Анна Ярошевская

Людмила Гурченко

Быть не как все!

Счастливое детство

«Дорогая Леля, если орел — пусть будет Алан, а если девочка — Люси!» — так было сказано в записке, которую Елена Александровна, будучи в роддоме, получила от мужа 12 ноября 1935 года.

Выбор именно на эти имена пал неслучайно. Как только мама Людмилы Марковны оказалась в роддоме, папа, Марк Гаврилович, чрезвычайно нервничая, побежал в кинотеатр. В то время особой популярностью у зрителей пользовалась американская приключенческая кинокартина «Акулы Нью-Йорка». Главный герой фильма, потрясающий красавец и сердцеед, Алан спасает свою возлюбленную по имени Люси, совершая по ходу киноленты необычайные и опаснейшие трюки. Вот так Марк Гаврилович, совершенно потрясенный увиденным, твердо определился с выбором имени для своего ребенка.

— Люси? В нашей стране нет такого имени! Есть только старославянское имя Людмила, что означает «людям мила». Также популярны такие имена, как Искра, Октябрина, Владлена, Сталина, Ноябрина, Кима, Мюда… — возразили Марку Гурченко в роддоме.

— Это как? Мюда? Нет уж! Пусть уж лучше она будет Людмилой — на радость людям! — решил глава семейства. И кто бы мог подумать — он не ошибся!

Мама Леля, как ее ласково называл Марк Гаврилович, и маленькая Люся приехали домой на извозчике — такси в городе Харькове в 1935 году не было. Семья проживала в небольшой комнатке большого дома № 17, находившегося на Мордвиновском переулке. Несмотря на то, что комната была подвальной и всего с одним окном, Людмила Марковна, вспоминала время, проведенное в ней, с необычайной теплотой и трепетом. Это единственное окно нередко служило ей своеобразным развлечением — порой она разглядывала ноги прохожих — так как это единственное, что можно было рассмотреть, глядя из практически подвального помещения, и пыталась угадать по ним своих соседей. Еще одним увлечением малышки являлось, как нередко потом говаривала сама актриса, «выступления», за которые ей полагались вознаграждения — в данном случае это были конфеты из неисчерпаемого запаса верхней полки буфета.

Будучи рожденной не только в музыкальной семье, но и «в музыкальное время», как не единожды отмечала сама артистка, творчество играло в семейной атмосфере особую и неповторимую роль. Папа прекрасно играл на гармошке, являлся массовиком-затейником, организовывал вечера, утренники и мероприятия в школах, на заводах и фабриках. А мама, всегда помогала ему в этом. Песни, пляски, музыка, являющиеся неотъемлемой частью профессиональной деятельности родителей, плавно и гармонично перетекали и в обыденную жизнь. Маленькая Люся, как губка, впитывавшая все советы и наказы Марка Гавриловича по актерскому и не только мастерству, обожала петь, танцевать, удивлять «зрителей» в лице соседей или друзей семьи и, конечно же, радовать своих родителей.

Бывало, придет в гости кто-то из друзей семьи или товарищей и тут же следовало:

— Э! Куда же ты бежишь? Не спеши! Всех дел не переделать! Подожди, сейчас Люся тебе концертик устроит!

И начинался настоящий концерт-представление! Люся тут же взбиралась на стул, стоящий непременно в центре комнаты и начинала рассказывать стихотворение:

— Жук-рогач, жук-рогач — самый первый силач;

У него, у жука, на головушке — рога!

При этом, когда звучало слово «рога», было необходимо тут же приставить к голове пальчики — имитируя как бы «рожки жука». Также Люся не забывала, как учил папа, «пошире открывать глаза и весело улыбаться».

А после стихотворения следовала песня «с чечеткою» под аккомпанемент папы, смех и аплодисменты «зрителя»:

— Эх, Андрюша, нам ли быть в печали? Возьми гармонь, играй на все лады! Так играй, чтоб горы заплясали! Чтоб зашумели зеленые сады! Х-ха!

Марк Гаврилович нередко восклицал:

— Быть Люсе актрисой! Это как закон! Все песни на лету схватывает! Аккурат, актриса!

Необычайно радушные и веселые люди, гостеприимные хозяева очень любили устраивать праздники и вечерние посиделки, приглашая друзей и соседей. Как только кто-то переступал порог их дома, глава семьи непременно обращался к семье: «Ну, девки, гость пришел! Лелечка, давай на стол, да, побыстрей! Чтобы все было как на Первое мая!»

Праздник Первого Мая был особенным! Все собирались на демонстрацию, непременно красиво и празднично одеваясь. Папа Марк, весь в белом, возглавлял демонстрационную колонну, играя на гармошке, а мама, надев белую юбку, майку и берет, тоже белого цвета дирижировала хором. Все собравшиеся пели и веселились. Казалось, счастью нет предела, а грустных и немолодых лиц и вовсе быть не может. До войны все и все были веселыми и молодыми. Люсе на тот момент было 5,5 лет — так мало для ребенка, которому еще предстояло пережить чудовищное время войны.

И началась война…

Лето 1941 года началось для Люси ярко и беззаботно. Весь детский сад переехал на летний период в Олынаны, что под Харьковом. Надо сказать, Людочка очень любила своих воспитателей, всю свою группу, да и вообще, ходить в детский сад. На всех утренниках она, как и полагается, блестяще выступала, пела песни, танцевала, а на новогоднем утреннике и вовсе была Снегурочкой. Воспитатели не раз говорили ее отцу: «Люся — будущая актриса! Не иначе!». На что Марк Гаврилович гордо отвечал: «Да! Люся в обязательном порядке! Так и будет!».

Однажды, ясным летним утром всех детей повели в лес на прогулку. Там было очень весело и красиво, на обратном пути все возвращались с улыбками на румяных лицах и с букетами ромашек и сиреневых колокольчиков. Вечером все дети в срочном порядке были эвакуированы в Харьков. «Война… Гитлер… фашисты… Родина… Россия… Сталин!» — вот те слова, которые в сумбурном порядке кружились в Люсиной голове, и которые слышались, казалось бы, отовсюду.

После первых бомбежек, отец решил пойти с дочерью в город. Мать была против:

— Марк, зачем Люсю брать с собой? Там могут быть убитые! Зачем ребенку видеть это все?

— Лелечка, детка моя, это жизнь! Пусть она своими глазами увидит все: и хорошее и плохое! — ответил глава семейства, глядя на едва увядший Люсин букетик, который она привезла, и который совсем недавно был полон жизни!

В центре, на площади Тевелева, стоял теперь уже разрушенный Дворец Пионеров. «А как же красненькие рыбки? Что с ними? Успели ли их спасти?» — подумала Люся. Напротив дворца был расположен Городской Пассаж. Раньше он был похож на сказочный дворец, сколько света и сколько цвета было там! Теперь же он был практически стерт с лица земли. Ах, как же любила Людочка ходить туда вместе с мамой! Какие эмоции дарили подобные прогулки! Сравнить их можно разве только с Первым Мая! На пути к дому, по улице Сумской, недалеко от ресторана «Люкс», лежала раненая женщина, а около другой стены сидел Андрей. Его смертельно ранило осколком. Он был мертв. «Как это странно! Был живой человек, а теперь его нет!» — думала Люся, впервые осознавая, что такое смерть.

Марк Гурченко добровольно ушел на фронт. У него был непризывной возраст, а также инвалидность — две грыжи на животе. Таким вот образом сказалась работа на шахте. Операция ему не помогла, более того, строго запрещалось поднимать тяжелые вещи. Но, Марк Гаврилович, несмотря на запреты, то и дело брался за тяжести, одна только его гармошка весила 12 килограммов. Елене Александровне на тот момент было всего 24 года, она очень боялась остаться без супруга и переживала его добровольное решение защищать Родину:

— Марк, что же нам делать? Что с нами будет? Я боюсь!

— Не бойся, Лялюш! Ты умная девка! Все сможешь, а дочь тебе поможет! Не бойся! Жизнь есть жизнь! А я больше не могу ждать! Пойду защищать страну. Ну, с Богом…

Уходя, он забрал с собой гармошку. Ну, как? Как же без нее? И, казалось, с папой и с этой задушевной гармонью ушло детство, ушла беззаботность и то ощущение, первомайское ощущение жизни и грядущей радости!

После того, как папа ушел, Люся вместе с мамой стала в очередь на эвакуацию. В первую очередь, эвакуировали фабрики, заводы и предприятия. Родители числились за Филармонией, имеющий строгий и ограниченный лимит на эвакуацию. Люся и Леля просидели на вокзале с чемоданами несколько часов, после чего, оставив всякую надежду, вернулись домой.

Люся, частенько стоя на балконе, наблюдала за немецкой частью и ее жизнью. По утрам немцы делали зарядку и бегали по кругу. Через год Люсе предстояло поступить в первый класс. Она и сама еще 10 лет будет бегать по этому самому кругу на уроках физической культуры. А пока шла война… и пока девочка наблюдала, как немцы строятся, читают приказы и распоряжения, едят из котелков. По вечерам они играли на губной гармошке, пели, обнявшись, и очень громко и заливисто смеялись. «И что же в этом смешного? Почему им весело?» — недоумевала будущая артистка.

Так, однажды, продолжая свой «контроль за обстановкой», Люся увидела, как один немецкий солдат направился со своим котелком куда-то в сторону. Нагнувшись, сколько есть сил, девочка поняла, что этот самый котелок был отдан ребенку. Немедленно спустившись вниз, на улицу, Люся увидела целый ряд детей, стоявших в очереди за «проявлением доброты немца», не иначе! Уже на следующий день там была и она, скромно держа в руках маленькую кастрюльку.

Тут же вспомнились папины слова: «Дочурка, ничего и никого не бойся! Делай свое дело! Не бойся! Актриса не должна бояться — она должна «выделяться»! Пусть другие молчат и боятся, а ты — должна выделиться! В обязательном порядке! Это твоя профессия, детка моя!».

Делать нечего! Стоять и жалобно смотреть, выпрашивая взглядом? Нет! Надо зарабатывать! Надо «выделяться»!

Тут немцам на ужин получили свои вечерние порции. Мммм… это ароматный фасолевый суп! Как же хотелось есть! Люсю трясло от неизвестности и желания что-то предпринять! Непременно!

— Расцветали яблони и груши, поплыли туманы над рекой, выходила на берег Катюша, на высокий берег, на крутой! — слышался дрожащий, но в то же время сильный и мощный детский голос.

Зрители, в лице немецких солдат, аплодировали. Люсе было приятно! Как давно никто не «благодарил» ее за блестящее выступление, за «концертик»! Домой она возвращалась счастливая, и с кастрюлькой, доверху наполненной супом. У Люды появилась уверенность, что теперь она маму не оставит голодной! Теперь она тоже будет работать. И зарабатывать!

Кроме того, именно этот период научил девочку разбираться в людях, понимать кто добрый, а кто — нет. Молодым немцам не стоило попадаться на глаза, некоторые из них демонстративно на глазах у голодной детворы выбрасывали свою еду в мусорные контейнеры, а вот среди тех, кто постарше, наоборот, встречались весьма добрые солдаты, которые оживлялись при появлении артистичной Люси. Они даже именовали ее на свой манер — Лючия.

23 августа 1943 года настал долгожданный день — в Харьков вошла Красная Армия. За полгода она словно полностью переродилась — танки, машины, солдатские формы, как «с иголочки», новые скрипучие сапоги. Жители дарили солдатам огромные букеты акаций. Этот чудный запах был повсюду! Запах освобождения!

Школьные годы

1 сентября 1943 года Люся потупила в первый класс школы № 6. Это была украинская школа, находившаяся практически под балконом дома, русская же находилась в нескольких кварталах от дома. Все предметы, как и полагается, велись на украинском языке. Поначалу Люся с трудом понимала слова учительницы, а иногда ее речь и вовсе вызывала смех у детей.

Эта школа была подготовлена к занятиям всего за одну неделю. Парты, доска, книги, учебники, тетради, даже мел — не было ничего. В то время требования в школах были нестрогими — Люся готовила уроки редко или вообще не готовила.

Мама, Елена Александровна, устроилась на работу в кинотеатр имени Дзержинского. Она была ведущей джазового оркестра, который выступал перед публикой перед началом каждого киносеанса. Не удивительно, что Люся после занятий в школе тут же отправлялась в кинотеатр, приводя с собой полкласса. Такие картины, как «Иван Грозный», «Истребители», «Аринка», «Два бойца» и, конечно же, «Большой вальс» они смотрели не один десяток раз. Все киношные песни, все диалоги, все мотивы закадровой музыки — Люся знала все практически наизусть. Именно кино — источник тех мелодий, которые она подолгу напевала. А Карла Доннер… Ах, как же она была красива, как она была прекрасна! И как прекрасен был ее высокий голос. Люся то и дело напевала ее партии, воображая себя великой актрисой.

Девочку однажды даже выгнали из класса, потому что она уснула прямо на уроке, а во сне она напевала любимые мелодии и партии. Она даже не заметила, что спит. Она пела! Просто пела! Она жила!

— Гурченко! Вышла из класса! В коридоре и допоешь! Что же это такое? Поет, танцует… — ворчала учительница.

А осенью 1944 года Люда поступила в музыкальную школу имени Бетховена. Накануне этого значимого события для будущей артистки, Марк Гаврилович прислал посылку — юбочку и блестящую кофточку, с рукавами-фонариками. Нарядная Люся, да и еще с огромным белоснежным бантом на голове предстала перед экзаменационной комиссией.

Когда они с мамой вошли в здание музыкальной школы, то увидели целую очередь ребятишек и их мам или бабушек. Ожидая своего «часа» Люся очень нервничала, параллельно изучая правила приема: спеть песню, повторить музыкальную фразу, которую играли на фортепиано, отбить в ладоши представленный ритм. «Всего-то!» — подумала девочка, но нервничать, тем не менее, не переставала. Ребятишки в качестве песни исполняли что-то вроде «Чижика-пыжика» или «В лесу родилась елочка». Возмущению будущей актрисы не было предела! Как такое возможно? В девять лет пора знать вещи и посерьезнее!

Когда же подошел черед Люси, она задала вопрос комиссии:

— Что пожелаете услышать: лирическую композицию, патриотическую или о любви? Могу исполнить песню с жестикуляцией!

— С жестикуляцией — манерно повторила девочка.

— Это интересно! Ну что ж, давайте с жестикуляцией! — оживилась комиссия.

Люся, как и полагается опытной певице, профессионально откашлялась и запела «Витю Черевичкина». Когда она закончила выступление, все сидящие в комиссии лежали от смеха на столе. Тут же она вспомнила совет своего отца «Дуй свое!» и, не дожидаясь слов, запела самую взрослую песню из своего «репертуара» — «Встретились мы в баре ресторана»: «Где же ты теперь, моя Татьяна, моя любовь и наши прежние мечты…» Потом раздались гулкие и звонкие аплодисменты и безоговорочный прием в музыкальную школу.

Мама такой творческий порыв дочери не одобрила: «Люся, ну зачем ты пела последнюю? Все и так хорошо шло! Это песня совсем взрослая!». Но сама Людмила навсегда запомнит то внимание, то удивление комиссии, ту толпу зрителей, собравшихся, чтобы посмотреть на такую смелую и такую талантливую девочку.

1945 год. Война закончилась. Во всех ближних дворах то и дело слышались то радостный смех, то задушевные песни, то плач, то звуки баяна, гитары — так встречали вернувшихся с войны мужей, сынов, женихов. Двери такой вечеринки были открыты для любого прохожего — приглашали всех! И все радовались! Только Марка Гавриловича все не было — а уж сентябрь на дворе.

В ту ночь Люся по привычке спала с мамой. Вдруг послышался сильный стук в дверь.

— Кто там? — спросила Елена Александровна.

— Лелечка, открывай! это Марк Гаврилович, защитник Родины пришел! Не бойтесь!

Мама поспешно отодвинула засов, повернула ключ в замке. Один раз, второй…

— Так, кто дома?

— Люся!

— Люся? — сказал отец и подошел к дочери, взяв ее на руки. — Ух, какая большая стала! Как выросла, моя дочурка! Как я скучал! Только о дочурке и думал! Клюковка моя, и что ж это ты в этакого сухаря превратилась, а? Вот мать до чего довела мою богиньку!

— Марк! Я ведь тоже, как и все, еле держусь!

— А кто это тут курил?

— Это я…

— Эх, кума, ну держись… Все ты затуманиваешь, а ребенок совсем как тростинка! Ничего, моя ласточка, твой папа вернулся с Победой, теперь все будет хорошо! Поезд еще вчера пришел в девять часов, насилу дождался!

Тут же папа шепнул Люсе на ушко: «Потом мне все про нее расскажешь!».

Как счастлива была Люся снова видеть своего папу, свою опору. Именно его ей не хватало все эти годы. Именно его облик в памяти помогал жить и надеяться, что все образуется, что все счастье только впереди, надо не стоять на месте, а идти «дальше». Папины советы оптимизма не прошли для Люси даром. Всю свою дальнейшую жизнь, в самые сложные ее периоды, ее будет согревать только намертво закрепившиеся в сознании фразы и наставления.

Военное время своим детям преподало неплохой жизненный урок. Урок выживания, если уж быть точным. Люся была развита не по годам: с не свойственной для ребенка быстротой она легко и без труда ориентировалась в любой новой и неизвестной обстановке, приспосабливалась к различным сложностям. Но, с другой стороны, отметки в школе совсем не радовали. Физика, химия, математика… Все было упущено. Как бы Люсе не объясняли устройство радио, она все никак не могла полностью осознать принцип его работы. Ну как такая маленькая коробочка может вмешать в себя целый мир и транслировать голоса и музыку? И даже это передалось ей от отца — в арсенале только творчество и любовь к музыке.

В перечень интересов Люси входило ровным счетом только то, что имело непосредственное отношение к будущей профессии. То, что нравится — мое, что нет — прочь! Зачем вбивать в голову то, что совсем неинтересно?

И вот на носу выпускные экзамены. Это была пора абсолютной молодости, беззаботное и самонадеянное время. А что экзамены? Химия, математика, физика — все запущено. Да, и впрочем, хоть объясняй, хоть не объясняй — все без толка! Отличные знания только лишь в области русской классики. Что же делать? Только то, что интересно, только то, что получается лучше всего!

Доверие

На протяжении всей жизни очень многое может происходить впервые. Первая надежда, первое разочарование, первое падение, первая вера и первое воскрешение. Это касается таких сфер, как дружба, любовь, творчество… А затем уже вместе со всем жизненным багажом приходят сила, опыт и воля.

Так было и у Люси. Если чему-то суждено было случиться, то оно случалось просто так, без какой-то явной причины. Проучившись до десятого класса, одноклассницы Люся Гурченко и Мила Гитштейн были совершенно разными людьми, относившиеся друг к другу довольно равнодушно. И тут, ни с того ни с сего, они стали самыми близкими людьми. Кто их сблизил? Кто совершил это толчок? Наверное, просто время подошло… Они даже родились в один и тот же день — 12 ноября 1935 года.

— Одним словом, сестры! И в один день родились, и даже в один год! Вот чудеса! Милашка, это неспроста! Какая-то сила есть! — говорил Марк Гаврилович Люсиной подружке.

А ведь он был прав. Люся с детства мечтала о брате или сестре. А Мила стала для нее практически родным человеком. Да и не только для нее. Вся ее семья воспринимала подругу дочери как свое чадо. Мама Леля ласково называла девочку Милкинсом, а папа — Милашкой. Бывало, он гладил ее по голове и приговаривал:

— Ишь ты какая! Какие у тебя волосы! Как у медведя! А нашей Люськи, как у воробья!

Их дружба была особенной. Пожалуй, одно только слово могло охарактеризовать всю ее сущность. Это слово — доверие. Как здорово, когда есть уверенность в человеке, уверенность в том, что он никогда не соврет, не предаст. Тогда живется широко и спокойно, а дружба не зависит и не колеблется ни от чего. Тогда отношения — всегда на первом плане, а все остальное — не имеет значения.

До 1954 года все харьковские школы были раздельными. На школьные вечера нередко приглашали мальчиков из другой школы. Это было событие! Но папа, Марк Гаврилович, категорически запрещал дочери общаться с мальчиками. Ни о какой дружбе не могло быть и речи!

— Это, дочурка, пустое дело! Сначала тебе надо выучиться. Как только получишь образование — сама себе жениха выберешь. У тебя еще столько их будет, что до самого Киева не переставишь! Я вот не слушал своего батьку, гулял с девками… Эх… — поучал Люсю отец.

