При последних словах в голосе старого цыгана послышался такой явный ужас, что Семён поспешил ответить:

– Она целая, дед, чистая! Не успели они с ним…

Дед закрыл глаза, глубоко, с нескрываемым облегчением вздохнул. Цыгане помалкивали, поглядывая то на старика, то на Семёна, то на неподвижную, как столб, Симку. Бабка Настя молча, тревожно смотрела на мужа. Затем, повернувшись к внуку, тихо спросила:

– Почему связал её?

– А ты как думаешь – почему? – искоса взглянув на сестру, усмехнулся тот. – Я с ней насилу справился – так к тому кишинёвцу рвалась! Два раза по дороге чуть не сбежала! Плевалась во все стороны, как пулемёт!

По тёмному, красивому лицу старухи пробежала тень, но она ничего не сказала. Семён, не глядя на неё, устало спросил у деда:

– Састэра[26] где?

Старик молча кивнул на палатку. Семён зашёл в неё, тут же вернулся с железными лошадиными путами, опустился на колени возле застывшей Симки и привычными движениями замкнул оковы на её ногах. Симка смотрела в темнеющее небо. Её потрескавшиеся губы что-то беззвучно шептали. Ключи Семён сунул деду, прошёл мимо толпы родственников и повалился на траву у костра.

– Эй! Куда! А поесть?! А подушку?! А… – всполошилась бабка.

– Опосля… – едва сумел выговорить он. – Вороного напоите… – и заснул – как провалился.

Спал Семён, как ему показалось, долго и даже начал видеть сон. Старый свой сон, который приходил к нему множество раз, принося с собой и радость, и горечь: Меришка… Дочка грузинского князя, которая, осиротев, прибилась к табору… которую он год назад позвал замуж.

Сон всегда был один и тот же: Меришка в потрёпанной юбке, в кофте с продранными локтями сидела у костра и вполголоса пела, глядя в огонь. Но сейчас она смотрела не на угли, а прямо на него, Сеньку, своими чёрными большими глазами, которые были полны слёз и странной горечи. «Что с ней, почему так смотрит?..» – озадаченно подумал Семён… И вдруг как-то разом понял, что уже не спит, что над табором спустилась ночь, в сиреневом небе висят звёзды, рогатый месяц пробирается между ними… а возле тлеющих углей сидит Меришка.

– Это ты? Девочка, это ты? – хриплым спросонья голосом спросил Семён. – Почему ты плачешь?

Она вскочила не отвечая, слёзы потекли по её лицу, и тут уж он проснулся совсем.

– Ты здесь?!

Мери быстро, неловко вытерла лицо ладонью и опрометью кинулась в шатёр. Семен сел, ничего не понимая… Но рядом тут же послышались весёлые вопли, смех:

– Глядите, чявалэ, проснулся! Сидит уже! Тётя Настя, это не мы, это он сам, ей-богу! Эй, Сенька, ну как ты?!

Семён медленно обернулся, проклиная всё на свете, и, разумеется, увидел расположившийся неподалёку табунчик молодых цыган, которые, кажется, только и ждали, когда он откроет глаза. На него налетели все разом, не слушая гневных криков бабки. Кто-то подкинул соломы в огонь, пламя, разом вспыхнув, осветило все эти знакомые, улыбающиеся рожи, которых Семён не видел больше года, и со всех сторон на него начали вываливать новости.

– Вот ты, морэ, всё по боям бегаешь, живой, слава богу… А у нас тут, между прочим, свадьба была! Сестру твою Райку выдали! В Тамбов отдали, а у тамошних цыган…

– Да что вы ему про Райку, дурни! Динка-то за море уплыла, слыхал?! С белыми господами!

– А сколько мы тогда коней взяли, дэвлалэ-э… В Крыму-то! Господа их там где попало оставляли, корабли-то забиты были… Вон, пойдём посмотрим, какой табун у табора теперь!

– А когда Динка уплывала, Меришка чуть не утонула! С корабля сиганула да вплавь назад! Ой, что было! Ой! Как же мы напугались тогда!

– Вот и подите тут: «княжна»… Какая княжна?! Меришка, где ты там?! Меришка-а-а-а!!!

– Убежала куда-то…

– Совсем цыганка стала, морэ, вот тебе крест истинный! Оборвалась вся! Босая – зиму напролёт! При деде твоём с бабкой живёт, гадать бегает! Дед Илья уже сватов замучился отгонять, девка-то красивая! И не идёт замуж нипочём! Ты-то сам не женился ещё? Не хочешь?

– И Мардо из табора напрочь сгинул! Уже год как не видно, застрелили, что ли, где-то? Бабу вот его жалко, пропадает наша Копчёнка вовсе… Мы так думаем – ей нового мужа надо бы…

Они говорили и говорили, блестя зубами, сверкая глазами, радостно заглядывая ему в лицо, задавали вопросы и не ждали никаких его ответов – а Семён и отвечать не мог. Потому что почти не слышал того, что говорили парни, а в голове билось одно: Меришка здесь. Осталась, не ушла за целый год, не уплыла за море с белыми. Почему? Господи, почему?!

Родня угомонилась глубоко за полночь: бабке Насте еле удалось разогнать всех по шатрам: «Хватит, пристали к парню! Завтра он с вами пойдёт, завтра и коней посмотрит, и племянников! И женится завтра! А сейчас спать идите, голова уже от вас гудит! От ваших воплей кто угодно на войну убежит, а я впереди всех поскачу!» Молодые цыгане нехотя разошлись, и табор наконец затих. Месяц в голубом сиянии завис над шатрами, и вся степь, и дальние холмы, и обрывистый берег реки оказались сплошь залиты прозрачным светом. В реке время от времени всплёскивала рыба, словно отвечая ей, тихо фыркали кони, бродившие в высокой траве, изредка ворчала проснувшаяся собака или плакал ребёнок. Из палатки деда Ильи доносился богатырский храп, время от времени прерываемый сердитым старухиным бурчанием:

– Да уймись ты, старый… весь табор от тебя трясётся! Илья, да повернись ты, сделай милость, на бок, шатёр ведь завалится…

Семён лежал на влажной от росы траве возле погасших углей, вслушивался в это полузабытое бабкино ворчание, смотрел в тёмное, закиданное звёздами небо, которое медленно кружилось над головой, спускаясь всё ниже, словно затягивая в себя. Он выспался днём и сейчас, как ни старался, не мог больше задремать. Из темноты тянуло сыростью, чуть слышно стрекотали кузнечики, лунный свет заливал раскинутые крылья цыганских шатров… и Семён чувствовал, как отпускает, разжимается в груди тот жёсткий кулак, в котором, казалось, было стиснуто сердце весь этот год – трудный год вдали от табора, на не нужной ему войне. У своих он теперь… надолго. Навсегда. Войны больше нет. И нет той силы, которая погонит его, Сеньку Смоляко, прочь от этих драных шатров и гаснущих в темноте углей, от скрипучих телег, от лошадиного фырканья, от красной полосы заката… от всего, что ещё в детстве вошло в душу и засело в ней навсегда.

Так, стало быть, Динка уехала… Семён прикрыл глаза, вспоминая Дину, свою городскую двоюродную сестрёнку, дочь дядьки-хоревода из Москвы. К кочевым родственникам она пришла, спасаясь от ЧК. Почти одновременно с ней появилась в таборе и Меришка – княжна Мери Дадешкелиани. Когда-то обе они учились в одной гимназии.

Глядя на этих двух подружек, цыгане только диву давались. Дина, кровная цыганка, мучилась в кочевом таборе ужасно, не умея ни просить, ни гадать, ни плясать на базарных площадях за копейки. Меришка же чувствовала себя среди цыганских девчонок как рыба в воде. Впрочем, все были уверены, что, как только табор окажется на Юге, у господ, раклюшка[27] сразу же уйдёт. Цыгане не знали, что у Сеньки уже хватило наглости позвать княжну замуж. А она, к его крайнему изумлению, согласилась.

Видит бог, он её любил. До темноты в глазах любил эту смешную, красивую – такую чужую – девушку с гордой и открытой улыбкой, с чёрными, как у цыганок, глазами. Семён знал: если Мери выйдет за него, он всё сделает, чтобы она до конца жизни об этом не пожалела. И какое-то время даже искренне верил, что у них всё будет хорошо. И сам не знал, когда, отчего появились у него тяжёлые, не дающие покоя мысли. Мысли о том, что обрадовался он рано и скоро всё это кончится.

Меришка могла сколько угодно строить из себя лихую гадалку, сочиняя сказки про марьяжного короля и злодейку-даму деревенским бабам. Грех спорить, у неё хорошо получалось. Но Семён видел: среди чёрных и глупых таборных девчонок Мери всё равно светится звездой. Чистой и чужой. Он хорошо помнил то раннее утро, когда проснулся в своём шатре от истошных криков снаружи. Голосили, перебивая друг дружку, Дина и Меришка, и по накалу воплей было ясно: с мига на миг девки сцепятся всерьёз. Семён осторожно выглянул из-под края полотнища.

– Да ради бога, Дина!!! Ещё после Маньчжурии, после назначения той возмутительной контрибуции Китаю было понятно, чем всё это закончится! Отец говорил, что, если бы не слушали тогда Европу и Америку, не попустительствовали бы банде Безобразова, ничего бы не случилось! Ну, вспомни эти мерзкие безобразовские прожекты захвата Китая, Кореи!

– Можно подумать, ты это всё помнишь! Ты тогда едва-едва родилась!

– Не помню, ну и что с того?! Это не значит, что это всё неправда! Отец…

– …а Витте и Ламздорф проявили преступную нерешительность! Надо было изыскать возможность надавить на царя! И если бы не «милый друг» императрицы…

– Вот-вот, всегда найдётся тысяча причин! – бушевала Мери, сверкая глазами и то и дело отбрасывая с лица незаплетённые волосы. – И ещё больше сделается глупостей! Почему не вывели вовремя войска из Маньчжурии?! Почему Алексеева отправили в Порт-Артур, ведь все знали, что он сторонник Безобразова и попросту авантюрист?! Зато потом – ура, храбрость русских моряков! Ура, героическая гибель «Варяга»! Ура, гениальность Макарова! Вот словоблудие и всякая восторженная трескотня в России всегда были на должной высоте, нечего сказать! У-у, м-мама дзаглэ…[28]

– Кто – Макаров? – испугалась Дина.

– Ваш царь-батюшка!!! Болван и половая тряпка, прав был отец… Вот уж кто был в самом деле кругом виноват… И не защищай, слушать не буду! Всё заслужил: и Февральскую, и отречение, и…

– Мери, Мери! Екатеринбург, дом Ипатьева он тоже заслужил?! И его семья?!

– Я помню!!! И эта кровь на большевиках останется навсегда! Боже, как же повторяется история всех революций… Помнишь Робеспьера, якобинцев, Марию-Антуанетту и Людовика?.. Но всего этого можно было избежать! А если правитель страны по воле случая не имеет собственной головы, он обязан слушаться тех, у кого эта голова имеется! А не собственную психопатку-жену и её вора-любовника!

– Мери, опомнись, ты говоришь о покойниках! И в каком тоне!

– Наплевать! Всё равно уже ничего не переделать! – Мери решительно улеглась на траву, закинула руки за голову, закрыла глаза. Тихо, но решительно сказала: – Вот ты всё ругаешь Витте…

– Не я, а твой отец, между прочим! Ты сама рассказывала!

– Пусть так. Но согласись, что, если бы не его гениальные способности дипломата, мы бы остались тогда без всего Сахалина и выплачивали к тому же огромную контрибуцию! Не зря же Витте за Портсмутский мирный договор графом пожаловали! Да к тому же… – Внезапно Мери умолкла на полуслове: из соседнего шатра выползла заспанная цыганка и, бурча, принялась греметь котелками. Покосившись на неё, Мери вновь повернулась к подруге и негромко заговорила на незнакомом, странно картавящем языке. Дина ответила ей, и бурная политическая дискуссия – теперь уже вполголоса – возобновилась.

«По-заграничному, что ли?..» – ошалело подумал Сенька. Некоторое время он ещё прислушивался, но на русский обе девушки больше не перешли.

Семён долго сидел в шатре, не двигаясь и бездумно следя за тем, как розовый солнечный луч подползает под мокрое от росы полотнище. Затем поднялся и пошёл к лошадям.

А ночью, сидя в темноте палатки рядом с испуганной Диной, он тихо и убеждённо говорил ей:

– Скоро Крым. Господа ваши там. Меришка своей у них будет. Она может и в ресторан, и в больничку пойти работать. На должность грамотную любую… Ей ведь там место, а не в таборе. Сюда её как щенка в прорубь кинули, деться было некуда… что с того, что она до сих пор лапками загребает?

– Да зачем же ты ей совсем не веришь?! – Дина плакала навзрыд, вцепившись в рубашку брата. – Она ведь любит тебя, чёрт бессовестный! Как же ты можешь уйти сейчас?

– Ну так и я её люблю, – спокойно сознался он. – И что с того? Меришке эта жизнь наша к чему? Ничего здесь такого нет, что вам с ней надо. Я вот утром слушал, как вы с ней говорите про всякое учёное, про контру…букцию… и ни черта не понимал! Ничего! Она же за меня выйдет – через месяц с тоски сдохнет! Она-то не понимает ещё, а ты?!

Дина молчала, и Семён знал: она всё понимает.

– Я знаю, что Меришка мне не врёт! Она и врать не может, у неё всё на лице тут же светится! И это не потому, что она ракли! Раклюхи-то тоже разные бывают! Вон дуры деревенские, которым вы гадаете, за всю жизнь ничего лучше самовара не видали! А она… и ты… Кабы не война, разве бы вы сюда жить пришли?!

– Никогда! – подтвердила Дина.

– Ну вот… Здесь же ни книжек, ни тиятра вашего, ни разговоров умных… Одно знай: торбу на плечо и – под заборами канючить! Таборные бабы всю жизнь так живут, они другого не знают. А возьми их из-под телеги да в город засунь – на стену с тоски полезут. И Меришка через полгода как собака на луну взвоет. И что? И что тогда, я тебя спрашиваю?! Что я ей – когда я двух букв не сложу? И ничего такого не знаю, что она знает. Что с нами станется тогда? Лучше и не начинать… всем легче окажется. – Семён мягко отстранил от себя Дину, потянулся, поглядел на светлеющую полоску под краем шатра. – Светает скоро, пхэнори. Мне пора. В Крым приедете – идите с Меришкой к господам. Пошли вам бог счастья. Да не реви ты, дура! Сама после увидишь – правильно так…

На ту пору в таборе оправлялся от раны краском Григорий Рябченко: цыгане нашли его с пробитой грудью в степи. Красного командира Семён безмерно уважал и обещал проводить до своих. Вдвоём на рассвете они покинули табор и вскоре, миновав все опасности, прибыли в расположение красных частей. Теперь Семёну можно было покинуть полк. Но он остался.

Что берегло его на этой войне? Цыганское глупое счастье, молитвы бабки, дедов крест на шее? За весь год бешеных боёв в Таврии и даже во время мясорубки на Перекопском перешейке Сенька не получил ни одной царапины. Когда в захваченном Крыму начались повальные аресты и расстрелы, он понял, что делать ему в Красной армии больше нечего, и ушёл бы, если бы не внезапный приказ всему полку передвигаться на Дон для подавления казачьих восстаний. Прикинув, Семён понял, что табор деда – если он уцелел в этой красно-белой заварухе – как раз должен был в это время мотаться между Доном и Кубанью. Он решил добраться до донских степей вместе со своей частью, а уж там, тайком покинув эшелон, идти разыскивать родню. Так бы всё и было, если бы в теплушку не вскочил этот кишинёвец с Симкой в охапке. Что ж… Даже лучше получилось. Хоть не успела дура-сестрица жизнь себе разломать. Ничего… В себя придёт, опамятуется – ещё спасибо скажет.

Но вот чего Семён в самом деле не ждал – того, что Меришка окажется здесь. Бабка сказала: «Она тебя дожидалась». Его? Сеньку? Обычного безграмотного парня, которых в любом таборе пруд пруди? Он не мечтал об этом. Даже думать о таком себе не давал. Со снами, конечно, ничего не поделать было… Но они, к счастью, снились редко.

…Но если Меришка ждала его, то почему, едва увидев, кинулась прочь?

Месяц вошёл в облако. Серебристый туман на холмах потускнел, из степи длинными клиньями потянулись тени, река потухла. Семён приподнял голову. Он знал: Меришка там, в глубине шатра, откуда доносится негромкий шёпот. Сидит там с Симкой, сидит с самого вечера, не вышла даже к костру поужинать… Чёрт их разберёт, это бабьё, сами не знают, чего хотят… Вот какого лешего она там приросла?! Сенька снова лёг навзничь, вытянулся, окунув лицо в холодную, мокрую от росы траву. Сердце стучало, как ошалевшие часы, кровь билась в виски. Что толку врать самому себе… разве не о ней он думал весь этот проклятый год? Сколько раз Семён видел во сне, как Меришка сидит возле палатки в рваной юбке, скрестив по-цыгански ноги, сколько раз, просыпаясь, чертыхался, гнал от себя эти мечты… Разве не затем он ушёл из табора, чтобы больше никогда не видеть её – не видеть, как она уйдёт к своим, уйдёт навсегда, потому что здесь она всем чужая… Но чужая ли? Полтора года в таборе – и совсем стала цыганка. Парни сватают её, говорят, хорошая добисарка, красавица, плясунья… никому не дала согласия. Ждала его? Так вот он, здесь! Валяется, как последний дурак, у костра, когда давно пора спать, прислушивается к её шёпоту в палатке. Что она, чёрт возьми, делает там с Симкой?! Сколько можно чесать языками?! Семён мрачно засопел, перевернулся на спину и закрыл глаза, собираясь заснуть – назло проклятой девке – любой ценой.

– Боже мой, да как же это? Как это можно?.. – горестно прошептала Мери, вновь и вновь ощупывая састэра на Симкиных ногах, словно от её прикосновений тяжёлое кованое железо могло исчезнуть. Путы были замкнуты через колесо телеги, которую на ночь закатили под шатёр. – Да зачем же они так с тобой?..

Симка не отвечала подруге: она горько, безутешно плакала, уткнувшись растрёпанной головой в колени.

– Всё… равно… всё… равно… он… за… мной… вернётся… Я… знаю… знаю…

– Конечно, вернётся… Конечно, придёт, Симочка, куда же он денется… – шептала Мери, у которой от острой жалости сжималось сердце.

У Мери неплохо складывались отношения с таборными девушками – этим чумазым и смешливым народцем, который был горазд и на пляску, и на песню, и на каверзу. Княжну-раклюшку цыганочки не обижали. К тому же никто лучше Меришки не мог рассказывать страшные и любовные истории вечерами у костра. Таборным девчонкам и в голову не приходило, что городская подружка попросту пересказывает им прочитанное в гимназические годы: и Гоголя, и Пушкина, и Крестовского. Мери нравились эти задиристые, оборванные девочки, она искренне старалась наладить с ними дружбу, но по-настоящему близка стала только с Симкой. Та была моложе на четыре года, но из-за своей задумчивости казалась взрослее. Цыганочки иногда беззлобно подсмеивались над этой большеглазой молчальницей: «Глядите, опять наша Симка в небеса вознеслась! Дыкхэн-дыкхэн[29], чяялэ, – и не слышит ничего! И не мигает даже! Эй! Симка! Очнись-пробудись! Да что ты там видишь-то?! Божья пятка с облака свесилась?!» Симка и в самом деле могла подолгу сидеть неподвижно, глядя на волнующиеся под ветром волны травы, на медленно идущие по небу громады облаков, на тени от этих облаков, бегущие по пыльной дороге. На шутки подруг она не обижалась, лишь вздрагивала, словно разбуженная, хмурила широкие «смоляковские» брови и отворачивалась. Симкина мать сошла в могилу от грудной болезни год назад, отец умер ещё раньше, и сироту воспитывала бабка Настя. И гадать, и просить Симка умела неплохо, но ещё лучше разбиралась в травках и корешках, которые всё лето собирала по лесам и косогорам, а потом ими более-менее успешно лечился весь табор. Симке ничего не стоило полдня проходить по лесу в одиночестве и вернуться на таборную стоянку обвешанной пучками листьев и ветками с ягодами. Всё это «сено» они с бабкой потом разбирали и сушили, развешивая по жердям шатра.

Мери, которая ещё в Москве успела закончить фельдшерские курсы, несколько раз увязывалась вслед за подружкой. Симка, убедившись, что «княжна» не будет над ней смеяться, охотно объясняла названия трав. Мери, в свою очередь, показывала ей, как правильно накладывать повязки и дезинфицировать в полевых условиях раны, чем Симка страшно интересовалась.

«Вон как, целых две докторицы в таборе сделались! – посмеивались цыгане. – Ну-ну, чяялэ… лишь бы прок был!»

«Как тебе свезло, что ты грамотная, как ты знаешь много! – иногда с завистью говорила Симка. – Вот кабы мне, как ты, фершалкой быть…»

«Да ты и так больше меня умеешь! – убеждала её Мери. – В больнице хорошо, там медикаменты есть, бинты, инструмент стериль… чистый! А в степи от тебя в сто раз пользы больше, чем от меня! Разве я столько травок, как ты, знаю?! Ведь это важнее здесь, глупая!»

Симка посматривала недоверчиво, но всё же улыбалась.

Когда в таборе появился раненый кишинёвец, именно им – двум «фершалкам» – доверили уход за больным под присмотром бабки Насти. Мери сразу же заметила, какими глазами смотрит подружка на некрасивого парня с краденым золотом и «наганом» в сумке. Этот бандит Беркуло был из чужих цыган. К тому же намного старше Симки. Можно было насчитать ещё с десяток причин, по которым Симку нужно держать подальше от кишинёвца. Но Мери никому не сказала ни слова. И сама не пыталась отговаривать Симку, зная: если такой гвоздь засядет в сердце, никакие уговоры не имеют смысла. И, узнав от подружки о том, что ночью они с Беркуло собираются бежать из табора, Мери только вздохнула: «Ну, с богом, Симочка! Я за вас молиться буду!»

Выходит, плохо молилась, с горечью подумала Мери…

– Симка, неужели нельзя это как-то снять?

– Как, дура?! – простонала Симка. – Ключ у деда!

– Гвоздём, может, поддеть?

– Ха! Кабы так просто – давно бы всех коней поуводили…

– А если достать напильник?

– И что?! Если выпиливать, так шум какой поднимется! Весь табор перебудим!

– Может, топором как-нибудь, Симочка?..

– Угу… Вместе с ногой… Ай, не знаю я, что теперь делать, не знаю, не знаю, не знаю-ю-ю… Чтоб он, Сенька, сдох, чтоб его черти своими вонючими хвостами задушили, чтоб у него нутро крапивой проросло, чтоб ему на собственной свадьбе в гробу лежать, чтоб…

– Не надо!.. – против воли вырвалось у Мери. В лунном свете мокро блеснули сощуренные злые Симкины глаза.

– Не надо?! Его тебе жаль? А меня?!

– И тебя… Тебя больше, глупая… – Мери поспешно обняла подругу, прижала к себе. – Не убивайся так, поешь давай, я вот принесла… И поспи… Завтра придумаем что-нибудь, я обещаю! И Беркуло непременно вернётся за тобой!

– Есть ничего не буду! – в сердцах выпалила Симка. – И пить не буду! И сдохну, как каторжная, в этих железах, пусть он тогда успокоится!

– Кто – Беркуло?! Ты с ума сошла?!

– Не Беркуло, а Сенька! – огрызнулась Симка. – У-у, проклятый… Моего счастья ему жалко…

– Симка, да послушай… – снова начала было Мери, но в это время откинулась тряпка при входе, и в шатёр вошла бабка Настя.

– Даже есть не хочет! – убитым голосом доложила обстановку Мери. – Говорит, что сама себя уморит! Вот что делается!

Настя протяжно вздохнула. Села у телеги рядом с девушками, заслонив собой лунную полосу, и голубые блики на Симкиных оковах погасли.

– Симочка, девочка моя дорогая, послушай… – почти умоляюще начала старуха. – Дед наш тебе добра хочет. Ты сейчас не понимаешь, молодая ещё, голова от дури горячая… А потом благодарить будешь его! И его, и Сеньку. Ты сама не знаешь, от какой беды он тебя уберёг…

– Моя беда – не его печаль! – огрызнулась Симка. – Борони господь от таких братьев, зачем только явился на мою голову…

– Помолчи, дура, бога не серди! – рассердилась старуха. – Бог – он просто так ничего не посылает, ни горя, ни радости! Ты же сама знаешь, кто он есть, кишинёвец тот! Он вор, бандит! Может, и людей убивал! А ты за ним побежала! Выйдешь за него, он тебе тоже велит людей резать – станешь?

– Не велит, не бабье это дело, – сквозь зубы сказала Симка. – Дед наш, промежду прочим, тоже вором был, конокрадом. А ты за ним из хора московского сбежала, отца не спросивши! Отец бы тебя тоже в железо заковал, коли б догнал?!

– В городе так никто не делает. Знаешь ведь, – задумчиво сказала старая цыганка. И тут же вскинулась: – Ты, дурёха, говори, да не заговаривайся! Дед твой коней крал, что ж, было… Но греха он на душу не брал, никогда живых людей не стрелял! Кабы такое вышло, я бы дня с ним не прожила, не смогла бы, видит бог!

– Значит, не любила! – оскалилась в темноте Симка. Бабка только развела руками. Мери испуганно следила за обеими. Она слышала, как тяжело вздыхает старая Настя, как свирепо сопит Симка, и сама старалась дышать чуть слышно.

Неожиданно в это сопенье и вздохи вплёлся совершенно посторонний звук. Дрожащий женский голос нетвёрдо, но с чувством выводил где-то на краю табора:

– Ах, кача-а-аются, кача-а-аются берёзки… Ах, дорожка моя кача-а-ается… Тьфу, чтоб вас всех размазало, где луна? Луна где, я спрашиваю?! Сволочи! Не видать ни зги, одни кучи лошадиные, куда я зашла, джюклэскрэ чявэ?![30]

– Ох ты, божечки, опять… – горестно пробормотала старая Настя. – Уж давно не было. Меришка, ты поди… поди, помоги ей.

Мери вылетела из шатра. Бабка и внучка остались одни. Некоторое время в дырявом шатре, пронизанном светом месяца, стояла тишина, прерываемая лишь пьяными жалобами снаружи и невнятными уговорами Мери. Наконец смолкли и они. Старая Настя, не глядя на Симку, вполголоса сказала:

– Девочка, дед, даст бог, завтра отойдёт. Знаю я его, долго огнём пыхать не будет… Прошу тебя, матерью твоей покойной заклинаю – пойдём вечером в церковь. Поклянёшься там на иконе, что не убежишь никуда из табора, что не пойдёшь к тому кишинёвцу, – и дед с тебя сей же минут это железо проклятое сымет! Слово тебе в том даю! Поклянёшься – и всё! Дальше будем жить как жили! Симочка, не мучай меня, Христом-богом тебя прошу, не жизнь это у тебя будет – с разбойником-то! Посмотри, вон Копчёнка наша опять пьяная пришла! А ведь какая была цыганка, какая добисарка, одна целый табор народу прокормить могла! Светилась, как монетка золотая, ночь напролёт для цыган пропеть могла, а на рассвете вскочить и в деревню побежать! Любой наш цыган за такую жену душу бы отдал, а она такая же дура, как и ты! С Митькой связалась, с вором! Ну и что? И что, я тебя спрашиваю, девочка моя драгоценная?! Где теперь этот Митька? Во что он Копчёнку превратил, что с ней стало?! На кого она похожа сделалась?! Ты такой же доли себе хочешь?! Пропасть, как Копчёнка наша, хочешь? Отвечай!

– Она не потому пропала, что Митька вор, – без злости, задумчиво сказала Симка. – Просто он её не любил никогда, вот и всё тут.

– Тьфу! Умные вы все через край! Не успели из пелёнок вылезть – уже стариков учат! – в сердцах сплюнула бабка. – Последний раз тебя, чурбанище упрямое, спрашиваю – пойдёшь завтра с нами в церковь? Забожишься?!

– Нет, – коротко и устало сказала Симка, закрывая глаза. Старуха некоторое время молча, пристально смотрела на неё, затем вздохнула, медленно поднялась и вышла из шатра. Симка так же медленно опустила голову, и худые плечи её задрожали.

– Юлька, милая, да что ж ты снова-то… – бормотала Мери, из последних сил не давая Копчёнке рухнуть на траву и увлекая её за собой к покосившейся палатке поодаль. – Да разве же можно так… Где берёшь только… Да стой ты хоть немного на ногах, проклятая, я же тебя не удержу!

– А и не надо! – гордо отказалась Копчёнка, балансируя с расставленными в стороны руками и плечом отпихивая от себя Мери. – Я, куда мне надо, и без твоего держ-ж… держания до… дошкандыбаю! Ат-тстань от меня, лубнища, я сама очень даже… – Не договорив, она рухнула на четвереньки.

– Дура… – расстроенно вздохнула Мери, наклоняясь и снова стараясь установить матерящуюся Юльку на ноги. – Про детей бы подумала…

– А ты меня не учи! Сопли коротки! Явилась тут! – мгновенно рассвирепела Копчёнка, рывком головы отбрасывая с лица грязные волосы и теряя при этом платок. – Я тебя не звала и по имени не помнила, раклюшка несчастная! Поди к чертям, покуда я кулаком тебя не достала!

Мери вздохнула, подняла упавший в траву платок, наклонилась к Копчёнке и жестко пообещала:

– Вот если сейчас не встанешь, я сама тебя кулаком достану! Ой как хорошо достану, родненькая моя! Поднимайся, не то я деда Илью позову подымать тебя!

– Ну-ка отойди, – приказал сзади ровный голос, и Мери от неожиданности выпустила Копчёнку, которая немедленно завалилась обратно в траву.

– Сенька, чего ты?!

– Уйди, говорю, – не глядя на неё, повторил он. – Сам её доволоку, у тебя пузо надорвётся.

Мери без единого слова исчезла в темноте. Семён без всякой нежности подхватил ворчащую Копчёнку под мышки и потащил к её шатру. Там свалил свою ношу на перину, обнаружив у входа в шатёр заготовленную охапку сухих палок, быстро и споро развёл костёр. Оранжевые блики выхватили из темноты худое лицо Копчёнки: неловко крутясь, она силилась усесться.

– Чего ты вертишься, дурная? Спала бы… Посадить тебя?

– Сама уж как-нибудь. – Она открыла глаза, посмотрев на Сеньку таким внимательным, грустным и трезвым взглядом, что он на миг оторопел. – Стало быть, пришёл, чяворо? Живой? Ох, и что ж это всем на свете, кроме меня, везёт?

– Ну, извини, – без улыбки сказал Сенька. Помолчав, спросил: – Что, про Мардо не слышно ничего?

Юлька покачала головой. Нахмурившись, провела рукой по волосам, и Семён понял: ищет платок. Он поспешно подал ей грязный лоскут, и Копчёнка кое-как накинула его на голову. Исподлобья посмотрела на Семёна:

– Тебе-то он не попадался?

Он покачал головой. Вполголоса спросил:

– Отчего Митька ушёл? Сейчас при таборе спокойнее. Воровать опасно стало, чуть что – в расход. Сидел бы тут с тобой, ты б ему добывала… Поди, плохо?

– Видать, плохо, – криво усмехнулась Копчёнка, и Семён снова удивился тому, что она вовсе не так пьяна, как казалось сначала. – А ты!.. Ты, как он, такой же дурак, хуже ещё!

– Я-то чего?.. – растерялся Семён.

– А того! – оскалилась Юлька ему в лицо. – Башка пустая, вот чего! Митька – он хоть меня не любил, потому и ушёл! А тебя куда от Меришки понесло?! Ушёл невесть зачем, ни слова ей не сказамши! Девочка все глаза выплакала! Хоть бы к бабе другой ушёл, всё не так обидно было бы, а он, видите ли, на войну! К гаджам!!! Что тебе на той войне занадобилось, чяворо, чем она лучше нашей Меришки-то, а?! А?!

Семен молчал.

– Она же тебя ждёт! Она второй год тебя ждёт! Ни на кого смотреть не хочет, всем сватам отказывает, парни в таборе дерутся из-за неё, а она даже к костру вечером не выходит! А ты, ты!!! Ты ведь пятки её не стоишь, рассукин ты сын! Тьфу, и что вы все за сволочи, у-у-у… Кабы где других было взять только… – Язык у Копчёнки заплетался, глаза закрывались сами собой, она говорила всё медленнее и в конце концов заснула на полуслове.

Некоторое время Семён молчал, глядя остановившимися глазами в пляшущие язычки костра. Затем выровнял сапогом головешки, поудобнее пристроил на перине сопящую Юльку, встал и исчез в темноте.

Отлогий берег был весь залит луной, и Семен сразу же увидел Мери. Девушка сидела у самой реки, обхватив руками колени, и смотрела на медленное течение воды. Она не обернулась, когда Семён подошёл и опустился рядом. Некоторое время они молчали. Семён не знал, как заговорить с девчонкой, чувствовал, что выглядит пень пнём, и понемногу начинал злиться. Он уже был готов подняться и уйти прочь, когда Мери, не оглядываясь, сквозь зубы враждебно спросила:

– Тебе зачем это понадобилось?

Сердце словно царапнуло острым коготком: никогда, ни разу Семён не слышал, чтобы Мери говорила с кем-то в таборе таким тоном. Никогда ещё так холодно не звучал её мягкий голос. И даже во сне ему не могло привидеться, что она заговорит так с ним. Хотя… чего ж он ждал?..

– Это ты про что, девочка? Я перед тобой ответа держать не обязан, – как можно спокойнее спросил Семён, в полном отчаянии чувствуя – не то говорит, не так, не теми словами. Но где ж тут теперь было выдумывать что-то, господи… – Ежели я уехал тогда, стало быть, нужно было. И…

– Плевать мне, почему ты уехал, – всё так же жёстко перебила Мери, и Семён, испугавшись уже по-настоящему, умолк на полуслове. – Дурная голова ногам покоя не даёт. А я тебе не жена и не невеста, чтоб рапортов от тебя требовать.

– Так уже и не невеста? – собравшись с духом, пошёл он на прорыв. – А мне помнится, что ты вроде слово давала…

– Мне тоже много чего помнится! – отрезала девушка. – Только я тебя сейчас не об этом спрашиваю. С Симкой нашей ты так… зачем? Зачем ты её от того кишинёвца забрал? Она теперь в железо закованная, как каторжная, сидит! Из-за тебя!!!

Вот уж чего он не ждал! Все слова, и нужные, и ненужные, разом делись куда-то, и Семён сидел, как дурак, не зная, что сказать этой ведьме, сверкающей на него из потёмок сердитыми глазами.

– Да… что тебе Симка-то? – наконец с трудом, только чтобы не молчать, спросил он. – Сестра кровная, что ли? Что ты из-за неё так взбесилась?

– Подруга, а не сестра! И я, между прочим, первая – самая первая! – увидала, что у неё с этим Беркуло… как он на неё смотрит, увидала, и как она на него…

– Дуры вы обе, и ты, и Симка твоя! – взорвался наконец он. – Этот её Беркуло в сто раз хуже, чем Мардо наш! Мардо у нас один на весь табор был, а кишинёвцы эти – все до единого такие! Пойми ты, безголовая, Симка через полгода волком бы взвыла от ихней жизни! Они же и с жёнами своими не живут почти, вся жизнь по тюрьмам да околоткам, а то и зарежут где-нибудь! – Сенька осёкся, услышав вдруг, что Мери, не слушая его, снова плачет, по-детски всхлипывая, вытирая слёзы ладонью и что-то приговаривая по-грузински.

– Послушай… Ну что ж ты, дура, не понимаешь ничего… – Он беспомощно умолк, вдруг разом поняв, что не может, не умеет объяснить этой девочке то, что и для него, и для всех цыган было яснее белого дня. – Симку ей жалко, смотри ты… Да она через месяц про этого кишинёвца и думать забудет! Из головы выкинет, она же умная, всё сама поймёт!

– Да?! Ты это лучше её знаешь?!

– Лучше! – не сдержавшись, заорал Сенька. – Ей дурь в голову ударила, так не навечно же! Посидит в железках, в себя придёт – сразу дед с неё и снимет! И всего дела-то! А ты тут на меня, как на изверга какого, рычишь!

– Изверг и есть… – простонала Мери, пряча лицо в ладонях. – О-о, боже мой, Сенька, но почему ты… Как же ты… если б хоть другой кто, господи… Только не ты! Ты же ей всю жизнь через коленку сломал… Не понимаешь?! Ничего ты не понимаешь!

– Это ты не понимаешь, – устало, уже безнадёжно сказал Семен. И умолк, чувствуя: что бы он ни сказал сейчас – всё будет плохо. В реке сильно плеснула рыба, по серебристой глади побежали круги. За кустами, со стороны прошлогоднего стожка сена, ему послышалось какое-то шуршание. «Лисица роется… Ещё коней напугает. Пойти посмотреть?»

– Вот ты всё в цыганку, девочка, играешь, – сумрачно сказал он, глядя на расходящиеся по воде круги. – А простых вещей разуметь не хочешь. Что-то никто, кроме тебя, на меня нынче зубов не скалил! И извергом не называл! А у Симки не ты одна, у неё тут сестёр десяток! И братьев, и тёток! Хоть одна на меня зашипела?! Ну, скажи!

Мери молчала, упорно глядя в сторону.

– Цыгане знают, что так и нужно было! Что для самой Симки лучше так! Потому и молчат! А ты – ракли, вот и бесишься! Ну, так иди к своим гаджам, кто тебя держит-то?! Иди!

– Вот я тебя, дорогой мой, позабыла спросить, куда мне идти! – звенящим от ярости голосом процедила Мери. – Ты уж извини, пожалуйста, но я всё-таки тут останусь. Цыгане меня не гонят!

– И как тебе с нашими, мило живётся? – помолчав, спросил Семён. – Мне уж дед похвастался: за год четверо тебя у него сватали.

– Пятеро, – невинным голосом поправила Мери. – Пятым сэрво[31] в Воронеже был, его дед Илья даже не считает. Всё равно бы к чужим цыганам меня не отдал.

– А здесь… кто сватал? – не вытерпел Сенька. В висках глухо застучала кровь, от душной ярости переклинило дыхание. «Сукины дети… Кто же её брать хотел? Ванька? Ромка дяди-Мишкин? Сволочи, сбежались на сладенькое… Узнаю кто – передушу к чертям!»

– Тебе какая разница? – чуть ли не весело спросила Мери, наконец повернувшись к нему. – Или ты, морэ, как собака на сене – сам не ам и другим не дам?

– Дура!!! – взорвался он.

Мери медленно встала, не сводя с него взгляда. Вскочил и Семён, загораживая ей дорогу.

– Пропусти, – хрипло, почти с ненавистью потребовала она. – Пропусти, не драться же мне с тобой. Помнишь, я тебе жаловалась, что не могу человека в лицо бить? Так за два года всякое было, я выучилась! Справиться я с тобой, конечно, не справлюсь…

– Так бей, в чём дело-то? – сквозь зубы разрешил Семен. – Погляжу, чему выучилась! Не бойся, не отвечу!

– И ответишь – не испугаюсь! – чёрные, полные слёз глаза смотрели в упор. – Меня Дина полгода стращала, что таборный муж меня будет кнутом бить, так что я уже пуганая!

– Совсем с ума сошла? – хрипло спросил Семён, беря её за плечи. – Если я тебя пальцем трону – руку себе потом отрублю!

Мери вдруг как-то разом обмякла в его руках, закрыла глаза – и по её лицу побежали дорожки слёз.

– Пусти меня… – судорожно сглотнув, попросила она. – Пусти, ради бога. Знаешь… я весь этот год только одного у Бога просила – чтобы ты живым остался. Я ведь видела, знаю… всю эту войну я видела. И мёртвых в госпитале видела, и раненых… Но я всё равно просила и молилась – пусть только будет живой… Ты вот и пришёл. – Мери всхлипнула, медленно перекрестилась. – И мне не нужно больше ничего, правда. Могу и в самом деле замуж выйти, пока парни снова не передрались: дед Илья уж разнимал, на весь табор ругал и их, и меня… – Она протяжно всхлипнула, вытерла нос… и вдруг решительно пообещала: – А Симку я всё равно выпилю! Придумаю что-нибудь и к тому кишинёвцу её отпущу, хоть убейте вы меня потом все! Потому что не ваше это дело, – с кем нам жить и от кого терпеть! Сами разберёмся! И ответим за всё сами! Вот так, мой разбрильянтовый! А ну, пусти меня!

Она освободилась из рук Сеньки, вытерла рукавом слёзы, улыбнулась – спокойно, ясно, без капли издёвки или злости. И, не оглядываясь, пошла по серебристой траве прочь, к темнеющим в степи палаткам табора.

Семён стоял неподвижно, как заворожённый, глядя на то, как тонкая фигурка удаляется от него, то выходя на лунный свет, то теряясь в полосе тени. Снова повторившееся, чуть слышное шуршание в стожке сена вывело его из этого оцепенения, и он, шёпотом выругавшись, припустил вслед за Мери. Но она, едва услышав его шаги, понеслась по степи так, что на какое-то мгновение Семён даже испугался, что не догонит.

Догнал, конечно. Сграбастав в охапку, прижал к себе. И, уткнувшись лицом в рассыпавшиеся, пахнущие степной травой и дымом волосы, хрипло сказал:

– Меришка, будет тебе уже… Я ведь знаю, отчего ты так. Что, думаешь, совсем башка пустая, не смыслю ничего? Ну, что бы я тебе тогда говорить стал?! Что испугался раклюшку за себя взять?! Что бы ты тогда про меня подумала?!

– Почему ты совсем ничего мне не сказал? – горько, растерянно спросила Мери, отворачиваясь и не вытирая бегущих по щекам слёз. – Почему, Сенька, почему?! Я же тебя тогда любила, и ты это знал.

– Тогда, стало быть, любила? – Семён тщетно пытался поймать её взгляд. – А сейчас что ж?..

– Отвяжись! – Сердито сопя, она изо всех сил упёрлась руками в его грудь, но какое там…

– Меришка, да послушай…

– Мама дзаглэ!!! – Маленький, неожиданно крепкий кулак вдруг с размаху ударил Семёна по лицу. Боль ослепила, тёплая кровь хлынула из носа на рубаху. Мери, потеряв равновесие, неловко схватилась за плечо Семёна, мгновение они смотрели друг на друга… А потом глаза девушки сделались круглыми от ужаса, и она стремительно повернулась в сторону шатров. Над ними уже слегка светлело, занималось розовым светом на востоке небо, но табор по-прежнему спал, и ни одной цыганки ещё не было видно.

– Го-о-осподи… – простонала Мери, оседая в руках Семёна и без всякого изящества плюхаясь в мокрую траву. – Господи… Да что же это такое… Да уйди же ты наконец, ирод, с глаз моих… до чего довёл… Слава богу, что никто не видел, а если бы?!

Семён невольно передёрнул плечами, шмыгнул носом, унимая кровь. Не глядя на Мери, проворчал:

– И она ещё голосила, люди добрые, что я её кнутом бить буду!.. Ну, довольна, ведьмища, полегчало тебе?

– Не твоё дело, – сухо сказала Мери, отворачиваясь. Но он молча обнял её, и отстраниться она уже не смогла. Дыхание комом встало в горле от знакомого запаха полыни и лошадиного пота, самого лучшего запаха на свете, который больше года мерещился ей по ночам. Сильные руки стиснули её плечи, и она разрыдалась тихо и отчаянно, приникнув щекой к твёрдой, широкой груди, слушая сквозь собственные всхлипы удары его сердца под рваной рубахой.

– Слушай, ну их к чёрту, цыган с этой свадьбой ихней… – прошептал Семён ей на ухо. – Всё равно мы с тобой навсегда… Пойдём прямо сейчас… А утром принесём рубашку твою, все увидят, и… Чего «нет»?! Да почему?! Меришка! Ну, хочешь свадьбу – чёрт с тобой, сделаем! Хоть завтра! Дед согласится!

Мери, всхлипывая, через силу освободилась из его рук. Глухо сказала:

– Прости. Я не могу.

– ЧЕГО?!! – заорал Семён на весь табор, потеряв последнее самообладание. – Да ты издеваешься, что ли, чёртова кукла?!

– Не кричи. – С минуту Мери молчала, глядя через плечо Семёна в степь. – Пойми, пока Симка… пока у неё такое горе… ну что же я буду за подруга, если выйду за тебя замуж и буду на свадьбе счастливая сидеть… А она в железах на нашем празднике спляшет, да?!

Семён опустил голову. И умолк надолго, шевеля носком сапога мокрую траву. Молчала и Мери. А над степью, светлое, ясное, уже поднималось солнце, и ночные тени бежали прочь, к речному обрыву. Роса искрилась, дымился, исчезая, туман под ещё низкими лучами. Таяла, становилась блёкнущим пятном луна в очистившемся от облаков небе, на котором обозначились верхи цыганских шатров.

– Что ж, как знаешь, – сказал наконец Семён, коротко взглянул на Мери и зашагал прочь. Девушка, закрыв лицо руками, медленно опустилась на траву. С минуту сидела неподвижно, маленькая и сгорбленная. Затем поднялась, решительно вытерла лицо рукавом и пошла следом за Семёном.

Стожок сухой травы зашуршал у неё за спиной, но Мери уже не услышала этого. И не увидела, как из кучи прошлогоднего сена осторожно поднялись две головы: одна – повязанная синим платком, другая – со взъерошенной сивой бородой.

– Ну, что там, Илья?

– Ушли, вставай… И наш балбес, и девочка уже убежала. – Дед Илья выпрямился во весь рост, подозрительно осматриваясь по сторонам и стряхивая сено с рубахи. Рядом, покряхтывая, встала на колени бабка Настя.

– Ну вот… Говорила я тебе?

– Что говорила-то? Дуры вы все до одной, что молодые, что старые! Только я обрадовался, что замирились… Глядь, а они опять распихались-разбежались! Не доживу я эдак до свадьбы ихней! Чего ей опять не слава богу, Меришке твоей? Мало того что она ему по носу вмазала, аж звон пошёл?!

– И правильно! И мало ещё! – мстительно заявила бабка Настя, высыпая соломенную труху из обширных карманов фартука. – Эх, кабы я тебе этак же… хоть раз в жизни! За все слёзы мои, за все ночи бессонные! О-о-о, уж как бы душеньку отвела, дэвлалэ!

– Тьфу… Змеищи вы все и есть…

– А вы – болваны чугунные, в башках ветер свистит! – не унималась бабка. – Меришка-то умница, сначала осмотрелась – не видит ли кто, а опосля уж и кулаком… Да к тому ж он ей не муж ещё! Девочка право имеет!

– Какое право, какое такое право она имеет?! – рассвирепел дед. – Правов себе нахватали, у гаджух научились, свиристелки! Да пусть твоя Меришка бога благодарит, что Сенька ей не ответил! Не то б по кусочкам девку в травке-то собирали!

– Да мальчик-то не такой дурак, как ты! Знает, поди, на что отвечать, а на что погодить! – Настя гневно фыркнула, перевела дух и убеждённо сказала: – Не беспокойся, возьмёт он её. Ей всё равно никто, кроме этого чёрта, не нужен… Дура дурой вроде меня.

– Да чего ты всё жалишься?! – Дед Илья, чертыхаясь, вытряхивал из-под рубахи колкие соломинки. – Вам, бабью, что ни сделай – всё мало! Хватит языком чесать, вон уж солнце над палатками, а ты всё зудишь, как комар, душу вынаешь! Пошла бы лучше делом занялась!

– И пойду! А ты ка-атись себе под телегу кверху бородой лежать, уж куда какое дело важное! За всю жизнь другому-то не выучился!

Тихо препираясь, старики пошли к табору.

К утру в голове у Мери родился добрый десяток планов, как выпустить подружку на волю. Распилить потихоньку напильником састэра, пока цыганки в станице… Позвать на помощь гаджэн… Любой ценой дать знать этому Беркуло – где его черти носят, бандита, почему не полетел в погоню, почему бросил Симку одну?… Все они одинаковые, черти!.. Не сомкнув глаз ни на минуту, заплаканная и несчастная, Мери вылезла из шатра и отправилась за водой.

У реки она провозилась долго: умывала зарёванное лицо, стирала прямо на себе юбку с измазанным грязью подолом, сушила намокшие косы. В табор вернулась, когда солнце уже поднялось над степью. И… сразу же увидела сидящих у костра Семёна и Симку. Сестра ставила самовар, а брат топором нарезал ей лучину. Они мирно, вполголоса разговаривали, и на осунувшемся лице Симки блуждала даже слабая улыбка. Мери страшно обрадовалась, убеждённая, что весь этот кошмар кончился: Сенька отпер наконец проклятые железки. Но Симка поднялась вместе с самоваром – и састэра громко звякнули на её ногах. Ничего не понимая, Мери бухнула на траву полное ведро и шагнула в шатер. Там, усевшись на перине, постаралась собраться с мыслями.

Первое, что она усвоила в своё время, оказавшись в кочевом таборе, – ничему нельзя удивляться. То есть удивляйся сколько хочешь, но не показывай это прилюдно. Мери давно перестала вздрагивать, когда цыган у неё на глазах замахивался кнутом на жену. Она не ёжилась зимой при виде голой ребятни, съезжающей с ледяной горки. Она уже не ахала, когда в трескучий мороз цыганки шли босиком по сугробам в дальние деревни, – и даже сама ходила с ними. Она понимала: если хочешь жить с этими людьми, нужно не удивляться и привыкать. А если не можешь – насильно держать никто не станет. До сих пор всё шло как по накатанному, но сейчас…

«Чего же я не понимаю? Чего не вижу?! – в смятении думала Мери, слушая, как снаружи у самовара смеётся Симка, а её перебивает поддразнивающий голос брата. – Они уже веселятся вместе! Только вчера она его ругала последними словами, плакала, рвалась из шатра, а сейчас… Боже мой, я что же, с ума сошла?! Может быть, она вовсе не любила своего Беркуло?! Что же это за водевиль такой?.. Брат привёз её связанной, отобрал у почти что мужа… Если бы меня кто-то увёз от Сеньки насильно, я бы до гроба не простила того человека, будь он хоть трижды брат!» Кое-как натянув на лицо маску спокойного безразличия, так часто выручающую её в таборе, Мери вышла из шатра с охапкой грязной одежды.

Семён проводил её спокойным взглядом. Симка улыбнулась вслед, но в её глазах стояла та же тяжкая горечь, и Мери слегка утешилась насчёт своего рассудка. «Молчи, – приказала она самой себе. – Молчи, никого ни о чём не спрашивай. Ты в чужом монастыре, учи устав и успокойся!»

На берегу Мери битый час яростно тёрла ни в чём не повинное бельё куском синей глины. Табор уже опустел. Цыганки ушли на промысел в дальнюю станицу. Дети играли ниже по течению реки. За их звонким смехом и плеском воды Мери не сразу расслышала лязг железа. Обернувшись, она увидела, как Симка мелкими шажками ковыляет к ней.

– Давай помогу, что ли?..

Мери придвинула к подруге мокрую скрученную рубаху. Чуть погодя осторожно спросила:

– Как ты? Тебе… не больно?

– Ну… не шибко удобно, – буднично пояснила Симка, откидывая за спину волосы и неловко опускаясь на колени. – Ладно… Дед уже мерку под кандалы снял. Вечером в станицу съездит, там кузнец есть. Сделает цепь подлиньше. Тогда ловчее ходить будет.

– Ты… больше не плачешь?

– Что в слезах толку… Всё по дороге вылилось да ночью. – Симка ловко зашлёпала рубахой по воде. – Что уж теперь реветь-то… Теперь думать надо.

– Как убежать? – осторожно предположила Мери.

– Ну да. Я же всё равно утеку! – заверила её Симка. – Как только Беркуло за мной вернётся – только нас с ним и видели! Он вор, он по ночам в чужие дома входит, и никто не просыпается! Думаешь, меня украсть не сможет?

«Что-то не торопится он…» – с неприязнью подумала Мери. Вслух же сказала:

– Ты умница… Я бы никогда не смогла смеяться… после такого, – и страшно испугалась, когда Симка вдруг всхлипнула и по её сморщившемуся лицу градом побежали слёзы. – Симка! Ой, Симочка! Ой, бедная моя, бедная, прости… Я такая дура, глупости говорю… Ты и так еле держишься… не плачь… Пожалуйста, не плачь!

– Дура и впрямь… – всхлипывала Симка, уткнувшись в плечо подруги. – Чего я, по-твоему, при всех реветь должна?! А в церкви я слова не дам, не дождутся! Пусть хоть всю жизнь в железках прохожу!

– Ну, сказала тоже – «всю жизнь»… – Мери невольно вздрогнула. – Скоро Беркуло приедет за тобой – и всё! А может быть, я ещё раньше что-нибудь придумаю!

– Чудная ты… – Симка вдруг протяжно шмыгнула носом, от души высморкалась в лист лопуха и, повернувшись к подруге, изумлённо посмотрела на неё. – Это верно, что ты Сеньке отворот дала… из-за меня?

Мери молчала, глядя на сверкающую реку. Но Симка требовательно затеребила её за рукав, заглянула в глаза, и поневоле пришлось ответить:

– Да… так.

– Дура, – со вздохом сказала подруга. – Я мучаюсь – так и ты должна? И он?

– Да ты же сама его вчера готова была на части разорвать!

– Так то в шатре! – напомнила Симка. – Слава богу, не слышал никто… Он брат мой! Он про семью в первую голову думал. И другие все цыгане так делают – если с другими родниться не хотят. Понимаешь?

Нет, Мери не понимала. Она не сказала это вслух, но Симка почувствовала и, с трудом поднимаясь на ноги, вздохнула:

– Забываю всё, что ты не наша… Ты, верно, раньше такого не видела у цыган-то?

– А что… часто бывает?..

– Тю! – сквозь зубы по-мужски присвистнула Симка. – Думаешь, я одна такая лихая?! Бегут девки-то… а их ловят! Вот мы года три назад под Медынью стояли, так там другой табор подошёл, не помню чей. И у них сразу две красотульки скованы были! Одна, как я, в састэрах, а другая – с вот такущей цепью! Гремела ей на весь лес, когда вместе с нами у костра плясала! Спрашиваю – давно ли поймали? А она мне: «Уже полтора года эдак хожу…» Они потом уехали, я так и не узнала: забожилась она батьке в церкви или всё-таки своего парня дождалась…

– Боже мой… – чуть слышно пробормотала Мери, отворачиваясь. Симка сочувственно посмотрела на неё.

– Я тебе так скажу… пойди до Сеньки. Бог уж с ним. Скажи, что выйдёшь за него, он со счастья лопнет! Хоть в кои веки погляжу, как он улыбается, чёртов сын…

– Не смогу, – помолчав и не сводя взгляда с речной глади, медленно сказала Мери. – Может, ты права, но… не смогу. Не из-за него. Я вот здесь не смогу. – Она коснулась ладонью груди и повернула к подруге мокрое лицо. – Не смогу счастливой ходить, пока ты возле меня несчастная… Я подожду. Я уверена, Беркуло со дня на день будет здесь! В один день с тобой мужними станем!

Симка недоверчиво улыбнулась и бросилась подруге на шею.

* * *

К изумлению Нины, Наганов не появился на Солянке ни на другой день, ни через неделю, ни месяц спустя. Первое время Нина ждала его каждый вечер, надевая последнее приличное шёлковое платье и накидывая на плечи невероятно красивую манильскую шаль с кистями, оставшуюся от матери. Наряжалась она скорее для собственного спокойствия: казалось, что, одетая как для выхода на эстраду, она сможет держать себя с поклонником более непринуждённо. Но время шло, дни бежали за днями, пришла весна, в гостях у Нины уже побывали все цыгане с Живодёрки, кроме Мишки Скворечико и его жены, а Наганов всё не показывался. Сначала Нина не знала, что и думать, потом успокоилась: «Я ему разонравилась, верно… Ну, и слава богу».

Он появился совершенно неожиданно в мае, сразу после праздников, в один из тёплых вечеров, когда за окном грохотала первая, свежая и яростная гроза. Розовые вспышки резали небо над Таганкой, всполошённо металась молодая листва под окнами, грохот сотрясал крышу, а в кухне дома Петуховых в унисон грозе бушевал скандал.

– …И нечего тут своих гимназисток приводить! Они по общему колидору ходют, в чужие квартиры трезвонют, а у меня внуки спят! – воодушевлённо орала Охлопкина, потрясая погасшим окурком над разводящим пары примусом. – Я уж к домкому ходила, и он мне сказал, что никаких таких правов ты на коммерчество не имеешь, лишенка проклятая! В следующий раз я их с лестницы спущу, задом двери откроют, институтки хреновы! Будут они мне ещё за стенкой роялью греметь! И песни всё не классовые, а самые что ни есть контровские!

– Дорогая моя, у вас пепел с бычка падает в щи, – хладнокровно парировала Штюрмер, растирая в кастрюльке серую муку с водой для клёцек. – А девочки мои входят и выходят по стеночке, в отличие от вашего супруга! Третьего дня промахнулся дверью, завалился ко мне пьяный как зюзя, ткнулся мордой в инструмент – там даже трещина осталась! А это, между прочим, беккеровский рояль! И уж во всяком случае, стоит дороже морды вашего Никишки! А Фредерик Шопен, чтоб вы знали, был предводителем польского пролетариата и геройски погиб в борьбе с буржуазной гидрой во время последних событий! Странно, что вам не нравятся его ноктюрны… Ниночка, что с вами, вам нехорошо?

– Ничего, Ида Карловна, это я чихнула… – Нина, отвернувшись, как могла давила смех.

Охлопкина подозрительно переводила сощуренные глаза с одной на другую. Покосилась на поэта Богоборцева, который яростно ковырялся в своём примусе, называя его «паразитом» и «тунеядствующей сволочью». Потом, поразмыслив, заголосила снова:

– А тут ещё снова это цыганьё с рынка припёрлось! Хорошо, что я хоть бельё успела с верёвок посдирать, а то б ни белья, ни верёвки, а в ответе кто?! Рубец в кухне сожрали, почти целый кастрюль был, не успела я оглянуться! Нинка, тебе говорю! Чтоб не смела больше родню табунами приводить, другим разом в домком пойду да…

– А вот я тебя сейчас, курва, мордой в твои щи воткну – а потом шлёпай в домком, жалуйся, – не повышая голоса, пообещала Нина. – Моей родне тряпки драные не нужны, а рубец твой Вовка ночью съел. Он растёт, а ты его впроголодь держишь. И сама рубец с гостями под водку трескаешь, потаскуха переулошная!

– Да ты!.. – взвыла Охлопкина, бросая окурок и хватая поварёшку. Нина, обернувшись, в упор посмотрела на неё, недобро сощурив чёрный глаз.

– Гражданки, гражданки! – забеспокоился Богоборцев, отставляя примус и поднимаясь. – Здесь, знаете ли, кипяток, керосин, дети… Тётка Феня, я тебя когда-нибудь, честное слово, в окно выброшу! Нина, да хоть вы не связывайтесь! И рубец не Вовка съел, а я! Ночью впотьмах не разобрался!

Но поварёшка уже взметнулась в воздух, Охлопкина с утробным воем ринулась в атаку, Нина вцепилась ей в волосы, а коленкой ловко пнула в живот. И в этот миг увидела стоящего в дверях кухни Наганова.

– Здравствуйте, товарищи, – спокойно сказал он, глядя на взъерошенную Охлопкину с занесённой поварёшкой, схватившуюся за кочергу Иду Карловну и злую Нину с задравшейся выше колен юбкой. – Вы тут, вижу, не скучаете.

– А-а-ага, весело у нас, знаете ли… – пробормотала Охлопкина, и в другое время Нина рассмеялась бы, глядя на её побледневшую физиономию, с которой разом слетел боевой задор. – Вам кого, товарищ? Там… там звонок на дверях…

– А двери открыты настежь. – Наганов смотрел на Нину. – Я не вовремя, Антонина Яковлевна?

– Нет, отчего же… – пробормотала она, неловко оправляя юбку. – Прошу ко мне. Ида Карловна, присмотрите, пожалуйста, за супом.

– С удовольствием, моя дорогая, не волнуйтесь. – Штюрмер взяла из рук Нины ложку, подошла к примусу, на котором бешено бурлил рассольник, и ехидно прищурилась на растерянную Охлопкину. – Я бы, Феня, на вашем месте поостереглась беспокоить Ниночку своими заботами. С одной стороны, цыганские родственники, с другой – чекисты… Опасно, знаете ли, для самочувствия! А вы, Иван, если не перестанете жрать чужую еду по ночам, плохо кончите! Эти пролетарии вас и отравить могут! «Клопомором»!

– Ничего, нашего брата никакой «Клопомор» не возьмёт! – Богоборцев вытянул шею в направлении уходящего по коридору вслед за Ниной Наганова. – Надо ж… А я думал – враки всё…

– Проходите, Максим Егорович, располагайтесь… – смущённо говорила тем временем Нина, входя впереди Наганова в комнату и судорожно вспоминая, метён ли пол и не валяется ли где-нибудь на виду нижнее бельё. Слава богу, внутри было прибрано: Машенька, в свои четыре года страшная аккуратистка, перед уходом на улицу навела порядок. Старшая же о таких глупостях не беспокоилась, и Светкина вывернутая наизнанку юбка лоскутом висела на спинке кровати. Нина торопливо сняла её, сунула в комод и, сообразив, что переодеваться сейчас в концертное платье будет нелепо, вытащила с нижней полки шаль. Юбка, конечно, старая, и на кофте латка… Но, может быть, под шалью не будет заметно.

– Садитесь, пожалуйста, сейчас будем пить чай!

– Да, пожалуй, не стоит… – Наганов нерешительно уселся за стол. – Вы, Нина, простите, что я этак вот… без приглашения. Просто по делам службы проезжал мимо, и на минутку…

– Ну и правильно сделали, что зашли! – как можно беспечнее сказала Нина, доставая из комода чашки и блюдца. – А от цыган без чая ещё никто не вырывался! Я ведь даже поблагодарить вас не успела за то, что вы достали для меня эту комнату.

– Вам тут удобно? – помолчав, спросил Наганов. – Соседи, конечно, не ангелы… Но вы, кажется, справляетесь.