После таких папиных слов Люся сразу же представляла целую вереницу поклонников. Но на данный момент ее пока не было. Появился только один и то на двоих с Милой. Его звали Толик. Они познакомились на школьном вечере, после которого он проводил Люсю и Милу домой. Так они и шли «борзой тройкой» — Толик посередине, а девочки по бокам. Их общение не закончилось и после того вечера — они подружились. Так и продолжалось. Сначала надо проводить домой Люсю, а потом Милу. Милашку родители за дружбу с мальчиками не ругали, поэтому, подходя к своему дому, Люся быстренько становилась рядом с подружкой, мол, Толик больше гуляет с ней, с Милочкой. И родители уже не могли ни к чему придраться.

А Толику было весело с девчонками. Он не пропускал ни одного «свидания». На встречу Мила и Люся всегда приходили заранее и, спрятавшись за деревом или каким-нибудь зданием, ждали прихода «жениха», а когда тот приходил, они специально пережидали несколько минут, мол, опоздали… Потом, конечно, извинялись, но интригу сохраняли. В общем, «тройка» наслаждалась обществом друг друга. Люся с Милой то и дело что-то очередное выдумывали, что-то инсценировали, читали по ролям модные стишки, зачитывали заранее подготовленные монологи, веселились. А Толик в основном молчал или громко смеялся, глядя на смешных подруг.

— Прекратите мне эту «тройку»! — возмущался Люсин папа.

Но встречи все равно продолжались. И вот однажды, друзья по привычке провожали Люсю домой. У порога дома ее ожидал папа. Люся подозревала, что он опять начнет говорить. Толик, увидев выражение лица Марка Гавриловича, поспешно пожал подружкам руки и шмыгнул в ближайший переулок. Милочка, подходя ближе к дому начала что-то тараторить, стараясь Люсиному отцу «заговорить зубы». И тут он вынул из кармана своего пиджака деревянную скалку и прошипел:

— Ну, девки, я вас просил! Я предупреждал прекратить эту «тройку»! Все! Мое терпение лопнуло! Я за себя не отвечаю! Теперь берегитесь!

Люся и Мила, взявшись за руки, побежали прочь со двора, минуя соседский палисадник и оградку. А Марк Гаврилович — за ними. Он без труда перепрыгнул все препятствия. И тут Люся оцепенела: рядом нет Милы. Побег потерял всякий смысл. Даже папа остановился. Казалось, что он уж и позабыл, зачем гнался за девочками.

— А куда Милашка делась? Как сквозь землю провалилась! Люська, вот она! А Милашка? — недоумевал Марк Гаврилович.

— Простите нас! Мы больше не будем! — тонким голосочком пропищала, словно из-под земли, Мила.

— Милашка! Где ты?

— Я боюсь, Марк Гаврилович!

А пряталась она в канализационном люке.

— Да, что ты, в самом деле? А ну давай, выходи оттуда!

— Я вас боюсь!

— Милашка, да я пошутил! У меня ничего в руках нет! Это я, чтобы вас напугать! — оправдывался испуганный отец.

В тот же вечер сам Марк Гаврилович «получил» от своей Лели:

— Это что же ты надумал вытворять? Вот придет завтра Милин отец! Она в жизни такого не видывала! Вот он тебе устроит!

Папа Милочки, разумеется, не пришел. Он даже не узнал ни о чем. Ведь она была настоящей подругой. К тому же, она прекрасно понимала, что Люсин папа относится к ней, как к родной дочери и точно также, по-отечески, ее наставляет. Даже спустя годы, когда у них у самих были дочки, папа все равно не разрешал возвращаться после одиннадцати вечера.

Когда вся семья Гурченко перебралась в Москву, первым делом, что сделал Марк Гаврилович в столичной квартире, — это самостоятельно прорубленные в стене дырки и петли. С этого момента входную дверь всегда подпирал тяжелый железный лом.

Однажды в гости наведалась Милочка. В тот день Люся не ночевала дома, а гостья ушла по своим делам. Домой она вернулась гораздо позже одиннадцати.

— Ну, где можно так долго ходить? Какие такие подруги? Какие дела могут быть в двенадцать часов ночи? Посидела, поточила лясы и все! Быстренько домой! Я тут сижу, жду ее, значит, волнуюсь… — ворчал Марк Гаврилович, нарочно медленно открывая все замки.

— У меня же есть ключи! Зачем вы запираете дверь на все эти железки? — говорила утомленная ожиданием у двери Мила.

— Ишь, ты какая! Это, брат, тебе не Харьков! Это столица! Здесь столько разного народа живет! Нет уж, деточка моя, свое добро надо уметь беречь!

Москва, здравствуй!

В 1953 году Людмила поступила во ВГИК на курс народных артистов СССР Сергея Герасимова и Тамары Макаровой. С этого момента началась совершенно другая жизнь. Жизнь в кардинально новом измерении.

На курсе Люся существенно отличалась от других студентов. В ее арсенале был огромный аккордеон, неумолимое желание петь и танцевать на экране, быть только музыкальной артисткой. Непременно.

Но у Сергея Апполинарьевича и Тамары Федоровны было свое собственное видение таланта Гурченко и его применения. Они пожелали видеть ее как актрису реалистической школы, их школы, но и не уводить из музыки, а напротив, совершенствовать свой музыкальный талант. Будучи студенткой третьего курса, Люся получила свою первую драматическую роль. Она сыграла Амалию в «Разбойниках» Шиллера. Это событие в большей мере поспособствовало тому, чтобы Гурченко стала полноценной ученицей Сергея Герасимова.

Что касается дипломного курса, над Люсей предстали роли комедийной и эксцентричной героини водевиля, музыкальной Кето из оперетты «Кето и Котэ», драматической Имоджен из «Западни» Драйзера, которая одновременно поет, танцует и играет на рояле.

Как потом нередко будет вспоминать Людмила Марковна, каждая ее роль, будь то кокетливая дамочка из «Небесных ласточек», театральная примадонна, героиня «Соломенной шляпки» или «Бенефиса», прочувствована именно так, как она могла играть, как она могла их прожить — все это благодаря пройденной школе Герасимова. Именно благодаря полученному мастерству, образы, которые сыграла Гурченко, продолжают так же порхать и кривляться, кокетничать, выкидывать этакие экстравагантные «штучки». И только Богу известно, как порой удобно прятать за эмоциями этих героинь свою собственную боль.

После школы в институте Люся чувствовала некую неуверенность в себе, какой-то намек на провал. И дело вовсе не в ее способностях как актрисы, не в плане общей успеваемости по литературе, истории и другим важным предметам, дело во внутреннем мироощущении. Внешне никто бы и не догадался. Но сама Люся все знала. Себя ведь не обманешь! Как ей самой казалось, она нередко проваливалась и спотыкалась. Осознавая весь размах знаний необычайно эрудированного Герасимова, Люда понимала необходимость в скорейшем совершенствовании своих познаний. Нужно было работать над своей речью, над своим вкусом, пересматривать жизненные взгляды и отношение к искусству. Тысячи, целые тысячи вопросов, которые переплелись в ее сознании, образуя настоящий лабиринт, из которого ей жизненно необходимо выбраться! Жизненно необходимо!

Свою первую роль Гурченко сыграла в кинокартине «Дорога правды» у режиссера Фрида, по сценарию Герасимова. Первая фраза в кино у Людмилы Марковны оказалась пророческой: «Я не за тем сюда пришла, чтобы молчать!». Но, нужно отметить, этого великая актриса и хотела: не повторять уже накопленный опыт, не идти по широкой проторенной дороге искусства, а найти свой собственный, еще неизведанный путь, ему и следовать. Всю жизнь. До самого конца.

Эта роль оказалась ценной и любимой не только для самой актрисы, но и для ее родителей. На экране лучшего харьковского кинотеатра, Марк Гаврилович и Елена Александровна пересмотрели «Дороги правды» не один раз. Для них это было прорывом дочери, ее величайшим достижением и, конечно же, небывалой гордостью. Они были поистине счастливы и за нее и за себя!

Затем последовала и вторая роль, совсем небольшая, драматическая. Фильм назывался «Сердце бьется вновь», где партнером Люси был молодой и подающий надежды, красавец Слава, впоследствии великий и народно любимый актер Вячеслав Тихонов.

А потом была «Карнавальная ночь»… Шел 1956 год. Эту картину, вошедшую уже в золотую коллекцию отечественного кинематографа, сняли в рекордный срок — всего за 5 месяцев. О таких историях обычно говорят: все сложилось. А ведь, действительно, сложилось, не иначе! Идеальная звукооператорская работа Владимира Зорина, музыкального редактора Раисы Лукиной, великолепные оркестровки Юрия Саульского. А что уж говорить о прекрасном сценарии, написанном сценаристом Поляковым! А режиссер, Эльдар Рязанов, снял, пожалуй, самую оптимистичную и живучую музыкальную картину. «Карнавальная ночь» дала зеленый свет творческому старту Людмилы Гурченко и Юрия Белова.

А начиналось все так… Еще не известная в широких кругах двадцатилетняя студентка института кинематографии Люся Гурченко пробовалась на роль Лены Крыловой. Главная задача на пробах заключалась в создании привлекательного образа современной девушки. Гурченко спела песню Лолиты Торрес из «Возраста любви». И если другие претендентки, которых также рассматривали для этой роли, пели под чужую фонограмму, просто открывая рот, то Люся пела сама. Но в тот момент главным аспектом решения была все-таки внешность актрисы. И так сложилось, что Людмилины пробы снимал помощник оператора — все было сделано наспех. А тут еще Гурченко была ко всему прочему в случайном костюме. В итоге художественный совет даже не стал рассматривать ее кандидатуру.

Но изменить ситуацию был призван Его Величество Случай. Однажды Люся шла по коридору «Мосфильма». В тот день, впрочем, как и всегда на ее лице словно было написано «Все умею! Все могу! Все хочу! Всех Люблю! Все нравятся!». И вдруг в поле зрения появился Иван Александрович Пырьев, директор «Мосфильма». Люся приподняла подбородок, манерно выпрямилась и пощеголяла. Пырьев, словно увидев диво дивное, спросил у девушки:

— Подождите! Где я вас видел?

— Наверное, в «Карнавальной ночи»! — ответила Люся. — У меня были пробы на роль Лены Крыловой!

— Да-да, я вас вспомнил! Вы еще пели…

В тот же день он привел Гурченко в павильон, где снимали другой фильм, и попросил опытного оператора об услуге.

— Потрудись над портретом! Сделайте мне человека!

И вскоре Люся уже разучивала свои реплики.

… Люся любила часто и подолгу рассматривать старые семейные фотографии. Вот молодой папа, а вот мама, такая юная и красивая, как всегда нарядная. Глядя на них, она невольно испытывала ностальгию по своей полуподвальной, но такой уютной квартире, по задушевным концертам, по теплым и дружеским разговорам. Казалось, слова «скука» или «грусть» не было! Дома всегда было весело! Удивительно здоровая и потрясающая атмосфера! Если кого-то постигала неудача или проблема, все тут же бросались на помощь. Каждый помогал, как мог, но эта помощь всегда была от души, от сердца. Все невзгоды переживали вместе! А потом… Потом нужно было идти дальше, но не по одиночке, а дружно, помогая и поддерживая друг друга. По словам Людмилы Гурченко, возможно, ее семья была сумбурной, в чем-то иррациональной, немного странной, не такой, как все, но, в то же время, чистой и порядочной, доброй и открытой. Огромная мечта стать артисткой поддерживалась отцом. Люся шла к своей цели прямо и не раздумывая. Она в это верила, и в нее верили.

Такой она и пришла в кино. Жизнерадостная, веселая, яркая, живая, с непременным желанием творить и созидать! Когда она пела «Песню о хорошем настроении» в потрясающе изящном черном платье и с белой муфточкой в руках, она была счастлива! Степень это счастья сложно описать словами, ведь Люся мечтала об этом с самого детства! И в голодное детство и военное время она не переставала мечтать — мысли о высоком предназначении только помогали выжить и вытерпеть!

«Карнавальная ночь явилась» неким итогом ее двадцатилетнего возраста. Определенное подведение итогов. На следующий день она стала совершенно другой. А такой, как прежде, не была больше никогда. Утро после выхода кинокартины на экраны страны было для нее переломным — она проснулась знаменитой, как говаривала сама актриса: «На меня обрушилась слава!».

А что уж говорить о том, что после выхода фильма Гурченко в одночасье стала эталоном образа советской девушки. Эта легкая химическая завивка, талия в 48 сантиметров, а также непременный модный атрибут — белоснежная муфточка. Каждая модница мечтала о подобном!

Расплата за успех

Год 1957. Страна готовилась открыть Всемирный Фестиваль молодежи и студентов в Москве. А на «Мосфильме» в срочном порядке заканчивали работу над фильмом «Девушка с гитарой». Согласно приказу министра, фильм должен был содержать сцены съемок фестиваля. Так и было — поправки в сценарий вносили на ходу.

Во время перерыва к Людмиле подошел директор картины и сообщил, что очень скоро за ней прибудет машина из министерства. Люся спокойно восприняла эту информацию. А что? «Карнавальную ночь» Министерство культуры одобрило, более того, с их стороны не единожды звучали пожелания снять еще одну такую же потрясающую музыкальную и жизнерадостную комедию. И Люся полагала, что разговор опять коснется этой темы. В общем, ничто не предвещало беды. «Завтра родителям письмо напишу и сообщу, что сам Министр культуры меня вызывал. А папа, наверное, будет всем рассказывать, мол, министр без моей дочурки, как без рук! А он-то человек занятой!» — планировала Людмила, подъезжая к зданию Министерства.

Стоя перед дверьми, она осмотрелась и поправила красивую прическу — платье было миленьким, макияж с накладными ресничками — весьма изящным и аккуратным.

И вот тут-то началось! «Да что вы себе позволяете? Да как такое возможно? Вы — гражданка Советского Союза! И это патриотизм? И это наша комсомолка? А о детях, о детях — нашем подрастающем поколении вы подумали? Мой сын растет в чистой и морально устойчивой обстановке! Я не желаю, чтобы он лицезрел, как вертлявая актриса вторит буржуазным штучкам!» — накинулись на нее блюстители закона. — «Не желаете кушать хлеб с маслом? Получайте г…!»

Люся не могла ничего ответить. Ее руки и ноги стали ватными, а по щекам покатились слезы. Даже накладные реснички предательски отклеились. А министр и его зам… И откуда вдруг именно такая реакция? Ведь зрителям все понравилось? А, может, виной всему импровизированный танец? Хотя, эти люди, занимающие такие высокие посты… Разве они не понимают, что время не стоит на месте? Значит, когда в фильме высмеивали косность и обывательщину, то это всем нравилось, всем было смешно! А теперь, вдруг, на — тебе! Потом отчитали за левые концерты. Потом заказная статья, где главная «преступница» — Людмила Гурченко. А министры продолжали бушевать и выкрикивать «Сотрем с лица земли! Имени такого никто не увидит!»

И не увидели. И, правда, стерли. Очень быстро. С имением Людмилы Гурченко ассоциировались словосочетания «ветреная», «легкомысленная», «звезда-однодневка», «несерьезная», «вертихвостка» и прочее. Столичные киностудии перестали ее снимать вообще. Другие — также отсекли всякие попытки актрисы. Это было похоже на тихие похороны, на погребение заживо…

Тогда появилась уйма свободного времени. Вот тогда-то и можно было рассуждать о патриотизме и морально чистой обстановке.

1958 году в жизни актрисы появился Борис Андроникашвили. Они познакомились во ВГИКе. Однажды, в институтской столовой Люся увидела необыкновенно красивого юношу. От восторга он чуть было не выронила поднос. А этот необыкновенный юноша учился на сценарном факультете на один курс старше. Кстати, во ВГИК он поступил после мореходки. Он постоянно что-то читал: всевозможные журналы, газеты, а карманы его пальто то и дело были забиты книгами. О его эрудиции ходили легенды. И, конечно же, он пользовался огромнейшей популярностью у женщин и девушек. Как потом оказалось, он выходил из весьма аристократической семьи. Его отцом был известный писатель Борис Пильняк, а матерью — Кира Георгиевна, актриса и режиссер, выходящая из княжеского рода. Семья Андроникашвили была одной из известнейших в Грузии.

Это был брак по огромнейшей любви. Выходя замуж, Люся была убеждена, что эта любовь — на всю жизнь. У нее был яркий пример счастливой семейной жизни — поистине уникальный союз ее родителей, которые не мыслили существования друг без друга. Значит, и у нее будет как минимум не хуже. А может даже и лучше!

Брак на некоторое время спас ее после череды неприятностей в сфере актерской деятельности. Возможно, такой поворот событий помог как-то отвлечься, забыться… Как потом вспоминала Людмила Марковна, она «просто ослепла, одурела от любви»!

Вскоре родилась Машенька. Во время беременности и родов, Люся пребывала в Харькове. Она мечтала о сыне, Марке. Но на свет появилась дочь — 5 июня 1958 года. Рожала она в таких же условиях, как и все — никаких привилегий, тем более, никаких особенных условий в плане комфорта. Да и, в общем-то, Люся, на какой-то момент, приняв свою текущую жизненную ситуацию, хотела этого — быть как все. Но она никогда и ни в чем не была обычной! Даже если сама этого желала! Все — вся жизнь, карьера, семья — проходило по совершенно оригинальному сценарию. В том же роддоме она успела столкнуться с обжигающе знакомыми интонациями. Роженицы поделились на две группы: за и против. Кто-то торжествующе и злорадно твердил: «Ну, что? Допрыгалась?».

И молодая мама, вместо того, чтобы радоваться появлению на свет своего ребенка, в отчаянии плакала и страдала. И не скрыться в такие моменты от людских глаз! И самое обидное — это не только колкие высказывания завистливых женщин. Самое обидное — это то, как встретили в родном городе. Ведь, по сути, горожане должны были радоваться подобному прорыву землячки. Несмотря на «Допрыгалась!» это был все-таки, прорыв!

«И почему бы им не поговорить о себе, о своих проблемах? — думала про себя актриса. — Зачем на меня так смотреть? Смотреть надо, когда я на сцене или на экранах кинотеатрах! И не надо меня обсуждать! Для этого я на съемочных площадках нахожусь. Вот тогда обсуждайте! Вот тогда-то мне не приходится жалко сжиматься в комок и стягивать губы в маленькую точку. Благодаря своей работе — моему призванию, я улыбаюсь, я говорю своим голосом! А здесь, в больнице… Здесь я по той же причине, что и все вы… Я живу только тогда, когда работаю! В остальное время — смеюсь, гуляю, разговариваю и все время жду… Жду, когда же я снова войду в свою струю, когда я снова начну работать!»

Когда Машеньке было полтора месяца, Людмила Марковна вместе с мамой приехала в Москву. На вокзале их никто не встретил. Это был очередной удар. Произошла ситуация, которую обычно называют распадом или развенчанием всех прежних мечтаний. Она выдержала и это. Спасибо здоровому духу! Все проблемы сказались на здоровье. Пережила и это. Но только одна мысль никак не лезла из головы прочь: «Мой ребенок вырастет без отца! А я — мать-одиночка». Потом разочарование в супруге, в мужчинах. Весь его благородный, потрясающий, когда-то любимый образ поблек в один миг, расплылся до не узнавания. Ну что же с этим делать? Как жаль, что в жизни бывают такие люди, которым «суждены благие порывы, но свершить ничего не дано!». К сожалению, Борис не унаследовал от своей аристократической семьи способности заботиться о других, напротив, он искренне полагал, что заботиться как раз таки должны о нем! Однажды, он сообщил Люсе:

— Я собираюсь уйти из Министерства культуры. Нет смысла больше быть чиновником и получать за это жалкие гроши. Буду вольным художником!

А жить на что? Как содержать семью? Да и ребенок совсем маленький… Людмиле Гурченко пришлось самой решать эти проблемы — она работала за двоих. Вскоре брак, который когда-то казался ей идеальным, рухнул. Они развелись.