– О, это пустяки. – Нина слегка покраснела, вспомнив, что Наганов застал её вцепившейся в волосы Охлопкиной и с задранной юбкой. – У цыган тоже, знаете, всякое бывает… мы привычные. Вы, может быть, чего-нибудь выпить хотите, у меня есть немного самогона…

– Нет, благодарю, я на службе. – Говоря, Наганов не сводил с неё пристального взгляда прозрачно-серых глаз, и, как и прежде, Нина почувствовала себя неуютно. Она поспешила на кухню за кипятком.

Когда спустя пять минут она вернулась, неся в вытянутой руке исходящий паром чайник, то заметила, что Наганов стоит возле полки с книгами, внимательно разглядывая корешки. Нина улыбнулась, вспомнив их давний разговор о Пушкине.

– Успеваете читать, Максим Егорович?

– Совсем не успеваю, – с искренней досадой сознался он, возвращаясь за стол. – Пробовал уж после работы, хоть по странице… Не выходит, на первых же строках засыпаю. Просился у начальства в вечернюю школу… какое там!

Нина сочувственно покивала.

– Ничего, вот скоро всех бандитов переловите – и время найдётся!

Наганов только вздохнул. Привычным жестом полез в карман за папиросами, спохватившись, взглянул на Нину.

– Курите, я привыкла, сама подымить люблю, – кивнула она. – А чай сейчас будет.

– Ниночка, Ниночка… – вдруг послышался заискивающий шёпот из-за дверей, и в проёме показался веснушчатый нос Охлопкиной. – А вот бараночек не желаете ли? Свеженькие, токась утром на толкучке брала… Ежели чего занадобится, заглядывайте без церемониев, свои ж люди…

Дверь захлопнулась, растерянная Нина осталась стоять со связкой баранок в руках.

– Ну вот… теперь хоть есть с чем попить чаю. Я вас так по-царски пригласила, а в доме пусто…

– Нина, я просто дурак, и больше ничего, – мрачно сказал на это Наганов. – Даже не подумал привезти вам чего-нибудь, вы уж простите…

– Ну, ещё не хватало! Сами же говорили, что проезжали мимо по службе, разве не так? – улыбнулась Нина. – Кроме того, я сейчас и не бедствую. Жалованье худо-бедно идёт, девочки учатся, чего ещё нужно?

– Жаль, что вы больше концертов не даёте, – серьёзно сказал Наганов, отхлёбывая из дымящегося стакана. – Я бы уж не пропустил.

– Ну, до концертов ли сейчас, Максим Егорович… – с искренней грустью вздохнула Нина. – Наши просто пропадают в Грузинах. Ведь никто ничего делать не умеет, кроме как глотку драть с гитарой в руках… Ну, ещё на Конном рынке в рядах орать, а какие же теперь лошади… Нет, время от времени, конечно, попадается что-то, но ведь на такой заработок рассчитывать никак нельзя. Я вот бога благодарю, что пять классов гимназии успела окончить до замужества!

Нина сидела напротив Наганова за столом и болтала, как заведённая механическая шарманка, удивляясь сама на себя: с чего это её вдруг прорвало и куда делся привычный страх перед этим человеком. Казалось бы, именно сейчас – когда он оказал ей огромную услугу, отыскав в забитой народом Москве эту комнату, когда Нина оказалась у него в должницах, когда рядом не было цыганских родственников, готовых защитить, укрыть, спрятать, – она должна была бояться чекиста куда больше. Но страха не было и в помине. Даже прежняя, так мучившая её в обществе Наганова скованность исчезла без следа, словно после двух бокалов крепкого вина. «Наверное, потому, что цыган рядом нет, – ошеломлённо подумала Нина. – Никто ничего не видит… Ни одна зараза завтра не зашепчет, что Нинка перед чекистом маслицем растекалась, влюбилась не иначе… Будь они, чёртовы сороки, неладны! Господи, как же без них хорошо…» Она подумала об этом спокойно, без злости и невольно передёрнула плечами при мысли, что могла бы сейчас сидеть в Смоленске. В продымленной избе, на грязной перине, в окружении крикливых таборных тёток и невесток, наперебой обсуждающих, кто и сколько исхитрился «добыть» нынче на базаре. Тьфу…

– Но что же я всё о себе болтаю? Вы, Максим Егорович, расскажите что-нибудь.

– Да мне ведь, честное слово, и рассказывать нечего, – пожал Наганов широкими плечами, и Нина чуть не рассмеялась, заметив, что он до сих пор, как мальчик, смущается перед ней. – Работа, служба… бандитов ловим, беспризорных пристраиваем… Что для вас в этом интересного? Кровь, грязь… слова некультурные. Вот если бы я вас попросить мог…

– О чём же? – как можно беспечнее спросила Нина, глядя ему прямо в глаза. Она улыбалась, но острый холод уже взобрался по спине, заколол между лопатками. Вот оно! Вот сейчас… В ужасе Нина вдруг поняла, что Наганов сейчас может запросто начать её целовать… А там и дальше… и ничего, граждане, из этого не выйдет! Не выйдет, несмотря на то что её, Нины, согласие въехать в эту квартиру было согласием и на всё остальное, чего может мужчина требовать от красивой женщины, что она не девочка пятнадцати лет и всё это знала и понимала, что родители давно в могиле и не увидят этого позора… «Уеду завтра обратно на Живодёрку, чёрт с ним! – отчаянно подумала Нина. – Не гожусь я в потаскухи, оказывается… Зря о себе возомнила… Эх, жаль, Светке так в этой школе нравится! И Охлопкина теперь бы попритихла…»

Видимо, она сильно переменилась в лице, потому что Наганов нахмурился.

– Нина, что с вами? Что я такого вам сказал?

– Простите, ничего, – едва смогла выговорить Нина. «Сейчас я извинюсь, скажу, что произошло страшное недоразумение… что я завтра же оставлю эту квартиру… О, боже мой, как глупо, как это стыдно всё… Бедный Ромка, в гробу, верно, переворачивается! И отец с мамой… О-о, лучше в самом деле с Танькой каждый день ругаться!»

– Так о чём же вы хотели просить меня?

– Я, признаться, думал, что вы мне споёте, – всё ещё не сводя с неё напряжённого взгляда, сказал Наганов. – Но вы, похоже, не расположены. Простите. Да и вовсе мне уже пора ехать…

– Ох, да почему же «не расположена»? – всплеснула она руками, от облегчения едва не расплакавшись. – Разумеется, я спою! Только, уж простите, может быть, хуже, чем обычно, потому что придётся самой себе аккомпанировать… Это всегда плохо для исполнения… Подождите!

Вскочив из-за стола, Нина быстро отошла к стене, неловко, ударив грифом о гвоздь, сняла свою гитару. Та обиженно загудела.

– Расстроилась совсем… Я, видите ли, давно уж не пела, и времени нет, и слушать некому. – Говоря, Нина перебирала струны, подкручивала перламутровые колки, наспех восстанавливая настройку и лихорадочно соображая, сможет ли она сейчас взять хоть одну из своих прежних знаменитых нот. – Что вы хотите слушать, Максим Егорович?

– Если можно, то, что вы пели тогда на концерте у нас… Помните?

– «Интернационал»?! – пробормотала Нина. И совсем растерялась, впервые за всё время их знакомства увидев, как Наганов улыбается. Эта широкая, совсем мальчишеская улыбка сильно меняла его жёсткое, грубое, некрасивое лицо, разом напомнив Нине о молодости её сурового поклонника. – Чему ж вы смеётесь? – нарочито обиделась она. – Неужто мы тогда так худо спели?

– Худо спеть вы, Нина, не можете, – всё ещё улыбаясь, заверил Наганов. – Но лучше всё же что-то другое.

– Ну, тогда… Тогда… – Нина задумчиво перебрала струны, вспоминая полузабытый аккомпанемент. За окном совсем стемнело, в комнате, несмотря на открытое окно, было душно, и Нина подумала, что скоро опять начнётся гроза. Словно в подтверждение этих мыслей, за окном глухо, мрачно громыхнуло, порыв ветра дёрнул занавеску, и слабая вспышка осветила тучи над Таганкой. Первый аккорд гитары слился с рокотом грома. Нина запела:

День и ночь роняет сердце ласку,

День и ночь кружится голова,

День и ночь взволнованною сказкой

Мне звучат твои слова.

Только раз бывает в жизни встреча,

Только раз судьбою рвётся нить,

Только раз в холодный зимний вечер

Мне так хочется любить…

Капли дождя слабо, вкрадчиво застучали по тёмным листьям в саду. Странно тихо было в бывшем петуховском доме. Наганов сидел, не двигаясь и не улыбаясь больше, подавшись к Нине через стол и глядя в упор, но ей больше не было жутко под взглядом этих прозрачных, словно весенний лёд, глаз. «Не влюбиться бы в него…» – мелькнуло вдруг в голове, и Нина испугалась собственных мыслей так, что чуть не выронила гитару. Но, посмотрев на Наганова, она поняла, что тот не заметил её растерянности и слушает всё так же внимательно. Когда Нина закончила петь, он не отвёл глаз, и Нина, натянуто улыбнувшись, забегала пальцами по струнам, с готовностью отозвавшимся мягким перебором.

– Как же вы хорошо играете… – медленно сказал Наганов. – А я вот всю жизнь мечтал научиться… Да теперь уж, видно, поздно, не по годам.

– Вовсе нет! – радуясь прервавшемуся молчанию, возразила Нина. – Мой дед из табора пришёл в хор, когда ему двадцать лет было, и через год уже играл как бог! Вот честное слово! А вам сколько лет, Максим Егорович?

– Двадцать семь.

– Всего-то?! – вырвалось у неё. Тут же Нина сообразила, что её изумление может его обидеть, и поспешно спросила: – Вам не приходилось ли играть на балалайке?

Наганов ответил не сразу, и Нина заметила, как он едва заметно нахмурился.

– Играл… было дело. Но очень давно, в деревне ещё. Вам это смешно, Нина?

– Вы обиделись? – растерянно спросила она. – Но я, честное слово, в мыслях не держала вас обижать… Я потому спросила, что у балалайки строй такой же, как у семиструнной гитары. То есть расположение пальцев будет тем же, и…

– Как это может быть? – недоверчиво, всё ещё хмурясь, спросил Наганов.

Нина протянула ему свою гитару.

– Возьмите… Да-да, точно так же, как балалайку. Не бойтесь, она ненамного тяжелее. Видите, как просто? – Нина торопливо обошла стол, встала за спиной Наганова, с опаской держащего её изящную краснощёковскую семиструнку, и, поколебавшись, опустила свою руку на его пальцы.

– Вот, именно так… Берите аккорд, не бойтесь. Да сильнее же, гитара – дело мужское, в хорах одни мужчины играют, тут сила нужна! Звонче, ну! Хорошо, а теперь вот так… и так… Видите, это уже наша «венгерка» получается! Всего-навсего три аккорда – и вот такой переходный, совсем простой… Помните Аполлона Григорьева? «Как тебя мне не узнать – ход твой в ре-миноре и мелодию твою в частом переборе»! – радостно прочла она знакомые с детства строки. – Я, знаете ли, никогда не могла понять, почему романс сделали из первых строк? Ну, что в этом особенного – «Две гитары, зазвенев, жалобно заныли, с детства памятный напев, милый друг мой, ты ли?» Чепуха охотнорядская!

– А как же будет дальше? – медленно, снизу вверх глядя в её лицо, спросил Наганов.

Нина широко улыбнулась и продекламировала:

Эх ты, жизнь, моя жизнь,

Сердцем к сердцу прижмись,

На тебе греха не будет,

А меня пусть люди судят,

Меня бог простит!

Неужели не лучше? У меня, когда я девчонка была, от этих слов просто сердце останавливалось! – Тут Нина опомнилась, смутилась и довольно неуклюже закончила: – Ну, да что об этом… Давно всё было. А у вас, смотрите, как хорошо получается! Покупайте гитару, Максим Егорович, учитесь! Ещё будете Пушкина под гитару петь, коль уж он вам нравится. «Под вечер, осенью ненастной», например, – бабушка моя его чудно пела. Или вот недавний, очень модным был перед войной: «Мой голос, для тебя и ласковый, и томный…» Мою сестрёнку младшую с ним просто на руках носили! А ещё есть: «Я вас любил…» Его мой муж пел всегда, это мужской романс. Но я иногда ему вторила.

– Можно послушать? – коротко спросил Наганов.

Нина приняла у него из рук гитару, положила на колено, взяла аккорд, вспоминая довольно сложный аккомпанемент. Мельком подумала, что впервые будет петь пушкинский романс, да ещё не вторкой, а сольно. Впрочем, цыган ведь рядом нет, гадость после сказать некому будет…

Строки были светлыми, чуть печальными, понятными, знакомыми с детских лет. В саду, нарастая, шуршал дождь, слабо вспыхивали молнии за заставой.

Я вас любил. Любовь ещё, быть может,

В душе моей угасла не совсем.

Но пусть она вас больше не тревожит,

Я не хочу печалить вас ничем.

Я вас любил безумно, безнадежно,

То робостью, то ревностью томим,

Я вас любил так искренно, так нежно,

Как дай вам бог любимой быть другим…

Последние слова Нина спела почти шёпотом, взяв едва слышный, затухающий аккорд на струнах, и в комнате повисла тишина. Нина опустила гитару на колени, вопросительно взглянула на Наганова. К её облегчению, он больше не смотрел на неё в упор и сидел, отвернувшись к открытому окну.

– Вам понравилось, Максим Егорович? – наконец рискнула спросить она.

– Да, – не сразу отозвался он. – Я это стихотворение знаю, читал. Но не думал, что его можно вот так… спеть. Вы извините, я, может быть, неправильно выражаюсь. Знаете, Нина, я до сих пор не верю, что всё это случилось… и продолжается.

– О чём вы? – снова слегка испугалась она.

– О нашем с вами знакомстве, – без улыбки ответил Наганов, отодвигаясь в тень от света керосиновой лампы. – Ведь не случись революции, войны… Я бы, верно, никогда не смог с вами познакомиться. Вы же были известной певицей, артисткой… я – пехотой серой. Так бы я до смерти и таскал карточку вашу в кармане. Ну, может, на концерты ваши ходил бы. На галёрку. А сейчас…

«А я-то как поверить не могу…» – в смятении подумала Нина. Вслух же сказала:

– Что ж, значит, бог свои карты перетасовал.

– Не бог, а мы, – возразил Наганов. – И не карты, а всю страну. И, я думаю, правильно сделали. Разве я когда мечтать мог, что буду с вами за одним столом сидеть, звать вас по имени? Что вы мне петь будете? Не в ресторане, за деньги… я ведь там и не был никогда в жизни… а вот так, как сейчас? Что вы будете жить в моей комнате, и…

– ГДЕ-ГДЕ я буду жить?! – ахнула Нина. Гитара выскользнула из её рук, глухо стукнув корпусом о край стола. Но Наганов, мгновенно наклонившись, успел поймать её у самого пола, поднял, поспешно осмотрел. Глядя на Нину, сказал:

– Она цела, не волнуйтесь.

– А я и… не… Максим, что вы сказали?! Так это… боже мой… Так это ваша комната?! Ой, дэвла, мэрав мэ, дэвлалэ…[32] – Нина вскочила, закрыла лицо руками, чувствуя, как огнём горят скулы, уши, шея… Не поворачиваясь, она услышала, что Наганов встал из-за стола, подошёл к ней и встал за спиной. Напрягшись всем телом, Нина с ужасом ждала – сейчас коснётся… Но прикосновения не последовало.

– Нина, но я уверен был, что вы знаете, – наконец раздался за её спиной голос, изменившийся так, что она вздрогнула и едва удержалась от того, чтобы не обернуться. – Я, конечно, просил в домкоме не болтать… Но рассчитывать на это было глупо… Да и соседи… Неужто не рассказали до сих пор?

– Нет, вообразите, не рассказали! – процедила сквозь зубы Нина. – Председатель домкома, видимо, так вас боится, что до сих пор не расспрашивает, в каких мы с вами отношениях! Господи, товарищ Наганов, в какое же положение вы меня поставили! Хотя я сама виновата… Господи, вот ведь дура, какая же дура…

– Антонина Яковлевна, я не понимаю вас! – Максим Наганов повысил голос. – Я пообещал найти вам комнату – и нашёл! Откуда, по-вашему, она взялась? Или вы подумали, что я, пользуясь своей должностью, выкинул какую-нибудь семью на улицу?!

Нина промолчала, потому что именно это она и думала. В растерянности барабаня пальцами по мокрому от дождя подоконнику, она пробормотала:

– Но ведь мне и в голову не могло прийти… Год назад вы жили на Пречистенке… в бывшем особняке графов Ворониных… Вы же сами приглашали меня туда…

– Не приглашал, а вызывал с конвоем! В чём уже извинялся! – Наганов за её спиной мерил шагами комнату, и сапоги его гулко бухали по петуховскому паркету. – Из особняка я выехал ещё летом… По собственной воле. Глупо занимать одному двухэтажный дом, да ещё и не жить в нём! Там сейчас детский сад, между прочим!

Несмотря на серьёзность момента, Нина чуть не рассмеялась.

– Комнату вот эту, на Солянке, дали от наркомата… И тоже ведь ни к чему совсем! Сами судите, на что мне комната, если я здесь появляюсь раз в месяц! У меня всё, что нужно, на службе, я там обычно и ночую, потому что времени нет ездить на квартиру спать! Ну, и почему бы мне было не отдать эту комнату вам? Никаких обязательств я с вас не требовал и не потребую никогда! Я вам в этом давал слово!

– Чего стоят слова мужчин… – криво усмехнулась Нина.

– Дорогого стоят, – отозвался Наганов. – Если, конечно, они мужчины, а не то, что вам до сих пор попадалось.

– Вы меня оскорбляете, товарищ Наганов! – взвилась Нина, резко отвернувшись от окна.

– А вы меня разве нет? – негромко сказал он, глядя прямо в её сузившиеся, злые глаза. – За кого вы меня принимаете? За ваших прежних золотопогонных знакомых из «Виллы Родэ»? Не очень-то они были порядочны, кажется.

– А вы, стало быть… – язвительно начала было Нина, но умолкла на полуслове, махнув рукой. Помолчав, устало выговорила: – Произошло страшное недоразумение, Максим Егорович. И я, конечно, виновата больше, чем вы. Я, должно быть, сошла с ума, когда на это согласилась. Но только потому, что на Живодёрке жить стало совсем невозможно… Впрочем, вам это неинтересно. – Она умолкла. Затем решительно сказала: – Как бы то ни было, я съезжаю завтра же. Прошу меня простить за всё это… беспокойство и…

– Вижу, зря я сегодня к вам зашёл, – глухо сказал Наганов, отворачиваясь от Нины и вновь начиная мерить шагами комнату. – Ведь чуял, что не стоило… Нина, вы глупость сделаете, если уедете. Беспокоить я вас не буду и здесь больше не появлюсь. Тогда вы останетесь?

– Но, Максим Егорович, это же глупо, мы не дети… – беспомощно начала было Нина.

– Вот именно. А вы себя как дитё ведёте. – Он остановился у стены, снова посмотрел на Нину. Неожиданно улыбнулся. – Нина, ведь если бы я захотел что-то с вами сделать против вашей воли, уж сколько раз мог бы. Так или нет?

Нина пожала плечами как можно независимее, отчётливо сознавая, что он прав.

– Я советую вам оставаться, – повторил Наганов, не сводя с неё взгляда. – Вы, конечно, можете на Живодёрку вернуться… Но это, поверьте, ничего не изменит. Я сам здесь жить не буду всё равно, сразу после вашего отъезда комнату домком передаст кому-нибудь. К вам на глаза я тоже больше никогда не явлюсь.

– Но почему же?..

– Потому что я вам неприятен. И сильно порчу вам репутацию в глазах цыган.

– Да с чего вы взяли?

– С ваших собственных слов. У меня, на мою беду, очень хорошая память. – Наганов шагнул к Нине, и она невольно качнулась ему навстречу. Но он не попытался взять её за руку, приблизить к себе. Глядя ей в глаза, спокойно сказал:

– До свидания, Антонина Яковлевна. Если у вас будет во мне нужда, дайте знать. Желаю здравствовать.

С тихим стуком закрылась дверь, метнулась по полу тень от приподнятой сквозняком занавески. Нина бессильно прислонилась спиной к подоконнику, закрыла глаза, чувствуя наряду с облегчением странную, ноющую боль под сердцем. Она не знала, сколько прошло времени, когда в дверь осторожно постучали и на пороге появилась Ида Карловна.

– Ниночка, можно к вам на минутку? Я хотела лишь сказать, что ваши девочки у меня, я их накормила, и они заснули. Я с удовольствием оставлю их до утра…

– Нет-нет, сейчас я их заберу! Благодарю вас, Ида Карловна, спасибо! – очнулась Нина. Выходя из комнаты, она спиной чувствовала внимательный взгляд соседки, но Штюрмер так и не задала ей ни одного вопроса и, после того как Нина перенесла спящих дочерей в свою комнату, только вполголоса пожелала ей спокойной ночи. Нина прикрыла девочек своей шалью, погасила лампу, мельком отметив, как мало осталось керосина, аккуратно повесила на стену гитару, допила холодный чай из кружки. И до самого утра неподвижно простояла у окна, глядя в темноту и слушая, как шуршит дождь в маленьком садике и капли сползают по мокрым листьям.

Наганов сдержал своё слово: больше в квартире на Солянке его не видели. Но одного-единственного его посещения хватило, чтобы за Ниной прочно закрепилось прозвище Чекистовка. Произносилось это, впрочем, без презрения, а больше с опаской. Задирать Чекистовку на общей кухне теперь не решалась даже Фенька Охлопкина, и самое большее, что она себе ещё позволяла, был пущенный Нине в спину шёпот: «Расселась тут в комнате без закону, а он на ей всё едино не женится!» Но стоило Нине обернуться – Фенька радужно улыбалась ей щербатым ртом, из которого торчал измятый окурок, и торопилась к своему примусу.

* * *

– Ну, с богом, что ли, пхрала?[33] Идём?

– Сиди, говорят тебе… Вот луна уйдёт – тогда…

Двухэтажный дом за высоким забором стоял молчаливый, тёмный. Лунный свет белел на запертых ставнях. Вокруг, на пустой улице, тоже было тихо, замерли чёрные ветви яблонь, перевешивающиеся через заборы, не лаяла ни одна собака. Но Беркуло ждал. Ждал, прислонившись спиной к забору и слыша рядом дыхание сына. Его самого почему-то клонило ко сну, и именно это тревожило больше всего. Привычная будоражащая дрожь и ясность в голове, которые появлялись прежде перед каждым лихим делом, не приходили, хоть убей. Вместо этого наваливалась совершенно ненужная дрёма, и несколько раз Беркуло уже встряхивал головой. Да что ж это за напасть, дэвла… Не хватало ещё начать смотреть сны под чужим забором!

Снов своих Беркуло не любил. Видел он их редко, а если уж снилось что-то, то непременно гадость: серые, влажные от сырости тюремные стены, высокие, гудящие стволы таёжных деревьев, между которых он плутал, не зная, как выбраться. Или самое страшное, заливающее душу тёмной жутью, а спину – ледяным потом: тот пролом в кирпичной тюремной стене, взвод солдат – и винтовки уже поднимаются, и ты рвёшься прочь и не можешь сдвинуться с места, потому что локти стянуты за спиной… Тьфу, спаси и пронеси, господи! Беркуло казалось, что паскудней этого и присниться ничего не может, но оказалось, что бывает и хуже. Уже месяц его ночь за ночью выматывал один и тот же сон – Симка. Симка в своей рваной юбке и вытертой на локтях кофте, с распущенными косами, хохочущая так безудержно, что волосы падали ей на лицо, и она откидывала их назад и всё хохотала и хохотала, забрасывая голову и блестя зубами, смеялась так, как он и наяву не видел ни разу. И во сне, и просыпаясь, Беркуло отчётливо понимал с давящей горло горечью: смеётся она над ним.

Что он почувствовал, когда на рассвете очнулся в стоящем у полустанка вагоне и не увидел рядом Симки, врагу не пожелать… Девочки не было. Не было, хоть убей, только платок её скомканным лоскутом валялся у стены теплушки, а со всех сторон на Беркуло смотрели сочувственные рожи гаджен. Красноармейцы рассказали, что девчонка пропала ночью, и вместе с ней исчез тот самый молодой русский цыган, который приходил познакомиться.

«И на кой Смолякову твоя баба-то сдалась?.. – крутили головами солдаты. – Они ж и посмотреть друг на дружку не успели! Она ж спала как убитая, когда он приходил! Жаль, цыган, право слово, жаль… А ты не мучайся, пропади она пропадом, шалава этакая! Бабы – они все до единой подлюки! Ишо найдёшь, много этого добра-то повсюду!»

Он соглашался, кивал, отмахивался от сочувствия этих чужих людей. Даже смеялся, уверяя, что в его собственном таборе таких Симок пруд пруди, а без неё будет только легче добираться. Даже вслед за гаджами отпускал какие-то грязные шутки. Но, выскочив из вагона, спустившись с насыпи прямо в зелёную, пёструю от цветов степь и прошагав по дороге несколько шагов, Беркуло вдруг почувствовал, как темнеет в глазах. Едва успел отойти в траву, в густые заросли цветущего ковыля, как повалился ничком, лицом в ещё мягкие, незатвердевшие стебли, судорожно скомкал их, порезав ладони острыми листьями и не почувствовав боли. Горло переклинило так, что было дух не перевести – Беркуло даже всерьёз испугался, что не сможет больше дышать. И вдыхал понемногу, короткими глотками, превозмогая стиснувшие горло спазмы, втягивая острый, свежий, сладковатый запах цветущей степи, который в конце концов и помог. Да ещё подошедшая с востока туча.

Налетевший короткий и сильный ливень в минуту вымочил Беркуло до нитки, но он и с места не сдвинулся: так до вечера и просидел в ковыле, обхватив руками колени, глядя на волнующиеся от ветра золотистые метёлки вокруг и не чувствуя даже голода – только саднящую боль в раненой руке, которая, казалось, прошла давным-давно. Тупо кололо, словно иглой, под сердцем, в висках безостановочно, как колёса умчавшегося прочь эшелона, стучало: почему? Почему? Почему?..

А то непонятно почему, думал Беркуло, шагая ночью, под полной луной по пустой дороге вслед за собственной тенью. Бог его знает, кем Симке приходился этот глазастый парень… Может, были знакомы ещё давно, может, он ей жених, может, слово она ему давала. А может статься и другое. Вдруг она на этого Сеньку глянула и подумала, что вот этот цыган ей и нужен. А не чужой, пришлый кишинёвец с мордой в шрамах, который старше её на десяток с лишним лет, и весь этот десяток прошёл у него по тюрьмам.

Но когда же, черти их раздери, успели они сговориться?! Ведь девочка же спала, спала мёртвым сном! Беркуло был уверен, что Симка не притворялась, она действительно смертельно устала и упала как подкошенная, едва оказавшись в безопасности. И когда он разговаривал с Сенькой, она тоже спала, Беркуло мог бы поклясться в этом! Когда же они успели?.. Да какая теперь, к чёрту, разница, сумрачно обрывал он себя. Ушла – и ушла. Может, так и лучше. Вовремя опомнилась девочка, умна оказалась… Бог с ней. Ему теперь бы только до своих добраться – а там само собой всё забудется. Но, шагая сквозь прохладную, прозрачную, всю серебряную от луны ночь, Беркуло точно знал: не забудется… До смертного часа будет помниться вечернее небо в прорехе шатра, дрожащая маленькая рука на его волосах, тёплые слёзы, падающие ему на лоб. Ничего лучше у него в жизни не было за все его двадцать восемь лет. Не забыть теперь, хоть сдохни.

Беркуло почти не помнил, как скоротал остаток пути, как добрался до города. Просто шёл и шёл, поглядывая на солнце и догрызая сухари, щедро насованные ему по карманам красноармейцами. Изредка останавливался в какой-нибудь станице у колодца или спускался к петляющему в этих местах Дону, чтобы попить. Иногда спал где-нибудь в овраге целый день, а ночью под луной продолжал путь. Вокруг почему-то было на удивление спокойно, его ни разу не остановили ни солдаты, ни бандиты. Оказавшись в многолюдном и шумном городе, он первым делом отправился на базар в расчёте разыскать каких-нибудь цыган и разузнать о своей семье и в первом же ряду наткнулся на Кежу.

Она страшно изменилась за эти десять лет, и Беркуло не сразу узнал её. Сначала просто обрадовался, увидев бродящую по рядам высокую цыганку в чёрном платке и синей юбке, догнал её, окликнул: «Те явес бахтали, пхей!»[34] И отпрянул, увидев обернувшееся к нему знакомое зеленоглазое лицо. Но лицо это уже было покрыто мелкой сеткой морщин. Глубже залегли у глаз желтоватые тени. И – седина. Сплошь седина в убранных под платок волосах, ставших из смоляных цвета перца с солью.

– Ке… жа…

– Дэвла… – прошептала она, всплёскивая худыми, как сухой хворост, руками и прижимая ладони к щекам. – Дэвла… щяворо… ту сан?! Катар, дэвлалэ, откуда ты?!

Они обнялись прямо между рядами, на глазах у изумлённых торговок, и Кежа заплакала навзрыд. Шагая рядом с Беркуло и суетливо вытирая слёзы, она взахлёб рассказывала таборные новости: кто вернулся, кто сел, у кого умерла жена, у кого родились дети… А он смотрел на её исчерченное морщинами лицо и с болью в сердце думал: как она постарела, как высохла, что от её красоты осталось… Одни глаза – и те потускнели, как осенняя вода. А ведь какой была! Беркуло попытался вспомнить молодую Кежу, которая приходила к нему в тюрьму на свидание, Кежу, по которой он сходил с ума под Нерчинском, готовый даже на смертный грех, лишь бы она была рядом… и не находил в сердце ничего прежнего. Ничего не шевельнулось в душе, кроме острой тоски по безнадёжно ушедшей Кежиной молодости. Она говорила и говорила, то смеясь, то плача, то всплёскивая руками, то касаясь осторожно его плеча, словно пытась убедиться, в самом деле ли это Беркуло… А он и половины её слов не слыхал, думая о своём. Наконец лицо Кежи стало тревожным, она умолкла, и Беркуло понял: испугалась его молчания.

– Как Мирча? – наугад спросил он. – С вами сейчас?

– Щяворо, ты меня слышишь или нет?.. – совсем уже испуганно спросила Кежа, заглядывая ему в лицо. – Я ведь тебе только что говорила… Нет Мирчи, в тюрьме умер. Три года уж как.

– Так ты вдовая? – медленно спросил он, глядя в сторону. Кежа кивнула и больше ничего не говорила. Уже за городом, когда вдали показались знакомые островерхие палатки, она вполголоса сказала:

– Сына твоего я подняла, не бойся. Вместе с моими девчонками вырос. Красивый мальчик. Большой уже. Скоро невесту искать можно будет.

– Да?.. Спасибо тебе, – с запинкой выговорил Беркуло, который за минувшие годы почти забыл о сыне. В последний раз он видел его голым и орущим на руках у сестёр. А через несколько минут толпа таборных ребятишек примчалась к ним от шатров, и Кежа с улыбкой показала Беркуло на рослого мальчишку с крепкими плечами, перемазанного рыжей пылью и сажей до самых глаз и скалящего большие белые зубы. Спутанные чёрные волосы падали ему на лоб, а из-под них блестели глаза – медового цвета, хитрые и прищуренные.

– Ибриш, поди сюда! – возвысила голос Кежа. – Посмотри, отец твой вернулся!

Улыбка с лица мальчишки пропала, он взглянул на отца внимательно, чуть настороженно. Не спеша выговорил:

– Будь здоров, дадо, – и подошёл обняться. И, сжимая его сильные плечи, Беркуло вдруг подумал: та девочка, Симка, всего лет на шесть старше его сына… Чего же он хотел от неё, о чём думал, чего ждал?! Острая, непрошедшая боль резанула по сердцу, рука дрогнула, и мальчик удивлённо вскинул глаза.

– Что ты, дадо?

– Ничего, сынок. Идём к нашим.

Цыгане обрадовались ему так, что Беркуло даже слегка удивился: казалось, что за десять лет его напрочь забудут в таборе. Но прибежали сёстры – незнакомо взрослые, изменившиеся, с выводками детей, – налетели, обнимая и шумно радуясь, затеребили, закидали вопросами, в мгновение ока собрали ужинать. Пришли несколько беззубых старух, ещё помнивших его отца, приплёлся старый и глухой дед Марколя, которому надо было орать в самое ухо. А потом вдруг выбрался из палатки красивый, стройный парень с взлохмаченной курчавой головой и длинными, как у девушки, ресницами. Беркуло долго таращился на него и морщил лоб, но так и не вспомнил. Помогла Кежа:

– Это же Илько! Илько, брат твой младший! Погляди, каким женихом стал!

Братья обнялись, и первыми словами Илько были:

– Слава богу, что пришёл, с тобой полегче станет!

Всем табором уселись ужинать, и в радостных разговорах и воспоминаниях не заметили, как стемнело. Свой «наган» Беркуло спрятал под перину. Бинокль подарил сыну, который немедленно направил его на поднявшийся месяц и замер надолго, молча и яростно отпихивая локтями любопытных дружков. Кежа заворчала: «Вот, нашёл что мальчику дать, вот от этого гадже и в бога верить перестали!» – «Цыгане не перестанут», – лениво отмахнулся Беркуло. Посидел ещё немного у костра, слушая, как весело галдят цыгане. И пошёл спать.

Уже на другой день Беркуло понял, что дела у его родни плохи. Табор сейчас почти сплошь состоял из вдов и детей: мужчины кто сидел, кто вовсе пропал без вести. От деда Марколи давно не было никакого толку, а Илько был ещё слишком молод: парню едва исполнилось шестнадцать. Вырос он и в самом деле красивым, даже чересчур – на взгляд Беркуло, который никак не мог понять, в кого младший братец уродился таким красавчиком. Он сам и Мирча были на одно лицо: широкие брови, жёлтые, как у котов, глаза, морды, будто рубленые топором… Девкам и посмотреть не на что. А Илько оказался высоким и стройным, с большими, полными бархатного блеска глазами, с тонкими чертами смуглого лица: девушки заглядывались на него не шутя.

– Женить тебя, что ли, вправду поскорей? – в шутку спрашивал Беркуло. Илько сердился, отмахивался:

– Нужны они мне… дуры! Лучше бы мы с тобой на настоящее дело сходили! Беркуло, а?

– Тебя мне только в деле не хватало… – бурчал тот. – И какая от тебя там польза будет?

– Ну! Увидишь какая! Я и стрелять умею, у меня обрез есть!

– По кому стрелять собрался? – уже всерьёз сердился Беркуло. – Молчи уже… сопляк! Без тебя полна степь стрелков! Наше дело – ровли![35] И не приставай ко мне до времени, понадобишься – позову!

Что-то делать уже действительно пора было. Женщины с детьми едва-едва набирали по обнищавшим станицам еды на ужин. Кежа, прежде главная кормилица в семье, выглядела совсем измученной. Вечерами, вернувшись в табор, она падала на перину в шатре и подолгу не вставала: ужин готовили её подрастающие дочери. А дни шли за днями – ясные, долгие, летние. Тянулась по обочинам дороги рыжая, уже сожжённая яростным июльским солнцем степь. Плыли высокие облака по выцветшему от зноя небу, дрожал горячий воздух, сверкала в полдень донская вода. Изредка гремела, прибивая сухую пыль на дороге, короткая гроза, оставляя после себя поникший ковыль и радугу в полнеба. День за днём Беркуло привыкал к своей прежней жизни, к тому, что не нужно – пока, слава богу, не нужно! – никуда бежать, каждый миг ожидая горячего свинца в спину, а ночью можно спокойно спать в шатре или прямо под звёздным небом. И, вскакивая среди ночи от дурного сна, видеть над собой это небо, а не тюремную решётку или низкий серый потолок. Слушать тихое фырканье лошадей из мокрой травы и сонное дыхание сына рядом. Беркуло знал, что со дня на день этот рай кончится, что он вот-вот вернётся к лихим ночам и чужим деньгам, что по-другому не может быть… Но, господи, попозже бы, с тоской думал он, засыпая каждый вечер перед гаснущим огнём и (ничего не мог с собой поделать!) вспоминая тихую песню Симки. И сама Симка приходила к нему в сиянии цветущей степи, среди маков и гусиного лука, смеющаяся, с тонкими руками, с громадными чёрными глазами. Девочка… Кончилось всё. И начаться не успело, а уж кончилось. Бог с ней, молодая ещё… Только вот сердце всё болит и болит.

– Беркуло! Ушла…

– Кто?!

– Луна, говорю, ушла! Пора нам!

Он очнулся от своих мыслей, поднял голову. Бледная горбушка луны в самом деле спряталась за облаком, и тянуть уже было незачем. Беркуло встал, передёрнул плечами, сжал покрепче свою дубинку, повернулся к сыну. И сказал так, как ему самому пятнадцать лет назад говорил старший брат:

– Если что, щяворо, – свисти.

Ибриш молча кивнул, сделал шаг назад и растворился в темноте. И в этот миг начала подниматься через сердце к горлу знакомая Беркуло горячая волна, в голову мягко ударило пьянящее, полузабытое чувство опасности. «Слава богу… – подумал он, беззвучно взлетая вслед за младшим братом на забор. – Может, удача спляшет!»

Этот дом нашла Кежа, когда табор остановился на окраине Ростова и цыганки сразу отправились осмотреться в городе. Дом привлёк Кежу своими размерами и довольно приличным видом: яблони и вишни вокруг не были спилены на дрова, наличники и двери аккуратно выкрашены, забор стоял нерассохшимся, плотным. Попросившись во двор погадать, Кежа убедилась, что собак здесь нет, а живут во всём доме только двое стариков. Правда, толстая недоверчивая казачка-хозяйка не дала гадалке даже открыть рта и быстро вытолкала её за ворота: «Иди, иди прочь, голодранка! Ещё сопрёшь чего!»

Но Кежа так просто не сдалась и на следующий день уже сидела у забора напротив дома, опустив голову, чтоб не узнали. Когда хозяйка вышла из калитки, Кежа потихоньку пошла за ней.

Вечером она уверяла Беркуло, что старуха, отправившись на рынок, меняла там золотое кольцо на крупу, а хозяин, высокий сивобородый казак, тем же вечером забивал во дворе свинью, которая верещала на всю улицу.

«Есть там деньги, говорю тебе! – уверенно говорила Кежа. – Я это кольцо своими глазами видела! Должно быть, не последнее у неё! А если мы дожидаться будем, так они всё на рынок отнесут! Или соседи на них начальникам донесут да и заберут всех вместе с золотом!»

Кежа говорила правду: тянуть было нельзя. Вечером, предупредив табор о том, что, может статься, ночью придётся срочно сворачиваться, братья ушли в город. Ибриш увязался с ними, и Беркуло не стал возражать, хотя горестный взгляд Кежи царапнул его по сердцу. Но Кежа промолчала. Она же была кишинёвка и всё понимала.

Во дворе царила тишина. Тяжёлая дверь оказалась, само собой, заперта, и Беркуло, достав из сапога изогнутую железную, ещё отцовскую отмычку, бесшумно начал орудовать ею. Луна вновь выглянула из облаков, и на этот раз Беркуло порадовался: стало светло как днём. Илько замер рядом, ровли в его руке отбрасывала на крыльцо длинную тень. Наконец огромный замок чуть слышно щёлкнул. Порадовавшись тому, что руки за долгое время не отвыкли от дела, Беркуло стянул сапоги, подождал, пока брат сделает то же самое, на всякий случай ещё прислушался. Но вокруг было тихо, и две тени неслышно скользнули в едва приоткрывшуюся дверь. Чуть скрипнули петли. Тишина.

Внизу, по словам Кежи, была обширная кухня и столовая. В последней можно было найти серебряную посуду, и туда шагнул Илько. Беркуло некоторое время послушал, как брат шарит по шкафам, поморщился: ему казалось, что Илько работает слишком громко. Но из кухни доносились раскаты такого храпа, что Беркуло понадеялся: этакая канонада заглушит что угодно. И, мысленно пожелав крепкого здоровья храпящей на печи бабке, осторожно начал подниматься по лестнице на второй этаж.

Проклятые ступеньки скрипели немилосердно. Невысокий подъём занял прорву времени. Через каждые три шага нужно было останавливаться и прислушиваться: не проснулся ли кто в доме. Беркуло уже проклял и бога и чёрта, когда лестница неожиданно кончилась, последовал поворот к полуприкрытой двери, а за ней открылась тёмная, как сажа, спальня.

Глаза Беркуло давно привыкли к темноте, и по смутно поблёскивающему у стены металлу он понял: там кровать. На кровати кто-то спал без храпа, тихо сопя. У другой стены темнела громада комода. Сквозь закрытые ставни пробивался узкий лунный лучик. Осторожно обойдя его, Беркуло про себя порадовался тому, что комната большая и, дай бог, старик не услышит, как кто-то шурует в его комоде. Потянул дверцу.

Нет, всё-таки не зря он тревожился! Чёртовы петли взвыли так, что никакой сторожевой псины не надо было! Беркуло невольно присел, крепо сжал свою дубинку. Тишина. На полу по-прежнему дрожала лунная полоса. Её клином перерезала распахнувшаяся дверца комода. В глубине темнел угол чего-то квадратного. Беркуло осторожно протянул руку, косясь при этом на кровать. С неё не доносилось ни звука. Под пальцами чувствовалось полированное дерево с шероховатой инкрустацией. Радостно подумав: «Шкатулка с золотыми цацками!» – Беркуло потянул её на себя. Она подалась не сразу, пришлось положить ровли на пол и тащить двумя руками. Ну, господи… Ну, ещё немного… Ну, помоги же ты…

– Коль найдёшь что, парень, – поделись по-божески!

Спокойный, ничуть не испуганный голос прозвучал, казалось, над самым ухом. Беркуло резко обернулся.

Старик стоял совсем рядом: в лунном луче Беркуло отчётливо видел его длинную бороду и рубаху. Схватив дубинку, Беркуло вскочил, мельком подумал: что там ещё скрипит на лестнице, неужели бабка проснулась?.. Но в этот миг за спиной хозяина мелькнула гибкая чёрная фигура, взметнулась тень, послышался удар… И Беркуло по одному звуку понял, что ударил Илько плохо. Да и дед оказался из бывалых. Он сбил Илько с ног, выдернул у него дубинку, замахнулся на Беркуло и, прыгнув к окну, заорал зычным кавалерийским басом:

– Гей, православные! Воры, воры в дому, поможьте!

– Уходим! – заорал Беркуло, резко вздёргивая брата на ноги. К счастью, Илько был цел. Вдвоём они кубарем скатились по визжащей лестнице, Беркуло оттолкнул квохчущую, как перепуганная курица, бабку, которая бестолково копошилась в дверном проёме, и вслед за братом вылетел на залитый луной двор. Сразу же послышался бешеный брёх собак из-за заборов, пронзительный свист, а за ним тяжёлый топот ног.

– Гей, кто кричал? У дяди Мишки, что ль?

– Эй, Григорьевна! У вас хиба ж воры?!

– Га, вон он – с забору спрыгнул! Стой! Держи! Вон туда побежал! Держи-держи-и-и!!!

– В проулок! – успел крикнуть Беркуло брату. И с силой оттолкнул от себя вылетевшего навстречу сына. – Через забор, щяворо, с богом!!!

Три тени метнулись в разные стороны, и, когда несколько человек с палками и топорами, тяжело дыша, выбежали на освещённый луной перекрёсток, ночных воров там уже не было – лишь покачивались ветви яблони в том месте, где Ибриш махнул через забор чужого дома.

Через полчаса Беркуло подошёл к табору. Никто не спал, лошади были запряжены, телеги загружены, и навстречу ему кинулась взволнованная Кежа.

– Слава богу! Беркуло! Тебя одного ждали, думали уже, что…

– Илько, Ибриш пришли? – осторожно, боясь радоваться заранее, спросил он.

– Только что! Мальчик первым прибежал, рассказал, что вас накрыли! Мы, видишь, уже и свернулись! Ну, что, плохо?

– Уезжать надо, – отрывисто сказал Беркуло. И торопливо пошёл к своей телеге, вокруг которой, по-деловому пристраивая узлы, суетился сын.

Табор уже тронулся с места и выкатил на дорогу, когда прямо перед Беркуло из темноты вынырнул младший брат. Лица его Беркуло не видел, до него доносилось лишь виноватое сопение.

– Пхрала… Я, ей-богу… Прости… Это из-за меня всё, да?

– Ты что, с ума сошёл? – Беркуло кинул вожжи сыну, спрыгнул с телеги, хлопнул брата по спине, пошёл рядом с ним. – Из головы выкинь, понял?

– Да-а… Шуму-то сколько было! Отец наш когда в дом входил, так не шевелился даже никто! Цыгане рассказывали, что хозяева и не просыпались! Входил – и выходил, как по воздуху! И что угодно выносил! А у меня что получилось?!

– Не у тебя, дурак, а у меня, – криво усмехнулся Беркуло. – Что ж делать… Далеко нам до отца.

– И дубиной промахнулся… – не мог успокоиться Илько. – Всего-то и дела было – по башке приложить! И то…

– Ты всё верно делал, – заверил Беркуло. – Я сам в таких потёмках промахнулся бы. И дед, чтоб он сдох, прыткий оказался… Ну, не повезло. Не повезло просто, понял?! В другой раз своё возьмём! Поглядишь, нам ещё удача спляшет! Кишинёвцы мы или нет? Радуйся лучше, что не повязали!

Илько тяжело вздохнул, ничего не сказал. Беркуло ещё раз молча похлопал его по плечу и, чувствуя, что слова его не помогли, снова взобрался на телегу. Луна садилась, на востоке чуть заметно зеленело небо. Маленький табор торопливо уезжал по пустой дороге прочь.

* * *

За весь июнь и половину июля не выпало ни капли дождя: словно лето, спохватившись, что и так слишком много воды вылило на степь во время буйных майских гроз, решило разом прекратить это расточительство. Солнце теперь не заволакивалось быстрыми облаками, а целый день палило нестерпимо, повиснув в небе белым, раскалённым диском. Степь давно отцвела, порыжела. Пушистые метёлки ковыля превратились в жёсткие веники, и над холмами стоял сухой и горький запах полыни. Только на восьмой день пути, когда телеги свернули к Дону, полынный дух перебился свежим, островатым запахом осоки и влажностью воды. В полдень Дон загорелся на солнце, как подставленное под лучи лезвие казацкой шашки, поднимая к опрокинутому над ним небу жгучие столбы отражённого света, и весь табор повернул головы к этому победоносному сиянию.

– Эхма, божья лестница, сподобил бог посмотреть… – восхищённо пробормотал дед Илья, стягивая картуз, как в церкви. – Николи допрежь не видал, хоть и каждый год здесь езжу… Как думаешь, мать, к добру это?

– Не знаю… – осторожно заметила бабка Настя, которая за годы Гражданской войны основательно разочаровалась во всех приметах. – Этакая красота, верно, к хорошему… Ну, так что же, трогай, старый, дальше поедем!

Но цыгане, поражённые сверкающими столбами света над водой, не спешили погонять коней. Как-то разом всем вспомнилось, что место здесь хорошее, прекрасный спуск к реке для людей и лошадей, что чуть выше по-над берегом находится богатая станица Замайская и что когда-то, до всех этих никому не нужных войн и революций, они тут уже стояли табором. Посовещавшись, цыгане решили остаться на несколько дней, переждать жару и навестить станицу, откуда в прежние времена, по рассказам старых цыган, даже самая невезучая гадалка не уходила без куска сала.

Стоянку разбили быстро, распрягли лошадей, и стайка чумазых ребятишек с гиканьем и визгом погнала таборный табун к реке. Вскоре прибрежная вода закипела от лошадиных и детских тел. Мужчины принялись ставить шатры, а цыганки потянулись вверх по дороге – к станице, горевшей на солнце золочёными крестами церкви. У шатров осталась Симка, которая, громыхая кандальной цепью на ногах, подхватила ведро и пошла с ним к реке. Спускаясь и придерживаясь рукой за ветви краснотала, она широко улыбнулась уходящей Мери. Та растерянно помахала ей рукой и помчалась вслед за цыганками.

Уже половину лета Мери пребывала в страшном смятении. Ощущение того, что она не понимает какой-то простой вещи, которой никому вокруг не надо объяснять (вроде того, что после дождя трава мокрая), не оставляло её. Через день после возвращения беглой внучки дед Илья привёз из станицы кандалы с длинной цепью, которые Симка спокойно позволила замкнуть на своих лодыжках висячими замками. Ключи отправились в карман старика. Ни один человек в таборе не возмутился тем, что проделывает над внучкой дед, словно это было самое обычное дело. Сама Симка встала, сделала несколько шагов, заметила, что так гораздо удобнее, чем в састэрах, и отправилась к реке чистить песком котелок. И снова никто даже головы не повернул ей вслед. Ошеломлённая Мери видела: цыгане вели себя так, будто ничего не случилось. Никто не смеялся над Симкой, никто её не ругал, но никто и не жалел. Языкатые подружки не дразнили её, но и не сочувствовали. Сама Симка не уронила больше ни одной слезы на людях и преспокойно расхаживала по табору в своих кандалах. Впрочем, Мери подметила, что её теперь ни на миг не оставляют одну. В станицы с гадалками она больше не ходила. За водой или хворостом отправлялась только в обществе взрослых женщин. Свои любимые травки собирала с бабкой и целый день копошилась у шатра с посудой и стиркой. Вечерами Симка даже пару раз выходила плясать и, отбивая любимые «примерчики», громко бренчала железом. На взгляд Мери, это была не пляска, а какой-то кошмар. Но казалось так только ей одной: подружки смеялись и подбадривали плясунью как ни в чём не бывало. А на ночь дед Илья молча продевал цепь через обод тележного колеса, и Симка оставалась до утра, как собака на привязи. Мери не знала, что и думать, не решаясь задавать вопросы даже самой пленнице.

Первое время Мери была уверена: кишинёвец вот-вот объявится, и каждый миг была начеку. Кого же он попросит вызвать Симку, как не лучшую подружку? Но… время шло, один долгий летний день сменялся другим, грохотали грозы, проплывали мимо цыганских телег степь, станицы и хутора, солнце садилось и поднималось… а Беркуло всё не было. По ночам Симка горько, навзрыд плакала, уткнувшись лицом в подушку. Мери обнимала её, шептала какие-то бесполезные утешения и знала, что ничего не может поделать.

Ничего не могла поделать и бабка Настя, которая каждый вечер уговаривала упрямую внучку дать клятву в церкви никогда не встречаться с бандитом-кишинёвцем – и всё! Всё, драгоценная моя девочка! По-прежнему забегаешь, ласточка наша! Но Симка упорно молчала. От отчаяния бабка принималась ругаться, на все лады проклиная «упёртый» смоляковский характер, потом яростно плевалась и уходила из шатра.

– Хоть бы узнать про них что, про мунзулештей тех… – говорил иногда сквозь зубы дед Илья. – Может, этот Беркуло там у себя женился уже, а мы тут девку понапрасну мучим! Ну чего она, как присуждённая, возле шатра сидит?! Не слыхала ты на базаре чего?

Бабка молча качала головой: за это лето ни одной кишинёвки ей не встретилось ни в городах, ни в станицах.

В один из вечеров суровая и насупленная Мери вошла в шатёр, где дремала уставшая после стирки Симка, и решительно уселась рядом.

– Симка! Симочка! Да не зевай ты, хватит, слушай меня! Я тебе что сказать хочу…

– Что?! – Симка мгновенно уселась, отбросила с лица растрёпанные волосы, уставилась на подругу внимательно и тревожно. – Что, Меришка?! Ты ЕГО встретила, да?!

Мери молча, огорчённо покачала головой, и взгляд Симки разом потух.

– А чего будишь-то?

– Симка, я вот что придумала! – Некоторое время Мери молчала, добела закусив нижнюю губу. Симка смотрела на неё настороженно и уже начала пугаться, когда подруга выпалила: – Ключи ведь у деда Ильи, да?

– Ну… Так все же знают, а почему ты спраши…

– Хочешь, я их вытащу?!

– Ка-ак?.. – опешила Симка.

– Вот так! – по лицу Мери было видно, что она сама боится собственных слов. Тем не менее она отчаянно продолжала: – Я сумею, не бойся! Я уже знаю, дед за полночь к коням встаёт, а потом до петухов спит так, что хоть из пушки над ним пали. Я же знаю, что ключи под подушкой. Вытащу запросто и выпущу тебя! Ну, согласна?!

Симка недоверчиво усмехнулась. Покачала встрёпанной головой, зачем-то оправила кофту на груди. Поглядела в широко распахнутые, отчаянные глаза Мери и вздохнула:

– Так вот отчего ты четвёртый день опрокинутая вся ходишь… Мозгуешь, как деда обобрать? Не… Спасибо тебе, но не надо.

– Да отчего же? – растерялась Мери.

– Затем, что я и так убегу, – спокойно сказала Симка. – Как только Беркуло приедет – духу моего тут не будет! А ты сама подумай – вот спёрла ты ключи. Вот дед тебе скажет: «Забожись, что не брала!» Что ты ему ответишь? Ты без божьбы-то врать не умеешь, а туда ж… А тебе же здесь оставаться! Жить здесь! Ты ведь не сможешь этого, дура, я же тебя наскрозь вижу! – Симка грубовато взяла подругу за плечи, заглянула в лицо. – Ты же себя поедом съешь, что воровкой в своей же семье стала! Скажешь, нет? Не годишься ты для таких дел, вот что. Да ещё и…

Договорить она не сумела: Мери всплеснула руками и расплакалась. Симка замотала головой, немедленно взвыла тоже, и обе принялись взахлёб рыдать.

– Выходи, дура несчастная, за Сеньку! Видеть твоих соплей не могу больше!

– Не пойду-у-у…

– Забожись, что выйдешь, как только я убегу!

– А ка-ак же…

– Он хороший, правда… Упрямый только…

– Зна-а-аю…

– О-о-о, чтоб он сдох, ирод, я бы сейчас уже мужней была-а-а… И где этот собачий сын Беркуло таскается?! Два месяца почти! Вот кого до гроба не прощу!

Больше разговора о краже ключей Мери не заводила.

Неладное цыганки почувствовали ещё на подходах к станице: со стороны майдана отчётливо слышались бабьи завывания. Переглянувшись, женщины остановились. Степная дорога переходила в главную, широкую улицу станицы, которая выглядела необычно пустой: даже куры не копошились в кустах, не было видно ни одного казачонка, ни одной девки.

– Дэвлалэ, да что ж у них тут стряслось? – пробормотала бабка Настя, стоя на цыпочках и тщетно силясь заглянуть через высокий забор. – Неужто ни кусочка не возьмём? Ведь завсегда раньше богатое место было… Похороны, что ли, у них? Отчего так бабы воют?

– Может, пойдём отсюда, а? – робко сказала Брашка. – Коль покойник, так им не до нас…

– Пойдём?! – взвилась старуха. – А детей чем кормить будем, расскажи бабке, коль умна через край? Дети-то с мужиками в таборе голодные сидят! – Она огляделась. – Да что ж это ни одной курицы не бегает? Здесь же даже взапрошлогодь, в войну, куры табунами вдоль заборов бродили…

– Продотряд из уезда, должно быть, был, – задумчиво сказала Мери. – Может, здесь же продразвёрстку ещё не отменяли…

Бабка Настя повернулась к ней, но сказать ничего не успела: на улице показались несколько женских фигур. Цыганки притихли, глядя на то, как казачки с сурово-замкнутыми, побледневшими лицами ведут молодую женщину в запылённой юбке и разорванной на груди рубашке. Её медно-рыжие волосы были растрёпаны и висели неряшливыми космами. Она не выла, шла молча, но на её запрокинутом, осунувшемся лице была такая смертная мука, что цыганки, переглянувшись, перекрестились.

– Бабы… Бабы-ы-ы! – тихонько позвала Копчёнка. – Да что там случилось у вас? Аль помер кто-то?

Казачки остановились. Две из них молча, быстро увлекли в хату молодуху в разорванной рубашке, остальные подошли к цыганкам.

– По-омер… – с горькой насмешкой протянула пожилая тётка, у которой на худом морщинистом лице явственно были видны засохшие дорожки слёз. – Казаков у нас постреляли…

– Как постреляли, почему? Кто? – испуганно начали спрашивать цыганки. – Тётушка, расскажи, что случилось-то у вас? Ведь уж покончилась война-то!

– Эх вы! – с сердцем сплюнула в пыль тётка. – «Поко-ончилась»… Кому покончилась, кому ещё галопом скачет! А вам-то, поди, и не начиналась!

– Да ты скажи, что стряслось-то?! – не отставали цыганки. Тётка отмахнулась, повернулась, чтоб уйти, но таборные обступили казачек пёстрой гомонящей стеной, и те, всхлипывая и шёпотом ругаясь, рассказали следующее.

Уже полгода придонские степи сотрясались от лихих налётов «армии» атамана Петра Замайского. Под этим именем, взятым от названия родной станицы, его знали с семнадцатого года, когда молодой казак Петро Стехов вместе с тремя братьями перешёл из Атаманского полка на сторону красных и три года носился с Будённым по пылающему Дону. Богатые донские станицы в то время голодали так же, как и вся Россия, мужчины воевали по разные стороны фронтов. Голод подступал вплотную, станицы некогда вольного Дона начинали роптать, вернувшиеся с войны казаки находили свои семьи разорёнными, хозяйство – в разрухе. Казачий Дон начал волноваться. После разгрома Врангеля в Крыму уцелевшие белые казаки вернулись на родную землю непокорёнными, готовыми любой ценой продолжать борьбу. Вернулись и красные казаки, изрядно подавленные и не понимающие, за что они сражались, если их проклинают собственные семьи, умирающие от голода. Петра Стехова вместе с братьями старик отец не пустил на двор. Услышав злой плач матери: «Убирайтеся, чёртовы дети, нет у меня боле сынов! Из-за вас всё, паскуды, из-за ваших камисаров жидовских!» – Стеховы ушли в степь. А через месяц состоялся первый налёт на занятую красными войсками станицу Черноярскую отряда атамана Замайского. На знамёнах отряда было написано: «За справедливость! За Советы без комиссаров, ЧК и жидов!» В станицах сочли этот лозунг настолько подходящим к обстановке, что к Замайскому хлынули казаки со всех окрестных станиц и хуторов. Атаман действовал умело, налетал внезапно, уходил быстро. Замайцы врывались в занятые красными станицы, разбивали части Красной армии и продотряды, расстреливали командиров, вешали комиссаров, совершали «справедливый раздел» отбитого продовольствия и фуража и призывали пленных вступать в «Свободную казачью армию атамана Замайского».

К лету 1921 года обстановка на берегу Дона была уже настолько угрожающей, что забеспокоились и в Москве. Большевистское руководство бросило на подавление очагов восстания части Красной армии и отряды ЧОНа[36]. Специальным декретом вольным атаманам вроде Замайского обещали полное прощение от советской власти. Атаманы сему обещанию благоразумно не верили и продолжали свои ураганные налёты на красные станицы. В ответ чекистские отряды захватывали семьи атаманов. Было оглашено, что в случае неявки «врагов трудового казачества» их родственники будут расстреляны.

В станице Замайской у родителей Петра Стехова проживали три невестки – жёны сыновей с детьми. В июле 1921 года их арестовал отряд под руководством комиссара Ванды Коржанской. Вместе с чоновцами станицу занял полк Красной армии. Замайская притихла в страхе и ожидании неминуемой беды.

Через четыре дня после взятия в заложники семьи атамана безлунной ветреной ночью на станицу налетел отряд замайцев. Пользуясь кромешной темнотой и внезапностью, мятежные казаки не позволили сонным красноармейцам даже похватать оружие и рубили их шашками. Чоновцы спохватились быстрее, хату с заложниками успели оцепить, лично товарищ Ванда, спрятавшись за оградой крыльца, палила по мечущимся конным силуэтам. Её жёсткий – со звенящим польским акцентом – голос гремел над охваченной ужасом станицей: «Не паниковать! Не показывать спину! Бейте бандитов!»

Выстрелы гремели безостановочно, опомнившиеся красноармейцы перекрыли улицы. Убедившись, что эффект внезапности не оправдал себя, Замайский отступил к Дону.

На рассвете семья атамана, раненые замайцы и станичники, заподозренные в помощи Стехову, были выведены на майдан и расстреляны.

– И ведь баб, жён Петра-то с Васькой… И матерю с батькой… И сына старшего Петрова постреляли! – всхлипывая, шёпотом рассказывали казачки онемевшим цыганкам. – Стёпке тринадцать годков было, ему краском-то говорит: «Иди отседова, сопля, рано тебе…», а он оскалился: «Стреляйте, сукины дети, всё едино к батьке в степь уйду вас, собак, рубать!» Это мальчишка-то, у матери родной на глазах! Ну и… всё! Господи, во что людей превратили, что с ними сделала эта война проклятая… Николи ж такого не было на Дону-то, чтобы баб с дитями… и кто?! Шалава в кожанке, прости меня господи…

– А она кто?.. – тихо спросила Мери, кивнув на хату, из которой по-прежнему слышались судорожные рыдания.

– А это жены-то атаманской сестра, Натаха. Её не взяли. Не знали, мабуть. Она с нами стояла, на страсть всю эту смотрела, – угрюмо сказала пожилая тётка в сбитом на затылок платке. – Стояла молча, смотрела молча, ушла молча… Да вот теперь, видать, не выдержала. Сердце-то – оно ж не голыш донской…

Растерянные и испуганные цыганки только переглядывались. Кто-то из молодых уже всхлипывал. Мери, закусив губу, теребила рваный край кофты.

– Пошли отсюда, – обречённо сказала бабка Настя. – Попусту только ноги били, и впрямь не до нас тут ныне… Тьфу, чтоб я ещё хоть раз хоть в самую добрую примету поверила! «Божья лестница над Доном», тоже ещё… Вот тебе и лестница! Запрягай и трогай с пустым брюхом!

– Эй, куда, куда? – вдруг забеспокоилась толстая казачка. – Эй, вы! Зайдите, ворожеи! Дать-то вам особо нечего, но вы уж расскажите: что там будет-то у нас? Живы-то останемся? Хлеб убрать дадут? Скоро коммуняки со станицы уберутся? Заходите, говорят вам!

Цыганки неуверенно переглянулись и вошли во двор. Несколько вместе с Мери остались на улице, и их тут же окружили станичные женщины. Все хотели узнать новости из соседних краёв, кто-то просил погадать, кому-то требовалось средство от ломоты в костях.