Конец 1960-го года. Мама проводила Люсю в Киев — там, на киностудии имени Довженко, проходили съемки фильма «Гулящая». Почему-то именно этот фильм и события, связанные с ним, остались надолго в ее памяти. Может быть, эта суматоха, самолеты, поезда, другие города, жизнь в гостиничных номерах — все это подогревало мечту и желание поскорее вернуться домой, обнять дочку и родителей, зажить полноценной семейной жизнью. Но несколько фильмов подряд — да и в Москве уже никто не ждал…

Первое время на съемках было очень непросто — Люся постоянно сдерживала слезы, а ночью плакала навзрыд. В телефонных разговорах с мамой она умоляла ее приехать к ней — было ужасно одиноко и тоскливо. Это было состояние, так сильно напоминающее летаргический сон. Все как в тумане. Но это было поначалу…

Как-то справиться с проблемами помог город, его красота и величие. Прекрасные киевские улицы, буйная весна, запахи, ароматы, любимый Шевченсковсий бульвар, улица Ленина — это вечные ассоциации вечной весны, весны в душе! А как там готовили! Люся очень полюбила вареники с картошкой, которые продавали на Крещатике! Ей даже стыдно было несколько раз в день обращаться к продавцам, которые ласково удивлялись: «Какая хорошая артисточка! По шесть порций в день покупает! Не на диете, значит! А талия, какая тонкая!». Людское радушие и ароматная весна согревали и своим теплом напоминали родной дом. От этого становилось легче. А как иначе? Когда все, абсолютно все вокруг кричит, бурлит и сияет — самая настоящая, полноценная жизнь. Эх, лучше бы было холодно и дождливо. Вот тогда душевная боль прекрасно бы «вписалась» в ситуацию. Но как можно грустить, когда по улице медленно бредут влюбленные пары, а старики и дети так искренне и так радостно улыбаются, проходя мимо? Как же не улыбнуться им?

На киностудию Люся приезжала очень рано. Грим, репетиции, игра, кадры, дубли — все проходило быстро и незаметно. Сама картина повествовала о трагичной судьбе украинской девушки — крестьянки. По сценарию, история начинается с того периода, когда героине 18 лет. Ее, чистую девушку, соблазняет, а потом покидает молодой и богатый пан. Дальнейшее украинки вращается вокруг ее греховной, страшно и бурно прожитой жизни. И вот, опустившаяся пожилая женщина, возвращается к родному дому, в котором живут уже совсем другие люди. И даже в студеную зимнюю пору и вьюгу, героине так никто и не открыл дверь — она умирает около двери. Трагический финал — трагическая жизнь. Сама Людмила Марковна никогда не была довольна тем, как она сыграла эту весьма непростую роль. «Вот если бы чуть позже удалось бы сыграть ее, — думала она. — Все было бы совсем по-другому». Она никогда не пересматривала кинокартину в повторе.

Но, к слову сказать, в те непростые времена, от актера требовалась поистине искусная игра. В данном случае, было необходимо сыграть сцены самых откровенных грехопадений с непременной пуританской нравственностью. Это как «зачать без зачатия»!

Спустя много лет, Людмила Гурченко уже снималась в картине «Семейная мелодрама». По смыслу, главная героиня страдает от того, что ее покинул супруг, и она никак не может смириться с этим и принять все обстоятельства. И тогда в мыслях Люси сразу же всплыла молодость, Киев, съемки на киностудии Довженко… Как же все оказалось похожим! Тогда она и представить себе не могла, что это конец! А для чего тогда вообще жизнь? Кто ее придумал, если та вера в любовь, с которой вступаешь в жизнь, призрачна? Эти сцены самые ценные в фильме. Их никто не придумал и не написал — это то состояние, когда человек оказывается один на один с собой и своим горем. После выхода «Семейной мелодрамы» Людмила Марковна получила письмо от киевских врачей, которые увидев сцену сыгранного ею сердечного приступа, всерьез задумались о состоянии здоровья артистки — так натурально это выглядело на экране. А на самих съемках, осветители, испугавшись, предлагали ей воды и сердечные капли. Но, на самом деле, это была мастерская игра. Игра, с пропусканием через себя жизненной проблемы, не боясь ничего. Это было «узнаванием через свою кровь»!

А, тем временем, пресса продолжала осуждать и критиковать актрису. Вот теперь «Гулящая». «Все ясно!» — твердили они, отождествляя Людмилу Гурченко с героиней. В этот самый момент внутри актрисы что-то произошло, что-то надломилось. Ее вконец захлестнули личные переживания. И после этого стало как-то проще. Косые взгляды, резкие и колкие изречения, ругательные статьи почему-то перестали так сильно волновать… Ее слишком часто ругали — она к этому даже привыкла.

В то время, время застоя и безработицы, Люся не гнушалась никакой работы! После развода с мужем она даже не подавала на алименты — слишком гордая, о финансовом благополучии своей семьи она всегда заботилась самостоятельно. Она то и дело моталась по городам с концертами. Позовут на завод или на шахту — Гурченко ни от чего не отказывалась. По этому поводу в газетах и журналах нередко публиковались карикатуры, указывающие на алчность артистки и якобы ее постоянные мысли о деньках. А Люся не обращала внимания, а продолжала «дуть свое». В ответ она назло становилась сильнее, жестче и невозмутимее.

В 1962 году Людмила Марковна познакомилась с Александром Фадеевым. Он ей очень напоминал первого мужа. Прекрасный человек, но профессию выбрал совершенно не ту. Он был актером в «Театре армии». Он бы многое сумел и многое бы сделал, если бы в начале жизненного пути сделал правильное решение. Со своими проблемами и неудачами он не мог бороться, он их заливал… Тогда Люся снова оказалась в одиноком плавании.

Театр

1963 году Людмила Марковна попала в «Современник». В то время, в шестидесятые, его имя гремело на всю столицу и всю страну. Будучи студенткой, Люся не грезила быть театральной артисткой. Впрочем, и в последующие года, эта идея не особо увлекала ее. Наверное, точнее способа для определения собственного желания творить и истинного призвания, нельзя и придумать! Либо это твое и ты этим живешь, либо — спокойно оцениваешь ситуацию и говоришь свое «да» и «нет».

На подсознательном уровне Люся мечтала услышать с театральной сцены нормальный человеческий голос, узнать о жизни что-то крайне важное. Может быть, она просто мысленно пыталась «приблизить» театральные постановки в кино. А, самое интересное, что спустя годы, Гурченко будет мечтать увидеть, наоборот, о яркие и эксцентричные роли и образы в кино, далеких от правдивых и привычных интонаций, которыми уже все и давным-давно овладели в совершенстве. Как же все-таки вкусы, критерии, предпочтения и потребности подвластны времени. Ничто не может жить, оборачиваясь на вчерашний день!

Однажды, давняя знакомая Людмилы Марковны, с которой они когда-то познакомились на пробах одного фильма, Нина Дорошина, пригласила ее на спектакль «Назначение». На тот момент на каждую из них жизнь имела свои собственные планы. А встретиться вновь им помог случай. Как-то они встретились у станции метро, недалеко от площади, на которой и располагался театр. Дорошина рассказала Гурченко, что работает в «Современнике», а сейчас — только-только с репетиции спектакля, премьера которого ожидается на днях. Поразительный факт, но в ходе разговора выяснилось, что собеседница Люси снимает ту же самую квартиру и у той же собственницы, у которой во времена «Карнавальной ночи» арендовала жилье и Гурченко.

Дорошина исполняла в трагикомическом «Назначении» роль Нюты. В этот период был ее творческий расцвет, как актрисы. Впрочем, Нина Дорошина была потрясающей актрисой, ей чудесным и невиданным образом удавалось соединять в себе талант комедийной и драматической актрисы. А каков был ее взрывоопасный темперамент! Остроумная, жизнерадостная, жизнестойкая, жизнелюбивая, веселая, красивая… Вот такой она была! А как она играла! Гурченко никогда не скрывала того, что ей в некоторой степени были присущи тщеславие и честолюбие. В сфере актерской среды это считается даже нормой, полезной нормой, иначе бы все застряли в своем мире и перестали бы бороться, сопротивляться, конкурировать. Но когда она увидела игру Дорошиной, у нее словно остановилось дыхание — Нина была великолепна. Все зрители, включая Люсю, смотрели на нее, открыв рот.

А тот премьерный день в театре не было ни одного свободного места — полный аншлаг! Атмосфера была потрясающая, это ощущение праздника. Хотя, нет! Праздник чувствовался на каждом спектакле. В данном случае, это было нечто большее по своей мощности! «Назначение» ставили по пьесе драматурга Александра Володина…

Когда Люся работала в «Современнике», они познакомились. При очередной встрече он сделал ей комплимент:

— Вы самая лучшая музыкальная актриса из тех, что мне довелось встретить!

Проговаривая слова этой фразы, он как бы сделал акцент на слове «музыкальная», тем самым подчеркивая, что драматические роли с Гурченко у него явно не ассоциировались. Гурченко запомнила эту интонацию, она ее услышала и запомнила «всей кожей». Знал бы он тогда, что Люсе суждено сыграть в фильме Никиты Михалкова, снятого по его же пьесе «Пять вечеров». Не знала этого и Людмила Марковна. Да что там не знала! В то непростое время она и мечтать об этом не могла!

… И вот она, премьера «Назначения»! В тот момент Гурченко мечтала получить удовольствие и счастье от искусства больше, чем кто-либо другой в целом мире! Только так мог воспрянуть ее истощенный организм. А все из-за того, что она как-никак, но имела прямое отношение к той атмосфере, которую собиралась наблюдать.

Вдруг Люся услышала, как кто-то шепотом называл ее фамилии. Скорее всего, кто-то сплетничал. И этот кто-то был явно не из Москвы, где ее уже давно похоронили, что называется. Без работы Люся не чувствовала себя живой. Просто оболочка, которая дышит, ест, ходит, смеется. Но кто она?

Примерно в это время Люся, словно вытянув саму себя из болотной трясины, вернется к жизни, вернется к творческому дыханию. Настало время побороть ту тоску и ту боль, которую Гурченко испытывала по отношению к высокому. В тот же день она подумала про себя и решила: «Если во мне еще что-то осталось, если еще не все раскисло под натиском неудач, значит мой путь, мой единственный путь найден! И я буду ему следовать!».

Спектакль «Назначение» показался Гурченко очень родным и знакомым, в нем не было вялости, не было традиционности. Со сцены все звучало просто, нормально и естественно. Это ее и позвало за собой! Ради этого она была готова на все: не есть, не пить, не дышать… Сделать все, чтобы стать актрисой театра.

На первых порах в театре Люся радовалась и гордилась каждой своей маленькой ролью, каждым своим выходом, каждым эпизодом. С каким удовольствием она произносила свои слова! Она любила всех и всеми восхищалась.

Однажды произошел такой случай: Гурченко стояла в очереди с другими актерами за зарплатой. Одного из актеров она пропустила просто так, без очереди — просто он далеко жил, ему еще домой нужно было успеть. А Гурченко что? Она ведь здесь, неподалеку! В ответ на благородный поступок этот актер ответил:

— Надо же, какая добренькая!

И сколько же в этой коротенькой фразе было иронии и сарказма. Это было сказано мгновенно, мимоходом, как бы вскользь.

А ведь Гурченко и в самом деле была такой добренькой. С ее лица не сходила радость и улыбка. Она была так счастлива от того, что у нее есть работа, от того, что состоит в профессиональных отношениях с этими потрясающе милыми людьми. Нередко она бежала на работу с таким рвением, что, как говорил папа, и «света Божьего не видела». Да что сравнивать! Работа в театре ее воскресила!

Но все чаще и чаще Гурченко мучилась от недопонимания каких-то неуловимых мелочей. Как научиться сдержанности и «прохладности»? Как находиться в «ударном» состоянии по расписанию? Как познать искусство дипломатии, как научиться говорить красивыми и ровными фразами, не выходя из равновесия, не употребляя максималистские «отлично» и «ужасно»? «Эх, папочка! Это у меня от тебя!» — вздыхала актриса.

…Для прослушивания Людмила Марковна подготовила три отрывка: отрывки из спектаклей «Современника», роль Джульетты и картина из «Назначения», то, что великолепно сыграла Нина Дорошина. Выучив роли самостоятельно, Гурченко договорилась с актерами. Текстовку пробежали непосредственно перед самим показом. По сути, это было импровизацией. Выступая перед комиссией, Люся не помнила себя: она играла, пела, танцевала, куда-то неслась. В этот момент она, как говорится, поймала азарт.

Решение комиссии было единогласным — принять! Только один актер выкрикнул, удивив тем самым Люсю:

— А что она будет у нас играть?

Что значит «что»? Но позднее она поймет, почему он задал такой вопрос. На тот момент он, видимо, являлся составной частью целой системы, целого механизма, и прекрасно понимал, что у каждого актера есть свое место, «каждый сверчок знай свой шесток», значит. И не имело значения, что тогда Гурченко взяли без места. Ведь, если брали, то, наверное, знали куда? Только спустя время Людмила Марковна поймет, что нельзя идти в театр без гарантий на место. Пусть оно будет крошечным, но твоим! А без него нельзя. В театре так не бывает! Иначе попросту растеряешь себя.

Первая театральная роль Людмилы Марковны была из пьесы «Сирано де Бержерак». Это была героиня «голубых кровей». Гурченко была убеждена, что такие роли ей противопоказаны: «А уж если что-то мне не дано играть, так это именно такие роли, типа Роксаны, героини той пьесы. Из всех швов атласного белого платья выпирал мой отнюдь не голубой характер и мое полупролетарское происхождение вместе с остатками харьковского акцента!».

Зато за Гурченко закрепили выходные роли, в которых ее никто не мог заменить. Ей удалось сыграть в двух срочных выходах.

Перед Люсей все четче и яснее представали неведомые доселе тайны общения в театре: открыто выраженная неприязнь, умение что-то не замечать, умение молчать, не задавая лишних вопросов, умение также осторожно на них отвечать. Разбор, полетов, срывы, скандалы, оскорбления, а потом все так же, как раньше, словно и не было ничего. Гурченко научилась и это воспринимать спокойно. Постепенно, она начала понимать, что в театре нет ничего того родного, что может ее держать. Но она еще не спешила уходить и продолжала сознательно работать. Как никак, театральные подмостки подарили ей радость, радость наблюдать за репетициями и игрой талантливых людей. А Гурченко их обожала и преклонялась перед их способностями. Но так же сильно она не любила бездарностей. «Зачем прыгать выше своего потенциала? Нужно браться за то, к чему есть способности!» — нередко повторяла актриса.

А в «Современнике» ей так и не давали новых ролей. Люся так и не сыграла ни в «Назначении», ни в «Старшей сестре». Были другие роли, где Гурченко пела и танцевала. Но на сцене почему-то оказывались совсем другие артисты. Им приходилось неделями разучивать свои слова и хореографические движения, в то время как Люся делала все в два счета!

Но два года уже она работала в театре и переиграла роли всех девочек, и ни одной женщины. А пора уже было подводить итоги. Она чувствовала, что театр не испытывает необходимости в ее таланте. Он ее не принял. Хотя, никто и никогда не сказал Гурченко, что она «бесталанна». Но какие жестокие истории происходили в стенах «Современника». Например, актеру при всей труппе могли легко сообщить об освобождении его места, мол, мера и степень его дарования не соответствует уровню коллектива. И все прямо, без всякой учтивости, тем более, дипломатии. Это было очень жестоко. Но актер всегда должен быть к этому готов. Готов к тому, чтобы всю свою творческую жизнь быть в состоянии боевой готовности!

Музыка

Но глотком свежего воздуха явилась музыка. Музыка… Эх, она не раз спасала! Люся так часто ощущала приступ непонятной тоски, так неумолимо отправляющей ее в детство. Казалось, музыка — это и есть то, ради чего стоит к чему-то стремиться, ради чего стоит жить! Несмотря на то, что Люся хотела быть драматической актрисой, в ней все это время жила музыка. Вопреки всему! Да, она понимала, что не пригодилась в театре, но продолжала терпеть. Но, однажды, музыка вырвалась на волю. Это было 9 мая 1965 года — в день двадцатилетия победы над фашизмом и победы и Великой Отечественной Войне. В театре проходил спектакль «Вечно живые». Во время второго акта в зале погас свет, а по бокам сцены зажглись сосуды с вечным огнем. Все замерли. Казалось, что никто не смел даже дышать. Актер с авансцены произнес торжественную речь и объявил о минуте молчания. Какая это была минута! Все — зрители, страна, целый мир — вмиг перенеслись на двадцать лет назад. В это время, наверное, каждый задал себе вопрос: «А что эта минута значит для меня?». И, скорее всего, нашел бы на него ответы. Сотни ответов!

После спектакля Люся шла домой, минуя нарядную и праздничную толпу. Дверь квартиры открыл папа. Она бросилась ему на шею и расплакалась. Сколько всего в эти минуты вспомнили и дочь и отец! У Марка Герасимовича красовались на груди две медали: «За победу над Германией» и «За взятие Берлина». За столом ожидали мама и Машенька. По традиции, папа рассказывал жизненные и фронтовые истории, а все внимательно слушали, словно впервые. На середине очередной истории Марк Герасимович прервал речь и заплакал: «Выпьем за моего брата Мишку! Пусть земля ему будет пухом!».

В эту ночь Люся так и не уснула. Она постоянно думала о минуте молчания, о папиных словах, о семейном ужине. Музыка не давала покоя. Все, что так ее всколыхнуло и встревожило, отразилось в созданной наутро песне «Праздник победы», в которой так просто сказано о том, что всем понятно, без исключения:

Праздник Победы, шумит весна,

Люди на площади вышли.

Старый отец мой надел ордена,

Выпили мы за погибших.

Здесь был кусочек Люсиного детства. Не один ребенок войны, услышав эти слова, вспомнит все и даже то, что иногда немного затуманивается в памяти:

Вспомним мы песню военных лет

«Синенький скромный платочек».

Эту песню я девочкой пела когда-то,

Эту песню я раненым пела в палатах,

Эту песню на фронт увозили солдаты.

Но, несмотря на потери, несмотря на боль в ней будет торжество и единство Победы!

В них лежат подарившие жизнь нам солдаты,

Подарившие мир и салютов раскаты…

По просьбе Людмилы Марковны, актриса театра Людмила Иванова уложила слова в стихи. После каждого куплета следовал припев без слов — вокализ. И каждый раз он был разным, каждый раз у него был новый смысловой окрас. И в конце все звучало в мажоре, непременно с перекрывающей игрой оркестра, словно гимн Победе.

Однажды, разговаривая с певицей Москонцерта, Людмила Марковна рассказала ей о своей авторской работе. Вскоре они уже разучивали произведение, акцентируя внимание на всех нюансах, остановках, замедлениях, паузах и деталях. А уже осенью певица Маргарита Суворова исполнила эту песню на конкурсе в «Театре эстрады». На премьере собственного творения Людмиле Марковне побывать так и удалось — она была задействована в спектакле «Третье желание», играла безмолвную девушку-манекенщицу. Несмотря на просьбы об отгуле, ее не отпустили. Как потом позже сообщили друзья, песня имела большой успех. Более того, «Неделя» назвала «Праздник победы» удачей конкурса.

Люся была счастлива! После триумфа «Карнавальной ночи» удачный музыкальный эксперимент словно возродил актрису, явился некой наградой свыше. А исполнительница песни успешно гастролировала с ней. Кроме того, к Людмиле Марковне обращались с просьбой перепеть эту песню. Она, конечно же, была не против. Она была благодарна!

Это был глоток свежего воздуха… Пока Люся не увидела по телевизору интервью. Программа была посвящена разбору полетов в области музыкальных новинок. В студии были критики и критикессы, музыканты и композиторы. Конечно же, в перечень обсуждаемых песен входил «Праздник победы». Ведущая зачитала заметку из «Недели». Тон ее чтения уже задавал настроение «оценщиков» и настроение как таковое к песне. «Товарищи, это же несерьезно! Зачем спекулировать на чувствах людей? Это никуда не годится! Разве об этом нужно петь?» — сделали свое заключение «судьи.

Ей казалось, что нечем было дышать, словно не хватало воздуха. Как быть? Что теперь делать? А как объяснить все папе? А что подумают соседи? А театр? Как смотреть всем в глаза? Как играть? Да так и играть! Превозмогая и возвышаясь над своей внутренней болью, забывая о ней, не замечая реакцию окружающих, продолжать свое дело, жить дальше. И пусть сейчас не поют о таком в песнях, зато потом будут петь!

Несмотря на такое завершение этой истории, Люся получила настоящее удовольствие и радость от исполнения песни. И неважно, что она не стала массово известной и популярной — главное, появилась надежда! Появилась музыка! Появилось спасение, которое избавило ее от рабства!

В 1966 году Людмила Гурченко добровольно ушла из «Современника». Самое удивительное — в то утро ничто не предвещало такого развития событий. По дороге на работу Люся, как обычно, проходила так любимую ею площадь Маяковского. Вот входная дверь театра, но ноги почему-то повели не туда. Мысль о том, что сегодня придется репетировать новую пьесу, долгое ожидание своего череда, когда необходимо произнести всего пару фраз, помогла совершить победоносное решение. Да, это была победа! Победа насилия над своим внутренним миром. Впереди ничего не ждет? Нет! Впереди, все открыто! Свобода! Все пути ожидают своего путника, а у нее своя особенная тропинка.