Мери держала за руку девчонку лет семнадцати и с увлечением обещала ей, что не позднее осени та выйдет замуж, когда послышался мягкий перестук копыт по пыли и из-за поворота появился небольшой отряд всадников. Казачки кинулись за заборы. Цыганки на всякий случай встали поближе друг к другу и молча смотрели на приближающихся красноармейцев. Мери, щурясь против солнца, разглядывала их запылённую форму, загорелые сумрачные лица, покрытые засохшей грязью сапоги.

– Тю… цыганки! – заметили наконец их, и сразу несколько человек попрыгали с коней. – Сидор, поглянь! Спляшут, может?

– Да засохни ты… Чичас только плясать… Полна станица покойников…

– Эй, чернявая, гадаешь? – обратился прямо к Мери один из солдат, свешиваясь с седла и протягивая ей руку.

– А что дашь, алмазный мой? – с готовностью отозвалась Мери, задирая голову и беря шершавую, потрескавшуюся мужскую ладонь. – Ой, что вижу, ой, что вижу-у-у… Ой, да сколько ж тебе счастья богом отмере…

– Здравствуйте, Мери!

От этого странно знакомого голоса Мери подскочила, словно ошпаренная кипятком… Прямо перед ней стоял невысокий черноволосый человек в фуражке, сдвинутой на затылок. Его тёмные глаза слегка щурились. И Мери сразу же вспомнила и эти глаза, и это лицо. Лицо красного командира Григория Рябченко, которого год назад раненым принесли в табор.

– Ах! – невольно вырвалось у неё.

Стоящие рядом цыганки молчали. По напряжённым лицам женщин Мери видела: они все усиленно соображают, стоит ли признавать это знакомство и нужно ли это самому краскому.

Рябченко всё решил сам и, улыбаясь, подошёл к растерянным гадалкам.

– Здравствуйте, товарищи цыганки! Здравствуйте, Мери, здравствуйте, тётя Настя! Вот ведь чудо, что вы здесь! А где Илья Григорьевич? Вы остановились на реке? Петька, Ваня, дядя Егор – все здоровы?

– Ой, Григорий Николаевич, живы?! Слава богу, слава богу, драгоценный вы наш! – загалдели с несколько преувеличенной сердечностью цыганки. – А мы-то тогда уж как переживали, что вы раненый да недолеченный из табора на войну ускакали! Дед Илья-то здоров! Вот мы его обрадуем, что с вами встретились! Да вы сами приходите к нам вечером! Стало быть, здесь теперь воюете?

– Стало быть, воюем. – Улыбка исчезла с лица Рябченко. Он снова посмотрел на Мери. Та ответила прямым, спокойным взглядом.

– Я рад вас снова видеть, Мери. Вы… стоите табором за станицей?

– Да. – Мери покосилась на цыганок. – Хотите – заходите в гости прямо сейчас, Григорий Николаевич.

– Спасибо. Возможно, вечером. Сейчас меня ждут. – Рябченко посмотрел через головы цыганок куда-то в конец улицы. И взгляд этот показался Мери невесёлым. В следующую минуту командир вскочил в седло и отряд полетел по дороге. Цыганки смотрели ему вслед, покачивая головами.

В открытое настежь окно избы Стеховых, временно переоборудованной под сельсовет, падал закатный луч. Рыжее тревожное сияние заполняло комнату, отражалось в воронёном стволе лежащего на скатерти «нагана», и Ванда Коржанская, торопливо читающая измятые бумаги, досадливо отодвигалась от бьющего в глаза солнца. Со стороны станицы по-прежнему доносились бабьи причитания: там готовились к похоронам расстрелянных. Коржанская уже несколько раз с досадой поглядывала на распахнутое окно, но в комнате было невыносимо душно, и закрыть створки она так и не решилась.

Хлопнула дверь, в комнату вошёл Рябченко.

– Вы хотели меня видеть, товарищ Коржанская?

– Хотела, товарищ комполка. – Товарищ Ванда подняла глаза. – Садитесь.

Рябченко то ли не услышал этого предложения, то ли не захотел его выполнить. Подойдя к окну, стал смотреть на излучину Дона, всю розовую от заката.

– Думаю, вы знаете, почему я вас искала.

– Я мыслей, товарищ Коржанская, читать не умею. Будет лучше, если вы объясните.

– Сегодня, кажется, уже двадцать шестой, не так ли? – пристально глядя в спину краскому холодноватыми зелёными глазами, спросила товарищ Ванда. Рябченко не ответил, не обернулся к ней.

– Двадцать шестой дезертир из вашего полка за неполный месяц! – отчеканила Коржанская. – Бойцы Красной армии тикают, как тараканы из-за печи, – и от кого?! От белых атаманов! От этого бандита Стехова! Бойцы хвалёного полка Григория Рябченко, который мне сам Будённый рекомендовал как лучший на Дону!

– Так и есть, – не оборачиваясь, подтвердил Рябченко.

– Товарищ комполка!!! – Тяжёлая рукоятка «нагана» грохнула о стол с такой силой, что несколько щепок отлетели к порогу. – Потрудитесь не стоять спиной, когда с вами разговаривают!

– Потрудитесь и вы не долбить в стол «наганом». Ему это не на пользу. – Рябченко медленно повернулся, смерив Коржанскую спокойным и холодным взглядом. – Я, знаете ли, седьмой год на войне. И между прочим, на фронтах, а не в кабинетах. И не в подвалах.

– Не смейте оскорблять меня, товарищ комполка!

– Держите себя в руках, товарищ комиссар!

Несколько мгновений Рябченко и Коржанская смотрели друг на друга. Затем товарищ Ванда, вполголоса выругавшись по-польски, сказала:

– Не стоит нам, думаю, разводить дискуссию о том, кто и где больше воевал. Хочу лишь напомнить вам, что, пока мои люди преследовали по степи Стехова, ваши успешно дезертировали. Это факт.

– Это НЕ факт! – сердито возразил Рябченко. – Во-первых, двадцать шесть человек – ещё не весь полк. Во-вторых, дезертиров на войне, к несчастью, всегда хватало. Если их поймают, с ними поступят по всей строгости революционного закона. А в-третьих… – Он умолк, отвернулся от Коржанской, слушающей его с саркастической улыбкой. Несколько раз медленно прошёлся вдоль стены.

– Ну же, продолжайте, товарищ Рябченко! – с усмешкой подбодрила комиссар. – В-третьих, будет то, что ваши бойцы категорически отказываются расстреливать контру! И не один раз, а систематически! Мотивируя это, видите ли, тем, что «по безоружным не стреляют»! Что это за кодекс чести короля Артура в вашем полку, Григорий Николаевич? Что за белоперчаточные замашки?!

– Мои бойцы привыкли рубиться в боях, – сквозь зубы сказал Рябченко. – И трусов у меня в полку не было никогда. Кстати, и дезертиров тоже. За всю войну человек пять от силы набралось бы.

– Не морочьте мне голову, товарищ комполка! – снова вспылила Коржанская. – Пять человек за всю войну – и двадцать шесть за минувший месяц?!

– Именно так. Думаю, вы догадываетесь, в чём дело.

Коржанская снова иронически приподняла тонкие брови. Когда молчание уже начало затягиваться, она отвернулась к окну. Холодно сказала:

– Вы чистоплюй и анархист, товарищ Рябченко. А я не такая дура, как вам, видимо, кажется. Когда я ехала к вам на место убитого Лагутина, меня предупредили, что с вами могут быть проблемы. Это даже странно: абсолютно пролетарское ваше происхождение – и замашки выпускника кадетского корпуса. Что вы развели в полку?! Почему ваши бойцы смотрят на меня как на сатану и цедят сквозь зубы, что расстреливать пленных и заложников недостойно?! И ссылаются при этом на комполка! Не много ли вы взяли на себя, товарищ Рябченко? Свои сомнительные убеждения вы ставите выше линии партии, выше указаний ВЦИК и товарища Ленина?!

– Лично мне никаких указаний о расстреле пленных от товарища Ленина не поступало, – очень медленно, тщательно выбирая слова, сказал Рябченко. Загорелое лицо его казалось спокойным. – Я два года на Южном фронте, и всё это время от моего начальства шли приказы переправлять пленных в тыл. А тех, кто согласен перейти на сторону Красной армии, брать в полк. Что я и делал. А своих бойцов я учил не позорить Красную армию грабежом населения и…

– Это ваши-то не грабят население?! – взвилась Коржанская. – Да я в первый же свой день в полку объезжаю средь бела дня хутор – и вдруг из кустов прямо на меня вываливается этот ваш…

– Лыбатько.

– Он самый! Вот с такой курицей под мышкой! И при виде меня доблестно драпает! Я, разумеется, велела арестовать, разоружить, доставила его к вам, надеясь на соответствующие меры, а вы!..

– Что – я? – Рябченко поднял на комиссара абсолютно серьёзные чёрные глаза. – Цыпу мы с бойцом тётке вернули. Она его, между прочим, треснула по морде сковородником и меня тоже грозилась достать! Решительная такая гражданка…

– А вам непременно нужно было самому позориться с этой несчастной «цыпой»! У Лыбатько есть командир части!

– Якимов ранен, в лазарете. А до него именно я был у Лыбатько комроты, так что разобраться с тёткой было именно моей обязанностью. Лыбатько потом по моему приказу связали и заперли в сарае…

– Ну да, ну да! А вечером вы пришли к нему в этот сарай и орали так, что в Ростове было слышно! Мол, ещё одна курица, петух или головастик у мирного населения – и вы его лично расстреляете перед строем!

– Я что-то не то орал?..

– …А поскольку мне рассказывали, что вы никогда не повышаете голоса на бойцов, то, подозреваю, это был спектакль именно для меня! Лучше бы вы действовали как полагается командиру регулярной Красной армии!!! А вы вместо этого, прооравшись, закрываете дверь и проводите с арестантом три часа неизвестно за какой беседой! Уже под утро я заглядываю туда – а легендарный комполка Рябченко, оказывается, дрыхнет на соломе! В компании провинившегося бойца! Храпят оба так, что крыша шатается! И ординарец с винтовкой рядом стоит и бдит вовсю, чтоб никто товарища комполка не беспокоил!

– Ну, тут виноват… Не спал две ночи до этого.

– Не паясничайте, Григорий Николаевич! Вы не подумали о том, что Лыбатько мог элементарно вас застрелить и смыться?

– Лыбатько – меня?! – удивился Рябченко. – Что он – бандит? И из чего застрелить, коли вы его разоружили?

– Из вашего же «нагана»!

– Да не было у меня никакого «нагана»! Чтоб я к своим бойцам входил с «наганом»?!

Коржанская только вздохнула. Помолчав, сердито продолжала:

– А через час я вижу этого самого Лыбатько, рубит дрова возле кухни с довольной рожей, как ни в чём не бывало! Вы его даже не наказали!

– Ванда Леховна, мы ведь не в Белой армии, – заметил Рябченко. – И отодрать его нагайкой я никак не мог… Хотя, пожалуй, не мешало бы. Другого наказания Лыбатько, ей-богу, не заслужил. Я его знаю с восемнадцатого года, храбрый боец, за товарища душу положит. Не всегда сознательный… Но это у него обычно с голодухи.

– Вы всегда таким образом покрываете своих людей? – съязвила Коржанская. Рябченко коротко взглянул на неё, перестал улыбаться.

– Я, товарищ комиссар, никого не покрываю. Если бы Лыбатько после этого поймали снова, поверьте, я бы выполнил своё обещание насчёт расстрела. Но этого не понадобилось. Краж головастиков больше не было, и я не понимаю…

– Всё вы понимаете! «Головастиков»… Вы распустили полк! Вся дисциплина держится только на вашем личном авторитете! И не говорите мне об их революционном сознании, его и в помине нет! Кто в Бердичеве устроил еврейский погром с вашего ведома? Сам командарм тогда приезжал разбираться!

– С моего ведома – погром?! – Рябченко переспросил комиссара очень тихо, но, взглянув в его лицо, она невольно осеклась. – Напомню, что погром этот был прекращён лично мной! И из третьей роты было расстреляно за это двенадцать человек зачинщиков! По решению Ревтрибунала! А роту собирались расформировать по приказу командарма! Однако приказ был отменён…

– …потому что эти ваши погромщики всей ротой валялись у командарма в ногах! И выли, как бабы, что пусть накажут как угодно, только чтоб от вас не забирали! Тьфу!

– Неправда, никто там не валялся!

– Валялись-валялись! И выли! Как при царском режиме! И командарм их крыл по матушке так, что… что…

– …в Ростове было слышно, – подсказал Рябченко.

– Думаю, даже в Москве!

– Согласен, ничего хорошего, – сумрачно подытожил комполка. – Но дисциплина была восстановлена, и население успокоилось. И хочу ещё напомнить, что вся третья рота была ко мне направлена после того, как весной в Таврии был расформирован за разложение одиннадцатый полк Первой Конной. Я этих бойцов не знал, в бою с ними ещё не был. Мои люди такого бы, ручаюсь, не устроили никогда. И так прикручивать гайки не пришлось бы. – Рябченко снова прошёлся по комнате от стены к стене. Не глядя на Коржанскую, сказал: – Я не вижу надобности, товарищ комиссар, восстанавливать против Красной армии казацкое население. Вы находите в этом противостояние линии партии? Миссия расстрелов контрреволюционного элемента возложена на вас и ваших людей. С чем вы и справляетесь прекрасно. Каждый должен своё задание выполнять.

Коржанская резко вскинула голову, отчего несколько прядей упало ей на лицо. Не смахивая их, товарищ комиссар в упор смотрела на командира. Тот, казалось, не замечал этого, поглядывал за окно, где под обрывом уже тускнел, становился холодно-серебристым вечерний Дон. Лицо Рябченко по-прежнему было неподвижным.

– Не вам, товарищ комполка, напоминать мне о моих задачах, – наконец звенящим от ярости голосом сказала Коржанская. – Кажется, это мне придётся вам напомнить о том, что творится сейчас в стране! Я всего полтора месяца как с Тамбовщины, мы бились там с антоновцами! В Сибири ничуть не лучше! На Дону – бандит на бандите, в любой станице можно найти оружие, чуть ли не пулемёт в каждом доме, и все разом могут подняться! Помните, что здесь в девятнадцатом творилось?! А сейчас ещё хуже может быть! Даже дети готовы воевать, грызть нас зубами! Вот сегодня вы пытались вывести из-под расстрела стеховского мальчишку, а помните, что он вам бросил в лицо?! Что убьёт вас при первой же возможности! И именно так и сделал бы! Я сама имела глупость год назад в Бесскорбной освободить из-под ареста сыновей вахмистра Дронова – помните такого?!

– Ещё бы…

– Отлично, а я уж думала, что позабыли! Им было двенадцать и пятнадцать, если не ошибаюсь! Они вернулись в свою станицу, мгновенно сколотили банду из таких же волчат и в первую же неделю полностью вырезали продотряд из уезда! В том числе… – Голос Коржанской вдруг прервался, она грубо, по-мужски выругалась, бросила на стол «наган», который до сих пор держала в руках, и хрипло закончила: – В том числе мою младшую сестру. А перед тем как её убить, они ещё и… О-о-о, чёрт, проклятые, проклятые твари!

Наступило тяжёлое молчание. Рябченко, отвернувшись от окна, внимательно смотрел на комиссара. Та, резко проведя ладонью по лицу и отбросив наконец за спину недлинные светлые волосы, глухо и устало сказала:

– Вы только не подумайте, что у меня родственные чувства заклинило. Зося была настоящим бойцом революции и долг свой выполняла до конца. Мы с ней были готовы к тому, что не увидимся больше, и коль уж так вышло, что она первая… Но поймите наконец, товарищ Рябченко, что сопливое ваше милосердие давно пора оставить! Иначе нас попросту раздавят эти станичные бандиты! Кровью и железом можно с ними разговаривать, кровью и железом, и больше – никак! В партии это понимают, а вы – нет! И, право, я не знаю, как нам с вами договариваться!!!

Рябченко отошёл от погасшего окна. Коротко взглянул на неподвижную фигуру у стены. Негромко сказал:

– Не думайте, что я вам не сочувствую, Ванда. У меня самого родни нет никакой… К счастью, наверное. Но друзей на войне я потерял много. И понять вас могу.

– Мне ваше сочувствие ни к чему, – отрезала Коржанская, отворачиваясь.

– Уверен. Но договариваться нам с вами всё же как-то придётся, коль вас ко мне направили комиссаром. Мой полк бросили на подавление мятежей – мы сражаемся. Труса у меня в бою никто не празднует, с этим, я думаю, вы не поспорите. А по поводу моих дезертиров… Всех их я знаю поимённо. Трошин, который ушёл вчера, – казак соседней станицы Бессветной. У него там были старые мать с отцом. Бессветную мы спалили, как вы помните, дотла.

– Разумеется! Там полно было замайцев! И отбивались они до последнего, нам каждый дом приходилось брать с боями!

– Именно. Красноармеец Трошин не захотел участвовать в этих боях. Кроме того, мои бойцы рассказали мне, что его родная сестра была замужем за братом Стехова. Это её вы расстреляли сегодня. Все, кто дезертировал прежде, тоже казаки из этой местности.

– Так вы их оправдываете?!

– Да поймите и вы, Ванда, здесь повсюду люди дохнут с голоду! – взорвался Рябченко. – Целые хутора вымирают, а мы…

– Неужели?! – вскинулась и Коржанская. – А вот представьте, когда мы брали семью Стехова, его жена пыталась совать моим чоновцам вот такой шмат сала и бутыль самогона! «Детей отпустите, ребятки, договоримся!» Самогон, который, между прочим, гонят из зерна! Голодающие, чёрт их возьми! А у них под полом мы нашли сотню царских червонцев да ещё бриллиантовые цацки! Их ведь нужно ещё как-то переправлять в уезд, а у меня все верные люди ранены! А то, что вы взяли в Бессветной, – деньги, золото, оружие?! Думаете, это умирающие с голоду их прятали?! Кого мне теперь отправлять в Новочеркасск с этими ценностями? Ваших бойцов, которые спят и видят, как бы смыться в свои станицы поближе к бабам и самогону?!! Вы сами случайно не из этой местности, товарищ комполка?!! Вам ещё не приходили мысли о том, чтобы…

– Товарищ комиссар!!! – заорал вдруг Рябченко так, что зазвенело оконное стекло, и кулак командира полка с треском опустился на столешницу. Стол жалобно крякнул и просел на один бок. В комнату заглянули и тут же спрятались испуганные рожи красноармейцев. «Наган» Коржанской пополз по накренившемуся столу, и комиссар едва успела поймать своё оружие. Вкладывая его в кобуру, она сдержанно сказала:

– Простите меня, Григорий Николаевич. Я вспылила… Да и стол мы с вами, кажется, всё-таки добили.

Рябченко невесело усмехнулся, снова отошёл к окну и долго молчал, оперевшись обеими руками о подоконник. Коржанская пристально смотрела ему в спину. Словно чувствуя этот взгляд, комполка негромко сказал, не оборачиваясь:

– Мне доложили, что банда Цыгана опять объявилась. Того самого, которого вы гоняли по Херсонщине. Зря мы надеялись, что его застрелили тогда…

– Да, я тоже об этом слышала, – сквозь зубы, с досадой процедила Ванда. – Мы его тогда всё же здорово потрепали, положили почти всю банду, а он, сукин сын, опять ушёл! – Она принялась широкими шагами мерить комнату. – Действительно, товарищ комполка, пора уже с ним кончать!

– Кстати, Ванда, у вас нет сведений, в самом ли деле он цыган или это просто кличка?

– Не знаю, – задумчиво сказала Коржанская. – Говорят разное. Наверняка даже люди из его банды не знают, по крайней мере те, кого мы допрашивали. По физиономии, кажется, чистокровный цыган… Но может оказаться и евреем, и бессарабцем… Как только получу подкрепление из уезда, подумаем, как с ним лучше покончить… если, конечно, он ещё не ушёл в Крым. И закончим на этом, пока мы всё в этой комнате не переломали. Но имейте в виду, вы меня ни в чём не убедили.

Рябченко усмехнулся, потёр о штаны разбитый кулак и направился к дверям. Коржанская между тем, перегнувшись через подоконник, вслушивалась в шум и гам, доносившийся от станицы.

– Кажется, это цыганки там так орут? Те, которые сегодня приехали? Вот кого было бы неплохо расспросить про Цыгана! Они-то должны знать! А это действительно ваши знакомые? Мне сказали, что они вам чуть не на шею сейчас кидались при встрече!

– Да… знакомые. – Рябченко обернулся с порога. – Они спасли меня год назад. И парень из этого табора воевал у меня ещё на Кубани. Очень хорошие люди, товарищ комиссар.

– То есть нынче вечером вы в таборе? «Эй, ямщик, гони-ка к «Яру»?» – не удержалась Коржанская.

– Очень бы хотел, – не замечая насмешки, задумчиво сказал Рябченко. – Но никак не успеваю. До свидания, товарищ комиссар.

Хлопнула дверь. Оставшись одна, товарищ Ванда достала кисет с махрой, быстро и умело скрутила солдатскую «козью ножку» и некоторое время молча курила, стоя у темнеющего окна. Затем выбросила в кусты окурок и, подойдя к открытой двери, крикнула:

– Чернецова и Харченко ко мне! Живо!

– Да, и живой-здоровый, говорю тебе! – в который раз повторила бабка Настя, прилаживая над костром котелок и поглядывая на сидящего возле шатра внука. – На мой взгляд, и не изменился командир твой! Верно, придёт вечером в табор!

– На Меришку посмотреть? – поинтересовался Семён. – Или на меня?

– Да мы про тебя и ни слова не сказали! – рассердилась старуха. – Очень нужно было, когда ты во второй раз дезертир!

– Никакой я не дезертир, говорил уж… – Семён отвернулся от бабки, посмотрел за шатёр, откуда слышались приглушённые девичьи голоса: Мери что-то обсуждала с Симкой.

– Вон кого прятать придётся, – сердито сказал Семён, кивая на сестру. – Коли Григорий Николаевич придёт да эту дуру в цепях увидит, угадай, что будет?

– Надо будет – припрячем. Скажу деду. – Бабка наконец управилась с котелком, осмотрелась и вдруг сощурилась, глядя вдаль, на дорогу. – Дыкх…[37] кажись, кто-то к нам идёт. Баба вроде.

Не успела она закончить – а к шатру уже подлетела оборванная, возбуждённо галдящая стайка таборных ребятишек.

– Гаджи явья! Эй, пхури Настя, гаджи кэ амэн явья![38]

– Вижу, вижу уж без вас! Меришка! У тебя глаза молодые, поглянь – кто там?

– Не знаю, – озадаченно сказала Мери, выйдя из-за шатра и вглядываясь в одинокую фигуру на дороге. – Казачка… Верно, погадать в табор пришла.

Женщина тем временем приблизилась к палаткам. В руках её был большой холстинный узел. По вспухшим, красным глазам было видно, что ещё совсем недавно она плакала. Некрасивое, широкое лицо в россыпи веснушек было сумрачным, губы сурово сжаты. Поперёк лба легла тяжёлая складка. Рыжие волосы были аккуратно убраны под платок, и по этим медным прядям Мери и узнала её. И чуть слышно сказала по-цыгански, обернувшись к старухе:

– Тётя Настя, это Наталья… Помнишь, её вели по улице казачки? У неё утром расстреляли сестру и племянника…

Старуха, помедлив, кивнула и, отойдя к цыганкам, негромко сказала им несколько слов. А казачка подошла прямо к шатру, окинула цыган беглым взглядом и поздоровалась:

– Доброго вечера вам!

– И тебе доброго, милая, – настороженно ответила Мери. – Погадать пришла, изумрудная? У нас гадалки хорошие, мы тебе со всей душой…

– Кто старшой у вас? – не слушая, перебила её Наталья. Цыгане переглянулись, загомонили. К казачке, попыхивая трубкой, подошёл дед Илья в окружении взрослых мужчин. Наталья не спеша, с достоинством поклонилась ему. Старик ответил тем же, вопросительно посмотрел на женщину из-под сросшихся сивых бровей. Наталья, присев у костра, сосредоточенно принялась развязывать свой узел. В нём оказались сало, солонина, кусок копчёного мяса, мешочек, туго набитый крупой, свёрнутая домотканая материя. Последними появились три золотые царские десятки. Выложив их на половик, Наталья молча подняла глаза на деда Илью. Тот так же молча переглянулся с цыганами, присел напротив женщины и коротко спросил:

– Чего ты хочешь?

Наталья обвела глазами смуглые, настороженные, уже слегка испуганные лица мужчин, сгрудившихся вокруг. Хрипло сказала:

– Цыгане, это всё, что в доме есть. Последнее вам принесла. Ради бога… Ради господа бога, сеструхиных детей заберите! Святое дело сделаете, сироты они теперь… – и, не сдержавшись, заплакала, тихо, без слёз.

– Ты их у себя спрятала, да, милая? – чуть погодя спрашивала старая Настя, сидя рядом с казачкой и внимательно глядя в её лицо. – Они сестру твою взяли и сына старшего, а других ты спрятала… так? Правду я говорю?

– Я б и Стёпку спрятала, видит бог… – глухо ответила Наталья. – Да он не схотел, с матерью пошёл. Ему, вишь, батька велел беречь её. А Ксеньку с братьями не нашли, они в то время по-над Доном бегали, козу искали… Да, слава богу, кто-то из баб их упредить успел. Прибежали по потьмам ко мне… А я их и на двор пущать поначалу боялась, ведь и ко мне коммуняки-то приходили! Уж ночью в анбаре спрятала. – Она вдруг обернулась к старой цыганке, схватила её за руку. – Вы поймите, цыгане, эта комиссарша-жидовка вовсе скаженная! Про неё по станицам такие страсти рассказывают, что хребет стынет! Постреляет детишек-то Танькиных… А чем они виноваты, ангельские души? И меня застрелит… Не поверишь, я их как у себя на базу увидела, чуть не сказала: «Подите прочь, деть вас некуда!» Это племянникам-то кровным, сиротинкам безгрешным! Стоят все белые передо мной, губы трясутся… Васька ведь вовсе малой, пяти годов нет… Фролка мало старше… А я им этакое чуть не брякнула! Слава богу, кой-как с собой совладала… У меня ить своих трое, что с ими-то станется, коли чего?!

Старуха молча кивала, держа женщину за руку.

– И что дальше-то будет? Что дальше с нами будет?! В станице-то народ всякий… Все знают, что у Петра с Танькой четверо дитёв-то было. Покуда молчат… А как откроет рот паскуда какая-нибудь?.. Петька Стехов ить не святой, ох, не святой… Тут на него и в родной-то станице много народа обижено. Казаки-то многие за красных воевали, так Петька их семьи-то тож шашками рубал и дома палил. Не ровён час, кто скажет, что я его детишек от Чеки хороню… что будет-то и со мной и с ими? Впору самой вешаться…

– А если им со станицы уехать? – тихо спросила старая цыганка.

– А куда ихать-то? – уныло пожала плечами Наталья. – Одних ведь я их не пущу, далеко ль они ушлёпают? А Ксеньке-то четырнадцать! Уж всё, что надо, отросло – не ровен час, солдатне на глаза попадётся! А ежели мне с ими, так тут же комиссарше-то донесут, что Натаха-то из станицы тишком смылась… Да ведь у меня и самой девки! Да, черти бы их драли, красивые! И так уж замучилась их по закуткам хоронить! Ох, грехи наши, и что поделать-то? Сидеть только дома под божницей да смерти дожидаться…

Старая цыганка повернулась к мужу. Дед Илья не заметил этого: он тяжело смотрел в погасшие угли костра. Подавленно молчали цыгане.

– Цыгане, я вам всё, что есть, принесла, – вздохнув, сказала Наталья. – Христом-богом прошу – заберите детей. Не век же им у меня в анбаре под ларями хорониться! Я ведь их даже до ветру выпустить боюсь!

– Да, милая, мы бы взяли… – медленно, глядя при этом на мужа, заговорила старая Настя. – Но ты и сама думай, как им у нас житься-то будет? Тяжело у цыган без привычки…

– Да не к вам же навовсе! – Наталья повернула к ней посветлевшее лицо. – У меня на Ганыче сестра мужняя живёт! Вам же всё едино мимо ехать, отвезите до неё детей! Всего-то крюка малого дать по степи, вас-то кто обыскивать да допрошать станет?! Отвезите, цыгане! Помогите за-ради Христа, ить как их по-другому со станицы-то спровадить? У вас же свои дети есть, нешто душа не болит?

– Со ласа тэ кэрас, ромалэ?[39] – вполголоса, будто ни к кому не обращаясь, спросил дед Илья. – Ласа раклэн?[40]

Цыгане переглянулись, нестройно, одобряюще загудели. Кто-то из женщин горестно покачал головой. Мери сидела, уткнувшись лицом в колени, Симка бережно поглаживала её по спине. Дед Илья посмотрел на жену, коротко кивнул. Аккуратно собрав с половика золотые монеты, молча вложил их в руку казачки, и Наталья машинально сжала ладонь. По лицу её ползли медленные слёзы.

– Да ты не плачь, яхонтовая, не плачь… – задумчиво сказала старуха. – Заберём мы сирот твоих… вот только как их в табор-то поведёшь? Сама же говоришь: в станице люди разные. Ну как углядят, донесут? Что тогда и с тобой, и с нами станется?

– Может, ночью? – с надеждой предложила Наталья. – Перед самым светом? Потихоньку пролезем…

Дед Илья молча, отрицательно покачал головой. Снова наступила гнетущая тишина.

– Тётя Настя… – вдруг сказала Мери, поднимая голову и глядя на старуху сухими, решительными глазами. – Я, кажется, знаю, как лучше это сделать.

На следующий день, уже перед закатом, когда огненно-рыжий веер только разворачивался над Доном, вся станица Замайская, высыпав на базы, с изумлением наблюдала, как по главной улице станицы торжественно шествует толпа цыганок с детьми. Таборных женщин было десятка два, молодых и старых, босоногих, в пёстрых пыльных юбках. В середине толпы величаво плыла старуха с длинными седыми косами, свисавшими из-под синего, сдвинутого на затылок платка. Детей же было в три раза больше, чем женщин, – грязных, взъерошенных, с голыми чёрными ногами, чумазыми рожицами. Они вертелись под ногами цыганок, тянули руки к шарахающимся казачкам, прося хлебца, приплясывали в пыли и кричали звонкими, пронзительными голосами. Вся эта команда прошла через станицу, поглядывая через заборы. Но все ворота в станице были заперты, и лишь у Натальи Замётовой неосторожно осталась открытой калитка. Таборные гадалки радостно ввалились в неё всей толпой, цыганята рассыпались по широкому двору, молодые цыганки полезли в хату, громко гомоня и прося «кусочков», а несколько взрослых женщин побежали через двор к хозяйственным постройкам. Но у самого амбара их настиг зычный голос спохватившейся хозяйки:

– Да что же это, люди добрые, за нашествие?! А ну вон отсюда, поганки! Вон пошли, зараз из ружжа стрелю! Поналезли, тараканихи, во все щели носы позасунули! Нет для вас ничего! Прочь пошли из анбара и мелюзгу свою забирайте! Нам своих детей кормить нечем!.. Кыш, кыш, вам говорят!

Понимая, что Наташку пора спасать, соседки вбежали во двор и общими усилиями вытолкали возмущённо галдящую ораву цыганок за ворота. Те оглушительно вопили и проклинали станичных «сквалдырниц», призывая на их головы разнообразные кары господни. Дети визжали истошными голосами, носились как угорелые, выныривая прямо из-под рук у казачек с прихваченными в Натальином дворе тряпками, сушёными яблоками, свёклой и всякими полезными в хозяйстве вещами. Двое самых чёрных и замурзанных, явно прихватив что-то особо ценное, спрятались под фартуком бабки, и та дунула со двора с молодой резвостью. За ней подхватились и умчались, огрызаясь на бегу, остальные цыганки. Вслед им летела бурная брань казачек и заунывные причитания Натальи:

– Да что ж это за наказанье за такое! Ить на миг калитку незапертой оставила, сейчас они и поналезли, вороны треклятые! Ни одной нитки на дворе не оставили! И брюкву всю похватали – как на грех, сушить разложила! Поросюк-то мой последний жив ишо в хлеву-то?.. Вот ить племя сорочье, хужей продразвёрстки, и что за напасть такая?.. Бабы, да хватит уж им вслед гавкать, что толку – их вон и не видно уже! Помогите лучше добро собрать! Ить всё пораскидали, все сундуки повывернули, заразы… Вот ей-богу, чичас до табора пойду и мужикам ихним нажалуюсь!

Но цыганок уже и след простыл.

Когда женщины вернулись в табор, над Доном спустились сумерки, и возле палаток дымили костры. На дороге маячила высокая фигура деда Ильи, нетерпеливо расхаживающего по обочине.

– Ну, что? – отрывисто спросил он, когда цыганки поравнялись с ним. Старая Настя, окружённая хохочущим табунком ребятни, помахала ему рукой.

– Здесь, вот они. – Бабка показала себе за спину. Невесело усмехнулась краем губ. – Веришь ли, насилу их у себя из-под фартука выволокла, не хотели выбираться!

За спиной у старухи, намертво вцепившись руками в её подол и испуганно глядя на сумрачного старика цыгана с кнутом за поясом, стояли два чудовищно грязных мальчугана. Было очевидно, что сходство с таборными детьми им придавали долго и тщательно. Только русые головы и серые, широко распахнутые от страха глаза говорили о том, что это не цыганята. Около них, тревожно обнимая их за плечи, стояла худенькая девчушка с растрёпанными косами, которые скрывал пёстрый платок, в линялой кофте и по-таборному рваной юбке. Её перепуганное лицо тоже было вымазано сажей до неузнаваемости.

– Ну, совсем цыганка получилась! – со смешком заметила старая Настя. – Да не дрожи, миленькая, никто тебя здесь не обидит, и братиков твоих тоже!

– Кто из вас Васька, а кто Фрол, скажите мне перво-наперво? – тем временем допытывалась Мери у мальчишек.

– Я Фрол, – поборов дрожь в голосе, ответил мальчик постарше, лет десяти, невысокий, но крепкий и широкий в плечах. – Тётя цыганка, вы нас украли?

Младший мальчишка немедленно заревел.

– Не украли, глупый, – сердито сказала Мери, ловко вытирая нос малышу подолом юбки. – Зачем брата попусту пугаешь? На что нам вас красть, когда у нас своего такого добра полно хозяйство? – Стоящее вокруг оборванное, чумазое «хозяйство» дружно захихикало. – Тётя Наташа сказала же вам – мы вас только на соседний хутор отвезём, к другой вашей тётке, Дусе! И всего-то! Голодные небось?

– Не дюже, – солидно сказал Фрол, но Васька широко открыл зарёванные глаза и закивал.

– Вот это дело! Это правильно! – обрадовалась Мери. – Сейчас мы вас накормим, спать положим… Спали когда-нибудь в палатке цыганской, а? Хорошо! Перину вам дам, подушки большие, разноцветные! А утром и поедем с богом…

– Это правда, что мамку со Стёпкой коммуняки постреляли? – серьёзно спросил Фрол, снизу вверх глядя на Мери серыми взрослыми глазами. Та вздохнула, перекрестилась.

– Правда… Только ты не плачь, маленький. Мамка твоя у бога на небе уже… И брат тоже. Они вас сверху видят и думают: вот какие казаки у нас остались, совсем взрослые! Не плачут, друг о дружке думают, сестру берегут! Всё, всё, успокойся… Ксенька, и ты хватит носом хлюпать! Чяворалэ, что вы там выстроились? – крикнула она таборной ребятне. – Ведите раклэн в табор, кормите, учить мне вас? Да смотрите, кто обидит – догоню и сама шкуру спущу!

Цыганята обступили Стеховых плотной толпой, с нестройным сочувственным гомоном повели их к табору. Следом пошли цыганки. На дороге остались двое стариков и Мери.

– Ну, что, опять холеру себе на голову нашли? – с опаской спросил дед Илья. – А ну как искать этих раклят будут? А ну как в табор придут?!

– Не будет их никто искать, – устало сказала Мери, провожая глазами уходящих детей. – Эта Наташка просто напугана до полусмерти, вот и вбила себе в голову, что комиссары детей непременно расстреляют. Ну, взгляни на них, Илья Григорьич, они же маленькие! Кто таких к стенке ставит?

Дед Илья неопределённо крякнул, с сердцем махнул рукой. Повернувшись к табору, сощурил глаза:

– А это что там ещё такое? Чего разгалделись? И конь чей-то стоит… Кого ещё черти нам на голову принесли? – и быстро зашагал к шатрам. Старая Настя и Мери, переглянувшись, поспешили следом.

Возле шатров взгляду их представилась замечательная картина: посреди табора, в окружении хохочущих и хлопающих себя по коленкам цыган, стоял комполка Рябченко. Увидев подошедшего деда Илью, он повернулся к нему, протянул руку:

– Яв бахтало, Илья Григорьич! Сыр тырэ грая?[41]

– Наисто дэвлэскэ[42], Григорий Николаевич! – невольно рассмеялся старый цыган. – Дыкхэн, чявалэ, саро сэрэла романэс! Бэрш прогэя – а ёв сэрэл![43]

– Ко мне чужие языки всегда быстро прилипают! – тоже смеясь, объяснил Рябченко. – Когда в Бердичеве стояли у евреев, я через неделю уже с хозяйкой говорил по-еврейски. Ну, как живёте, товарищи? Всё так же по степям ездите?

– Как все – из кулька в рогожку переворачиваемся, святым духом питаемся, – усмехнулась старая Настя. – Слава богу, что и ты здоров. А помнишь, как у меня в шатре одной ногой на том свете лежал? А девки мои тебя выхаживали? Чаёк мой помнишь?

– Ну, уж это, помирать буду, не забуду, – поморщился Рябченко. – Из чего ты его варила, тётя Настя? Бр-р… Жжёная тряпка на керосине пополам с колёсной мазью?

– Ха! Я его своим чайком вылечила, а он морду воротит: «на караси-ине»… – притворно обиделась старая цыганка. – Садись лучше ужинать с нами, Григорий Николаевич! Наварили кой-чего, что бог послал. Уж прости, петь-плясать сегодня не будем тебе. Грешно плясать, когда у людей горе. – Она мотнула головой в сторону дальних крыш. Станица стояла тихая, тронутая вечерними тенями. Такая же тень легла на лицо Рябченко, когда он проследил за взглядом старухи.

– Да… верно, – коротко сказал он, обводя взглядом цыган. Помолчав, вдруг заторопился: – Впрочем, я просто так зашёл… поздороваться со всеми. Мне пора, товарищи.

Но тут цыгане со смехом вцепились в него со всех сторон.

– Да ну?! Куда?! Э-э, нет, начальник родненький, от цыган голодным ещё никто не уходил! А ну, садись сюда, к костру нашему садись! Сейчас ужинать будем! Побудь, побудь с нами, Григорий Николаевич, когда ещё увидимся – бог знает! Мы-то завтра поедем, в дорогу нам надо, да! Сенька, подвинься – расселся, как царь!

– Вот не ждал, что мы снова увидимся, Смоляков, – сказал Рябченко, присев на вытертый половик напротив Семёна. – Мне сказали, что ты дезертировал из вагона вместе со своим вороным.

– Вороной без меня дезертировал, товарищ комполка, – без улыбки сказал Семён. – Вот клянусь вам, сам не знаю, как он умудрился из вагона выскочить. Что значит цыганский конь! И что вы меня всё дезертиром ругаете? Нешто я меньше других воевал? Под Перекопом я, поди, ног не делал, при вас до самого Крыма был!

– Это верно, – подтвердил Рябченко, поглядывая на насторожившегося деда Илью. – Не поверишь, Илья Григорьич, ваш Сенька один ходил на разведку в занятые беляками города! Пройдётся спокойно в цыганском виде по окраинам, осмотрит все укрепления, поговорит с людьми, чуть ли не все пулемёты с орудиями сосчитает – и назад, через перешеек, в свою часть! Ни разу никто и не заподозрил!.. А под Перекопом… Помнишь, Смоляков, когда меня взрывом сбросило с коня?

– Я-то помню, а вот вы, поди, нет. До самого лазарету в себя не приходили, я уж думал – всё… Зря вороной мучается, нас двоих выносит, – по тёмно-смуглому лицу Семёна скользнула едва заметная тень. Дед Илья неопределённо покряхтел, на внука взглянул без всякого одобрения, но тот смотрел в огонь и взгляда этого не заметил.

– Я ещё и в Крыму говорил, товарищ комполка, хватит с меня войны вашей. Цыганам на ней делать нечего. А тут уж, коли мы те места проезжали, где мой табор кочует, уж просто грех было под откос не соскочить! Хотите, вам наша Меришка по старой памяти споёт? Весёлую, так, конечно, грешно нынче, а долевую что ж не спеть? Сбага[44], Меришка!

– Мери, если вы не хотите, то не стоит, – поспешно сказал Рябченко, и девушка невольно улыбнулась. Переглянулась с сидящей у шатра Симкой, и подруги завели на два голоса старую песню:

Ах, с дому радость, ромалэ, улетела,

Да не вернуть её назад.

Знать, судьба моя такая на роду написана…

Глубокой ночью над Доном, высеребрив его излучину и разогнав по берегам туман, взошла луна. Возле песчаной косы по колено в воде бродили цыганские лошади, изредка тихо фыркали, клали морды друг другу на спины. То и дело возле них появлялась то одна, то другая лохматая тень, которая, с минуту понаблюдав за табуном, сонно брела обратно к шатрам. Табор спал, спали дети. У палатки деда Ильи чуть краснели тлеющие угли, изредка обдавая слабой вспышкой света две сидящие фигуры – мужскую и девичью.

– Так вы действительно не уехали с армией Врангеля, княжна?.. – задумчиво спросил Рябченко.

– Товарищ комполка, это уже наконец смешно! – полусердито отозвалась Мери. – Не понимаю, что вас так удивляет. Я ещё год назад говорила вам, что при любом положении вещей останусь здесь.

– Говорили, помню. Но я, признаться, тогда вам не поверил. И когда вы перестанете называть меня «товарищ комполка»? Вы ведь не мой боец!

– Как только вы перестанете называть меня княжной. Уж вам-то как коммунисту даже должно быть стыдно! Только зря пугаете цыган. Я тут давным-давно для всех Меришка. – Она покосилась в темноту, туда, где возле шатра, на раскатанной рогоже, лежал Семён. Оттуда доносилось размеренное сопение, но Мери знала: он не спит.

– Замуж, однако, вы пока ещё не вышли.

– Присматриваюсь. Торопиться мне некуда. – Мери чувствовала на себе пристальный, внимательный взгляд Рябченко. «Отчего он не уезжает?» – с досадой думала она, поглядывая на дальнюю палатку Копчёнки, в которую цыганки затащили приведённых из станицы казачат. Их накормили и уложили спать, но Мери всё же тревожилась оттого, что сама ещё ни разу не заглянула туда. Цыганки шепнули, что Ксенька несколько раз спрашивала о ней.

– Табор уезжает завтра? – вполголоса спросил Рябченко, проследив за её взглядом.

– Да… мы спешим.

– Отчего? Раньше вы подолгу стояли на одном месте. Вы ведь только вчера утром приехали?

– Стало быть, так нужно. Цыганские дела, – пожала плечами Мери. – Но мы все были рады увидеться с вами.

– По-моему, я только наделал переполоху, – усмехнулся Рябченко. Помолчав и глядя через плечо Мери в темноту, спросил: – Табор снимается из-за детей Стеховых?

Мери ответила не сразу. Рябченко напряжённо всматривался в её застывшее лицо с опущенными глазами.

– Кто вам рассказал об этом, Григорий Николаевич? – наконец негромко спросила она. – Донесли в станице?

– Нет, – серьёзно ответил Рябченко. – Просто, если вы собирались это скрыть от меня, цыганкам не стоило вопить на весь берег: «Гаравэньти раклэн, лоло рай явья!»[45] Я действительно хорошо помню цыганский язык.

– Вам надо было идти не на войну, а в дипломатический корпус с вашим знанием языков! – съязвила Мери, всеми силами стараясь скрыть охватившее её смятение.

Рябченко, пропустив насмешку мимо ушей, спокойно продолжил:

– К тому же я своими глазами наблюдал из окна правления, как цыганки вертятся на дворе Замётовой. Да и табор слишком быстро засобирался прочь. Сами видите, здесь только сложить два и два.

– Да, и с арифметикой у вас всё обстоит чудно. – Мери незаметно перевела дух. – Что же теперь, товарищ комполка? Вы прикажете расстрелять этих… белоатаманских выродков? И меня вместе с ними? Ведь это я, а не цыгане, спрятала их, и по моей просьбе табор должен уехать…

– Княжна, кто дал вам право оскорблять меня? – ровно выговорил Рябченко.

Костёр неожиданно вспыхнул, затрещав разломившейся головнёй, вспышка обдала хмурое лицо красного командира. Не дождавшись ответа, он сказал:

– Честное слово, напрасно вы устроили это похищение младенцев. Их всё равно никто бы не тронул. Я бы этого, по крайней мере, не допустил.

– Вот как? – холодно спросила Мери, пряча под мышками предательски дрожащие руки. – Их старшего брата, мать, тётку и бабку с дедом вы превосходно расстреляли вчера утром!

– Во-первых, расстреливал не я, а чекисты товарища Коржанской… – тяжело начал Рябченко.

– Не вижу большого различия!

– Во-вторых, вы знаете, например, о том, что их отец неделю назад в станице Сукровной вырезал семью председателя сельсовета Зорина? И старух, и женщин? Жену Зорина запороли нагайками до смерти! А грудных детей пьяные замайцы попросту покидали в колодец во дворе!

– Ой, боже мой… – ахнула Мери, сморщившись и закрыв лицо руками. – Боже мой, что делается с людьми…

Некоторое время они сидели молча. Мери прятала лицо в ладонях, Рябченко молча, сердито сворачивал самокрутку. Из темноты за ним, приподнявшись на локте, внимательно наблюдал Семён.

– Григорий Николаевич… – наконец прошептала Мери. – Вы ведь… вы позволите табору уехать завтра? Нас не арестуют?

– Разумеется, нет. – Рябченко, всё ещё не глядя на взволнованную княжну, тщательно раскуривал самодельную папиросу. – Мери, у меня и с памятью всё в порядке. Я хорошо помню, чем обязан вам.

– Не мне, а цыганам, товарищ комполка!

– Вам, – с нажимом повторил он. – Это вы меня с того света вытащили! И казаки только из-за вас меня тогда не убили! Так что, Мери… Я бы дал вам уехать, даже если бы у вас под юбкой прятались три взрослых атамана. С усами и пулемётами. Правда, меня самого после этого поставили бы к стенке… И это было бы справедливо.

Мери нервно улыбнулась. Вздохнула, долго сидела молча, глядя на то, как в высвеченной луной воде бродят цыганские кони.

– Вам не смешно, когда вы говорите о справедливости, товарищ Рябченко? – негромко спросила она наконец. – Посмотрите, что происходит сейчас, когда вы наконец разбили и буржуев, и господ. Казаки хватаются за оружие, потому что их дети умирают с голоду, а со дворов вывезена продотрядами последняя еда. С кем вы сейчас воюете, Григорий Николаевич? С женщинами и детьми? С теми самыми людьми, которых вы ещё недавно так пламенно освобождали? Год назад вы уверяли меня, что не стреляли никогда в безоружных людей!

– Мы, Мери, с бандитами воюем, – сдержанно заметил Рябченко. – Я их безоружными не припомню.

– Безоружны их семьи, которые вы берёте заложниками, – глухо сказала Мери. – Я не хочу, право, обижать вас. Я понимаю, что война – это война. Но то, что вы сейчас делаете, отвратительно.

Снова наступило молчание. Рябченко курил, аккуратно стряхивая пепел с «козьей ножки» в мокрую траву, посматривал через реку на чёрные крыши станицы; Мери, обхватив руками колени, молча глядела в гаснущие угли.

– Мери… – наконец снова заговорил Рябченко. – Представьте себе на минуту, что мы перестанем делать всё это… «отвратительное». Признаемся сами себе, что ничего у нас не вышло, вернём в Петроград царя-батюшку…

– Каким образом? Воскресите из мёртвых?!

– Найдётся какой-нибудь, уж свято место пусто не бывает, – без улыбки заверил Рябченко. – Господа явятся из-за моря, вернут себе свои имения, перевешают на дубах тех, кто их добро по хатам растащил. Что же дальше, княжна? Россия сейчас в развалинах. Народ, как вы верно заметили, помирает с голоду. Вы полагаете, господа начнут думать о том, как всех накормить? Да они об этом никогда в жизни не думали! Они не знают, как это делается – думать о тех, кто на них батрачит! Вы полагаете, Британия, Польша и прочие антанты дадут нам спокойно встать на ноги? Россию мгновенно растащат на куски! И так быстро, что мы с вами оглянуться не успеем! Вы в самом деле считаете, что это будет лучше?

– Григорий Николаевич, но ведь… – Мери не договорила, резко обернувшись на донёсшийся с дороги конский топот. Рябченко, нахмурившись, встал. Дробный стук быстро приближался, и через мгновение, вылетев намётом из тумана, почти у ног Рябченко спешилась Ванда Коржанская.

– Я так и думала, что вы здесь, – чуть запыхавшись от быстрой скачки, сказала она. Острый взгляд комиссара скользнул по спокойно поднявшейся ей навстречу Мери. – О… я вам помешала, кажется? Какая-то старая романтическая привязанность?

– Товарищ комиссар! – крайне изумлённо сказал Рябченко. – Это Мери… Меришка, таборная цыганка. Она спасла меня год назад.

Коржанская внимательно посмотрела на Мери. Та ответила приветливым взглядом, улыбнулась, стараясь загнать поглубже встрепенувшийся под сердцем страх. Она знала, что краском не выдаст её этой женщине в кожанке, но по спине холодной змейкой проползли мурашки.

– Худого ничего не думайте, товарищ комиссар, – вдруг послышался знакомый голос, и с рогожи во весь рост поднялся Семён. – Меришка – моя жена, с товарищем командиром просто по старой памяти разговаривает.

Мери и опомниться не успела, а он уже подошёл и встал рядом, спокойно глядя на неё. Коржанская, смерив взглядом его взъерошенную фигуру, холодно улыбнулась.

– Мне нет до этого никакого дела, товарищ цыган. А вас, Григорий Николаевич, я прошу вернуться в станицу… – Она придвинулась вплотную и тихим голосом сказала несколько слов. Выслушав её, Рябченко нахмурился и обернулся в поисках своего коня.

– Сей минут заседлаю, товарищ командир, – пообещал Семён и исчез в тумане. Коржанская уже была в седле, нетерпеливо похлопывала свою каурую по крупу, смотрела вдаль, туда, где мигала одиноким жёлтым огоньком станица. И нарочито повернулась спиной, когда Рябченко протянул руку Мери.

– Что ж, прощай… Меришка.

– До свиданья, Григорий Николаевич. Береги вас судьба, – ровно ответила Мери, как можно вежливее вытягивая свою ладонь из горячей руки Рябченко. А тот, как нарочно, все не пускал и не пускал эти тонкие, нетерпеливо подрагивающие в его руке пальцы. И освободил Мери лишь тогда, когда Семён, ведущий в поводу большого гнедого коня, подошёл вплотную.

– Стряслось что, товарищ комполка?

– Всё может быть… Смоляков, табору будет лучше уйти отсюда как можно быстрей, – отрывисто, провожая взглядом нырнувшую в палатку фигурку Мери, сказал Рябченко. – Вскоре может начаться бой.

– Снимемся, – кивнул Семён. – Помогай вам бог.

– А это правда? – вдруг в упор спросил Рябченко, взглянув на своего бывшего бойца чёрными, странно блестевшими в темноте глазами. – Ты женишься на княж… на Мери?

Семён коротко, без улыбки кивнул. Некоторое время краском и цыган молча смотрели друг на друга.

– Товарищ комполка! – послышался с дороги резкий голос Коржанской. Рябченко пожал руку Семёну и взвился в седло. Обе лошади с места взяли в карьер, и вскоре стук копыт стих вдали. А из шатров уже начали выглядывать сонные и встревоженные цыгане.

– Ромалэ, надо уезжать! – крикнул Семён. – Дед! Мой командир говорил, что тут палить с часу на час начнут! Нужно ехать нам!

– Ох ты, чёрт, ни поспать, ни вздохнуть не дадут! – с сердцем выругался старый цыган. – Утром ведь и так собирались! Давай шатры стягивай! Настя, Меришка, где вы там, увязывайтесь! Да Симку от колеса отцепите!

Из шатров вылезли сонные цыгане, потянулись к лошадям. Женщины принялись торопливо связывать узлы, клали их на телеги, туда же несли спящих детей. Нахмуренная бабка Настя вместе с Мери и Симкой кидала в телегу подушки. Семён быстро, споро запрягал лошадей, ему помогал дед. Вскоре табор выполз на дорогу и тронулся в путь. Луна ушла в облака, и ночную степь накрыло тьмой. Телега деда Ильи ехала последней.

Мери шла рядом с колесом, вполголоса разговаривая с восседающей на подушках Симкой. Позади слышались мягкие шаги вороного, на котором ехал Семён. Симка, сощурившись в темноте, рассматривала чёрный силуэт брата. Затем, свесившись с телеги, шепнула Мери:

– Куда ж ты, дура, мчишься?! Пожди хоть чутку… Долго ему коня мучить, за нами еле-еле трюхать?!

Смущённая Мери замедлила шаг. Подождала, пока телега с чуть слышно хихикающей Симкой уедет далеко вперёд. Услышав, как смолк перестук копыт за спиной, остановилась совсем, не оглядываясь, спросила:

– Это ты?

– А ты кого ждала? – Семён спрыгнул с коня и, прежде чем Мери сообразила, что он собирается делать, крепко взял её за плечи.

– Пусти, не надо… – пробормотала Мери, с изумлением чувствуя, что, вместо того чтобы отстраниться, сама тянется к нему. Они обнялись прямо посреди дороги, молча, в кромешной темноте. И Мери почувствовала, как разом стали горячими, а там и мокрыми глаза. Сказать она Семёну так ничего и не смогла и стояла молча, уткнувшись лицом в потёртую рубаху парня и слушая, как часто, тревожно стучит его сердце. Она даже не сразу поняла, что Семён что-то говорит ей.

– Что ты? Сенька? Я не слышу…

– Меришка, ну сил же нет… – глухой, горячий шёпот рядом. – Что ты за глупость себе в башку вбила? Сколько я ещё без тебя буду?! Вот что, злыдня, говори сей минут – когда свадьбу хочешь делать?! Или женимся по-людски, или… или я на тебе прямо сейчас посреди поля женюсь! Или вот опять на войну уеду! Будешь тогда…

– Кончилась война-то! – съязвила Мери, мгновенно похолодев внутри. – Или, думаешь, специально для тебя новую начнут?

Семён резко, почти грубо отстранил её.

– Я вот не пойму – ты что, издеваешься? – Голос его изменился так, что Мери вздрогнула. – Ты что, не видишь, что Симку нашу уже в дурь попёрло? Ведь сколько времени прошло! И где кишинёвец этот?!

– Но, может быть… – начала Мери.

– Ничего не может быть! – зло перебил Семён. – Кабы у меня из-под носа тебя увезли, я в тот же день за тобой бы воротился! В тот же! И в ту же ночь тебя увёз – вместе с цепью! На первом же хуторе у кузнеца её сбили бы – и поминай как звали! А этот Беркуло, чтоб он подох, о чём думает?! Где он, скажи! Уж поди, кишинёвку за себя взял! А вы, две дуры, невесть чего ломаетесь! Все кишки ты мне уже вымотала!!!

Мери растерянно молчала, думая о том, что Сенька, может быть, прав.

– Пойми, я ведь слово дала, – наконец через силу выговорила она. – Пока Симка закована, я замуж не пойду. Если узнаем, что её Беркуло женился, дед же с неё цепь снимет? Да? Или, может, ей самой надоест… Но только так.

– Ну и пропади ты к чёртовой матери! – взвился Семён. – Я вижу, чяёри, тебе любой пустяк годится – лишь бы замуж не идти! Передумала, поди, за цыгана-то?! Может, за моего комполка захотела?!

– Что?.. – опешила Мери. Обвинение было настолько немыслимым, что она потеряла дар речи и могла лишь тщетно таращить глаза в темноту.

– А вот то!!! Видал я сегодня, как он тебе башку морочил, а ты ему улыбалась во все зубы! Так ты не мучайся, княжна! Ежели чего, я с тебя слова не брал! Можешь хоть сейчас вслед за краскомом!.. Юбку задери да скачи галопом за дивизией!

– Боже мой… – только и смогла прошептать она. – Да… да как же тебе не стыдно?!

Семён, не ответив, взлетел на вороного, яростно зарычал на него и унёсся в потёмки вслед за табором. Стук копыт вскоре стих. Оставшись одна посреди пустой дороги, Мери потерянно глядела в темноту. И подскочила от неожиданности, когда совсем рядом послышалось пыхтение, а из придорожного тумана вдруг появилась старая Настя.

– Смотрю – куда это ты делась, девочка? – невозмутимо объявила она, приближаясь. – Уж решила – заблудилась…

Мери молча пошла вперёд. Она изо всех сил старалась дышать ровно и спокойно, но заговорить не могла. По лицу бежали слёзы.

– Ты смотри, дрожишь вся! Ажно дымишься! – Старая цыганка пристроилась под её торопливый шаг, пошла рядом. – Плюнь… мужик есть мужик. Что с них, дураков, взять? Какими родились, такими и помрут, а других взять негде. Привыкай. А коль не можешь, лучше не связывайся с ним. Вся эта смоляковская порода такая – бешеная. Дед мой молодым ещё хужей был.

– Да я уже привыкла… – вздохнула Мери. Помолчав, всмотрелась в тёмную, тихую степь вокруг. – Тётя Настя… может, этот Беркуло и впрямь не вернётся?

Старая цыганка только с сердцем махнула рукой, прибавила шагу и исчезла в темноте.

* * *

В середине августа в «петуховке» грянула новость: на углу Спасоглинищевского открылась моссельпромовская пивная. Весть принесла взбудораженная до крайности студенка Сула, которой Нина поначалу даже не поверила:

– Как это – пивная? Сула, вам показалось, должно быть? Разве власти разрешат?..

– Ой, да ну вы мне ещё не верить будете, Антонина Яковлевна! – Суламифь, прижимая к груди стопку учебников, таращила для убедительности и без того огромные карие глаза. – Я вам ей-богу говорю, что так и написано: «Пивная с бесплатной закусью после шести вечера»! Подите да взгляньте сами! Мы с Лидкой чуть не рухнули насмерть, когда из техникума бежали!

– Понаоткрывали… – проворчал, оторвавшись от растрёпанной книжицы, поэт Богоборцев. – Уже плюнуть некуда от этих трестов хапучих да магазинов! Теперь вот ещё и пивная!

– Дожились, скоро и рестораны откроются! – не могла успокоиться Сула. – Зря столько лет промучились, а всё опять станет как было! Вот увидите, первым делом жидов из столицы попрут! Ой, и кто ж мне тогда техникум закончить даст? Ой, вот надо было тётю Фаю слушать, когда она меня замуж за счетовода уговаривала!

Молодые люди были правы: НЭП, объявленный Советской властью в марте 1921 года, понемногу набирал силу. Озадаченная Нина на другой день по дороге со службы заглянула всё-таки посмотреть на возрождённое питейное заведение, блистающее новой вывеской на углу Спасоглинищевского. На Солянку она вернулась в глубокой задумчивости и не сразу услышала, что ей кричит со двора Светка.

– Мама, мама, к тебе дядя Миша с Живодёрки пришёл! Там с ним Машка возится, самовар приволокла! Скажи ей, чтоб сюда пришла!

– А ты почему здесь, обалдуйка?! А ну, домой пошла, бессовестная! – рассердилась Нина, но Светка наспех одёрнула подол юбчонки и ускакала как коза. Взволнованная Нина заторопилась домой, на ходу гадая, что могло случиться у живодёрских, если Скворечико в первый раз за полгода заявился к ней.

– Что такое, Мишка, беда у наших?! – с порога, не здороваясь, выпалила она. Скворечико, сидящий у стола со стаканом дымящегося чая, повернулся к ней. Маша, протирающая полотенцем бок старого самовара, испуганно подняла глаза на мать.

– Доброго вечера, сестрёнка, – улыбнувшись, сказал Мишка, и Нина, сразу же поняв, что никакой беды не стряслось, облегчённо выдохнула.

– Хорошая у тебя девочка, настоящей хозяйкой будет, – кивнул он на разулыбавшуюся Машеньку. – Не сосватали ещё?

– Сдурел? – фыркнула Нина, снимая жакет и машинально взбивая пальцами волосы. – Девочка, спасибо тебе, умница моя, я дальше уж сама, иди играй. Тебя там Светка звала… Мишка, чай – вода, ужинать по-настоящему надо! Подожди, я сейчас…

– Не нужно, не хочу, – отказался он. – Ты сядь, я ненадолго, по делу.

– По делу?.. – совсем растерялась Нина, неловко опускаясь на табуретку напротив. В комнате было сумеречно, и в этой полумгле худое лицо Скворечико, которого она так давно не видела, показалось ей ещё более заострившимся и неуловимо постаревшим. В больших тёмных, без блеска глазах сквозила усталость и какая-то непонятная тоска, напугавшая Нину гораздо больше, чем морщины на Мишкином лбу. Она поспешила зажечь лампу, и тени бросились по углам комнаты. Мишка не спеша огляделся.

– Так ты одна живёшь? – спросил он, глядя через плечо Нины в открытое окно, за которым звенели детские голоса. – На службе-то всё слава богу? Девки здоровы?

Нина пожала плечами.

– Не жалуюсь. Вы все там как, на Живодёрке? Я слышала, у тебя сын родился.

– Родился. Могла бы и прийти на крестины-то.

– Незваной в гости не хожу, не приучена, – против воли Нины в её голосе прозвучала жёсткая нотка. Мишка коротко взглянул на неё, снова отвернулся.

– Обижаешься всё?

– Много чести будет. Как Танька твоя?

– Что ей сделается… Здорова, слава богу.

В комнате повисла неловкая тишина. Нина упорно смотрела в медный бок самовара, не пыталась возобновить нелепый разговор. Краем глаза видела, как Мишка достаёт папиросы. Над столом поплыл крепкий запах махорки.

– Ты слыхала, что порядки меняются? – всё-таки первым не выдержал Мишка. – Со дня на день рестораны разрешат!

– Слышала. Надумал снова хор сбивать?

– Знамо дело, людям кормиться надо. Не все же вроде тебя гимназию кончали.

– Или вроде тебя реальное, – без улыбки кивнула Нина. – Ты-то чего решил снова за гитару браться? Я слышала, что на фабрике техником работаешь.

– Работаю, и что с того? Жить-то нужно. Ты меня послушай лучше! – Мишка повернулся к ней, впервые за вечер посмотрел в упор тёмными, большими глазами. – Завтра мы всем домом в Леонтьевский переулок идём, там комиссия…

– Чего?..

– Ну, комиссия от Пролеткульта, проверяет, годимся в артисты или нет. Споём-спляшем, аттестат ихний получим – и в Петровский парк. Там Кленовский наш открывает что-то… Ты с нами пойдёшь?

Нина озадаченно молчала. Затем пожала плечами.

– Да к чему, Мишка? Я со службы уходить не собираюсь. Там и сухой паёк дают, и жалованье уже за июнь выплатили… А у Кленовского невесть что ещё и получится.

– Да нет, там дело верное! – невесело улыбнулся Мишка, и Нину снова словно по сердцу резануло этой улыбкой. – Я же сначала сам с Вадимом Андреичем переговорил! Уж всё решено, ресторан открывается, и помещение прежнее, эльдорадовское, ему дают – за нами только дело! Так Кленовский говорит, что без тебя чтоб и не появлялись! Что он программу только с Ниной Молдаванской начнёт! Если я тебя не уговорю, он сам приедет и на колени встанет, так и сказал. Мы подумали – чего уважаемому человеку в годах позориться?

«Так вот в чём дело», – подумала Нина.

– Нинка, ну что ты, переломишься? – уже серьёзно спросил Мишка. – Поди завтра с нами, спой этим пролеткультовцам что-нибудь, бумажку получи. И сама потом с Кленовским объяснись, коли не хочешь больше в кабак идти. А по-моему, так хватит тебе на машинке стучать. Ты же певица всё-таки, возвращайся. Ежели, конечно, тебя твой чекист отпустит.

Нина пристально посмотрела на него. «Успокойся, – приказала себе. – Только поскандалить не хватало».

– Я, Миша, сама себе хозяйка, – сдержанно сказала она.

– Да ну? – криво усмехнулся он. – Перед кем ломаешься-то, Нинка? Со мной уж и не притворяться могла бы.

– Что?! – Нина растерялась так, что с минуту не могла выговорить ни слова и молча смотрела в насмешливое, ставшее чужим, незнакомым Мишкино лицо. – Скворечико, да ты с ума сошёл? Совсем с головой плохо?! Или пьяный?! Что ты мне такое говоришь? Сам в гости пришёл, да ещё и…

– Не беспокойся, уйду сейчас, – сквозь зубы пообещал Мишка. – Верно, волнуешься, что твой чекист меня здесь застанет? И подумает что-нибудь?

– Мишка!..

– Он тебе, должно быть, не велел с цыганской роднёй якшаться? То-то ты и в гости за полгода не зашла ни разу!

– Мишка!!! – громко, испуганно ахнула Нина, вскакивая из-за стола, и стакан с чаем, упав на пол, разлетелся на хрустальные осколки. Гремя, покатился к стене серебряный подстаканник.

Скворечико умолк на полуслове. «Всё… – Кто-то спокойно и холодно сказал у него в голове. – Всё». Отчётливо чувствуя, что хватил через край, что давно пора заткнуться, Мишка уже сам не понял, как у него вырвалось:

– Он с тобой хоть расписался, Наганов этот?! Или просто в гости наезжает?! У всех соседей на глазах?

Нина задохнулась, словно от страшной, внезапной боли, закрыла глаза. А когда снова открыла их, у Скворечико пробежал по спине мороз.

– Яхонтовый мой… А ты не припомнишь случаем, от кого тебя твоя мать родила? – очень тихо, спокойно спросила она. – От графа Оденского. А сестёр твоих – от купца Стряхина. А брата младшего – от генерала… Доходная цыганка была Прасковья Дмитриевна! Папаши-то ваши с ней венчались или так пользовались?

– Что ты, шалава, мать мою цепляешь?! – выругался Мишка, вскакивая. – Сама не хоровая, не понимаешь?! Оденский за неё в хор тридцать тысяч отдал! Всё, что у него было, продал! Стряхин – двадцать пять платил! Все цыгане тогда обзавидовались! Да мать их и любила, и первого мужа, и второго! И третьего! А ты, холера, даром за своим чекистом пошла! Как шваль уличная!

– Шваль уличная, золотой, даром никуда не пойдёт, – издевательски сообщила Нина. – Так ты, бедненький, потому бесишься, что тебе денег недодали?! Что чекист за меня ни копейки в хор не отдал и даром, сволочь такая, пользуется?! А я тебе, голубь мой, вот что скажу! Дед мой таборный, Илья Смоляко, коли бы узнал, что его дочку какой-нибудь генерал за деньги взять хочет, на эти деньги и смотреть бы не стал! Хоть гору ему из золота насыпь – не взглянул бы! Связал бы дочку, как колбасу, в телегу бы кинул – и ходу! Чтоб перед роднёй не срамиться! Отродясь в таборах так не было, чтобы за деньги с гаджом путаться можно, а без денег – ходи мимо, не суйся к честной девочке! А вы бутербродниками были, бутербродниками и сдохнете! И мать твоя своего первого-второго-третьего потому любила, что они брильянтами перед ней трясли! Что-то в нищего цыгана её за всю жизнь влюбиться не угораздило! Экая удача-то!

– Так ты теперь, пхэнори, вся из себя таборная стала?! – заорал Мишка так, что забился огонёк в лампе. – Ты сама всю жизнь в Новой деревне романсы господам не пела?! Ну, так скажи, скажи своей таборной родне, что по рукам пошла! Сильно твой дед Илья обрадуется?!

– И где ты, морэ, совесть схоронил? – устало спросила Нина, отворачиваясь от Мишки и садясь на край табуретки. – Не был ведь таким… Танька, что ли, довела совсем? По рукам я сроду не ходила. Наганов ко мне пальцем не притронулся.

– Забожись! – хрипло, недоверчиво сказал Мишка, не сводя с неё глаз.

– Да кто ты такой, чтоб я тебе божилась? – тихо, с нескрываемым презрением сказала Нина, вытирая полотенцем пролитый чай на столе. – Мать с отцом на небе это знают, я тем и спокойна. Когда умру и к ним приду, они меня ничем попрекнуть не смогут. Я своего рода не позорила. А уж тем, что за деньги под гаджэн ложилась, – тем более.

– Так твой Наганов тебе за так эту комнату дал?!

– Вообрази – за так, по доброму знакомству, – холодно улыбнулась Нина. – И за полгода один раз сюда зашёл – чаю попить да узнать, как мы устроились. Мне ты, конечно, не поверишь, так поди соседей спроси. Дурак ты, Скворечико… Да он со мной что угодно сотворить мог, когда я под следствием была! И ты про это знаешь, и я, и все цыгане!

– Мы бы тебя спрятали!

– Да? – совсем уж ледяным голосом переспросила она. – А когда за мной среди ночи конвой приехал, что-то ты меня грудью от них не закрывал! Преспокойненько так стоял и смотрел, как меня солдаты уводят… Да не сверкай ты глазами, дурак… Думаешь, я тебя судить за это буду? Полный дом детей был, стариков… Вы и сделать ничего не смогли бы. Но только Наганов меня ни тогда не тронул, ни сейчас. Видит бог, мне в голову не приходило, что такие мужики ещё на свете есть.

Скворечико тяжело молчал, глядя в пол. В комнате повисла гнетущая тишина.

– Ладно, Мишка… Что нам теперь ругаться, дело прошлое, – наконец, вздохнув, сказала Нина. – Ступай с богом, поздно уже. Я спать хочу.

Мишка покорно поднялся, стянул со спинки стула потёртую куртку. Под подошвой его сапога хрустнули осколки разбитого стакана. Нина пошла за ним, на ходу кутаясь в шаль: вечер был тёплым, но её бил озноб.

Она проводила гостя до скрипучей калитки, долго возилась с проржавевшей щеколдой. Мишка в ожидании смолил папиросу, носком сапога сдвигал в кучку рассыпанные щепки.

– Так не пойдёшь завтра с нами? – спросил он, когда Нина справилась со щеколдой.

– Сказала уже, что не пойду, – усмехнулась Нина. – Иди, жену обрадуй. Поди, до потолка запрыгает! И скажи ты этой дуре, чтоб романсов комиссии не пела! Времена уже всё-таки не те. Удачи вам. – Она повернулась и пошла к дому.

Вернувшись в комнату, Нина, к своему изумлению, обнаружила там непринуждённо расположившуюся за столом Иду Карловну Штюрмер.

– Ниночка, вы меня простите, ради бога, что я к вам вот эдак, по-рабоче-крестьянски, без приглашения, – величаво сообщила она. – Но вы с вашим родственником так… м-м… темпераментно беседовали, что наш пиит Богоборцев уже рвался вас спасать! Я его еле удержала и пообещала, что сама к вам загляну. Вы живы и здоровы, как это приятно! Девочки ваши сидят у студенток.

– Да, жива, – проворчала Нина, с досадой вспомнив о том, что они со Скворечико, вопя благим матом друг на друга, и не подумали перейти на цыганский. Теперь вся квартира в курсе личной жизни и Нины, и Мишкиной матери. – Час уже поздний, Ида Карловна, и…

– Ниночка, я сию минуту, немедленно исчезну. – Старая лиса и с места не двинулась. – Это всё, конечно, совершенно не моё дело, и я сейчас рискую раздружиться с вами навечно. Но, может быть, ваш родственник немного прав? Может, вам стоит вспомнить, что вы – Нина Молдаванская, что по вас с ума сходил весь Питер? Может, об этом вспомнят наконец и власти?

– Ах, бросьте, Ида Карловна… – слабо улыбнулась Нина, садясь за стол и обеими руками встряхивая выбившиеся из причёски волосы. – Властям не до цыган. Я даже представить себе не могу, с чем они завтра выйдут к комиссии. Извините меня, я очень устала.

Намёк был слишком откровенным, и Штюрмер величественно поднялась. Расстроенная и злая Нина забрала дочерей из комнаты студенток, уложила их спать, а сама до утра провертелась в постели без сна.

Несколько дней спустя, вернувшись со службы и пробегая по коридору «петуховки», Нина неожиданно была остановлена зычным знакомым басом:

– Боже мой! Антонина Яковлевна! Очаровательны, как всегда! Сколько лет, сколько зим!

– Полгода назад всего виделись, Вадим Андреевич! – рассмеялась Нина, входя в комнату Иды Карловны и протягивая руку для поцелуя Вадиму Кленовскому, когда-то самому известному импресарио Москвы. – А вы-то здесь какими судьбами?

– Нахально напросился в гости! Идочка, – Кленовский галантно поклонился в сторону сидящей за роялем Штюрмер, – моя добрая знакомая, я сейчас пытаюсь устроить ей прослушивание в РАБИС…[46] а она возьми и проговорись, что у неё теперь в соседках сама Нина Молдаванская! Я поначалу ей и не поверил: в голову не могло прийти, что вы уйдёте с Живодёрки! Убедился лишь тогда, когда ваш хор явился к комиссии без вас!

– И как всё прошло? – невольно заинтересовалась Нина.

– Ой… Ой, и не спрашивайте… – Кленовский по-кошачьи сморщился и замахал короткими ручками. – Чтоб я ещё хоть раз… Ведь только из уважения к памяти вашего покойного батюшки!.. Но больше – ни за какие мильоны, слово старого еврея-комедианта! Всё было, как я и опасался! Отряд солисток в вечерних платьях и – «Сияла но-о-очь… Луной был полон са-а-а-ад… Лежа-а-али…». Вы думаете, кому-нибудь в комиссии оказалось интересно, чем был полон сад и кто в нём лежал? Ни-ко-му! Такого фиаско Татьяна Петровна не имела никогда в жизни, я уверен! Да и прочие тоже! Один только Миша аттестат получил!

Нина вздохнула, чувствуя всё же некоторое злорадство от того, что Танька-Лиска провалилась.

– Дурой была, дурой и осталась… Говорила я ей – продавай платья, не понадобятся больше! А Мишку, стало быть, они взяли?

– Ну, вы же знаете Мишу… Знаете, как он играет… Его полчаса слушали не перебивая! И вы представляете, что за штуку он отколол в конце?! С «венгерки» прямо перешёл на «Варшавянку»! Комиссия просто хором встала! О-о-о, Ниночка, как, право, жаль, что вас там не было…

– Ой, цыгане… Ох уж мне цыгане… – не могла успокоиться Нина, расхаживая взад-вперёд по комнате. – Ничему людей жизнь не учит! Я год назад пыталась им составить программу для концерта в… в одной военной части… Да вы же помните, вы как раз тот концерт конферировали! Так они меня чуть на лоскутья не порвали! Так страшно хотели исполнять свои коронные романсы и блистать платьями в пол! Ум-м-м, лубня…

– Ну и чёрт с ними, с вашими цыганами, уж извините! – фыркнул Кленовский, переглянувшись со Штюрмер. – Полагаю, вы и без них не пропадёте! Что вам мешает пойти в эту Пролеткомиссию одной?

– И самой себе аккомпанировать на гармошке? – в тон ему насмешливо спросила Нина. – И плясать вприсядку? «Эх, раз, ещё раз, только для народных масс»? Увольте, пожалуйста…

Кленовский засмеялся.

– «Только для народных масс», говорите? На гармошке? Забавно было бы взглянуть… И комиссия бы посмеялась. Но вам, я думаю, ни к чему так позориться, это пусть Сёмка Тонский выкаблучивается, ему уже нечего терять. Романсы, конечно, петь незачем, эта комиссия из дворников всё равно не поймёт ни слова…

– Ниночка, лучше бы вы исполнили им то, что пели на днях, когда мыли окна, – неожиданно вмешалась в разговор Ида Карловна. – Вспомните, какая толпа на Солянке собралась!

– Что?.. – растерялась Нина, смутно вспоминая, что неделю назад, протирая распахнутые окна, действительно была в великолепном настроении и распевала какую-то таборную плясовую. – Но… как же это петь в комиссии?.. «Серьги-кольца»?! Вадим Андреевич, вы что, сговорились?!

– Ниночка, вы меня, право, удивляете, – со вздохом сказал Кленовский. – Вы же ресторанная певица! Уж давно пора бы усвоить: петь надо то, что желает публика! Когда публика состояла из приличных людей, вы пели романсы! Сейчас ваша публика – пролетариат! Ну и спойте, что им понравится, в жизни не поверю, что не сможете! Костюм кочевой цыганки у вас, надеюсь, имеется?

– Но… почему же кочевой? – совсем растерялась Нина.

– Потому что власть наша изо всех сил народная! И им нужно народное искусство! – провозгласил Кленовский. – А народ должен быть обязательно голодным, бедным и оборванным, чтоб власть не подумала, что она его зря освобождала!

Нина в замешательстве повернулась к Штюрмер.

– Совершенно верно, – царственно кивнула та шиньоном. – Посмотрите на нашего Ваньку Богоборцева! Он, когда идёт в редакцию, натягивает эти ужасные лапти с онучами и драный армяк деда Бабанина! И непременно чтоб махоркой пахло!

– Но… но Ваня же и без этого пролетарий!

– Конечно, кто от него отбирает?! Отец на морозовской фабрике работал, спецом был, ходил на работу в костюме с галстуком! Сыновей в реальном выучил! Но, помилуйте, какой же это пролетарий – чистый, в костюмчике и без булыжника? Это же не вписывается в мировоззрение красного редактора!

Нина рухнула на табуретку и начала хохотать.

– Вот вы знаете, Нина, чего всю жизнь не хватало вашим хоровым цыганам? – задумчиво сказал Кленовский, когда она немного успокоилась. – Толкового еврея-дирижёра! Который бы решал все вопросы и с публикой, и с начальством! И изредка напоминал бы вам, что народ желает слушать пролетарское искусство, а не завидовать на ваши вечерние туалеты! Последним стоящим хореводом был ваш покойный батюшка, Яков Дмитрич, царствие ему небесное… У него цыганки носили мониста и таборные юбки в оборках, и про хор тогда даже писали в газетах!

– Полно вспоминать, Вадим Андреевич… – переводя дух, вытерла слёзы Нина. – Отца нет, рявкнуть как следует на этих куриц некому… Они теперь на таборные юбки нипочём не согласятся!

– Конечно, – серьёзно подтвердил Кленовский. – И поэтому всему хору завернули оглобли, а вы, если, конечно, меня послушаетесь, получите возможность заниматься искусством! Пусть даже и народным. Итак, костюма, я так понимаю, у вас нет?

– Нет… Но есть старые юбки и шали и…

– Тащите всё. Да, и скатерть вот эту тоже снимайте, посмотрим, что можно сделать. Шить, надеюсь, умеете? Машинка в доме имеется? Если нет, возьмите у Идочки.

– Вадим Андреевич!!! Подождите! – от забившей ключом энергии Кленовского у Нины пошла кругом голова. – Но ведь это всё равно без толку всё, у меня же нет аккомпаниаторов!

– Ниночка! – Ида Карловна выпустила край собственной бархатной скатерти, которую начала было стягивать со стола, и оскорблённо посмотрела на Нину. – Вы полагаете, что я, которая аккомпанировала артистам императорских театров, не смогу взять на рояле эти ваши несчастные три аккорда в ре-миноре?!

– Но гитара… хоть бы одна гитара для колорита…

– А вот это здравые слова! – обрадовался Кленовский. – Завтра тут будет мой племянник Шлёма, он вам сделает гитару… А скрипку не хотите ли? Будет даже лучше! Шлёма вообще на всём играет, даже на бутылках! Если еврейскому мальчику из Одессы с мамой, бабушкой и сестрёнками надо как-то устроиться в жизни… Ну, да вы понимаете. Кстати, у него и физиономия подходящая, особенно если не побрить пару деньков… и взять ещё Монечку… О-о-о, я уверен, что это будет не хуже, чем в вашей «Вилле Родэ»! А, вот и наши барышни! Ну-ка, помогайте маме!

Нина переглянулась с изумлённо замершими в дверях дочерьми и поняла, что сопротивляться у неё нет сил.

– Ида Карловна, вы ведь это нарочно сделали? – спросила она, когда далеко за полночь Кленовский ушёл, пообещав привести назавтра самых лучших музыкантов и устроить первую репетицию. Таборный костюм был уже раскроен, разложен на столе. Штюрмер с видом заправской портнихи вертела колёсико машинки. Сонная Светка, сидя на полу, вручную подшивала оборку. – Вы в самом деле полагаете, что мне позволят снова выступать?

– Не знаю, дорогая моя, не знаю, – задумчиво отозвалась Штюрмер, вытаскивая из-под лапки машинки лиф платья и взглядывая на Нину поверх сползших на кончик носа очков. – Если, конечно, поверить в то, что у нашей власти наконец-то заработали мозги и здравый смысл, то…

Нина с испугом посмотрела в сторону прикрытой двери в общий коридор. Но квартира спала, и даже из комнаты Богоборцева не доносилось обычного стихотворного бормотания.

– Мой папа всегда говорил, что глупый человек у власти удержаться не сможет, даже если он помазанник божий, – пожала плечами Штюрмер. – Так всё и вышло с покойным Николаем Александровичем, упокой господи его душу. А ЭТИ, похоже, всё-таки не совсем идиоты. Всего четыре года прошло, а они уже сообразили, что этаким способом они только обеспечат себе кучу неприятностей. Хм… А то вбили себе поначалу в голову, что построят город Солнца! Что у них будет социализм мимо капитализма! Социализм – с тифом, беспризорниками и голодом! До такого бедный Кампанелла и додуматься не мог! Кто им, спрашивается, будет это всё строить на голодный желудок? Что в деревнях делается, вы, полагаю, знаете? Ваши таборные цыгане вам рассказывали? И Бабанины своих настроений не особенно скрывают, их и домкомом не напугаешь.

Нина осторожно кивнула.

– А что весной творилось в Питере, помните? Весь Кронштадт поднялся! Матросня лезла в город резать коммунистов и жидов! Четыре завода стояло, изо всех сил бастовало и гуляло на демонстрации! Под красными флагами, между прочим! А армия их разгоняла под теми же красными флагами! Кузина Софи приезжала и рассказывала всё в подробностях! Своих били свои же, вообразите себе! За то, что одним хочется есть, а вторые уже где-то натрескались и теперь желают изображать социализм! Своего же собственного Маркса, у которого «бытие определяет сознание», не захотели слушать – и что, я вас спрашиваю, получилось?!

– Ида Карловна, да осторожнее же, ради бога! – взмолилась Нина, не сводя испуганных глаз с дверного проёма.

– Ай… – отмахнулась Штюрмер. – Что у них получится с этим НЭПом, ещё неизвестно… но вам, Ниночка, действительно пора бросать эти рапсодии на пишущей машинке и вспоминать, что вы артистка. Вавка Кленовский абсолютно прав, у него невероятное чутьё на такие вещи! Если они открыли пивные, значит, скоро будут и рестораны! И под что, спрашивается, они там будут культурно отдыхать? Под свой «Интернационал»?!

Тем не менее три дня спустя Нина сидела на обшарпанной лавке в коридоре РАБИСа в Леонтьевском переулке и нервно запахивала на груди прорезиненный макинтош. Широкие полы плаща должны были скрывать пёструю юбку с оборкой, сшитую из четырёх огромных шалей. Скатерть пошла на кофту с широченными рукавами. Голову Нины венчал потрёпанный шёлковый платок с бахромой, из-под которого буйно курчавились распущенные волосы, и так глупо артистка Нина Молдаванская не чувствовала себя никогда в жизни. Она уже сотню раз прокляла собственное легкомыслие, заставившее её поддаться напору Кленовского, который сейчас с преувеличенно бодрым лицом сидел рядом, и перепортить свои шали ради сомнительной цели. Напротив восседала Штюрмер в чёрном концертном платье и два племянника Кленовского со скрипкой и гитарой. В глубине души Нина подозревала, что ничем хорошим этот визит в РАБИС не кончится. Через два часа сидения в очереди её подозрения перешли в непоколебимую уверенность.

Коридор комиссии был длинным, унылым, выкрашенным в грязно-жёлтый цвет и пах почему-то селёдкой. Беспрерывно хлопали двери, из них выбегали озабоченные барышни со стопками бумаг, курьеры с безумными глазами, солидного вида спецы, напоминавшие Нине опереточных «благородных отцов». За одной дверью пианино бренчало «Вихри враждебные веют над нами…», за другой великолепно поставленный бас-профундо исполнял арию Мазепы, за третьей кто-то с завыванием декламировал монолог Гамлета, а в самом конце коридора надрывно ревела гармонь и довольно противное сопрано голосило «Яблочко». Непосредственно за дверью комиссии исполняли хорошо знакомый Нине романс «Дремлют плакучие ивы». Вдоль стен на скамьях и табуретах сидели ожидающие своей очереди. Некоторые вполголоса переговаривались, но в основном ждали молча, грустно нахохлившись и глядя прямо перед собой в обшарпанную стену. К двери был приколот лист бумаги, надпись на котором гласила: «Комиссия!!! Граждан артистов просят сохранять спокойствие, в очереди не бузить и перед членами комиссии не рыдать!» Пониже висело ещё два объявления, отличавшиеся от верхнего краткостью и суровостью: «Чечёточники смотрятся в 14 кабинете!» и «Оперным тенорам до пятницы не являться!»

– Вадим Андреевич, это авантюра. Я не понимаю, что мы здесь делаем, – угрюмо сказала Нина после того, как дверь комиссии распахнулась и выпустила в коридор даму средних лет в сбитой набок сиреневой шляпке и с потёртой шиншиллой на плечах. Из-под шиншиллы виднелось не первой молодости бархатное платье. Дама плакала навзрыд, прижимая к губам скомканный платочек. Её густо напудренное, узкое лицо показалось Нине знакомым. Её тут же приняла в объятия сухонькая старушка в трауре.

– Нюточка, ну что, что?!

– Невежи… Дикари… Варвары… – глухо донеслось из-под платка. – Столько лет на эстраде… Анну Воронскую вся Москва знала, из «Эльдорадо» выносили на руках… Бешеный успех в консерватории, а сборы, какие были сборы… Боже, боже… Ах, я не вынесу, я яду приму мышиного… Может, тогда они поймут… Куплеты Флорзиньи им «буржуйская песенка», бессовестные санкюлоты… А какой-то там патлатый, в тельняшке, на матроса похож… Так тот вовсе, наглец, спрашивает: «А на что это, гражданочка, вы в конце песни подвываете, как жучка на луну? Эдак по нотам положено?» О-о-о, что же теперь делать…

Не переставая причитать и жаловаться, дама в облысевшей шиншилле стремительно промчалась по коридору и выбежала за порог.

– Товарища Тонского прошу, – устало сказала выглянувшая из двери пожилая женщина в кожаном кепи набекрень и расстёгнутом пиджаке. – А гражданка Баулова может готовиться. Прочие граждане – скажите, чтоб очереди больше не занимали, не поспеем выслушать.

Сидящий рядом с Ниной молодой человек с великолепным, сверкающим от бриллиантина пробором в чёрных волосах, одетый в клетчатый жёлтый костюм, проворно вскочил и юркнул за дверь следом за женщиной в кепи. Вскоре оттуда послышались бравурные раскаты клавиш и разухабистый баритон.

– Вот Сёма Тонский всегда знает, что спеть, – удовлетворённо сказал, прислушавшись, Кленовский. – И его возьмут, я уверен… Моня, что ты хлюпаешь носом, это не по-пролетарски, и тебя тоже возьмут! Шлёма, ты настроился? Настроился, я тебя спрашиваю?! Не забывай делать цыганское лицо, как мы учили! Цыганское, а не консерваторское, Шлёма! Ты таборный цыган, и тебе всё это жуть как весело, понятно? Думай о пайке для мамы и улыбайся!

Нина чудом удержалась от усмешки, глядя на то, как два еврейских юноши невыносимо интеллигентной наружности стараются придать своим острым небритым физиономиям разгульное выражение.

– Вадим Андреевич, не мучайте мальчиков, – тихо сказала она. – Они великолепно выглядят. И играют прекрасно, у меня никогда ещё не было таких музыкантов. Только всё равно это напрасно, вы сами увидите. Взгляните, им даже оперные теноры не нужны. Они Анне Воронской отказали! Как она постарела, бедная… Я помню её выступление в ресторане «Эрмитаж», прелесть была!

– Все мы когда-то были прелести… – проворчал Кленовский. – А Нюточка сама виновата, я ей ещё на Пасху говорил, что её прежний репертуар никаким боком здесь не сыграет. Она не послушала – и вот! А вы, Нина, слава богу, ещё имеете голову на плечах! Не впадайте в декадентскую панику, а просто делайте так, как мы с вами договаривались! Костюм у вас самый подходящий, песни мы выбрали прекрасные, мальчики сыграют как надо, Идочка – тем более… Вот если бы вы им ещё сплясали!

– Вадим Андреевич!!! Я не плясунья, я певица! Я и в хоре-то никогда не плясала, сколько раз вам говорить! Только на свадьбах цыганских и выкомыривала что-то, а вы…

– Жаль только, что вы так упорно не хотите разуться! – не слушая её, воодушевлённо продолжал Кленовский. – Для доказательства, так сказать, ваших народных корней! Вы видели, как таборные гадалки ходят по рынку? Если бы вы вошли к комиссии босиком…

– Видела я гадалок побольше вашего!!! Может, мне ещё и кофту до пупа разорвать, как болгарка[47] последняя?! – рассвирепела Нина. Но в этот миг дверь распахнулась, и сияющий Сёма Тонский вихрем пролетел мимо ряда ожидающих, лихо подмигнув Кленовскому.

– Гражданка Баулова имеется? – раздалось из дверей.

Нина сбросила макинтош на скамью, торопливо расправила складки на кофте, глубоко, как перед прыжком в воду, вздохнула и впереди своих музыкантов вошла в зал комиссии РАБИСа.

В большом зале с портретами Маркса и Ленина и настежь открытыми окнами было не так душно, как в коридоре. Под Марксом стоял большой рояль, за который сразу же уселась Ида Карловна. Солнечный луч широкой полосой лежал на потёртом паркете, горел на кумачовой скатерти, покрывающей длинный стол комиссии. Никто из десятка усталых людей, сидящих за этим столом, не был знаком Нине. Пожилая машинистка с недовольным лицом, увидев её, коротко простучала на машинке и снова отвернулась к окну. Председатель комиссии, седой человек в довольно приличной шевиотовой паре, что-то пометил на листе бумаги перед собой, поднял на Нину взгляд… и неожиданно улыбнулся.

– Товарищ Баулова… Антонина Яковлевна? Таборная цыганка?

– Да, – улыбнувшись, сказала Нина, внутренне холодея при мысли о том, что эта явная ложь сейчас написана у неё на лбу.

– Очень приятно. Мартынов Сергей Георгиевич. Кто ваши родители?

– Они умерли. Отец был лошадиным барышником, мать гадала.

– А вы, выходит, хотите быть артисткой?

– Я и была ею… Несколько лет пела в хоре в Грузинах, у родственников.

– Вот как? – удивился Мартынов. – Отчего же вы не пришли со своим хором? Ольга Серафимовна, кажется, грузинские цыгане у нас прослушивались на днях?

– Потому что я с ними больше не выступаю. У меня свой репер… свои песни, таборные, народные, и…

Нина запнулась, чувствуя, как невыносимо горят лицо и шея. «Боже, как глупо это всё придумано, как я только могла согласиться… О-о, позор какой…»

– Всё отлично, Ниночка, всё отлично, держитесь… – послышался сзади ободряющий шёпот Кленовского. – Моня, улыбайся по-цыгански, болван!

Несмотря на серьёзность момента, Нина усмехнулась, и председатель комиссии улыбнулся ей в ответ.

– Стало быть, кочевали шумною толпой, Антонина Яковлевна?

– Именно, – настороженно подтвердила Нина.

– Ну, так спойте нам… что-нибудь ваше, народное, кочевое, с удовольствием послушаем. – Мартынов откинулся на спинку стула, и Нина, испуганно посмотрев в его осунувшееся от усталости лицо, увидела на нём самый искренний, живой интерес. Другие члены комиссии тоже смотрели внимательно. Молодой парень в тельняшке самого уличного вида, сидящий с краю, даже выдвинулся из-за стола вместе с табуреткой поближе к артистам и широко улыбнулся.

И с этого мгновения страх Нины исчез. И члены комиссии, и душный зал, и стол под красной скатертью словно исчезли тоже. «А, плевать! Не понравится им – уйду, вот и всё! Со службы, слава богу, не уволилась… Пропади они пропадом!» Нина кивнула своим музыкантам – и рояль под пальцами Иды Карловны рассыпался острыми и лёгкими аккордами, лукавым перебором вступила гитара, и зашлась головокружительным пассажем Монина скрипка. Нина с небрежной улыбкой повела плечом, откинула за спину волосы, взяла дыхание – и запела полузабытое, озорное:

На трэби мангэ да серьги-кольца!

Ай, да мирэ пшалэ – барэ молодца!

Что и говорить, играли ребята мастерски – что значит консерватория! «И ведь всего три дня репетировали…» – ошеломлённо подумала Нина, когда Шлёма в точно указанном месте ускорил гитарный ритм, а Моня задрал скрипку и погнал из струн задорный плясовой мотивчик. Штюрмер лихо пустила по клавишам рояля бравурное арпеджио… и Нина неожиданно для самой себя пошла плясать.

Места было мало, и она, сделав крошечный кружок лёгкой «ходочкой», начала выдавать на потёртом паркете самые аккуратные таборные «примерчики». Не плясала Нина давно, полуоторванный каблук качался и, разумеется, отскочил, стоило ей посильнее ударить пяткой в пол. Артистка Молдаванская растерянно остановилась, увидев, как каблук спикировал чуть не в лицо парню в тельняшке. Но тот ловко поймал его, улыбнулся плясунье и вдруг громко, на весь зал крикнул:

– А ну дальше, цыганочка, не стой! Ну-ка, живо, дальше, гоп!

– Вася, Вася, ну сколько тебе говорить… – укоризненно сказал Мартынов. Но Нина торопливо сбросила погибшие «лодочки» и пошла по паркету звучным, свободным таборным подбоем. Пол затрещал. Скрипка захлёбывалась, гитара сыпала короткими «плясовыми» аккордами, рояль, казалось, сошёл с ума. Неожиданно в аккомпанемент вплелись неинструментальные, но хорошо знакомые Нине звуки – и, повернувшись к столу, она увидела, что сразу несколько человек, улыбаясь, хлопают ей в такт. «Дураки, я же не услышу аккомпанемента…» – было первой её мыслью, но Штюрмер за роялем так сияла, что Нина развела руками, тряхнула головой и забила сильные тропаки. Когда, в какие далёкие годы она плясала так?.. В детстве, давным-давно, когда в жизни её ещё не было ни Москвы, ни Большого дома, ни хора, ни романсов, ни шёлковых и атласных платьев… И откуда только взялось, почему не позабылось за столько лет… Кто бы мог подумать, что эти тропачки, эти ходочки, эти примерчики пригодятся ей когда-нибудь? Под бурные аплодисменты комиссии Нина сделала широкий круг на полупальцах, тряхнула рассыпавшимися кудрями, с которых давно слетел платок, и забила плечами, впервые в жизни пожалев, что плохо умеет это делать. Но комиссия, судя по всему, не разбиралась в нюансах таборной пляски, потому что аплодисменты перешли в овацию, и, мельком взглянув на дверь, Нина увидела лица сгрудившихся за ней зрителей.

– Авэла![48] – бросила она музыкантам. Рояль, гитара и скрипка одновременно, ни на миг не запоздав, взяли стройный аккорд и смолкли. «О-о-о, знатная вещь – консерватория! – восхитилась Нина. – Вот бы моих девок туда воткнуть!»

Она стояла у рояля, бурно дыша и тщетно стараясь совладать с охватившей её нервной дрожью. Последние силы ушли на то, чтобы обернуться к музыкантам и благодарно улыбнуться им. А когда она снова повернулась к комиссии, перед ней уже стоял Вася в тельняшке и протягивал отломившийся каблук.

– Ваше имущество, цыганочка? Ежели обождёте, так я вам в соседнем кабинете на раз-два подобью! Как же вы домой-то пойдёте?

– А! Наше дело цыганское, и босиком добегу, не зима ещё! – окончательно вошла в роль ободрённая успехом Нина. Василий восхищённо улыбнулся, вручил ей каблук и вернулся на своё место за столом.

– Ну, что ж… – Седой Мартынов с улыбкой обвёл взглядом лица членов комиссии. – Я считаю, что товарищ Баулова имеет отменный репертуар… Именно то, что нам сейчас нужно. Есть несогласные? Принято единогласно! Антонина Яковлевна, за аттестатом можете прийти послезавтра, и сразу – на актёрскую биржу!

– А мои музыканты? – поспешно спросила Нина. – Я без них никуда!

– И они, разумеется, тоже… Вася, что ты тянешь руку? У тебя есть возражения?

– Никак нет, товарищ Мартынов! Спросить бы только хотелось… А может товарищ Баулова ещё что-нибудь спеть?!

По залу волной прошелестел смех, улыбнулась даже машинистка с унылым лицом.

– Но… товарищи, там же очередь… – растерянно сказала Нина, посмотрев на дверь.

– Ничего, а вы что-нибудь скоренькое! – жалобно попросил Василий. – Това-арищ Мартынов… Цельный день сущую тоску слушали, пущай хоть теперь развеяться!..

– «Пусть», Вася, «пусть», а не «пущай»… Товарищ Баулова, уважите просьбу члена комиссии? Вам не холодно босой?

– Да что вы, всю жизнь так плясали… – пожала Нина плечами и, обернувшись к своим сияющим музыкантам, чуть слышно приказала:

– «Малярку»! В ми-миноре, как учили… И помедленней, у меня сбито дыхание!

* * *

Маленький хутор, стоящий на высоком берегу Дона, утопал в тумане. В сентябре ночи стали холодать, утренние туманы загустели, подолгу не хотели таять. Когда цыганки ранним утром уходили на промысел, шатров за их спинами не было видно в сплошной белой пелене. Небо на целый день затягивалось серой рябью, сочилось дождём, и со дня на день должны были пасть первые заморозки.

– И когда только оглобли поворачивать станем?.. – бурчала заспанная Копчёнка, шлёпая по дорожной грязи и поглядывая вперёд, на едва видневшиеся в тумане крыши хутора. На руках у неё похныкивал годовалый сын, и она время от времени вытирала ему нос рукавом своей жёлтой кофты. – Прежде-то об эту пору уже в Брянске стояли, а сейчас до сих пор по степи мотаемся… Понабрали на свою голову раклэн, одни убытки с них… Да замолчи ты, дух нечистый, где я тебе сейчас возьму?! Вот до хутора дойдём, попросим…

Цыганки, идущие рядом с ней, молчали, позёвывали. Мери, которая шла чуть позади со вторым малышом Копчёнки, покосилась на шагающую рядом Ксеньку и поморщилась: не обращай, мол, внимания. Девочка пожала плечами, незаметно поёжилась. На ней был обычный цыганский наряд: рваная юбка, выгоревшая до белизны на плечах кофта. В рыжих, спутанных косах повисли увядшие со вчерашнего дня цветы.

На хутор с цыганками Ксенька попросилась сама: «Сколько можно в палатке сидеть, с тоски скиснуть впору!» Женщины посмеялись, но согласились, и сейчас племянница атамана Стехова шла по грязи вместе с таборными, глядя вдаль и о чём-то думая. Мери изредка с любопытством посматривала на неё, но молчала.

На хуторе было пусто: лишь две пожилые казачки молча копошились возле конюшни да в соседнем дворе остервенело рубила дрова тётка с загорелым, некрасивым лицом и сурово сдвинутыми бровями. Топор в её руках с силой бил по поленьям, щепки так и разлетались по сторонам. Выбежавший на порог малыш о чём-то звонко спросил её. Но мать рявкнула на него так, что того немедленно сдуло обратно в хату.

– Не, чяялэ, к этой не суйтесь, – определила Копчёнка. – Уж больно сердитая, ещё поленом по башке огребём! Я лучше до тёток в соседний двор, про ихних мужиков им расскажу. Может, самогона дадут… А ты на меня не смотри! – Это уже адресовалось Мери, чуть слышно вздохнувшей в сторону. – И не вздыхай, как корова недоеная! Я тебе ничего небось не должная! Ещё не хватало, чтобы меня всякая…

– Ой, а я эту тётку знаю, кажись… – растерянно сказала Ксенька, заглядывая через тын. – Ой, это же Качилиха, нашего Андрея Качилина жена! Так она тут, стало быть?!

Цыганки немедленно кинулись к ней, и Копчёнка первая схватила девочку за плечи:

– Так кто это, говоришь? Ваша? Казака вашего баба? А что ж она здесь-то над дровами зверствует? От мужа сбежала, что ли? Бил он её, забижал?

– Тю, это он от ней сбежал! К молодой! – охотно объяснила Ксенька, косясь через забор. – С войны пришёл – и не к жене, а к полюбовнице в соседнюю станицу! И пишет Анне, жене-то, чтоб жила дале как хотела! А она возьми да и обскорбись насмерть! Стану я тут, говорит, соломенной вдовой срамиться, чтоб вся станица надо мной хохотала! Не молоденькая, чай! Собралась и уехала к брату! И не сказалась, хитрованка, к которому! А братовей-то у неё восемь! И все по разным станицам да хуторам, один аж на Тереке с семейством засел! Ну вот, а Андрею-то полюбовница через два месяца прискучила! Пришёл было домой назад – а бабы-то с дитями и нет! И никто в станице знать не знает, куда её унесло! Он к двум-то Анниным братьям, какие поближе, съездил, у старшего даже по сусалам за сестру огрёб… и только понапрасну мордой пострадал! Не знают они, куда его жинка задевалась! А Качалиха-то здесь, оказывается! Вот ведь дела божьи, чудные! И как бы это ей передать…

– Подожди-подожди-подожди-и-и! – Чёрные глаза Копчёнки вдруг загорелись такой продувной искрой, что наблюдающая за ней Мери чуть не расхохоталась. – Ты, милая моя, не спеши, быстро только блох ловить надо… Ты вот что, золотенькая, отойди к сторонке, подале, и не дай бог эта Качилиха тебя увидит, а мы… Меришка! Что ты там, дура, заливаешься?! Иди сюда!

Качилиха уже закончила колоть дрова и, тяжело дыша, собирала в кучу разлетевшиеся поленья, когда ловкая бронзовая рука перегнулась через забор, отперла изнутри щеколду калитки, и во двор непринуждённо вошла цыганка с ребёнком на руках. Ещё несколько сгрудились за забором, возбуждённо перешёптываясь и хихикая.

– Доброго здоровья тебе, красавица! – весело провозгласила Копчёнка. – Нет ли у тебя молочка для маленького моего? Господь дитям велел подавать! А ежели у тебя сала кусочек найдётся, я всю твою судьбу тебе по ладошке расскажу!

– И чего я там без тебя не знаю, побируха? – хмуро, без злости поинтересовалась казачка, даже не глядя на улыбающуюся гадалку. – Поди вон… И вы на баз не лезьте, вороны, не то как раз шкворнем достану!

– Погоди, милая, погоди шкворнем-то! – Улыбка Копчёнки стала ещё шире. – Ты мне лучше сальца поищи да если бы ещё маслица… А я тебя мигом научу, как молодого мужа приманить! Я же вижу, ты оттого несчастная, что тебя твой муж бросил… И ну его к водяному на вилы! Я тебя научу, у тебя через неделю такой молодой раскрасавец на базу будет, что…

– Да пошла ты, холерно мыло, к чертям! – взвилась Качилиха, и над головой ловко пригнувшейся Копчёнки пронеслось полено. Оно угодило в стену сарая, и копавшиеся рядом в навозной куче куры с истерическим кудахтаньем кинулись врассыпную. – Ишь вздумала чего – про мужа молодого мне брехать! Да на чёрта мне молодой, коли я сама старая?! Убирайся с базу, не то ружжо со стены сыму!!!

Копчёнка округлила глаза от притворного страха, взмахнула было рукой… и тут мимо неё словно пронеслось пушечное ядро: во двор ворвалась негодующая Мери.

– Ах ты, проклятая! Ах ты, бессовестная, чтоб тебя пополам растреснуло! – напустилась она на Юльку. – Какая ты гадалка, коли в глаза брехать не стыдишься?! Какой молодой муж? Да её старый уже замучился по родне искать! Уже всех братьев её обегал! Страдает за ней, по дитям скучает! А ты ей голову пустяками морочишь! Где совесть твоя, на какое такое сало поменяла?!

– А ты мне не мешай, дура несчастная!!! – заверещала Копчёнка так пронзительно, что стоящие у калитки цыганки зажмурились, а через забор заглянули повязанные платками головы соседок. – Ишь чего решила – мне гаданье порушить! Сопли подотри сначала, козявка, а потом уж меня учи! Да я тебя, изумрудненькая, сейчас без единого волоса оставлю!!!

Через мгновение двор Качилихи звенел от истошных воплей и проклятий. Мери и Копчёнка, вцепившись друг дружке в косы, катались по земле, вокруг толпились галдящие цыганки и соседки, а взволнованная Качилиха носилась вокруг дерущихся. Наконец ей удалось схватить жёлтый рукав Копчёнки.

– Отойди от неё, проклятая! Отпусти, пока я сама тебе патлы не повыдирала! Девонька, да я тебя зараз отобью, я тебя… Ты мне только про мужа расскажи! Ты мне, жданая, только скажи, верно ли, что он уж по братьям ходит? И что та паскуда отвалилась от него иль он сам её бросил?! Да пошла ты прочь, брехуха, чтоб ты подохла!!! – Она наконец оторвала Копчёнку от лежащей на земле Мери и с силой оттолкнула её в сторону. Юлька с горестным воем повалилась в лужу, к ней кинулись цыганки, а Качилиха, ловко подхватив Мери, увлекла её в хату и с грохотом захлопнула за собой дверь.

Через час Мери вышла со двора с раздутой торбой и пухлым узлом, из которого свешивался рукав старой овчинной шубы. На шее у неё висела связка лука, под мышкой торчала крынка с молоком, а в руке вяло трепыхалась курица со связанными ногами. Хозяйка проводила гадалку до калитки, поминутно вытирая глаза грязным краем фартука. Мери на ходу тихо, убеждённо внушала ей что-то, помахивая рукой в сторону степи. Наконец она улыбнулась, перекрестила Качилиху на прощанье и юркнула за калитку. Всхлипывающая казачка задвинула за гадалкой щеколду, некоторое время стояла молча, глядя в серое небо и чему-то улыбаясь… а потом вдруг глубоко вздохнула – и грянула на весь хутор атаманским басом:

– А лихо ты машешься, княжна! – одобрила Копчёнка, когда цыганки, отойдя от хутора на приличное расстояние, остановились посмотреть на Меришкину добычу. – Я уж думала, сейчас и впрямь меня придушишь!

– Ещё кто кого! – парировала Мери, садясь на траву и развязывая торбу. – Чуть все волосы мне не повыдирала! И вопила в самое ухо! У меня теперь в голове звенит!

– Зато гляди как богаты! – Копчёнка с уважением перебирала содержимое торбы. – Ух ты, и сало! И яички! И крупочка! Ой, дэвла-дэвлушки, как поедим сегодня, как детей накормим! Ну вот… хоть какая от раклюшки польза!

Довольная Ксенька улыбалась, наматывала на палец конец рыжей косы. Мери подмигнула ей.

– Что ж ты, глупая, водки-то не взяла? – горестно сказала Копчёнка, закончив осмотр. – Просила ж я тебя…

– Про это кого другого проси, – сердито ответила Мери. – А я тебе уж говорила…

– Нет, а что ты меня учишь всё?! – внезапно рассвирепела Юлька. – Что ты меня учишь всё?! Не хватало ещё, чтоб…

Мери посмотрела на неё спокойными, ничуть не испуганными глазами – и Копчёнка вдруг умолкла на полуслове, безнадёжно махнула рукой и отвернулась. Мери, взглянув на обеспокоенных цыганок, жестом велела им идти. Те послушались, и через минуту на обочине дороги остались только тяжело молчащая Копчёнка, двое её малышей и Мери.

– Ну и чего ты расселась тут, разбрильянтовая? – низким, странным голосом сказала Юлька. – Иди, скачи за ними… посидеть спокойно не дадут, заразы!

– Кончишь реветь – тогда и пойду.

– Дура!

Мери только вздохнула. Медленно, глядя в сторону, сказала:

– Ты, верно, права, я ничего не понимаю. Но сколько тебе уже можно? У тебя же дети. Надо о них думать…

– А я, по-твоему, о ком думаю? – вяло, даже не огрызнувшись, отозвалась Копчёнка. – Кабы не они, давно бы в петлю влезла. Что «ах»? Нечего тут ахать… Как бы сразу мне хорошо стало, дэвлалэ-э… Нет вот! Живу! На вас, галок драных, гляжу! Из-за этих тараканов живу, чтоб их… – Она покосилась на своих малышей, увлечённо выдирающих друг у друга сухой стебель ковыля. На голове одного сидел толстый рыжий жук. Юлька, прицелившись, ловко щёлкнула его. Усмехнулась:

– Нагадала бы ты и мне, что ли, что муж ко мне вернётся? Или даже сбрехать такое не можешь? Поджилки трясутся?

Мери молчала, ясно осознавая, что Копчёнка права. При одном воспоминании о Мардо её передёрнуло от отвращения, и она понадеялась, что Копчёнка этого не заметит. Впрочем, Юлька всегда всё замечала.

– Меришка… пойми ты, дура… – тихо сказала она. – Поверь мне, знаю, что говорю… Он бы тебя всё равно в Чеку не сдал. Это один брёх был. Он вор, бандит, Митька… но здымарём[49] никогда не был.

– Ты ещё скажи, что Дину нашу не он ссильничал, – не глядя на неё, угрюмо выговорила Мери. Копчёнка молча спрятала лицо в ладони.

Чуть погодя она поднялась, не глядя на Мери, подхватила на руки одного из сыновей и быстро зашагала, почти побежала по дороге. Мери тяжело вздохнула, взяла второго малыша, с трудом перекинула через плечо увесистую торбу и поспешила следом.

Перед самым рассветом Мери проснулась оттого, что сквозь мягкий шелест дождя снаружи пробились странные сдавленные звуки. Оглядевшись вокруг (старики спали), Мери живо, на четвереньках, выбралась наружу. Поодаль темнела телега, не закаченная с вечера под шатёр. Вчера под ней улеглась спать Симка.

Подруга сидела возле тележного колеса, обхватив руками голову, и, качаясь из стороны в сторону, выла, как больная собака. Мери кинулась к ней:

– Симочка, ты что? Что ты?! Тише, тише, люди проснутся… Уже и так скоро бабы повылезут… Ну, что ты плачешь так?!

– Чет-вёр-тый ме-сяц уже… – с трудом, давясь рыданиями, выговорила Симка. – Чет-вё-ё-ёр-тый… Лето це-ло-е-е-е…

– Симочка… – Мери сразу поняла, о чём она. – Но ведь всякое бывает же! Да мало ли что могло случиться! Ты же видишь, что творится кругом! Стреляют, бандиты… Потерпи, он вернётся! Быть не может, чтобы…

– Не придёт, – хрипло и убеждённо выговорила Симка. – Не придёт. Я теперь верно знаю.

Мери молча, непонимающе смотрела на неё. Заметив этот взгляд, Симка вытерла мокрое лицо рукавом, настороженно огляделась и сунула руку за пазуху.

– Вот, видишь? Да придвинься… Увидит кто – конец мне!

– Ва-ах… – вырвалось у Мери, когда Симка наконец размотала тугой, чёрный от грязи и застарелого пота тряпичный свёрток. – Это же… Откуда это?!

На коленях Симки тускло поблёскивало золото.

– Это его деньги. Его – Беркуло, – чуть слышно сказала Симка. – Видишь, как много! Понимаешь – если он даже за ним не захотел прийти… Что же он думает про меня теперь! Когда засыпал в вагоне – вот она я, вот оно золото, всё рядышком! Проснулся – ни меня, ни монет! Что он подумал, скажи ты мне, скажи!!!

– Перестань кричать! – Мери без всякой нежности запечатала подруге рот ладонью. – Почему они у тебя оказались? Ты… их взяла?!

– Одурела?! – Симка в ярости укусила её за руку. – Он сам мне дал! Когда мы за поездом побежали! Сказал, что меня в случае чего обыскивать солдаты не станут! Он мне верил, он меня уже женой своей держал! И во-о-о-от… – Симка залилась слезами с новой силой. – Ты же видишь, он даже за ним, даже за золотом своим не вернулся! А на это всё зиму целую можно сыто прожить! И останется ещё!

Мери молчала, ошарашенная. Симка всхлипывала, не забывая при этом свёртывать платок с монетами в аккуратную колбаску. Затем свёрток был натуго перетянут кожаным шнурком, надет на шею и отправлен в ложбинку между грудями, под кофту.

– Если он про меня подумал, что я от него с первым встречным сбежала, – пусть! – шмыгнув носом, зло сказала Симка. – Пусть, право имеет! Кто угодно такое подумал бы… Но он же теперь меня ещё и за воровку держит! Обманула, пообещала – и последнее взяла! Не у гаджа – у цыгана! О-о-о, это я-то…

– Но, Симочка! Почему ты деду до сих пор ничего не сказала, почему золото ему не отдала?! – всплеснула руками Мери. – С ума сошла, всё лето столько денег на себе таскать! Да дед Илья сам бы нашёл тех кишинёвцев! Передал бы через других, что всё их золото цело, что его никто не крал! И ты бы была чиста! Симочка, почему же… – Она осеклась, догадавшись внезапно. И обняла вновь задрожавшую от рыданий подругу за плечи.

– Бедная… Ты думала, что…

– Да! Да, да!!! – зашлась Симка в горестном плаче. – Я думала, что он хоть за ним… хоть за золотом… что он придёт и увидит, что Сенька – мой бра-а-а-ат… И что я не виновата-а-а… А уже четвёртый месяц… – Плечи её затряслись. – Не придёт, не придёт… Никогда больше не придёт, никогда его не увижу, дэвлалэ, никогда-а-а…

Мери молча гладила подругу по спине, по рассыпавшимся волосам. А когда Симка, обессилев от слёз, скорчилась неподвижным комочком, осторожно сказала:

– Симочка, но если так… Если так, то зачем же ты мучаешься? Пойди с бабкой в церковь, забожись на икону. Зачем же ты напрасно ходишь в этих цепях? Тебя тут же освободят! И может быть…

Договорить она не успела – Симка вскинулась как ужаленная.

– Нет уж! Не дождётся! Буду так ходить! – Её мокрые глаза бешено блеснули. – До тех пор буду ходить, пока с ним не увижусь! Хоть до седых волос! Пусть Беркуло меня взять не захочет, но я ему из рук в руки его золото отдам и скажу, что Сенька – брат мне! Что я ему не врала и что я – не воровка! Вот так! А потом, потом… потом плюну на него! И всё!!! – И вдруг она тихо и жалобно спросила: – Меришка, ведь ещё никто не говорил, что он женился? Это же не может быть, чтобы мы не свиделись никогда?

– Конечно, глупая, не может! – уверенно сказала Мери. – Увидитесь, конечно! Непременно! Увидитесь и сами решите, как дальше быть. И не женился он ни на ком! Я бы почуяла! И поверить не могу, чтобы он посчитал тебя воровкой!

– Как ты хорошо сказала, чячо…[50] – слабо улыбнулась Симка. – Да, это правда… да.

– Только не плачь больше! – сурово предупредила Мери. – От слёз стареют быстро. Увидитесь – Беркуло тебя не узнает! Скажет – фу, бабка какая-то в морщинах пошла!

– Отсохни твой язык! – фыркнула Симка. Некоторое время молчала. Потом, не глядя на подругу, медленно спросила: – Чего ты Сеньку-то всё мучаешь? И сама мучаешься? Я же вижу, как вы друг на друга смотрите. Он уж и разговаривать по-людски не может, ругается только и молчит! Выходи уже за него. Что я, вовсе паскуда, завидовать тебе? И его жалко, хоть и дурак…

Мери молча покачала головой. Тоже глядя в сторону, сказала:

– Не выйду. Не смогу.

– А если я с Беркуло увижусь и… и ничего у нас не выйдет?

– Тогда и поговорим. – Мери обняла подругу за плечи. – Ты счастливой станешь – и я за тобой следом. А по-другому – никак. Я ведь слово дала.

– Совсем дура… – пробормотала Симка, отворачиваясь.

Мери притянула её к себе, шепнула:

– Давай спать. Вот увидишь, всё наладится.

Дождь утягивался за реку, чуть слышно шелестя по примятой траве. Небо светлело. Две девушки спали под телегой в обнимку, на смятой перине, укрывшись одной шалью. Симка чуть слышно всхлипывала во сне, и Мери, не открывая глаз, крепче прижимала её к себе.

* * *

– Беркуло, пхрала, инкли! Ракло аиляв, тут акхарел![51]

Беркуло нехотя приподнял голову с подушки. Прямо в шатёр било вечернее солнце, насквозь пронизывая залатанное полотнище и длинными полосами растянувшись на перине. Взъерошенная голова младшего брата, просунувшаяся в шатёр, горела, казалось, костром от этого красного света.

– Ушти! Ракло пхенел, со жянел тут! И саво-то ром леса![52]

Беркуло пробурчал что-то невнятное, махнул рукой – сгинь, мол. Голова Илько исчезла, а Беркуло с сожалением подумал о том, что теперь всю ночь не сможет заснуть. Однако нужно было узнать, кто пришёл: чужой мужской голос возле шатра смутно показался Беркуло знакомым. Он сел, наспех провёл ладонью по встрёпанным волосам, стряхнул подушечный пух с рубашки и, жмурясь на падающее солнце, вышел из шатра.

Первой мыслью его было перекреститься и сказать: «Сгинь, нечистая сила!» Потому что со страшно знакомой плоской рожи на него смотрели наглые синие глаза Зямы Глоссика. Живого Глоссика в потёртой хромовой куртке поверх драной тельняшки, ухмыляющегося прямо в испуганное лицо Беркуло щербатым ртом.

– Дэвла… – хрипло выговорил Беркуло. – Мамочка моя… Глоссик… а ты почему живой?!

– Нет, вы глядите, он мне не радый! – хмыкнул вор. – От так завсегда: ты людям со всей душой жисть спасаешь, а они тебя обнять не вспомнят! Сволочь ты, цыган, каких не…

Но тут уже Беркуло пришёл в себя и мощным движением сгрёб Глоссика в охапку.

– Глоссик! Да как это вышло-то?! Ты откуда?! С того света? Да бог же ты мой, тебе ж тот хорунжий прямо в башку у меня на глазах стрелял! Новая, что ли, выросла?!

– «В башку-у»… – придушенно передразнил Глоссик, трепыхаясь в объятиях Беркуло. – Пусти ты, придушишь… Много ты там видал с переляку-то! Ось, бачь, куда вдарило! – Освободившись наконец, вор сбросил кожанку и задрал тельняшку до подбородка, демонстрируя круглый пулевой шрам возле ключицы и пониже ещё один.

– Ось! И со спины вышло! Слава богу, добивать не стали, не до нас им тады было! Как ты подорвал, остальных они кое-как постреляли и потикали до порта! Я до ночи полежал, а опосля встал и пошёл себе, как по бульварчику…

– Рябчик натяни, бабы кругом, – негромко сказал Беркуло.

– Тьфу, звиняюсь, – смутился вор, покосившись на сгрудившихся неподалёку цыганок и неловко одёргивая тельняшку. – Ить не штаны ж спустил… У ваших не положено?

– Не положено. – Неожиданно лицо Беркуло стало растерянным. – Ой… Глоссик! А я же к твоей матери в Одессе заходил! И сказал, что тебя уже… Ой… как же теперь-то?..

– Та тю! – отмахнулся Глоссик. – Ей с четырнадцатого году про меня такое все, кому не лень, рассказывают! Уж привыкла, не сильно расстраивается…

– Может, поедешь всё-таки к матери-то? – всё ещё не мог успокоиться Беркуло. – Пусть обрадуется! Она одна сейчас в Одессе, голодуха там…

– Та сейчас! Я от ней всю жисть слухаю, что, мол, будь проклят тот песочек на Ланжероне, где мне тебя, босяк, заделали! – от души расхохотался Глоссик. – Не… Я вот на тебя полюбуюсь – и до Новочеркасска, дело у нас с корешками там.

Только сейчас Беркуло заметил остальных: ещё трое человек сидели возле костра, негромко переговариваясь и поглядывая на цыган. Двое из них, в серой, грязной солдатской форме, в выгоревших фуражках без кокард, показались Беркуло не то демобилизованными казаками, не то просто дезертирами. Но, взглянув на тёмно-смуглое, перерезанное рваным шрамом, жёсткое лицо третьего гостя, Беркуло сразу же понял, что это тоже цыган. На вид ему было около тридцати. Карман куртки недвусмысленно топырился. Поймав взгляд Беркуло, цыган усмехнулся краем губ. Усмешка была неприятной.

– Ту романо щяв, вере? Со ромендар сан?[53] – наугад спросил Беркуло.

Незнакомец ответил не сразу, и на какой-то миг Беркуло даже показалось, что он ошибся и перед ним всё же гаджо. Он был уже готов извиниться, когда гость отрывисто сказал:

– Русско ром, прохарэнгиро. Мэ Мардо. Шундян?[54]

– Слышал про тебя, – помолчав, сказал Беркуло. До него действительно доходили слухи об этом цыгане, который не жил при таборе и предпочитал иметь дела с русскими ворами, приняв блатной закон. То, что Мардо появился здесь в компании Глоссика и беглых солдат, только подтверждало его репутацию.

– Что ж, живы будем – не помрём! – усмехнулся Беркуло и жестом пригласил гостей к костру, возле которого уже суетились, собирая ужин, женщины. – Садитесь, дорогие, поснедаем что там бог послал, выпьем! Кежа, ну, долго там ещё?!

За ужином засиделись допоздна. Съели всё, что наварили женщины, выпили две бутылки кислого вина. Гости пили осторожно, Беркуло знал эту привычку воров и не настаивал, тем более что напиваться допьяна было особенно и нечем. Глоссик внимательно слушал историю о зимовке Беркуло на хуторе, о том, как в степи его чуть не застрелил «бешеный дядька», и о том, как его подобрал табор русских цыган.

– Смолякоскирэ какие-то, не знаю их, – закончил рассказ Беркуло и покосился на Мардо. – Не родня тебе?

– Может, и родня, кто их знает… – зевнул тот, отворачиваясь.

И больше Беркуло ничего спросить не успел, потому что чуть поодаль, у своего шатра, вполголоса запела Кежа.

Когда-то она пела лучше всех в таборе, Беркуло любил слушать её голос – несильный, незвонкий, срывающийся на высоких нотах, но ведущий мелодию песни чисто и правильно. Любил он и эту песню её – старую, на молдавском языке, которую пела ещё бабка Беркуло: про красный цветочек на краю обрыва. Но сейчас ему казалось, что голос Кежи постарел так же, как и она сама. Кежа, словно почувствовав это, не допела до конца, завела другую – и у Беркуло мороз пробежал по спине с первых же нот. Песня была не кишинёвской:

Ах, на дворе ли,

На дворе мороз большой…

Цыгане примолкли, многие подошли ближе, и Беркуло видел – никто из них не знает этой песни. Никто, кроме него.

– Это наши так поют, – вдруг послышался негромкий голос Мардо, и Беркуло вздрогнул от неожиданности.

– Ваши цыгане, брат? Русские?

– Ну да. – Мардо помолчал ещё немного, прикрыв глаза и словно прислушиваясь к чему-то внутри себя, и на жёсткое лицо его упала тень. А чуть погодя он, не открывая глаз, вдруг подтянул Кеже, и неожиданно сильный голос его разом покрыл весь табор, заглушив восхищённый шёпот кишинёвцев:

Мэ ли мороза, мэ ж мороза не боюсь

Ночью тёмной, ночью тёмной, долгой, дэвлалэ…

Беркуло едва успел отодвинуться от света костра: боль, непрошедшая, страшная, дёрнула за сердце. Ох, как Симка пела эту песню!.. Откуда только Кежа взяла её, у какой цыганки подслушала, на каком базаре?.. Беркуло сглотнул комок, вставший в горле, попросил про себя: господи, да хватит уже, избавь наконец… Нет этой девочки с ним, нет и не будет, так зачем же душу выматывать? А два голоса всё вели, переплетаясь, долгую песню, и видно было, что Мардо нарочно придерживает свой голос, чтобы слышно было и Кежу, а та, чувствуя эту поддержку, поёт всё увереннее и звонче.