Позже, у Людмилы Марковны всегда интересовались, что явилось причиной такого решения? Все-таки «Современник» — мечта многих! Неужели это — задетое самолюбие? Или просто не удалось стать актрисой номер один в театре? Неудача?

На самом деле, постоянное подавление негатива в себе вылилось в такой финал. От этого и стало легче. И теперь нужно было только научиться терпеть, терпеть и верить!

Эстрадная артистка…

Оказавшись без работы, Люся прекрасно понимала, что ей нужно думать, как содержать не только себя, но своего ребенка, Машеньку. Ее в первую очередь. На себя плевать! И огромная череда всяких надо-надо-надо… Делать нечего, а выбирать не приходится! Гурченко целиком окунулась в эстраду. Под красивым словом «эстрада» подразумевались маленькие подпрыгивающие самолеты, поездки в тесных вагонах, огромные чемоданы, уставшие люди, крохотные комнаты с несколькими койками, провинциальные небольшие, натопленные углем клубики, пианино без клавиш… О каких удобствах речь? Ничего подобного! 1966 год. Это только начало той ужасной безработной поры, начало кризиса. Но нет худа без добра, зато Люся имела свободу, полную безмятежностей свободу. В этом периоде отсутствовала всякая хронология, а сменяющие друг друга дни утопали в провалах и отчаянии. Но Гурченко становилась сильнее и сильнее. Только папины слова и помогали жить: «Бывало в гражданскую войну как начнут стрелять, одни пули кругом! А на улице темно, хоть глаз выколи! Собаки лают, а обоз идет!».

Вскоре Люся осознала, что артист эстрады имеет совершенно особый образ жизни! Да, он независим, но в то же время несет громаднейшую личную ответственность. Людям эстрады свойственна, как никому другому, колкая экстравагантность, с присущим не прощением всяких «шпилек», они не говорят со сцены заученными и подготовленными фразами, они «стреляют» своими словами.

Свою первую поездку после ухода из «Современника» Гурченко запомнила навсегда. Это было летом. В Москве тогда была жуткая жара, я Люся уже находилась на далеком севере. После трех пересадок группа артистов, с которыми летела Людмила Марковна, добралась, наконец, до аэродрома.

— Это и есть аэродром? — удивилась Люся.

Перед ней стояла деревянная избушка, но уж точно не аэродром! А эти люди в тулупах и валенках? Визит гостей был для них явно неожиданным и нежданным.

— Товарищи, здравствуйте! Мы артисты!

— Добрый день! Очень приятно!

— Скажите, а где представители филармонии? Они должны были нас встретить!

— Какой филармонии?

— Областно-краевой!

Недоумевающий дежурный переглянулся с другими служащими. По его реакции было понятно, что никаких представителей филармонии или администрации здесь не было. Причем, никогда. Уставшие после дороги артисты совсем поникли духом.

— А где у вас гостиница? — спросил у дежурного акробат из группы артистов.

— Гостиниц нет. Есть только Дом Рыбака. Может у вас именно так концерт?

— Подождите! — не унимался акробат, — то есть вы хотите сказать, что люди приехали к вам из Москвы с концертной программой, а их даже никто не встретил! Скажите, вам хотя кто-нибудь звонил?

— Товарищ, я только рад вашему приезду, но мне никто ничего подобного не сообщал!

— Нет, ну вы мне скажите, вам звонили?

— Послушайте, я дежурный! И у меня есть своя работа и свои дела!

— Вам звони-ли?

Гурченко всегда вспоминала этот диалог, когда совсем было тяжко. Все! Темнота! И выхода никакого! И ничего не предвидится. Но жизнь быстренько вступала в свои права, и всегда появлялся спасительный лучик надежды. Как это бывает! Всего одно самое обычное слово, сказанное с юмором или со специфической смешной интонацией способно кардинально поменять ситуацию! И все! Нет темноты! И, слава Богу, что всегда в компании был такой человек, который мог вот так эксцентрично сказать это слово! Вдруг этот человек громко и весело рассмеялся. Он перекривил слова акробата и пропел:

— Товарищ, а все-таки, вам звони-ли?

— А-а, ну теперь все понятно! Все! Теперь я верю, что вы артисты! — расхохотался дежурный. — Как здорово у тебя получается копировать! Точный артист! Ну, артисты! Я ему говорю, что никто мне звонил, а он опять свое!

Этот человек на самом деле был артистом, хоть и не известным широкой публике. Москву для выступлений он выбирал редко, чаще бывал на окраинах. Но каким необыкновенным, каким деликатным и замечательным он был человеком! Будучи чуткой и тонкой натурой, он всегда понимал и чувствовал собеседника. А сколько раз он буквально «за уши» вытаскивал Люсю из очередного приступа депрессии, из очередной тьмы! Как только Гурченко звонила ему и потерянным голосом говорила «Здрасьте», он тут же начинал:

— А-а! Люся! Ты все о жизни задумываешься? Нельзя так! Это неправильно! Не надо о ней так серьезно! Это что же? Если все так близко к сердцу воспринимать, это же ужас! — подбадривал ее друг. — Завтра меня опять ждут длительные гастроли и чудное побережье Баренцева моря.

Еще он никогда не забывал вставить какую-нибудь красивую фразу. Она быстро отвлекала и, признаться, заставляла Люсю улыбнуться. А потом он начинал заразительно смеяться. Да и вообще, с ним всегда было весело — то он в очередной раз кого-то разыгрывал, то рассказывал смешной анекдот, то импровизировал.

Группа направилась в Дом Рыбака. Там было ужасно холодно. Все тут же наполнили водой свои чашки и включили кипятильники. Спустя пару минут перегорели все пробки. И снова раздался заливистый смех самого веселого человека:

— Товарищи! Добрый вечер! Наконец, все тайны развеялись! Приехали настоящие артисты!

В домике раздался дружный хохот. В тот же вечер все собрались небольшой и прокуренной комнате и пели веселые песни. Люсе действительно было хорошо. Грусть куда-то улетучилась. И вот все начали потихоньку расходиться — время было позднее. Те, кто остался, пошли под предводительством весельчака наверх, где уже спал акробат. Тук-тук! В его дверь постучали.

— Кто? — ответил густой басовитый голос.

— Товарищ! Ну, вы скажите, вам точно не звони-ли?

Шутки были, конечно, хороши. Но тревог на сердце у Люси меньше не становилось. Она волновалась за свою доченьку, за свою Машеньку. Душа болела постоянно. Девочка ведь нередко ночевала у случайных людей. И каждый раз Людмила Марковна звонила Маше, боясь, что подруга могла оставить ребенка, как это произошло однажды. В двенадцатом часу ночи Люся набрала телефонный номер своей подруги, чтобы убедиться, что все в порядке:

— Мама, это Маша! — обрадовалась голосу мамы дочь.

— Машенька, так поздно, а ты не спишь! Тебе же завтра рано в школу!

— Я жду тетю Зою. Я все выключила — и газ, и свет, и телевизор. А на завтра я уже завела будильник!

— И как ты там одна? Ты что, в темноте сидишь?

— Да! Но я не боюсь! Я открыла дверь на балкон — у кого-то играет музыка. Вот я ее и слушаю. Мам, у нас все хорошо, не волнуйся! Деньги есть!

После этого звонка она так и не смогла уснуть. Да о каком сне может идти речь? Люся снова принялась за самобичевание. «Вот ты тут на концертах, а ребенок один в двенадцать часов ночи, да еще и не у себя дома! А Машеньке всего восемь лет», — мысленно она ругала себя.

Потом Людмила Марковна, конечно, возвращалась в Москву. Начинала заниматься ребенком, крутилась вокруг нее, делала с ней уроки, ходила в кино, в зоопарк. Но снова наставал момент, снова нужно было отправляться на гастроли, снова нужно было с кем-то оставлять дочь…

Маша не была избалованным ребенком. Уже в шесть лет она сама ходила в магазин, покупая продукты без очереди. Сначала ее пропускали, как маленькую. Но потом уже Машенька включала доставшуюся по наследству великую фантазию и придумывала что-нибудь этакое. Растроганная толпа еще долго смотрела вслед ребенку… Многие удивлялись, как это дочь киноактрисы, а ведет себя словно ребенок из многодетной семьи! Да! Маша с детства понимала, что такое «копейка» и знала ей цену. В раннем детстве она познакомилась с вовсе не детскими заботами — надо и маму поддержать, помочь ей выстоять и не споткнуться и самой не расслабиться, не потеряв надежды и веры в людей. Она тихонечко была рядышком и помогала, как могла. Грустные и взрослые глаза ребенка чувствовали и понимали все, они уже знали, что такое непреодолимый тупик и дебри, знали, каково это, когда нет выхода.

Ей приходилось целые дни проводить в одиночестве. А когда становилось совсем скучно и грустно, она звонила Люсиным друзьям. Больше всех ей нравился тот самый весельчак. К нему она частенько и обращалась:

— Юрий Михайлович, приходите, пожалуйста, ко мне! Мне очень скучно! Ха-ха, нет, мне не звонили! Но, скажите, товарищ, вам ведь звонили? Звони-ли?

У нее получалось удивительно точно копировать манеру исполнения семейного друга. Это не могло не веселить! Люся в глубине души гордилась своей дочерью, но точно так же, как и мама Леля, никогда не показывала этого.

По приходу домой Гурченко всегда встречал листочек бумаги на столе — отчет Машеньки о покупках, о том, кто звонил, чем она занималась. Отсюда родилось немало добрых и смешных семейных историй.

— Мама, звонила и спрашивала тебя какая-то Бориса Марковна. Только я не поняла, кто это был — тетенька или дяденька.

— Бориса… Хм… Ой, Маша, да это же была Раиса Марковна!

— Но это же был мужской голос?

— Раиса Марковна слишком много курит, поэтому у нее низкий голос. Маша, когда будешь взрослой, никогда не кури!

— Странно. Вроде дядя, но и тетя тоже. Я даже записала. Вот посмотри! — сказала девочка и протянула матери лист, на котором красивым ровненьким почерком было зафиксировано: Бориса Марковна.

Так и повелось. Эта симпатичная женщина с томным низким голосом так и осталась в семейном архиве воспоминаний под именем Борисы.

Когда у Маша были летние каникулы, Людмила Марковна забирала дочь на гастроли вместе с собой. Они спали на одной кровати и в одном холодном гостиничном номере. Днем ходили по магазинам, а вечером — на концерты. Она тихо и спокойно сидела в уголке, за кулисами, ожидая свою маму. Она прекрасно ладила со всеми администраторами, перенимая, а затем копируя их фразы. Что-то вроде: «А у нас с Люсей любовь!» или «Эй, товарищ! Немедленно подойдите ко мне! Это в ваших же интересах! Повторяю! В ваших!» Всю группу это жутко забавляло!

А еще иногда Люся с Машенькой ходили в парк на прогулку. Катались на аттракционах, а потом звонили семейному другу:

— Это дядя Юра? Скажите, товарищ, вам звонили? Нам очень скучно! Да, с мамой! О чем вы? Я о жизни серьезно не задумываюсь! Это уже и не жизнью будет!

В ответ Юрий Михайлович смеялся своим «фирменным» заразительным смехом и приглашал их на огонек.

Спасительная идея

Впереди Люсю ожидали непростые годы. Но ничто не дается просто так. Даже испытания. Если бы не эти трудности, она не сыграла бы так точно далеко не простые судьбы своих будущих киногероинь.

Главное — не только выжить после череды неприятностей, но и остаться человеком, не потерять способности радоваться и быть счастливым!

…А на дворе был 1967 год. Люся не оставляла надежды попробовать себя еще раз в театре. Не повезло в «Современнике», может, повезет в другом? Но на этот раз это был «Театр Сатиры». Казалось, весь ее талант великолепно вписывается в его атмосферу и суть. Она верила в себя и свое театральное будущее.

И вот, договорившись с актерами из «Современника» она стояла на сцене перед огромной комиссией «Театра Сатиры». Она подготовила два отрывка из спектаклей «Старшая сестра» и «В день свадьбы». Они могли показать комиссии все — комедийный и юмористический талант актрисы, ее умение петь и танцевать, играть на гитаре.

И вот началась игра. Но почему-то никто не реагировал. Даже Анатолий Эфрос, известный своей бурной реакцией на актерскую игру, сидел и молчал… Самый молодой член комиссии, Андрей Миронов, был похож на скучающего профессора… На душе был лед. Еще от страха и волнения неумолимо бьется сердце… О, не дай Бог это услышит комиссия — это ведь непрофессионально! А тут еще надо побороться с вот такой реакцией на игру. В этот момент Люся чувствовала себя словно она голая перед толпой, бездарная. Но надо продолжать, надо держаться достойно, надо действовать! Кто-то сбоку засмеялся, но тут же замолчал, словно осекся. Что это? Неужели ее принципиально не возьмут? Отсюда, может быть, «коллегиальное» решение не реагировать на ее игру? Люся была растеряна. Она посмотрела в глаза партнеров по сцене — они также недоумевали. В голове крутилось одно — как достойно, не потеряв марки, выйти из всей этой истории? И тут пришло озарение. Это состояние было похоже на то, когда она уходила из «Современника». Осознание того, что она не должна делать насилия над собой, не должна терпеть! Прервать спектакль? Кто-то скажет, что это непрофессионально! И пусть! А зачем продолжать, если все ясно? Абсолютно ясно.

— Извините, но мне кажется, что все это не имеет никакого смысла! — сказала, обращаясь к комиссии, Люся.

— Нет, почему же? Что вы? Продолжайте!

Возникла долгая, продолжительная пауза.

— Может, вы нам споете что-нибудь?

Она села за рояль и спела «Марию». На этот раз, она ее явно подвела…

Спустя много лет во Всероссийском театральном обществе — ВТО — проходила церемония вручения премии или присуждения звания кому-то из актеров из коллектива «Театра Сатиры». Тогда и произошла случайная встреча в раздевалке. Удивительно, но она была искренней и теплой, очень дружественной. Оказалось, что Людмила Марковна, прирожденная сатирическая актриса, не попала в свое время в театр только из-за проходившей тогда «линии демократизма». Общее решение театра было — не брать Гурченко.

А Люся никогда и не жалела по этому поводу. Ну и пусть судьба в театрах, во всех трех, не заладилась! Видимо, жизнь с жестким режимом, постоянными репетициями, спектаклями — ее «особенная тропинка», не ее путь!

А ведь сколько времени она желала иметь именно такую дисциплинирующую работу. У нее была уйма свободного времени, да все время подбивала тревога: работать, трудиться, не переставая, не останавливаясь. Но, как? Где? Для чего? А ведь как часто наступали минуты отчаяния! Как часто терялась надежда, что все еще впереди! Казалось, все, что можно, уже упущено и потеряно! Всякие мысли были! Чего только не приходило в голову. Но идея поменять профессию — никогда!

Она целиком и полностью была человеком искусства. Впрочем, тянуло ее к таким же людям! В 1968 году Людмила Марковна встречает Иосифа Кобзона. Вопросы об их совместной жизни постоянно следовали ото всех: от журналистов до знакомых. Она никогда не любила рассказывать об этом. «Жутчайшая ошибка на свете! — вот, как актриса комментировала этот союз. — От него нужно было бежать, не оглядываясь. А я, наивная, думала, что смогу его перестроить! Целых три года я не могла представить с собой рядом ни одного мужчины! Одна, только одна! Никаких мужчин больше!!! Нет, нет, нет!

Пройдут годы, но Людмила Гурченко никогда больше с ним даже не поздоровается. Однажды, на одном концерте, куда были приглашены как Кобзон, так и Гурченко, произошло следующее событие. Проходя мимо Иосифа Давыдовича, Людмила Марковна выкрикнула:

— Ненавижу!

— Значит, еще любишь! — расплылся в улыбке Кобзон.

Гурченко никогда не любила рассказывать прессе о своих мужчинах, но тема Кобзона всегда была особенно нелюбимой. Но Иосиф Давыдович, тем не менее, всегда очень тепло вспоминал о своей бывшей супруге: «Гурченко — человек очень талантливый и как женщина, извините за подробности, не похожа ни на кого. Она индивидуальна во всем!».

Приближенные к Людмиле Марковне люди иногда терялись в догадках: что у Люси с лицом? Неужели это замаскированные синяки? На прямой вопрос журналистов об избиении жены, Кобзон отвечал:

— Не бил. Каким же должен быть мужчина, который бьет такую хрупкую женщину, как Гурченко? Другое дело, что она — единственная женщина, на которую я поднимал руку в своей жизни. Есть такое слово — пощечина!

Август 1969 года. Снова тупик. Сила воли, терпение, надежда. Ничего не помогает и ничего не действует. Сколько можно? Вот уже целый месяц Люся не покидала свою квартиру. Хождение по комнате взад-вперед стало постоянным и систематическим, своего рода отвлечением или даже развлечением. Ее родители видели страдания своей дочери и все понимали. От этого становилось еще хуже и противнее. Впервые в жизни ей не хотелось слышать их советов. Не хотелось слышать ничего! Это была крайняя точка. Кризис. В один момент, что-то зашевелилось, что-то заставило взять телефон и дрожащими пальцами набрать номер:

— Марк Наумович, добрый день… Это Люся. Я умираю…

— Приезжайте сейчас же!

Вскоре она была дома у Бернеса. Какие у него были большие и теплые ладони! Эти ладони согрели Люсины холодные безвольные ручки, а глаза понимающе выслушали. Он все слушал-слушал, ни разу не перебив ее, ни разу не кивнув. Не было в его взгляде этого тошнотворного сочувствия. Он словно видел ее внутреннюю боль и безмолвно лечил ее.

— Какие единицы? Да о чем ты? Понимаешь, погибает талантливейший человек! — говорил Марк Наумович кому-то по телефону. — Да. Она рядом. Хм… Она уже ничего не боится! Да, есть! Хорошо, увидимся!

«Неужели закончилась эта беспросветная череда дней, месяцев, лет? Сколько же их пережито, пересчитано, сколько раз проходила диагонали своей комнаты!» — совсем боязливо думала Люся.

— Слышала мою новую пластинку? — сказал Бернес, подойдя к проигрывателю.

Звучала тихая, но в то же время мощная музыка, доносились торжествующие слова «Я люблю тебя, жизнь…»

В 1969 году Людмила Гурченко получила звание Заслуженной артистки РСФСР. А в марте 1972 года состоялся ее первый творческий вечер. Настал период для поединка с московской публикой.

Процедура подготовки была очень нервозной и непростой — была необходима программа вечера, сценарий, репетиции. Кроме того, как творческий вечер сможет обойтись без приглашенных друзей? Но мало их просто пригласить, их было необходимо отпросить с работы. А как же без авторитетных гостей? Они ведь должны замолвить теплые слова об актрисе. Как-никак все звездные фамилии будут заявлены в концертной программе. Без них не обойтись! Но кто-то сразу отказал, кто-то согласился, а потом по уважительной причине не смог. В общем, на творческий вечер пришли двое.

И вот началось… Треть вечера прошла при гробовой, ледяной тишине. «Карнавальную ночь», как обязательный момент программы нельзя было исключить из программы. Но, почему-то, смеялись только на экране. Зал молчал. Потом последовал отрывок из «Рабочего поселка», затем сцена из мюзикла «Целуй меня, Кэт» и эксцентрический танец, как ее завершение. Тут стало немного теплее, последовали аплодисменты. Героиня из фильма «Тень» Юлия Джулия, ее разговор с министром финансов в исполнении Гердта, заинтересовал публику. С этого момента вечер набирал свои обороты. Под конец концертной программы Люся пела. Это были и знакомые, известные всем песни и совсем еще неоцененные слушателями, песни популярных авторов и произведения собственного сочинения. «Песенка о хорошем настроении» была принята гораздо теплее, чем сама картина. А своеобразное исполнение «Маленькой балерины» Вертинского зал и вовсе оценил на «Ура!». Наверное, это была благодарность за столь смелый шаг.

Это, действительно, был настоящий поединок. Московская публика уже успела позабыть Людмилу Гурченко. Она ведь совсем ее не знает. А ведь Люся была уже совершенно другой. Теперь она мечтала снова заслужить любовь зрителя. Она мечтала вырваться из образа второсортной актрисы! Столь яростное желание и помогло ей перебороть строгий и холодной взгляд в самом начале программы, сконцентрироваться на своих партнерах, на экране, на музыке. И вот все практически подошло к концу, но ощущение незаконченности, какого-то недостающего элемента концертной программы не покидало актрису. Зрители явно ждали чего-то еще…

— Дорогие друзья… Спасибо! Я Вам благодарна! — подошла к микрофону Людмила Марковна. — Здесь, в этом зале сидят мои родители! Я хочу исполнить песню их юности — романс «Осень».