Песня кончилась, и над маленьким табором повисла тишина. Кежа молча спрятала лицо в ладони, затем поднялась и медленным старушечьим шагом ушла в глубь своего шатра.

– До сих пор по мужу убивается, – словно извиняясь за неё, вполголоса сказал Илько и сразу, улыбнувшись во весь рот, повернулся к Мардо. – А ты, брат, молодец, вон как спел – нашу Кежу едва слышно было! Настоящего цыгана сразу видать!

Мардо усмехнулся – невесело, не отводя взгляда от костра. Вполголоса сказал:

– Извините, ромалэ, спать хочу. Хорошо с вами сидеть, но устал…

Беркуло кивнул, отодвинулся от края шатра, жестом приглашая гостя внутрь, но Мардо, таким же жестом отказавшись, лёг прямо в траву у огня. И, взглянув в сторону, Беркуло увидел, что и Глоссик уже заснул, и лицо его, чуть освещённое светом гаснущих углей, кажется совсем молодым. Рядом спали и солдаты, и одна из цыганок, ворча, подсовывала им под головы подушки.

Несколько дней спустя Беркуло разбудили на рассвете приглушённые, встревоженные женские голоса. Он высунул голову из шатра, вздрогнул от холода (полотнище всё было покрыто изморозью), увидел степь, всю, словно молоком, залитую туманом, в котором сгрудились неясные тени женщин. Цыганки вполголоса гомонили, окружив кого-то, сидящего возле углей. Беркуло вскочил на ноги, шагнул в туман и пошёл на голоса.

Гости жили в таборе уже несколько дней: спали, играли в карты, иногда тихо разговаривали между собой. Беркуло казалось, что они пришли в табор не прятаться или отдыхать, а чего-то ждать. Но чего, он не знал, разговоров их не слушал и вопросов не задавал: меньше знаешь – крепче спишь. Про себя Беркуло надеялся, что скоро Мардо дождётся того, что ему нужно, и уведёт наконец своих людей из табора. Этот цыган с испорченным шрамами лицом и неприятным взглядом ему не нравился. Ещё больше не нравилось то, какими глазами на Мардо смотрит младший брат. Один раз Беркуло даже предупредил:

– Ты смотри у меня… Поменьше этого бандита слушай. Я про него слыхал. Он такие дела делает, от которых цыганам в стороне надо стоять.

– Почему? – нахмурился Илько.

– А вот потому! Не трись возле него, говорят тебе! Этот Мардо – урка, а не цыган! Держаться своих надо! Ты – кишинёвец, а не босяк блатной! Мы людей не убиваем! Чтоб я тебя возле него не видел больше!

Илько не стал спорить, но по сердитому блеску в его больших чёрных глазах Беркуло видел: так ничего этот сопляк и не понял… Дела настоящего ему, щенку, надобно… Тьфу.

Сейчас гости, все четверо, оттеснив цыганок, вполголоса разговаривали с кем-то сидящим перед ними. Беркуло не спеша подошёл.

Пришедший оказался рябым парнем лет двадцати семи в старой, потёртой красноармейской форме. Он сидел, поджав под себя ноги, и хмуро поглядывал на обступивших его людей. Его худое лицо казалось усталым и сердитым. Рядом лежала винтовка с побитым прикладом, измятый пустой кисет. Поодаль топтался осёдланный рыжий конь.

– Так ты, стало быть, дезертир? – с усмешкой спрашивал его Мардо.

– А ты, что ль, нет?! – огрызнулся парень, недобро взглянув исподлобья. – Аль ваших не забирают?! Тож ещё, комиссар на мою башку нашёлся… Курнуть бы лучше дал.

– Кури, – сказал Беркуло, вынимая из кармана смятую папиросу. – Сейчас бабы поесть дадут. Коня твоего напоим. Как тебя звать?

– Степаном. Только ты смотри, денег у меня ни гроша. – Красноармеец смотрел недоверчиво. – Ни тебе, ни цыганкам твоим ничего не дам.

– Никто с тебя не спросит. Ешь, пей, отдыхай. Искать-то тебя не станут? Извини, что спрашиваю, но у нас тут бабы, дети.

– Не должны бы, – подумав, неуверенно сказал Степан. – Коль будут, так не здесь. Они, верно, думают, что я до своей станицы подался. Это в другой стороне совсем, к Новочеркасску ближе.

– Отчего ж ты не туда?..

– Ты, цыган, за своих баб-детей боишься? – тихо и зло сказал Степан, с силой затягиваясь папиросой. – Вот и я за своих опасаюсь. Летом в Замайской сестру в расход пустили, а у меня дома мать с батькой, другая сестра с мужем, племяшей целый выводок были. Сам понимаешь…

– Ну, ладно. – Беркуло встал. – Отдыхай покуда. И не беспокойся, мы завтра отсюда тронемся. Если хочешь, с нами езжай.

Не дожидаясь ответа, он встал, отошёл в сторону. Мардо и Глоссик продолжали разговаривать с нежданным гостем, и почему-то Беркуло не нравился этот негромкий, с виду ничего не значащий разговор. Он не мог понять, чего этим двоим нужно от уставшего как собака, злого и голодного парня. Беспокойство острым коготком зацарапалось под сердцем, и Беркуло чувствовал: это неспроста.

Подозрения его полностью подтвердились спустя час, когда цыганки с детьми ушли в станицу, а Степан, наевшись, заснул прямо возле углей, положив встрёпанную, грязную голову на снятое седло. Блёклое осеннее солнце медленно, словно нехотя, взошло над дорогой, отогнав к реке остатки тумана и растопив изморозь на пожухшей траве. Небо было покрыто рябью облаков, вдали уже сгущавшихся. Беркуло лежал на спине возле шатра, сонно следил за крошечным, парящим высоко над степью ястребом, когда солнце заслонила чья-то тень. Он приподнялся. Перед ним стоял Мардо.

– Потолковать с тобой хотел, морэ, – без предисловий сказал он, опускаясь на траву рядом с Беркуло. Тот сел и сразу же увидел торчащего неподалёку Глоссика с весьма заинтересованной рожей.

– Что ж, толкуй. Гаджо знает?

– Что ж ему не знать. Это до вашего гостя касаемо, – скупо усмехнулся Мардо, скосив узкие глаза на храпящего Степана. – Навод он нам дал хороший. Мы подумали – вдруг и вы не откажетесь. Вас с братом двое, нас четверо, хорошо получается. Коли фарт будет, весь слам на шестерых растырбаним, по справедливости.

– Какой навод? – хмыкнул Беркуло, с нарочитым недоверием глянув в сторону гостя. – Кассир из банка по степи проскакать должен? Может, ювелирку в станице отстроили?

– Да вроде того. – Не отвечая на насмешку, Мардо посмотрел на него в упор. – Он ведь из Сергеневской драпанул, там краснюки хорошо почистили.

– Я слыхал, там людей много постреляли.

– Ну, это само собой, где сейчас без этого… Только вот гаджо говорит, что чекисты там у казаков золотишко взяли. Говорит, что много взяли. Так много, что с собой по степи таскать боятся и со дня на день их в уезд переправлять будут. Узнать можно, в какой день повезут…

– Как узнаешь-то?

– Есть у меня там человечек верный, – неторопливо сказал Мардо, и по его тону Беркуло понял, что вор не врёт.

– Ну и что? – как можно равнодушнее спросил он. – Что ты от меня хочешь, дорогой мой? Пулемёта у меня нет. Чекистов твоих посреди степи не положу. Ты сам сказал: нас всего я да брат. И тот малой ещё. А гаджен-то много будет…

– Ничего там не будет, – широко ухмыльнулся Мардо, и эта улыбка ещё больше не понравилась Беркуло. – У них ведь тоже много народу положили. Станичники – это тебе не тюхи с Тамбовщины, дёшево не давались. И много человек начальству тоже не с руки из отряда отпускать будет. Этот Степан говорит, что самое большое семь-восемь с этим золотишком поедет.

– И что мы с ними сделаем?

– Постреляем, – буднично сказал Мардо. – У меня «браунинг» и патроны к нему. У тебя тоже какая-то штучка, кажется, имеется. Заряженная?

– Пустая, – машинально ответил Беркуло, лихорадочно вспоминая, когда он говорил Мардо о своём «нагане». Разве был таким уж пьяным вчера? Нет, он и пьяным бы не проболтался… Неужто Илько, чёртов сын?!

– Ну, так у меня патроны есть, подберём. – Мардо, казалось, не замечал его смятения. – И ещё то в голову возьми, что мы про краснюков знаем, а они про нас – нет. Мы им как снег на голову упадём. Пальнём сразу же из засады – уже половины, даст бог, не будет. А может, и больше: «браунинг», он перезаряда не просит.

– Так ведь и они пальнут! – задумчиво напомнил Беркуло. – Попадут – и нас тоже половины не станет… Нет, брат, ты пустое дело задумал. Прости, но мне подыхать не хочется. У меня вон полный табор баб с мелюзгой. А до зимы уж близко. На кого я их оставлю – на Илько с дедом? Да ещё… – Беркуло снова украдкой взглянул на Глоссика, старательно очищающего от коры прутик краснотала. – Уж извини, но я по живым людям не стреляю. И с гаджами дел не делаю. Я про Глоссика худого не скажу, он вор честный. Но у меня с ним дорожки нет, а ты – как знаешь.

– Ну, гляди, гляди, – спокойно, без гнева сказал Мардо, поднимаясь и глядя против тусклого солнца на дорогу. – А я про кишинёвцев слыхал, что лихие цыгане… врали, стало быть. Я гляжу, вы вроде кастрюльщиков[55], всякого риску хоронитесь… Недаром разговор похожий. Так кастрюльщики хоть посуду делают и с того живут… А ты у баб на горбе думаешь до смерти кукарекать? А до зимы близко, это ты верно сказал. Хорошо, коль у тебя верные гаджэ есть, которые вас задарма зимовать пустят. Ты мне, может быть, шепнёшь, где такие водятся? Я своих упрежу, пусть они тоже к ним попросятся. А то время сейчас сам знаешь какое.

Беркуло молчал, понимая, что Мардо издевается, и не желая ссоры. Осторожно поглядывая на обоих, подошёл Глоссик.

– Ну что, договорились, моры? Дело-то верняк, опосля будет на что в очко игрануть! Я – так сразу до Одессы подамся!

– Без меня, ребята, – коротко сказал Беркуло и, не глядя в разочарованную физиономию вора, прошёл мимо него к реке.

Серый Дон медленно тёк в своих берегах, отражая низкие дождевые облака. Беркуло подошёл к воде, облепленной у берега палым листом, умылся из пригоршни, попил. Сев на холодный песок, уставился в небо, где, крошечный, далёкий, по-прежнему парил ястреб.

Он знал, что этот проклятый Мардо, как ни крути, прав. Денег не было, и взять их было негде. После той бестолковой кражи в Ростове неудачи преследовали их одна за другой. В двух домах, куда они с Илько влезли наугад, не оказалось ни гроша денег, в третьем только всполошили хозяйку, а взяли всего пару серебряных ложек. А под конец вышло и совсем худо: большой дом в Новочеркасске, показавшийся им чуть ли не купеческим, оказался на самом деле поповским. Хуже, чем залезть в дом к попу, и придумать было ничего нельзя: в семье мунзулешти это считалось самой скверной приметой. Как назло, в потёмках братья не сразу поняли, где оказались, и только дивились обилию икон на стенах да радовались, как дураки, тому, что шесть лампадок хорошо освещают комнату. Илько первым заметил висящее на стуле церковное, расшитое парчой облачение и в замешательстве уронил на пол дубинку. От грохота, казалось, проснулся весь огромный дом и ещё половина улицы. Кишинёвцы вылетели в окно как ошпаренные, покидав на пол всё, что уже успели вытащить из сундуков, и до смерти напугав сонную псину во дворе. После долго ругались, выясняя, кто виноват в «поповской» краже. Но толку от ругани не было никакой: удача совсем отвернулась от братьев.

В окрестных станицах было так же голодно, как и в таборе. Того, что приносили по вечерам цыганки, едва-едва хватало, чтобы поужинать, а иногда не было и этого скудного куска. А осень между тем уже пришла. Седые туманы подолгу застилали степь, тянулись дожди, по ночам начали падать заморозки, и вскоре уже должен был лечь снег. Нужно было, как обычно, оставаться где-то зимовать, а чем платить за постой?.. И в который раз Беркуло с острой болью вспомнил Симку. Ушла, испугалась остаться с ним, понравился другой – бог с ней, молодая… Но ведь и всё его богатство, всё золотишко, на которое табор мог беспечно прожить всю зиму, она унесла с собой. Могла бы и оставить, не по-цыгански вышло… Ну да бог с этой девочкой, дело прошлое. Не нужно думать о ней…

А может, попытаться всё же?.. Беркуло крутанулся на холодном песке, запустил обе руки во взъерошенные волосы, зажмурился. Попробовать, может быть? Удача смелых любит, вдруг повезёт? Ходил ведь он уже под смертью… и ничего, счастье вывезло. Может статься, и впрямь возьмут много денег, даже и шестая часть большой окажется, если этот беглый солдат не врёт… А зачем ему врать? Стрелять по людям, конечно, незачем, и не цыганское это дело… Так можно же и не стрелять. Пусть Мардо с гаджами палит, а ему, кишинёвцу, всего-то надо пару раз промахнуться… и получить потом свою обещанную долю. Если повезёт остаться в живых.

Беркуло глубоко вздохнул, в полном отчаянии чувствуя, что идти на промысел с компанией Мардо ему не хочется до крика. Усмехнувшись, он подумал, что с одним Глоссиком, может быть, ещё и пошёл бы, будь тот хоть трижды гаджо: Беркуло понимал, что молодой вор не боится смерти и в случае чего не бросит, не даст пропасть. Но этот Мардо…

Беркуло не доверял людям, отбивающимся от своей стаи. Если ты цыган – будь цыганом. Если ты котляр – чини-луди посуду и ходи с сожжёнными кислотой руками. Если русский цыган – ходи с кнутом и ори на конных ярмарках. Если кишинёвец – выходи тёмными ночами на лихие дела, и бог тебя благослови. Но если у тебя нет семьи, если ты болтаешься по степи чёрт знает с кем и спокойно, с улыбкой говоришь о том, чтобы положить семерых… какова тогда тебе цена и что ты за цыган? Нет, ему совсем не нравился этот насмешливый парень с испорченным шрамами лицом, а своему чутью Беркуло привык доверять. Так ничего и не решив, в собачьем настроении Беркуло залез поглубже под кусты, в сырую тень, и заснул.

Его разбудила торопливая поступь босых ног и звон дужки: какая-то женщина с пустым ведром быстро шла, почти бежала по песку к воде. Открыв глаза и на всякий случай затаившись, Беркуло заметил, что уже смеркается, по кустам моросит мелкий дождь, а река опять вся в тумане. Кинув взгляд на шатры табора, он увидел, что между ними уже зажглись костры: значит, цыганки вернулись с промысла. Как это его угораздило так разоспаться?..

Женщина между тем спустилась к реке, тяжело упала на колени возле самой воды, уронив на песок ведро, и Беркуло узнал Кежу. Она, не замечая его, жадно тянула воду из пригоршни, и даже в сумерках было заметно, что она дрожит. Слегка забеспокоившись, Беркуло приподнялся на локте, выдвигаясь из-под кустов, – и в этот миг Кежа, обхватив костлявыми руками плечи, словно желая согреться, медленно повалилась на бок. Беркуло, почувствовав, как ударил в сердце страх, вскочил, подошёл ближе.

– Кежа, что ты? Что с тобой? Позвать кого?

– Кто тут?! – хрипло спросила Кежа, поворачивая голову, и Беркуло, испугавшись ещё больше, увидел, что её лицо искажено болью.

– Это я, не бойся.

– Ой, дэвла… – сдавленно вырвалось у неё. – Нет… не трогай… Не зови… Сейчас отпустит…

Отпустило её, однако, не сразу: над рекой уже плотно сгустились сумерки, когда Кежа наконец сумела выпрямиться, с трудом перевести дух и сесть рядом с тяжело молчащим Беркуло. Дыхание её ещё было прерывистым, хриплым.

– Что это такое? – наконец сумел спросить он. – Давно это с тобой?

– Давно, – отрывисто сказала Кежа. И умолкла надолго, то и дело вытирая с лица капли дождя. А на западе, в туманной, тёмной степи, ещё догорала, чуть тлела багровая полоса, и от вида её Беркуло почему-то было жутко.

– Почему ты молчала-то, дура? Ведь это же в больницу надо! Завтра вернёмся в Новочеркасск, пусть доктор посмотрит!

– Щяво, что ты… – вяло, даже не повернувшись к нему, отмахнулась Кежа. – Думаешь, я в больницу лягу? Будто не цыганка? Да в больницах этих не лечат, а калечат… Ох, кабы бабка жива была… она бы меня за месяц вылечила, а она, бессовестная, возьми да помри… Теперь и мне за ней следом. Скорей бы уж, дэвла…

Она говорила о своей смерти спокойно, как о давно обдуманном и решённом деле, и у Беркуло мороз прошёл по спине.

– Зачем ты так говоришь? Ты молодая совсем.

Кежа только отмахнулась. Беркуло взял её за худые плечи и насильно развернул к себе.

– Кежа, да что с тобой такое?! Завтра в Новочеркасск поедем, я говорю!

– Не поеду. – Огромные, уже сухие, с лихорадочным блеском глаза в упор посмотрели на него. – Ты что, щяво, с ума сошёл? Чтоб я последние дни свои – в четырёх стенах, посреди больных?.. Лекарства гадженские вонючие глотать? Смотреть, как кругом меня люди мрут? Нет, я лучше здесь… с вами… В степи хорошо так, и небо высокое, и по ночам звёзды светят… Мне, знаешь, одного только жаль… что дочки, девочки мои… Как они, господи, без меня останутся, с кем… – Кежа смолкла не договорив, жалко сморщилась, и слёзы побежали по её щекам.

– Кежа, Кежа, да что ты?! – От растерянности Беркуло слишком сильно, даже грубо встряхнул её за плечи, попытался заглянуть в глаза. – Да ты что говоришь такое?! Вот ещё, дура, плачет: с кем дочери останутся… Да с нами и останутся! Со мной! Что мы – не цыгане, девок не поднимем?! Да умереть мне, если я их от себя отпущу! А замуж за миллионщиков отдам! И вовсе рано тебе про смерть говорить! Ты молодая, ты выздоровеешь! Тебе только не по станицам болтаться надо, а в шатре как следует отлежаться! Всё, больше шагу из табора не сделаешь, покуда не оздоровеешь!

– Беркуло, ой… – Кежа засмеялась сквозь слёзы, снова закашлялась, долго старалась отдышаться. – Да если я, как госпожа, в шатре лягу, кто тогда вас кормить будет?! Полон табор одних детей да стариков! На всех их – шесть баб с девками! А кругом – голодуха! А мне-то, между прочим, больше всех казачки подают, когда меня этак у них на дворах скручивает! Видят же, что не прикидываюсь, что всамделе помираю! Если я в станицу не пойду, кто добывать станет – моя Дудука шестилетняя? Да ты не бери себе в голову, щяворо… С этим иногда подолгу живут. Моя мать от этого померла, бедная… так пять лет мучилась. Может, помнишь, какая она маленькая, сухая перед смертью была… А может быть, я ещё до морозов дотяну. Может, бог даст, ещё и перезимую с вами.

Больше Беркуло не говорил ничего и молча сидел рядом с Кежей, глядя на то, как всё больше и больше темнеет небо, как гаснет накрытый тучей красный свет над степью, как барабанят по вздувшейся реке капли дождя. Со стороны табора до них доносились звонкие детские голоса, девичий смех, кто-то запел про цветок на краю обрыва. Слушая песню, Беркуло думал о том, что скоро для Кежи ничего этого не будет. Ни тумана, ни пузырей на речной воде, ни дыма костров, ни смеющихся лиц дочек – ничего.

Вскоре Кежа поднялась. Не глядя на Беркуло, отыскала на песке своё ведро, черпнула из реки и пошла к табору. Подождав, пока она скроется в темноте, Беркуло встал и пошёл следом.

Мардо и Глоссик сидели под шатром, сражаясь в «шестьдесят шесть»: потрёпанные карты, на которых едва можно было отличить черви от бубен, так и летали в свете огня. За игрой жадно следили сгрудившиеся вокруг цыгане. Когда Беркуло подошёл к костру, Мардо поднял голову, усмехнулся, и его зубы хищно блеснули в оранжевом неверном свете.

– Сыграешь с нами, морэ?

– После. Отойдём.

Мардо бросил карты, встал. Глоссик, смерив сощуренными глазами того и другого, неспешно поднялся тоже.

– Если не передумали, то я с вами, – сказал Беркуло, когда они, отойдя от табора, остановились в полной тумана степи.

– Брат твой тоже? – спросил Мардо. Согласие Беркуло, казалось, ничуть не удивило его.

– Илько?! Ещё чего! – вскинулся Беркуло. – И думать забудь! Какой с него прок, убьют только!

– Да? А мне он говорил вчера, что стрелять умеет.

Беркуло молчал, прикидывая, что бы такого ему сделать с младшим братцем, чтобы тот зарёкся раз и навсегда распускать язык перед чужими. Мардо, казалось, понял его мысли, потому что усмехнулся чуть заметно, углом губ, и предложил:

– Пойдём твой «наган» посмотрим. Надо ж ещё патроны подобрать.

* * *

Дожди лили целую неделю, и табор Ильи Смоляко, ползущий через донскую степь на север, вымок до последней нитки. Копыта лошадей вязли в грязи, телеги застревали, босые ноги цыганок тонули в холодной густой жиже по колено – а с неба всё лило и лило. Симка давно слезла с телеги и, лязгая цепью, шагала версту за верстой рядом с Мери. Когда колёса погружались по ступицы, девушки дружно упирались плечами в телегу, которую, кряхтя, выталкивали сзади Семён с дедом.

К концу недели и кони, и люди измучились так, что дед Илья, обозрев однажды утром хмурую, усталую, перемазанную грязью до ушей толпу цыган, сказал:

– Вечером доедем до Улыцкой и два дня стоять будем, хоть вёдрами пусть с неба льёт!

К вечеру, когда до станицы Улыцкой было рукой подать и измотанные цыгане уже предвкушали благословенный отдых перед горящими кострами, до них донёсся чуть слышный, но слишком хорошо знакомый за последние годы звук стрельбы. Стреляли часто, бестолково, к этому примешивались людские крики. Табор в растерянности остановился посреди дороги.

– Дед, не надо бы нам туда сейчас. – Семён, весь вытянувшись на своём вороном, напряжённо вслушивался в пальбу. – Там, кажись, опять красные бандитов гоняют… Иль наоборот. Лучше уж здесь станем, да к балке поближе. Чтоб в случае чего…

– И когда же это я перестану по оврагам ховаться, а?! – мрачно вопросил дед Илья, глядя на внука так, словно Гражданская война была целиком на Сенькиной совести. – Зима ведь на носу, успокоиться могли бы твои гаджэ! Эх… До постоя доехать спокойно не дадут!

Табор всё же свернул с дороги и добрался по сырой степи до заросшего лозняком оврага, по дну которого бежал ручей. Цыгане кое-как растянули шатры, запалили несколько костров и приготовились ночевать на голодный желудок: идти в станицу добывать было немыслимо.

У палатки Мери, шёпотом ругаясь, рассматривала лодыжки Симки, до крови растёртые оковами.

– Ты с ума сошла! Безголовая!!! Сказать не могла?!

– Ай… – устало отмахивалась Симка. – Дед бы сразу назад на телегу загнал… А я что, совсем без совести как царица ехать? А вы бы с Сенькой меня сзади подпихивали?

– Без мозгов ты, а не без совести! Дура несчастная! Ручей совсем рядом – трудно было хоть грязищу смыть?! Никакого с ней… – Тут со стороны станицы снова раздались выстрелы, и Мери, умолкнув на полуслове, медленно перекрестилась.

Цыгане не могли знать, что два часа назад в Улыцкую, где, по сведениям красной разведки, скрывались у родственников остатки банды Стехова и сам атаман, прибыл отряд комиссара Коржанской и часть полка Рябченко. Станицу оцепили красноармейцы, а комиссар со своими людьми направилась к хате Антонины Косовой, свояченицы Стехова. Однако дверь в хату оказалась заперта. На грозный приказ открывать немедленно ответа не было. Пока чекисты ломали дверь, через окно хаты вылетели и метнулись в степь несколько мужских силуэтов. За ними тут же бросились в погоню. Минутой позже дверь полетела с петель – и прямо в лицо Коржанской грохнул выстрел из обреза. Но, то ли казачка не умела стрелять, то ли просто промахнулась в потёмках, пуля лишь глубоко процарапала руку товарища Ванды. Ответный выстрел из «нагана» уложил свояченицу Стехова наповал. В отличие от неё, комиссар Коржанская стреляла очень хорошо.

В большой избе-штабе, стоящей на высоком берегу Дона, развернулся походный лазарет. При свете керосиновой лампы солдаты перевязывали друг друга. Был слышен оживлённый разговор, чрезмерно громкие взрывы смеха – обычная разрядка после боя. У окна Ванда Коржанская, морщась от боли, перевязывала себе поверх тельняшки пулевую рану выше локтя.

– Ванда, я не понимаю, к чему вы сунулись в эту хату сами, – сердито говорил Рябченко. – Это ещё вам повезло, что баба стреляла! Был бы казак – хоронили бы вас сейчас!

– Я, знаете ли, тоже в некотором роде баба! – хмуро отозвалась Коржанская. – Согласна, глупо вышло… Нужно было сразу брать хату в окружение. Тогда бы не упустили никого. Чёрт, ведь, может быть, это сам Стехов у неё был! Мой Чернецов говорит, что одного они, кажется, подранили. Надежды мало, но, как рассветёт, нужно будет полазить по степи. Может, и обнаружим… Товарищ Рябченко, хочу напомнить, что у нас целый обоз изъятых ценностей! А у этой Антонины в подполе ребята полгоршка царских червонцев нашли! И всё это давно пора отправлять в уезд, а не таскать за собой взад-вперёд по станицам! Иначе в один из бандитских наскоков у нас всё отобьют, а меня после этого совершенно закономерно поставят к стенке! А вы всё спорите!

– Я спорю?! Я просто хочу, чтобы вы взяли побольше людей, вот и…

– Чтобы взять побольше людей, надо их иметь! – взорвалась Коржанская, выпустив из зубов конец бинта. – А у вас и так большие потери! Какими силами вы намерены выкуривать Стехова из степи?! А я с кем буду отлавливать банду Цыгана? Стехов, между прочим, может снова напасть, ему уже нечего терять, и сейчас он особенно опасен! Кончим на этом, товарищ комполка, говорить тут не о чем! Прямо утром я со своими отправляюсь в уезд!

– Не говорите глупостей, вы ранены… Да что вы там мучаетесь с этим бинтом?! Подите к хозяйке, она вам перевяжет!

– У этой хозяйки расстреляны оба сына! – огрызнулась товарищ Ванда. – Боюсь, что после её перевязок у меня начнётся гангрена! Нет уж, лучше я сама…

Рябченко быстро подошёл к комиссару, решительно отвёл её руку, умело перебинтовал рану и затянул узел.

– Вот так… И всё. Не давит? Ванда, почему вы так на меня смотрите? – вдруг спросил он, поймав пристальный взгляд светлых глаз женщины.

– Думаю! – отвернувшись, сквозь зубы отрезала она. И долго молчала, глядя в окно на светлеющий двор. Наконец, так и не повернувшись к Рябченко, вполголоса сказала:

– Что ж… поеду. Поищем по степи. Потом может быть поздно.

– Будьте осторожнее, – предупредил Рябченко. Коржанская пожала плечами, поморщилась, поправляя повязку, и, взяв со стола «наган», вышла из дома.

Когда над мокрой степью взошло солнце, оказалось, что тучи ушли и над табором голубеет чистое, ясное, холодное небо. Сырой воздух заставлял цыганок, копошившихся у костров, зябко передёргивать плечами. Несколько женщин уже собирались тронуться в станицу. Дед Илья хмурился, мрачно переглядывался с внуком.

– Может, не ходить туда пока? Обождать, может? – проворчал он. – Мало ль, вдруг опять палить начнут… Бабы, оставайтесь, говорят вам!

– А в котёл что положишь, старый?! – буркнула бабка Настя, воинственно сдвигая на затылок платок. – Дети второй день не емши! Тут, хочешь не хочешь, нужно… – Она не договорила: по степи, выехав из тумана, приближались к табору несколько конных фигур.

– Дэвлалэ… К нам едут!

– Кто? – Дед Илья вскочил на ноги. – Бандиты?

– Кто разберёт, не вижу… Может, не к нам вовсе? Эй, девки, девки! А ну, по палаткам все!!! Мало ль что им надобно?!

Молодые девушки и мужчины мгновенно попрятались по шатрам: в считаные минуты табор опустел. Старики и цыганки с детьми вышли навстречу всадникам. Дед Илья и Настя молча переглянулись, узнав светловолосую женщину в кожанке с холодными усталыми глазами.

– Доброго утра, товарищ комиссар, – негромко поздоровался дед.

– Здравствуйте, товарищи цыгане. – Коржанская спешилась. – Вы здесь со вчерашнего вечера? Никого не встречали в степи? К вам никто не приходил?

– Истинный крест, никого не видели, – заверил дед Илья.

Товарищ Ванда с минуту молча, недоверчиво смотрела на него. Затем отрывисто велела в сторону:

– Чернецов, Харченко, пройдитесь по палаткам. Это ненадолго, граждане. Мы ищем раненых бандитов. Если не найдём – сразу же уедем, не беспокойтесь.

Дед Илья только пожал плечами.

– Ищите, коль надобно… У нас всё насквозь видно!

– Будет лучше, если все выйдут из шатров, – предупредила Коржанская.

– Ромалэ! Чяялэ! Выджяньте! Мэк гаджэ подыкхэна![56]

Весь табор высыпал к большому костру, и чекисты быстро пошли между обтрёпанными, мокрыми шатрами, заглядывая внутрь. Цыгане насторожённо следили за ними, не ожидая, впрочем, ничего плохого: к табору ночью никто не приходил и не просил помощи. Дед Илья уже было облегчённо вздохнул, когда из его собственной палатки раздался негодующий возглас, и молодой боец за руку вытянул к костру упирающуюся Симку.

– Товарищ комиссар, гляньте!!!

Над табором повисла тишина, умолкли даже дети. Коржанская, брезгливо сморщившись, в упор смотрела на босые закованные Симкины ноги.

– Что это значит, цыгане? – прозвучал в мёртвой тишине требовательный, жёсткий голос. Никто ей не ответил, и товарищ Ванда сама подошла к Симке.

– Кто это сделал с тобой? Ну, что же ты молчишь? Не бойся, тебя никто не посмеет больше обидеть! Ну, отвечай же! – Холодные глаза пробежали по толпе цыганок. – Скажите мне немедленно, почему на ней оковы! У неё ноги стёрты в кровь! Что это за издевательства приняты у цыган?! Вы что, не слышали о революции, об освобождении?! Кто мучает её? Муж? Отец?! Это же совсем ребёнок! Сколько тебе лет, скажи!

Симка в панике обернулась к табору. Было очевидно, что от ужаса она не может вымолвить ни слова. Молчали и перепуганные цыгане. Коржанская нахмурилась, рука её уже дёрнулась к кобуре револьвера, кто-то из женщин слабо ахнул… и тут пришла в себя Мери.

– Симка!!! Да что же ты, дура, молчишь?! Расскажи товарищу комиссару, что с тобой стряслось! Всё как есть расскажи, тебе добра хотят, глупая! Пхэн, дылыны, пхэн адава гаджякэ, со махновско гаджэ тут закуинэ! Чяялэ, пхэнэньти![57]

Сбитый с толку табор неуверенно загудел что-то протестующее. Мери кинулась к Коржанской.

– Товарищ комиссар, это не мы, боже сохрани! Цыгане над людьми не издеваются, мы люди вольные и про революцию всё как есть знаем! А Симка наша уже месяц в кандалах мучается. Это её махновцы под Новочеркасском заковали, потому что она для них плясать не хотела! Слава богу, что чего похуже не сделали, а уж как мы-то боялись!

– Уже месяц, говоришь? И она до сих пор в таком виде? – Зеленоватые глаза Коржанской смотрели на Мери недоверчиво.

– А что делать-то?! – опомнился наконец дед Илья. – Чтоб кандалы снять, кузнец надобен, а где ж его в степи сыщешь?! Мы сюда ехали, чтоб кузнеца найти! А дороги-то сами видите какие, полверсты за час не проедешь…

Тут уже и остальные цыгане нестройно загалдели:

– Всё верно, товарищ, всё правильно наша Меришка сказала!

– Махновцы это, будь они неладны! Разбойники проклятущие!

– И когда только вы их всех повыловите, а?

– Нет здесь никаких махновцев, – устало ответила Коржанская, подойдя вплотную к Симке и с отвращением разглядывая запёкшиеся ссадины. – А девочку я забираю с собой.

– Никак это нельзя, товарищ комиссар! – опасливо возразил дед Илья. – Куда ж вы её от нас возьмёте? Симка наша, цыганка, ей в таборе быть должно! У ней тут семья…

– Хороша семья, которая целый месяц не могла освободить её от цепей! – насмешливо перебила старика Коржанская. Затем её глаза остановились на лице Мери, и та со страхом почувствовала, что комиссар, кажется, узнала её. Не отводя своего взгляда, товарищ Ванда холодно продолжала:

– И вообще, этой сказке про махновцев я верю с трудом. Как тебя зовут? Сима? Почему ты закована? Не бойся, отвечай! Я никому не позволю тебя обидеть! Скажи, кто это сделал?

– Махновцы… – пролепетала перепуганная Симка. – Верно наши говорят…

Коржанская только покачала головой. Затем отрывисто приказала:

– Чернецов, подсади её ко мне. Поедем в станицу, для начала собьём цепь, а там… Нужно тебя, вероятно, в уезд. В колонию какую-нибудь… Сколько тебе лет?

– Ши… Шиснадцать, ваша милость…

– Что ещё за «ваша милость»? Это твои родственники так научили тебя говорить?! – возмутилась товарищ Ванда, окончательно напугав Симку. – Так… шестнадцать лет… Неграмотная, конечно. Про товарища Ленина слышала? Ну, что же ты молчишь?

– Слышала, ваша ми… товарищ комиссар!

– Про революцию, про мировое господство пролетариата?

– А ка-ак же…

– Хочешь учиться?

– Кто же не хочет? Хочу! Очень даже желаю! – скороговоркой подтвердила Симка, стараясь не слушать изумлённый шёпот цыган за спиной. В голове её, минуту назад опустевшей от страха, начали появляться обрывки мыслей: о том, что добраться до уездного города с солдатами будет очень даже неплохо… Что сбежать от них после будет совсем не трудно, а уж там…

– Ну, так и незачем больше болтать, поехали отсюда! – распорядилась Коржанская. И напоследок смерила презрительным взглядом безмолвную толпу цыган. – С удовольствием арестовала бы вас всех за такое обращение с ребёнком! Тьфу, пещерные люди… Скажите спасибо, что не до вас сейчас! И чтоб не вздумали караулить её здесь, иначе… Сию минуту убирайтесь отсюда, и чтоб я вас не видела в станице! – Взгляд её снова задержался на лице Мери. – Чернецов, да что ты копаешься?! Давай её сюда!

Молодой чекист, подхватив Симку под мышки, ловко подсадил её впереди комиссара, Коржанская прикрикнула на свою каурую, и кони рванули с места. До цыган долетел лишь слабый голос Симки:

– Папо, мами, на дарэньти! Ёнэ мангэ на скэрэна ничи! Мэ всайек унашава! Мэ палором выджява-а-а…[58]

– Дура!!! – яростно сплюнул в грязь дед Илья. И заорал на сочувственно сопящих цыган так, что те попятились. – А вы что выстроились?! Запрягайте, едем! Пока эта баба в кожанке не воротилась да не перестреляла всех! Чтоб всякая личность свободная была вчистую!!! Да будь эта дорога проклята, по коей нас сюда занесло!

Перепуганные цыгане кинулись укладываться. К деду Илье, стоявшему спиной к палаткам и яростно сжимавшему в руке рукоять кнута, не рисковали подходить. Табор уже был готов отправиться в путь, вереница телег стояла на грязной дороге, с узлов свешивались головы детей, но никто не трогался с места: ждали деда. Наконец старая Настя подошла к мужу.

– Пора ехать, Илья.

– Вот куда они её забрали, скажи ты мне?! – не оборачиваясь, глухо спросил старый цыган. – Куда эта дурёха с ними попрыгала?! Повсюду солдатня, атаманы эти! Не ровен час, завтра красных побьют – а там наша Симка! Что сделают с ней?! Чем она после такого станет?! Не подумали об этом?!

– Илья, но что же теперь делать… Не виноват никто. Да ведь и сбежит она, сразу, как сможет, удерёт…

– Вестимо, удерёт! К бандиту своему! Тьфу, холера! А ты что стоишь, собачий сын?! – Это уже адресовалось Семёну. – Доволен, ирод?! Женись теперь, сколько хочешь! Думаешь, не знаю, какой тебе Меришка окорот установила?!

– Откуда знаешь-то? – невозмутимо спросил внук. – В кустах подслушивал?

– Поговори у меня ещё! Умный стал! Сейчас кнутом ума-то поубавлю! Небось рад до смерти, что сестру-то комиссары увезли!

– Да что ж ты такое говоришь, старый пень?! – возмутилась наконец Настя. – Не на ком больше зло сорвать?! Едем, хватит беситься! Весь табор уже напугал, вон стоят – икнуть боятся! Ничего уж не поделаешь, улетела птичка! Ох, дура, дура и есть… Куда кинулась, зачем?..

– Ну, ты ещё причитать взялась!.. – резко оборвал её дед и широким, злым шагом пошёл к лошадям, так и не сумевшим отдохнуть.

Симка и сама не ожидала, что всё окажется так быстро. Чоновцы сдали цыганочку кузнецу и, наказав ей после идти прямо к штабу, ускакали прочь. Сторожить её, судя по всему, никто не собирался. Когда тяжёлые кандалы упали на утоптанный пол кузни, Симка блаженно попрыгала, а потом, изумляясь лёгкости собственной походки, вышла наружу.

Конечно, табор можно было ещё догнать, если припустить по дороге хорошенько. Но это означало снова цепи… И никакой больше надежды встретиться с Беркуло. С этим чёртом, который за всё лето и половину осени так и не пришёл за ней.

Может быть, и впрямь женился уже?!

При этой мысли у Симки потемнело в глазах, и она стиснула кулаки, словно Беркуло с молодой женой уже стоял перед ней. «Нет уж… Нет уж! Я его найду! Я ему в морду его золото кину и плюну вдогон! Развернусь и уйду, не оглянусь даже! Пусть знает, что мне ни он, ни деньги его не нужны! Смоляковых золотом не купишь! А потом назад в табор, к деду вернусь! Мне стыдиться нечего, я никого не обманывала, я честная! Ещё вот возьму и замуж выйду!» План был совершенно безумный, но от злости Симка неожиданно приободрилась и, встряхнув обеими руками спутанные волосы, зашагала по станичной улице.

Несмотря на утренний час, в станице никто не спал. Окна и двери в домах были открыты, из них доносились разговоры, смех. По широкой улице двое красноармейцев гнали к реке табун рассёдланных строевых лошадей, а в одном из дворов Симка, глянув через забор, увидела разобранный пулемёт, над которым озабоченно совещалось несколько человек. Отбежав на всякий случай подальше, Симка вприпрыжку побежала к самому большому дому в два этажа, стоящему на обрыве Дона: чоновцы сказали ей, что это и есть штаб. Во дворе всепобеждающе пахло кашей, и от этого духа Симкин живот жалобно забурчал.

Двор был забит красноармейцами. Некоторые кучками сидели вдоль забора, куря и негромко переговариваясь, кто-то спал в тени, укрывшись шинелью, кто-то стоял возле большого дымящегося котла с кашей. Вошедшую во двор цыганскую девчонку заметили не сразу. Ей пришлось подойти вплотную к одному из солдат, который сидел по-турецки на земле, согнувшись над миской. Симка требовательно постучала его пальцем в спину:

– Дядь! Дяденька, брильянтовый, дай кашки! Я тебе спляшу!

«Брильянтовый дяденька» изумлённо обернулся и оказался молодым парнем с россыпью веснушек на широком загорелом лице.

– Опа… цыганка! А ваши не уехали разве?

– Они уехали, я осталась! – радужно улыбнулась ему Симка, краем глаза заметив, что ещё несколько человек встали и подошли ближе. «А многовато их… Страшно, солдатня всё-таки! Ну да ладно… Ежели чего – кулаком в нос да бегом! Да они и не станут, тут начальство рядом…»

– А что, взаправду спляшешь? – весело улыбнулся солдат. И, повернувшись в сторону, гаркнул вдруг так, что Симка вздрогнула:

– Эй, Лещук! Лещук! Иде ты там обретаешься, тетеря глухая?!

– Та что ж ты, Сидор, как тот ишак?.. – горестно спросили совсем рядом, и из-под грязной шинели выползла глубоко несчастная, заросшая щетиной физиономия. – Тока-тока прикемарил… Есть на тебя, дура, угомон якой чи ни?!

– Сам дура! Гли, кто к нам пришёл и каши просит! – Веснушчатый Сидор жизнерадостно кивнул на Симку. – Доставай свою гармонью…

– Та не грае… Так, подсипывае… – из-под шинели появилась разбитая тальянка, по ладам которой заспанный Лещук нехотя пробежался пальцами.

– Вот и подсипи красавице! – пихнул его Сидор. – Ей много не надо, у цыган девки под что угодно спляшут!

– Истинную правду говоришь, раззолоченный мой! – подмигнула Симка. И, едва дождавшись, пока Лещук развернёт свою тальянку, взмахнула рваными рукавами, отбросила за спину спутанную копну волос и пошла в пляс.

О, как легко, как хорошо плясалось теперь без натирающих лодыжки, осточертевших кандалов, без унылого звона!.. Как ловко и сильно били пятки в холодную, схваченную заморозком землю, как взлетали крыльями руки, как свободно дышалось, и даже недавний страх, казалось, вылетел из сердца и унёсся в свежее, ледяное утреннее небо! Симка выделывала примерчик за примерчиком, шла ходочкой, отстукивала тропаки, била «метёлки», плела грязными ногами «верёвочку», мелко дрожала плечами – вокруг неё уже собрался, казалось, весь полк. Фальшивая тальянка медведем ревела в руках Лещука, а веснушчатый Сидор, сдвинув на затылок будёновку, уже примеривался шаг в шаг за смеющейся Симкой под хохот товарищей.

– Давай-давай, мой раскрасавец, давай, яхонтовый! – подбодрила Симка, которую очень насмешил смущённый вид бойца: было очевидно, что «раскрасавцем» его назвали впервые в жизни. Но оправился Сидор быстро и, взлетев перед цыганкой в воздух, ударил лихой чечёткой.

– Что это за собрание, товарищи?

Тальянка смолкла. Запыхавшаяся Симка остановилась, оглянулась. Прямо перед ней стояла Ванда Коржанская, а возле неё спокойно улыбался комполка Рябченко.

– Симка, ты что здесь делаешь? – удивился он. – Сбежала из табора?

– Вот, полюбуйтесь на своих орлов, товарищ комполка! – сердито сказала Коржанская. – Заставляют плясать перед собой голодного ребёнка!

– Лещук, Лыбатько, совесть где? – укорил Рябченко, но в его чёрных глазах скакали чёртики.

– А мы чего, товарищ комполка? – обиделись красноармейцы. – Она сама пришла да как начала отбивать! Гармошки не слыхать было!

– Товарищ комполка, её надо отвезти в уезд, – решительно сказала Коржанская, беря за руку оробевшую Симку. – А оттуда переправить под Харьков, в детскую колонию. Её в таборе держали закованной в кандалы! Ваши цыгане, которых вы так обожаете! Девочке шестнадцать лет, а она безграмотна, это же нужно что-то делать! Вот, она сама говорит, что хочет учиться, так ведь?

– Угу! – подтвердила Симка, переводя дыхание. Рябченко чуть усмехнулся, но ничего не сказал. Вместо этого он обратился к Коржанской:

– Стало быть, всё же поедете завтра?

– Думаю, тянуть не стоит. И так откладывали до последнего. Возьму пятерых своих – и будет. А девочка доедет с нами. В Новочеркасске сдам её в местный Наробраз. – Она повернулась к Симке. – Идём. Да не бойся, глупая, поживёшь пока со мной. Не с бойцами же оставлять тебя!

Симка вздохнула и, улыбнувшись напоследок через плечо красноармейцам, пошла следом за комиссаром.

Оказавшись в светлой горнице, кажущейся ещё больше из-за того, что в ней почти не было мебели, Симка осторожно встала на пороге. С бревенчатой стены на неё смотрел портрет Ленина, рядом с Ильичом висела на гвозде кожаная куртка, прямо под ней на полу валялась груда нестираной одежды. Около стола стояло неожиданно роскошное кресло с новой обивкой из зелёного бархата. У стены были кое-как сдвинуты какие-то ящики. В углу виднелась незастеленная кровать со сброшенным на пол одеялом.

– Что ты стоишь, проходи! – послышалось сзади, и Симка робко шагнула в комнату.

Коржанская вошла следом за ней и поставила на стол миску с дымящейся кашей.

– Живо садись, ешь, пока горячая! – скомандовала она. – Вот ещё хлеб! Сейчас молока принесут.

Симка испуганно посмотрела на старорежимное кресло и, решительно взяв миску в руки, уселась с ней на пол.

– Это ещё что такое?! – изумилась Коржанская.

– Я тебе, товарищ комиссар, кресло извожу! – убеждённо заявила Симка с полным ртом каши. – Оно вон какое красивое!

– Да чёрт с ним! – не менее убеждённо сказала товарищ Ванда. – Садись по-человечески!

Симка закивала, но с места тем не менее не поднялась, крайне увлечённая кашей. Коржанская не стала настаивать и, протянув Симке огромную краюху хлеба, села за стол сама. Симка чувствовала на себе внимательный взгляд женщины, но оторваться от каши и хотя бы улыбнуться в ответ не было сил. Когда с едой было покончено, Коржанская протянула Симке полкрынки молока, и та выбулькала его в один присест. После чего, едва дыша, откинулась на стену и выговорила:

– Спасибо… Ох… Храни тебя бог… С самой Пасхи так не ела!

Коржанская скупо улыбнулась. Сощурив глаза, пристально посмотрела на девочку.

– Ты на самом деле очень грязная. Хочешь постирать юбку?

– Я?.. Можно… Потом… Да ты не беспокойся, товарищ, миленькая, я к речке сбе… – Язык отказался повиноваться Симке на полуслове, и, не договорив, она уснула прямо на полу. Товарищ Ванда покачала головой, вздохнула. Подумав, встала, стянула с постели подушку, подсунула под голову Симке, накрыла её своей кожаной курткой и быстро вышла из комнаты. В сенях приказала:

– Чернецов, у меня там цыганка спит. Не будить, не тревожить, без меня не выпускать! И следите за экспроприированным! Ящики, конечно, заколочены, но мало ли что…

Широкая красная полоса заката протянулась по стене штаба, пересекла портрет Ленина и застыла на запрокинутом, коричневом от загара и грязи лице спящей Симки. Та, не открывая глаз, недовольно поморщилась, пробормотала: «Отъячь»[59]… попыталась было сунуть голову под подушку и проснулась.

Вскочив, она не сразу сообразила, где находится, и некоторое время дико озиралась по сторонам. Затем, вспомнив всё, вздохнула с облегчением, довольно погладила живот. Подумав, встала и пошла к выходу.

За дверью, к крайнему негодованию Симки, обнаружился часовой.

– Не велено тебя выпущать!

– Чи-и-иво-о-о?!! – завопила Симка. – Я тут что, заарестованная?! Ничего не взяла, ничего не уворовала, вот, смотри, вся наскрозь я видная! Я своей волей пришла, ваш товарищ комиссар меня привела! Завтра в уезд поеду! Да выпусти уже, ирод!

– А на кой тебе?

– На кой?! – рассвирепела Симка. – Узнаешь на кой, коли у вашего комиссара на полу кучу навалю! В кусты надо, не понимаешь?!

– Не велено! – неуверенно повторил часовой.

– Ну и чёрт с тобой! – неожиданно кротко согласилась Симка, отступая в глубь комнаты. Озадаченный такой внезапной покорностью крикливого существа, часовой глянул внутрь и увидел цыганскую девчонку уже сидящей верхом на подоконнике.

– Дур-рак! – пригвоздила его Симка. – Дверь стережёт, а окна настежь! Да не бойся, дела сделаю – ворочусь!

– Стоять, зараза! – кинулся к ней часовой. Симка пулей выметнулась за окно и свалилась прямо под ноги комиссару Коржанской.

– Куда это ты? – спокойно осведомилась она.

– Товарищ комиссар, а товарищ комиссар, а ваш солдат меня до ветру не пущает! – запищала Симка. – Уж так его умоляла, чуть только на колени не бухалась! А он, изверг, мучитель староприжимный, говорит: здесь всё делай, не велено выпущать!

– Врёт она всё, товарищ комиссар! – обиженным басом заявил свесившийся в окно Чернецов. – Сейчас верещать начала! Я не выпущал по приказу, так она – в окно!

– Иди делай всё, что хочешь, – чуть улыбнувшись, приказала Коржанская. – Уборная – там. И быстро возвращайся ужинать.

Широко улыбнувшись и показав часовому длинный розовый язык, Симка кинулась на зады.

Сделать всё по-быстрому не вышло: возле деревянного сортира сидела целая команда красноармейцев, дожидавшихся своей очереди. Раздосадованная Симка выбежала со двора, спустилась к Дону и запрыгала по кустам, отыскивая место, далёкое от мужских глаз. Вскоре она нашла полузасохшую протоку, надёжно скрытую густыми зарослями камыша и совсем не видную с берега. Обрадовавшись хорошему укрытию, Симка успела ещё наспех простирнуть юбку и, кое-как натянув её на себя, полезла по обрыву вверх.

Вернувшись в штаб, она застала Коржанскую за перевязкой. За день бинт присох намертво, и товарищ Ванда, морщась, отмачивала его тряпкой, которую окунала в ведро с водой. Застыв на пороге и болезненно стиснув зубы, Симка наблюдала за этой процедурой.

– А, это ты – очень вовремя, – сквозь зубы сказала Коржанская, заметив девчонку. – Подойди сюда. Можешь взять этот бинт и как следует дёрнуть?

– И господь с тобой, миленькая! – ужаснулась Симка. – Кровища потекёт, и больно будет – страсть!

– Ничего страшного. Зато сразу, – убеждённо сказала товарищ Ванда, вытирая испарину на лбу. – Не могу я целый вечер с ним возиться! Это ж надо было так присохнуть… Ну, дёрнешь или нет?

– Дёрну, – решилась Симка, подходя на цыпочках к комиссару.

– Намотай на кулак и – резко! – распорядилась Коржанская. – Ну что ты, глупая, морщишься, это же быстро! Можешь не смотреть! Как лошадь за узду, рвани – и всё!

Симка ответственно постаралась выполнить приказ, но руки у неё дрожали, и грязный, окровавленный бинт проскользнул через пальцы. Коржанская, поняв, что толку от цыганки не будет, со вздохом отстранила её, намотала бинт себе на руку и рванула. У неё вырвался хриплый вскрик, из едва поджившей раны засочилась кровь. Симка, охнув, зажмурилась и запищала:

– Да что ж это ты творишь, товарищ комиссар… Это ж просто зверство! Надо просто травку приложить, и всё на третий день заживёт!

– Какую тут, к чертям, травку… – сквозь зубы процедила бледная Коржанская, зажимая рану чистым бинтом. – Я, знаешь, не слишком разбираюсь в знахарстве…

– Дозволь, принесу! – вскочила Симка. – Очень даже простая травка, повсюду тут растёт у реки! Цыгане ей завсегда лечатся! – и, не дожидаясь согласия, вынеслась за порог.

Вернулась она быстро и победоносно вывалила на стол целую пригоршню мелких листьев, на которые Ванда посмотрела с крайним недоверием. Симка, впрочем, не обратила на этот взгляд никакого внимания, споро растёрла в ладонях принесённую траву и поднесла горсть зелёной кашицы к плечу Коржанской.

– Оп-п! Вот так! И примотать! Давай-ка конец, вот, хорошо… Ну и всё! Уже завтра подживать начнёт! Моя бабка всегда так делала!

– Думаешь, поможет? – Коржанская с сомнением наблюдала за тем, как Симка заканчивает перевязку.

– Хужей уж наверняка не будет! – заверила Симка, ловко собирая с пола просыпавшиеся листочки. – Тебе теперь отдохнуть бы.

– Верно, так и сделаю, – медленно сказала товарищ Ванда, проводя ладонью по лбу, и Симка только сейчас обратила внимание на серые тени у её глаз. – Завтра очень рано вставать. А ты иди на двор, там тебя покормят. Но никаких танцев перед бойцами, понятно?

– Почему-у-у?.. – заныла Симка. – Товарищ комиссар, да какая же от моей пляски беда, кроме радости? Людям весело, мне весело…

– Потому что тебе надо учиться, а не кривляться за куски! – отрезала комиссар. – Привыкай к другой жизни, она у тебя скоро начнётся. Думаю, что и всех цыган со временем переучим.

Симка осторожно пожала плечами, не рискнув возразить.

– Чем вы занимаетесь в таборе? – с неожиданным интересом спросила Коржанская. – Враньём, воровством?

– И вот грех тебе этак говорить! – обиделась Симка. – Отродясь у нас не крали! Ну, бублик разве что на рынке… И вовсе наши цыганки не врут, а самую истинную правду говорят! У нас гадалки все хорошие, бабка моя и вовсе – ух! И я от неё всё знаю! Хочешь, погадаю тебе?

– Ещё не хватало… – отмахнулась Ванда. – Скажи вот лучше, с комполка Рябченко ты давно знакома?

– С кем, с кем?! – поразилась Симка.

– Ну, как же! Григорий Николаевич…

– А-а, командир наш! – обрадовалась Симка. – Как же, давно знаю! Мы его прошлым годом возле Крыма спасли, едва живого подобрали. Бабка моя вместе с Меришкой его на ноги поставила!

– Так значит, это правда всё… – пробормотала товарищ Ванда. Симка, опасаясь ляпнуть что-нибудь не то, напряжённо следила за её лицом.

– А эта ваша… Меришка – твоя подруга или сестра?

– Брата моего жена! Хорошо людей лечит и гадает хорошо!

– Скажи, пожалуйста… – На мгновение товарищ Ванда умолкла, глядя через плечо Симки в окно. – У вашей Меришки и товарища комполка был… роман?

– Чи-и-и-во, товарищ комиссар?.. – жалобно переспросила Симка. – Кто-кто у них был? Никакого-такого Романа я не знаю, и Меришка тоже не знает, вот вам крест истин…

– Тьфу, глупая! – скупо усмехнулась Коржанская. – Я совсем другое имею в виду. Впрочем, ладно, это неважно.

– Раз неважно, зачем спрашивать? – вкрадчиво поинтересовалась Симка. – Ежели ты про что-то паскудное, так вот чтоб мне на своей кишке повеситься, коли было! Меришка – мужняя баба, а товарищ комполка – такой начальник разбольшущий! Ему и вовсе невместно за чужими жёнами стрелять! Да и в таборе такого никто не дозволит! Так что напрасно беспокоишься!

– С чего ты взяла, что я беспокоюсь? – ледяным голосом спросила Коржанская. – Ступай ужинать.

– А погадать?

– Это лишнее.

– Да почему ж? – осмелев, улыбнулась во всю ширь Симка. – Вот я на тебя гляжу и всё про тебя знаю. И кого любишь, знаю, и кого ждёшь, да не дождёшься… Рядом с тобой он ходит, каждый день на тебя смотрит – и, как слепой, не видит ничего. А ты сама ничего не скажешь, пусть хоть сердце твоё угольком сгорит, потому что…

– Боже, какая чушь! – отрывисто сказала Коржанская, поворачиваясь к Симке спиной. – Ступай ужинать. Ночевать приходи сюда. Завтра вставать до рассвета… нет, постой. Подойди, пожалуйста.

Озадаченная Симка послушалась. И замерла, когда Коржанская осторожно, даже нежно взяла её за подбородок и, приподняв девчонке голову, долго смотрела в её испуганное лицо.

– Матка боска… Как же ты на Зосю похожа. Даже возраст почти тот же.

– А Зося – это кто?.. – решилась спросить Симка.

– Неважно. Ступай… Иди-иди.

* * *

Предрассветный Дон спал. В небе, ещё тёмном, таяли звёзды, тонкий серпик месяца падал за холмы. Холодный воздух набегал от реки, полз за воротник рубахи, и Беркуло невольно ёжился. Изредка оглядываясь, он видел в сумраке головы лошадей. Совсем рядом слышалось сопение Глоссика, чуть поодаль, совсем уже невидимые, стояли «казаки». Они ждали здесь, возле спуска к песчаной косе, где широкая дорога сужалась, уже больше часа и за всё это время не обменялись ни словом.

В глубине души Беркуло надеялся, что ничего не получится: красные передумают ехать сегодня в уезд или вовсе не поедут. Напрасно же ждали их вчера и позавчера, Глоссик даже начал бурчать, что дело некозырное и лучше разбегаться до поры. Однако дальше ворчания дело у него не пошло: слишком велик был соблазн огрести побольше золотишка. А Беркуло так и не сумел отбиться от младшего брата, который все эти дни тенью ходил за ним и ныл: «Возьми с собой, хуже не будет…» Мардо, к досаде Беркуло, слышал всё это, усмехался: «Возьми брата, морэ, лишние руки не помеха!» С Илько их становилось шестеро, могло и в самом деле повезти, мальчишка ходил важный и весёлый, но у Беркуло под сердцем колола заноза.

За себя он не боялся. Он уже давно ничего не боялся – с того страшного утра, когда его вывели на расстрел к тюремной стене. Но муторное беспокойство, сосущее душу, не отпускало ни на миг. Он понимал, что дело опасное, что красные, сопровождающие обоз, не хуторские дядьки с обрезами и единственное, что может помочь налетчикам, – внезапность нападения. Если же комиссары быстро опомнятся, им всем конец. И больше всего Беркуло боялся за младшего брата.

Кежа, которая, разумеется, ничего толком не могла знать, все эти дни ходила как в воду опущенная. Вечерами, приготовив ужин, не выходила к костру петь, отсиживаясь в шатре. Беркуло заметил, что она старается даже не приближаться к Мардо, а если этого было не избежать, по лицу Кежи проходила тень. Тот, кажется, этого не замечал, но Беркуло, улучив минуту, спросил невестку:

– Что ты от него шарахаешься? Сказал чего плохого?

– Нет, – коротко сказала она. Помолчав, хрипло попросила: – Не ходи с ним.

– Отчего? – пожал плечами Беркуло, чувствуя, как снова повернулась игла под сердцем.

– Не ходи. У меня душа корчится. – Неожиданно из глаз Кежи выкатились две тяжёлых слезы. – Беркуло, ради бога… Худо будет! Совсем плохо ты задумал! Когда это кишинёвцы в людей стреляли? Когда убивали?! Когда с гаджами дела делали?! Разве отец твой делал так? Дед делал?! Щяворо, откажись, не будет добра!

– Дура! – резко, жёстче, чем хотел, бросил Беркуло. – Спугнёшь счастье, молчи!

Кежа долго ещё с плачем и бранью упрашивала Беркуло, пока он, выйдя из себя, не рявкнул на неё в полный голос. А потом до самой темноты сидел один у шатра, глядя в холодное небо над пожухшей степью и отчётливо понимая, что Кежа права. Но не отказываться же было от дела, после того как уже дал слово. Да ещё потому, что глупой бабе что-то там кажется.

…Задумавшись, Беркуло не заметил, что вокруг уже заметно посветлело, и очень удивился, не увидев рядом с собой Мардо. Тот, впрочем, тут же появился впереди из скрывающих дорогу кустов.

– Ты откуда?

– Тихо… – одними губами сказал Мардо. Его чёрные узкие глаза светились шальной искрой. – Я вперёд ползал. Едут, кажись. Сейчас уж тут будут.

Беркуло кивнул, незаметно вздохнул и… Вот за что он любил эти дела, вот почему не мог жить без них! Как только стало ясно, что стычки не избежать, что с минуты на минуту всё начнётся, – сразу, как не было её, выскочила заноза из сердца, в голове стало горячо и ясно, в горле защекотали, закололи весёлые пузырьки. Теперь уже ничего было не изменить, и рука словно сама собой сжала рукоятку «нагана», впервые за полгода заряженного полностью. Чуть оглянувшись, Беркуло увидел справа широко открытые глаза Илько, и снова по сердцу коротко царапнуло.

– И только попробуй у меня высунуться! – одними губами приказал он. – Чтоб за мной держался! И не дай бог в кого попасть! По коням пали! Слышишь?

Илько кивнул, не сводя взгляда с дороги, и поудобнее перехватил свой обрез.

– Поворачивайте назад, товарищ комполка, – резко сказала Ванда Коржанская, в который раз обернувшись через плечо, к неторопливо ехавшему рядом с телегой Рябченко. – Это совершенно лишнее. Вы вовсе не обязаны лично сопровождать обоз. Это, если хотите знать, военное преступление – бросать свой полк в сложившейся обстановке!

– После переправы поверну, товарищ комиссар, – невозмутимо пообещал Рябченко. – И перестаньте постоянно меня обвинять в военных преступлениях! Я просто провожаю вас через опасное место. Проедем Лысый брод – и я со своими вернусь в Улыцкую.

– Но к чему, не понимаю?

– К тому, что вы ранены, а с нами ещё вот это дитё. – Рябченко кивнул на Симку, которая сидела, поджав под себя ноги, на телеге среди ящиков и с увлечением сосала жёлтый кусок сахара, подаренный кем-то из красноармейцев. Поймав взгляд командира, девчонка широко улыбнулась. Рябченко улыбнулся в ответ, дал коню шпоры и поехал рядом с комиссаром.

– Кстати, как ваша рана?

– Спасибо. Лучше гораздо. Эта девочка знает какую-то траву, принесла мне вчера целую охапку, и вот… Сима, как называется твоя травка?

Симка, пожав плечами и не вынимая изо рта сахара, недоумевающе замычала. Ехавшие рядом с телегой бойцы засмеялись. Симка метнула на них сердитый взгляд, языком переместила сахар за щеку и ловко спрыгнула с телеги.

– Я, товарищ комиссар, не знаю, как её звать! Только она повсюду растёт, у воды особо! Я сейчас к реке сбегаю и принесу!

– Сядь на место, бестолковая! – встревоженно приподнялась в седле Коржанская. – Здесь, знаешь, опасно бегать по кустам! Ещё не хватало…

Она не договорила – со стороны реки ударили выстрелы. Звонкие, чёткие, показавшиеся ужасающе громкими в рассветном воздухе, они скачками понеслись по пустой степи, и сразу двое бойцов повалились с лошадей на траву. Коротко выругавшись, Коржанская пригнулась к шее лошади и вскинула свой револьвер. Быстро опомнившиеся бойцы окружили ящики и раненых, и перепуганная Симка не увидела, кто из них сильным толчком отправил её под телегу.

Она ничего не могла понять: голова взрывалась от грохота пальбы, которой, казалось, конца-краю не будет, от яростных криков и брани, от топота лошадиных копыт. Сообразив лишь одно: на них напали, сейчас всех постреляют и её, Симку, вместе со всеми, – она скорчилась в комок, прижалась к колесу телеги и зажмурилась. «Ой, дура я, ой, дура… Ой, сидела б лучше в таборе… Ой, пусть хоть с железом на ногах… И когда же это кончится-то, дэвла, дэвлушка…» Симка не видела, как падают с лошадей бойцы; не видела, как из разбитого выстрелом ящика высыпаются золотые монеты, из другого – белая струя муки; как валится с горестным, почти человеческим плачем совсем рядом с телегой убитая лошадь… как возле неё падает навзничь Рябченко и как Ванда Коржанская с оскаленным лицом, заслонив собою командира полка, палит из своего револьвера.

– Григорий… Матка боска, Григорий! Езус-Мария, Григорий, что, что? Эй, Чернецов, Волбенко, уходит! Стреляйте, чёрт возьми, уходит! Вот! Вот! Вот!!!

Крики, ржание, вопли, грохот, стоны… и внезапная тишина. Тишина такая резкая, что у Симки зазвенело в ушах.

Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем девушка решилась открыть глаза. Рядом уже слышались встревоженные и злые голоса бойцов, поднимавших своих раненых. И от слов Чернецова, произнесённых глуховатым и сочувственным тоном, Симка выпрямилась так резко, что ударилась головой о тележное дно.

– Ванда Леховна, оставьте уж… Всё. Ничего не поможешь тут.

Осторожно высунувшись, она увидела, как Чернецов и ещё один, совсем молодой мальчишка в залитой кровью рубахе, бережно пытаются поднять с земли Коржанскую. Она увидела лицо комиссара: белое, запрокинутое, искажённое гримасой такой боли, что у Симки мороз пробежал по спине. Уже понимая, что случилось, она опустила взгляд и увидела лежащего на земле Рябченко.

– Ванда Леховна, одно хорошо – сразу насмерть, – утешающе гудел Чернецов, рассматривая круглую красную ранку на виске комполка. – С таким не мучутся, враз помирают. Охти, парни из полка расстроются… Стоящий командир был, мало таких осталось!

Коржанская молчала, стоя неподвижно и сжимая в кулаке обшлаг своей кожаной куртки. В другой руке у неё намертво был стиснут револьвер. И потрясённая Симка видела, что глаза у товарища Ванды сухи и холодны и лишь на резко обозначившихся скулах яростно, по-мужски дёргаются желваки.

– Кто ещё?.. – отрывисто спросила она.

– Из наших – Харченко, из полка – Хромов и Воронихин. Прохор, ты там что зажимаешь – ранетый? Кого ещё зацепило? Ну вот, и поранетых трое.

– Ты сам как?

– Так, царапнуло… Ванда Леховна, надо возвращаться. Перевязаться… Ребят похоронить. И товарища комполка.

– Я же говорила… Я говорила ему, я же так его просила!.. – хрипло, с едва прорывающимся в голосе отчаянием выговорила сквозь зубы Коржанская. Стоящие рядом бойцы без фуражек молчали. Горько, судорожно всхлипывала под телегой Симка.

– Что с этим делать, товарищ комиссар? – снова донёсся до неё голос Чернецова. – Четверых мы положили. Один, гад, ускакал, но я его всё равно подбил, долго не протянет! А с этим что делать будем? Разрешите, я его прямо здесь… Нет?! Да пошто ж нет-то?! Ва-а-анда Леховна…

– Прекратить нытьё, Чернецов! – оборвала его Коржанская, и голос её уже был обычным, резким, отрывистым. – Я должна его допросить, узнать всё: что за банда, откуда, сколько их… Они ведь знали, что мы поедем здесь! И с каким грузом! Они ждали нас! Этак я до зимы не перевезу золото в город! Связывайте – и на телегу!

– А ну, вставай, сволочь! Встать, гнида этакая! Чичас башку проломлю! Кто таков будешь, откуда взялся?! Отвечать!!!

– Ме сым ром. Ме ни гатярав тумаро щиб. Ни жянав, со ту камес…[60]

В тот же миг Симка отчётливо поняла, что от всей этой пальбы и жути всё-таки сошла с ума. Потому что голос – медленный, невозмутимый, лишь слегка охрипший от волнения – она узнала бы из тысячи. И тот, кто сейчас ответил Чернецову, никак не мог быть здесь… И всё же он здесь был. Стоял перед бойцами со связанными, заломленными за спину локтями, в мокрой от крови и воды рубахе, с грязным, разбитым лицом. И смотрел спокойно и даже добродушно своими светлыми глазами прямо на комиссара.

– Чего?! – взорвался Чернецов. – Я тебе покажу – не по-человечески говорить! Я тебе, контра гадючья, дам дурку валять!!! Товарищ Ванда, ну дайте я ему хотя бы…

– Отойди, Чернецов. Ты же видишь – он не понимает. – Коржанская подошла вплотную. – Кто ты? Бессарабец? Цыган? Еврей?

– Должно, цыган, морда цыганская. Может, из тех, которые давеча стояли? А может, это тот, с Херсонщины?! Какого мы с вами полгода ловили? А, товарищ комиссар?! Это наш Цыган, может?!

– Странно… Сима! – Товарищ Ванда огляделась. – Ребята, где цыганка? Она жива, не ранена? Перепугалась, должно быть… Сима, вылезай, всё уже кончилось! Стрельбы больше не будет, выходи!

Деваться было некуда, и Симка вылезла. Вылезла, молясь лишь об одном – чтобы он не подал виду, взглянув на неё.

Беркуло повернул взлохмаченную голову. И Симка почувствовала, как отрывается, падает, летит куда-то её сердце…

– Сима, в чём дело? – спросила Коржанская. – Ты его знаешь? Он говорит по-цыгански? Это ваш, из вашего табора?

– Из нашего?! – Симка икнула… И вдруг, оскалившись, завопила так пронзительно, что стоящий рядом Чернецов отшатнулся. – Да господь с вами, товарищ комиссар, у нас в таборе отродясь бандитов не было! И убивцев не было, и воров, а этот… Этот… О-о-о, чтоб ты сдох, чтоб у тебя отец подох и мёртвый пришёл твою кровь пить, чтоб тебя в канаве схоронили, сволочь, сволочь! Людей убивать, по живым людям стрелять!!! Какой ты цыган, ты выродок, тьфу, тьфу!!! Беркуло, на дар, амэ унашаса туса…[61] Чтоб тебе ослепнуть, чтоб тебе треснуть на сто частей, чтоб твои дети эти части до смерти собрать не смогли, тьфу!!! О-о-о, дайте мне ему морду разорвать, я сейчас…

– Алёха, держи её! – опомнился Чернецов, и молодой чоновец поспешно схватил брыкающуюся Симку за локти. Коржанская подошла ближе.

– Сима, так это всё же цыган? Ваш?

– Наш?!! Никакой он не наш, клянусь тебе! Моим врагам родню такую! Это кишинёвец, они по-русски ни черта не понимают!

– Подожди, подожди… Так цыган или кишинёвец? – озадаченно наморщила лоб Коржанская. – Ты хочешь сказать, бессарабец?

– Да нет же! Цыган! Только не русский цыган, а кишинёвский!

– А что, есть разница?

– Хо! Ещё какая! Они – бандиты, а мы людей не убиваем!

– Но он говорит по-цыгански, как ты? Ты можешь с ним объясниться?

– Могу, ещё бы! Чего ж тут такого? – согласилась Симка, быстро прикидывая в уме, не соврать ли было, что и она его не понимает. Беркуло, стоящий напротив, молчал, чуть хмурился. Боли в пробитом навылет плече, из которого медленно вытекала кровь, казалось, не чувствовал. И Симка старалась даже не смотреть на него, чтобы ничем не выдать себя. Она ещё не знала, что будет делать, чем поможет ему, как сумеет спасти… Но понимала только, что будет с этим разбойником до конца.

– Хорошо… Грузите убитых в телегу, – распорядилась Коржанская. – Возможно, их опознает кто-то в станице. Раненые, кто не может ехать верхом… Все могут? Волбенко, и ты? Что ж, тогда поворачиваем. Цыгана перевязать, иначе он изойдёт кровью, и мы ничего от него не добьёмся. Сима, да хватит уже плеваться… Садись на телегу, едем.

– Я – к покойникам?! Не-е-ет, товарищ Ванда, я уж пешочком…

Дороги до Улыцкой Беркуло не помнил. Не помнил, как его перевязывали обрывками чьей-то рубахи, площадно ругаясь при этом. Не помнил боли – жгучей, острой, не помнил, что говорил сам, что говорили ему. Понимал – теперь уже не жить. Не расстреляли на месте лишь потому, что хотят узнать о тех, кто был с ним. Как только поймут, что никого больше нет, – поставят к стенке. И второй раз Господь уже не спасёт – как не спас он Глоссика, лежавшего сейчас на дне телеги с простреленной головой. Как не спас Илько. Голова брата с закрытыми глазами лежала сейчас рядом с сапогами Беркуло, а он даже не мог отодвинуться, потому что телега была забита трупами. О том, чтобы попроситься вылезти из телеги и идти рядом, не могло быть и речи – и всю дорогу до станицы Беркуло старался как можно дальше убрать свои перемазанные грязью сапоги от лица мёртвого Илько. Чёрт бы разбил этот револьвер, с ненавистью думал он, этот трижды проклятый «наган», заряженный чужими пулями. Его заклинило с самого начала. За всё время схватки Беркуло не сумел выстрелить ни разу. Даже под конец – когда увидел, что уцелевшие конники несутся прямо на него. Он не смог прикрыть брата – и солнце для Илько, которому и семнадцати-то ещё не исполнилось, уже погасло. И Кежа скоро умрёт. И в таборе останутся только дети и старики. Что с ними будет?

А этот Мардо, из-за которого всё и заварилось, ушёл, снова с бешенством вспомнил он. Ускакал степью, сволочь, хоть и подбитый, – и чёрта с два словят!.. Хотя что кивать на Мардо? На верёвке его, Беркуло, никто в дело не тащил. Даже не сильно уговаривали… «Сам, один я во всём виноват, сукин сын…» – с горечью думал Беркуло, чувствуя, как сверлит простреленное плечо горячая боль. Вот и жди теперь своей пули в башку. Лучше бы прямо там убили, но… хорошего понемножку. Хоть Илько повезло. Хоть не стоять мальчишке на рассвете у стенки перед взводом с винтовками и не ждать смерти.

Скосив глаза вправо, Беркуло мог видеть Симку. Она шла не оборачиваясь, неутомимо, как за таборной телегой. Распустившиеся косы мерно качались по спине в такт её шагу, и Беркуло видел: на ней ни фартука, ни платка…[62] Вздумала спасти его… глупая девочка, разве можно тут что-то сделать? «За собой бы её не потянуть…» – с тревогой подумал он, прикинув, что может случиться, если комиссарша раскусит девчонку. Надо как-то её отговорить… Но как, к чёрту, отговоришь, если с него не сводят глаз, если комиссарам будет слышно любое его слово?

И откуда она только взялась здесь?! Что делает с русскими солдатами, куда ехала с ними на телеге? Где тот молодой цыган, с которым она спрыгнула с поезда той проклятой ночью?! И с растущей пустотой в душе Беркуло вдруг ясно понял, что, скорее всего, уже никогда об этом не узнает. И снова тупая игла ввинтилась в сердце, и успокаивать себя можно было только одним – ненадолго теперь…

В Улыцкую прибыли, когда солнце стояло уже высоко. Коржанская тут же приказала запереть пленного бандита в сарае и выставить в часовые весь наличный состав ЧОНа. Это оказалось вовсе не лишним. Когда бойцы из полка Рябченко услышали о гибели своего командира, сарай с Беркуло чуть не взяли приступом, и охранявшие его чоновцы уже всерьёз готовы были стрелять. Сквозь вой, крики и несусветную ругань до Беркуло едва доносился резкий голос комиссарши. Он не мог разобрать слов, но говорила она долго, и окружившие сарай красноармейцы, судя по всему, понемногу утихомиривались. «Вот ведь лихая баба! – с некоторым уважением думал Беркуло, лежавший на прелой соломе. – Как только управляется с этими?..» Вскоре за стеной наступила тишина, и Беркуло понял, что до тех пор, пока красные не похоронят убитых, за ним не придут. Он не ошибся: через пару часов с окраины станицы послышались залпы, затем нестройное пение «Интернационала», под который он даже задремал немного: от голода, усталости и перенапряжения. Но и во сне он не переставал думать о Симке. Саднило плечо, болела голова, и только дрёма не спасала от тяжёлых, беспомощных мыслей. И поэтому, когда дверь сарая, грохнув засовом, отворилась, Беркуло даже почувствовал облегчение. Теперь всё должно было закончиться совсем скоро. А если ему удастся вывести из себя комиссаршу, то и до расстрела у стенки не дойдёт. Сразу всё будет.

Когда его ввели в большую комнату с бревенчатыми стенами и открытым окном, через которое было видно излучину Дона, закат уже погас, скрытый наползшими тучами. Посмотрев на эту страшную, сизую громаду за окном, Беркуло машинально подумал, что с минуты на минуту может повалить первый снег. А потом он увидел Симку. Она сидела у стены, и лицо девчонки было мокро от слёз: видимо, вернулась с похорон. Кроме неё, в комнате находились трое чекистов и комиссарша, сидящая за столом. Перед ней лежал «наган» Беркуло.

– Так что доставили контру, товарищ комиссар, – доложил от дверей конвойный. По дороге сюда Беркуло размышлял, не прикинуться ли перепуганным до смерти вахлаком, который влез в бойню случайно? Но, взглянув в зеленоватые, холодные глаза, он понял, что валять дурака уже поздно.

– Так. – Комиссарша окинула пленного с ног до головы коротким взглядом. – Сима, спроси: кто он, откуда, как звать.

– Со мангэ тэ пхэнав лакэ?[63] – бесстрастным, ровным голосом спросила Беркуло Симка.

Он чуть усмехнулся разбитыми губами. Назвал своё имя и место, где когда-то кочевали.

– Хорошо, – продолжала комиссар. – Спроси теперь, сколько человек было в банде, сколько осталось теперь, кто у них там главный? Откуда узнали, что и когда мы должны были везти? Предупреди, чтобы не врал, это ему всё равно никак не поможет.

– Камэс, мэ пхэнава, со ту на камьян?[64] – всё тем же неживым голосом спросила Симка. Слёзы на её лице уже высохли. – Мэ пхэнав, со ту ром дылыно, бисыклярдо, со тут гаджэ-чорэ те умарэн камнэ? Со ёнэ камнэ тыри ромня, чяворэн те умарэн?[65]

Несмотря на серьёзность момента, Беркуло чудом сдержал улыбку. Представил себе собственную морду: и прежде не ангельскую, а теперь, после того как её разбили прикладом, и вовсе не тянущую на святую невинность. Илько с его ресничищами ещё смог бы такое разыграть… При воспоминании о младшем брате снова боль дёрнула сердце, и Беркуло резко сказал Симке по-цыгански:

– Скажи, что банды никакой не было. Всех, кто был, они поубивали. Про их золото ихний же дезертир нам рассказал. Как его звали, не знаю. Куда потом делся, не знаю. Что я один цыганом был, они и сами видят.

– Нэ палсо, палсо, ёнэ тут умарэна…[66] – по лицу Симки пробежала судорога, и Беркуло с беспокойством понял, что долго играть в каменную девочка не сможет. И, чуть улыбнувшись, сказал ей:

– Всайек умарена, дили. Со скереса? На ров[67], – надеясь, что правильно выговорил всё на её языке.

– Сима, о чём вы говорите? – напряжённо перебила его Коржанская. – Что он сказал тебе?

Симка глубоко вздохнула, явно стараясь взять себя в руки. Медленно, слово в слово повторила комиссарше по-русски всё то, что сказал ей Беркуло. Выслушав, Коржанская нахмурилась:

– То есть наводчиком у вас – бывший красный боец? Свою фамилию, полк, роту он, конечно, не назвал?

Беркуло через Симку спокойно подтвердил, что ещё бы – конечно, не назвал.

– Позавчера мы поймали троих возле Курганного. Сима, спроси его, сможет ли он опознать?

Беркуло пожал плечами – показывайте, мол. И, когда пять минут спустя в комнату ввели трёх связанных солдат с почти одинаковыми, небритыми и сумрачно-испуганными физиономиями, он сразу узнал среди них Степана. Грустно подумал: «Попался-таки, дурень, крышка теперь ему…», отвернулся и велел Симке говорить, что всех этих людей он видит первый раз в жизни. Он не знал, смотрит ли на него Степан, но на всякий случай не поворачивался к пленным. Тех вскоре увели, и комиссар вновь уткнулась светлыми, похожими на гвозди глазами в его лицо. Никогда в своей жизни Беркуло не боялся женщин (он и мужчин-то немногих опасался), но от этого неподвижного, словно подёрнутого льдом, взгляда ему стало не по себе. «Чёрт, скорей бы уж… Всё ведь сказал, что им надо было!» Беркуло повернулся к Симке… и увидел вдруг, что выражение её лица неуловимо изменилось. Оно не было больше отчаянным, несчастным. Заплаканные глаза вдруг загорелись, губы приоткрылись, словно от волнения, и Беркуло снова забеспокоился: что это ей в голову пришло?

– Сима, скажи ему, что он напрасно покрывает дезертиров. Степан Трошин уже во всём сознался, – холодно сказала товарищ Ванда. – Нас интересуют не эти убитые воры, а цыган, которого вы называете Мардо. К нему у нас давние счеты.

«Вон как! – удивился про себя Беркуло. – Присветился он уже у них!» Он повернулся к Симке, сказал, что никакого такого Мардо он знать не знает и что начальство что-то путает. Но она, не дав ему договорить, медленно и раздельно приказала:

– Пэр пал пхув, сыр муло! Пэр, ракирав тукэ! Мэ джином, со ракирава, пэр! Пошун, мэ тут мангав, Беркуло, сумнакуно миро…[68]

Сглотнув и мельком подумав, что терять ему всё равно нечего, Беркуло закрыл глаза и мешком грохнулся на пол. Раненое плечо пронзила страшная боль. На какое-то мгновение он чуть не потерял сознание и, словно сквозь пуховую перину, услышал недовольный вопрос комиссарши:

– Это ещё что такое?! Что за мастырка?

– Товарищ Ванда, это с ним, верно, оттого, что связанный… – послышался робкий голос Симки. – Он у вас с утра в сарае сидит, руки перетянуты… Этак и лошадь может упасть, ежели её долго не распутывать. А этот хоть и гад, а человек! Помрёт ведь вовсе – и рассказать ничего не успеет!

Наступило молчание. У Беркуло похолодела спина при мысли о том, что комиссар почувствует что-то неладное в голосе Симки и тогда уж им обоим не жить.

– Пожалуй, ты права, – услышал он голос комиссарши. – Чернецов, развяжи. Да полейте его водой, что ли.

– Да на что он вам нужен-то, Ванда Леховна? – послышался прямо над его ухом голос наклонившегося Чернецова. – Куда лучше прямо здесь в расход пустить! Хотя… волоки его потом отселева, падаль этакую, руки пачкай! И пол справный своей кровищей поганой зальёт… Разрешите, мы его во двор вытянем, а там уж парни из полка давно дожидаются! Вы ведь им с утра не дозволили, а опосля допросу обещали…

– Товарищ Ванда, он ведь сказал, что знает того Мардо! – вдруг послышался тонкий, срывающийся от волнения голос Симки. Услышав это, Беркуло чуть не взвыл. При мысли о том, что по милости этой пигалицы из него на глазах делают пхандымари[69], он уже готов был вскочить на ноги. Едва удержался. И в следующий миг услышал оживившийся женский голос:

– В самом деле?! Так – ну-ка живо воды сюда, развязывайте, приводите в чувство! Чернецов, как тебе не стыдно – девчонка безграмотная разумней тебя! Контру расстрелять всегда успеешь! А нам надо любой ценой взять Мардо, пока он не ушёл в Бессарабию! Есть вода? Выливай на него!

На Беркуло опрокинулось ведро ледяной воды. Он зашипел, выругался. И тут же почувствовал, как чиркнул, полоснув немного по коже, нож, разрезающий верёвки на его локтях. Сразу же наступило такое облегчение, что на миг Беркуло забыл даже о грядущем расстреле. Он блаженно застонал сквозь зубы, неловко сел на полу, прислонившись к стене. Чернецов, стоящий рядом, мрачно разглядывал его.

– У-у, гнида, смотреть невмочь… Цацкайся тут ещё с ним!

– Потерпи, немного осталось, – ровно отозвалась Коржанская. – Сима, пусть он расскажет, кто такой Мардо или Цыган, как его ещё называют. Где они встречались, когда это было… В общем, всё, что ему известно. И пообещай, что, если он скажет правду, я расстреляю его сама. Здесь, в этой комнате. И не отдам красноармейцам Рябченко. Слово красного комиссара.

– Ванда Леховна!.. – возмущённо вскинулся Чернецов. – Да это же…

– Замолчи, – коротко велела Коржанская, и Беркуло изумила мелькнувшая в её глазах острая горечь. Но уже через мгновение взгляд комиссарши был обычным – спокойным, прямым, безразличным.

– Зачем ты это сказала, дура?! – зашипел он по-цыгански на Симку. – Ничего я про того Мардо не знаю! И знал бы – не сказал! Ты что, не цыганка?! За кого ты меня держишь, за пхандымари?! Меня?! Зачем тебе это…

– Беркуло, хватай меня, – ровно, негромко сказала она, и от этого голоса Беркуло умолк на полуслове. – Схвати, прикройся. На столе твой пистолет. Окно открыто. Там обрыв, не страшно… Видишь, как темно, снег пошёл… Можешь? Я с тобой, мы вместе… По мне стрелять не будут.

– Сима, что он сказал? – прервал её голос Коржанской, но Беркуло этого уже не услышал: в виски ударила кровь. В мгновение ока он понял, что девчонка права, что она всё правильно придумала… и что в самом крайнем случае смерть придёт быстро. Только бы не подвели, не отказали ноющие в суставах руки! Только бы вывезла удача…

– Мишто, щей. Кэраса туса андектхан?[70] – без улыбки спросил Беркуло, весь подбираясь. – Ав кэ ме…[71]

– Товарищ Ванда, он мне говорит, что… Со ракирэса, на полава?[72] – громко переспросила Симка и шагнула вплотную к Беркуло.

– Симка, эй, осторожнее! Назад! – обеспокоенно крикнул Чернецов. Но было поздно: одним мощным движением Беркуло сгрёб пискнувшую Симку за волосы и притянул к себе. А другой рукой, морщась от боли, схватил со стола свой «наган».

– Стоять, собаки! – заорал он по-русски на кинувшихся к нему чекистов. – Назад, девку застрелю!!!

За окном было темно. Коржанская неторопливо поднялась со своего места, и Беркуло невольно восхитился её спокойствием.

– Не сходи с ума, дурак, – холодно, презрительно сказала она. – Кому говорят, убери от неё «наган»! Я дам тебе уйти, обещаю!

– Беркуло, на патя лакэ…[73] – чуть слышно шепнула Симка. И засипела в его руках, закатывая глаза и прикидываясь умирающей. В другое время Беркуло бы посмеялся такому виртуозному цирку, но сейчас он подтащил Симку к окну и приставил к её голове свой бесполезный «наган».

– Назад! – оскалившись, велел он чекистам. – Назад, гады, дайте уйти! Если уйду – никого не трону! И её выпущу! А если дёрнетесь – вторым патроном вашу суку в кожанке положу!

Это был отчаянный, безнадёжный блеф. Блеф, который неминуемо сорвался бы, если бы Коржанская успела проверить «наган» и убедиться, что он ни на что не годен. Но комиссарша молчаливым движением приказала своим людям отойти к стене. Её лицо было ледяным, спокойным.

– Уходи, – коротко сказала она. – Уходи один.

Рука Симки, словно защищаясь, сжала его запястье: «Не бросай меня…» Мгновение Беркуло ещё колебался. Но Симка завопила во всё горло: «Авэ, дылыно!!!»[74] – и Беркуло сам не помнил, как они вдвоём, в обнимку, кулём перевалились через подоконник.

Оказавшись внизу, Беркуло покатился по мокрому, скользкому глинистому обрыву вниз, к вздувшемуся водяными пузырями Дону. Мокрый снег бил в лицо. Раненое плечо разрывалось от боли, и Беркуло Симку не удержал. «Только бы, дура, не утонула…» – была его последняя мысль, когда ледяная вода Дона сомкнулась над ним. Но тут же чьи-то руки вытолкнули его на поверхность, знакомый голос завизжал: «Держись, собачий сын!!!» – и Беркуло понял, что и в самом деле надо держаться. Симка увлекла его под нависающий берег, нашла в потёмках какую-то дыру, потащила Беркуло за собой – и они оказались в полузасохшем проточном русле, сплошь забитом осокой и камышом. Его и днём-то непросто было обнаружить в этих зарослях, а уж снежной ночью…

Чекисты не стреляли им вслед, явно боясь зацепить девчонку. Но потом они начали носиться верхом по-над Доном, и Беркуло с Симкой сидели в заросшей протоке до рассвета – мокрые, дрожащие, промёрзшие насквозь, под валом липкого снега, – слушая, как вдалеке раздаётся ругань и топот копыт. Беркуло уже решил про себя: если подойдут вплотную, так, что некуда будет деваться, он выйдет к гаджам сам. В конце концов, Бог не обязан в третий раз тащить его за шкирку от верной гибели. Верно, до сих пор обижается, что они тогда к попу залезли… Одно жалко – нечем застрелиться, будь проклят этот «наган»! Но время шло, ночь, казалось, тянулась бесконечно, поливая и поливая сверху сначала снегом, потом холодным дождём. Саднило от боли плечо, дрожала, уткнувшись в его мокрую насквозь рубаху, Симка… А погоня не приближалась.

– Откуда дырку эту знаешь? – спросил он.

– Ла… лазила тут вчера… Её с берега не видно совсем…

– Если найдут – я один выйду, слышишь? Скажу, что ты утонула…

– Молчи-и…

Когда снежная туча, утихомиренно ворча, уползла от реки в степь, оказалось, что стука копыт над обрывом больше не слышно. На всякий случай они подождали ещё с час. Вокруг посветлело, по успокоившемуся Дону раскинулся туман. Беркуло вспомнил, что вчера в это же самое время они ждали у реки чекистский обоз и Илько, тогда ещё живой, смотрел на него своими огромными глазищами, словно не решаясь о чём-то спросить… В горле опять встал комок, и Беркуло с изумлением понял, что ничуть не рад своему спасению. Спасению, которое иначе как чудом божьим и не назовёшь. Кабы не девочка… Глядишь, сейчас уже бы на том свете у брата в ногах валялся и прощенья просил.

– Что делать будем? – чуть слышно спросил он, не глядя на Симку. – Комиссары вернуться могут.

– Зачем дожидаться? – так же тихо, так же глядя в сторону, ответила она. – Будем уходить.

– Как уходить? – через силу усмехнулся Беркуло. – По степи, по большаку? Да нас, как на ладошке, будет видно!

– Нет. Здесь, по протоке, пока можно будет. А потом наверх выберемся. – Впервые Симка подняла на него взгляд. – Как ты? Доберёшься?

Что было отвечать?

– Доберусь. Сама не свались, гляди.

Она только дёрнула плечом и отбросила за спину слипшиеся, отяжелевшие от воды волосы. Встала и пошла, не оглядываясь, вперёд сквозь туман по колено в воде. Некоторое время Беркуло молча смотрел ей вслед. Затем поднялся, стараясь не морщиться от боли в плече, и пошёл следом.

Они шли целый день. Шли по полувысохшему руслу протоки, среди пожухших палок камышей, ещё облепленных выпавшим снегом, вздрагивая от каждого писка в кустах, то и дело оглядываясь и всматриваясь в степь – не скачут ли вслед. Но степь, вся покрытая белыми островками снега, была пуста. В полдень пересекли по пояс в воде обмелевший Ганыч и выбрались на тропку, вьющуюся среди зарослей сухого ковыля. Блёклое осеннее солнце кое-как растопило снег, но холодно было по-прежнему. Симка шла впереди. Её высохшие волосы распушились, кудрявым покрывалом скрыв плечи. Жёлтая в красный горох юбка липла к ногам, и Беркуло невольно удивлялся: как девчонка может идти час за часом так легко и упруго, словно приплясывая, и не сбавлять хода ни на миг.

Сам он после полудня начал сдавать. Две бессонные ночи подряд, голод, боль, всё сильнее пульсирующая под повязкой, которую вчера наспех сделали чоновцы, давали себя знать всё сильней. Если бы не жгучий стыд перед девчонкой, идущей впереди так спокойно и неутомимо, Беркуло давно бы повалился в увядшую траву у обочины и – будь что будет… Но Симка оглядывалась на него, взглядом тревожных глаз спрашивала: как ты? – и у него язык не поворачивался сказать, что хуже уже некуда. И Беркуло, превозмогая боль, шёл и шёл вслед за маячившей впереди жёлтой юбкой под серым небом среди сухих метёлок ковыля. Над курганами уже спускались сумерки, когда последние силы кончились, будто отхваченные ножом. И Беркуло даже стыдно уже не было, когда он опустился на обочину дороги, закрыл глаза и, не услышав испуганного вопля кинувшейся к нему Симки, провалился в тяжкий, горячий сон.

Он очнулся ночью от того, что прямо в лицо ему бил яркий свет. Ничего не понимая, вскочил, дико огляделся, отпрянул от стреляющего искрами в двух шагах костра… И, тихо взвыв сквозь зубы, упал обратно на траву. Плечо горело огнём.

– Что ты, дэвла?! – встревоженно спросили рядом. – Всё хорошо, спокойно… Рана болит?

Беркуло медленно приподнялся. И увидел Симку, склонившуюся над какими-то круглыми камнями, лежащими перед ней. Костёр снова вспыхнул искрами, и Беркуло разглядел, что перед Симкой лежат не камни, а картошка.

– Откуда?! – поразился он.

– Тут, рядом, хутор, – пристально разглядывая клубни, ответила Симка. – Я сбегала, пока ты спал. Сейчас угли прогорят, испекём, поешь.

– Как ты огонь развела?

– Из хутора углей в черепке принесла. Ты не беспокойся… лежи. Я твою рану заново завязала, и травку нужную нашла… Не бойся.

– Я и не боюсь, – проворчал Беркуло, искоса разглядывая жёлтую в красный горох повязку, стягивающую плечо. В это время Симка встала на ноги, и он увидел, что подол девчонки оборван почти до колен.

– Юбкой своей завязала? – хмыкнул он. Симка молнией повернулась к нему, и Беркуло осёкся, словно обжёгшись об этот тёмный, мрачный взгляд из-под дрогнувших ресниц.

– Я немужняя, не бойся.

– Отчего ж немужняя? – глядя в костёр, спросил он. – По-хорошему, уже и в тяжести должна ходить, с весны-то…

Симка молча, пристально смотрела на него, и Беркуло не увидел в этом взгляде ни обиды, ни злости – лишь тяжёлую горечь, от которой ему в конце концов стало не по себе. Отвернувшись, он лёг на спину, уставился в полное звёзд небо. Чувствуя, что обидел девчонку, он всё же не мог заговорить с ней. О чём говорить-то? Допытываться, как мальчишке сопливому, почему она от него сбежала?! Много чести будет…

Что-то небольшое, тяжёлое вдруг упало в траву, коротко звякнув, совсем рядом с его лицом, и Беркуло вздрогнул. Взглянул на Симку. Та сидела, глядя в огонь. По её лицу прыгали рыжие отсветы.

– Это твоё золото, – ровно сказала она. – То самое. Всё до последней монетки, сочти. Я затем тебя и искала, чтобы вернуть. Мы у цыган не крадём. Сочти, проверь.

– Я не знаю, сколько там было, – соврал Беркуло и по презрительному прищуру Симкиных глаз понял, что она не поверила ему. Но не пересчитывать же было сейчас при ней…

– Ну, как знаешь, – равнодушно бросила она, отворачиваясь. – Тогда спи. Как картошка спекётся – разбужу.

– Не хочу, выспался уже. – Беркуло подчёркнуто неторопливо спрятал тяжёлый свёрточек за пазуху, снова растянулся на траве. Чуть помолчав, спросил: – Что ты с комиссарами делала? Почему со своими не ушла? Хоть знаешь, где они теперь?

– Не твоё дело, – отрезала она. – Ты мне кто, чтоб допрос чинить?

– Кажись, ты мне слово давала, – медленно, не глядя на неё, сказал Беркуло.

– Ты мне тоже давал. И где оно, твоё слово? – пожала плечами Симка, не поворачиваясь к нему. И эта обращённая к нему спина, этот безразличный тон вдруг взбесили его так, что Беркуло вскочил на ноги, напрочь забыв о боли, и, с силой дёрнув Симку за плечо, развернул к себе. Она испуганно ахнула, взмахнула руками, чуть не свалившись в костёр, и Беркуло был вынужден подхватить её.

– Ты рехнулся?! Вот сейчас бы волосы спалила! Завтра б лысая по дороге пошла! – Симка яростно отбросила его руку. – Что делаешь, дурак?!

– Не буду я с твоим задом разговаривать! – прорычал он. – Лицом повернись! И словом моим меня не попрекай! Кто бы рот раскрывал! С первым встречным сосунком из вагона сиганула – и моим же словом мне в глаза тычет! Твоему слову какая цена – полгроша?! Курва проклятая, а не цыганка, какого только…

Договорить он не смог: Симка вскочила на ноги, схватила из костра тлеющую головню и замахнулась.

– Вот только подойди, сукин сын! – хрипло, яростно пригрозила она. – Сразу в морду ткну! За «курву»! И за полгроша! И за то, что я из-за тебя всё лето в железах проходила!

– В чём?.. – оторопел Беркуло.

Симка открыла было рот, но, так ничего и не сказав, коротко всхлипнула, швырнула головню в траву (искры веером брызнули Беркуло на штаны) и бросилась в степь. Беркуло, вскочив, кинулся следом.

Конечно, он не догнал бы её – куда там… Но в темноте Симка запуталась в траве, упала навзничь и, уткнувшись лицом в землю, зашлась в тихом, горестном плаче. Беркуло подошёл, сел рядом. И, не пытаясь заговорить с ней, долго сидел молча, слушая, как она плачет, словно обиженный ребёнок, колотя по покрытой изморозью траве кулаками и сдавленно всхлипывая. Понимал: не из-за него. От усталости, страха, боли, от бессонной страшной ночи, от целого дня пути по холодной степи. Поплачет – успокоится.

Когда всхлипы стали реже и плечи Симки в темноте перестали содрогаться, Беркуло, глядя на звёзды, спросил:

– Кто тот парень был, девочка? С которым ты от меня ушла? Почему он тебя не взял? Почему ты девкой осталась?

– Почему-у-у… – Она мокро, протяжно всхлипнула, садясь в примятой траве. – О-о-о, как же вы мне все, дурни, надоели, так бы и поубивала… Это брат мой был! Брат мой, Сенька! С войны в том же поезде ехал! Увидел меня с тобой и решил обратно всё, как было, сделать. Не захотел кишинёвцев в родню. Я спала, так он меня схватил – и вон из вагона! А ты… ты… ты не приехал за мной даже!!! Даже за золотом своим не вернулся!!! Ничего тебе не нужно было, бандит бессовестный, ни-че-го!!!

Он сразу понял, что Симка не врёт. И сразу вспомнил, отчего такими знакомыми показались ему тогда огромные, мрачноватые глаза молодого цыгана в поезде. Симкины были глаза… И тех, других из её табора… Верно, у всех в их роду такие… И тут же всё встало на свои места. И Беркуло, запустив руку во встрёпанные волосы, сумел только растерянно пробормотать:

– Девочка, да кто ж знал…

Рядом – тишина. Повернувшись к Симке, Беркуло напряжённо ждал – ждал чего угодно: новых слёз, новой брани, упрёков, криков… Но она молчала. И если плакала в темноте, то совсем неслышно.

– Как же ты?.. – наконец решился спросить он.

– Как?.. Да никак. Меня дед в цепях держал, чтоб я за тобой не умчалась, – буднично отозвалась Симка. – Я сначала ждала тебя, ждала… Неделю, две… Месяц… Три… Зима скоро – а тебя нет и нет.

Беркуло молчал, сумрачно глядя в землю. Что тут было говорить?

– И клянусь, кабы не деньги твои, никогда бы я к тебе не помчалась! – с сердцем сказала Симка. – Ещё недоставало – на шею вешаться! Да пропади ты пропадом!

– Отчего ж родне не забожилась, что не пойдёшь со мной? – хмуро спросил он. Теперь уже замолчала Симка, и Беркуло, слыша короткие, сдавленные звуки из потёмок, понимал, что она едва сдерживает рыдания.

– Какая тебе уже разница… – справившись наконец со слезами, почти спокойно сказала она. – Теперь-то уж что?.. Ладно, морэ. Пойдём. Там уж прогорело всё, надо картошку печь.

Она встала и, не оглядываясь, пошла к рыжей искорке огня, мигавшей из темноты. Беркуло встал и пошёл следом.

Пока картошка пеклась в углях, Симка коротко рассказала о том, как красная комиссарша забрала её из табора. Беркуло слушал, не поднимая тяжёлого взгляда от прогоревших углей, молчал. Говорить было нечего. В голове стучало одно: неужели девочка в самом деле собиралась лишь бросить ему в лицо его же деньги?.. И всё?! Страшно хотелось взять Симку за плечи, заставить посмотреть глаза в глаза, коснуться этих волос, этих губ, сознаться, чёрт возьми, что всё лето только о ней и думал, и не соврать ни капли, но… Но поперёк горла стоял горький клин, и Беркуло молчал. Не разговаривая, они съели горячую, несолёную картошку, запили водой. Без слов улеглись по разные стороны костра. Луна зашла за курган, и над степью прозрачной шалью повис голубоватый, мерцающий свет звёзд.

Злой как чёрт Беркуло был уверен, что назло упрямой девчонке заснёт мгновенно, но не тут-то было. Растревоженное плечо саднило так, что впору было выть, а через полчаса Беркуло начал бить нешуточный озноб. Он знал, что его лихорадит из-за раны и нужно ждать, пока отпустит само. Но зубы стучали, казалось, на всю степь, и последние силы уходили на то, чтоб сдержать эту дрожь и не разбудить Симку.

Впрочем, она всё равно проснулась.

– Что ты, морэ? Что такое? Плохо, да?

– Ничего. Знобит немного… сейчас пройдёт. Спи.

– Знобит?! – Холодная ладошка легла на его лоб. – Да ты горишь как печка! О-о, дэвла, что ж тут делать… До утра потерпишь? Я травки нужной утром найду…

– Потерплю, – сквозь зубную дробь едва выговорил Беркуло. – Спи.

– И укрыть тебя нечем, шаль потеряла… – шёпотом причитала Симка. – Пожди, я в огонь подброшу, лучше будет…

Вскоре костёр заревел, взлетая к самым звёздам рыжими языками, Беркуло обдало жаром с одного боку, но с другого-то всё равно было холодно, хоть сдохни, и дрожь колотила его по-прежнему. Он даже не смог отстраниться, когда Симка, суровая, с плотно сжатыми губами, легла рядом с ним и крепко обняла за плечи.

– Грейся…

Превозмогая лихорадку, Беркуло тоже обнял её, притянул к себе. Обнял как сестру – ни на что другое всё равно сил не было. Да и не вышло бы у него сейчас ничего, кроме позора… Симка, словно зная это, прижалась к нему всем телом, согревая руками, грудью, даже подол своей юбки накинула на него – и вскоре Беркуло с изумлением почувствовал, что озноб отпускает. Тупая боль ещё толкалась в ране. Но зубы уже не стучали, по телу расходилась облегчённая истома, и в конце концов он так и заснул, уткнувшись в плечо Симки. И сам не знал, – снится ему или нет тёплая ладонь, которая гладила его по голове.

– А я тебе велю – пей немедленно! Ирод упрямый! Хуже дитяти малого! Горько ему, видите ли! Самогонку вашу вонючую глотаете – так ничего, только подноси, а нужную вещь нипочём не вольёшь! Пей, контра недобитая!

– Симка, отвяжись! Не буду! Сил нет такое глотать! Отравишь насмерть своим чаем на поганках! Воды дай лучше!

– На каких поганках?! – завопила Симка. – Это бабки моей чаёк! По особому секрету сварен! Я из-за тебя, разбойника, всю степь с утра на карачках обползала, покуда нужные травки сыскала, а он… Пей, тебе говорят, не то об твою башку пустую котелок расшибу!!!

Беркуло покосился на её обозлённую физиономию и, морщась, принялся глотать через край старого солдатского котелка (где она его только взяла?) вонючую тёмную жидкость. Симка, как часовой, ходила вокруг него, бдительно следя, чтоб не сплюнул, змей, ни капли, и сокрушалась:

– Вот не знаю, как без карасина-то получится… Бабка завсегда карасин добавляла, две ложки, и молитву особую, карасинную, читала, а я и слов не помню, вот беда-то!

При упоминании керосина Беркуло поперхнулся, уронил котелок, и тёмная жидкость брызнула ему на штаны.

– Девочка, да не нарочно же!.. – взмолился он, увидев Симкино лицо. Но она, свирепо сопя, уселась рядом, взяла котелок в руки, поднесла к губам Беркуло и заставила проглотить всё до последней капли.

– Держись! Не смей, чтоб наружу вышло, терпи! – заголосила она, когда Беркуло, сморщившись, зажал рот рукой и согнулся пополам. – Я сейчас «Отче наш» три раза прочту, и почуешь, как отпускать начнёт! Только терпи – не то, видит бог, заново всё сварю!!!

Представив, что ему придётся выхлебать по новой целый котелок «карасинного чайка», Беркуло сделал нечеловеческое усилие и удержал-таки в себе Симкино лекарство. Та одобрительно кивнула и начала бормотать молитву. К страшному изумлению Беркуло, с каждым словом ему действительно становилось легче. Уходила боль в плече, прояснялось в голове, спокойным и ровным делалось дыхание. «Молодцы эти лошадники, какую штуку хорошую знают! – поразился он. – Вот бы наших научить! Ну, да Симка теперь научит, как в табор её приведу!»

– Ну что, лучше? – спросила Симка, закончив бормотать. – То-то ж… Я, морэ, знаю, что делаю! Ты теперь полежи, а я опять на хутор сбегаю, добуду в дорогу тебе чего-нибудь, а там…

– МНЕ – в дорогу? – Беркуло разом перестал улыбаться. – Симка… ты что же это?.. Смеёшься надо мной? Я, значит, в дорогу – а ты куда?! Ты… не со мной, что ли?

Вся потемнев, она опустила ресницы, и Беркуло почувствовал, как разом похолодело под сердцем. Вот оно… Рано, дурак, обрадовался.

– Девочка, да что ты?..

– Тебе к своим надо, – сев у костра и старательно разравнивая палкой трещавшие угли, негромко сказала Симка. – А мне теперь… уж и не знаю. В табор не вернусь, что там про меня все думать будут? Что замуж недовышла и назад приползла? Верно, на Москву пробиваться буду, у меня там тётка – певица в ресторане. Возьмёт к себе, может, петь-то я хорошо умею. А нет, так хоть по хозяйству, у неё ж дочки две малые…

– Симка, за что ж ты так со мной? – перебив её, разом охрипшим голосом спросил Беркуло. – Что я сделал-то?.. Или насмерть обиделась, что я за тобой целое лето не шёл?! Так разве ж я знал, что это твой брат там в эшелоне был?! Ты же цыганка, сама понимать должна! Что мне теперь, в ногах у тебя валяться?!

– Боже сохрани, за что? – вскидывая глаза, удивилась Симка. – Чем ты виноват?

– Так что ж ты тогда?! Я думал…

– Я тоже думала. – Симка вдруг болезненно зажмурилась, и Беркуло, увидев эту гримасу, умолк на полуслове. – Я тебе голову крутить не буду… Я тебя люблю. Только жить с тобой не смогу теперь, прости. И пробовать незачем. Потом только хуже будет, если уже с дитём от тебя убегу. Зачем тебе перед роднёй срамиться?

– Отчего ж… не сможешь? – Беркуло ничего не понимал. И глаз не мог отвести от её лица, которое казалось ему сейчас красивым, как никогда, повзрослевшим, грустным. – Симка, да что с тобой такое?!

– Не сердись. Я тебя не обманывала. Я просто раньше сама не знала, – медленно, словно через силу, выговорила она. – Дед мне говорил, бабка, другие все… да ты и сам говорил… А я не верила. Думала – раз люблю, значит, на всё плевать. А выходит, нет…

– Да про что ты, зараза?! – Не выдержав, Беркуло заорал на всю степь. Но взгляд мокрых от слёз Симкиных глаз осадил его, как лошадь на скаку.

– Про то, что ты людей убиваешь. Молчи! – вскинула она руку, хотя Беркуло, ошеломлённый, и не думал ничего говорить. – Молчи, я знаю, что скажешь! Что ты меня упреждал… ещё тогда, у нас в таборе! Я помню… И на тебе греха нет никакого… Что делать, коли вы такие – кишинёвцы… – Беркуло вздрогнул, поднял голову, собираясь возразить, но Симка снова остановила его резким жестом. – Молчи. Я же сказала – не твоя вина. Мне! Мне самой думать надо было! Перед тем, как слово дать. Но я ведь знать не знала, пойми… Я в жизни раньше не видала, как это – когда в человека стреляют, а он падает! Я тогда поняла, когда там, в степи… Когда вы в красных палить начали, а они – в вас! Когда Сенькиного командира убили… Беркуло, милый, ты ведь не знаешь, какой он хороший человек был, хоть и гаджэ! А вы его… И других тоже… И я видела, своими глазами видела, и кровь эту видела, и остальное!.. Дэвлалэ-э… – Симка вдруг горько расплакалась, уронив растрёпанную голову на колени и сжав её руками.

Беркуло не пытался успокоить её. Когда рыдания немного поутихли, он мрачно, сквозь зубы спросил:

– Думаешь, твои лолэ[75] святые? Никого на этой войне пальцем не тронули?

– Да знаю… – слабо отмахнулась она. – Но они – гаджэ, пусть что хочут творят, нам, цыганам, какое дело? Мы людей отродясь не убивали, мы – русска рома! А вы…

– Дура… – Страшная боль, сжимающая горло, мешала говорить, и Беркуло мог выжимать из себя лишь короткие, отрывистые фразы. – И лошадники твои – дурни. Боитесь нас, вот и нагородили себе… Мы не убивцы, это вы сами выдумали! Воры – да, но людей не убиваем! Нечего брехать, коль не знаешь!

– Да ты же сам мне говорил!..

– Да сдуру говорил, врал… – Он отвёл глаза. – Сроду я никого не убивал. Никогда.

По звуку Беркуло догадался, что Симка подползла к нему вплотную, но посмотреть на неё он не мог. Помедлив немного, она встала, обошла его и уселась напротив, и теперь уже было не отвернуться.

– Зачем ты врёшь? – шёпотом спросила она, приблизив прямо к лицу Беркуло свои огромные глазищи. – Зачем ты мне врёшь? Зачем ты ТАК врёшь? Я же видела, своими глазами видела!..

– Что ты видела? – не поднимая взгляда, хрипло спросил он. – Что ты там из-под своей телеги видела?! Ну?! Я тебя спрашиваю – отвечай!!!

Испуганная переменой его тона, Симка молчала.

– Говори, что присохла? Меня видела?! Как я в твоего красного командира стрелял, видела?!

– Беркуло, бог с тобой, не кричи! Я с перепугу, правда, ничего не видала… Чуть сама собой в землю не зарылась… Но ты ведь был там! Был! С ними! И стрелял!!!

– Ни черта я не стрелял, – стиснув зубы, через силу выговорил Беркуло. – Кабы стрелял – брат живой был бы.

– Что?.. Там твой брат был? Его убили?! Это тот, молодой, чёрный, красивый такой?! – С коротким всхлипом Симка обхватила его за плечи. – Беркуло, да расскажи же толком!..

Он молча, с усилием, нарочно делая Симке больно, оторвал от своей рубахи её тонкие руки. Полез за пазуху, вытащил и швырнул на землю злополучный «наган».

– Помнишь, что я тебе говорил? Про семь пуль помнишь?!

– П-п-помню… – Симка смотрела на него, и глаза её были круглыми от ужаса. – Беркуло, что с тобой?!

– Смотри. – Он дёрнул затвор револьвера, открыл барабан, и пули покатились на колени взвизгнувшей Симки. – Помнишь, сколько их быть должно? Считай! При мне, сейчас считай!

– А-а-адна… – икнув, начала Симка. – Две… Чечире…

– Три забыла.

– Три… ик! Чечире-пять! Пять! Ше-есть… А семь?..

– А семь в стволе застряла, – глухо сказал Беркуло, снова отворачивась от неё. – Заклинило. Я так ни разу и не пальнул. Илько прикрыть не смог. Его убили… а я вот перед тобой, как дурак, сижу. Веришь теперь? Мы с ним и стрелять не собирались. Сроду мы такого не делали, а вот что вышло…

Симка, не ответив, закрыла лицо руками. Простонала:

– Да зачем же… Зачем ты тогда пошёл? Зачем ты с этими бандитами пошёл?! И не говори мне тут, что ливольверт перекосило! Кабы не перекосило – стрелял бы? Палил бы, да?! Вместе с остальными бы по живым людям палил?!

– Клянусь тебе – нет… – Беркуло опустил голову.

Симка тоже уткнулась лицом в колени, умолкла. Некоторое время они сидели в полной тишине. Над степью медленно поднималось красное, холодное солнце, степь блестела тусклой изморозью в его свете, чуть потрескивал невидимый при дневном свете огонь.

– Я тебе забожиться могу, – наконец первым заговорил Беркуло. – Не затем, чтоб ты меня пожалела да осталась… боже сохрани. И держать тебя я не буду. Твоя жизнь – тебе и думать, с кем жить. И дед твой прав был, и брат. Ничего не скажу, умные мужики. Но вот чтоб меня бог разбил… – Голос его потяжелел. – Мы с братом стрелять и не думали. Пусть гаджэ стреляют, а мы бы – мимо… Долю бы свою взяли потом. Кто после догадался? Вот так… А «наган» этот я больше в руки не возьму! Лучше пусть с голоду подохну, и весь табор вместе со мной! Не веришь – не верь! И – проваливай куда хотела, к лошадникам своим! Они тебе святые, вот и иди, молись на них! Выйдешь замуж за конокрада, в шатре его повесишь вместо иконы, а я… – Голос вдруг самым позорным образом сорвался. Умирая от стыда и бешенства, Беркуло вскочил, чтоб уйти куда угодно и не срамиться больше перед этой малявкой… но проклятая боль, о которой он совсем забыл, вдруг ударила в плечо так, что Беркуло, качнувшись, неловко опустился на место. И вздрогнул, когда к его спине прижалась горячая, мокрая от слёз щека.

– Куда же я пойду… Куда я от тебя пойду, дурак… – простонала Симка, обнимая его. – Ты же забожился! Нас же с тобой Бог спас, понимаешь?!

Беркуло молчал. Молчал, безуспешно пытаясь проглотить горький ком в горле, не в силах отстраниться от тёплых, вздрагивающих Симкиных рук. И неотступно думал о том, что, если бы эту сволочь семизарядную не переклинило, если бы не проклятый Мардо с его «чужими» патронами, Илько остался бы жив. И Беркуло знал, что теперь эта мысль будет с ним всегда. Всегда, всю жизнь, до смертного часа.

* * *

– Люди, милые люди, ради бога, помогите! Ой, что делать-то, что делать нам? От поезда отби-ились, с голоду помираем, последние деньги украли-и… Ой, помогите, ради господа бога, кто-нибу-удь…

Усталая, худенькая рыжая девочка лет четырнадцати, ведя за руку белоголового мальчишку, бродила по базару города Брянска. Ветер гонял по рядам сухие листья, морщил лужи, в которых торжественно плавала шелуха семечек и отражались быстро бегущие по холодному синему небу облака. Народу на базаре было много, все толкались, спорили, торговались, ругались о цене, и на девочку с братом никто не обращал внимания. Наконец она остановилась возле прилавка с солониной и салом, за которым, грозно нависнув над своим добром, восседала монументальная тётка в красном платке.

– Идите, идите отселева, неча стоять! – прикрикнула она на девчонку, которая присела было отдохнуть на деревянный столбик у её прилавка. Та неловко вскочила, оправляя потёртую юбку, подняла на сердитую тётку прозрачные, полные слёз глаза.

– Тётушка, не сердитесь, ради Христа… Я посижу немножечко и уйду, ноги уж не держат… Господи, боже ты мой, что же мне делать?.. Васькаа, да не хнычь, пожалуйста, нет у меня ничего дать тебе…

– А вы откеля будете? – заинтересовалась тётка, слегка обезоруженная безобидным видом попрошаек.

– Ехали в Москву из Новочеркасска, от поезда отстали… А там все вещи остались, все до единой! – Девчонка вдруг залилась слезами. – Ой, ну что же мне теперь дела-а-ать… Тётушка, вам часы золотые не нужны?

– Че-ево?! – опешила тётка. – Каки таки часы?! Краденые, что ль?

– Да вы бога побойтесь! – всхлипнула девочка. – Часы семейные, дорогие… Уцелели оттого, что я их на шее носила, а так бы… О-о, если бы мама знала, что я бабушкины часы продаю-то… Но что же делать-то, господи?! Брат со вчерашнего дня не емши…

– Покажь. – Тётка протянула руку. Девчонка, помявшись, нехотя вложила в эту красную, влажную от пота ладонь изящные золотые часики-кулон, украшенные мелкими аметистами. Тётка хмыкнула, повертела в пальцах часики, полюбовалась на игру камешков на низком осеннем солнце. Девочка следила за ней заплаканными, несчастными глазами. Мальчик хмурился, поглядывал куда-то в сторону, рыл босой пяткой липкую грязь.

– Сала кусок дам, – решила тётка.

– Да как можно! – всплеснула руками девчонка. – Это же золотые часы! Нет, как хотите, я…

– Ну и дохни с голоду, буржуйское отродье! Ишь какая подошла! А ну как я чичас закричу, что часики-то хапаные?!

– Да вы взгляните на них получше! Можете попробовать на зуб, они же золотые с камнями! И вот тут ещё…

– Я, красавица, твои часики возьму! – вклинился вдруг в разговор молодой, певучий голос. Цыганка лет двадцати, в рваной линялой юбке, дочерна смуглая, горбоносая, подошла к прилавку, весело блестя озорными глазами. Кофта её была ещё хуже юбки: с полуоторванным рукавом и обвисшим бахромой краем, – но из-под неё весело выглядывала нитка красных коралловых бус, а на голове цыганки красовался совершенно новый жёлтый платок.

– Хорошие часики, вижу! У меня на золото глазок намётанный! Дура ты, тётка, со своим салом, из-за жадности барыша не видишь – ну и к чёрту тебя! Красавица, пойдём, я тебе во сто раз лучше цену дам! Пять рублей николаевских хочешь?

Девчонка смотрела сквозь слёзы недоверчиво. Тётка тоже заколебалась:

– Подождь-подождь! Милая, то ж цыганка, она ж тебя обманет, всё ихнее племя такое! Ишь пять рублей! Да пусть сперва покажет, есть ли они у ней! Да ты хоть в руки-то ей, дурёха, часы свои не давай!!!

– А ты отсохни, холера пузатая! – не осталась в долгу горбоносая цыганка, ловко прихватывая часики за цепочку и делая незаметный шаг в сторону. – Сама-то куда как умна – несчастному человеку кус сала за золото суёт! Я – обманщица, а ты, значит, святая?! Посмотрите, люди, на неё, у ней уж и крылья над задницей серафимовы проросли, сейчас в небеса вознесётся! У-у, жлобина, на сиротах наживаешься! Совесть за сало продаёшь! Миленькая, изумрудная моя, серебряная, ну её к лешему, идём со мной! Хорошую цену дам, не пожалеешь!

– Эй, дочка, не ходи с ней, обманет! – истошно заголосила торговка. – Я тебе сама рупь дам и мяса отрежу! Милая, не слушай эту ворону!

– Я ворона? Я – ворона?! – взвилась цыганка. – Да чтоб твои глаза подлые по твоему вонючему прилавку растеклись, чтоб твоё нутро вместе с твоим салом немытым стухло! Люди, посмотрите на неё!!!

Торговка и цыганка принялись ругаться на весь базар. Тётка разошлась так, что даже вылезла из-за прилавка и, уткнув кулаки в бока, принялась энергично наскакивать на цыганку. Но та лишь смеялась, открывая большие белые зубы, и отпрыгивала в сторону, дразня тётку часами в своей грязной руке. Девчонка, отставшая от поезда, следила за схваткой испуганными, широко открытыми глазами. И, слабо вскрикнув, едва успела отскочить, когда её чуть не снесла с ног пёстрая, орущая орда цыганок, налетевших вдруг из-за угла, – молодых, босоногих, чумазых. Они ураганом пронеслись мимо оставленного без присмотра прилавка, сметя с него куски сала и солонины, дёрнули за рукав подружку в жёлтом платке, и та умчалась с ними. Через мгновение их и след простыл.

– Ах, шалавы! Ах, паскудины, ах, сучьи дочери, чтоб им лопнуть!!! – взвыла тётка, кидаясь к своему осиротевшему прилавку. – Ведь всё похватали, всё как есть похватали, лахудры, да чтоб им!.. – Она затрясла кулаками, не в силах придумать надлежащей кары базарным воровкам. – А всё из-за твоих часов, проклятая… Что воешь? И часы спёрли?! Тьфу, дура, говорила ж ведь я тебе!

Рыжая девчонка плакала навзрыд, обхватив голову руками. Рядом похлюпывал носом и пацан. Тётка, матерясь, ревизовала остатки своего товара, а сирот уже обступила толпа сочувствующих.

– Что ж ты, дурочка… Смотреть надо! Из рук, коль продаёшь, ничего не выпускать!

– Эти галки – они завсегда такие! Золотишко увидали – уж из рук не выпустют!

– А у тебя, сталбыть, больше ничего и нетути?.. Ох-х, грехи наши тяжкие, когда только это непотребство кончится, что дети с голоду мрут… Ну, держи вот хоть сухарика…

– Бублик на, горе луковое! Да не реви впопусту, не вернуть уж…

– Отдёрни карман, семечек насыплю! Да на вот, дай мальцу молока попить! Не плачь, не плачь, обойдётся! Через два дня опять паровоз на Москву будет, попросись!

Им насовали сухарей, картошки, кто-то сердобольный дал даже две воблы. Девчонка, всхлипывая, поблагодарила, взяла за руку брата и неверной походкой, на ходу утирая слёзы, пошла к выходу из рядов. Ей вслед жалостливо щёлкали языками, качали головами, и только обворованная торговка всё ещё продолжала визгливо бранить всех цыган на свете и оттирать от грязи уцелевшие куски солонины.

Выйдя с базара и свернув в один из кривых переулков, девчонка вдруг решительно вытерла слёзы и ускорила шаг.

– Васька, да живее! Сопли-то подбери!

Пацан шмыгнул носом, широко ухмыльнулся и прибавил шагу. Они успели торопливо пересечь площадь с сиротой-постаментом без памятника, свернуть в пустую улочку с краснеющими над заборами кистями рябины… и навстречу им из переулка вывалила хохочущая стайка цыганок. Впереди была та самая, горбоносая.

– Ну что, Ксенька? Говорила я тебе – не бойся?! А ты – умница, как заплакала-то хорошо! Я вот так не смогу! А вы, чяялэ?

– Нипочём! – со смехом подтвердили остальные цыганки. Одна из них, опасливо оглянувшись, заметила:

– Меришка, только теперь уж нельзя будет сюда прийти! Нас-то не узнают, все мы, как мухи, для них одинакие, а вот Ксеньку признают враз!

– Ну и что, мы всё равно скоро уезжаем, – пожала плечами Мери. И тут же лицо её осветила широкая, счастливая улыбка. – Зато как сыты нынче будем! Как детей накормим! Ксенька, где ты там? Идём! Да часы вот свои держи! – Мери вытащила из-за пазухи кулончик на цепочке, ярко блеснувший камнями на солнце. Ксенька улыбнулась, спрятала часы.

Месяц назад цыгане подъехали к хутору Заночному. Там они должны были сдать детей Стеховых на руки родственникам, но с ужасом увидели на месте хутора обугленные развалины. Ни одного человека рядом не было. Цыгане доехали до ближайшей станицы и узнали, что хутор был спалён вчистую во время схватки регулярных войск и остатков банды Стехова. Уцелевшие жители куда-то сгинули, и найти их теперь не было никакой возможности.

– Куда ж казачат-то девать? – задумчиво ерошил бороду дед Илья. – Надо бы их тогда до города, что ли… Там уж после пусть сами пристраиваются. А нам уже пора назад заворачивать, и так задержались сильно. Уже по высокому снегу в Смоленске будем. Там и свадьбу вашу сыграем, Сенька, слышишь? Чтоб всё как положено! Деньги, слава богу, есть какие-то – так надо, чтоб родня наша приехала, и из Москвы тоже, и из Тулы, и с Калуги…

Семён взглянул на деда без особого восторга, но, заметив с интересом слушающих эту речь цыган, промолчал. Однако, когда вечером всей семьёй сидели у костра и доедали суп, он вдруг негромко, глядя в подёргивающиеся пеплом угли, сказал:

– Вот что, дед… Или мы на этой неделе прямо здесь свадьбу играем, или я Меришку ночью в охапку беру и еду с ней до Воронежа. Там сейчас какие-то влахи[76] табором стоят, мы у них и женимся.