В этот момент она видела, как плакали папа и мама. Они гордились своей дочуркой.

— Дочурочка, как же я доволен твоим концертом! — говорил растроганный отец. — Ты всех положила на лопатки! Только нужно было нас с Лелей вызвать на сцену, чтобы все видели, кто тебя родил!

Величайшая потеря

Начиная с 1972 года, Люсе показалось, что она начала жить заново. Казалось, в жизни наступило равновесие, и как-то стало легче жить, словно все успокоилось и улеглось. На самом деле, это был обман. Легче не становилось. А 17 июня не стало самого близкого и дорогого человека на свете — Марка Герасимовича, любимого папы. Ему было всего 75 лет. Этот родной сипловатый голос… Люся больше никогда его не услышит. Больше никто и никогда не скажет заветных слов «Дуй свое, дочурка! Иди вперед, моя клюковка! Все у тебя впереди! Счастье впереди! Я сердцем это знаю! Ну, все, дети мои, я на покой!».

Эх, Марк Герасимович… Что это был за человек! В нем одновременно прослеживалась и огромнейшая сила, и тревожная слабость, и веселый нрав, и грусть в глазах, и природная внутренняя мудрость, и внешняя необразованность в привычном понимании этого слова.

Без папы жизнь словно закончилась. Все опустело внутри, все в один миг стало чужим и ненастоящим. Именно папа помогал и говорил именно такие слова, которые так необходимо было слышать. Что бы ни происходило в жизни Люси, она знала, что вечером, после работы она в суматохе прибежит домой и услышит в телефонной трубке родной и теплый папин голос: «Здравствуй, моя дочурочка!». И как легко становилось от этого! А теперь… Что делать теперь?

Спасала работа. Ей одной Люся отдавалась полностью и без остатка. А вечером были слезы, грусть, мука. И Бог послал ей новую любовь в лице Константина Купервейса, которому впоследствии суждено было стать четвертым мужем актрисы. Их брак продлился 18 лет.

Со стороны всем казалось, что их брак безупречен, несмотря на столь великую разницу в возрасте — Константин был моложе Людмилы на четырнадцать лет. К тому же они были неразлучны — совместные гастроли (Купервейс был аккомпаниатором Гурченко), вечера, торжественные события. Им многие завидовали, о них нередко судачили и сплетничали.

А все началось на Московском кинофестивале. Людмила Марковна должна была петь, а Константин — аккомпанировать. После репетиции Гурченко подошла к Купервейсу и поблагодарила его, они разговорились, он предложил ей послушать запись рок-оперы «Иисус Христос — суперзвезда». Спустя несколько дней, Люся вернула запись и сообщила ему о смерти своего отца.

— Я искренне сочувствую! Я знаю, что это такое. У меня совсем недавно умерла бабушка. — ответил Константин.

Сколько сопереживания и уважения было в его тоне. Уважение… Вот что теперь больше всего ценила Люся в людях. О словах любви не могло быть и речи — они все исчезли вместе с отцом Машеньки. С этим человеком она обрела покой и умиротворение.

«Ты ко мне относишься так, как я мечтала об этом всегда!» — часто говорила об их отношениях Люся. Однажды, на съемках фильма «Мама» Олег Попов упал на Люсину ногу, тем самым раздробив ее на 19 осколков. Костя сделал все возможное и невозможное, чтобы облегчить боль и страдания своей жены. Сколько заботы и ласки от мужчины Гурченко никогда не встречала!

А затем пошла череда гастролей. Больше всего Людмила Марковна боялась тех лет затишья, которые она с трудом пережила. Купервейс это отлично понимал. Несмотря на проблемы со здоровьем, Люся работала на износ — по три концерта в день. Вместе они насобирали на «Жигули», потратив все сбережения — в кармане осталось не больше трех рублей. И в этот момент Костя изменился, он начал бросаться фразами, вроде «Я не собираюсь всю жизнь оставаться обычным пианистом!» или «Да чего бы ты добилась, если бы ни я?». Скромный, понимающий Костя… Куда пропал этот милый юноша? Все закончилось летом 1991 года. Гурченко и Купервейс были на тот момент в Америке. Костя судорожно оббегал все магазины детских игрушек. Странно, ведь внуки Гурченко давно вышли из этого возраста. И тогда настало время признаний.

— Я живу с другой женщиной и ребенком…

Эти слова звучали эхом в голове Люси. Это был удар ниже пояса. Казалось, когда Костя об этом говорил, он одновременно боялся ее реакции, но в то же время ликовал. Странное, смутное ощущение. Вера в человеческую верность и искренность навсегда была потеряна. Все! Хватит!

На съемках программы Эльдара Рязанова Гурченко была одна. На вопрос о Косте, она сухо и просто ответила «Мы расстались». Реакция общественности была сравнима с эффектом взрыва водородной бомбы.

Спустя тринадцать лет после разрыва, Людмила Марковна выпустила автобиографическую книгу «Люся, стоп», где подробно рассказала о своих отношениях с четвертым мужем, назвав себя «одураченной звездой». После разрыва они больше не разговаривали. Фраза «С глаз долой — из сердца вон» стала девизом, который имел отношение ко всем любовным связям и отношениям актрисы. По-другому она не могла и не умела…

«Принять со всей чечеткой, потрохами и эклектикой…»

Доверие! По этому принципу Гурченко не только выбирала друзей и мужчин, но и режиссера. В своей книге «Аплодисменты, аплодисменты» Людмила Марковна выразила свое мнение по этой теме в такой фразе: «Мне кажется, из всех профессий в кино профессия режиссера — самая вибрирующая. Режиссеры — самые неверные люди».

А как дальше трудиться? Как отдаваться работе полностью, если ты не веришь коллегам и партнерам?

Люсе всегда казалось, будто она отпугивала людей. Она не понимала, в чем же кроется причина? Те люди, которым приходилось часто с ней встречаться, нередко в скором времени становились ее друзьями и хорошими приятелями. Ну, а те, кто видел ее всего однажды, очень торопливо отворачивались… И Люсе приходилось снова терпеть неудачи. Самое неприятное, если эти неудачи имели прямое отношение к работе.

Люся жалела, что не оставила папины советы и наставления еще в юности, в семнадцатилетнем возрасте. Но так уж сложилось, но со всем этим багажом она прожила всю свою жизнь. И на первой же минуте знакомства Люся непременно «выделялась».

В актерской профессии в момент приглашения на роль необходимо пройти первый этап — встретиться и познакомиться с режиссером. Как часто первая встреча заканчивалась ничем! Как часто Люся видела недоумевающие лица, которые словно думали: «И что это с ней? В институте, по слухам, хорошо себя зарекомендовала, да и «Карнавальной ночи» была великолепна…». Еще совсем недавно приветливый тон сменялся на какой-то другой, извинительный. А глаза и вовсе потухли…

Люся ничего не понимала. Она не могла разобраться и определиться, как же нужно правильно вести себя? Решила брать пример с других. Также как и все приходила, держала себя, изучала партнеров, молчала. Так дотягивала до проб.

А однажды, она прошла пробы у одного весьма известного режиссера. Он даже сообщил ей в письме, что для повторных проб необходимо поискать грим. И тут Люсю снова нельзя было остановить. В ход пошли «выкрутасы», анекдоты, песенки, чечеточка, шаржики, и харьковские жаргонные словечки… А режиссер-то был довольно сдержанным и интеллигентным человеком. И вдруг на Гурченко смотрел тот же самый взгляд, полный недоумения и удивления: «Что это с ней?». Повторные кинопробы она не прошла…

Роли, которые приходилось играть Гурченко в результате успешных кинопроб, можно пересчитать по пальцам. И причины взять именно ее были нерадостными: нужно было заменить отсутствовавшую в городе либо болеющую актрису, или же ее игру видели в другом фильме, поэтому и берут на роль безо всяких проб.

Но ведь это неправильно! На пробах кажется, что молчаливый и сдержанный человек все прекрасно понимает. А когда дело доходит до съемок, то оказывается, что способности, выраженные на первой встрече с режиссером, и есть тот самый максимум актерских возможностей. Вот отсюда потом и берутся ровные и гладкие роли, не таящие в себе ни капли эксцентрики.

Конечно, можно играть спокойно и ровненько! А можно рисковать, идти по грани. Если выбор пал на риск, то нужно быть готовым к тому, что могут не принять, не выбрать. Нужно быть готовым и к очередным удивленным взглядам. «Но кто же меня примет? Кто полюбит меня со всеми моими потрохами и чечеткой? Иначе меня просто не будет!» — вздыхая, мечтала Гурченко.

В тот день Гурченко первый раз стояла без палки после перелома на съемках «Мамы». В киноленте «Обратная связь» она не могла сделать и шага, только сидеть за столом. Вторая попытка Виктора Крохина» уже сопровождалась небольшими и острожными шажками.

И вот нужно вживаться в новую роль. Съемки этой картины не единожды переносились — вся группа ожидала поправления Людмилы Марковны. Она еще ни с кем из них не была знакома. В первый день пришла без палки — было как-то стыдно.

За год, прошедший с момента перелома ноги, Люсе казалось, будто она потеряла форму, она чувствовала себя беспомощно, а все мысли были только о страшной травме и титановой пластине с шурупами, которая и соединяла «осколки». Да и как же не думать об этом, когда мучительная боль не дает о себе забыть?

На этот раз Люсин партнер моложе ее на целых десять лет. Ему всего тридцать! Он настоящий красавец, очень сильный и здоровый. Через несколько мгновений им предстояло встретиться в поединке и сделать все на высшем уровне, поймать мелодию жанра.

«Снова нужно что-то доказывать! Сколько можно? Пробы, репетиции, концерты, интервью… Надоело!» — проносилось в мыслях Людмилы Марковны.

Она не торопилась войти на съемочную площадку. Она пока никого из партнеров не знала. А ведь совсем скоро эти люди станут для нее семьей, родными, друзьями. Прямо отсюда она пойдет навстречу камере и заветному крику «Мотор!».

И вот уже режиссер картины подбадривал ее, все дальше и дальше отходя от актеров, находившихся в кадре:

— Люся, ты самая прекрасная! Ты можешь все! Не думай о том, что хромаешь — это твоя героиня хромает. В этом даже что-то есть! За двадцать лет с человеком может произойти все, что угодно, тем более, с Таей. Ты смотришься моложе, чем он! Видишь, у него уже есть складки на лице и морщины! Ты же актриса! Расслабься! Делай, что хочешь! Делай, что по душе! На эту сцену я и пленки не пожалею, только помни о том, что я сказал! Ты — красавица!

И Гурченко была таковой — красивой и безупречной. Когда она слышала команду «Мотор!», в ее сознании словно что-то щелкало, переворачивалось! Как знак того, что нужный режиссеру профессионализм вот-вот уже включится в работу, начиналась «трясучка», а по спине стекала прохладная струйка пота. В череде сцен и дублей, Людмила Марковна показывала то эксцентрику, то комедия, то драму. Вот такой непростой был характер у героини «Сибириады» Таи Соломиной.

И вот она идет навстречу своему молодому партнеру. «А у него и правда есть морщины и складочки на лице!» — с облегчением подумала актриса. От этой мысли ей стало спокойнее и легче, ей даже показалось, что она и вовсе помолодела. И, о чудо! Нога! Она больше не болит! Впервые за год она не чувствует боли! И вот партнер заглянул ей в глаза. И все. Процесс пошел. Словно настоящая химия. Актеры попали, что говорится «в яблочко». Глаза в глаза. О, как это точно! Уровень напряженности зашкаливал. Теперь было ясно, почему двадцать лет назад эти два главных персонажа кинокартины, теперь уже повзрослевшие и возмужавшие, полюбили друг друга раз и навсегда, на всю жизнь.

После «Стоп! Снято!» Люся резко осунулась и, держась за забор, сильно захромала.

— Эй, Коза! Как ты? Довольна ли своим партнером?

— Конечно, Никита Сергеевич! По-моему, все получилось!

— А-а-а! Понравилось! Эх, ты! Такую роль на Козу променяла! — Люся пожала плечами. Она не смущалась его слов. Он столько знал о ней. В смущении и стеснении не было никакого смысла!

— Коза не доверилась мне, вот и ножку поломала! Теперь будешь верить?

— Не знаю… Наверное, буду! — неуверенным тоном ответила Люся.

Тем не мене, Люсе сложно было поверить и, тем более, довериться режиссеру. Уж сколько раз она слышала о сценариях, подготовленных специально для нее. Сколько раз режиссеры говорили:

— Еще чуть-чуть и все будет готово! Людмила, у меня для вас такая работа! Готовьтесь, я вам позвоню!

И на этом все и заканчивалось. Звонков не поступало.

Но Гурченко прекрасно понимала все непостоянную сущность режиссерской профессии. Ведь в центре любого фильма есть тот персонаж, который и призван побуждать режиссера к фантазиям, ко всему новому и неизведанному. Но если этого нет, если режиссер не влюблен в своего героя, дальнейшие съемки просто невозможны, либо же обречены. Вот именно по этой причине нередко происходят перемены и перестановки, именно поэтому одни актеры сменяют других. Это просто своеобразный принцип работы.

Но Людмиле Марковне были ближе совсем другие люди. Она бесконечно уважала тех режиссеров, которые не мыслили работы без своих актеров-единомышленников, актеров-друзей. Они никогда не подводили, а творили вместе. Так легче прийти к взаимному обогащению и воспитанию творческой мысли.

До этого Люсе никогда не приходилось сниматься у таких режиссеров. Как только съемки очередного фильма подходили к завершению, она не догадывалась, к кому же она попадет в следующий раз. И опять все начиналось самого начала…

Закрыв глаза на ту боль, которой Люся натерпелась от них, она теперь уже спокойно реагировала на все их обещания: просто забывала о них. Ведь все же лучше не верить, а потом приятно удивиться, чем верить до самого конца, но так и не дождаться своего…

Однажды 1976 году, когда Гурченко снималась на Рижской студии, в ее гостиничный номер позвонили:

— Добрый вечер! Это Михалков. Какие у вас планы на это лето? Вам знакомо чеховское произведение «Платонов»? Помните роль генеральши? Я хочу увидеть в ней вас! Предполагается репетиционный период, поэтому вы мне потребуетесь полностью свободной! Я думаю, мы договорились! Я еще позвоню!

Михалков… Совсем недавно Люся посмотрела его фильм «Раба любви». Она была в восторге! Каково же было ее удивление, когда он сам позвонил ей. Обычно сообщать актерам подобные новости поручают ассистентам. Но звонок режиссера… Это редкий случай.

Люся порадовалась этому факту и тут же забыла о нем. На всякий случай. А вдруг повезет?

В скором времени начались съемки «Мамы». Гурченко снова позвонили. Это был Никита Сергеевич:

— Я в срочном порядке начинаю пробы! Уже подыскиваю грим и костюмы. Приезжайте завтра на студию!

— Я не могу. У меня съемки в «Маме».

— Какая еще мама? Вы серьезно?

— Так называется фильм-мюзикл. Я исполняю главную роль. Роль Козы.

— Что? Козы?

— Да, как прописано в моем сценарии…

— Какая Коза? Мы же с вами договаривались, что лето вы освободите. Я для вас специально роль подготовил!

— Извините, но тогда я вам не поверила. Я не верю режиссерам!

«Неужели это правда? Неужели он писал роль для меня? Боже, как приятно!» — думала ошарашенная новостью Люся.

И вот уже пробы для «Неоконченной пьесы для механического пианино» Михалкова были проведены. Директор картины договорился с директором «Мамы», но реализации намеченных планов помешала травма ноги…

А спустя 2 года Никита Сергеевич снова позвонил довольно ранним утром. И бодрым, полным энергии голосом, словно после пробежки, как это было на съемках «Сибириады» сказал:

— Привет, Коза! У меня в планах картина «Пять вечеров» Володина. Знаешь? Я собираюсь ее быстро снять. Мне нужны такие актеры, которые немедленно вживутся в роль. Я бы и сам хотел сыграть, но, наверное, будет сложно. Хотя… Ладно, ближе к делу! Как у тебя со свободным временем? Для тебя есть роль!

— Я готова! — ответила Людмила Марковна.

Она дала свое согласие Михалкову, несмотря на намеченные переговоры по поводу очередных проб. В тот же вечер она их прервала.

В новом проекте Никиты Сергеевича, Гурченко досталась роль Тамары Васильевны. Какая это была роль! Ее можно было смело растаскивать на цитаты.

Когда начались съемки, Люся жутко нервничала и переживала. Но Михалкову про нее было давным-давно все понятно. Все репетиции сопровождались Люсиным безумолчным тарахтеньем, всевозможными анекдотами, прибаутками, шутками, историями о папе.

Зато на съемках все было гладко и слаженно. Нервы, репетиции, выяснения отношения… Всего этого уже не было! Все, что можно уже выяснили. Осталась только исключительная игра. Одно движение брови или рта режиссера и все тут же становилось понятным. А когда были особенно трудные сцены, Михалков подходил и все показывал, уточняя: «Ну, ты, неверное, все поняла? Да?». Он ей доверял. До-ве-рял! А как же иначе? В «Сибириаде» они вдвоем были, что говорится, по другую сторону от камеры и понимали, как непросто бывает актерам. Иногда им нужно просто поверить. Довериться…

В перерывах между съемками Гурченко рассказывала о своей семье. Ей не стыдно было перед целой съемочной командой копировать папин голос, его акцент. А партнеры по фильму добродушно слушали, когда Люся повторяла:

— Дуй свое, дочурочка! Не бойся выделиться, моя клюковка! Иди дальше! Только вперед!

И она никогда не стыдилась воспроизводить папину речь, пусть и неграмотную. Ведь в нем была ее радость, ее смысл, ее гордость и ее боль.

«Кажется, меня, наконец, приняли и полюбили со всей моей чечеточкой!» — радостно подумала Люся.

— Клюковка, тебе пора в кадр! — ласково обратился к актрисе оператор.

— Мотор! — звучат слова Михалкова. А Люся идет в кадр. В свой счастливый финал своей роли…

Светлая полоса

Семидесятые годы ознаменовались для Людмилы Марковны новым витком в карьере. Девятилетний застой миновал, и она вновь блистала. Постепенно, шаг за шагом, она вошла в рейтинг ведущих советских актрис. Ее ждала горячо любимая работа! Работа! Наконец-то! Преимущественно, это были музыкальные комедии и фильмы оперетты. В 1972 году она получила роль в «Табачном капитане», а в 1973 — «Цирк зажигает огни». В 1974 году Люся сияла перед зрителями на экране в «Соломенной шляпке», а на следующий год — в «Небесных ласточках».

1976 году Людмила Марковна получила Госпремию РСФСР им. Братьев Васильевых за роль в киноленте «Старые стены». Журналисты нередко задавали Гурченко вопрос по поводу ее самой любимой роли из арсенала, сыгранных ею. Конечно, все понимали, что хороших ролей у Людмилы Марковны немало, от того интересующимся было еще интереснее, а отвечающей — непросто. Она всегда отвечала: «Старые стены», а зрители и журналисты тепло аплодировали такому ответу. Еще бы, ведь эта кинолента словно возродила ее из пепла, заставила поверить в чудо, в светлое будущее. Гурченко ведь целых девять лет не снимали в серьезных картинах.

Когда на художественном совете режиссеру фильма Виктору Ивановичу Трегубовичу задали вопрос, о чем, собственно, будет история, он ответил: «О тяжелых буднях рабочих фабрик». И, в общем-то, был прав, не соврал. История повествует о женщине, директоре крупной фабрики, которая поставив крест на своей личной жизни, любви и счастье, полностью сконцентрировалась на работе. И нечаянно нахлынувшая любовь заставляет ее метаться и сопротивляться чувству.

После выхода картины на экраны страны, Гурченко сделает сенсационное признание. Она скажет, что главная героиня фильма, эта совершенно «неяркая и строгая одинокая женщина, напрочь лишенная всякого кокетства, — и есть она сама!».

Этот фильм пришелся по душе всем: и самим актерам, и зрителям, и кинокритикам, и коллегам по киноиндустрии. «Старые стены» получили стразу четыре Государственные премии имени братьев Васильевых. По тем временам — невиданный успех!

Но, какая же обстановка была на площадке, когда снимали эту картину. Ничто не может сравниться с подобной тишиной. И тут: «Мотор!» Она играла, как в последний раз! Слезы то и дело намеривались брызнуть из глаз. «Стоооп!» — кричит Трегубович и пожимает ей руку. — «Спасибо! Молодец! Отличная работа!».

Он чем-то напоминал Марка Гавриловича — такой же легкий и веселый, всегда с какой-нибудь прибауткой. Даже, когда Люся пришла на площадку на костылях — результат травмы, полученный на съемках «Мамы», Виктор Иванович работал и разговаривал с ней, как ни в чем не бывало. Таким жестом он давал ей понять, что жизнь продолжается, нужно не киснуть, а действовать, работать, в конце концов, жить. Они никогда не конфликтовали. Гурченко говорила о нем: «Я готова идти за этим режиссером, даже не глядя на сценарий!».

А потом начнется светлая полоса в творчестве. Режиссеры будут предлагать Гурченко роли сразу в нескольких фильмов.

14 июня 1976 года Люся стояла на льду в коньках и безумно радовалось. Это были съемки фильма-мюзикла «Мама». Состояние, в котором пребывала актриса, было схоже по ощущениям с эйфорией, счастьем. Наконец, у нее драматическая роль в музыкальном фильме. Она так долго к этому шла и так долго ждала! Эх, если бы папа был жив! Как бы он порадовался за родную «дочурочку». И тут, внезапно, на съемках ей на ногу упал клоун, Олег Попов. Сложнейший перелом ноги. Снова боль, но уже физическая. Гурченко нередко задавала самой себе вопрос: в чем же отличия физической боли и боли моральной? В обоих случаях приходится нелегко. И то, и другое хочется забыть как страшный кошмар. И то, и другое заставляет жить иначе, по-новому. И то, и другое сначала наносит тяжкое поражение, но потом… потом приводит к победе. Невозможно сыграть сложную драматическую роль, если ничего подобного не приходилось испытать самому. А так… приняв от жизни «всяких благ» актер автоматически имеет «потолок», позволяющий сыграть и прочувствовать любую роль, даже самую немыслимую.

Но, несмотря ни на что, фильм пользовался бешеной популярностью у зрителя. Впервые после «Карнавальной ночи» и мучительных лет ожидания, Гурченко вновь могла продемонстрировать свои потрясающие вокальные данные, артистизм, пластику. Она вновь могла предстать перед зрителями во всей красе! Людмила Марковна посредством своей роли вновь дарила всем радость, грусть, шутки, юмор и остроумие.

А в 1979 году Людмила Гурченко вместе с советской делегацией представляла фильм Андрея Кончаловского «Сибириада» на Каннском кинофестивале. Во время показа было очень много людей, фильм явно вызывал интерес у публики. А какова была атмосфера! Все было — маститые звезды и юные звездочки, великолепные дамы в изысканных нарядах, меха, бриллианты, галстуки, бабочки, смокинги… все поражало своим великолепием! И вот экран. Начало. Все нервничали и переживали. Но, вот зазвучала грустная русская мелодия, и стало легче. Люся расправила плечи и расслабилась, на ее лице появилась легкая непринужденная улыбка.

Каннский Фестиваль славится своими жестокими и жесткими нравами. Если картина не нравится зрителю — ее никто не станет смотреть дальше. Встал и вышел, хлопнув креслом! Всего-то и дел! Чувства и эмоции режиссера, а также актеров, сидящих в данный момент в зале, вряд ли кого-то будут волновать! Продолжительность «Сибириады» — около трех с половиной часов. Все понимали, что это очень много и долго для французов. Велик риск, что зрители начнут покидать зал, не дождавшись финала. Было принято решение о пятиминутном перерыве между первой и второй частями фильма. Этого момента боялись все — а вдруг никто не вернется. Для советской делегации эти пять минут казались вечностью. В течение целых пяти минут все смотрели на пустующие кресла, боясь поднять глаза, и столкнуться друг с другом взглядами. Наконец, перерыв закончился, и в свои кресла вернулись все зрители. Все до одного! Картина явно набирала обороты. Актеры и режиссер вздохнули с облегчением! Не дожидаясь финала, последовали бурные аплодисменты. Повсюду слышалось «Браво!», а кто-то кричал на ломаном русском «Мо-лод-цы!». Актерский состав не расходился, все начали целоваться и поздравлять друг друга. Это был триумф русского духа на французской земле.

Самое примечательно, что в «Сибириаде» впервые в истории отечественного кино была показана сцена полового акта. Андрей Кончаловский, понимая, насколько аккуратно нужно снимать такие кадры и помня о постулате актерской игры «зачать, без зачатия», мастерски подошел к творческому процессу. Будучи удивительным психологом и знатоком женской природы, он умел дать актерам верный посыл, правильный знак. Перед съемкой начальник картины предупредил Кончаловского, что столь пикантную сцену из фильма непременно вырежут.

— У меня не вырежут! — был уверен режиссер. — Я сниму так, что никто и не вырежет!

Так и не вырезали! Кончаловский не обманул. Он мастерски обыграл столь интимный момент. А сама Гурченко позднее признается, что эта сцена была одной из любимейших ею в этом фильме.

С братьями Никитой Михалковым и Андреем Кончаловским у Людмилы Марковны навсегда завязались крепкие профессиональные и теплые дружеские отношения. «Кто как не они еще примет меня со всеми моими потрохами, чечеткой и эклектикой?» — шутила позднее артистка. И был еще один случай: однажды, на творческом вечере Никита Сергеевич сказал, что «есть актрисы, которые никогда не променяют семейное счастье на хорошую роль. Но есть и другой их сорт — в этот момент он пристально посмотрел на Люсю — эти женщины-артистки все отдадут, свой дом подожгут, добровольно принесут для этого керосин — все ради желанного сценария и роли!». Люся в этот момент очень смутилась, даже немного съежилась. Дом, конечно же, она поджигать бы не стала. Хотя что-то он верно подметил! Работа всегда помогала ей излечиться, как морально, так и физически. Ей по силе было победить любой недуг только тогда, когда она была занята любимым делом! Но если проблемы касались работы, дом и семья не могли ей помочь, не могли избавить от навязчивых мыслей идти только вперед, профессионально расти, «дуть свое»! Она нередко просила прощения у своих родных, у своей семьи, у своего дома за то, что они не были для нее истинно на первом месте.

Последнее десятилетие подарило Люсе веру в себя, а зрителям — бесценные киношедевры. Более того, она регулярно записывала телевизионные программы и бенефисы. Но актрисе этого было мало. За ней довольно крепко уцепился штамп актрисы одной роли, одного амплуа. Она не могла этим довольствоваться, не могла с этим смириться и не могла это принять. Нужно было действовать дальше, и она действовала!

Благодаря таланту и упорству, Людмила Марковна с каждым годом все приближалась и приближалась к своей цели. Роль Риты в «Любимой женщине механика Гаврилова» Петра Тодоровского была по достоинству оценена не только зрителями, но и критиками.

Съемки этой потрясающей картины проходили в спорах между исполнительницей главной роли и режиссером. Позднее Петр Тодоровский признавался:

— С Людмилой Гурченко мы часто спорили. Она прекрасная актриса и необычайно талантливый человек. Бог наградил ее всем! После первого же колоссального успеха ей не повезло и она, уже закаленная, на каждого режиссера смотрела уже с прищуром. Но она профессионал своего дела и все, что от нее требовалось, всегда выполняла с блеском!

У Гурченко, как всегда, было свое мнение:

— Сколько бы мы не обсуждали Риту и ее характер, мне всегда казалось, что режиссер ошибся, пригласив на эту роль именно меня. Возможно, он представлял себе другую женщину, красивую и независимую, постоянно фонтанирующую, немного растрепанную и вибрирующую. Слушая его советы и рассказы, я представляла себе женщину из фильмов неореализма. Играя эту монороль, я должна была полтора часа «фонтанировать» на экране. Это как же нужно распределить струю! А ведь Петр Тодоровский знал о своей героине все, он ее любил и лелеял и пригласи он совсем другую актрису, которая бы его послушала, фильм, скорее всего, получился бы оригинальнее и интереснее. Но эту роль получила я. Это было ошибкой режиссера и наше общее несчастье. Раньше я сталкивалась с отсутствием текста в роли и жутко страдала по этому поводу, а теперь я страдаю от того, что моя роль содержит уж слишком много слов! — делилась Людмила Марковна.

Конечно, скорее всего, в этом высказывании был некий творческий максимализм актрисы, что-то вроде приступа рефлексии. А иначе и быть не может! Не критиковать самих себя могут только бездарные или ничего не смыслящие в своей профессии люди. И с режиссером сложились обоюдные теплые и дружеские отношения. Петр Тодоровский говорил о ней: «Это женщина, которая может все, могла все. Что театр, что кино, что эстрада — тут уж просто фейерверк!»

В 1982 году на всемирном кинофестивале в Маниле эта роль была удостоена главного приза — «Золотого орла». На награду претендовало несколько известнейших и талантливейших актрис того времени: Мерил Стрип с картиной «Жена французского лейтенанта», Роми Шнайдер в фильме «Соседка», главная женская роль киноленты «Ночное представление»…

И если жюри с номинациями, определяющими лучшую режиссерскую работу, лучший фильм, лучший оператор было, в общем-то, все ясно, то по поводу лучшей актрисы была сохранена интрига. Каких только предположений не публиковалось в различных газетах! Картина «жена французского лейтенанта» была удостоена специального приза, а это означало, что Мерил Стрип выходила из борьбы. И потом какие шансы у скромной картины «Любимая женщина механика Гаврилова» по сравнению с «Соседкой»? Но, в данном конкретном случае, необходимо было оценить игру актрисы, а не картину. Да еще и вопросы, задаваемые на пресс-конференции! Конечно, у Людмилы Марковны были ответы на них. Но как объяснить западным журналистам, почему в СССР образуется очередь за тазами? Почему их продают прямо на улице? И почему существует «рыбный день»? А «мясной день» тоже бывает? Мнения членов жюри разделились. Американский судья выступил со следующей речью: «Я наблюдаю за советскими актрисами. Людмилу Гурченко видел в «Сибириаде» Кончаловского, но в этом фильме я ее с трудом узнаю! То, как исступленно ждет своего механика «любимая женщина» и то, чего не получила от своего мужа в течение двух серий испанка, Рита получит от своего механика сполна!» Его слова звучали более, чем убедительно, они были решающими. Так Люся получила очередную награду.

1982 год был удачен для актрисы во всех жизненных сферах — не только в творческой деятельности, но и в семейном плане. 22 сентября 1982 года родился ее внук, которого назвали Марк, в честь отца артистки Марка Гавриловича. С внуком она никогда не была «звездной» бабушкой, у них были по-настоящему теплые и ласковые отношения. Для него она всегда была просто Люсей, а он для нее — любимым внуком Маркушей.

Встреча спустя четверть века

Начиная с февраля, как и двадцать шесть лет тому назад, Люся вновь оказалась на съемочной площадке Эльдара Александровича Рязанова. Светлая полоса в жизни Людмилы Марковны продолжалась и давала свои результаты. В 1983 году на экраны кинотеатров страны вышла лирическая картина Эльдара Рязанова «Вокзал для двоих». Это была поистине мудрая и великодушная картина, с капелькой доброй иронии и достоверностью происходящего. Она ничего не навязывала, но, в то же время, повествовала о полезных и умных вещах.

Эльдар Рязанов создал собственный поджанр отечественной комедии. Как говорил он сам, «смешные невеселые истории». Это как у Чехова — «смех сквозь слезы». И если раньше в своих фильмах он рассказывал в основном об интеллигентах, то в данном конкретном случае речь шла совершенно о другой обстановке. Впервые на советском экране показывали исправительно-трудовую колонию, а еще привокзальный ресторан, рынок, железную дорогу, привокзальных хулиганов, заключенных, перекупщиков… А Людмила Марковна позднее отмечала, что на этот раз перед ней предстал совершенно другой человек. В их отношениях появился намек на что-то вроде взаимопонимания. А тогда, на «Карнавальной ночи» такого не было. Эльдар Александрович совершенно не понимал «штучек-дрючек» актрисы, эти ее «выкрутасы» на джазовый манер. А Людмиле Марковне не совсем по душе приходилось его упрощенное видение вещей. Никакой той самой «необходимой» пылкой любви между режиссером и героиней не было, скорее, все наоборот! А спустя годы они встретятся на каком-то мероприятии, и словно что-то изменится в их душах. Наверное, сама жизнь за них расставит новые приоритеты в отношениях.

— Ой, Эльдар Александрович, добрый вечер! — внезапно сказала Люся неожиданно представшей перед ней крупной мужской фигуре.

— Здравствуй, Люся! Познакомься, а это моя супруга Нина… — представил он Гурченко находящуюся рядом с ним миловидную женщину.

— Очень приятно познакомиться!

Эта встреча будто бы что-то изменила в прошлом создании, изменилось видение и творчества в целом. Это был именно тот момент, когда Гурченко совсем другими глазами взглянула на Эльдара Рязанова. Странно… Но теперь он ей показался каким-то родным и близким, своим человеком…

Во время «Вокзала для двоих» Нина была первым зрителем, первой помощницей и самой главной опорой не только для Рязанова, но и для Гурченко с Басилашвили. В ней была мощная сила и энергия. Это чувствовалось даже во время рукопожатия.

А 26 декабря 1982 года состоялась премьера. Вместо того, чтобы показать новый фильм по одному сеансу в Большом и Белом Зале Московского кино, и в том и другом показали картину по три раза. Не было мест ни для членов съемочной группы, ни для «уважаемых» людей.

Перед непосредственным показом на сцену вышел взволнованный Рязанов. Он, со свойственной ему откровенностью, сказал:

— Я очень нервничаю! С трудом сегодня уснул в три часа! Но я так рад, так счастлив, что вы все пришли! И все ради того, чтобы посмотреть мою картину! Спасибо!

У Люси, несмотря на праздничную обстановку, было совсем иное состояние. У нее просто не было на это сил. Более того, за каждым кадром столько всего было…

Она потрясающе справилась с ролью официантки Веры Нефедовой. Вера… Главная героиня получила именно такое имя неслучайно. Оно было символичным. Она мужественно и без утрированного женского героизма сыграла провинциалку.

Как говорил Эльдар Рязанов: «Без Люси Гурченко картина бы не состоялась. Ее знание, что такое провинциальная жизнь, окраинная интонация и способность мастерски ее передать, ее социальное окружение детства, ее происхождение — все это было неоценимой составляющей фильма. В какой-то момент она играла свою роль, а какой-то — играла саму себя. Быть провинциальной русской бабой — очередной ее талант, часть ее богатой и многогранной натуры!».

Олег Басилашвили, ее партнер по фильму, вспоминал: «Люся была невероятно работоспособна! Она была просто одержима своей профессией! Она сквозь всю свою жизнь пронесла тягу к молодости, юности, только она одна может оставаться молодой и в жизни и на экране! Я навсегда перед ней в долгу за то, чему она меня научила. Работать, как сумасшедший, как одержимый, не бездельничать! Я очень ей благодарен!».

А тем временем съемки потихоньку набирали обороты… С этой картиной она снова оказалась в Каннах. Новшества кинофестиваля 1983 года разительно отличались от атмосферы 1979 года. Все было иначе — показ осуществлялся в новом зале, он был гораздо больше и величественнее прежнего. Но Люсе по душе был прежний, маленький, но уютный зал. Когда на большом экране начался показ «Вокзала для двоих», актрисе стало как-то не по себе. После отличного изображения на экране других конкурсных фильмов, голубоватые лица актеров, снятых на отечественную пленку, несколько удивляли. А, ну и пусть! Что же поделаешь? «Это наша жизнь! Наша незаимствованная жизнь! — думала Люся. — И пусть она без прикрас, но она как нельзя наглядно показывает ситуацию в одной отдельно взятой стране, так трогательно повествует о людских судьбах!»

Людмила Марковна видела, как притихли зрители, как внимательны были их взгляды, устремленные на экран. Когда советская делегация возвращалась в отель, их обступила восторженная толпа. Отовсюду слышались благодарственные слова одобрения, восхищения, пожелания и поздравления, как на французском, так и на английском языке. Все были счастливы! Люся была счастлива!

17 августа 1983 года Людмиле Марковне Гурченко было присвоено звание «Народной артистки СССР». Стоит отметить, что в доперестроечное время наивысшее актерское звание могли получить только члены партии. История отечественного кинематографа насчитывает всего несколько имен, обладателей подобных наград, не состоящих в партии, — им просто нельзя было не дать звания. Гурченко как раз в их числе!

В кино проходило все так — несколько успешных ролей, сыгранных подряд, кинолента первой категории, популярность и шумиха и вот, пожалуйста, звание «народного артиста СССР»! Как только Гурченко сыграла несколько удачных ролей, ее то и дело приглашали вступить в партию. На одно дело соглашаться на это, когда идет война, когда нужно защищать Родину, и совсем другое — когда партия дает массу привилегий и других благ. На это Люся согласиться уж никак не могла — она никогда не жила и не существовала против собственной совести.

Еще одна награда актерского таланта Гурченко была объявлена журналом «Советский экран». По мнению его читателей, Людмила Марковна была лучшей актрисой года.

В том же, 1983 году, случилась еще одна семейная радость — 17 ноября родилась внучка Леночка. Маленькое счастье, которое все время проводило за складыванием, перекладыванием игрушек. «Барыня-коробочка» — ласково называла ее прабабушка Леля. Затем Леночке придумали новое прозвище — «Капошная» — потому что она все время копошилась в своих «складских игрушечных запасах». От этого становилось весело и тепло! Что-то родное и теплое есть в этом слове «капошная»…

Подводя итог удачного для актрисы во всех жизненных сферах периода, стоит отметить и выход в 1982 году автобиографической книги «Мое взрослое детство», где Люся честно и искренне вспомнила тот важный, но, в то же время, непростой период своей жизни, с чего, в общем-то, и начался ее победоносный путь…

Людк! А Людк!

— Это когда же мы с тобой виделись в последний раз? Да, припоминаю, наверное, на съемках «Голубей»! Кажется, это был 1983 год. Ну и давно же это было! Восемнадцать лет, а как и не бывало! Сколько всего произошло — и хорошего и плохого! Великая перестройка — и та осталась уже в прошлом! А иногда включишь телевизор, да и попадешь на «Любовь и голуби» и снова услышишь Васины слова «Фух ты, ешкин кот!» или «Людк! А Людк! Смотри! Да это же она!» — вспоминала Нина Дорошина, встретившись с Людмилой Марковной, проговаривая известные фразы в свойственной ей манере.

«Людк! А Людк!» — нередко доносилось отовсюду: на концертах, бенефисах, улицах, других мероприятиях. Люся не обижалась, напротив — очень радовалась подобным откликам.

«Любовь и голуби» — по-настоящему народная комедия, поистине редкий фильм. А Владимир Меньшов был из разряда тех режиссеров, который, не добившись от актеров абсолютной кристальной чистоты, не переставал мучить ни себя, ни исполнителей ролей.

Для актера первый съемочный день имел такое же значение, что и пробы. Первый день — это всегда борьба, вызов! И режиссеру, и съемочной команде, и себе. К тому же, всегда нужно быть готовым, что, еще не познав своей роли и своего экранного характера, придется сниматься в серединной или, что еще лучше, финальной роли. Так уж снимают кино — приходится подстраиваться под погоду, природу, пейзажи, время, да все, что угодно. И вот снимается первый Люсин кадр в «Голубях». Вдребезги пьяные, они с Васей идут на пляж, напевая при этом «Надежду». Дубль один. Второй. Третий. Еще. Еще! Все не то!

За всем наблюдают любопытные глаза наблюдающих. Мол, что тут сложного? Играй себе пьяного и играй. Подумаешь! В этот момент недовольный Меньшов закричал:

— Это я виноват! Я! Я не знаю! Что придумать! Что?

Глядя на него, Гурченко удивилась. С ней это было впервые. Уж скольких она режиссеров повидала, со сколькими успела поработать, но чтобы режиссер так во всем винил себя… Максимум, что доводилось услышать раньше, так это что-то вроде «Артисты, еще раз, пожалуйста!» или «Вы же артисты, и что, не можете?», а еще «И за что вы деньги получаете? Тоже мне, артисты!».

Меньшов упал на гальку. Пару минут он безмолвно лежал, а потом вскочил и выкрикнул: «Понял! Нашел! Все! Я все понял! Всем сюда!». Рабочие в один миг подготовили кучку гальки. «Пьяненькая» героиня Людмилы Марковны должна была из «стоячего» положения «брыкнуться» навзничь. Тут за работу возьмется оператор, взяв крупным планом ее лицо. В этот момент она скажет: «Какие звезды на небе»…

«Стоп! Снято!» — успокоился Владимир Валентинович.

Людмиле Гурченко нравилась идея этого фильм. Нравился и сам фильм. Особенно она любила и нередко цитировала фразу своей героини Раисы Захаровны, отмеченную в диалоге с героем, ошарашенным с новшествами филиппинской медицины:

— Ну и как эта баба? Жива?