– Что?! – задохнулся дед, хватаясь за кнут. – Да где ж это ты так разговаривать выучился?!

Он выдернул кнут из-за пояса, бабка Настя ахнула. Испуганно закричала, вскакивая, Мери, но Семён даже не отшатнулся. Не меняясь в лице и не отводя взгляда от огня, он спокойно повторил:

– Пора свадьбу играть, дед. Я четыре года Меришки жду. А родню через год на крестинах вусмерть напоим, не беспокойся.

Дед Илья поднялся на ноги. Резким движением вогнал кнут обратно за пояс, повернулся и молча ушёл в темноту. За ним кинулась жена. Мери и Семён остались одни.

– Сенька, Сенька, ты с ума сошёл… – пробормотала Мери, зажимая ладонью отчаянно колотящееся сердце. – Да разве можно так, боже мой… Я думала, дед тебя сейчас прямо кнутом и…

– Ну и что? – усмехнулся Семён, сапогом подгребая к костру откатившуюся головешку. – Велики убытки, тоже ещё… А мне что, до зимы завязаться и терпеть? А не дай бог у тебя ещё какая подружка-дура в састэра попадёт – так ты снова с ней заодно мучиться сядешь? И из меня душу мотать? Ну уж хватит, чаёри. Этак я до седой бороды досижусь без жены.

– Вот подожди, разбойник, – сердито сказала Мери. – Сейчас дед Илья вернётся и меня в кандалы засунет, чтоб я с тобой в Воронеж ночью не убежала, – что тогда?!

– Не будет этого, – отозвался Семён. Голос его был обычным, ровным, спокойным. Мери только вздохнула.

– Потерпел бы, право, до зимы… Дед и так из-за Симки злой до сих пор, а ещё и ты тут…

– А что ты меня отговариваешь?! – вдруг вскипел Семён. – Передумала замуж идти – так и говори! На вожжах не потяну небось!

– Тьфу, болван! – вышла из себя и Мери. – Сколько раз тебе одно и то же повторять?!

– А ты не повторяй! Молчи и делай, что я говорю! Ежели дед сейчас упрётся – ночью мы с тобой прямо…

– Вот попробуй только, собачий сын! – мрачно раздалось из темноты, и дед Илья, угрожающе глядя из-под насупленных бровей, шагнул в круг света. Из-за его плеча выглядывала бабка Настя, делая внуку отчаянные знаки. Мери шмыгнула в шатёр. Семён молча, пристально смотрел на деда.

– Делай, ирод, что хочешь, коль невмочь! – свирепо объявил старый цыган. – Хочется перед людьми позориться со свадьбой грошовой – на здоровье! Пусть тебе потом всю жизнь родня в глаза говорит, что свадьбу зажилил и пожадился цыган по-хорошему напоить!

– Да напоим мы их по-хорошему, дед… – проворчал Семён, искоса поглядывая в темноту шатра, откуда слышались невнятные звуки: не то плач, не то хихиканье. – Все довольны будут. Времена-то сейчас такие, что со свадьбой тянуть незачем.

– Времена ему не те… Кобель! Только и выучился, как деду перечить! Ты у меня за это получишь ещё! Настя, да хватит там руками махать, по хребту сквозняк уж! Ставьте самовар лучше! Жениться ему приспичило, остолопу… Тьфу!!!

Уже глубокой ночью, когда весь табор спал и только Семён по-прежнему сидел возле углей, изредка вороша их палкой, к нему подсела бабка.

– Ты что не ложишься? – удивился он. – Луна садится!

– А сам? – усмехнулась старуха. Помолчав немного, тронула внука за плечо. – Ты с ней венчаться станешь?

Семён пожал плечами:

– Зачем?

Бабка не ответила, и он, повернувшись к ней, спросил ещё раз, уже слегка испуганно:

– Зачем, мами?

– Ты забыл, кто она есть?

Теперь уже не ответил Семён, молча, в упор глядя на бабку. Та не спеша поправила платок на голове. Негромко сказала:

– Я ничего сказать не хочу, спаси бог. Меришка наша – золотая! Но в цыганках-то она всего второй год бегает. А в раклюшках – всю жизнь. Это для нас в поле свадьбу сыграли – и навечно! А для них главное – к Богу пойти, к попу… И чтоб она тебе там перед Богом слово дала. И чтоб батюшка ей кольцо надел и молитву сказал. Для раклюшек это во сто раз важней, чем все наши «розы» невестины! Понимаешь?! Чуешь, что говорю, чяворо? Ежели Меришка тебе в церкви слово даст, то опосля сто раз подумает, прежде чем из табора в город убежать. А ты же с ней до старости хочешь жить?

Некоторое время Семён молчал. Затем медленно, глядя на гаснущие угли, сказал:

– Так что ж… Обвенчаемся.

Так и вышло, что неделю спустя к церкви станицы Астарской в полдень под серыми тучами подкатил цыганский свадебный поезд. Звенели гитары, играла гармонь, по степи разносилась весёлая, многоголосая песня. Рядом с телегами бежали оборванные дети, плясали девушки. Низкое октябрьское солнце, выглядывая в разрывы облаков, играло бликами на нарядной конской сбруе, на колокольчиках, звенящих на разные голоса, зайчиками прыгало по разноцветным лентам, вплетённым в гривы лошадей. Всё население станицы, от старых до малых, высыпало к дороге полюбоваться на цыганскую свадьбу.

– Вон! Невесту привезли! В телеге с вороным! – пронеслось по толпе станичников, когда свадебный поезд с шумом и песнями остановился у церкви. – Вон та, в красной юбке! И с рябиной в волосах! Видать, уж цветов-то не нашли!

– А с ней жених! Да вон, глазастый, с кнутом!

– Тю, смотрите, как у них чудно: жених в сапогах, а невеста – как есть босая! Ни чириков, ничего! Пятки грязные!

– Зато сверху донизу в золоте! Гляньте, вся сверкает, как иконостасик!

– Да они вон все такие! Бабы-то ихние! Не едина невеста! Ой, уже в церковь пошли…

– Гляньте, гляньте, она так босая и идёт! Ну всё у этих копчёных не как у людей!

– Тю! Не как у людей, а как у цыганей! Положено им так от бога! Коли батюшка допущает, стало быть, сурьёзный обычай!

В церкви было тепло, ясно от множества свечей, а когда вслед за молодыми туда набился весь табор и половина станицы, стало совсем душно. «Как это невесты стоят всю службу в венчальных платьях?.. – пронеслось в мыслях Мери, у которой уже шла кругом голова. – Если бы был корсет, я давно бы в обмороке валялась…» С самого утра её не покидало странное ощущение, что она смотрит на саму себя со стороны. «Это я?.. Вот это – я?! Княжна Мери Дадешкелиани?! Ах, если бы мама и папа видели, как я счастлива, как у меня всё хорошо! Если бы они знали, что по-цыгански – это в сто раз лучше, чем в белом платье и с фатой… Но они же видят меня сейчас… И радуются, потому что… потому что я радуюсь. О-о, кто бы мог подумать, что я пойду под венец в красной юбке, без фаты и босиком! И с рябиной в голове!»

Мери невольно хихикнула, скосила глаза в сторону – и вздрогнула, наткнувшись на пристальный, упорный взгляд жениха.

– Что ты? – испугалась она.

– Чему смеёшься?

– Просто так… Хорошо же…

Напряжённое лицо Семёна разом просветлело, и Мери, слегка сжав его руку, шепнула:

– Ну чего ты всё боишься? Это же теперь навсегда…

Он, не ответив, нахмурился. И, когда Мери отвернулась к священнику, чуть слышно пообещал своему брату Ваське, который, сосредоточенно сопя, держал над ним венец:

– Ну, мой дорогой, ежели уронишь на меня штуку эту – костей родня год не соберёт!

– Ничего… – пропыхтел Васька. – Не знаешь, морэ, держать-то долго? Руки менять можно?

– Не знаю! Сколько надо, столько и держи! Хочешь – другой рукой!

– А поп разрешит?

– Я разрешу!!! Заткнись!

– Меришка, Меришка, ты что делаешь, несчастная, зачем?! – одновременно с ним заголосила паническим шёпотом Копчёнка, которая держала венец над невестой. – Куда ты кольца сымаешь? Что тебе не нравится, дура?!

Мери, в самом деле, поспешно стягивала тяжёлое кольцо с крупным гранатом. Перстень был ей велик, соскользнул легко, и невеста ловко сунула его в ладонь своей шаферши.

– Припрячь, это тёти Настино… Ты подумай, у меня же на каждом пальце по кольцу! И даже по два! Куда же батюшка венчальное-то наденет?!

Копчёнка вытаращила глаза, на миг задумалась… и, важно кивнув, сунула кольцо с камнем себе за пазуху. Подошёл священник, певчие согласно завели псалом, цыгане и казаки притихли: венчание началось. Словно во сне, Мери отвечала на вопросы старого, ласково смотрящего на неё батюшки, словно во сне, повторяла слова молитв, крестилась, шла вокруг аналоя, сжимая твёрдую, горячую руку Семёна, который держал её так крепко, что она временами морщилась от боли. «Дурак… боится, что я убегу, что ли? Прямо из церкви?! Глупый, какой глупый… Я же столько этого ждала, столько мучилась, так боялась, что никогда… Спасибо тебе, Господи… Мама, папа, вы же видите, как я счастлива…»

А вечером под прояснившимся небом в степи игралась цыганская свадьба. Накануне дед Илья рвал и метал в своём шатре, утверждая, что никогда в жизни ещё не позорился перед цыганами таким нищим столом. Но бузил дед напрасно: его жена и невестки превзошли самих себя. За неделю с окрестных хуторов, ещё не оправившихся после зимней продразверстки и самоснабжения регулярных войск РККА, было сметено всё съестное, какое только оставалось. Цыганки добыли кур и гусей, Копчёнка торжественно приволокла на верёвке двух худых поросят, достали самогона и вина – и свадебный пир оказался, что бы ни говорил дед Илья, очень даже неплох. На траве развернули скатерти, расставили угощение. Невеста сидела взволнованная, улыбалась радостно и слегка растерянно. Жених был серьёзным и, по мнению цыган, даже не особенно довольным. Плясали, впрочем, оба жарко, заслужив бурное одобрение гостей, которые вскоре разошлись и сами, – и в вечернее небо долго ещё неслись хрипатые звуки старой гармони, звон гитары деда Ильи и весёлая плясовая.

Солнце уже спускалось, когда невесту с песней повели в палатку-шатёр молодых, стоящую на отшибе от табора. Чуть позже следом тронулся жених в окружении хохочущих цыган, которые давали ему необходимые инструкции так страстно и убедительно, что идущий в двух шагах дед морщился:

– Тьфу, кобели бессовестные… Да не хужей вас всё знает – на войне, поди, был! Там-то пакостям быстро учатся!

Мери же, сидящая в окружении цыганок в глубине шатра, еле дышала от усталости и страха. Она почти не слышала того, что говорит ей, крепко вцепившись сильными руками в её плечи, Копчёнка:

– Ты, главное, девочка… ик… ничего не бойся! Дело нужное, всё едино надо когда-нибудь… ик! Потерпишь немного – и всё, уже тебе почёт! Твой мужик – не мальчишка небось бесштанный, хорошо всё сделает, быстро! Долго не промучишься! Это дело наше бабье, чего уж тут… ы-ы-ык!!! Выпей лучше, вовсе ничего не почуешь!

– Нет… Спасибо, нет… Я не хочу… – шептала Мери, в которую и так уже насильно влили стакан вина, и с непривычки у неё кружилась голова. Смеющиеся цыганки поправили новые подушки, пожелали невесте скорой чести и вышли, оставив её одну.

Тем временем у входа в шатёр Семён тихо и торопливо говорил бабке Насте:

– …И скажи этим воронам, что ежели хоть одна к нам нос сунет – выкину!!! Ни на что не посмотрю! Если совсем уж подопрёт – зайди сама! И нечего им там орать, что быстрей, мол! Получат они «розу» свою! Сколько надо будет, столько и…

– Не бойся! Ни о чём не беспокойся, чяворо! Никого не допущу! Только сама войду! Ну, и ты не особенно разводи, сам ведь понимаешь… – волновалась старуха, умоляюще глядя в сумрачное, глазастое лицо внука.

Семён чуть усмехнулся, пообещал:

– Всё ладом будет, – и исчез за пологом. Старая Настя перекрестила упавший за ним пёстрый лоскут ткани, вздохнула, покачав головой… И решительно уселась поодаль.

– Ну, что? – вполголоса спросил Семён, садясь на перину и поворачиваясь к жене. – Что сопишь там? Устала? Гляди, не засыпай пока, нельзя…

Сквозь старую ткань шатра просеивался слабый вечерний свет, и лицо Мери казалось в нём совсем детским и испуганным. На ней уже не было ни кофты, ни красной юбки. Недлинная рубашка открывала шею, хрупкие ключицы, тонкие руки. Сенька вдруг увидел, что там, где нет загара, кожа Мери совсем светлая. Он уже и забыл, что когда-то она была такой. В памяти вдруг вздёрнулся далёкий московский вечер, девочка-княжна в белом платье, сидящая рядом с ним на ступеньках старого дома… Семён закрыл глаза, чувствуя, как к горлу подступает липкий страх. Он вдруг отчётливо понял, что не осмелится коснуться этой нежной, прозрачной кожи, этой груди…

– Я сейчас, сейчас… – Мери, не замечая его смятения, торопливо придвинулась вплотную. – Сенька, мне цыганки сказали, что надо быстро… Боже мой… Может быть… тогда уже давай поскорей как-то?..

– Как-то… – хрипло передразнил Семён, отворачиваясь и незаметно проглатывая проклятый ком в горле. – «Как-то» мухи на навозе делают… А нам с тобой по-людски надо. Про «быстро» не думай. Я бабку у входа посадил, она всех отгонит, коли что. До утра времени у нас.

– Как это «до утра», ты что, с ума сошёл?! – всполошилась она. – Мне сказали, что мы… что потом я ещё должна буду выйти ко всем!

– Ничего. Надо будет – без тебя выйду. – Семён незаметно вздохнул, собираясь с духом. Затем как можно спокойнее позвал: – Иди ко мне, девочка. Ты же мне жена теперь. Ничего не бойся, я…

Семён ещё не договорил – а Мери уже подалась к нему, и холодные, дрожащие ладошки легли ему на плечи, а взволнованное дыхание обожгло щеку. Он осторожно потянул жену на себя, бережно обняв её худенькие плечи, уложил Мери на перину. Здесь она, с ним… навсегда, теперь уже совсем. Почему же ему по-прежнему страшно?.. Чёрные, вьющиеся волосы, скомкавшиеся под его рукой… Доверчиво блестящие навстречу, широко распахнутые глаза, приоткрытые губы… Дэвла, как же от неё пахнет полынью… и почему-то мёдом… Рябина в волосах – горькая… И кроме рубашки – ничего, и белая, почти светящаяся кожа, и дрожащая ямка на шее… Он ещё и не видел Меришку такой, никогда в жизни не видел! Чувствуя, как темнеет в глазах, как тяжёлый жар бьёт в виски, Семён лёг рядом, протянул руку – и Мери сама обняла его.

– Девочка моя… – от подступившей к горлу нежности у Семёна прервалось дыхание. – Девочка моя… Дэвлалэ… Ты только скажи… Если хоть чуть плохо станет – скажи, я не стану… Подожду… Я знаю, что вам это больно… Меришка, господи, да тебе-то это всё зачем сдалось, хоть сейчас скажи мне!!! Скажи! Княжна!

– Дур-рак… Помолчи. Где та княжна осталась, бестолковый… – Мери не то засмеялась, не то всхлипнула, утыкаясь ему в плечо. – Не бойся, я скажу тебе, если… Я тоже всё знаю, как нужно, мне тётя Настя… И Копчёнка… ой! Нет, ничего… Ничего, говорят тебе! Я люблю тебя… Я люблю тебя, вот и всё… И я теперь твоя жена, успокойся наконец! И не думай больше ни о чём…

Через час к большому костру медленно и торжественно, как солдат со знаменем полка, подошла старая Настя с рубашкой невесты в руках. Цыгане смолкли при её появлении. Старая цыганка развернула рубашку, коснулась ею своего лица и широко улыбнулась:

– Чиста Меришка, как мои глаза! С «розой» вас, ромалэ!

Ночная степь взорвалась восторженными воплями и поздравлениями. Цыганки повскакивали, завертелись, заплясали вокруг старухи, держащей в поднятой руке скомканную рубашку. Дед Илья незаметно вздохнул, перекрестился, пробурчал: «И слава богу…» – и подставил свой стакан под наклоненную бутыль с самогоном.

Мери, не заснувшая в эту ночь ни на минуту, подняла голову с подушки, едва только под полог пробился слабый, блёклый луч рассвета. Отдохнуть от собственной свадьбы ей так и не удалось. Всё тело ныло и болело, и молодая жена, чуть слышно покряхтывая, начала с трудом натягивать одежду. Слабо улыбнулась, повязывая поверх новой юбки новый же, роскошный сборчатый фартук в огромных красных цветах и синих «огурцах» и накидывая на голову жёлтый платок. «Вот и всё. Теперь и пути назад нет», – подумалось ей, и от этой мысли вдруг стало легче и спокойнее. Обернувшись, Мери посмотрела на мужа, спящего на спине, с запрокинутой лохматой головой. Во сне он одновременно хмурился и улыбался, и Мери, глядя на него, невольно улыбнулась сама. Очень хотелось поцеловать Сеньку, но время не ждало, заползший под полог луч уже неумолимо розовел. Поёживаясь, Мери выскочила из шатра и схватила кем-то заботливо приготовленное огромное ведро.

Волновалась она зря: в таборе ещё не вставали, пьяные цыгане отсыпались по шатрам, и ни одна из женщин ещё не появлялась возле погасших костровищ. Мери, пошатываясь, побрела вниз, по отлогому склону. Речная вода у берега уже была схвачена тонким ледком, и его пришлось разбить пяткой.

Мери уже вытянула полное ведро и, переведя дух, бухнула его рядом с собой, когда из прибрежных кустов её чуть слышно позвали:

– Меришка… Чуешь?

Вздрогнув, она обернулась. На пустынном берегу не было ни души. Из кустов лозы выглядывала рыжая голова с заспанными глазами.

– Ксенька! – удивилась Мери. – Ты чего не спишь? Случилось чего?

– Не… – Ксенька, ёжась, выбралась из кустов, осмотрелась. Приблизившись к озадаченной Мери, со жгучим любопытством спросила: – Ну, как ты?

– Слава богу, жива, – усмехнулась Мери, беря ведро. – Тебе-то чего?

– Не разобидишься, коли спрошу? – Ксенька пошла рядом с ней, на ходу переплетая рыжую косу. – Оно, конечно, неправда, может, ты не серчай… но вчера бабы ваши шептались, будто ты и не цыганка вовсе.

– Была не цыганка, – ровно сказала Мери, не замечая, как вода через край ведра плещет ей на ноги. – А раз замужем за цыганом, значит, уже цыганка.

– Ой! – Ксенька взволнованно схватилась за веснушчатые щёки. – Так это правда, что ль?! Они ещё брехали, что ты грузинская княжна! Миллионщица!

Мери молча улыбалась.

– Ой, так пошто ж ты, дурная, за цыгана-то пошла?! – всполошилась Ксенька. Мери поставила ведро и смерила девчонку таким взглядом, что та умолкла на полуслове. А Мери, не сводя с неё прищуренного взгляда, внутренне содрогаясь от смеха, нараспев, подражая гадалкам, сказала:

– Вижу я, изумрудненькая моя, что не мне одной тут за цыгана захотелось!

Она сказала это наугад и даже немного испугалась: так мгновенно, до серости побледнела девочка перед ней.

– Ос-споди… да какая ты княжна! – пробормотала она. – Самая что ни на есть ворожея базарная! Кто тебе сказал-то? Он сам, что ль, паскудник, похвастался?!

– А ты что с ним – уже? – перепугалась Мери, судорожно прикидывая про себя, кто из таборных парней мог успеть, разбойник…

– Ещё чего!!! – вознегодовала Ксенька. – Мы тоже небось закон знаем! На наши простыни вся станица глядит! И близко не подпущу!

– Вот это правильно, – одобрила Мери. – Гоняй его от себя, гоняй, сам же тебе потом спасибо скажет!

– Так это, значит, можно? – задумчиво спросила Ксенька. – Русской – за цыгана замуж? Они дозволяют?

– Я же вот вышла, – пожала плечами Мери. – Только смотри… на каторгу пойдёшь. Подумай.

– А ты почему пошла? – жадно спросила Ксенька. – Почему, раз ты княжна? Отчего тебе не каторга? Он же тебя не насильно заставил… да?

– Конечно, нет, – улыбнулась Мери скрытой тревоге в голосе девчонки. – Причин много было.

– Что, так уж влюбилась? – понимающе покачала головой Ксенька. – Ничего не скажу, муж твой красивый, только…

– Не только, – не сразу, медленно выговорила Мери. Она даже остановилась и, поставив на землю своё ведро, посмотрела на девчонку в упор. – Понимаешь, цыгане меня спасли, когда я с голоду умирала. Маму мою убили тогда, я осталась совсем одна. Идти было некуда. Ты поверь, я вовсе не собиралась оставаться в таборе, но… но так вышло, что осталась. – Она вздохнула, умолкла. Озадаченная её серьёзным тоном Ксенька молчала тоже.

– Ты же видишь, что сейчас творится кругом… – вздохнув, продолжила Мери. – Где сейчас твои родители? Где моя мама? Кто их убил? Такие же люди, тоже русские… Почему? Я не знаю, боже мой… Я не понимаю, что должно сделаться с человеком, чтобы он убил другого! Не на войне, не защищаясь, даже не с голоду умирая… а просто так! А цыгане не убивают друг друга и не предают. Никогда. Здесь, если беда у одного, на помощь сотня прибежит. И… и никогда не бывает брошенных детей и стариков… Но ты всё-таки сто раз подумай! – вдруг нахмурившись, обернулась она к Ксеньке. – Это тяжело – цыганкой быть! Босиком будешь по снегу ходить! Побираться по дворам будешь! И в мороз, и в дождь! Муж кнутом бить будет! Свекровь…

– Свекрови-то повсюду одинаки, – ворчливо перебила Ксенька. – А казаки-то, собачьи сыны, жинок тоже хлещут…

Некоторое время девушки шли молча. Когда впереди уже были видны палатки, Ксенька со вздохом сказала:

– Нам ведь с братовьями деваться-то некуда. Старик ваш, Илья, говорит, что до города нас довезёт и в приют отдаст. А много радости в приюте-то? Да ещё краснюки там… Допытаются, чья мы родня, – ещё и горя огребём! Меришка, попросила б ты, чтоб нас в таборе цыгане оставили, а? Я в долгу не останусь!

– Ксенька, но кто ж меня послушает?

– Я что угодно делать могу! – с жаром продолжала девчонка. – И стирать, и готовить, и шить, всему обученная! А коли надо с вами по дворам канючить ходить – так я готовая!

– Н-ну… надо поговорить с тётей Настей, наверное… – Мери прибавила шагу. Ксенька семенила за ней, подпрыгивая и на ходу взволнованно заглядывая в лицо.

– Да ты не волнуйся! – успокоила Мери. – Сейчас мне некогда… а днём поговорю.

– Спасибо тебе! – обрадовалась Ксенька и что было духу помчалась к табору. Мери усмехнулась, поудобнее перехватила скользкую, нагревшуюся ручку ведра и пошла следом. Как молодая невестка, она должна была успеть поставить самовар до того, как продерёт глаза вся семья.

Вскоре Мери смогла убедиться в том, что племянница белого атамана Стехова всерьёз намерена записаться в цыганки: Ксенька принялась ходить с ними на промысел, отважно оставляя в палатке свои сапожки и шлёпая босиком по замёрзшим лужам. А в Воронеже Копчёнка придумала фокус с золотыми часами, который Ксенька каждый раз отыгрывала виртуозно. Все цыганки восхищались тем, как рыжая раклюшка изображает несчастную сироту и преспокойно выжимает из себя сколько угодно слёз, жалобя нехитрую базарную публику.

– Тебе бы не в цыганки, а в артистки идти! – качала головой Мери. – Я вот так нипочём не сумею!

– Гожусь, значит, к вам? – ликовала Ксенька. Её рыжие, вьющиеся крутыми спиралями волосы, освобождённые из тугой косы, победно вились по плечам и спине, глаза зеленели ещё пуще, ещё погибельней, и Мери видела: эта девочка-казачка освоится в кочевом таборе ещё быстрее, чем она сама. Её братья, оборвавшиеся и грязные, целыми днями носились с таборными мальчишками, крутились возле лошадей и, казалось, тоже думать не думали ни о каком приюте.

* * *

– Вот, Петрович, а опосля будешь ей так давать: тёртый хрен, лук, чеснок и капуста перекислая. Всё это свёклой закидаешь. Только гляди: лук с чесноком воняют шибко, так ты их мелко-мелко… И дёгтем берёзовым сбрызни, чтоб дух перебить. Кажин день нехай жуёт. Черви, мелочь эта, какая осталась, за месяц вылезут. А больших я у ней всех повытащил. – Семён вытер чёрные от дёгтя руки рогожей и пошёл из конюшни. Но лежащая на соломенной подстилке саврасая лошадь – страшно исхудалая, со свалявшейся гривой и проплешинами на холке и возле репки хвоста – жалобно, коротко заржала ему вслед. Цыган вернулся, сел рядом с кобылой и ещё несколько минут что-то тихо втолковывал ей на ухо, поглаживая по впалому боку. Савраска задумчиво, совсем по-человечески – только что не кивая в ответ – слушала его. От дверей за ними внимательно и недоверчиво наблюдал хозяин – плешивый дядька с загорелой морщинистой физиономией и в сдвинутой на затылок будёновке.

– Слушай, цыган, а ну как не будет она всё это жувать?! – встревоженно спросил он, когда Семён оторвался наконец от саврасой и вышел на двор, жмурясь на яркий свет. – Ты ж верно говоришь, дух от чесноку шибкий…

– У меня ведь ела.

– Хех! У тебя она и папоротниковый корень выпила – не задумалась! – ревниво напомнил Петрович. – А этакую пакость и человек не враз выпьет, хоть и для спасенья… И кто ж угадать мог, что это у ней черви! Ведь задыхалась, кашлем уходилась вся, бедная, а я её ж и не трудил почти! Думал уж, всё, конец скотинке, весной на бабе пахать придётся! Вот кабы ты при мне этого гада у ней из-под хвоста не вытянул, я б нипочём не поверил! И ведь подпустила ж она тебя, бессовестная! Не лошадь, а… шалава цыганская!

– Чего зря такую красавицу ругаешь? – усмехнулся Семён, оглядываясь на тёмное нутро конюшни. – Пожди, она у тебя через пару недель очухается, отъестся, ты её вычешешь – и хоть на парад можно будет выезжать!

– И как вы, цыгане, только с ими договариваетесь?..

– А что тут… Кони – не люди, с ними завсегда договориться можно, – задумчиво сказал Семён, посматривая на спускающееся за крыши окраины солнце. – Ну, коль беспокоишься, завтра ещё раз зайду, сам ей чесноку со свёклой дам…

– Уж сделай милость, цыган! – засуетился Петрович. – А я тебе, как уговорено было… и не дензнаками какими, а по совести! Вот, сам взгляни!

Семён взглянул и чуть не присвистнул. Тяжёлый женский перстень старинной работы, с потемневшим золотым кружевом вокруг тёмно-красного, тускло лучащегося изнутри камня, лежал на коричневой, потрескавшейся ладони дядьки. «Ох ты… Меришке бы это надеть! Обрадовалась бы!»

– Липовый, поди? – лениво спросил он.

– Какое!!! – взвился дядька. – И что ты за цыган, коли в стоящих вещах не смыслишь?! На, возьми, поглянь, на зуб спробуй! Мне его с год назад сын привёз… Он тады у Махна был… Настоящее колечко, не думай!

– Ладно, давай. А до кобылы твоей завтра ещё зайду. Тут у вас место хорошее, мы ещё с денёк, может, постоим, – пообещал Семён и, небрежно опустив в карман перстень, пошёл со двора. Настроение было преотличным.

Он уже пересекал пустеющие к вечеру базарные ряды, когда прямо ему в грудь с налёту ударилась тётка с вытаращенными глазами и в сбитом платке.

– Чего ты, гражданка? – удивился Семён. – Спёрла, что ли, чего? Куда несёшься?

– Тьфу на тебя! – отдуваясь, обиделась та. – По себе, цыганская морда, людёв не меряй! А несусь правильно! Там, на площади, беспризорники режутся, так все поразбежались от греха подальше! Того гляди солдаты явются их разгонять!

– Это где? – забеспокоился Семён, прикидывая, что как раз по той самой площади обычно болтаются таборные цыганки и с ними Меришка и как бы ещё не влезла, дурная, в драку… – Бежи дальше, тётка, не до тебя…

Он машинально поправил кнут за поясом и прибавил шагу.

Драка, похоже, в самом деле была нешуточная: над базарной площадью гремели вопли, визг и многоступенчатая, виртуозная брань. Четверо оборванных, зверски ощетинившихся парней окружили кого-то пятого. Голоса его совсем не было слышно, но он, видимо, всё же что-то говорил, потому что парни отвечали ему издевательскими матерными пассажами. Время от времени кто-то из них предпринимал решительный наскок, но тут же, ругаясь, отскакивал обратно. Семён, заинтересовавшись, прибавил было шагу, но сзади его вдруг схватили за плечо.

– Морэ, Сенька, куда тебя?.. – послышался испуганный голос, и, обернувшись, Семён увидел своего двоюродного брата Ваську. Рядом стояли ещё трое молодых цыган с такими же озабоченными рожами. – Тебя недоставало там! Гаджэ дерутся – нам какое дело? Они уж за ножи похватались, совсем вовсе ведь озверелые! И чего им до того солдата снадобилось?!

– Солдата бьют? – подивился Семён. – Да что ж с него взять?..

Он не закончил, потому что «солдат» в это время вдруг неуловимым движением опрокинул наземь одного из беспризорных, тот, захрипев, завалился на бок, и на пыльные камни потекла кровь.

– Вот так, сучонок!.. – послышался хриплый, сорванный голос, от которого Семён вздрогнул. – Кто следующий – подваляй! Ну, яв адарик, джюкло!!![77]

– Ром? – растерянно спросил за плечом Семёна Васька, но тот уже не слышал. Он летел, выпрастывая из-за пояса кнут и на ходу обматывая ремнём руку, в самую гущу драки. Молодые цыгане, переглянувшись, бросились следом.

Побоище закончилось быстро: цыганские парни в минуту раскидали не ожидавших нападения беспризорных, и те, моментально оценив численный перевес противника, смылись в переулки. На залитых кровью камнях осталось шило с выщербленной деревянной рукояткой и длинный матросский нож. Избитый беспризорными цыган навзничь лежал у ступеней лавки, и Семён, наклонившись к нему, негромко сказал:

– Вставай, Мардо. Надо ходу делать, сейчас народная милиция явится.

Митька медленно, ругаясь сквозь зубы, начал подниматься, но тело не слушалось его, лохматая голова бессильно падала в пыль. В конце концов парни цыгане попросту подхватили его и дунули в переулок – и вовремя, потому что поблизости уже слышался тяжёлый топот сапог.

– Хоть как-то сам идти можешь? – едва переводя дух, спросил Семён, когда они, промчавшись через последнюю тихую улочку, оказались за заставой, на покрытом засохшей травой взгорке, откуда уже виднелись дымки табора. – Сейчас до шатров дойдём, цыганки посмотрят тебя… да что ты?! Подбили тебя, что ли, гаджэ? Где?

Мардо, сидящий на траве с опущенной головой, не ответил. Вместо него негромко подал голос Васька:

– Сенька, не может он сам. Ты посмотри!

Семён непонимающе поднял взгляд на брата, проследил глазами за его жестом – и по спине пробежали мурашки. Там, на площади, в пылу драки он не заметил того, что на одной ноге Мардо нет сапога, что защитная, грязная штанина галифе слишком высоко подвязана, что…

– Б-бог ты мой!.. – вырвалось у него. – Как же ты так?.. Мардо, где ж это?..

Митька не ответил, не поднял головы. Его широкие худые плечи содрогались от прерывистого дыхания. Из глубокого пореза на плече на выгоревшую гимнастёрку бежала широкой вишнёвой лентой кровь, но он, казалось, не замечал этого. Пользуясь тем, что Мардо не смотрит на него, Семён внимательнее оглядел его правую ногу. Та действительно была отнята выше колена, штанина под ней была завязана небрежным узлом. Семён невольно поморщился и почувствовал вдруг, как у него болезненно сжимается сердце. На миг забылась даже застарелая, давняя ненависть к сидящему перед ним вору – единственному человеку на свете, которого Семён смог бы убить не задумываясь. Прежде. Но не теперь, когда в сердце брезгливость мешалась с жалостью, а по спине бежали противные мурашки.

Словно прочтя эти мысли, Мардо поднял голову, и знакомый, острый, презрительный взгляд уткнулся в лицо Семёна.

– Ты глянь… живой! А я-то думал…

– Зря надеялся, – спокойно, взяв себя в руки, ответил Семён. Молодые цыгане, стоя чуть в стороне, следили за ними молча, испуганно. – Тебя-то как угораздило?

– Да вот так, не повезло, – небрежно ответил Мардо, но по его заросшему, нечистому лицу пробежала судорога. – Жёлудя не в то место поймал. Чёрт, и костыль там, на базаре, оставил… Ладно, чявалэ, спасибо… Мне до города пора. Васька, сбегай, сломай мне хоть палку какую…

– Слушай, перед кем ломаешься? – негромко, глядя в сторону, сросил Семён. – Я вот от тебя на аршин стою и то чую, как у тебя от ноги разит. Гниёт, что ли? Червей, спаси бог, нет?

– С утра всех повынал, – не сразу ответил Митька, и подошедший было Васька, сморщившись, отвернулся. – Думаю, керосином их, гадов, что ли, залить?

– Идём в табор, – в упор взглянув на него, сказал Семён. – Меришка моя посмотрит, у ней какие-то порошки фершалские есть. Коли черви, так это худо. Можешь весь загнить.

Мардо, сощурившись, посмотрел на него снизу вверх.

– Взял ты княжну-то эту? Ну-ну…

– Не нукай, не запрягал, – посоветовал Семён. – Чявалэ, давайте поднимать его как-то… Васька, а ты дуй до табора вперёд, – и, понизив голос, велел: – Копчёнку упреди, ежели в таборе. Да бабку тоже… Ну, что, вставай давай! Держись вот за меня и подымайся! Потерпи, тут рядом совсем.

Возле табора их встретили взволнованно гудящие цыгане. Васька успел предупредить всех, но, когда парни вместе с Мардо приблизились, над толпой взлетел горестный вздох.

– Митька! Ох ты, дэвла, дэвла…

– Да надо же так, вот ведь горе…

– Тьфу, завыли, дуры! – послышался сердитый голос деда Ильи, и старик, растолкав цыганок и выбравшись вперёд, недовольно, без всякого удивления посмотрел на приёмного сына. – Ну, что, доигрался наконец?!

Следом приблизилась старая Настя, внимательно взглянула в лицо Митьки. Сдержанно сказала:

– Юльки твоей нет покуда, в городе задержалась. Поди в шатёр, ложись, я сейчас Меришку покличу.

– Ни к чему, – коротко сказал Мардо. Старуха смерила его пристальным, острым взглядом. Он отвернулся. Молча позволил молодым цыганам затащить себя в шатёр и упал на сваленные в кучу Копчёнкины подушки.

Жену Семён нашёл быстро. Она не выбежала вместе со всеми встречать нежданного гостя и сейчас тщательно прилаживала на перекладине над огнём медный котелок. Рядом, на разостланном половике, лежали картофельные клубни, морковь, лук, кусок солонины, несколько яиц.

– Знатно добыла сегодня, – похвалил Семён, садясь на траву у костра. Мери коротко, без улыбки, взглянула на него. Наклонившись над самыми углями, спросила:

– Это правда? Без ноги?

– Ещё какая правда, – хмуро ответил Семён. – И ведь ещё в драку, сукин сын, влезть не побоялся! С четырьмя враз! Кабы мы с ребятами не поспели, зарезали б его к чертям! Ты бы пошла глянула… от его культи дух такой, что лошадь сшибёт.

– Боже мой, боже… – пробормотала Мери. – Кто бы мог подумать… Как же он теперь?..

– Как-как… Будет теперь до конца дней тебе глаза мозолить в таборе! – глядя в огонь, зло сказал Семён. – Ежели не подохнет, конечно. Тьфу, и что бы мне было на пять минут опоздать, а?! Как раз бы босота покончить его успела! Просил ведь меня гаджэ заварку для кобылы сделать, так нет – до тебя торопился!

– Всегда я у тебя виновата, – грустно усмехнулась Мери, перебирая овощи. Семён осторожно взглянул на неё – не обиделась ли? Подождав немного, вытащил из кармана перстень с огненно-красным камнем, подбросил на ладони. Мери обернулась и, ахнув, всплеснула руками.

– Ну? Нравится? – усмехнулся он. – Будешь носить?

– Ой, Се-енька… Господи… – пробормотала Мери, беря в руки подарок и поворачивая его на солнце. – Да откуда же?..

– Кобылу вылечил. Ну что, нравится? Не велико? Да намерь хоть!

Спохватившись, Мери натянула на палец кольцо, широко улыбнулась нахмурившемуся мужу.

– Спасибо! Мне очень нравится! И ничуть не велико! У меня никогда в жизни такого не было!

– И носила чтоб! – скрывая облегчённый вздох, приказал Семён. – Чтоб цыгане не шипели, будто мне на тебя жаль!

– Буду, буду носить! – заверила Мери, поспешно стягивая кольцо с пальца. На удивлённый взгляд мужа тихо пояснила: – Я сейчас пойду смотреть, что там у Митьки… Кольцо может мешать.

Семён кивнул, снова уставился в огонь. Жена уже вытащила из шатра торбочку с медикаментами и ушла, а он всё сидел, поджав под себя ноги, и, глядя на пляшущие под закопчённым дном котелка язычки пламени, о чём-то напряжённо думал.

Когда Мери вошла в шатёр, там уже сидели примчавшаяся из города Копчёнка и старая Настя. Последняя негромко расспрашивала Митьку, тот отвечал нехотя, сквозь зубы:

– Ещё в Воронеже отрезали, доктор в больничке отхватил, чтоб ему… Я просил, чтоб оставили, заживёт, мол, так он орать… Сгниёшь, кричал, заживо, дурак, гниль от ноги к сердцу пойдёт, там дадрена какая-то завелась…

– Отчего завелась-то, дэвла? – как можно спокойнее спросила старая Настя, но Мери видела, что через её лоб протянулась болезненная складка. Копчёнка, сжавшись в комок у края полога, смотрела в лицо мужа огромными остановившимися глазами, молчала.

– Известно отчего. От пули, – хмуро усмехнулся Митька. Настя медленно перекрестилась, посмотрела на Мери.

– Почему ты сразу не пошёл в больницу? – не здороваясь, резко спросила та. – До гангрены нужно было довести, она не может начаться сразу! Где тебя носило с пулей в ноге, дурак?

– Не гавкай на меня, девочка, – негромко, чуть ли не ласково предупредил Мардо, но в его узких глазах мелькнула искра ненависти. – Не доросла на меня гавкать. Я тебя сюда не звал и ни о чём не просил.

– Помолчал бы, сукин сын! – взорвалась Настя. – Она дело спрашивает!

– Не касаемо её это дело, – с недоброй усмешкой сказал Мардо. – Коли хочет, пусть глядит, только сразу говорю: не особо красиво.

– Ничего, переживу, – заверила Мери, склонившись над культей и осторожно разматывая грязные, мокрые от гноя бинты. Через мгновение Копчёнка зажала лицо руками и со сдавленным стоном уткнулась в колени. Побледнела, тихо охнув, старая Настя. Мери, нахмурившись, отложила в сторону снятые тряпки и пристально осматривала рану.

– Почему тебя выпустили из больницы? – не поднимая взгляда, спросила она. – Ведь это началось потому, что недолечено! Разве они не видели…

– Видели они всё, – проворчал Мардо. – Сбежал я с этой больницы сразу же. Пойми ты, дура, искали же меня! Всюду искали!

– Что ж, надо чистить рану, – медленно сказала Мери, оглядываясь в поисках своей торбочки. Её протянула, всхлипнув, Копчёнка. – Юлька, ты нож на огне прокали. А ему дай водки… если есть, целую бутылку. И какую-нибудь палку в зубы. И позови цыган, чтобы подержали его. Это будет очень больно.

– Не надо меня держать, – сквозь зубы сказал Митька. – А водки дай, – и, глядя в лицо Мери сощуренными презрительными глазами, чуть слышно спросил: – Рада теперь, княжна?

– Идиот, – так же тихо и холодно ответила Мери. И отошла, дав дорогу Копчёнке с бутылью мутного самогона.

Мери вернулась к своему шатру, когда уже смеркалось и с давно сжатых полей потянуло туманом. По табору зажглись костры, цыгане кучками сидели возле них и встревоженно толковали о том, что случилось сегодня. Меришка, Копчёнка и бабка Настя полдня не показывались из шатра, хотя до цыган постоянно доносились их взволнованные голоса. Возле костра Меришки хозяйничала насупленная Брашка, которая доварила кулеш, бухнула перед Семёном полную миску и тут же умчалась к Копчёнкиному шатру ждать новостей. Семён уже выскребал из миски последние ложки, когда жена вынырнула из тумана к костру – измученная, потемневшая, с заплаканным лицом.

– Что ты? Помер он, что ль, всё-таки у вас? – нарочито спокойно спросил Семён. Мери только отмахнулась. Проведя ладонями по лицу, тяжело опустилась на траву.

– Ты поел хоть?

– А то… Ну, что там? Что с ногой у него?

Мери, не отвечая, зажмурилась.

– Сенька, боже мой, Сенька, какой же он, право, дурак… – пробормотала она. – Его подстрелили где-то под Новочеркасском. Так он, вместо того чтобы идти в больницу, подался в другую губернию! В Воронеж! Боялся, что в новочеркасской больнице его сразу арестуют. Всё-таки пулевое ранение… А они там уже год ищут известного бандита по кличке Цыган!

– А чего ты ругаешься? – пожал плечами Семён. – Митька прав был. Дознались бы там, в Новочеркасске, комиссары, кто он есть, – сразу б в расход пустили. А так, пусть хромой – а живой. Так что, с ногой совсем худо?

– Не знаю… Ей-богу, не знаю, я же не врач! Надо же было ему сбежать недолечившись! – Мери тихо заплакала. – Я вычистила рану как могла… Он, чёрт такой, даже не крикнул ни разу… кажется, мне назло. Больше я ничего не могу сделать. Посмотрим, что будет дальше.

– Тебе его жаль, что ли? – глядя в огонь, спросил Семён.

– Мне жаль Копчёнку, – не сразу ответила Мери. – Если Митька помрёт, она…

– Вот не верю я что-то, что он помрёт, – буркнул Семён, поправляя палкой внезапно выстрелившие снопом искр угли. Рыжий всполох света окатил его хмурое лицо. – Такой вот завсегда выживет, хоть ты с ним что… И живи теперь с ним всю жизнь в одном таборе! Куда ему сейчас деваться? Кончилась воля воровская! Теперь до конца дней с Юлькиной шеи не слезет!

– Хочешь – мы с тобой уедем, – негромко сказала Мери. Семён резко поднял голову, в упор посмотрел на неё:

– Это что, планида у меня такая – всю жизнь из-за Мардо убегать куда-то?! Да пошёл он к чёртовой матери! Сам пускай валит подобру-поздорову!

– Куда ему теперь валить, сам же сказал… – вздохнула Мери. – Боже, как жалко Юльку…

– Зря, по-моему, жалеешь, – проворчал Семён, растягиваясь на траве возле огня и закидывая руки за голову. – Кабы он при ноге был, чёрта с два она бы его к себе на перину заполучила! Так бы и болтался со своей бандой по степям, покуда б не расстреляли. А теперь – хоть без ноги, а возле шатра. Думаешь, ей чего другое от бога нужно?

Мери изумлённо посмотрела на него и замолчала надолго, глядя в лениво догорающие малиновым огнём угли. Семён сначала смотрел на жену из-под полуопущенных век, потом и в самом деле начал задрёмывать и очнулся от тихого голоса:

– Если захочешь уехать – скажи только. Я мигом узлы свяжу. Мне на него смотреть тоже радости мало. Сразу так вспоминается всё… Дина… – Голос Мери дрогнул, и Семён, поднявшись с места, подошёл к ней.

– Плачешь, что ли? Да стоит ли он, сволочь!.. Хватит, нечего! Много чести будет… Всё, пошли в шатёр, я спать хочу! – Мери, ещё всхлипывая, начала было собирать пустые миски и ложки, но Семён нетерпеливо вытащил их у неё из рук, как попало побросал в котелок. – Я тебе говорю – спать хочу, идём!

– Спать он хочет! Гляньте на него! – полусердито отпихивалась Мери. – Иди да спи, а я приду позже, посуда же немыта… ой! Сенька!!! Да что ж ты делаешь?! Люди ведь кругом! Ни стыда ни совести!

– Спят давно твои люди! Да иди сюда, говорят тебе, упрашивай ещё тут… С мисками своими!.. Не цыганка будто… – Он схватил тихо смеющуюся жену в охапку, уволок в шатёр, и над спящим табором опустилось тёмное, беззвёздное осеннее небо.

Мери была права: гниющая культя была сильно запущена, и на другой день после чистки у Мардо начался страшный жар. До самого вечера он метался в горячке на пропотевшей насквозь перине, бредил, требовал пулемёт, матерился так, что морщились цыганки. Потом вдруг затихал, запрокинувшись на подушке и оскалив зубы, и старая Настя крестилась, каждое мгновение ожидая, что – всё… Копчёнка, не находившая себе места, не могла даже заниматься своими мальчишками, которых забрала в свой шатёр соседка. Целый день она бегала за Мери, тревожно спрашивая: чем помочь? Что сделать? Мери, хмурая и сердитая, коротко отвечала, что можно только ждать. К ночи у несчастной Юльки сдали нервы, и она раскричалась на весь табор:

– Это ты нарочно сделала! Это ты нарочно, проклятая, всё сделала!!! Вчера с ним всё ладно было, а сегодня – помирает! После лечения твоего помирает, живодёрка, кто тебя просил?! Кто тебя заставлял, я спрашиваю, а?! Если он умрёт, я тебя своими руками, шалава, задушу, я тебя в реке утоплю, чёртова раклюха! Дождалась всё-таки времени своего, отомстила? Я знаю, я всё знаю, ты…

Но в это время рядом с ней как из-под земли вырос дед Илья и отвесил невестке такую затрещину, что Копчёнка захлебнулась криком, упала на землю и зашлась в тихом, безнадёжном плаче.

– Не надо, дадо, это у неё нервное… – хрипло попросила Мери. – Сама не понимает, бедная, что говорит.

– Так что он, всамделе помирает там? – хмуро спросил старый цыган, мотнув головой на шатёр. Копчёнка при этих словах примолкла, подняла голову.

– Я не знаю, – в сотый раз сказала Мери, вытирая краем платка усталое, грязное лицо. – Я что могла сделала. Теперь только на бога надеяться… Он ещё молодой, авось… Юлька, да не вой ты, что толку! Принеси лучше воды!

Копчёнка молча, стремительно вскочила, схватила ведро и умчалась к реке. Дед Илья только покачал вслед головой и, не спеша доставая трубку, уселся возле костра. А из палатки уже снова понеслись хриплые, невнятные стоны, послышался испуганный голос старой Насти: «Меришка, Меришка, где ты?!» – и Мери, торопливо сполоснув в ведре руки, вошла внутрь.

Весь вечер цыгане, вздыхая и качая головами, судили: выживет ли этот бандит или придётся поутру копать могилу. Так ни на чём и не сойдясь, расползлись спать. А наутро весь табор разбудил невыносимый запах «карасинного чайка», и цыгане увидели осунувшуюся, с чёрными кругами под глазами, усталую, но донельзя довольную старую Настю, важно варившую в котелке своё знаменитое средство от всех болезней. Рядом с ней, на половике, сжавшись в комочек, мёртвым сном спала прикрытая шалью Мери. Растрёпанная Копчёнка, на исхудалом лице которой застыло выражение болезненного, недоверчивого счастья, вовсю грохотала котелками.

– Господи, сожрали… Всё сожрали! Ведь вчера ещё сала кусок был! Что я ему дам, что сготовлю-то, боже мой? – бормотала она, перебирая посуду, которая выпадала из её дрожащих рук. – Ему же сейчас нужно будет, ему есть надо… Была бы свинина, я бы такой паприкаш устроила…

– Ну, вскудахталась! – полусердито заметила старая Настя, длинной ложкой снимая с котелка чёрную пену. – Куда ему сейчас твой паприкаш, дура? Чем попусту носиться, взяла бы да на деревню сбегала, курочку б добыла! Это ему сейчас лучше, чем…

Старая цыганка не успела и договорить, а Юльки уже и видно не было: только синяя цветастая юбка мелькнула между шатрами и скрылась.

То, чего так боялась Мери, не произошло: воспаление не поднялось выше, кризис миновал, и Митькина культя стала понемногу подживать. Когда неделю спустя окончательно стало ясно, что беды не случится, цыгане решили, что пора трогаться с этого места. Лошади объели всю траву на полверсты от табора. По окрестным деревням совсем нечем стало поживиться. По ночам уже сильно подмерзало, и наутро верхи цыганских жилищ были седыми от инея, а вода в вёдрах подёргивалась корочкой льда. Стоял уже ноябрь, со дня на день мог улечься настоящий снег, и нужно было как можно скорее добраться до Смоленска, на зимний постой. Кочевье – такое беспокойное и тревожное в этом году – заканчивалось.

Однажды, холодным прозрачным утром, когда багровое солнце едва выглянуло из-за кромки леса, осветив блёклое небо и поникшую, покрытую изморозью траву, вереница цыганских телег поползла по дороге. Цыгане, ещё сонные, покрикивали на лошадей, осматривались – не забыли ли чего на стоянке, женщины озабоченно пересчитывали сидящих среди подушек детей. И все взгляды рано или поздно останавливались на телеге, рядом с которой шествовала Копчёнка. Она не улыбалась, но чёрные глаза её светились спокойной, задумчивой радостью. Мардо сидел на передке, правил лошадьми. Культя его была аккуратно перевязана чистыми, сухими тряпками. Скользящих по нему взглядов цыган Митька, случайно или намеренно, не замечал. Его тёмная, изрезанная шрамами физиономия была неподвижной, глаза равнодушно смотрели на дорогу. Изредка он оглядывался на своих мальчишек, копошащихся в ямке из перин, устроенной для них матерью, некоторое время рассматривал их, словно не понимая, откуда они взялись и что тут делают. Затем отворачивался, встряхивал вожжи, глухо прикрикивал на лошадей, смотрел вдаль.

День шёл за днём, по подмёрзшей дороге легко было идти лошадям, быстро катились телеги. По вечерам табор собирался у костров, подходили к ним и деревенские. Пели и плясали, хвалясь друг перед дружкой, цыганки, но никто не мог переплясать Копчёнку. Цыгане только диву давались, глядя на неё. Казалось, что и не было никогда той цыганки с мутным, потухшим взглядом, которая часами сидела не шевелясь у своего растянутого кое-как материка и смотрела в небо. Теперь Юлька выскакивала раньше всех в таборе, в осенней промозглой темноте хватала одного из сыновей и мчалась через скрытое туманом поле в деревню. Возвращалась к полудню с раздутой торбой, зачастую и с худющей курицей, из которой, впрочем, получался вполне достойный суп. Запалив костёр, Юлька вешала на палку до блеска оттёртый медный котелок, резала, варила, парила – и запах шёл по всему табору, а довольная добисарка уже замешивала в миске жидкое тесто для лепёшек. Появились у неё откуда-то новые юбка и кофта, сшитые на котлярский фасон: с пышными цветными оборками, с широченными рукавами. «Копчёнка наша в невесты подалась!» – хихикали цыганки. «Молчали бы, дуры! – останавливали их другие, поумней. – Цыганка счастье за хвост словила – пусть радуется… Когда Юлька в радости, всему табору барыш!»

По вечерам, как прежде, Копчёнкин голос звенел у большого костра веселее всех. Плясала она так, что молодые девчонки, так и не сумев забить её, сходили с круга и завистливо щёлкали языками, глядя на Юлькины «примерчики». А цыгане вздыхали: «И за что дуракам счастье?» – оглядываясь на Копчёнкин шатёр, возле которого виднелась неподвижная, чуть сутулая фигура Мардо.

Митька, казалось, своё возвращение в табор принял как должное. Целыми днями он спал в шатре или сидел возле углей, привалившись спиной к шошке[78] и глядя в серое небо, по которому, горестно вскрикивая, летели на юг запоздалые вереницы гусей. Его смуглое, некрасивое лицо было спокойным, никаких мыслей нельзя было прочитать на нём. И тем не менее Митька явно о чём-то думал – так глубоко, что не замечал, как на голову ему опускается коричневый сухой лист, прилетевший из леса, а по колену деловито взбирается жужелица. Цыгане искренне жалели его: «Оно конечно… тяжко. Без ноги и простому человеку жить неудобно, а уж коли вором был! Поди теперь, свыкнись, ежели с малолетства по степям гулял да по тюрьмам ошивался! Ну, да что теперь… Слава богу, жив, да ещё при такой бабе золотой! Юлька не только его – дивизию прокормит и не устанет! Ничего, притерпится. Обратно цыганом будет».

По вечерам цыгане звали Митьку к большому костру: «Идём, морэ, посидишь с нами! Хватит уж дрыхнуть, все бока, поди, пролежал! Послушай, как твоя жена поёт!» Чаще всего Мардо отказывался, сдержанно, без привычной издёвки в голосе. Но однажды всё же согласился и просидел с цыганами час, не сводя глаз с летящих искр, не замечая сменяющих друг дружку плясуний, не слыша песен. Цыгане сочувственно, молча переглядывались. И никто не обратил внимания на то, что Меришка, едва увидев у костра Мардо, потихоньку ушла в свою палатку, а через несколько минут пропал и её муж. Только дед Илья сумрачно переглянулся с женой и чуть слышно вздохнул да на мгновение наполнились слезами глаза Копчёнки. А Мардо по-прежнему смотрел в огонь, и на его чёрной физиономии не отражалось ничего.

До Смоленска оставался день пути, когда цыгане остановились на ночь на пологом берегу медленно текущей реки, за которой стоял уже облетевший, насквозь прозрачный, лишь по опушкам рыжий от дикого шиповника лес. День был холодным. Пронзительный ветер вырывал из рук цыган ветхую ткань шатров, которые они в последний раз в этом году растягивали над жердями, яростно трепал платки цыганок. Но к вечеру ветер поутих, и закат над лесом раскинулся во всё небо. Веер багряного золота, с чернью тяжёлых туч над горизонтом, с пылающими краями облаков, похожих на изорванные шали, заставлял цыган восторженно задирать головы и вздыхать. Как никогда ярко горели в ночи костры, смеялись дети, плясали цыганки – все уже предвкушали завтрашнюю шумную и радостную встречу со смоленской роднёй, суетливое устройство на зиму, беготню с узлами и самоварами, общие вечерние посиделки возле горячей печи. Разошлись по шатрам глубоко за полночь, позёвывая и надеясь завтра не проспать дорогу.

Копчёнка, которая весь вечер плясала до упаду, долго не могла заснуть. Час шёл за часом, тянулась ночь, а она всё лежала, вытянувшись на перине и подсунув кулак под голову. Вокруг было тихо, темно. От реки время от времени коротко, пронзительно вскрикивала какая-то птица, и эти крики мешали Юльке задремать. «Вот ведь проклятая… камнем, что ли, бросить?» – подумалось ей… И в это время рядом послышался тихий шорох. Юлька немедленно замерла, прикинувшись спящей. В кромешной темноте она не увидела – почувствовала, как медленно, неловко поднимается с перины муж, как он нащупывает свой костыль, вырезанный из кривой палки. «До ветру… или к коням?» – сонно подумала Копчёнка, снова закрывая глаза, улыбаясь и проваливаясь в сон.

Почти сразу же она проснулась и торчком села на примятой перине, испуганно таращась вокруг и явственно ощущая: что-то случилось. В палатке уже не было темно: из-за туч выбралась луна, и её холодный свет заливал шатёр сквозь отброшенный полог. Мужа рядом не было. «Дэвла… Сколько же я продрыхла? Куда он делся?!» Страшная, тревожная мысль ударила в голову, Юлька вылетела из шатра, дико огляделась вокруг. Пустой табор спал. Одна из собак, лежащая возле телеги, подняла лохматую голову, сонно брехнула и снова улеглась. «Дура!!!» – выругалась Копчёнка. В мгновение ока она обежала весь табор, заглянула между палаток, кинулась к лошадям – мужа нигде не было видно. Умирая от ужаса, Юлька подхватила юбку и помчалась по покрытой изморозью траве вниз, к реке.

Он был там. Стоял уже по пояс в воде, похожей в лунном свете на чернёное серебро, и медленно, опираясь на свой костыль, входил всё глубже. Чуть заметно шевелились от ветра ветви деревьев на берегу. Плыла по реке холодная рябь. Над лесом висела, кривясь отметинами, ущербная луна. Застыв от ужаса, не в силах тронуться с места, даже завизжать, Копчёнка смотрела на мужа, безмолвно уходящего от неё в стылую реку. Но в это время снова вскрикнула птица в камышах – и Юлька очнулась, тут же стремглав кинувшись в холодную, уже подмёрзшую у берега воду.

Мардо вздрогнул, обернулся на плеск. Копчёнка увидела его освещённое луной лицо – чужое, окаменевшее. Широко открытые, неподвижные глаза Митьки смотрели на жену, не узнавая её.

– Ты что это вздумал? Чего в голову взял, а?! – шёпотом вскричала Юлька, пробираясь к нему сквозь ледяную воду. – Ты что, проклятый, спрашиваю тебя, решил?! А ну, идём! А ну пошёл на берег, говорят тебе! Не то я сейчас так заору, что весь табор тебя вытаскивать прибежит! И с дитями, и со стариками! Опозориться хочешь насмерть?! Вон из воды, сказано тебе!!!

– Не вопи ты… – хрипло, тихо сказал Мардо, опуская голову. – Я иду, – и медленно, не глядя на жену, заковылял на берег.

Выскочив вслед за ним и повалившись на прибрежный песок, Юлька расплакалась навзрыд:

– Да что ж это, дэвлалэ?! Да что же это такое, что за наказание на мою голову?! Ну, что, что, что тебе опять не так, собачий сын?! Что я не то сделала?! Ведь хорошо всё было! Помереть не помер, ногу вылечили – опять не слава богу! Каждый день еда есть, самогонку – и ту доставала тебе! Нет! Топиться вздумал! В воде ледянущей, ирод! Не мог зарезаться по-человечески: хоть не холодно бы было!

– Так бы люди потом увидали, – со странным спокойствием пояснил Митька. Его колотило от озноба, но Мардо, казалось, не замечал этого и не сводил пугающего Юльку взгляда с речной ряби. – А так – подумали бы, что ушёл, и всё. Как раньше… – Голос его вдруг прервался на миг. – Дура! Ну что ж ты на мой хребет навязалась! Думаешь, можно так жить?! Мне – так жить, как вы живёте?! Целый день под телегой лежать, клячам репки крутить?!

– Другие же цыгане живут… – пискнула Копчёнка.

– Я – не другие! – оскалился Митька так, что она отпрянула. – Я – вор! Мне моя жизнь нужна! А не это ваше… Тьфу, задаром бы не взял… за миллион бы не взял… Будьте вы прокляты все… – Он вдруг уронил встрёпанную голову на колени, содрогнулся всем телом. – У-у-у, сво-ло-чи… Подохнуть спокойно не дали, цыгане, чтоб вам задавиться… Что ж тот комиссар в степи чуть повыше не взял, промазал по мне! Как мне вот теперь, скажи – как? Ты ещё навязалась, паскуда, хвост собачий! Другая бы уж давно замуж вышла…

Страшно, грязно выругавшись, Мардо умолк. Юлька на всякий случай отползла подальше, под куст, и оттуда настороженно следила за мужем. Он молчал. Молчала и Юлька. И с лица её постепенно сходила испуганная гримаса, сменяясь спокойной решимостью. А когда луна скрылась в наползшую тучу, Копчёнка вдруг поднялась на ноги. Мардо даже не повернул к ней головы, но она, не обращая на это внимания, ровно и холодно сказала, глядя на него:

– Что ж… Прав ты, верно. И знаешь что – делай что хочешь. Правда – что я к тебе лезу всё? Иди топись на здоровье. С богом, золотой… лет через пятьдесят встретимся у Бога – поговорим, чайку попьём. Не бойся, не повешусь без тебя. Мне ещё сынов на ноги ставить. Бегают двое по табору, ежели замечал когда… А нашим я так и скажу, как ты хотел, – ушёл ночью, мол, и всё. Дэвлэса![79] – и, отвернувшись, прямая и худенькая, пошла к темнеющим вдалеке палаткам. Но слух её был напряжён, будто натянутая до предела струна, плечи под мокрой кофтой тряслись как в лихорадке. И – внезапно обдало жаром, когда из темноты послышалось хриплое, чуть слышное:

– Юлька…

– Ну? Что? – спокойно, почти насмешливо спросила Копчёнка, оглядываясь через плечо, хотя один бог знал, чего ей стоила эта насмешливость. – Передумал, что ль, топиться? Не помочь ли? Может, каменюку прикатить?

– Так бы в зубы и дал… – тоскливо сказал Мардо. Его тоже трясло от холода.

Вернувшись, Юлька села рядом. Некоторое время они сидели молча, скорчившись на пустынном берегу и дружно стуча зубами. Из облака снова выглянула луна, и две длинные тени потянулись к чёрной воде.