— Ого, еще как, жива! Только… не узнает никого!

А однажды Людмила Марковна участвовала в съемках одного ток-шоу. Кто-то из артистов обратился к ней: «Людк! А Людк! Сучка ты крашеная». В ту же секунду в зале раздался дружный смех. «Почему же крашеная? Это мой натуральный цвет!» — не растерялась актриса. Зал рукоплескал. Никто из присутствующих не мог сдержать бурного смеха! Смешно было и на съемках этой сцены. Самое комичное, что героине Гурченко не было обидно за «сучку», а вот за «крашеную» — как-то не по себе. «Как это по-женски!» — комментировала ситуацию актриса.

И вот на площадке все подошло к концу. Озвучка тоже прошла. В присутствии артистов необходимости больше не было. Над картиной трудились монтажники. И тут — Закон о запрете алкоголя. Люди начали промышлять самогоноварением. В ход шло все, что содержало спирт. Соответственно, сахар, одеколон, спиртосодержащие лекарства в один миг исчезли с полок магазинов и аптек. А в кино вырезали все сцены, содержащие пропаганду или хоть намек на алкоголь. А сколько таких сцен и намеков было в «Голубях»… Количество произнесенных «Вздрогнем» в фильме уж и не сосчитать!

Меньшов был в ярости:

— Да какая же это пропаганда? Это комедия! Это же смешно! Просто юмор такой! О чем вы? Да какая агитация? Не буду я ничего резать! Меня лучше режьте! Меня!

Люся сопереживала. И не только Меньшову, а всем представителям режиссерской профессии. Это какими же должны быть нервы, терпение и здоровье, что такие вещи снимать? А потом еще и отстаивать свое мнение и свои права! Да и без таланта, вкуса, слуха и музыкальности тоже не обойтись. Вот такой коктейль из одних только достоинств должен получиться!

А Владимир Валентинович… Он человек не из простых! Он мог спокойно позвонить Гурченко среди ночи и сообщить, что американцы, увидевшие кадры из фильма, были в восторге. Но в то же время, на следующий день он мог пройти мимо и даже не поздороваться. Он быстро загорался и так же быстро погасал. В чем-то они были с Люсей похожи.

Когда съемки «Голубей» были в самом разгаре, актриса, которая должна была играть Раису Захаровну, еще не была утверждена. Тогда-то Людмила Марковна и получила телеграмму от Меньшова, в которой он поздравлял ее с присвоением звания народной артистки СССР, а также предложил сняться в его фильме.

И вот уже Люся, под папины слова в мыслях «Давай, детка! Только вперед! Дуй свое! Риск — благородное дело!» мчалась к Меньшову в Медвежьегорск.

Когда они увиделись на съемочной площадке, Владимир Валентинович сказал:

— Вы уже так много снимались! У вас такой послужной список ролей. Я даже не знаю, что вы можете еще.

Это была его первая фраза. «Ни тебе здрасте, ни до свидания!» — подумала актриса. Ну, ничего. Промолчала. Как ни крути, даже если актера приглашают сниматься без проб, ему все равно придется непросто, все равно придется что-то доказывать. Люся это знала, как никто другой! Уж сколько было этих первых съемочных дней, а сколько проб, предшествующих им… Не счесть. Вся в пробах! Уже негде эти пробы и ставить!

И теперь, когда две недели остались позади, все шло в легком и веселом темпе. Меньшов постоянно что-то придумывал, делал смешные подсказки, смеялся, чем-то увлекался. К Люсиной игре у него претензий и вовсе не было. Ему нравилось почти все!

Как раз, по прошествии нескольких лет, Людмила Марковна ехала в поезде на гастроли. Утром, как это обычно бывает, у туалета выстроилась целая очередь. В этой очереди была и Люся. Ожидая свой черед, она заметила обращенное на нее улыбающееся лицо. Отвертеться невозможно! Он подошел к Гурченко чуть ближе:

— Людмила Марковна, а я Вас жду!

— Я это уже поняла!

— Значит, так! Позвольте доложить! Капитан дальнего плавания. У меня есть один недостаток. Ну, сами понимаете, когда по полгода не вижу суши, могу запить. Но коллеги меня уважают. Они ждут столько, сколько придется, а потом включают мне «Любовь и голуби». Людочка, милая, товарищ дорогой, я все сделаю, хотите шампанского, коньяка, конфет? Только скажите, как вы умеете это ваше «Людк! А Людк?».

— Так вы уже и так все знаете! Наизусть читаете! — ответила Гурченко.

— Ну, то кино, а это живая Гурченко! Спасибо, Богу! Какая удача! Хотите цветов, Людочка? Ну что вам стоит осчастливить моряка? Я этого ведь никогда не забуду!

Вот они, издержки профессии! Раннее утро, очередь в туалет, утреннее лицо, отсутствие макияжа. И нельзя побыть обычным человеком, нельзя показать своих слабостей. И в одну секунду нужно снова вжиться в роль, мгновенно перевоплотившись. И не забыть об артистичности, эмоциональности, громкости, яркости и веселости.

Во время их диалога толпа наблюдающих за разговором артистки и моряка превысила толпу, спешащую в туалет.

— Девочки! Уберите свою мать! Ах ты, зараза… Людк! А Людк! Де-ре-вня! — вновь и с удовольствием сыграла Людмила Марковна.

Раздались оглушительные аплодисменты, а на глазах капитана появились слезы.

Случалось, за кулисы к актрисе нередко пробирались поклонники. Увидев любимую артистку, они говорили: «Мы так вас любим! И наши дети, наши внуки тоже! Мы вас полюбили с тех пор, как еще подростками увидели «Карнавальную ночь», у вас еще красивое платьице было и муфточка белого цвета. Помните?». И как она должна была реагировать? Когда рядом стоит и все слышит молодой муж? И Гурченко, хоть умри, но должна оставаться молодой, красивой, жизнерадостной и, непременно, с тонкой талией.

Людмила Марковна не захотела уворачиваться, увиливать, прятаться от капитана. Почему? Да потому что он, делая любимой актрисе предложение, даже не обратил внимания на ее утреннюю одежду, на еще не накрашенное лицо, полотенце и зубную щетку в руках. Гурченко выглядела так же, как и все другие проснувшиеся в поезде, но капитан смотрел на нее, как на Богиню. Он понимал и предвкушал, что сейчас дождется того, о чем не смел даже мечтать! Он ведь так надеялся получить эту счастливую минуту! И не прогадал!

Для Люси такой зритель — самый любимый. Он никогда не посмотрит ни на платье, ни на прическу, ни на грим, ни на шляпку. Он ценит и оценивает актрису, ее умение что-то делать, прежде всего, а не внешность и прочий антураж.

А история с капитаном тем днем не закончилась. Однажды, у Людмилы Марковны был очередной концерт. Атмосфера в зале была необычайно теплой и праздничной. И тут в первом ряду Гурченко увидела капитана, рядом с которым находилась супруга. Люся его вспомнила и сразу же поведала залу историю раннего утра в поезде. Зал воспринял рассказ громкими овациями. Пора было представить давнего друга — Люся пригласила капитана на сцену. Зал зааплодировал еще громче. И откуда ни возьмись — на сцену взобрались матросы с ящиками шампанского, коньяка, конфетами, цветами. Все, ровно так, как и обещал когда-то за заветные слова. Эх, чертяка, не выполнил все-таки обещание! Отблагодарил любимицу! Людмила Марковна не знала, как передвигаться по сцене — ящиками было заставлено все! А впереди еще больше, чем половина концерта! В итоге, она ничего не стала переставлять. Перепрыгивала! Зал был в восторге. Это был успех! Но героем вечера была не только она, удалось раздать свои автографы и капитану! Вот такая она, Людк!

Тогда была перестройка…

Перестройка не только всколыхнула привычную общественную жизнь и сознание людей, она навсегда изменила жизнь страны, проникнув во все ее сферы, включая искусство. Гурченко привыкла, что после белой полосы обязательно придет время платить по счетам и наоборот, как бы ни было тяжело, она свято верила в то, что в жизни непременно наступит пора цветения и счастья. Так часто говорил папа, так часто думала она об этом сама. После плодотворных семидесятых и восьмидесятых, пришло время перемен. Закаленная жизненными сюрпризами, порой не самыми приятными, Люся спокойно приняла ситуацию: «Что ж, отправлюсь на полочку! На новую перестроечную полочку. Посмотрим, как там?».

В 1986 году состоялось первое постперестроечное интервью. Первым оно было не только для Люси, а для всей страны. Интервьюером был эстонский журналист Урмас Отт. Ему первому принадлежала идея открыть в стране эфир, где обсуждались и задавались бы прямые, откровенные и острые вопросы.

Но, до того как Людмила Марковна официально познакомилась с журналистом на таллиннском телевидении, ей пришлось с ним столкнуться немногим ранее в московском «Останкино» еще в 1982 году. Именно тогда, в тот момент Люся опаздывала на съемки программы «Любимые песни». Она спешила в студию и была без макияжа с бигуди в волосах. Вдруг кто-то ее окликнул. Это был молодой и высокий блондин.

— Подождите! Ответьте на несколько вопросов! — выкрикнул он.

Сейчас подобный тон считается нормой, но тогда… Тогда это было, как минимум, непривычно. Его вопросы были самыми банальными и примитивными. Казалось, это неполноценное интервью состоялось лишь для галочки. Якобы, с этой актрисой разговаривали.

— Послушайте, уважаемый… Что за вопросы? Вам обо мне ничего неизвестно! Да, впрочем, и мне неинтересно с вами разговаривать! — сказала Людмила Марковна и ушла.

Спустя четыре года позвонили из Таллинна и просили уделить время для небольшого часового интервью. Гурченко пообещала, что непременно подумает об этом. Тут же об этом разговоре она забыла, так как голову занимали постоянные гастроли, съемки, перелеты, города, гостиницы. Эстонские журналисты не унимались: они успели поговорить и со всеми членами семьи Людмилы Марковны.

— Люся, тебе непременно нужно поговорить с этими милыми журналистами. Они так хорошо говорили о тебе. Они так тебя любят! Уважь людей! — советовала мама.

Ее «Уважь людей» сделало свое дело. Ведь так говорил папа, это была его фраза, только в мамином исполнении. Вскоре Люся начала переговоры. Больше всего ее интересовало, почему эти «часовые интервью» хотят начать именно с нее?

— Ну, во-первых, вы очень популярны в Эстонии! У нас ваша книга многим пришлась по душе! — отвечали на интересующий актрису вопрос на том конце провода. — Во-вторых, вы не являетесь членом партии и обладаете званием «Народной артистки СССР». Поэтому, таллиннская дирекция решила начать именно с вас. Вы нам очень подходите!

Людмила Марковна решила, что такое интервью должно проходить в Таллинне, подальше от дома. Когда она прилетела, ее встретила молоденькая девушка и тот самый высокий блондин. Время съемки было назначено на вечер. Для знакомства и «притирки» была уйма времени. По дороге в гостиницу, Людмила Марковна была приятно удивлена, как много знал о ней Урмас. Ему были известны жизненные подробности актрисы, которые были упомянуты не только в ее книге, но и в многочисленных интервью, о подавляющей половине которых она и сама уже не помнила, а он — нет, он знал, казалось, все и даже больше, чем от него требовалось! Кроме того, за эту съемку Гурченко полагался гонорар. Для сравнения, на тот момент, молоденькие звездочки и мечтать об этом не могли!

И вот вечер. Студия. Интервью. Урмас был в белоснежном смокинге и в бабочке. Он, как требует того стандартная ситуация, представил актрису и задал первый вопрос:

— Людмила Марковна, это правда, что вы родились 12 ноября 1935 года?

Странный и глупый вопрос. Этот факт ясно и четко прописан на первой же странице ее книги. Что он затевает? Завести ее в тупик? Нет уж! «Да, это правда. Я родилась в 35-м!» — слишком простой ответ. К тому же, Люся столько раз давала интервью иностранным журналистам, столько раз получала от них острые и коварные вопросы, столько подковырок, а сколько раз приходилось защищать не только себя, но и свою страну. «Нет, Урмас, тебе не поставить меня в тупик!» — подумала Люся.

— Когда снимали «Карнавальную ночь», — уверенно начала свою речь актриса, — один из членов группы праздновал тридцатилетний юбилей. Тогда мне казалось это ужасным. Тридцать лет — это же конец практически. Когда мне будет столько же, я уничтожу себя! А вот и тридцать миновало, и сорок, и пятьдесят и ничего! Все нормально, я все так же живу, дышу, работаю и вот сижу с вами разговариваю!

Потом, в ходе беседы, Люся припомнила Урмасу их самую первую встречу четырехгодичной давности. Он, как опытный журналист, имел в запасе несколько удачных ответов и, конечно же, выбрал самый удачный из них — просто обаятельно улыбнулся. Как ни странно, он не вырезал этот момент из телевизионной версии. За это Люся была ему очень благодарна. А еще за то, что с ним было просто интересно разговаривать.

В Таллинне эту программу показали три раза, и вскоре она прибыла в Москву. Но Людмила Марковна была против, чтобы ее интервью транслировалось в родной стране. Это был исключительно «зарубежный» опыт.

Первая книга Гурченко «Мое взрослое детство» поразила многих, в том числе и читателей из-за рубежа. Особенно приятно удивляла читательская активность людей — Люся получала тысячи писем со всех уголков страны и далеко за ее пределами. Эта книга явилась для нее своеобразным спасением — она вместо нее отвечала на самые болезненные для актрисы вопросы, которые могли быть интересны поклонникам ее творчества: «Почему вы не снимались столько лет?», «Что вам помогало?», «Что помогло выжить?», «Чем вы жили?». А один вопрос просто убил своей точностью: «Что помогло вам выбраться из этой мрачной и глубокой ямы забвения?» Какой это горький и точечно оценочный взгляд со стороны! А ведь в те непростые времена Люся продолжала барахтаться и карабкаться, она даже не представляла, что находится в яме! Слова героини одной из сыгранных Гурченко ролей невероятно точны и уместны: «Актеры умирают раньше своей естественной смерти… От тоски, ненужности. Они умирают тогда, когда их забывают».

И вот свет увидела очередная исповедь, продолжение первой книги — «Аплодисменты». Все сложилось именно так благодаря письмам верных поклонников и почитателей таланта Людмилы Марковны. В этих письмах было все то, о чем так непросто говорить, об этом не расскажешь ни друзьям, ни родителям, ни любимому человеку — никому! Сколько в них было открытости и откровения! Однажды, имел место быть такой случай. Дело было в Ярославле. В гостиницу в Гурченко пробралась красивая, хорошо одетая женщина. Она прятала свое лицо в ворот дорогой норковой шубы — видимо, желая остаться неузнанной. Она задала актрисе всего один-единственный вопрос: «Как же вы не побоялись быть настолько откровенной и открытой?» Людмила Марковна объяснила, что ей нечего скрывать перед людьми и, прежде всего, самой собой. «Ну как же так! Так смело!» — не унималась собеседница. Похожие вопросы чаще всего встречались и в письмах. Если вокруг столько удивления, значит, это действительно было впервые? Неужели до Гурченко на столь рискованную исповедь перед народом не соглашался никто?

В 1991 году Люсе снова предстояло переступить порог театра. На этот раз это был «Театр современной пьесы». Свою игру и работу в постановке «А чой-то ты во фраке?» Людмила Марковна оценивала ровно настолько, насколько требовал ее внутренний критик и судья. В спектакле не прослеживалось четкого режиссерского рисунка и идеи. Вроде бы все было неплохо, но изложение истории получилось каким-то неточным. То ли дело балетмейстер! Вот где был настоящий и неподдельный успех! Идея заключалась в танце драматических актрис, которым приходилось исполнять партии из «Лебединого озера», а также арабески и различные пируэты. Во всей этой истории был и юмор, и ирония, и намек на пародию. Но, если из успеха спектакля можно было бы вычесть успех балета, то вывод напрашивался сам собой. Да, театр новый, постоянной труппы нет, а присмотришься — старая неприятная закулисная жизнь проникала во все возможные формы своего существования…

В 1992 году произошло еще одно долгожданное событие: в свет наконец-то вышел первый музыкальный диск «Да, не верится!». Вот уже точно, в это событие совсем не верилось! Журналисты снова интересовались: «Почему первый диск и так поздно?» Наверное, потому что время изменилось. Слишком круто! Перемены и время сами выбрали период для реализации одной из множества желаемых целей! Мечта сбылась! Эти песни, также как и Люсины словесные откровения в ее книгах, отвечали на вопросы, волнующие зрителей. Чем Гурченко занималась, когда была в «яме», когда ее не снимали в кино? Многие написаны в 1987, но есть и «плоды» более раннего творческого периода. Есть песни, которые она спела в фильме «Моя морячка». Люся прекрасно понимала, что сильно рискует, помещая в диск песни столь различных периодов, ведь далеко не все произведения способны пережить «инкубационный период».

Вот, например, песня «Мария» Эмиля Радова. В свое время, в 1967 году, он с радостью откликнулся на Люсино предложение сотворить песню о небывалой любви. Произведение всегда выручало актрису и на концертах и в жизни. И вот в 1990 году его не стало. Людмила Марковна, хотела, чтобы его слова о любви звучали вечно, несмотря на то, что сам соавтор не испытал подобного счастья в своей жизни. Это была своего рода дань уважения творчеству и таланту верного и хорошего друга.

В 1965 году состоялись кинопробы Гурченко в киноленте «Дневные звезды» на роль Ольги Берггольц. Хоть Люсю и не выбрали для этой роли, но проб было достаточно, чтобы заразиться творчеством поэтессы. Эти стихи приходятся на период «оттепели». «Аленушка» — трагическая история об обманутых. Впервые она предстанет перед слушателями только на диске.

Песня «Березы стонут» на слова Павла Леонидова была написана в 1970 году. Это произведение и замыкает репертуар на диске. А соавтор, Павел Леонидов, был весьма необычным человеком, ему были присущ хамский юмор, и жесткая ирония, беспощадная и смелая самоирония. «Тополиный пух», «Школьный бал», «Если ты одна любишь сразу двух…» Многих вольностей ему не простили. Поругавшись со всеми и обозлившись на целый мир, вскоре он уехал в Америку. Но, как нередко случается с талантливыми людьми, он не пришелся по нраву в родной стране, но так и не смог прижиться в чужой… Когда Люся встречалась с ним в Нью-Йорке, она пела «Березу стонут», а он плакал и все мечтал увидеть Родину и друзей.

Это всего лишь мини-описания нескольких произведений. Остальные же также обладают своей собственной историей создания. Каждая история в свое время заставляла делать выводы, радоваться, грустить, смеяться, плакать, возрождаться из ничего и снова погибать, а потом все равно воскресать. И в это не верится! Но без этого — никак!

Последняя любовь

С последним супругом судьба свела Люсю на съемках фильма «СекСказка» по роману Владимира Набокова, где Сергей Михайлович Сенин был продюсером. Это был 1991 год. Позднее будет кинофильм «Любовь», после которого влюбленные уже никогда не расставались…

На самых первых порах знакомства Сергей Михайлович показался Гурченко очень интересным человеком — необычайный ум, природная смекалистость и тонкость, способность видеть все наперед, терпеливость. Более того, тогда он так напоминал ей родного папу — Сенин даже тост произносил «За честь и дружбу!». Так нередко говаривал и сам Марк Гаврилович.

Настоящая сцена знакомства между будущими супругами состоялась в Вильнюсе, на железнодорожном вокзале, куда Гурченко прямо из Москвы приехала на съемки вместе со своей партнершей по фильму Аленой Лисовской. На перроне их встретил галантный и вежливый мужчина, Сергей Сенин.

Их романтические отношения разворачивались прямо у всех на глазах. А когда Людмила Марковна отказалась присутствовать на фуршете по случаю начала съемок, он очень расстроился.

— Ну как она может игнорировать весь коллектив? — недоумевал он, расхаживая взад-вперед мимо гостиничной двери Люси.

Но тут внимание всех привлекла политическая обстановка в стране. В Прибалтике начались волнения, а на улицах появились танки. Многие были в шоке и панике. Все железнодорожные и авиарейсы были отменены. Вылет съемочной группы обратно в Москву был невозможен. Но для Люси никогда и ничто не являлось невозможным! Она, еще недавно витающая в облике кинозвезды, в один миг превратилась в деловую и рассудительную женщину, без труда справляющуюся с самыми, казалось бы, неразрешимыми проблемами.

Возможно, именно эта черта Людмилы Марковны и сделала свое решающее дело: Сенин влюбился в нее окончательно и бесповоротно. Уже на премьере фильма они нежно держались за руки.