– Я здесь, в таборе, всё равно жить не буду. Не утоплюсь, так уйду, – наконец сдавленно, не поднимая головы, сказал Мардо. – Ты видала, как княжну корёжит, когда она на меня глядит? От костра уходит, ежели я там! И Сенька тоже!

– Ну и что? – тихо спросила Юлька. – Они никому ничего не скажут, зачем им? Да и Динки здесь нет давно…

Она тут же пожалела, что помянула Дину: Митька ничего не сказал, но закрыл глаза, и короткая судорога пробежала по его лицу. Юлька отвернулась, чувствуя, как давняя, неутихшая боль стискивает сердце.

– Знамо дело, не скажут, – помолчав, согласился Мардо. – И Илья с Настей не скажут. А им я тоже поперёк горла. Илья аж в лице меняется, как меня видит! Скажешь, нет?! Вот увидишь, скоро Сенька с Меришкой из табора съедут, чтобы на мою морду каждый день не любоваться! Что тогда из меня Илья сделает, не думала?!

Юлька подавленно молчала.

– Цыгане пока не видят ничего, – тяжело продолжал Митька. – Но ведь увидят, собачьи дети! Разговоры пойдут…

– О чём разговоры, бог с тобой?! О чём разговаривать?! Никто ни про что знать не знает!

– Да найдёте о чём… трепачи. Вас же хлебом не корми, а дай другим кости перемыть! Как с вами жить, не пойму, хоть режь!

– Да ты же сам цыган, проклятый!

– Я не цыган! Я вор! Был, да вышел весь… – Митька криво, горько усмехнулся. – Ну что, девочка, потянешь меня дальше на горбу? Вот такого – потянешь?! Нравится тебе такая жизнь?! Клянусь, подыхать буду, а не пойму, какого чёрта?

– Где тебе понять… – без улыбки отмахнулась Копчёнка. – Хорошо. Поехали.

– К…куда? – Впервые Мардо повернулся к ней, голос его был недоверчивым. – Чего ты вздумала?

– Куда хочешь. Я где угодно жить могу. И тебя прокормлю, и детей.

– Зима ведь! Постоя искать надо, – напомнил Митька, не сводя с жены сощуренных глаз.

– Найду! Всё найду! – легко пообещала Копчёнка, вскакивая и одёргивая мокрую, прилипшую к ногам юбку. – У меня золотишко есть. Перезимуем. Ты забыл, яхонтовый мой, на ком женился?! Я тебе среди лета торбу льда добуду и на базаре его на брильянты обменяю! Скажешь, нет?!

Митька невесело усмехнулся, кивнул, глядя в землю. Копчёнка протянула ему руку.

– Подымайся. Скоро светать начнёт, а нам с тобой до света уехать надо. Пусть не видит никто, ну их…

– Что, и запряжёшь сама?

– Запрягала же допрежь. Я всё могу, не бойся. Да идём уже, переоденешься хоть! – Копчёнка подняла костыль, протянула мужу, помогла опереться. – Давай, давай, живо! Или решил, мне назло, от остуды сдохнуть?!

Мардо коротко, исподлобья взглянул на неё. Безрадостно усмехнулся, провёл мокрой ладонью по лицу. И, опираясь на костыль, двинулся вслед за уверенно шагающей Юлькой к табору.

Позднее осеннее солнце ещё даже краем не выглядывало из-за леса, когда от спящего табора отделилась и покатилась по дороге запряжённая серой парой телега Копчёнки. Среди узлов и перин спали дети. Митька, держа вожжи, сидел на передке. Лошади, покачивая головами, шли привычным, ровным шагом, рядом с ними бежал мохнатый пёс. Юлька шагала за телегой, разбивая босыми ногами тонкий ледок в лужах, на ходу поправляла сползающие подушки. То и дело она оглядывалась назад, но покрытый туманом табор был тих и вскоре скрылся за поворотом дороги.

* * *

– Антонина Яковлевна, уже наш выход!

– Я знаю… Моня, я сию минуту…

– Антонина Яковлевна, может, дать попить? Надо выходить… Вы помните, кто там сегодня в зале?

– Ох, да помню… Сейчас. Настраивайтесь пока. – Нина, сидящая на хлипкой козетке в крошечной «актёрской» позади ресторанного зала, с трудом подняла голову. В глазах тут же снова всё поплыло. Отсыревшие, с отставшими кусками обоев стены закачались. В тусклом треснувшем зеркале напротив отразилось бледное, худое лицо в ореоле растрёпанных кудрей, прихваченных алой лентой. Неужели это она?..

– Уберите зеркало… – пробормотала Нина, вновь роняя лицо в ладони.

– Антонина Яковлевна, что нам делать? – Стоящий рядом скрипач испуганно смотрел на неё. – Мы никак не можем сейчас отказаться! Уже приехал Штопор со своими, орёт как недорезанный, требует Нинку Молдаванскую! Сам под «марафетом»! Антонина Яковлевна, это уже опасно! Если мы скажем, что вы больны, он просто…

– О-о-о, чтоб вас разорвало всех… – простонала Нинка Молдаванская, отчётливо понимая, что Моня прав и надо, хоть сдохни, подниматься и выходить в ненавистный зал ресторана. Но стены вокруг плыли, голова горела, а пальцы, сжимающие виски, напротив, казались ледяными.

«К чёрту!!! Встала и пошла, ты на работе!» – свирепо приказала себе Нина и резко поднялась с места. Пол тут же накренился: ей пришлось с размаху ухватиться за Монин рукав. Скрипач бережно подхватил её под локоть и повёл на эстраду.

Коммерческий ресторан «Савой» в этот дождливый весенний вечер 1922 года был полон. Чуть фальшивящее пианино гремело во всю мочь, и Нина поняла, что Ида Карловна наяривает явно заказные «Кирпичики», с грехом пополам перекладывая их на мажорный лад. В большом зале было людно, шумно. Хорошо одетые люди со словно нарочно подобранными брюзгливыми физиономиями сидели за столами, уставленными бутылками и «закусью». Было много женщин – в шёлковых платьях и крошечных – по последней моде – шляпках, сильно накрашенных, со стрижеными волосами. Синий папиросный дым завесой качался в спёртом воздухе, и у Нины ещё сильней заболели виски.

– Где он? – морщась, спросила она у Мони. Скрипач взглядом показал на крайний у окна столик, и у Нины всё оборвалось внутри. До последней минуты она глупо надеялась, что Штопор устанет дожидаться её выхода и уедет развлекаться в другое место. Дождался всё-таки, змей. Не уехал.

У Серёжки Штопора, наводившего ужас на всю Москву бандита, было плоское, стёртое, как старая монета, ничем не примечательное лицо, которое Нина никак не могла запомнить. Но блёклые, мутные, как у снулой рыбы, глаза Штопора внушали ей неистребимое отвращение, скрывать которое ей с каждым разом было всё тяжелее. Однако избавиться от блатного поклонника было невозможно. Штопор появлялся в «Савое» каждый день, и Нина уже перестала надеяться на то, что его когда-нибудь арестуют или застрелят.

Однако надо было работать. Нина отпустила руку Мони и медленно вышла в пятно света на эстраде, поправив шаль на плече и чуть заметно кивнув музыкантам. В тёмном зале никто не заметил этих приготовлений, и первые такты романса утонули, неуслышанные, в хмельном шуме разговоров и смеха.

К чему скрывать, что страсть остыть успела,

Что стали мы друг другу изменять?

Измучен ты, я сердцем наболела.

Довольно мне и плакать, и страдать.

Нет веры в то, что мило нам казалось,

Забыты все сердечные мечты.

Тебя любить хотя я вечно клялась,

Но изменила я, как изменил мне ты…

«Господи, мерзость какая…» – в который раз подумала Нина, которая терпеть не могла этот романс. Полгода назад, осенью, когда все они с таким блеском выступили в комиссии РАБИСа, ей и в голову не могло прийти, что она станет исполнять подобный репертуар. Вспомнив сейчас тот экзамен в Леонтьевском переулке, Нина невольно улыбнулась. Как они радовались тогда! Как лихо, по-гусарски взяли извозчика до Солянки! Как засиделись после за столом в комнате Нины до самого рассвета, обсуждая грядущие радужные перспективы… Кленовский немедленно выбил Нине целый месяц выступлений в Таганском кинотеатре перед сеансами синема, потом были сводные концерты в Александровском саду, потом дивертисменты в рабочих клубах, потом выступления в пивных… А НЭП между тем рос, набирал обороты. Моссельпромовские пивные уже теснились под напором разнообразных частных заведений. Как грибы после дождя начали расти рестораны. На улицах стали появляться приличные господа в дорогих костюмах, макинтошах и плащах, дамочки в шёлковых платьях с модными опущенными талиями и юбками «плиссе», в шляпках горшочками, меховых горжетках. Замелькали извозчики с фасонными вожжами на резиновых «дутиках»… Нина знала, что живодёрские цыгане все оказались в хоре Полякова, вновь заблиставшего в «Стрельне». Снова «к цыганам в табор» понеслись лихачи, снова полетели под ноги плясуньям червонцы… Но не те были гости; не те уже были и цыгане. Подражая, как во все времена, собственной публике, хористки укорачивали юбки, натягивали фильдекосовые чулки. Самые смелые под вопли старорежимных родственников отрезали косы и устраивали на головах модную завивку, подводили глаза и красили губы. «Что ж вы, проклятые, делаете! – плевались старые цыганки. – Всякую совесть потеряли! Цыганка – а вырядилась, как шалава с Трубной, смотреть и то совестно! Скоро с гостями за деньги пойдёте, семьи свои опозорите, тьфу!»

До последнего, однако, не доходило: хор по-прежнему строго следил за своими солистками. Ни за какие деньги красивая цыганка не соглашалась проехаться с разгулявшимся гостем в номера. Если тот становился слишком настойчивым, цыганский хор попросту уходил с эстрады и в полном составе уезжал из ресторана. Так повелось испокон веку, и прежде старинные, заслуженные почитатели цыганского пения знали этот обычай и не оскорбляли певиц. Даже буйное московское купечество понимало, что цыганку не возьмёшь никакими деньгами и хоть за миллион золотом не соблазнишь искупаться нагишом в лохани с шампанским. По-другому стало сейчас, когда в ресторане расселись нэпманы – тёмные людишки, сделавшие состояние в мутные, страшные годы революции и Гражданской войны, ошалевшие от этого лёгкого богатства и желавшие за свои деньги получить всё по высшему разряду. Ни изысканных салонных романсов, ни протяжных, красивых русских песен в ресторанах уже не пели: никто не хотел за них платить. Бешеной популярностью пользовались «Любила меня мать», «Кошмары тяжёлого сна», «Пусть свет осуждает». Нина только усмехалась, вспоминая, как во времена японской войны её мать, знаменитая Дарья Дмитриева, напрочь отказывалась исполнять романс «Не уходи, побудь со мною», только что появившийся в хорах и считавшийся чрезмерно смелым. Сейчас «Не уходи, побудь со мною» казался воплощением целомудрия…

Нина, разумеется, могла попроситься в хор к Полякову, знала наверняка – примут. Но, вспоминая о последнем разговоре с Мишкой Скворечико, она до сих пор вздрагивала от отвращения. И продолжала петь в тёмных залах пивных. Немного примиряло Нину с пролетарскими заведениями лишь то, что она могла исполнять там свой прежний романсовый репертуар. Плясать «по-народному» уже было не нужно, да и негде: крошечный пятачок эстрады не позволял делать лишних движений. Таборный наряд, наспех сшитый прошлым летом на дребезжащей машинке, пылился в шкафу, но выбросить его опытный Кленовский не позволил: «Как можно знать, Ниночка, что придёт властям в голову? Однажды утром они проснутся, решат, что НЭП им прискучил, – и раз! – НЭПа нет, а мы с вами опять с дырой в кармане!» Кленовский теперь был её бессменным импресарио. Его племянники весьма неплохо освоили цыганскую «манерку». Единственным, чему Нине не удалось их научить, была импровизация, которой так блистали цыганские артисты. Впрочем, для романсов это было и ни к чему.

А зимой последовало приглашение в «Савой». Его добыл всё тот же неутомимый Кленовский, однажды утром без стука, с безумным видом ворвавшийся к Нине в комнату.

– Вадим Андреевич!!! – истошно завопила Нина, в одном белье опрометью кидаясь за печь. – Вы с ума сошли, я не одета! Что случилось, власть меняется?!

– Лучше! Лучше!!! Ниночка, простите меня, пожалуйста, но я так счастлив, так рад за вас! Вы не представляете, что мне удалось для вас достать!

– Английскую замшу? – высовывая из-за печки голову, осторожно предположила Нина. – Мне говорили, что в федотовской мануфактуре будет…

– Ох уж мне женщины… – обиделся Кленовский. – Одна замша с мадеполамом в голове! Ниночка, вы, кажется, давеча жаловались, что в пивной стало совсем уж несносно? Ну, так я вам выбил ангажемент в «Савой»!

– В какой?! – ахнула Нина, роняя платье. – На Рождественке?!

– Именно!!! – Кленовский светился как лампочка Ильича и даже пытался изображать короткими ногами чечётку. – Нина, это же самое приличное место в Москве! Вас там знают и помнят. Ваш репертуар пойдёт на ура! Когда я перечислил владельцу ваши романсы и назвал ваше имя, он чуть ума не лишился от радости! О-о-о, наконец-то мы дожили до хороших времён… Надо пользоваться, пока всё это не кончилось!

Вот и кончилось, подумала Нина, с усмешкой вспоминая, как радовалась тогда этому месту, как глупо надеялась, что всё вернётся: и прежние романсы, и прежние зрители… Но очень быстро Нина почувствовала, что её холодноватая манера исполнения, её строгие, тщательно выверенные жесты, её сдержанность на эстраде не нужны этим вальяжным господам в шевиотовых костюмах и их спутницам с папиросами в накрашенных ртах. Расшевелить эту публику удавалось лишь глупыми песенками и «страстной цыганской пляской» на крошечном пятачке.

Романс уже подходил к концу, однако шум и гам в ресторане, казалось, стали лишь сильней. Особенно мешал Нине визгливый женский смех в дальнем углу, который звенел, как фальшивящая струна, монотонно, надоедливо и бесконечно. «Да когда ж эта дура хохотать устанет… Верно, пьяная совсем», – с досадой подумала Нина, машинально беря «ноту в потолок». Ноты этой, впрочем, никто в зале не услышал; только музыканты Нины уважительно переглянулись и улыбнулись певице. А она, чувствуя, как всё сильнее стреляет в висках жар, а к горлу подкатывает комок слёз, допела последнюю фразу:

Забудем всё, и, разойдясь с тобою,

Почувствую я камешек в груди,

Но на прощанье от тебя не скрою,

Как были мне милы минувшие те дни-и-и…

Последний раз всхлипнула гитара в руках Мони, Нина, как кукла, поклонилась в зал… и к своему ужасу, увидела прямо перед собой плоское, сонное лицо Штопора. Подойдя вплотную к эстраде и широко расставив ноги, он в упор смотрел на певицу. В блёклом свете лампы Нина видела рябое, нечистое лицо вора, мутно блестевший в улыбке золотой зуб, грязные, спутанные волосы, выбивавшиеся из-под сдвинутой на затылок кепки. Собрав последние силы, она улыбнулась ему.

– Здравствуйте, Сергей Николаевич! Давно вас видно не было.

– К чему цацкаться-то?.. Серёжкой зови, – разрешил Штопор, придвигаясь вплотную и обдав Нину запахом перегара и нестираного белья. – Скучала, што ль?

– Мы по дорогим гостям всегда скучаем. – Нина незаметно попыталась отодвинуться. – Уже и беспокоиться начинали, куда вы пропали…

Штопор гоготнул, обнажив редкие, гнилые зубы, обнял Нину за талию.

– Дела делал, Нинка… Ни к чему тебе знать. Скажи вот лучше – чего тебе хочется? Да говори, дура, покуда добрый я! Протрезвею – так, может, и не дам! Чулок фильдекосовых? Крепжоржету? Аль сразу рыжих цацек? Но за такое ты со мной в Таганку проедешься!

– Я с вами никуда не поеду, перестаньте, вы много выпили! – сквозь зубы сказала Нина. Но её суровость лишь развеселила вора, и он расхохотался так, что заглушил даже пронзительный женский смех в углу. В полном отчаянии Нина видела, что головы гостей, не желавших даже обернуться к ней во время пения, теперь с готовностью поворачиваются на скандал.

– Глянь, Федька, вот сейчас цыганка его и размажет!

– Не поверите, Пафнутий Семёнович, у них у каждой нож под корсетом! Я знаю, у меня самой бабушка была цыганка! Я цыганкина внучка – слышите?! Смотрите, смотрите, сейчас она его убьёт!

– Молчи ты, Лялька, дура… Этаких не размазывают! Не такое время нынче!

– Ах, если бы и вы со мной были так же неистовы и страстны…

– А мне-то с чего? У меня, Леокадья, весь капитал в деле, я его на певичек бросать не разорюсь… От тебя одной убытков вдоволь, и на кой попёрлись сюда? Что я теперь фининспектору в понедельник суну? Не знаешь? То-то, что дура… В пивной ей не сиделось…

– Ах, да смотрите же, что он делает, боже! – всплеснула руками «цыганкина внучка» – с грязно-розовыми катышками пудры на угреватом лице, в измятом атласном платье и потрёпанном боа, один конец которого сполз на пол и исчез под подошвой кавалера. Нина, впрочем, уже не смотрела в их сторону, тщетно стараясь освободиться из объятий Штопора.

– Перестаньте, прошу вас… Сюда уже все смотрят! Сергей Николаевич, я ведь работаю, вечер ещё не закончен…

– Да какая у тебя тут работа?.. Толстомясых забавлять? Заплачу я за тебя! – снисходительно пообещал Штопор, вытаскивая из отвисшего кармана макинтоша скомканные червонцы. – Давай напоследок «Марусю», что ли, пущай мои мальчики потешатся – и поедем отседова.

– Это будет стоить полмиллиона, – со вздохом сказала Нина. Штопор немедленно попытался запихать указанную сумму за вырез Нининого платья, и ей стоило больших усилий отклонить руку вора и передать деньги Моне.

– «Марусю»… – попросила она музыкантов. На этот раз в зале было потише: гостям было интересно, чем закончится сцена. Нина вздохнула, с силой, настойчиво отстранилась от Штопора, взяла дыхание.

Как солнце закатилось,

Умолк шум городской,

Маруся отравилась,

Вернувшися домой.

Измена, буря злая,

Яд в сердце ей влила.

Душа её младая

Обиды не снесла.

«Скоро домой», – думала Нина сквозь пульсирующий в висках жар. Скоро она окажется в своей комнате на Солянке, затопит печку в голубых и зелёных изразцах, ляжет на старую скрипучую кровать, подвинув к стене дочерей… Как они там, её девочки, спят ли спокойно?.. Может быть, ещё остался овсяный кисель… А нет, так она поест просто хлеба с чаем и заснёт. До следующего вечера ещё ужас как далеко. Утром она проводит Светку в школу, уберёт комнату, договорится о стирке белья, сходит за керосином… Примус отнести в починку… Если получится, заплатит Иде Карловне за её уроки с Машей… Та, конечно, будет махать прозрачными аристократическими руками и отказываться, но надо будет заставить взять. Машка сможет прекрасно играть на рояле, если постоянно заниматься…

Внезапно от дверей послышался такой страшный грохот, что певица на миг перестала слышать и аккомпанемент, и свой собственный голос. Уверенная, что один из пьяных гостей уронил, пробираясь к дверям, стул или собственного дружка, Нина скосила глаза на вход, загороженный пыльными портьерами. И, ошеломлённая, увидела быстро входящих и рассыпающихся вдоль стен людей в кожаных куртках.

– Всем оставаться на местах! Не двигаться, граждане! – прозвучал спокойный голос, отчётливо слышный в застывшем зале. Испуганно звенькнула гитарная струна за спиной у Нины.

– Антонина Яковлевна, лучше ложитесь на пол! – услышала она шёпот гитариста. Перепуганная Нина уже готова была выполнить этот совет, когда почувствовала себя плотно притиснутой к чему-то шершавому и дурно пахнущему. Горло словно пережали железной кочергой. Еще ничего не поняв, Нина вскрикнула, но шею стиснули ещё сильней.

– Молчи, лахудра… – прошипел ей прямо в ухо сиплый голос Штопора. – Молчи, шлёпну, как цыплака…

«Господи, девочки… Дома девочки одни…» – метнулась в голове паническая мысль. Как ни была растеряна Нина, она всё же попыталась вырваться из рук Штопора, но в спину ей с силой ткнулось что-то твёрдое, холодное.

– Нина, не шевелитесь… умоляю, не шевелитесь… – слышался рядом голос Мони; Нина словно сквозь туман видела его бледное, заострившееся лицо. Но она и так уже не могла тронуться с места, молясь об одном: упасть в обморок. Страшно мутило от запаха пота, водки и несвежего белья, но, как назло, лишиться чувств не удавалось. Лезвие больно кололо в спину – единственное приличное платье уже явно «поползло».

– Штопор, перестань валять дурака, – послышался всё тот же спокойный голос от дверей, и Нина узнала его наконец. – Отпусти женщину, брось шпалер. Сделать ты ничего не сможешь. Ресторан окружён, шанса у тебя нет.

– Это у меня шанеца нет?! – оскалился Штопор, продолжая удерживать перед собой Нину. Она с ужасом увидела в его руке пистолет. – У козырного «ивана» шанец завсегда имеется! Ослобони проход, начальник, не то шалаву положу! И ещё с полдюжины в придачу! Хорошая штука «баярд», перезаряду не просит! Не дури, начальник, коли палить не станете, тихо уйду! А цыганку в переулке брошу! Живую, ежели глупостев не сделает!

Короткое молчание. В зале стояла тишина. Краем глаза Нина заметила стоящих вдоль стен чекистов с поднятым оружием. Прямо перед её глазами, за крайним столиком, с плеча «цыганской внучки» Ляльки сползало на пол боа. Роковая женщина не удерживала его, с вытаращенными от ужаса глазами она тянула на себя край скатерти, словно желая спрятаться под ним. На плече её отчётливо виднелась неумело поставленная заплата. Лялькин тучный кавалер, сопя, сосредоточенно тянул скатерть на себя, стараясь удержать на ней блюдо со студнем. «Только бы не упало… – со страхом подумала Нина. – Штопор испугается, дёрнет рукой… Господи, как глупо… Светка, Маша… Боже мой!»

Мысль о дочерях неожиданно придала ей смелости, и она решилась шёпотом попросить:

– Пожалуйста, Сергей Николаевич, отпустите меня…

– Глохни! – Нож ткнул её в спину так, что Нина ахнула от боли. – Ну, начальник, кончать, что ль, цыганочку? Жаль, красивая! Гляди, не мне, а тебе по ночам являться станет!

– Ты так считаешь? – без насмешки спросил Наганов. – Ну, что ж, уходи.

Штопор недоверчиво молчал. Нина изо всех сил старалась не шевелиться и даже не дышать.

– Ступай, Штопор, пока я не передумал. Выходи через заднюю дверь, мимо наших, в переулке отпусти женщину! Никто тебя не тронет!

– Слушаюсь, начальник, – немного озадаченно отозвался Штопор. – Премного благодарен… До смерти не забуду добрость вашу.

– Убирайся!

В ту же минуту Нина почувствовала, что её решительно тянут с эстрады. Ноги плохо слушались, подол платья мешал, к тому же она запуталась в лежавшей на полу шали и, споткнувшись, чуть не упала.

– Да шевелись ты, курва! – выругался Штопор, дёргая её так, что платье, и без того надорванное, затрещало по швам. – Живо утекать надо!

– Не тяните так, я упаду! – огрызнулась Нина. – Вы же видите – шаль… Сию секунду! Да дайте же я нагнусь, или упадём оба!

Штопор наконец понял, что она говорит правду, и, грязно выругавшись сквозь зубы, остановился. Нина наклонилась, стараясь выпутаться из шали… и сразу же её оглушил грохот ударившего выстрела. Не услышав собственного крика, Нина упала на колени. Рядом тяжело грохнулся Штопор. Тёмная кровь хлестнула на шаль Нины, блёклые глаза вора с ненавистью взглянули на неё – и застыли.

Над залом взлетел пронзительный визг: это Лялька, вскочившая с ногами на стул, заходилась истошным сопрано, и Нина невольно позавидовала такой великолепной кантилене. И тут же как прорвало: все начали вскакивать, всхлипывать, ахать и причитать, ломать руки и рваться к дверям. Однако чекисты вежливо, но твёрдо удерживали перепуганную толпу в зале.

– Нина, вы можете встать? – послышался рядом знакомый голос. Сильные, горячие руки сжали её плечи, подняли Нину, как ребёнка, и она увидела жёсткое лицо со шрамом и светлые, серые глаза Максима Наганова. И как в миг их первой встречи, на неё накатила волна липкой слабости пополам с дурнотой, подкосились ноги, и Нина куклой обвисла в держащих её руках.

– Нина, я сейчас отвезу вас домой, – словно сквозь сон слышалось ей. – Приходько! Фёдор, продолжайте здесь без меня, я через полчаса буду.

На Солянке было темным-темно. Мокро шуршали, качаясь, клёны во дворе-колодце, в «петуховском» домике не горело ни одного окна.

– Подождите, я хочу курить, – попросила Нина, доставая чудом уцелевшие в кармане плаща папиросы и надеясь, что Наганов уедет. Но он молча дал ей огня и стоял рядом всё время, пока Нина курила, загораживая от дождя крохотный красный огонёк. В конце концов Нина вздохнула и отправила недокуренную папиросу в лужу.

– Что ж… Идёмте ко мне.

Она старалась идти как можно тише, зная каждую скрипучую половицу и каждую рассохшуюся ступеньку на лестнице, но Наганов местной географии, очевидно, не помнил и топал сапогами так, что вскоре весь «петуховский» дом наполнился истошным скрипом старого дерева. В результате, стоило Нине войти на огромную, пустую и гулкую кухню, под крайней дверью пробилась дрожащая полоска света. Дверь, пронзительно завизжав, открылась, и в щель просунулась физиономия старухи Бабаниной, страдающей бессонницей. Характер у бабки был склочный, и хотя Нины она побаивалась, упустить случая не желала.

– Гляньте, вовсе наша артистка стыд потеряла! – радостно возвестила Бабанина, взмахнув огарком, отчего по углам разлетелись мохнатые тени. – Середь ночи мужика привела, а у самой дочки растуть! Вот оне – артисты-то! Срамотня, жить в одном дому с этакими совестно! И как это только жилтовариство… – Тут бабка смолкла на полуслове, потому что в свет огарка попала фуражка Наганова.

– Мы вам помешали, гражданка? – вежливо спросил он.

– Ой… Прощенья просим, ваше благо… товарищ комиссар… Обозналась, старая глушня, ох! – Бабка с удивительной скоростью юркнула обратно, захлопнула за собой дверь, и огонёк свечи погас. Нина без улыбки посмотрела на Наганова, пожала плечами. Вздохнув, спросила:

– Хотите чаю?

В тёмной комнате Нина зажгла керосиновую лампу, не переодеваясь, опустилась на корточки возле печи в изразцах. Печь была прежних хозяев, старая, добротная, дрова в ней схватывались мгновенно. Через минуту мягкий свет уже вздрагивал на стене со старинным, покрытым паутиной трещин портретом молодой бабки Насти, на которую из соседней рамы влюблённо смотрел Карл Маркс. Наганов не мешал Нине возиться с растопкой, но, не оборачиваясь, она чувствовала на себе его взгляд.

– Как вы себя чувствуете? – вполголоса спросил он.

– Чудно, – машинально ответила Нина, криво улыбнулась, осознав всю нелепость этого ответа. Подивилась тому, как исчез бесследно мучивший её весь вечер жар… И только сейчас вспомнила, что у неё разрезано на спине платье.

– Извините, Максим Егорович, мне нужно переодеться. Садитесь… – Поспешно запахнувшись шалью, Нина ушла за печь, к кровати.

Там было темным-темно. Шуршание дождя по крыше смешивалось с ровным дыханием спящих дочерей. Нина нашла на спинке кровати старую юбку с блузкой. Сняла платье, мимоходом отметив, что теперь его всё равно только выбросить, переоделась и, взяв с подоконника щётку, торопливо принялась расчёсывать мокрые от дождя волосы. На спине горела царапина – след от ножа Штопора, но Нина даже не стала отмывать кровь. Стук рукомойника разбудил бы девочек.

Наганов ждал её, сидя у стола. Керосиновая лампа освещала сбоку его лицо, делая ещё резче некрасивые черты и отчётливо выделяя старый, ещё времён германской войны, сабельный рубец на лбу. Только сейчас Нина увидела ещё один шрам – на виске, короткий, словно смазанный. Полгода назад его не было. Нина задумалась, глядя на этот шрам, и спохватилась, лишь заметив, как пристально, в упор смотрит на неё Наганов. Вздрогнув, она поспешно отвернулась, отошла к чайнику, очень кстати начавшему пыхтеть и булькать на печной плите.

– Сейчас я приготовлю чай. Или, может быть, хотите вина? У меня есть немного…

– Спасибо, я на службе, – отказался Наганов. – Нина, может быть, вам будет лучше оставить вашу работу?

– Оставить? На время? – не поняла Нина. – Но зачем, если вы всё равно… – Она осеклась, вспомнив серое лицо Штопора с остановившимися, полными ненависти глазами. По спине снова пробежали мурашки, чайник заплясал в похолодевших пальцах, и Нина неловко опустилась на стул.

– Вам нехорошо? Может, лучше прилечь? – с беспокойством вскочил Наганов.

– Нет… Ничего. Простите. – Нина попыталась улыбнуться. – Знаете, я за последние годы столько покойников видела, что, казалось бы, уж и пугаться нечему, но нынче что-то… Извините меня.

– К покойникам люди вообще плохо привыкают, – серьёзно заметил Наганов, беря у неё из рук чайник и отходя с ним к плите. – А уж вам-то, я думаю… Нина, вам нужно уходить из этого места. Совсем.

– Как?! – растерялась Нина. – Максим Егорович, господь с вами, куда же я пойду? Это же самое приличное место в Москве! Лучше в «Стрельне» разве что, но там сейчас Поляковы, и мне… – Она запнулась, но через мгновение горячо заговорила снова: – Вы поймите, в Москве сейчас очень трудно заработать… Я имею в виду, нам, артистам… Я почти полгода работала по пивным, там ещё хуже, поверьте! Вы, вероятно, не знаете…

– Я всё очень хорошо знаю и понимаю, Нина, – негромко перебил её Наганов. – Я знаю, где вам приходилось выступать. Я это видел.

– Видели? Но… как?

– Как все, – не сразу ответил он, отворачиваясь к залитому дождём окну. – Просто приходил посмотреть.

– Но… Я вас ни разу там не встречала…

– Само собой. Я об этом позаботился.

Нина вдруг зажмурилась, почувствовав неожиданную, испугавшую её саму боль от того, что этому человеку приходилось прятаться за чужими спинами, в вонючей полутьме пивных, чтобы посмотреть на неё. От подступившей к горлу горечи трудно было дышать, и несколько минут в комнате висела гнетущая тишина.

– Но чем же, на какие деньги мне тогда прикажете кормить моих девочек? – наконец шёпотом, не оборачиваясь к своему собеседнику, спросила Нина. – Я артистка, я всю жизнь пела для людей… Я не виновата, что теперь никому не нужны мои песни. Никому, кроме… – Она снова умолкла на полуслове, но Наганов понял.

– Кроме воров, бандитов и пьяных нэпманов, вы хотели сказать?

– А хотя бы и так!!! – взорвалась вдруг Нина. – Пусть так! Уж поверьте, не я и не цыгане виноваты в этом! Цыган в Москве всегда любили, наши певицы огромные деньги зарабатывали, моя бабка, моя мать… Бог ты мой, когда я в «Вилле Родэ» пела, никому и в голову не приходило жевать начать! Весь зал молчал, ни одна вилка не звенела! Потому что Нина Молдаванская пела! Сам великий князь Константин ждал, пока я «Осколки» допою, чтоб за моё здоровье стоя выпить! А теперь что? Теперь ваш рабочий класс, чтоб он сдох, стаканами гранёными в пивных стучит! «Кирпичики» просит! А вокруг рыбой тухлой воняет! А нэпманы эти ваши?! Рассядется, как барин, песню за песней заказывает, а потом, сволочь такая, певицу лапать начинает! Чтоб хор повернулся да ушёл – и платить не надо было! Знаем, сто раз видели! Устроили вы нам жизнь, нечего сказать, спасибо до земли!!!

– Нина, вы сейчас разбудите весь дом, – негромко произнёс Наганов. Он казался совершенно невозмутимым, но в свете лампы было видно, как углубился пересечённый резкой, гневной морщиной шрам на лбу, и Нина опомнилась.

– Извините, Максим Егорович. Я… – Она совсем смешалась, неловко провела рукой по бахроме шали на коленях, в отчаянии подумала: надо срочно закурить… – Я так испугалась сегодня, что сама не понимаю, что несу. Пожалуйста, дайте папиросу…

– Прежде вы, кажется, столько не курили, – заметил Наганов. – Мои очень крепкие.

Нина пожала плечами, едва удержав резкий ответ. Взяв папиросу, прикурила от протянутой Нагановым спички, осторожно затянулась, вдохнув горьковатый, действительно очень крепкий дым. В комнате снова стало тихо. Кукушка из сиплых ходиков возвестила три часа, хлопнула дверцей, как рассерженная соседка, и скрылась.

– Я, должно быть, пойду, – осторожно сказал Наганов. – Скоро утро, вам нужно отдохнуть…

– Бросьте, – отмахнулась Нина. – Я теперь долго буду отдыхать… «Савой» вы же закроете?

– Вероятно, да. На какое-то время.

– Ну вот, а нам опять будет некуда податься… Будь он неладен, этот Штопор! Прежде таких и к подъезду ресторанному не допускали, а теперь!.. О-о-о, чтоб им всем пусто было, что же мне теперь делать… И незачем так на меня смотреть, Максим Егорович! У меня дочери, мне нужно их кормить!

– Вот и подумайте о ваших девочках, – сдержанно посоветовал Наганов. – Вы сильно рискуете, оставаясь на подобной работе. Я знаю, что говорю, я каждую ночь участвую в облавах на бандитский элемент в городе. Эти люди не понимают, что вы – артистка. И… что лучше вас певицы на свете нет.

– Будто бы уж… – машинально пробормотала Нина, отворачиваясь от взгляда Наганова.

– Поверьте, вам не место ни в пивных, ни в ресторанах, – помолчав, продолжил он. – Вам нечего делать среди всех этих… нэпачей. Они же всё равно ни чёрта не понимают! Им что вы, что шалава из подворотни – никакой разницы!

– Да вы ведь сами этот НЭП развели, а теперь… – снова не вытерпела Нина. И снова умолкла, наткнувшись на взгляд светлых спокойных глаз.

– Поймите же, Нина, что эта ваша работа, пожалуй, ещё опаснее моей, – без улыбки сказал Наганов. – У нас-то хотя бы револьверы есть, и стрелять мы из них умеем, а вы?… Сегодня вот вас чуть не зарезал Штопор.

– И вы чуть не застрелили!

– Если бы я, Нина, хотел вас застрелить… – Наганов на мгновение задумался. – То никакого «чуть» бы не было. Я стрелял именно в Штопора.

Нина подавленно молчала. Слёзы бежали по её щекам, но она, отчаянно надеясь, что Наганов этого не видит, не вытирала горячих капель.

– Нина, в следующий раз меня может и не оказаться под рукой. И очередной ваш фартовый поклонник вас попросту прикончит. Что тогда будет с вашими дочерьми?

– Их заберут наши… цыгане… – глотая слёзы, прошептала Нина. – Не… не беспокойтесь.

– Не беспокоиться? Мне не беспокоиться о вас? – Наганов неожиданно шагнул к ней, крепко, сильно взял за плечи, вынуждая подняться, запрокинул ей голову, посмотрев в испуганные, полные слёз глаза. И Нина поняла вдруг, что ей отчаянно хочется, чтобы он держал так её всегда… Чтобы можно было прижаться к этому твёрдому плечу совсем чужого ей человека, закрыть глаза и не думать больше ни о чём, ничем не мучиться, не плакать, забыть о постоянных тревогах и страхах… Но… Собрав все силы и призвав на помощь остатки здравого смысла, Нина отстранилась.

– Максим Егорович, не читайте мне морали, – глядя в чёрное окно, с трудом сказала она. – Вы правы… Я, верно, в самом деле уйду из ресторана. Снова устроюсь стенографисткой в какой-нибудь трест, их сейчас полным-полно. Надеюсь, вы тогда будете спокойны за мою безопасность. А сейчас ступайте, час поздний, я едва держусь на ногах. Благодарю вас за всё. Рада была увидеться, и…

– Ничуть вы рады не были, – глухо сказал Наганов. – Нина, вы помните, о чём мы говорили два года назад… на Пречистенке? В бывшем графском доме? Я сказал тогда, что дороже вас у меня никого на свете нет. И сейчас всё так же. Нина, хотите выйти за меня замуж?

«Бог ты мой…» – обречённо подумала она. Вслух же сказала:

– Максим Егорович, я ведь однажды уже ответила вам…

– Я помню, что вы ответили. И знаю, что вы меня не любите и никогда не любили. – Наганов опустил голову, несколько раз медленно прошёлся вдоль стены. – Но вы знаете, что… для вас я что угодно готов сделать. И может быть…

Приближающиеся торопливые шаги на лестнице прозвучали так неожиданно и громко, что Нина вздрогнула от испуга. Они одновременно повернулись к двери, и Нина успела ещё заметить, как рука Наганова неторопливо ложится на кобуру револьвера. Хлипкая дверь истерически завизжала, распахиваясь настежь, и в комнату влетел взъерошенный и мокрый от дождя Мишка Скворечико.

– Нинка!!! Что там в «Савое»-то у вас было?! Это правда, что тебя Штопор чуть не зарезал? И чекисты застрелить хотели?! Нам сказали, что тебя арестовали и на Лубянку увезли, а ты!.. Говорил я тебе, дура, говорил или нет, чтобы… – Он осёкся, только сейчас заметив, что Нина не одна. Несколько минут они с Нагановым пристально смотрели друг на друга. Две лохматые тени на стене не шевелились.

– Здравствуйте, товарищ Наганов, – наконец выговорил Мишка. Голос его после бега звучал хрипло и почти угрожающе. В чёрных глазах сумрачно поблёскивал огонёк.

– Здравствуйте, Михаил, – отозвался тот. – Напрасно вы беспокоились, с Антониной Яковлевной всё в порядке, хотя и пришлось… понервничать слегка. Нина, всего вам доброго, мне пора.

– До свидания, Максим Егорович, – машинально ответила Нина, поднимаясь. Но сил проводить гостя до лестницы у неё уже не было, и дверь за Нагановым закрыл Мишка.

– Нинка, я вам тут что… помешал? – вернувшись к освещённому столу, мрачно спросил он.

– Идио-о-от… – простонала Нина, падая на стул. – Как же вы мне все надоели, господи, господи, господи-и-и… Что ты явился? Вот скажи мне, что ты явился среди ночи, олух царя небесного?! Хочешь, чтобы цыгане языки до дыр стёрли? Чтобы твоя Танька мне волосы отрезала?!

– С чего ей?.. – буркнул Мишка.

– А с того!!! Дурак! Кто я тебе, чтоб ты ночью из дому срывался про моё самочувствие узнавать?!

– Кто ты мне, спрашиваешь?.. – переспросил Мишка.

И в негромком голосе его послышалось что-то, от чего Нина зажмурилась и долго сидела неподвижно, уронив лицо в ладони. Затем шёпотом сказала:

– Мишка, я больше в «Савой» не пойду. И в пивную не пойду. Я не могу. Чёрт с ними, с деньгами, не могу больше… Меня сегодня чуть не убили, я боюсь…

– Я знаю, – хмуро отозвался Мишка. Помолчал немного, постукивая длинными, худыми пальцами гитариста по столешнице… И вдруг взорвался:

– Потому что дура ты, Нинка! И всегда, всю жизнь дурой была! Какого лешего ты к нам не пришла?! Сколько тебя уговаривали! Сам дядя Егор Поляков приходил просить – отказала! В «Стрельне» дела хорошо идут, ресторан каждый день полон! Нэпманы у цыганок в ногах валяются! Таньке моей на днях такой брильянт подарили, что она теперь и спит с ним в обнимку, из рук выпустить боится! Надьке-пигалице, племяннице поляковской, тринадцать лет всего, голоса и в помине нет – а за пляску под ноги червонцы мечут! И никто бы там тебя не тронул, цыгане бы не дали, спрятали бы, если что! Так нет! Характер показать вздумала!

– Мишка, да не кричи ты на меня… – попросила Нина, не поднимая головы. – Никак в толк не возьму, что вы все орёте? И чего хотите?

– Ну, уж чего твой чекист хочет, ещё два года назад ясно было, – проворчал сквозь зубы Мишка. – Уж, по-моему, давно бы могла осчастливить-то его. И девок спокойно бы растила, и копеек бы не считала.

– А если я тебе сейчас в морду дам, яхонтовый мой? – устало спросила Нина. Она при этом даже не повернулась к Скворечико, но тот счёл нужным отодвинуться подальше. Чуть помолчав, спросил:

– Нинка, ну почему ты за меня не пошла?

Не оглядываясь, она пожала плечами.

– Не любила.

– Ну и что?

Некоторое время в тёмной комнате стояла тишина. Наконец Нина медленно, не глядя на Скворечико, выговорила:

– Вот так ты, морэ, и на Таньке женился. Не любил… ну и что? Хорошо тебе теперь? Так хорошо, что вот сейчас сидишь и передо мной позоришься?

Мишка вскочил из-за стола, и Нина совершенно спокойно подумала, что он вот-вот её ударит. Но Скворечико, оказавшись рядом, лишь взял в горячие ладони её мокрое от слёз лицо, и совсем близко оказались знакомые, острые, чёрные глаза.

– Нинка… Скажи вот слово – и тут, с тобой останусь! Насовсем останусь!

– Не выдумывай, – со вздохом отстраняя его руки, сказала она. – Иди уже к жене, ну тебя. Мне Танька небось не чужая, бабки наши с ней сёстры…

– Двоюродные же! – с такой горячностью напомнил Мишка, что Нина невольно улыбнулась.

– Да хоть и семиюродные… Я, может, и правда на шлюху переулошную теперь похожа, только не буду же от детей отца тащить.

– Это твой чекист тебя шлюхой назвал?! – взвился Скворечико. – Да чтоб ему…

– Не он, а ты, – без злости напомнила она, – когда последний раз видались, помнишь?

– Нинка, да я же…

– Что «Нинка»? Называл же? И думал про меня всякое? А что ж ты теперь отворачиваешься – было ведь?

Мишка молчал, стоя к ней спиной. Нина глубоко вздохнула. Встряхнув обеими руками ещё не просохшие волосы, прижалась лбом к оконному стеклу.

– Извини, Миша, что вот так с тобой говорю. Но ты мне прежде как брат был. А теперь никто стал. Ну, что я поделаю? Ступай домой. И так разговоры пойдут всякие. Тебе-то ничего, а мне отбрёхивайся… Иди.

Скворечико медленно пошёл к дверям. Нина проводила его до порога, незаметно вздохнула, когда он, уже выходя, обернулся и свет лампы блеснул в огромных, чёрных глазах.

– Нинка…

– Ну что ещё, господи?..

– Прости меня.

Она кивнула и плотно закрыла за ним дверь. Оставшись одна, села на пол, прислонилась спиной к тёплому боку печи и закрыла глаза.

– …Нина! Ниночка! Ради бога, просыпайтесь, за вами пришли! Почему вы валяетесь на полу?!

Нина с трудом открыла глаза. Из окна, сквозя через влажные, ещё обнажённые листья липы, било апрельское солнце. Девочек не было, их книжек на столе тоже, кровать аккуратно застелена, а перед Ниной прыгал взбудораженный Кленовский.

– Ну что тако-ое?.. – жалобно застонала она, поднимая голову с пыльных половиц и чувствуя, как у неё отчаянно ломит всё тело. – Я спать хочу-у-у… Вадим Андреевич, что же вы так кричите, что случилось?..

– Мы с вами наконец доигрались! – драматическим шёпотом возвестил Кленовский, косясь на прикрытую дверь. – Я узнал о вчерашнем в «Савое»! Натурально сразу же помчался узнавать о вашем самочувствии – и вижу внизу во дворе машину! Там приехал серьёзный товарищ с «маузером» за вами! Из ЧК!!!

– Да?.. Опять?.. – вяло переспросила Нина, усаживаясь на полу. – И что ему надо?

– Ниночка, это не шутки! Это большие неприятности! Прошу вас, одевайтесь и выйдите к товарищу, не заставляйте его ждать! Ну почему они не идут к вашим Охлопкиным, там же столько всего для них интересного! – Кленовский, как озабоченный жук, бегал по маленькой комнате, то и дело поглядывая на дверь. – Пусть там им покажут самогонный аппарат и Никифора, который торгует краденым! Пусть они на всё это внимательно посмотрят! Зачем им нужна несчастная цыганская вдова с двумя детьми?! Ниночка, быстрее, быстрее же! Хотите, я поеду с вами?

– Ещё не хватало! Вадим Андреевич, да позвольте же привести себя в порядок! Отвернитесь… О-о, боже мой, да чего же им ещё от меня нужно?!

«Серьёзный товарищ с «маузером» расхаживал взад-вперёд по общей кухне. Из коридора за ним со священным ужасом наблюдали обитатели «петуховки». В недрах квартиры слышалось чуть заметное журчание: прачка Маша в своей комнате оперативно сливала в щель под полом самогон. Когда Нина в строгом чёрном костюме и шляпке вышла в кухню, гость обернулся к ней и оказался молодым чернявым парнем со свежей царапиной на небритой щеке.

– Фёдор Приходько, – коротко представился он. – Вам надо бы ехать со мной, Антонина Яковлевна.

– Вы меня арестовываете? – осведомилась она. – Но за что?

– Это не арест. – Приходько в некотором замешательстве окинул взглядом просунувшихся в дверь соседей. Взъерошенные головы тут же попрятались.

– Гражданка Баулова, мы не можем здесь говорить, – официальным тоном заявил он. – Прошу вас следовать за мной. Это не арест, просто обычная формальность. Вам надо подписать одну бумагу. С собой ничего брать не нужно.

Пожав плечами, Нина перебросила через руку плащ и быстро пошла следом за молодым чекистом.

На улице, у калитки, дожидался знакомый чёрный автомобиль. Приходько открыл дверцу для Нины, она торопливо, без всякого изящества опустилась на жёсткое сиденье и встревоженно посмотрела на своего спутника.

– Так в чём же дело, товарищ Приходько?

Тот, не отвечая, старательно рылся в своём кармане. Нина с растущим изумлением смотрела в его осунувшееся от недосыпа лицо с трёхдневной щетиной. Наконец Приходько извлёк на свет божий помятый кусок картона и, помедлив, протянул его Нине.

– Ваша?

Нина растерянно приняла прямоугольничек, всмотрелась… И пальцы вдруг задрожали, кусок картона запрыгал в них и чудом не выпал на землю.

– Но… как? Откуда она у вас?

С фотографии на Нину смотрела она сама – молодая, смеющаяся, раскинувшая руки в танце. Это была одна из тех карточек Нины Молдаванской, которые перед войной продавались в магазинах и сотнями ходили по всему Петербургу. Та самая, с заломленным углом и потёртыми краями, которую Нина видела у Наганова: он носил её в кармане с осени четырнадцатого года – первого военного года, когда он впервые увидел певицу Молдаванскую. Он солдатом отправлялся тогда на фронт. Семнадцатилетняя Нина выступала перед полками на Варшавском вокзале. Она не помнила об этом – столько было тогда этих выступлений, столько солдат, офицеров, даже генералов… Сейчас карточка была наполовину измазана чем-то буро-коричневым, так что видны были только голова юной артистки и одна рука.

– В чём это она вся? – машинально спросила Нина… И тихо ахнула, не дождавшись ответа.

– Господи… Максим… Боже мой, он… Товарищ Приходько, что с ним, он… он жив?!

На лице напряжённо следящего за ней молодого чекиста появилось явное облегчение.

– Ну вот, хорошо. А то я боялся, что глупость делаю. Я вас увидел на этой карточке и сразу узнал.

Нина почувствовала, что у неё темнеет в глазах и постыднейшим образом дрожат колени. Она знала, что Наганов никогда и никому не показал бы этой карточки, не рассказал бы о ней. С трудом переведя дыхание, она глухо спросила:

– Что с ним, скажите? Это его кровь?

– Да, – серьёзно ответил Приходько, глядя поверх головы Нины в исчерченное голыми ветвями небо. – Мы знали, конечно, что у Штопора имеются сообщники, но не думали, что они так быстро сгребутся в кучку. Нас обстреляли в Охотном, когда мы второй раз из «Савоя» возвращались. Мне повезло, только фуражку пробили да личность вот царапнули немного. А Максим Егорович… Откуда только узнали, с-сволочи!

– Он жив? – закрыв глаза, снова спросила Нина.

– Полчаса назад был жив, – хмуро сказал Фёдор. – В больнице сейчас. Карточку мне в приёмном покое отдали вместе со всем остальным, я глянул и сразу вас узнал. Ну и вот… решил всё же за вами поехать. Потому как всё может статься, а у него, кроме вас, никого нет…

– Господи, да едем же, Фёдор, едем скорее, сколько можно болтать?! – вдруг отчаянно вскричала Нина, захлопывая тяжёлую дверь машины, на которую опирался Приходько, с такой яростью, что чекист чуть не упал. – Садитесь, и быстрей, черти бы вас взяли!!!

Через минуту дребезжащий автомобиль, распугивая рёвом мотора ребятню и бороздя лужи, нёсся вниз по Солянке. Фёдор ловко вертел баранку, изредка поглядывал на сидящую рядом женщину. Нина, не замечая этого, смотрела прямо перед собой, губы её были плотно сжаты. По бледной щеке медленно, словно нехотя, ползла одинокая слеза.

Под высокими, гулкими сводами приёмного покоя было пусто, и вбежавшая внутрь Нина замерла, растерянно оглядываясь. Но вошедший следом Приходько уверенно повлёк её за собой по длинному коридору.

У крайней двери сидел на табуретке пожилой красноармеец в сбитой на затылок фуражке. При виде Приходько он поднялся.

– Что там? – кивнув на закрытую дверь, спросил Фёдор.

– Пока всё так же, – удручённо ответил тот. – Доктор у него. А это, стало быть, супруга прибыла?

– Да, да, – торопливо, опередив запнувшегося Фёдора, сказала Нина. – К нему можно, товарищ, миленький?

– Так не мне решать-то… – Солдат крякнул, снова растерянно глянул на Приходько. – Как товарищ доктор распорядятся…

– Надо подождать, Антонина Яковлевна, – отрывисто сказал тот.

Нина кивнула, обхватив плечи руками, отошла к высокому окну и застыла там неподвижно, как статуя, вся залитая блёклым светом. Приходько и солдат переглянулись, молча, не сговариваясь, полезли за папиросами.

Доктор появился через десять минут – усталый человек с желтоватым, худым лицом и нескладной фигурой, на которой мешком висел застиранный халат. Приходько и солдат вскочили. Нина резко обернулась от окна.

– Более ничего сделать невозможно, – сухо сказал врач, обращаясь к Приходько. – Пули мы, слава богу, извлекли, все четыре, но кровопотеря очень большая… И проникающее ранение печени к тому же… Теперь только ждать. Организм молодой, сильный… Надежды, впрочем, мало.

– Доктор, можно к нему? – хрипло спросила Нина. – Я его жена, пожалуйста, пустите…

– Жена? – Врач, только сейчас заметив Нину, без особого интереса посмотрел на неё из-под круглых очков. – К нему, гражданка, сейчас нет смысла входить, он без сознания. Поезжайте лучше домой, мы вам сообщим, когда будет нужно. Здесь вам делать нечего.

– К чёртовой матери! Я не поеду домой! – взорвалась Нина. – Никуда я отсюда не поеду! Сяду вот здесь и буду сидеть, пока он в себя не придёт! И не выгоните! Нет такого закона, чтобы жену от мужа раненого выкидывать! – Она решительно уселась на широкий подоконник, скрестила руки на груди и с вызовом посмотрела на мужчин. Фёдор озадаченно поскрёб затылок под фуражкой, покосился на врача.

– Доктор, это артистка известная, цыганка, Нина Молдаванская…

– А-а… То-то ваше лицо, гражданка, мне знакомо! – на осунувшемся лице врача появилась слабая улыбка. – «Савой»? «Усталые изломы поцелуев»?

– Да, да! – с надеждой сказала Нина. – Пожалуйста, разрешите мне остаться! Я никому не буду мешать, тихонечко тут посижу…

– Ну, что ж… Хотя, повторяю, смысла нет. – Доктор снова внимательно посмотрел на Нину. – Подите сейчас в сестринское, помойте руки и получите халат. Обувь придётся снять. Вечером придёт другой врач, скажете, что я позволил.

– Я могу чем-то помочь?

– Совершенно ничем. Просто сидите, если вам угодно. Если пошевелится, придёт в сознание, позовите дежурную сестру, стол в конце коридора.

– А… скоро он может очнуться?

– Вот уж не знаю. Возможно, через час, возможно, завтра. Возможно, что и вовсе… Вам надо быть готовой ко всему, проникающие ранения – вещь опасная. Я сейчас скажу, чтобы вам принесли стул.

– Мы уж тогда поедем, Антонина Яковлевна, – немного смущённо сказал Фёдор, покосившись на закрытую дверь палаты. – Что толку, коли мы тут всем стадом пастись будем… Служба не ждёт, нам бы теперь этих гадов отловить, что Максима Егорыча подбили… – Его мальчишеское лицо вдруг стало жёстким, сумрачным, он с силой ударил кулаком по стене. – У, мр-рази… Лично каждому в башку пулю вгоню, клянусь, вот чтоб мне мировой революции не дождаться! А вы, ежель чего, сейчас на Лубянку телефонируйте. Скажите, что вы Наганова жена, из больницы… Да я всё равно вечером или сам заеду, или вот Жильцова пришлю.

– Спасибо, Фёдор, будьте осторожнее, я вас прошу… – Нина уже бежала вслед за уходящим врачом по пустому коридору, и конца её фразы Приходько не услышал. Он проводил глазами её стройную, затянутую в чёрное фигуру, чему-то вздохнул, махнул рукой Жильцову и зашагал к выходу.

Через пять минут Нина, стягивая на груди выданный халат, осторожно вошла в палату в сопровождении врача. Тот обменялся несколькими тихими словами с поднявшейся ему навстречу сестрой, и оба удалились. Когда дверь закрылась, Нина очень медленно, словно боясь разбудить спящего, подошла к койке.

Максим лежал на спине под серым казённым одеялом. Подушка была высокой, и Нине хорошо видела его запрокинутое, бледное лицо с закрытыми глазами, на котором явственно обозначилась некрасивая борозда шрама. Приблизившись, Нина осторожно коснулась его пальцами и невольно вздрогнула: лоб Наганова показался ей ледяным. «Господи, нет… Неужели?..» – Страх острой судорогой сжал горло. Но, приглядевшись, Нина увидела, как чуть заметно бьётся сизая жилка на его шее, и от резкого облегчения снова стало горячо глазам. Нина села на стул возле койки, вгляделась в лицо Максима, не решаясь дотронуться до него и усмехаясь сквозь слёзы: «Какова жена… Прикоснуться боится. Вот он очнётся, откроет глаза, меня увидит и спросит: «А что вы здесь, гражданка Баулова, делаете?» Хороша я тогда окажусь…» Но в глубине души она знала, что готова на что угодно, лишь бы мысли её сбылись, лишь бы он только открыл глаза – и какая уже разница, что он тогда скажет… «Господи… Я же вчера ещё не думала о нём, не вспоминала! – в смятении думала Нина, не сводя глаз с запрокинутого на серой подушке лица. – Что мне до него? Почему я, как сумасшедшая, сюда кинулась, почему реву сейчас белугой? Ох, да что же это такое, ничего не понимаю… Но это пустяки, ерунда всё… Только бы жив был, только бы жив! Господи, да что же я – влюблена, что ли? Ох, нет, быть не может… Только о таких глупостях и думать сейчас… Но… У него же, кроме меня, никого нет… Никого…» И, вспоминая сейчас эти слова, мельком сказанные Приходько, Нина уже твёрдо знала, что это правда и что у неё самой тоже нет никого ближе этого человека, защиту и незримую поддержку которого она так явно чувствовала всё это время.

«Да, только он… Он один, и больше – никого… Цыганам на меня наплевать, мамы нет, отца тоже, Дина далеко… Только он… Господи, только бы выжил!» Нина решительно вытерла глаза, придвинулась к койке. Поколебавшись, нашла под одеялом сухую, холодную руку раненого. И прошептала сдавленно, преодолевая судорогу в горле:

– Ты держись, Максим… Ради бога, держись… Не бросай меня одну.

Примечания

1

Боже мой (цыганск.).

2

Сестрёнка (цыганск.).

3

Для нецыган (цыганск.).

4

Ребята (кишинёвский диалект цыганского языка).

5

Кишинёвцы – группа бессарабских цыган, появившаяся в России во второй половине XIX века.

6

От «лубни» – шлюха (цыганск.).

7

Слышишь (цыганск.).

8

Я цыган, люди, укройте, прошу вас (фраза на кишинёвском диалекте цыганского языка).

9

Котляры (самоназв. – кэлдэраря) – этнографическая группа румынских цыган, пришедших в Россию в конце XIX века. Диалект котляров схож с диалектом кишинёвцев.

10

Пропали мы (цыганск.).

11

Парень (цыганск.).

12

Старик, дед (цыганск.).

13

Путешествующий вор-карманник.

14

Боже мой, Меришка, он на меня смотрит! (цыганск.)

15

Где, что ты? Он спит! (цыганск.)

16

Да я тебе говорю – смотрит! Ай, я боюсь! (цыганск.)

17

Дура, чего боишься?! Съест он тебя? Посиди с ним, я сейчас (цыганск.).

18

Хорошо (цыганск.).

19

Русский цыган (цыганск.).

20

Ты жена ему, говоришь? (цыганск.)

21

А где твоя рубашка, покажи! (цыганск.)

22

Брат! (цыганск.)

23

Чёрненький (цыганск.).

24

Добытчицу (цыганск.).

25

Девчата!!! Выходите! (цыганск.)

26

Железные путы для лошадей (цыганск.).

27

От цыганск. «ракли» – девушка-нецыганка.

28

Сукин сын (груз.).

29

Смотрите-смотрите (цыганск.).

30

Сукины дети (цыганск.).

31

Сэрвы – этническая группа украинских цыган.

32

Боже, я умираю, боже мой (цыганск.).

33

Брат (кишинёвский диалект цыганского языка).

34

Будь счастлива, сестра! (приветствие на кишинёвском диалекте цыганского языка)

35

Дубинка, с которой кишинёвцы ходили на кражи.

36

ЧОН – части особого назначения. Формировались на местах из «идейно выдержанных бойцов», действовали в тесном контакте с ВЧК.

37

Смотри (цыганск.).

38

Русская идёт! Баба Настя, к нам русская идёт! (цыганск.)

39

Что будем делать, цыгане? (цыганск.)

40

Возьмём русских детей? (цыганск.)

41

Будь счастлив, Илья Григорьич! Как твои лошади? (цыганск.)

42

Слава богу (цыганск.).

43

Смотрите, ребята, он всё помнит по-цыгански! Год прошёл – а он помнит! (цыганск.)

44

Спой (цыганск.).

45

Прячьте русских детей, красный начальник пришёл! (цыганск.)

46

РАБИС – профсоюз работников искусств в начале 20-х годов XX века.

47

«Болгарами» русские цыгане называли румынских цыган-котляров. Котлярки могли носить кофты с глубокими вырезами, открывающими грудь.

48

Хватит! (цыганск.)

49

Здымари – предатель, стукач (цыганск.).

50

Правда (цыганск.).

51

Беркуло, братец, выйди! Русский парень пришёл, спрашивает тебя! (кишинёвский диалект цыганского языка)

52

Вставай! Русский говорит, что знает тебя! И какой-то цыган с ним! (кишинёвский диалект цыганского языка)

53

Ты цыган, дружище? Из каких? (фраза на кишинёвском диалекте цыганского языка)

54

Русский цыган, из прохарей. Я Мардо. Слышал? (цыганск.)

55

Кастрюльщики – насмешливое название цыган-котляров, зарабатывающих изготовлением медной посуды. Диалекты котляров и кишинёвцев похожи.

56

Цыгане! Девчата! Выходите! Пусть русские посмотрят! (цыганск.)

57

Скажи, дура, скажи русской, что это махновцы тебя заковали! Девчата, скажите! (цыганск.)

58

Дед, бабушка, не бойтесь! Они мне ничего не сделают! Я всё равно убегу! Я замуж выйду! (цыганск.)

59

Отстань (цыганск.).

60

Я цыган. Я твой язык не понимаю. Не знаю, что ты хочешь (цыганск.).

61

Не бойся, мы с тобой убежим (цыганск).

62

Фартук и платок носили замужние цыганки.

63

Что мне ей сказать? (цыганск.)

64

Хочешь, я скажу, что ты не хотел? (цыганск.)

65

Я скажу, что ты цыган глупый, неучёный, что тебя русские воры убить хотели? Что хотели твоих жену и детей убить? (цыганск.)

66

Но зачем, зачем, они тебя убьют (цыганск.).

67

Всё равно убьют, глупая. Что сделаешь? Не плачь (цыганск.).

68

Падай на землю, как мёртвый! Падай, говорю тебе! Я знаю, что говорю, падай! Послушай, я прошу тебя, Беркуло, золотой мой (цыганск.).

69

Стукач, доносчик (на кишинёвском диалекте цыганского языка). Русские цыгане употребляют в том же значении слово «здымари».

70

Хорошо, девочка. Сделаем с тобой вместе? (кишинёвский диалект цыганского языка)

71

Иди ко мне (цыганск.).

72

Что ты говоришь, я не понимаю? (цыганск.)

73

Не верь ей (цыганск.).

74

Давай, дурак!!! (цыганск.)

75

Красные (цыганск.).

76

Влахи – этническая группа украинских цыган.

77

Иди сюда, собака!!! (цыганск.)

78

Жердь, которая держит шатёр.

79

С богом! (цыганск.)

Content

Анастасия Туманова
Цыганочка, ваш выход!

Примечания