Друзья и знакомые нередко шутили:

— Сергей Михайлович, вы же говорили, что ваше сердце непреклонно и целиком принадлежит супруге и семье?

— По-моему я немного поторопился с выводом! — отвечал счастливый влюбленный.

Но не все было так просто — Сенин был женат и воспитывал дочь. Его семья проживала в Одессе. А сам Сергей Михайлович находился в Москве вместе с Людмилой Марковной на правах ее любовника. Они продолжали свою совместную работу. На этот раз это оказалась кинолента «Послушай, Феллини!». Во время одесской премьеры в зал пришла законная супруга Сенина, она своими глазами увидела неподдельные и нескрываемые отношения своего мужа с актрисой. В тот же день она и подала документы на развод.

Когда проходили съемки фильма «Любовь», в отношениях Сенина и Гурченко все стало ясно окончательно. Это был союз, полный удивительно трогательных и трепетных чувств и отношений.

Потом пошли и другие творческие работы. Над спектаклем «Бюро счастья» трудились вот уже несколько месяцев. Дело продвигалось очень медленными темпами. Если в начале пути кто-нибудь сообщил, что это будет ой как не просто… Но Люся была так увлечена этой идеей. Она жила мечтой сотворить настоящий музыкальный спектакль, не хуже, чем на Бродвее! И тут пошла череда проблем и непонятных вариантов их решения — кто напишет музыку? А кто будет драматургом? А режиссер? Выручил, как всегда, Сергей Михайлович. Он оптимистично смотрел в будущее, да и просто на ситуацию. Он всегда верил и в вере своей он был непреклонен! Один только Бог знает, каких шрамов на сердце и душе ему это стоило!

Однажды, Сенин посоветовал Гурченко обратиться за помощью к режиссеру Андрею Житинкину. И не прогадал.

— Людмила Марковна, я вижу как вы увлечены этой историей! Если уж у вас такой азарт, считайте, что я за это дело уже взялся! — согласился Житинкин в ответ на предложение Гурченко.

И тогда дело пошло! И все заиграло и все оживилось! Спектакль набирал скорость и обороты!

Их союз не был похож на прежние отношения. Мало того, что после всех любовных разочарований и предательств, Гурченко даже и не думала о мужчинах. А Сенин все-таки был странным человеком. В этой странности и есть его очарование, его сила. Людмила Марковна говорила о нем: «Боже мой, какая противоположность тому, с чем я прожила треть жизни!». От прежних супругов она привыкла слышать красноречивые комплименты. Но только не здесь! С прежними она подолгу вела беседы, применяя высокопарные слова, а тут — «Да! Это супер!» или просто «Угу». Сергей Михайлович был совершенно другим. И с ним, кажется, Люся была действительно счастлива.

Встань и иди!

Людмила Марковна всегда помнила свой первый успех после «Карнавальной ночи». Как она сама частенько говорила: «Без труда выловила рыбку из пруда — будь готова расплачиваться!». Надо сказать, этот жизненный принцип ей не изменял. После белой полосы наступала черная, после ряда неудач в жизнь непременно врывался лучик света. После болезненного расставания или предательства, Бог снова посылал «нужного» человека. Так случилось и на этот раз… Конец ее последней книги очень жизнеутверждающий: «22 сентября 1982 года родился внук Марк!».

Его назвали в честь Марка Гавриловича. Люся, крепко и горячо любящая своего отца и все, что с ним было связанно, любила и это имя. Неудивительно, что назвав своего внука именем Марк, она ассоциировала его со своим папой. Зачастую Марк Гаврилович жаловался своей жене:

— Леля, ну почему ты не называешь меня Маричек? Почему только Марк? А можно еще Маркуша, Марик… Как приятно!

Как же приятно было и Люсе, когда любимый внук говорил ей:

— Люся, мне очень нравится мое имя! Я в школе и везде один такой — Марк!

— Ах, ты мой золотой! Ты мой сыночек! Как я рада, что ты все понимаешь! Как я была счастлива, когда ты родился! Мальчик, так еще и Марк! — восхищалась внуком Людмила Марковна.

А, однажды, был такой случай. Маричек по телефону попросил у бабушки сапоги-казаки. В ответ она добродушно рассмеялась, потому что сама в этот момент подумывала о покупке куртки-косухи. «Мы оба и все туда же!» — подумала она про себя и про удивительную родовую связь между бабушкой и внуком.

А в 1995 году, на дне рождения актрисы, Марк поразил всех своим поздравлением. Оно было не по-детски мудрым, осмысленным и точным.

— Я все понимаю. Пройдет время и все станет на свои места. Я тебя люблю, Люся!

Это была неподдельная и не нарисованная любовь! Даже больше и глобальнее! Любовь, основанная на взаимопонимании и взаимоуважении. Они нередко вместе отдыхали, гуляли, болтали. Особенно Марик, впрочем, как и Леночка Капошная обожали Макдоналдс. Гурченко, с ее привычной ценить все натуральное, не испытывала подобного чувства к этим «химическим пирожкам», но любимым деткам в этом не отказывала.

В декабре 1998 года Людмила Марковна находилась в больнице — ей делали операцию по поводу гнойного гайморита. Его она заработала еще в 1975 году на съемках «Двадцать дней без войны». Эх, работа-работа… ради нее все приходилось терпеть — и многочисленные проколы и операции, и перелом ноги, и нескончаемые наркозы, и костыли с палками, и холецесциты, и колиты.

А всего через две недели Гурченко должна была играть в спектакле, где одинаково важна и моральная сила, и физическая выносливость. А тут еще и анализ крови неважный! Что делать? Оставалось только мысленно репетировать и повторять диалоги. Не работать или не думать о работе Люся не могла. Ничто и никогда не могло ей помешать!

Когда ее пришел навестить Сергей Михайлович, на нем лица не было. Он был не похож на себя обычного — был угрюм и молчалив. Игру в «молчанку» первой прервала Люся:

— Что случилось? Почему ты молчишь? Ходишь туда-сюда?

— Понимаешь, Люся, ты все равно узнаешь об этом… Мне тяжело говорить… Случилось… Трагедия… С Марком…

— В Англии? Или он прилетел?

— Он прилетел…

— Что с ним? Он заболел?

— Нет.

— Попал в автокатастрофу? Что? Тоже нет? А что еще? Ну не умер же он?

В палате повисла пауза.

«Да вы что? Господи!» — не верилось Люсе. От нее скрыли, что ее мальчик умер от передозировки. Ему было всего шестнадцать лет. Такой молоденький, такой юный… Откуда все эти внезапные решения мамы и Маши? Откуда такое поведение? Почему от нее все скрыли? А какие у Гурченко были на него надежды… Милый Маричек… «Люся, я все понимаю! Я тебя люблю!» — крутились в голове Гурченко слова внука.

Тут же она вспомнила их последнюю встречу… В тот день Марк и его друг пришли к ним в гости. Его визиту всегда радовались, двери Люсиной квартиры всегда были для него открыты в любое время дня и ночи. Сергей Михайлович тоже хорошо к нему относился. Он даже смешливо интерпретировал его имя, называя его «Марчелло». Марка эта идея очень забавляла, он громко и весело смеялся. Тогда же он пообещал, что придет на спектакль, где играла Гурченко, если не уедет в Англию, на учебу.

— Знаешь, Люся, я понимаю, что тебе по душе обычная школа. Но в Англии интересно. Там столько охраны! Больше, чем учеников, — объяснял Марк.

— Ну, может быть, я не понимаю чего-то! Времена меняются! — выкручивалась Люся.

Тогда Марк пришел повидаться с бабушкой, словно чувствуя, что это их последняя встреча. Больше они не увидятся никогда!

Но почему так случилось? Зачем он поехал в Англию? Чтобы умереть? Почему никто не сообщил? Мама? Маша? Почему они не позвонили? Что произошло? Кто виноват? Может с того лета все и началось?

В ту пору была удивительно хорошая погода. Дача, ароматы, буйная растительность. Все жило и все благоухало. Малыши, Капошная и Маркуша, играли, дурачились, носились, весело смеялись. И Маша счастлива и Сашей. Зять действительно хороший «попался»! В личном плане у Люси все было также прекрасно — отношения с Костей были очень теплыми и доверительными. Доверие — пожалуй, одно из важнейших качеств, которые Люся ценила в людях. На тот момент в Косте все это было. В общем, это время казалось Людмиле Марковне счастливым и светлым. И вдруг… Маша, которая только-только разговаривала с мужем и всем улыбалась, теперь со слезами на глазах. По лицу мамы Лели было ясно, что она давно в курсе Машиной семейной жизни. Только Люся ничего не знала и не понимала. Саша, которого она, кстати, всегда защищала и, в общем-то, всегда была на его стороне, подошел к ней и присел рядом.

— Саша, что случилось? Почему Маша плачет? — спросила Людмила Марковна.

— Знаете, Людмила Марковна… Мне бы такую, как вы! — после долгой паузы выпалил зять.

У Люси потемнело в глазах. В этот момент она словно потеряла над собой контроль. Как можно такое сказать матери? А ей что делать? Молча сидеть или улыбаться ему? Ну, уж нет! Она должна защитить свою семью, свою дочь… «Где же ты, папа? Вот был бы ты с нами, все строилось бы совсем по-другому!» — думала, скучая по папе, Люся. За Машу, которая выросла без отца, за Маркушу, за папу Гурченко могла дать отпор любому!

— Дорогой Саша, я бы с тобой и рядом никогда не села!

Тогда он и ушел из семьи. На тот момент у него уже были отношения с другой женщиной. Оказывается, как позже узнает Люся, он кидал Маше фразы, вроде: «И кому ты с двумя детьми теперь нужна?».

— Люся, а ты знаешь, моя мама в школе записана как Мария Гурченко, а у Леночки нет? В тот год, когда она в школу пошла, папа уже вернулся! — рассказал однажды бабушке внук.

Семилетний мальчик запомнил все! Для него эта семейная история не прошла даром! Неужели поэтому его жизнь сложилась именно так?

Потом Саша подал на развод. У бабушки Лели были свои соображения на этот счет. Она посоветовала Маше сказать в суде, что она, мол, сама выросла без отца и не желает, чтобы ее детей постигла та же участь. Гурченко была категорически против этой речи:

— Маша, это позор! Какой стыд! Не надо! Как-нибудь переживем!

— Люся, это ты такая! Мы с Машенькой так не думаем! — утвердительно «отрезала» Леля.

В итоге они развелись. Леля переживала, Маша тоже. А спустя год, Саша начал звонить и договариваться о встречах под совершенно различными предлогами. Вскоре они повторно расписались. Маша цвела от счастья!

Но прошлых поступков не изменить, а дети целый год жили без отца. Маркуша целый год оставался единственным мужчиной в семье.

И вот два самых любимых человека Людмилы Марковны покоились на одном кладбище. Думала ли она об этом тогда, в сентябре 1982 года, когда он только появился на свет? Кто знал, что Маркуше судьба уготовила такую участь?

Мама Людмилы Марковны переживала страшно. Для нее эта жизнь словно потеряла смысл — Марика больше нет. Она постоянно курила. Возможно, это помогало ей заглушить боль потери. У нее были проблемы с ногами. Она собиралась в ненавистную больницу. Захватить с собой пачку сигарет не забыла. Но врачи обнаружили совсем другой недуг — на снимке ее легкие были полностью черными, ни одного белого пятнышка. Спустя несколько дней, ей вставили трубку в гортань и продели в легкие. Мама Леля не могла разговаривать, только смотреть. Какими были ее глаза! Сколько боли, горя и печали они отражали! Сережа наведывался в больницу ежедневно, Люся — через день. Они — единственные, кто находился с Еленой Александровной постоянно.

А ведь ее боль не только физическая, но и моральная, понятна. У Лели ведь и не было иной жизни, чем той, что с Марком Гавриловичем. В то время люди не имели стольких благ, сколько есть сейчас. Они имели и дорожили, в первую очередь, друг другом! Тогда у людей не было ничего, но они были счастливы. А потом началась война, Люсина слава и тут же падение, инфаркт супруга, сложная жизнь внучки.

Рождение Марка было для нее лучиком счастья. И снова утрата…

5 мая 1999 года Елену Александровну похоронили рядом с Марком Гавриловичем, в одной могиле. Она не верила в Бога и не желала, чтобы ее отпевали. Но, по настоянию дочери, ее голову покрыли белым платком, а на лоб положили специальную ленточку. «Нет! Пусть будет так», — решила Людмила Марковна. Ведь папа верил: «Что ни говори, дочурочка, а какая-то сила есть! Наверное, Бог сидит где-то на небе и все видит!».

Прощай!

На съемочной площадке Эльдара Рязанова Гурченко побывала три раза. Первый раз — в самом начале пути и после — последовавший оглушительный успех. Второй раз — на «Вокзале для двоих». Это уже была пора зрелости, середина всего. И на третий раз — «Старые клячи». Ну что ж, добро пожаловать на третью дистанцию! Самую короткую…

Эльдар Рязанов и Людмила Марковна поразительно чувствовали друг друга. Казалось, эти люди, словно всю жизнь прожили друг с другом бок о бок, словно им знакомы одни и те же испытания, проблемы, переживания, зависть, сплетни, интриги. Им было суждено через все это, через все невзгоды снова переступить вместе.

Эльдар Александрович прекрасно понимал, с чем актрисе пришлось столкнуться в последнее время. Утрата Марика, мамы, папы… Он все понимал. Он осознавал, какая у Люси на душе неподъемная тяжесть! А она это чувствовала и была ему благодарна.

После премьеры «Кляч» Рязанов вспоминал, что с аплодисментами стоящего зала ему пришлось столкнуться в своей режиссерской деятельности дважды — впервые после «Карнавальной ночи» и вот, «Старые клячи» — во второй раз. Это была победа. Их общая победа.

Конец двадцатого века подкинул актрисе немало творческих идей. «Прощай, двадцатый!» — так она назвала и музыкальную композицию, и альбом, и бенефис.

В начале двухтысячных Гурченко не думала, что еще когда-либо будет сниматься в кино. И дело было не только в возрасте. Другая, новая эпоха — вот, что диктовало свои условия. Однажды, оказавшись на дне рождения Эльдара Рязанова, Люся разговорилась с министром кино Михаилом Швыдким.

— Людмила Марковна, вам нужно сниматься в кино! — посоветовал он.

— Да, я еще могу сниматься! — согласилась польщенная Люся и тут же задумалась. — Но, где сниматься? У кого? Кто сейчас снимает музыкальные картины? Есть ли у нас музыкальные режиссеры?

Этот разговор впоследствии и заставит ее задуматься о первом режиссерском опыте.

В 2002 году выходит ее третья по счету книга «Люся, Стоп», где Гурченко в свойственной ей манере откровенно повествует об очередных главах своей жизни.

В одной из глав она написала: «Не дай бог быть режиссером! Если только этим заниматься, если только этим жить, надо иметь колоссальное здоровье и металлические нервы!». Но судьба, видимо, с этим не была согласна. Людмила Марковна освоила и режиссерскую стезю.

Так родились «Пестрые сумерки», где Гурченко выступила еще и в роли сценариста и композитора и, разумеется, исполнила главную роль. Во всем ей помогал супруг Сергей Михайлович. Идея снять историю, где воедино сливаются драма и музыка — была давней мечтой актрисы. Ведь настоящая глубина мгновения и ситуации должна выражаться легко. А значит, без музыки никак! Зрителям фильм был представлен в 2010 году на фестивале «Окно в Европу», который прошел в Выборге. Эта работа была своеобразным прощанием актрисы со зрителем.

14 февраля 2011 года Люся оказалась в больнице — у нее был перелом бедра. Она перенесла операцию и в скором времени ее выписали домой.

Но до последнего своего дыхания Людмила Марковна «держала» свою отличную творческую форму. Нередко она смеялась, признаваясь: «Я никогда не покину сцену. Более того, на сцене я и умру!». Незадолго до смерти, в 2011 году она снялась в клипе на песню Земфиры «Хочешь». Саму песню она перепела несколько лет назад, а клип решила снять спустя время. Его сюжет вращается вокруг умерших друзей артистки, с которыми она когда-то общалась, делилась и работала. Образы Александра Абдулова, Юрия Никулина, Андрея Миронова, Александра Кайдановского, Евгения Евстигнеева, Олега Янковского, а также других артистов предстают в виде теней, которых Гурченко призывает не уходить, просит остаться. В клипе она поет и танцует с ними. Но теням все равно суждено превратиться в прах. Это видео она сняла за месяц до смерти. Возможно, актриса предчувствовала свой уход. Это видео и покажут на ее похоронах…

Вечер 30 марта Людмила Марковна и ее муж провели дома, перед экраном телевизора — они смотрели музыкальный фильм об актрисе производства украинского канала «Интер». Внезапно Люся почувствовала недомогание, ей было сложно дышать. Так ее не стало. Документально зафиксированная причина — тромбоэмболия легочной артерии.

Траурная церемония прощания с актрисой длилась около пяти часов. Ее завершение сопровождалось криками «Браво!», а «Аплодисменты, аплодисменты!» были неутихающими. Ведь именно ради таких слов и моментов живут актеры, для этого они творят! Несмотря на дождливую погоду, желающие проститься с любимой актрисой, двадцать минут не отпускали «легенду советского экрана», а весь катафалк был завален цветами.

Ее похоронили на Новодевичьем кладбище. Немногим позже на могиле открыли художественный монумент из белого и черного мрамора, купленный на деньги друзей и поклонников.

«Клюковка»

Вся жизнь Людмилы Гурченко была борьбой. Вот она, еще маленькой девочкой «выступает» перед гостями семьи, потом переживает чудовищную военную пору, но вот она уже поет в музыкальной школе, а вот и вовсе блистает в «Карнавальной ночи», а потом «яма» забвения, безработица, одиночество. Но никогда она не опускала рук! Она всегда трудилась, что-то придумывала, соображала, творила, мечтала. Удивительно, но имя актрисы широко известно не только ее современникам и ровесникам. Теперешняя молодежь прекрасно знакома с творчеством талантливой артистки. И все это благодаря неуемной работе, одержимости профессией и безошибочным ощущением собственного призвания. Папин совет «Дуй свое! Несмотря ни на что!» был верным и точным. Она никогда не останавливалась.

Кино, театр, книги, бенефисы, песни, телепередачи, ток-шоу, интервью, клипы, новые произведения, режиссура… Гурченко не уставала творить и стремиться новым творческим граням!

23 августа 1999 года Людмила Марковна стала «Почетным гражданином города Харькова». В 2006 году у властей родного для актрисы города появилась идея установить землячке памятник. Местный скульптор, Сергей Гурбанов, из бронзы отлил памятник Гурченко. На его торжественное открытие планировалось пригласить Людмилу Марковну. Но что-то не сложилось. Спустя несколько дней Гурченко, со свойственной ей твердостью и прямотой, навсегда попрощается с родным городом, оставив слова: «Я обращаюсь к властям города: не ставить мне никаких памятников — ни при жизни, ни после. А мой родной город пусть останется в книжках. Город, с которым я вместе пережила войну, двойную оккупацию, с которым вместе поднималась и возрождалась. Город, где на улице Клочковской в полуподвале рождалась и крепла мечта быть актрисой. Прощай, любимый город».

Но великой актрисе суждено было попрощаться с родной землей не на бумаге. В 2010 году она последний раз видела свой город, свою школу, свою улицу. «Сегодня 30 октября 2010 года. Это — наисчастливейший день в жизни — я вновь в родной школе. Все стены родные и никакой легкий ремонт ничего не может изменить. Это — мое, родное!» — запишет она в книге почетных гостей гимназии.

Как просила Людмила Марковна, в Харькове нет ее памятника. Но есть мемориальная доска, которую установили на здании гимназии № 6, где Люся училась с 1943 по 1953 год. На мраморной доске находится бронзовый барельеф, а чуть ниже надпись: «В этой школе в 1943–1953 годах училась Людмила Гурченко, народная артистка СССР, почетный гражданин Харькова». Для работы над барельефом скульптор фотографию из кинофильма «Вокзал для двоих».

Но больше всех гордился бы за родную «клюковку» Марк Герасимович. Уж он никогда не сомневался в своей «дочурочке». Наверняка он всегда знал, что Люся еще «всем фору даст»!

Content

Анна Ярошевская
Людмила Гурченко

Счастливое детство

И началась война…

Школьные годы

Доверие

Москва, здравствуй!

Расплата за успех

Театр

Музыка

Эстрадная артистка…

Спасительная идея

Величайшая потеря

«Принять со всей чечеткой, потрохами и эклектикой…»

Светлая полоса

Встреча спустя четверть века

Людк! А Людк!

Тогда была перестройка…

Последняя любовь

Встань и иди!

Прощай!

«Клюковка»